Белая дорога

Белая дорога

1

Заведующий оленефермой Архип Степанович Урэкчэнов пришел в контору довольный жизнью. И на работе дела хороши, и жена из отпуска вернулась. Встала пораньше, накормила домашней едой. Это тебе не столовая в совхозном поселке… Настроение Урэкчэнова сразу улучшилось.

В конторе его поджидал молодой оленевод Степан Мучитов. С письмом от своего бригадира Кадара Болгитина. Тот в письме коротко сообщал, что Степан отказывается работать. «Пусть уходит, — писал Кадар, — лодыри мне не нужны. Но постарайся найти замену. — И подчеркнул особо: — Хорошую. А если не сможешь — невелика беда, Кадар не заплачет. Только вот, имей в виду — волки у нас объявились. Десяток оленей уже зарезали».

— Дурной ты, однако, Степан, — Урэкчэнов не понимал, как можно отказаться работать в лучшей бригаде совхоза; почти все пастухи мечтают попасть к Кадару.

— Какой есть, — усмехнулся парень и, кажется, совсем не обиделся.

— Таких надо безжалостно гнать из совхоза! — вспыхнул заведующий. — А мы все нянчимся с вами.

Урэкчэнов колючим взглядом впился в лицо Мучитова.

— А куда они денутся, Архип Степанович? — спросила чернявая девушка, зоотехник отделения. Она сидела в одном кабинете с Урэкчэновым.

— Это тебя, Тамара, пусть не касается. Пускай катятся на все четыре стороны! Лучшую бригаду предал! И, главное, в такой момент, когда у них там волки бесчинствуют. Где я замену найду?.. Ну скажи, где? Уходи, Степан, уходи с глаз долой! Такие нам не нужны… — Лицо Урэкчэнова покрылось красными пятнами, от хорошего настроения, с каким он пришел в контору, не осталось следа.

— Я сам решил уехать. Руки, ноги на месте, голова, хоть и обозвали дураком, все же работает — без куска хлеба не останусь, — огрызнулся парень; его черные глаза зло кольнули Урэкчэнова, пальцы нервно забегали по пуговицам старенького арбагаса[1].

— Не болтай попусту, — мягко сказала Тамара. — Куда ты пойдешь, Степан? Подумай-ка хорошенько…

— Как куда? Люди везде нужны. Могу в райцентр, могу и в город махнуть.

— И что будешь там делать? — девушка снисходительно улыбнулась.

— Найду занятие, Тамара, — Степан тоже улыбнулся, хотя улыбка у него получилась жалкая и какая-то беспомощная.

— Больно нужен ты в городе… — усмехнулся и Урэкчэнов. — Что ты умеешь? Лодыри там тоже не требуются. Всюду работать надо.

— Не пропаду.

— Не упрямься, Степан, — ласково проговорила Тамара. — Поезжай в стадо. Некем нам тебя заменить. А с Кадаром мы все уладим… Обещаю тебе… — девушка взглянула на него с надеждой и опять ласково улыбнулась.

Степан смутился, отвел глаза в сторону.

— Нет, в стадо я не вернусь, Тамара…

— Почему? Ну скажи, почему? Что у вас там случилось? С Кадаром не поладили?

— Да, с Кадаром… Какой я оленевод без седла, без ездовых оленей? Не работа — одно мученье… Не уговаривай меня, Тамара! Я все решил!

— Почему это, интересно, ты без оленей? — зло спросил Урэкчэнов. — Я лично приказал бригадиру выделить тебе десять ездовых.

— Десять! Дал пару доходяг, и те еле на ногах держатся. На них далеко не уедешь! А уж оленей догнать…

— Только двух дал? Как же так? — удивилась Тамара.

— Еще четырех упряжных. Такие худые, смотреть тошно. Но хуже всего — хорошего седла нет. Как можно работать?

— Мы здесь, в конторе, транспортных оленей не выращиваем, — заведующий снова нахмурился. — Седла тоже не делаем. Насчет седла и прочего снаряжения говорите дирекции совхоза. Мне нечего претензии предъявлять!

— К директору, говоришь, обращаться? А где его взять, директора? Два раза в год приедет в отделение, посидит с вами в конторе — и все. Нет, и ездовые, и седла — это ваша забота. Прежде чем работу с нас спрашивать, вы должны обеспечить пастухов всем необходимым!

— Ишь ты, какой умный! Все ему не так. Смотри-ка, директором недоволен… Не приезжает к нему! Директор каждый день с нами по рации связывается. У него дела поважнее, чем твои седла!

— А вы, Архип Степанович, почему о нас не заботитесь? — наступал Мучитов.

— Мы заботимся по мере возможностей. Но у нас свои трудности. У нас четырнадцать стад. Многие бригады пастухами полностью не укомплектованы. Вот ты убегаешь… Скажи мне, где я найду людей? Вы, молодежь, не больно в оленеводы стремитесь… — Урэкчэнов сверкнул маленькими, медвежьими глазками.

— Не знаю, где вы людей найдете. Лично я пастухом больше работать не буду. — Степан посмотрел на Тамару, словно хотел еще что-то сказать, но передумал, ушел, с силой хлопнув дверью.

Урэкчэнов с досадой швырнул ручку на стол, та скатилась на пол. Но он не обратил на это внимания, с грохотом отодвинул стул, вышел из-за стола, начал ходить из угла в угол, будто зверь в клетке.

— Я и директору совхоза, и управляющему говорил об этих проклятых седлах…

— Да, сейчас не каждый умеет их делать, — вздохнула Тамара.

— Молодые не умеют! И не хотят учиться! А старики…

— Скоро оленьи седла у нас из синтетики будут. Всех обеспечим.

— Откуда знаешь? — оживился Урэкчэнов. — В газетах читала?

— Нет. Просто я уверена в этом, — заулыбалась Тамара. — Должен же быть какой-то выход…

— Скоро! Фантазия это! Нам седла сегодня нужны. А где их взять?

— Архип Степанович, мы рождены, чтоб сказку сделать былью…

— Брось, Тамара, лекции мне читать. Занимайся лучше такими, как Степан, чтобы не бежали от оленей… А! — воскликнул вдруг заведующий так громко, что девушка даже испугалась. — Ведь дед Семен прилетел! Жена у меня вчера вернулась, видела его в аэропорту. Хочет, говорит, сразу в стадо поехать. Тамара, я к управляющему!

2

— Вот человек! — восхитился Мэтин Петрович, услышав от Урэкчэнова о старом Семене. — Хочет сразу в стадо поехать? Это бы хорошо было!

— Хоть бы сделал нам несколько седел. Мы еще вчера об этом говорили, помните?

— О седлах помню. Попрошу деда зайти к нам, может, уговорю. Еще что у тебя?

— Мэтин Петрович, мне срочно оленевод нужен, — тихим, сдавленным голосом проговорил Урэкчэнов и тяжело вздохнул.

— Как же так? Ведь мы вместе бригады укомплектовывали? — удивился управляющий.

— Степан приехал из шестого стада. Отказался работать. Я изо всех сил пытался его образумить, но ничего не вышло. В город, говорит, уеду…

— Да? А с чего это вдруг? В чем причина, как он все объяснил? — Управляющий нахмурился и недоверчиво посмотрел на Урэкчэнова.

— Парень он молодой, современный, ему подавай все готовое. Нет готового — работать не будет. Вот и вся причина, — снова вздохнул Архип Степанович.

Управляющий помолчал, обдумывая услышанное и что-то прикидывая в уме. Покосился на Урэкчэнова.

— Ты вот что, Архип Степанович… — Адитов опять помолчал, — поговори-ка еще раз с парнем, объясни ему…

— Пока я буду этого типа уговаривать, волки там такой беды натворят… Не расхлебать после…

— И все же поговори! — жестко прервал его управляющий. — Сегодня же!

— Я плохой агитатор, Мэтин Петрович. Пусть катится ко всем чертям, — резко ответил Урэкчэнов. — Нянчиться тут со всяким!

— Каждый руководитель обязан быть агитатором.

— Если мы все начнем агитацией заниматься, лодырям в ножки кланяться, руководить некогда будет! Руководитель должен приказывать, а остальные выполнять.

— На одних приказах далеко не уедешь, — возразил Адитов.

— Уговорами тоже ничего не добьешься…

— А ты не уговаривай, убеждай. Убеди того же Степана вернуться в бригаду. Если хочешь, понимай это как мой приказ! Тебе нравится, когда приказывают, вот и действуй!

Урэкчэнов резко поднялся, зло глянул на управляющего и, ничего не сказав, поспешил к выходу…

3

— Яв укчэнэс. Здравствуй, что нового? — тихо поздоровался дед Семен. — Зачем звал старика?

— Здравствуй, абага![2] — Адитов улыбнулся, пожал его сухонькую морщинистую руку. — Садись вот здесь, — поставил стул возле печки.

— Спасибо, сынок. Спину погреть нехудо, — старик сел, степенно вытащил деревянную трубку и мешочек с табаком. Долго вытряхивал пепел из трубки, выковыривая его острием ножа, снова набил табаком и закурил. Едкий табачный дым сизым облаком поплыл по комнате. Старик придавил тлеющий табак большим пальцем правой руки и с удовольствием затянулся. Мэтин Петрович ждал, пока он покурит, делал вид, что занят делами, копался в бумагах, а сам незаметно следил за дедом Семеном.

— Ну, зачем я тебе понадобился, сынок? — наконец промолвил старик, придерживая трубку беззубыми деснами.

— Как самочувствие, абага?

— Чувствую себя хорошо. Долго лечили врачи.

— Соскучился небось по оленям?

— Не говори, сынок. Все время о них думал. И днем, и ночью.

— Ты береги себя, абага. Опять простудишься.

Глаза деда Семена озорно блеснули:

— Не хитри, Мэтин, говори прямо — зачем вызывал? Дочка пришла, сказывает, мол, вызывают в правление, — и отчего-то тихо засмеялся. Он по старой привычке называл контору совхоза правлением. Дочка его, уже пожилая женщина, работает старшим бухгалтером отделения.

— Без стариков нам трудно, абага, — вздохнул Адитов и хитро посмотрел на деда Семена.

Дед помолчал, пососал свою трубку, наконец сказал:

— Что старики? Старики свое отработали. Как говорят: у нас позади дорога длинная вьется, а впереди короткая совсем остается…

— К сожалению, так, абага, — снова вздохнул Мэтин Петрович. — Ну да ладно. Давай лучше о деле потолкуем, — словно отряхиваясь от грустных мыслей, быстро проговорил он. — Нашим оленеводам седла как воздух нужны, абага… Как ты на это смотришь?

— Конечно, нужны. Какой же пастух без седла? Я уступлю свое, только скажи кому.

— Спасибо, абага. Но одним седлом вопрос не решить. Многие оленеводы нуждаются в крепких, надежных седлах. Поэтому мы и просим тебя, абага… сделать хотя бы штук десять… Совхоз тебе хорошо заплатит.

Старик сидел неподвижно, слушал с закрытыми глазами, посасывал потухшую трубку. Но последние слова управляющего словно хлестнули его арканом, он вздрогнул, быстро взглянул на Адитова и укоризненно покачал головой:

— Кто тебе сказал, сынок, что дед Семен падок на деньги?

— Не обижайся, абага. Ты меня не так понял. Я просто хотел сказать, что всякий труд у нас хорошо оплачивается.

— Плата ваша меня не интересует, я больше об оленях думаю. Пастух с худым седлом и сам мучается, и животное истязает. Седла сделаю. Все мы в неоплатном долгу перед оленями. Ради них постараюсь…

— Спасибо, абага. Действительно, олень нас и кормит, и одевает, — Мэтин Петрович обрадовался, что дед Семен согласился помочь совхозу. — Не уходи. Поговорим еще. Абага, я вот все думаю, почему раньше эвены оленей почти не теряли? А теперь что получается? Сейчас у нас не колхоз, а совхоз даже — крупное оленеводческое хозяйство. Люди все грамотные, жизнь год от года все лучше становится. А с оленями трудно нынче приходится, каждый год не одну сотню теряем… Как ты думаешь, абага, почему так? И машины разные есть, и вертолеты, и специалистов вроде хватает…

Дед Семен снова стал набивать табаком трубку, раскурил, не спеша ответил:

— Машин да специалистов хватает. Пастухов настоящих нет. Таких, как прежде были. В любви, сынок, все дело, в любви. Раньше-то люди оленя любили, холили да берегли пуще глаза…

— А сейчас? — Мэтин Петрович с любопытством взглянул на старика.

— Кхэ, сейчас молодые олешек не любят. И кричат на них, бедных, и бьют чем попало. По утрам спят много, вот и теряют оленей… Олень чует худое слово, не слушается пастухов, убегает. — Дед попыхтел трубкой, потом закончил: — Злых много стало, Мэтин. Озлобились люди. Все больше под себя гребут, о животных не думают — и так хорошо живется, с голоду нынче никто не помирает, в магазинах все есть… Зачем работать?

Мэтин Петрович сидел задумчивый. Что правда, то правда. Он не раз слышал о жестоком отношении пастухов к оленям. Вот, к примеру, Дилчан. У него чуть ли не все упряжные одноглазые, потому что он их бьет. Или Омкот, который частенько навеселе ходит… Долгие зимние ночи он упряжных на привязи держит, во дворе, нет чтобы доехать до стада и отпустить… Да, прав дед Семен. Конечно, прав. Многое зависит у нас от людей, от их отношения к делу…

4

Серые рваные облака медленно тянулись по небу. Одни нехотя удалялись, другие приходили на смену. Казалось, им не будет конца. И Степан почти физически ощущал их тяжесть. Давила на сердце тоска.

«Зайду-ка в магазин. Сестра велела хлеба купить. А то потом забуду. Почему стал забывчивым, словно столетний дед?»

Степан направился к магазину, но он был закрыт. У крыльца толпились женщины, оживленно о чем-то гомонили, перебрасывались шутками.

— Продавщица ушла в пекарню за хлебом, — сказали Степану.

Степан немного постоял у крыльца, поговорил с женщинами. Потом увидел возле клуба мужчин. Они то и дело поглядывали в сторону магазина, громко смеялись. «Чего смеются? Не надо мной ли?» Подойдя поближе, он узнал в одном из них старика Тумээ. «Нет, не надо мной. Тумээ добрый, зря смеяться не будет». Рядом с ним стоял киномеханик Собакин. А третьего человека он не знал: какой-то приезжий.

— Здорово, Степан, — Тумээ, улыбаясь, протянул ему узенькую ладошку.

— Давно приехал? — весело спросил киномеханик.

— Утром, — ответил Степан, здороваясь с ним. «Собакин. Ну и фамилия», — почему-то подумал он и улыбнулся своим мыслям. Киномеханик тоже улыбнулся.

— Это Степан, — сказал Собакин, обращаясь к незнакомцу.

— Федоров, — представился тот и пожал руку Степана.

— Из райцентра. Страховой агент, — объяснил Собакин.

— Так ты в стаде работаешь? — просто спросил Федоров Степана, как давнего своего знакомого. — Застрахован?

— Нет. — Скованность Степана прошла. Он почувствовал себя почти легко и уверенно.

— Так оформим. Олени есть?

— Да потом, — поспешил отказаться Степан. Настроение отчего-то снова испортилось. Снова легла на сердце тоска. Он невольно оглянулся назад: не открылся ли магазин.

— На женщин поглядываешь? — ехидно хихикнул Федоров.

— Да нет… Зачем? — растерялся Степан.

— Ты не смущайся, Степа, он сам глаз с них не сводит, — поддел Собакин. Все засмеялись.

— Кто вон та высокая женщина в черной шубе? — спросил Федоров.

— Учительница, — ответил Тумээ.

— Из Башкирии приехала. Клара Борисовна Адитова, — добавил Собакин.

— И давно здесь?

— Давно. Лет пятнадцать — семнадцать. Вышла замуж за нашего, за эвена Мэтина Петровича Адитова. Он тогда ветеринаром был, а теперь управляющий.

— Ты смотри какая женщина! — глаза гостя маслено заблестели.

— Хорошая женщина, веселая. Вон, видишь, больше всех говорит да смеется, — заулыбался Тумээ.

— А рядом с ней кто? Невысокая, в пальто с лисьим воротником? — продолжал расспрашивать Федоров.

— Мария Ивановна. С Украины. Тоже учительница.

Степан вспомнил, как рассказывали о ней в поселке. Давно это было. Она тогда только что педучилище закончила. И приехала сюда, в Якутию. Дали ей в райцентре направление в Дюл, самый отдаленный населенный пункт района, до которого надо было добираться верхом на лошади дней десять. Она заплакала прямо в кабинете заведующего. Во-первых, ее испугало то, что посылают в такую даль, к эвенам, которые, по рассказам подруг, кроме своих оленей ничего не знают, не видали бани и никогда не мылись, едят сырое мясо без соли, не расстаются с ножами и ружьями и все время пьют. Во-вторых, она никогда в жизни не видела вблизи живой лошади. А тут десять дней верхом! Как ей не заплакать?! Говорят, плакала она целый день, даже глаза опухли. Потом смирилась со своей участью. Хочешь не хочешь, а ехать надо. Села на лошадь с великим страхом — не потопаешь же пешком по тайге пятьсот километров — и поехала. В то время почту из райцентра возили на лошадях. Почтальоном был дед Ксенофонт, да и второй попутчик попался надежный — Гоша Попов, пастух. Она и не подозревала, что едет за своим счастьем. Приехала сюда и полюбила киномеханика из красного чума. Эвена, который оказался совсем не таким, как в рассказах подруг.

Степан учился у Марии Ивановны в начальных классах. Хорошая, добрая была учительница. Однажды с ним произошел почти анекдотический случай. Был он тогда в четвертом классе. По-русски, как и все ребята, только-только начинал понимать — раньше они учились на родном языке, русских учителей в поселке не было. И вот однажды после уроков играли они с ребятами в снежки. Подошла Мария Ивановна, подозвала Степу и попросила узнать, работает ли в поселке баня. Он стремглав бросился выполнять просьбу, ведь здорово: учительница доверяет ему. Баня стояла на краю поселка, у реки. А Степа побежал в сторону дома, где жил киномеханик Ваня Кириков. Тот в это время колол во дворе дрова. Увидел его Степа — и помчался обратно. Еще издали закричал: «Работает! Баня работает!» Учительница поблагодарила и ушла. Потом ее видели идущую с тазом и сумкой. А баня в тот день как раз не работала, печь задымила. Назавтра Мария Ивановна встретила Степу и громко расхохоталась. Мальчик растерялся. Только тогда он понял свою ошибку: подумал, что учительница велела узнать, работает ли Ваня Кириков. Вспомнив этот случай, Степан и сейчас улыбнулся.

Знал Степан и третью учительницу, высокую красивую блондинку, математичку Снежану Николаевну Синельникову. Она тоже русская и тоже вышла замуж за эвена, Константина Афанасьева, директора торга. Рядом с ней — женщина средних лет. Это Варвара, мать семерых детей, она служит прачкой в интернате. Удивительно жизнерадостный человек, улыбка никогда не сходит с ее загорелого грубоватого лица. Может, потому и величают ее не Варварой, а Варварушкой. Она сейчас, возле магазина, звонко хохочет, хотя дома у нее, наверно, ни единого полешка дров нет. Муж у нее — самый ленивый человек по всему району.

Вскоре Федоров попрощался и пошел в контору. Собакин направился в кинобудку. Вечером у него сеанс. Надо афишу сделать, печку натопить. Тумээ побрел к дому деда Семена. Степан вернулся к магазину.

— Ну и чудак этот Гиго. О чем ни говорим на уроке — все переводит на оленей, — еще издали услышал он веселый голос Клары Борисовны.

— Весь в отца… — согласно отозвалась Мария Ивановна.

— Тоже станет знаменитым оленеводом, как Кадар.

— Очень смышленый. Задачки по математике щелкает как орехи, потом сидит оленей рисует…

— Молодец Кадар, хороший пример подает сыну…

«Эх вы! Ничего толком не знаете, а хвалите. Послушать вас, так лучше Кадара нет…» — со злостью подумал Степан.

Толпа задвигалась, потянулась к дверям магазина, постепенно оживляясь. Со стороны пекарни шли продавщица Галина Каткова, уборщица Лиза и рабочий Алеша Нелюбин. Каждый нес на спине огромный мешок с хлебом.

— Ты чего здесь торчишь среди женщин? — услышал Степан над самым ухом. Он повернул голову и невольно вздрогнул. Рядом с ним возвышался Павеленжа, угрюмый надменный мужик. Вообще-то его зовут Павлом. Но люди от неприязни дали ему прозвище — Павеленжа. За ним в поселке укоренилась дурная слава. Это был человек, с которым, по единодушному мнению, лучше не связываться, иначе так исколотит, что себя не узнаешь. У него прямо собачий нюх на оленеводов. Приедет, бывало, кто-то из стада, не успеет еще доху скинуть да оленей распрячь, а Павеленжа уже тут как тут. Липнет как смола. Чаю с ним попьешь, побалагуришь о том, о сем. А он между тем ждет, когда жена оленевода вытащит свой гостинец, припасенный для мужа. Выпьют они, закусят. Оленевод почти сразу захмелеет. Он давно не пил, даже забыл, как пахнет спирт. В тайге ведь этого зелья нет. Хозяйка злится, ругается. Кому нужен такой муж? Месяцами не бывает дома, она ждет, ждет его, а он придет, выпьет, упадет мешком и дрыхнет до утра. Один Павеленжа доволен: и питье есть, и жратвы вдоволь. И попробуй его выгнать! Такой скандал учинит, да еще стол опрокинет, разобьет что-нибудь. Одним словом, боятся его люди… Вот почему Степан вздрогнул. Павеленжа чем-то напоминал ему Кадара Болгитина, лучшего бригадира совхоза.

— Пойдем-ка ко мне, Степан, — жестко сказал он, зная, что парень не посмеет ему отказать. К себе Павеленжа приглашал только холостых. Не обращая внимания на очередь, поверх голов протянул продавщице деньги, оттопырил два пальца. На него робко зашикали:

— Куда лезешь?

— Ишь какой, даже не моргнет.

— Привык все нахрапом брать…

— Не отпускай, Галя, без очереди.

— Молчать! — рявкнул, точно медведь, Павеленжа и обвел женщин грозным взглядом.

— И ты постой хоть раз в очереди, — огрызнулась маленькая худенькая женщина.

— А ну пикни еще! — Павеленжа угрожающе занес над ней руку.

— Неужели вы способны с женщиной драться? — не выдержала Мария Ивановна.

— В самом деле, что за хамство! — возмутилась Клара Борисовна.

— Да пошли вы все…

Павеленжа оттолкнул очередь от прилавка. Женщины чуть не упали.

— Что он делает?!

— Как вы смеете?

— Степа, куда ты смотришь?! Ты же мужчина…

В это время кто-то взял Павеленжу за плечи и сильным рывком оттащил в сторону. Павеленжа выругался и встряхнулся, пытаясь освободиться. Но рука крепко держала его. Он обернулся через плечо и увидел Геннадия Умтичана. Это был высокий, стройный парень с правильными чертами лица. Черные глаза его смотрели открыто и смело. Никто не заметил, как он вошел в магазин.

— Ты?! — прошипел обескураженный Павеленжа.

— Я.

— А ну, отпусти! Изуродую!

Женщины притихли и молча следили за «поединком».

— Не шуми, Павел. Лучше займем с тобой очередь.

— Занимай.

— Я уже занял, ты за мной будешь, — спокойно ответил Гена.

— Выйдем отсюда, коли ты такой смелый! Я тебе покажу очередь! — крикнул, вырываясь и дергаясь, словно муха, попавшая в паутину, Павеленжа.

— Выйдем, — так же спокойно согласился Гена.

Павеленжа пинком открыл дверь и выскочил на улицу.

— Он же убьет его, — забеспокоились женщины. — Степа, иди за ними…

Степан молча вышел. Он готов был от стыда провалиться сквозь землю. Что теперь скажут люди? Скажут, что струсил. Но он хотел остановить Павеленжу, хотел, не успел только…

Шагая к дверям, он затылком чувствовал осуждающие взгляды женщин. Скорее прочь… Во дворе, к счастью, никого не было. Только за клубом он заметил Павеленжу. Тот быстро уходил, оборачивался и что-то кричал, потрясая кулаком. Гена возвращался к магазину. Степан завернул за угол, достал папиросу…

— Пойдем со мной, Степа, — послышался спокойный голос Гены. Степан поперхнулся дымом, закашлялся. Наконец виновато поднял глаза. Гена улыбнулся, подмигнул: — Давай пошли.

— Да мне хлеба надо…

— Купим. Очередь, наверно, уже подошла.

Вскоре они уже шагали рядом.

— Здорово ты его! — сказал Степан.

— Ты о чем?

— О Павеленже… Молодец ты, Гена.

— Ну и сентиментальный же ты, — громко засмеялся Геннадий. — А я-то, честно говоря, боялся. Но ты же был в магазине. Я ведь уверен был, что не один, что нас двое. Так ведь?

— Т-так.

— Ты когда приехал из стада?

— Рано утром. Приехал, попил чаю и сразу в контору, не стал даже переодеваться.

— Ничего, мы люди простые, шерсти не боимся, сами родились под шкурами, — опять рассмеялся Умтичан.

Зашли в дом. Жена Геннадия, стройная, темноглазая женщина, вышла из комнаты с тряпкой в руках.

— К нам гость пожаловал, Клава. Знатный оленевод Степан Мучитов, — торжественно объявил Гена. — Принимай давай знаменитых таежников!

— Здравствуй, Клава. У тебя что, выходной? — поздоровался Степа.

— Привет, Степан. Да, отдыхаю сегодня. С приездом тебя, — улыбнулась Клава. Она работала медсестрой в участковой больнице.

— Давай, Клава, сообрази-ка быстренько что-нибудь на стол.

— Какой нетерпеливый, — шутливо проворчала Клава.

— На работу еще, потому и тороплюсь.

— Строганину и печень неси из кладовки, — сказала Клава.

— Степан, проходи в комнату, там книги, альбомы, — и Гена выскочил на улицу.

Клава помыла руки, надела ситцевый передник, на плиту поставила сковороду и стала жарить мясо. Степан осторожно снял свой арбагас, боясь, что посыплется шерсть, и повесил на вешалку. Пригладил рукой помятый пиджак и прошел в комнату.

— Включи свет, Степа, там темно! — крикнула из кухни Клава. — И почитай что-нибудь, пока я накрою на стол.

Степан с детства знал Гену Умтичана, они вместе учились в школе… После школы Гена был лесорубом, потом поступил в Якутский сельхозтехникум, получил специальность зоотехника, до армии немного работал в стаде, а вернувшись со службы, стал электриком. (В армии он получил вторую специальность.) Теперь Гена работал дизелистом на совхозной электростанции. Был он веселым, компанейским парнем. Все вечера пропадал в клубе — то у него репетиция, то еще что… Клаве это не нравилось… Она и плакала, и бранилась, пытаясь образумить его. Ничего не помогало.

— Ты где это так долго шастал?! — со слезами на глазах укоряла Клава, когда он поздно вечером являлся домой, веселый, счастливый.

— Репетиция, — спокойно отвечал Гена.

— Ты же не мальчишка! Сколько можно прыгать на сцене?! Посмотри на себя — ведь люди смеются. У тебя будто ни дома, ни семьи…

— Семья у меня есть, зря ты так, Клава. А пока могу, все же еще попрыгаю на сцене, как ты говоришь… — отвечал Гена и пытался обнять жену.

— Ах, вот как! Может, тебе Светка мила? Так иди к ней, не задерживаю, прыгайте вдвоем! Обнимайтесь, а меня не трогай, не прикасайся ко мне! — кричала Клава, терзаясь муками ревности.

Но Гена только смеялся, ласково притягивал к себе Клаву, целовал ее мокрые, распухшие от слез глаза. И Клава быстро смирялась, оттаивала, уткнувшись мужу в плечо.

Светлана Темирова, которая была причиной Клавиных слез, работала директором Дома культуры. Одни злые языки говорили, будто бы она ходила к парням из геологической партии, что летом неделю гостили в Дюле. Другие утверждали, что видели ее со строителями, приехавшими из далекой Армении по договору с совхозом строить типовые дома. Может, было такое, а может, и нет. Основанием для пересудов служил открытый, непосредственный характер Светланы. Она могла с кем угодно вступить в непринужденный, веселый разговор, закружиться в бурном танце, допоздна сидеть с ребятами в клубе.

Гена принес из кладовки мерзлую рыбу — жирного хариуса, и оленью печенку. Вдвоем с женой быстро накрыли на стол.

— Садись, Степа, будь как дома.

— Как дела в стаде? — спросила Клава.

— Волков много. Дня два назад десять оленей зарезали.

— А в поселок ты зачем приехал? Что-нибудь для бригады понадобилось? Назад-то когда возвращаешься?

— Я ушел из бригады, назад я не поеду, — Степан опустил голову.

— Как это? — удивился Гена. — Случилось что?

— Случилось… — вздохнул Степан. — Не работа там — одно мученье, глаза б мои не глядели… Ни седла путного, ни оленей… Кадар мне таких доходяг дал…

— Ну, без ездового паси, — не очень уверенно проговорил Гена. — Ты же молодой, сильный. Со временем и у тебя хорошие олени появятся, а, Степа?

— Нет, Гена. В стадо я не вернусь. Работать так не могу, да и не хочу, честно сказать…

— Я все же не понимаю тебя, Степа, — Гена пристально посмотрел на друга, — Темнишь ты что-то, недоговариваешь…

— Ладно, думай что хочешь, — неожиданно резко Степан оборвал разговор. — Хватит об этом. Не трави душу!

Гена задумался. Помолчал немного, потом сказал:

— Слушай, Степан… Посоветоваться с тобой хочу…

— Какой я советчик?! — растерялся тот.

— Нет, ты все же послушай. Надоело мне тут, в поселке, торчать, профессию хочу сменить, — сказал Гена. Степан уставился на товарища, ничего не поняв.

— В шофера хочешь податься, что ли? Там заработок солидный. Вон Катков, в месяц почти тысячу получает. И ты туда же? — спросил с удивлением.

— Нет, тысячи мне не нужны. Хочу вернуться к своей первой профессии — оленевода-зоотехника. Помнишь, перед армией я ведь работал с оленями?

— Ин-те-рес-но… — протянул Степан, ошарашенный заявлением друга. — Чем тебе в дизелистах-то плохо? Всегда дома, жена рядом… А в тайге что? День и ночь на ногах, то пурга, то волки, то…

Гена не дослушал его:

— Ты же знаешь, Степан, электриком я случайно стал. Из армии вернулся — хотел снова в стадо податься, да Мэтин Петрович уговорил: помоги, мол, совхозу, электрик позарез нужен. Я ж тогда временно лишь согласился… да вот застрял тут… у жены под боком, — Гена весело взглянул на Клаву, заметно погрустневшую от этих слов. Видно было, что вопрос этот они обсуждали не раз и Клава не одобряет решение мужа. — В оленеводы хочу, — продолжал Гена. — Сколько лет уж прошло, а я все по оленям тоскую. Я ведь еще ребенком наравне со взрослыми оленей пас. И пургу глотал, и под дождем мокнул — этим меня не испугать. Так и остался бы в стаде, да отец вскоре умер, мать не могла без него кочевать, в поселок уехала. Но на каникулы я всегда в тайгу летел, к родственникам… Да что я тебе рассказываю, Степан?! Ты же сам обо всем знаешь!

Клава печально посмотрела на мужа, украдкой смахнула выступившие на глазах слезы, шумно вздохнула. Отговаривать Гену было бесполезно, если уж он решил — ничем его не остановить.

5

Из кабинета управляющего наконец вышел последний посетитель — местная знаменитость — печник и дровосек Дима Попов. Дима был большим мастером по кладке печей. Каждый хотел, чтобы только он поколдовал над его печью. И не зря. У Димы получались отменные печи. Добротные, на много лет.

Гена стоял в приемной, переминаясь с ноги на ногу и отчего-то не решаясь войти. Поймет ли его управляющий, отпустит ли? С одной стороны — пастухов в бригадах не хватает, и это, конечно, обнадеживало. Но… и дизелист он не из последних… Вдруг да откажет Мэтин Петрович? Здесь, мол, тоже люди нужны. Что тогда делать?

«Нет, — оборвал свои сомнения Гена. — Раз я решил — не откажет».

— Можно, Мэтин Петрович? — Умтичан резко, рывком распахнул дверь, как бы подгоняя себя, настраивая на решительный лад.

— А, это ты, Гена? Ну заходи, заходи… — Мэтин Петрович был, видно, в добром расположении духа. — Садись.

— Вот, заявление принес, — Гена положил перед управляющим листок бумаги.

— Заявление?! Какое еще заявление? — Адитов сразу нахмурился. Он взял листок и поднес к глазам. — Интересно. Дружок твой дезертирует, бросает бригаду в такой тяжелый момент, а ты, выходит, сам просишься…

— Да, Мэтин Петрович, прошусь. И слово даю — не убегу.

— Интересно, — снова проговорил управляющий и внимательно оглядел Гену, будто оценивал: способен ли тот стать оленеводом.

— Мэтин Петрович, я ведь не сегодня и не вчера даже решил… Я все обдумал…

— Это хорошо, что ты все обдумал, — управляющий чуть заметно улыбнулся. И это показалось Геннадию добрым знаком. — Хорошо… Но сможешь ли? В тайге-то ведь давно не был? Отвык, поди… — и снова посмотрел на Гену, теперь уже теплым, одобрительным взглядом.

— Мэтин Петрович, я ведь в тайге родился, трудностей не боюсь! Да и диплом у меня, разве забыли?

— Ладно, Гена, иди. Ты все обдумал, молодец. Дай и мне срок. Прикинуть надо — все «за» и «против». С начальством твоим потолковать. Есть у них там замена? Иди пока, Гена…

Умтичан вышел, не став больше ни доказывать, ни убеждать. Он сердцем понял — вопрос его решен, и решен положительно…

Обрадовался в душе и Мэтин Петрович. Просьба Гены и удивила, и согрела его. «Есть, значит, среди молодых настоящие парни. Не угас в эвенах зов крови! Хотя, если честно, — поступок Гены скорее исключение, чем правило. Сейчас молодежь тут, на Севере, ищет легкой жизни. Готовы быть кем угодно — кочегарами, грузчиками — лишь бы подальше от тайги, от оленей. Дело отцов-матерей кажется им слишком трудным. Но только ли сама молодежь виновата? Нет, конечно, больше-то виноваты мы сами: не умеем увлечь, лишаем возможности бывать в тайге или в тундре — то в пионерские лагеря детей отправляем, то в дома отдыха… Вот и сам я сколько уж собираюсь побывать в школе — рассказать ребятам о совхозе, об оленьих стадах, о тех проблемах, что нас волнуют, рассказать о профессиях пастуха, зоотехника, да все некогда, все дела да заботы. А о них, наших детях, кто заботиться будет? Кто кроме нас им покажет тайгу и тундру? Кто научит добывать пушнину, ловить рыбу, пасти оленей? Вот и вырастают вместо потомственных оленеводов или охотников любители легкой жизни… Но Степан-то, к примеру, на такого любителя не похож, а вот бежит из тайги… И, главное, ничего толком объяснить не желает. Тоже проблема… И в ней непременно разобраться нужно. Сейчас. Не откладывая на потом, как мы привыкли. Много ли таких Степанов у нас в стадах, чтоб ими разбрасываться? Надо искать к ним подход, думать надо о них, увлекать… Иначе скоро вовсе работать не с кем будет».

Мысли Мэтина Петровича снова вернулись к Гене, и он невольно улыбнулся: молодец, хороший оленевод из него выйдет. Пусть едет к Кадару. Говорят, в перспективе оленеводческие бригады будут снабжать портативными электростанциями. Такие специалисты, как Гена, здорово нас выручат.

6

«Чудак все-таки Гена. Хорошую специальность имеет, каждый день может ходить в клуб, библиотека рядом, бери любую книгу, читай. Вечерами кино, танцы. Жена… Чего ему не хватает? Зачем идет в пастухи? Не верится что-то… Может, так, пошутил? Да нет, на Гену это не похоже, он парень серьезный, — думал Степан, шагая к дому. — Чудак, ей-богу, чудак. У меня нет специальности, вот и гоняют из стада в стадо. А с этим Кадаром… Нет, правильно сделал, что ушел. Пусть теперь Гена помучается, раз такой умный. Посмотрим, как у них с бригадиром дела пойдут. Будет ли таким же честным, как сейчас, или совесть свою в карман спрячет?»

На стене висела афиша. «Сходить в кино, что ли? «Белый Бим Черное ухо». Про собачку, кажется. Говорят, интересно». Он взглянул на часы. Без десяти пять, а начало в семь.

Вдруг кто-то сильно хлопнул его по плечу:

— Ба, кого я вижу!

Степан оглянулся: рядом с ним стоял Алешка Захаров. Они когда-то рубили лес в одной бригаде, потом в армии служили в одно время, но в разных частях, переписывались. А вернулись домой — вроде бы и не ссорились, но и друзьями не стали. Так, знакомые, не больше. Алексей давно уже толком нигде не работал, отовсюду его выгоняли за пьянство.

— Здравствуй, Алеша, — вяло промолвил Степан, поднимая глаза на рослого Захарова.

— Ты чего такой мрачный? Кто тебя обидел, скажи!

— Никто. На душе тоска. — Степан все еще думал о странном, с его точки зрения, поступке Геннадия.

— Значит, болен. Лечиться надо. Лекарство от тоски знаешь?

— Я бы не против, да хочу в кино сходить, давно не смотрел.

— Успеем. Зайдем ко мне на работу, посидим маленько, потом пойдешь в свое кино.

— Ты где теперь работаешь? — спросил Степан. Он знал, что в последнее время тот был грузчиком в магазине, но за прогулы его уволили.

— Кочегаром в центральной котельной.

Они пошли в котельную. Там было дымно и неуютно. В топке вяло потрескивали сырые чурки. В углу стоял расшатанный деревянный топчан.

— Мой рабочий кабинет. Располагайся, — засмеялся Алешка.

— Хороший кабинет. Главное, тепло, — в тон ему ответил Степан.

Алешка расстелил на топчане газету. Достал две кружки, полбулки хлеба и кусок вареного мяса. Степан, глядя на это, вспомнил обильный стол у Гены Умтичана, и ему вдруг стало жалко Алешку: «Вот так живет, бедный, изо дня в день…»

— Ты что не спрашиваешь, почему меня, пьяницу, вдруг приняли кочегаром? Угадал твои мысли?

— Зачем спрашивать?

— А не удивляешься?

— Нет, не удивляюсь. Кочегары тоже нужны.

— Правильно, друг. У нас всякий труд почетен.

Степан промолчал. Он невольно мысленно сравнивал Гену с Алешкой и снова недоумевал, не верил, что Гена всерьез решил пойти в пастухи.

— Ты на сколько дней приехал? — прервал его размышления Алешка.

— Думаю, что насовсем…

— Да? — удивился тот. — Тебя переводят или как?

— Сам отказался. Ушел из бригады.

— Тю-ю… — присвистнул Алешка. — Почему? Пастухам же хорошо платят! Денег небось вагон, а? Оленья печенка, языки, пыжики и все такое…

— Да что деньги… Деньги везде заработать можно. Измучился я с оленями. Ни седла, ни другого снаряжения… Не работа — каторга!

— Вообще-то верно. Меня тоже хотели в пастухи упрятать. Но я не дурак! Пусть другие в этой чертовой тайге мерзнут. Ты правильно сделал, Степа. Ну их к бесу… Пыжики мы и так достанем. Не прозябать же из-за них в глухомани. Просись в кочегары. Один у нас уезжает. По семейным обстоятельствам.

— А возьмут меня?

— Конечно. Еще и обрадуются.

— Боязно что-то. Вдруг засну и заморожу систему? Что тогда?

— А ничего… Проснешься — исправишь, — засмеялся Алешка.

— Хорошо, я подумаю. Посоветуюсь…

— Ну ты даешь! Чего тут думать? Работа кочегара в сто раз легче, чем будни оленевода. Тут, во всяком случае, как ты верно заметил, тепло, светло и комары не кусают, — и он опять рассмеялся.

Напрасно в тот день Белый Бим Черное ухо вглядывался в зал и призывно лаял. Степана среди зрителей не было.

7

…Он полностью полагался на оленей. Кругом такая тьма, будто все небо обтянули медвежьей шкурой. Даже звезды попрятались за облаками. Дороги не видно. Упряжные, можно сказать, на ощупь тянули нарту. Он не торопил их, потому что олени были до такой степени тощие, что казалось, упадут сразу, как только взмахнешь хореем[3]. Гена боялся, что они не довезут его до стада. «Придется пешком добираться, если совсем из сил выбьются, — размышлял он. — Степан, оказывается, неспроста жаловался. Да, на таких оленях далеко не уедешь…»

День клонился к вечеру, но олени все шли и шли. Наступила ночь, а упряжка, к удивлению Гены, даже прибавила шагу. Откуда у них берутся силы, изумлялся он, ведь кожа да кости?! Конечно, эти старые упряжные олени на своем долгом веку изъездили не одну тысячу километров и по санным путям, и по глубокому снежному бездорожью. Переходили из рук в руки, всякий раз ощущая разное к себе отношение новых хозяев. Так попали к Степану. Но он невзлюбил их. Ему хотелось иметь быстрых и резвых оленей, которые могли бы потягаться с ветром. А эти упряжные, конечно, тяжелы на ногу, измучены вечной работой, но зато надежны и безотказны. «Нет, этих оленей я бы, пожалуй, не променял на тех, что в начале пути несутся во всю свою прыть. «Вот это да! Вот это олени!» — восторгаются иные умники. На самом же деле красавцы эти пригодны только для недальних поездок, для прогулок, чтобы пускать пыль в глаза неискушенным людям. Поезди-ка на них целый день, да с грузом, к вечеру не узнаешь, где та горделивая осанка, где тот блеск в бархатистых глазах, что вызывали восторги? Они теперь обмякли, опустили головы, высунули языки; погас огонь в их глазах, еле-еле переставляют ноги. Вот где настоящая беда — с такими оленями». Так думал Гена, сидя на нарте. Теперь он не сомневался, что эти старые, испытанные олени доставят его куда надо. Судя по всему, стойбище уже близко. Впереди на фоне темного неба всплыли островерхие силуэты гор, у подножья которых, по словам Степана, располагалось стадо.

Мэтин Петрович вчера с утра вызвал Гену Умтичана к себе, сообщил, что удовлетворяет его просьбу, и предложил сразу же поехать в стадо Кадара Болгитина, где объявилась волчья стая. Управляющий признался, что не сумел уговорить Степана вернуться в бригаду. Пусть парень побудет в поселке, в грузчиках, а там видно будет. Глядишь, и одумается. Мэтин Петрович все же верил в него.

А вот Урэкчэнов совсем не тот разговор начал, когда Гена зашел к нему в кабинет.

— Тебе повезло, парень, — сказал заведующий оленефермой и хитро улыбнулся.

— В каком смысле? — не понял Гена.

— Раз — и в дамки. Без всяких трудов попадешь в лучшую бригаду совхоза. За какие такие заслуги, интересно знать?

Как будто Гена выбирал бригаду. Действительно, Кадар Болгитин давно известен в районе. Не было случая, чтобы он не выполнил план. У кого олени всегда в сохранности? У Кадара. Кто сдает в госзакуп самых упитанных и тяжеловесных оленей? Опять Кадар. Конечно, Гене приятно было, что его направляют именно в бригаду Болгитина. Рядом с ним многому можно научиться. Его опыт поможет быстрее освоить дело. С другой стороны, хотелось поехать в самое слабое стадо, поднять его до уровня лучших. Но, говорят, тут появились волки. Спасать надо, говорит Урэкчэнов, лучшую бригаду совхоза. В совхозе, говорит, должна быть бригада, на которую равнялись бы остальные. Что будет, если проклятые волки разгонят оленей или, еще хуже, затравят? Так что, Гена, пособи Кадару в трудное время… Ну что ж, Гена не против, раз надо — он пособит.

— Бу-у-ув! Був-був-був! — неожиданный собачий лай прервал мысли Гены. Бег упряжных оленей стал упругим и легким. Их тоже обрадовал долгожданный лай собак. Значит, жилье совсем рядом. Значит, конец пути, отдых.

Впереди темнели три палатки. У подножья сопки чернел довольно обширный кораль[4]. Там и сям в беспорядке стояли нарты. «Наверное, уже глубокая ночь, раз все спят», — подумал Гена, заметив, что ни одна труба не дымит. Только подумал, как на стенках палаток заплясали отсветы зажженных свечей, послышались глухие удары дерева о железную печку. Это поленья тычутся в дверцу и бока печки, когда человек сует внутрь приготовленные для растопки дрова. Из тонкой трубы хлопьями повалил густой дым, сильно защекотал ноздри горьковато-сладким запахом. Гена распряг тяжело дышащих оленей. Скинул с себя доху и сразу почувствовал необычную легкость в плечах. Ударяя нога об ногу, сбил с торбазов[5] снег и двинулся к ближней палатке, на ходу развязывая под подбородком тесемки меховой шапки.

— Вот и я. Здравствуйте, — сказал Гена, плотно запахивая за собой дверцу, чтобы не выпускать тепло.

— Дорообо. Здравствуй. Ты, Гена? — улыбаясь, спросил Кадар и слегка пожал широченной ладонью руку гостя. Он уже оделся и хлопотал с чайником. Жена его тоже поднялась с постели и смуглыми мягкими пальцами заплетала длинные косы.

— Который час? Наверное, уже за полночь? — спросил Гена.

— Нет, только десять. Тяжелый день был. За волками гонялись, вот и легли пораньше, — словно оправдываясь, ответил Кадар. Он был высок ростом, обожженное ветрами широкоскулое лицо в отблесках пламени свечи и печки казалось полированным. Бросались в глаза прямой низкий нос с широкими ноздрями, тонкие жесткие губы и массивный подбородок. Особой радости бригадира, несмотря на его улыбку и суету с чайником, Гена не чувствовал. «Может, ему не сообщили, что я буду вместо Степана?» — подумал он, а вслух сказал:

— Что-то долго ехал, аж устал.

Гена снял с себя шерстяной вязаный шарф, меховую куртку. Он понял, что попал в палатку бригадира. Задняя стенка и бока палатки утеплены оленьими шкурами. На полу — толстый слой лиственничного стланика, тоже укрытого шкурами. Нечто вроде большой перины. На ночь здесь расстилают постель. Узкое пространство вокруг печки вымощено четырьмя рядами гладко обтесанных толстых жердей. Для удобства и безопасности — не дай бог выплюнет огонь из печки горящие искорки, упадет уголек на жерди и потухнет, а коснись он шкур или стланика — не миновать беды.

— Дорога дальняя, не скажешь, конечно, что одна нога — здесь, другая — там, — согласился Кадар. — Немудрено и устать. Да ты садись, сейчас чай пить будем.

— Получается, я добирался до вас полсуток, — Гена с удивлением посмотрел на часы.

— Главное, ты приехал, — вновь улыбнулся Кадар, его узкие глаза совсем превратились в щелочки, по краям которых резво побежали тонкие морщинки. Редкие для северян густые брови и волнистые, с проседью волосы резко выделяли его среди оленеводов. Да и имя ему подобрали под стать: Кадар — по-эвенски значит глыба, скала. Был он могучим и на редкость сильным. Гена с детства знал Кадара. Он был старше его лет на десять. Знал и его жену Капу. Женаты они вот уже лет пятнадцать, и все эти годы Капа была словно тенью Кадара, и зимой, и летом пасла с ним совхозных оленей.

— Я слышал, ты это расстояние преодолеваешь за шесть часов, — Гена вопросительно взглянул на Кадара. Тот промолчал, но похоже было, что похвала пришлась ему по душе.

— Он всегда такой… торопливый, — улыбнулась Капа.

— Разве плохо, когда муж спешит к жене? — озорно хохотнул Кадар, откинув назад крупную голову.

— Я не об этом хотела сказать, — Капа смущенно посмотрела на Гену.

— О чем же тогда?

— Оленей загоняешь до смерти, — и она, мягко ступая, вышла из палатки.

— Ха-ха-ха, — беззлобно засмеялся Кадар. Потянулся за чайником, который уже весело плясал на огне, стреляя густым паром. Жена занесла с улицы мерзлые куски мяса, бросила в котел с водой и поставила на печь. В это время снаружи послышался скрип шагов, и в палатку бригадира вошли два пастуха. Когда в стойбище приезжает поздний гость, все поднимаются с постели, выказывая свое уважение.

— О, Гена! — воскликнул молодой, невысокого роста, бледнолицый парень.

— Здорово, Кеша, — Геннадий тоже обрадовался, он знал, что тот пастушит в бригаде Кадара. С ним не так скучно будет — все-таки сверстник.

— Привет, Нюку, — Гена пожал руку и второму оленеводу, пожилому коренастому мужику.

Гена с Кешей вместе учились в школе. Гена поступил в сельхозтехникум, а Кеша не стал дальше учиться. Почти сразу же подался к оленям. С тех пор и работает оленеводом. Жена его Кэтии тоже здесь, она, как и Капа, всюду следует за мужем. В бригаде Кадара она — чумработница: готовит на всех еду, латает и сушит одежду, шьет торбаза. Работящая. Только вот беда — детей у них с Кешей нет.

— Куда едешь? — спросил Нюку, вынимая из бокового кармана трубку.

— К вам. Пастухом.

— К нам?! — Кадар удивленно поднял глаза, такого «подарка» от своего дружка Урэкчэнова он не ожидал. Ему даже не сообщили — кого посылают, и это больно задело его. Могли бы и посоветоваться… Капа тоже резко вскинула голову и уставилась на Гену. Нюку поднес было горящую спичку к трубке, но застыл в изумлении, позабыв прикурить.

— Ты же электрик, как же так? — Кеша недоуменно пожимал узкими плечами, но по тому, как заблестели его черные глаза, было видно: он явно обрадовался приезду друга. — Или на работе у тебя что случилось? — забеспокоился он.

— Нет, ничего не случилось. Я сам к вам попросился. Может, думаете, обузой вам стану? Но я ведь как-никак зоотехник… бывший, конечно. Сейчас все заново начинать придется. На вас надеюсь, друзья… Поможете ведь? — улыбнулся Гена.

— Что ты! Мы так и не думаем, — за всех ответил Кадар. — Конечно, поможем. Ты быстро освоишься… Просто… неожиданно как-то… Что ж Урэкчэнов не сообщил-то? — Глаза Кадара бегали туда-сюда, и Гене снова показалось, что бригадир не особенно рад его приезду.

— Как там мой Гиго? — спросила Капа.

— Видел позавчера только, он в школу шел.

— Дед прилетел, Гена? — Кеша спрашивал о деде Семене.

— Выздоровел старик, вернулся. Слышал, сюда собирается.

— Хорошо!

— Добрый дед, без него нам скучно, скорей бы уж возвращался, — тихо промолвил Нюку.

— Значит, наш дед опять к нам собирается? — раздумчиво произнес Кадар.

— Собирается, только врачи будто не разрешают…

— А нам говорил, что поедет в бригаду Орана, к внучке…

— Чай готов, всем налила, будьте к столу, — позвала Капа и принялась переворачивать в котле мясо.

— Смотри, Капа, не перевари, — предупредил Кадар. Похоже, что новость о деде Семене не пришлась ему по душе. Чувствовалась какая-то перемена в его настроении, настороженность, что ли…

Все придвинулись к заставленному едой низкому столику. За день Гена сильно проголодался, но первым делом все же принялся за чай. Что может сравниться в тайге или тундре с горячим чаем! Гена чувствовал, как живительное тепло разливается по всему телу. Не заметил, как опорожнил два стакана. В палатке стало тихо. Слышно было, как все сосредоточенно и с шумом тянули чай. Гена неожиданно для себя обнаружил, что все незаметно следят за ним. Сам он тоже мельком окинул всех взглядом. Да, точно. Казалось, все внимание сосредоточено на еде, но краем глаза каждый наблюдал за ним. Капа сняла с печки кипящий котел с мясом, ароматный запах которого давно наполнял палатку. Быстро разложила дымящиеся паром куски на большой эмалированный поднос и поставила посреди стола. Гена, стараясь не задеть никого из сидящих за столом, молча вышел. Все выразительно взглянули друг на друга. Вскоре он вернулся и поставил на стол бутылку.

— Э-э… — прокатился по палатке возглас одобрения.

— Чего сидите, ешьте, — сказала Капа.

Мясо было вкусное. «Сохатина. Видно, самку подбили», — подумал Гена, беря с подноса здоровенный кусок.

Лица оленеводов лоснились от пота и растекавшегося по подбородкам жира.

Кадар открыл дверцу печки и чуть плеснул туда из бутылки. Ярко вспыхнуло синеватое пламя, норовя вырваться наружу.

— Смотри, как он обрадовался-то! — одобрительно отозвался Нюку.

Эвены в большинстве своем несуеверны. Но дух огня почитают. После удачной охоты или перед выездом на охоту, перед дальней дорогой или при встрече с гостем — первый дар огню. Есть спиртное — значит, и ему поднеси. Нет — дай кусок жира. А нет его, сойдет и табак. Или щепотка чаю.

— Значит, работать приехал? Хорошо, хорошо… Нам люди нужны… — Кадар пристально посмотрел на Гену. — А в поселке-то что не сиделось? Или деньги понадобились? На оленину потянуло?

— Нет. При чем тут деньги? Я давно к оленям хотел. У меня ж диплом…

— Ну, ладно, — вдруг резко оборвал его бригадир. — Приехал — и хорошо! У нас тут волков пропасть… Не знаем, как и отбиться…

Посидели еще немного. Потом Нюку спросил:

— Спать-то, наверное, будешь в моей палатке?

— А как же, Нюку, — поспешил откликнуться Гена, поднимаясь вслед за ним и Кешей. После сытной еды и чая слипались глаза, хотелось поскорее лечь и уснуть.

— Холодно ночью. Возьмите у нас шкуры на подстилку, — предложил Кадар. — Дай им, Капа.

…Гена расположился в палатке Нюку. Несмотря на усталость, спалось неважно. Под ватным одеялом было холодно. Хорошо, что снизу не продувало: Кадар дал подстелить несколько оленьих шкур. Ночью Нюку подкладывал в печку дрова. Без такой заботы, пожалуй, было бы еще хуже. Вдруг одолело сомнение: сможет ли он завтра работать наравне со всеми? Не окажется ли и в самом деле для бригады обузой? Диплом дипломом, а в тайге-то он по-настоящему давно не бывал. Может, как и Степан, не вынесет здешней жизни? И все-таки: почему он отказался работать? Надо будет расспросить Кешку…

Утром Гена обнаружил в углу палатки кипу помятых журналов и несколько книг.

— Степкино богатство, — уважительно заметил Нюку.

— А почему оставил? — спросил Гена, перебирая книги.

— Кешке велел передать.

— Это хорошо. Книги нужны.

— Степка, бывало, как прочтет какую книгу, так мне рассказывает, — мягкая улыбка тронула морщинистое лицо Нюку. — Интересно с ним было, со Степкой-то…

Позавтракали у Кеши. Решили, что столоваться Гена будет у него. Вообще-то так и положено, Кэтии готовит на всех.

— Книги есть? Читаете? — спросил за чаем Гена.

— Какое там чтение! За день так намотаешься — не до книг, — махнул рукой Кеша.

— А ты, Кэтии?

— Целый день не отхожу от печки: то чай кипятить надо, то мясо варю. А кто будет шить, если я с книжкой в руках засяду? — скороговоркой выпалила Кэтии.

— Кеша, ты в школе же много читал. Больше нас всех. Помнишь, даже на уроках ухитрялся?

— А… — Кешка снова махнул рукой и виновато улыбнулся. — Утром олени, днем олени, вечером олени… когда читать-то? Поживешь — сам увидишь…

— Даже во сне олени снятся, — поддержала Кэтии мужа.

— Вот тебе и книга — оленьи хвосты, — засмеялся Кеша.

— Нет, я не согласен, — Гена не принял шутку, — как бы там ни было, а читать надо! Так жить нельзя!

— Это у вас в поселке, может, нельзя. А у нас тут, друг Гена, можно. Не до книг нам. Поработаешь в стаде с полгодика, совсем по-другому заговоришь, — нахмурился Кеша.

— Может, и ты пойдешь по той же тропе, что и Степан, — добавила Кэтии.

— По какой тропе? — недоуменно спросил Гена, всматриваясь в тонкое бледное лицо женщины. Темные глаза ее, опушенные длинными ресницами, лукаво заблестели.

— С Кадаром он все спорил насчет книг, — доверительно сообщила она.

— Да?! — еще больше удивился Гена. — Спорили о прочитанном? Это же здорово…

— Нет, ты не так понял, — усмехнулась Кэтии. — Кадару не нравилось, что Степа читал книги. Читай, говорит, когда пойдешь в отпуск.

— Значит, вы выполняете указание бригадира? — с явным сарказмом спросил Гена.

— Нет-нет, я сам от книг отвык, — поспешно ответил Кеша. — Кадар тут ни при чем…

День прошел как-то незаметно. С утра выехали к оленям. Они вновь разбрелись небольшими косяками по горным склонам.

— Волки опять приходили, — со злостью проговорил Кадар и сплюнул сквозь стиснутые зубы на снег.

— Начнем потихоньку собирать, — предложил Нюку, закуривая папиросу.

— Вы вдвоем с Кешей поезжайте вон на те сопки, Нюку, — Кадар палкой показал в сторону видневшихся в отдалении невысоких гор, за которыми только что скрылись олени.

— Раскидали, сволочи, стадо, бегай теперь за ним, — буркнул Кеша и первым тронул своего ездового.

— А мы, Гена, поднимаемся сюда, — Кадар кивнул влево, где высился затяжной лесистый склон. Гена запрокинул голову, но за густым лесом вершины горы не увидел.

Утром Кадар выделил новому пастуху четырех ездовых. Нашлось для него и седло. Правда, старое, латаное-перелатанное.

— Сойдет пока. Надо бы подогнать, но руки все не доходят, — сказал бригадир, видя, с каким недоверием осматривает Гена седло, поворачивая его так и сяк… «Степкино, однако, наследство мне достается», — подумал он. Бригадир сказал, что упряжных выделит ему из основного стада, а пока одолжил из своих одного и велел Кешке дать передового оленя. Степкины, сказал, пусть на воле походят, наберутся сил…

За день хоть и с трудом, но собрали оленей. Нашли трех, затравленных волками.

— Вот так каждый день, — сказал вечером Кешка. — Только бы до постели добраться… А ты говоришь — книги… — и усмехнулся.

Гена и вправду сильно устал. Не успел как следует поесть да попить чаю, как тут же рухнул на шкуры, расстеленные Нюку, и сразу уснул. Даже холода в эту ночь не почувствовал. И ни о чем уже кроме сна не думал.

Прошла неделя. Кадар, как обещал, выделил новому пастуху шесть оленей. Все они были дикие, необученные, видно, петля маута[6] ни разу не касалась их тугих холеных шей. Долго ловили их. Сначала согнали все стадо с гор в широкую речную долину. Олени кружили по снежной целине, время от времени углублялись в тальниковую чащу, где в густых зарослях тетивой тянулись вверх стройные стволы тополей. Оленеводы вновь и вновь гнали животных к реке. Олени не убегали, как обычно, в горы. Страх перед волками сплотил их, казалось даже, что они соскучились по людям и теперь охотно подчинялись повелительным окрикам пастухов. Нюку и Капа верхом на учахах[7] подгоняли оленей туда, где за корягами затаились с маутами Кадар, Гена и Кеша. Они расположились, образуя коридор, по которому должны пробежать олени. Вот они приближаются. Шумно дышат, ноздри расширены, легкое облако пара неотступно висит над ними. Бригадир издали показал всем, каких оленей ловить. Первый пробежал недалеко от того места, где сидел в засаде Кадар. Вот он стремительно поднялся, резко кинул маут. Но то ли ветер изменил направление его полета, то ли расчет был неверным — Кадар промахнулся. Увидев это, Кеша раньше времени выскочил из-за укрытия, побежал наперерез, еще издали взмахнул рукой, и маут со свистом пролетел над оленьими рогами, но тоже не достиг цели.

— Куда лезешь раньше времени! — закричал Кадар, следя за оленем, который теперь, высоко вскидывая копыта, приближался к дальним корягам, где сидел Гена. Лицо бригадира было напряжено. Даже рот чуть приоткрыт, как у мальчишки. Он подсчитывал в уме оленьи шаги. «Рановато сейчас. Маут не долетит. Молодец, парень, выдержка у тебя завидная. Теперь посмотрим, каков ты в деле. Пора, пожалуй…» В ту же секунду, словно уловив мысли бригадира и подчинившись им, Гена вскочил, резко взмахнул рукой. Олень отчаянно шарахнулся влево. Но было поздно, петля затянулась на шее. Он с хорканьем метался из стороны в сторону, тряс могучими рогами, бил копытами. Гена упирался изо всех сил, казалось, маут не выдержит и вот-вот лопнет. На помощь пришел Кеша, накинул свой аркан на рога упрямца. Подоспел и Кадар. Втроем повалили хора[8], надели на него узду. Почти так же поймали и второго. Кадар вновь промахнулся. Пастухи удивлялись, ведь такого с бригадиром никогда не случалось. А тут промах за промахом. Что с ним? Не заболел ли Кадар?

Мечущихся оленей привязали к нартам и — понеслись упряжки.

Хорошо пускать оленей во весь дух зимой по речным дорогам. Утрамбованный снег лежит ровным ковром, скрыв под собой и камни, и выбоины. Санный след стрелой летит по дороге. Олени мчатся легко и свободно, сквозь туман видны их рога, они колышутся в такт оленьему бегу, будто пляшут в воздухе, и легонько звенят. «Доброго оленя дал Кеша. Силен, вынослив, красив», — мысленно хвалил Гена своего передового. Его упряжка неслась впереди всех. «А каковы будут мои собственные? Сумею ли сделать их такими, как у Кеши? В стаде много отменных оленей. Но почему Кадар не позволил, мне выбрать? Сам указал. С одной стороны, может, так и положено, он бригадир. Но, с другой, и я теперь вроде не посторонний в бригаде. Но ничего, попробуем поездить на этих. А там видно будет», — Гена успокаивал себя, поглядывая на заарканенного им оленя, который бежал рядом с нартой. Остальных — и учахов, на которых приехали к стаду, и только что выловленных — вели Кадар и Кеша.

Впереди показалось небольшое озеро, очертаниями напоминавшее медвежью ступню. За ним дорога поворачивала на речную губу, а там и стойбище рядом. Гена услышал нарастающий позади скрип полозьев, стук рогов и тяжелое дыхание оленей. В ту же секунду он увидел, как Кадар и Кеша обгоняют его. «То-то озеро вдоль и поперек разрисовано», — Гена понял, что оленеводы, подъезжая к стойбищу, устраивают тут небольшие гонки. Это понравилось ему, и он сильнее взмахнул хореем-тийунем. Олени помчались быстрее. Казалось, они не бегут — парят в воздухе. «Вперед, вперед! Никому не уступим», — мысленно подбадривал он, но это не помогло. Упряжные Кадара и Кеши все равно вырвались вперед. Левый олень в упряжке Гены шел из последних сил. Он теперь почти не тащил нарту, сам повис на шее передового. Даже Капа обогнала его. «Что за черт, неужто я слабее женщины?» — разозлился Гена.

Только Нюку не поддался соблазну посоревноваться. Он ехал далеко позади и, казалось, совсем не спешил.

Впереди послышался собачий лай. Значит, Кадар и Кеша достигли стойбища.

8

Бригада Кадара откочевала в долину речки Ултавки. На новом месте снег был не очень глубоким. Корма тут много. Главное, Ултавка в стороне от больших рек, по которым обычно рыскали волчьи стаи. Тут в самом деле олени впервые за последний месяц свободно вздохнули. Оленеводы тоже были довольны тем, что хоть на какое-то время сумели обмануть хищников. Гена заметил, как Нюку каждый вечер кидал в огонь по папироске, потом долго смотрел, не мигая, на бесновавшееся в тесной печурке пламя и с неохотой закрывал дверцу.

— О чем думаешь, Нюку? — спросил как-то Гена.

— Все об одном думаю. Духа земли уговариваю, чтобы увел волков подальше от нас, — признался Нюку.

— Думаешь, поможет?

— Кто его знает… — тихо вздохнул Нюку. — А так все-таки на душе легче. Не дай бог опять нас настигнут хвостатые.

— Предположим, что дух твой смилостивится и поможет, уйдут волки от нашего стада, разве легче будет?

— А как же. И нам хорошо, и оленям.

— Зато другим бригадам худо станет. Волки туда перекочуют. Разве не так?

— Ты обо мне плохо не думай, Гена. Другим я тоже такой беды не хочу…

— Значит, бороться надо, — уверенно произнес Гена. — Вы что-нибудь делали, кроме охоты с ружьем?

— Конечно! И яд в туши подкладывали, и капканы ставили. Не берут, черти. Нынче и волк умным стал, — улыбнулся своей шутке Нюку. — Да они и сыты круглый год. Теперь всякого добра для волчьего желудка полно, — Нюку посерьезнел лицом.

— О каком добре говоришь?

— А олени? Разве они не теряются сотнями каждый год? В одном только нашем совхозе какие потери. А по району ежели взять? То-то… Волки и виноваты, проклятые… Из-за них все. Разгонят стадо — потом ищи-свищи… Всех-то ведь не соберешь… Да и зарежут сколько…

— Только ли волки? — засомневался Гена.

— Ну и люди тоже, конечно. Пастух другим становится.

— Каким же?

— Равнодушным, вот каким. Оленей не любит, — Нюку замялся, подыскивая слова. Наморщил лоб, глубокие складки прорезали его лицо, — беззаботным, что ли…

— Значит, пастух плохо следит за стадом? — Гена согласен с Нюку. Есть, есть такие нерадивые пастухи. Особенно среди молодых.

— А, к примеру, Степан, дружок твой…

— Почему Степан ушел из бригады? Наверное, была у него причина? — вопрос этот не давал Гене покоя.

— Почему ушел-то? Не захотел тут с нами пургу глотать. Ему, вишь ты, все не так. Отцы-деды наши жили, оленей пасли, ничего не имели, а ему удобства надобны.

— Но ваша бригада, Нюку, всегда передовой была. А ты говоришь, что уход за оленями слабый. Как же так получается?

— Все зависит от бригадира. Кадар даже камень заставит работать, если захочет. Я о других говорил. Бригад в совхозе много, — не растерялся Нюку.

Гена почувствовал, что тот что-то недоговаривает.

— Но что же он не заставил работать Степана? — Гене не верилось, что Степан испугался трудностей. Он с детства к оленям приучен, тайгу как свои пять пальцев знает. Все считали, что из него настоящий оленевод выйдет. Неужели ошиблись? Нет, тут что-то не так. Надо бы поговорить с бригадиром…

— Степана? — Нюку лежал на спине, заложив за голову руки. — Они иногда чуть не дрались.

— Из-за чего?

— Все из-за книг. Степан читал, а Кадар вырывал книгу из рук.

— Уму непостижимо!

— Кадару по душе, когда пастух во время дежурства от оленей ни на шаг не отходит. А Степан летом ухитрялся даже в стаде читать.

— Слушай, Нюку, Степан не рассказывал о себе?

— О чем же ему рассказывать, я ведь его еще с люльки знаю…

В палатку заглянул Кеша:

— Пойдемте ужинать. Ждали-ждали, а вас все нет…

С тех пор как волки перестали тревожить, пастухи дежурят в дэлмичэ[9] по очереди. Двое с утра уезжают к оленям, оставшиеся дома занимаются каждый своим делом. Хозяйство кочевой бригады вроде бы небольшое, но и оно отнимает довольно много времени. Надо дрова готовить на растопку? Надо. Вон какой мороз, аж деревья стонут. Но не всякое дерево, попавшееся под руку, торопишься спилить. Какой жар, к примеру, от трухлявого? Один пепел. Сырое тоже не годится. Пока оттает, пока сохнуть будет в жарком нутре печки, в палатке окоченеть можно. Вот и ищут люди сухостой. Он, как распилишь, наколешь, вспыхивает мгновенно и с веселым треском горит в печке, согревая и радуя душу. В палатке становится жарко. Когда тепло в жилье, всякие невзгоды переносятся легче. Но кроме дров надо ведь и лед заготовить на речке… А как же! Как без воды? Не будешь же, словно последний лентяй, черпать снег в чайник возле палатки. Непременно нужно осмотреть и нарты: вдруг понадобится полозья сменить или подправить, подтянуть покосившиеся, как стариковские зубы, ножки. Такая предусмотрительность в тайге вовсе не лишняя — хорошие нарты не подведут невзначай.

…Гена долго искал сухостой по берегу речки Ултавки. Вообще-то сухих дров много. Но он проезжал их, словно бравый парень мимо невзрачных девиц. Он искал огонь-дерево, настоящий сухостой.

Когда он вернулся с дровами, воздух уже погустел. Наступали сумерки. Кадар, Капа и Кеша тоже приехали. На привязи метались упряжные олени.

Нюку сидел перед печкой и точил нож. Он мельком взглянул на вошедшего Гену. Ввих, ввих, — резало воздух монотонное шипенье бруска.

— Куда собрался, Нюку? — спросил Гена, удивленный его сосредоточенностью.

— Никуда. Куда ехать, скоро ночь, — не поднимая головы, ответил Нюку.

— А нож зачем точишь?

— Чалмы[10] поедим, — Нюку осторожно провел пальцем по сверкающей стали. — Говорят, нет худа без добра. Оленя привели. Сейчас колоть будем.

— Какого оленя? — Гена не понимал. — Зачем оленя забивать? Мяса-то пока хватает.

— Кадар так велел. Снова волки нас отыскали.

— Зарезали много? — тревожно спросил Гена.

— Не знаю. Наши не нашли ничего. Наверно, в лесу где-нибудь загрызли. Только одного оленя и привели. Волк схватил его за ляжку, да тот, видать, отбился. Однако крови потерял много. Все равно подохнет, лучше уж заколоть, — сказал Нюку, натягивая арбагас.

Пошли вместе. Гена узнал оленя. Когда он впервые приехал в дэлмичэ, то сразу заприметил его. «Чей олень?» — спросил у Кеши. «Совхозный, необученный», — ответил тот. Гена захотел его поймать и обучить для упряжки, но Кадар не разрешил. Правда, он ничего не сказал Гене. Только хмуро взглянул и отошел в сторону. Но и без слов все было понятно.

Олень был серой масти. С широкой сильной грудью. Из левой ляжки тихо капала кровь. Он слегка дрожал. Гена осторожно подошел к нему. Олень вздрогнул, резко замотал головой. Гена заметил, что копытами он наступал на землю.

— Нюку, подожди. Смотри, сухожилия целы. Я поговорю с Кадаром. Попробуем-ка его вылечить…

— Э, толку мало, — Нюку с досадой махнул рукой.

— Не трогай его, я сейчас, — и Гена побежал к палатке бригадира.

Кадар, обливаясь потом, пил чай. Печь в палатке багрово накалилась.

— Садись, Гена, чаю попей с нами, — предложил хозяин, взял полотенце, старательно отер пот с раскрасневшегося лица.

— Редко заходишь, — мягко упрекнула Капа, наливая ему чай.

— Некогда как-то, — смутился Гена.

— Правда, некогда, парень ты работящий, старательный, — похвалил бригадир.

— Кадар, я по делу к тебе.

— Да?

— Оленя Нюку забить собирается…

— Это я приказал. А что? — Кадар прищурил узкие свои глаза и пристально посмотрел на Гену.

— Давай его оставим.

— Не-ет, — Кадар мотнул кудлатой головой. — Все равно подохнет.

— Сухожилия целы… Может, и обойдется… подлечим…

— Нет, Гена. Невыгодно это.

— Да почему? Наоборот, выгодно, если его сохраним…

— Э-э, не понимаешь ты ничего, молодой еще…

«Что тут понимать? — подумал Гена. — Оленя можно спасти. Зачем уподобляться волкам? Мы же люди!»

— Ты чего упрямишься? Уступи парню, — вдруг вмешалась в разговор Капа.

— Олень сейчас жирный, упитанный. Живого веса сколько даст? — спросил Кадар, не обращая внимания на слова жены. — Около двух центнеров, — ответил он сам себе, — мы мясо в совхоз сдадим…

— Жаль мне его. Такой красавец!

— И мне жалко. Но что поделаешь? Надо же план выполнять.

— Но пойми, Кадар, олень ведь чудом спасся… Пусть живет…

Кадар молча уставился на своего пастуха. Он видел в его глазах мольбу. «Слабак. Побледнел даже. Какой из него оленевод, если он такой жалостливый», — думал он, следя за выражением лица Гены.

— Если подохнет, я заплачу…

— Ха-ха-ха, — вдруг громко захохотал Кадар. И долго смеялся, вытирая выступившие на глазах слезы. Гена стиснул зубы, насупился, но промолчал. Шагнул к выходу.

— Обиделся?.. Ох, умора! Ха-ха… Подожди, — сквозь смех с трудом проговорил Кадар. — Ладно. Пусть будет по-твоему, — усмехнувшись, сказал он.

Нюку уже отделил оленя от остальных. Стоял возле него с ножом. «Как палач!» — неприязненно подумал Гена.

— Нюку, не надо! Договорились! — крикнул он и замахал руками.

Железная печка в палатке медленно остывала. Сквозь зазоры в дверце видны были багровые угольки. Пламени уже не было. Но огонь из последних сил цеплялся за почти прогоревшие дрова, не хотел гаснуть. Он ежесекундно менял оттенки: то вдруг вспыхивал золотистыми искорками, то взрывался язычком синего пламени, но тут же замирал, и темные зигзаги теней стремительно проносились над ним.

Гена лежал на оленьих шкурах и неотрывно смотрел на огонь. Нюку давно уснул. Вот у кого нет никаких забот. Только коснулась голова подушки, тут же храпит. А Гене не спится. Следит он за тлеющими угольками и словно видит перед собой оленя серой масти: его жизнь тоже похожа на эти угли. С вечера они горели ярко, трепетали радостно, пламя будто плясало на них. Но вот дрова догорели, остались одни угольки, и те скоро потухнут. Олень тоже до вчерашнего дня был полон сил. Носился с гордо вскинутой головой по снежным просторам. Мы любовались его тяжелыми ветвистыми рогами. И тут напали волки. Наверное, застали врасплох, и он, отстаивая свою жизнь, кинулся на них. Может, так оно и было. Бывали же такие случаи. Волк успел-таки цапнуть его за ногу, но олень вырвался. Не удалось хищнику порвать сухожилия. Случись это, бедняге уже не уйти. Волк с ходу впился бы ему в горло. Теперь олень хоть и ушел от своего врага, но сильно ослаб, как эти потухающие угольки…

Первые недели работы почему-то не принесли той долгожданной радости, какую Гена ожидал испытать. Почему? Что случилось? Нет, он не испугался работы. Он привычен к любому труду. Может, скука напала? Но скучать тут некогда. С утра до вечера крутишься и не замечаешь, как прошел день и наступил вечер. А вечерами — книги. Тогда что? Отчего такая неудовлетворенность? Причиной были олени. Опять олени. Из-за них рвался сюда, в эту холодную палатку. Из-за них же страдает. Почему, спрашивается? Он увидел в стаде разных оленей: и молодых, крупных, как этот, спасенный им, и старых, каких очень много, и покалеченных, и трехкопытых после летних болезней. Увидел молодняк, здоровый, крепкий. Из такого молодняка со временем добрые олени вырастут. Это хорошо. Но мысль о старых, больных оленях тупой болью кольнула сердце и омрачила душу. Гена все эти дни недоумевал: как Кадару удается каждый раз выходить победителем, быть первым среди всех бригад с такими оленями? Как удается ему в годовых отчетах показывать всех оленей живыми, а средний живой вес каждого — выше, чем в остальных бригадах? Как получается, что и мяса он сдает государству больше всех? Как?

Что-то концы с концами не сходятся.

На следующий день эти мучившие его вопросы он задал Кадару. Они верхом на учахах объезжали стадо. Ехали рядышком по утрамбованному снегу, по следам оленей. Гене показалось, что Кадар на какую-то долю секунды смутился.

— Олени у нас как олени. Рогатые. Разномастные, — сказал он и покосился на Гену, не зная, по какому руслу пойдет разговор дальше.

— Но почему так много хилых, низкорослых?

— Ты только это увидел? — в узких глазах Кадара на миг промелькнул и погас злой огонек.

— Что тут видеть? Вон же они ходят, — не заметив этой злости в глазах бригадира, Гена указал палкой на старую худую важенку с впалыми боками. Рядом с нею пасся такой же тощий буур[11].

— У Болгитина при сдаче в госзакуп самые тяжеловесные олени, — самодовольно улыбнулся Кадар.

— Как же ты этого добиваешься?

— Разумеется, эту важенку и того буура я на мясо не сдам. Что с них толку? Они веса не дадут, — не таясь, ответил Кадар.

— А если их откормить, потом сдать?

— Возни много, — усмехнулся бригадир.

— Куда же ты их денешь?

— Как куда? Пусть пасутся пока. Потом в другие стада передадим.

— В нагульные?

— Ну да. Я сдам в госзакуп вот таких, — Кадар горделиво кивнул на двух грузных быков-хоров с мощными ветвистыми рогами. Гена всегда радовался, глядя на таких оленей. Вот какие олени нужны под седло, в упряжки, вот каких надо выращивать сотнями, тысячами! Тогда и традиционный северный транспорт получит развитие, и мяса больше станет.

— Ну что? — с победным видом спросил Кадар, видя, как загорелись глаза у парня.

— Неужели тебе не жалко их? — тихо спросил Гена.

— Государству мясо нужно, — коротко ответил бригадир и отвернулся.

— Не спорю, нужно. Но, по-моему, ты ошибаешься!

— Ошибаюсь?! Это я-то, Кадар Болгитин?! — он удивленно вскинул брови. — Ты что-то путаешь, парень…

— Я бы не пускал под нож таких оленей, — сказал Гена, следя взглядом за удалявшимися быками.

— Вот дурак, — Кадар с досадой сплюнул на снег. — Хотел бы я посмотреть, как бы ты тогда план выполнял.

— Выполнял бы, — не смутился Гена. — Я бы сдавал в первую очередь вот таких доходяг, — Гена снова указал на тощих оленей.

— А на самых упитанных и крупных молился бы? — съязвил Кадар, выщипывая с усов ледяные сосульки.

— Если умело кормить, эти доходяги дадут и нужный вес, и мясо, знаешь какое? Высший сорт, — упрямо стоял на своем Гена. — Ничуть не хуже, чем у тех.

— Сказки это, Гена. Кто с ними возиться будет? И так некогда…

— Нет, не сказки. Ведь Оран, наш сосед, так и поступает.

— Оран! Знаешь ли ты, ученый человек, во сколько обходятся государству эти комбикорма, за которые ратует твой Оран?

— Знаю.

— Тогда зачем споришь? Настоящий оленевод тот, у кого олени нагуливают жир на естественном корме, кто трудится в поте лица, не зная ни отдыха, ни сна. А комбикорм? Это слишком легкий путь. Это не по мне.

— По-моему, ты чего-то не понимаешь, Кадар.

— Не учи меня, — огрызнулся тот. — Станешь бригадиром, тогда… — он не закончил и, даже не оглянувшись на Гену, тронулся вскачь. Все кипело в душе Кадара: «Что он понимает? Без году неделя в стаде, а возомнил себя эдаким опытным оленеводом. Взбрело им с Ораном кормить оленей мукой. Комбикорм ведь тоже мука. Зачем такая роскошь? Олень жил до сих пор без муки, проживет и дальше. Каждый год я давал план. Не-ет, Болгитин никогда не сдаст худое мясо. Он не обманет государство. Люди привыкли видеть меня в победителях. Оран, говорят, перед убоем откармливает оленей. Ну и что из этого? Мои туши все равно окажутся тяжелее при взвешивании и намного жирнее. Рано меня со счетов списывать. Я еще покажу, каков Болгитин! Слабых, худых оленей, которыми сегодня тыкал этот молокосос, отделю и перегоню в откормочные стада. Там пусть делают с ними что угодно. Захотят — пусть откармливают, не захотят — тоже их дело. У меня к этому времени будет точная разнарядка Архипа Степановича, скольких тощих оленей перегнать. Я уже давно прикинул. Вместо них получу из других стад здоровый молодняк. Сам выберу. За такую помощь как не отблагодарить Урэкчэнова?! А этот смотрит на меня как на жулика. Прямо ничего но говорит, но я сердцем чую. Вот навязался на мою голову… Коли ему так Оран нравится, пусть уходит к нему. Держать не стану. Архип хоть и друг, а тоже тут виноват — не мог другого послать, писал же ему… Не понял, что ли? Как этот приехал, Кешка и то изменился. Может, что выпытал у Кэтии? Или Гена ему намекнул. Не зря же в этот раз Кэтии вздрагивала при каждом шорохе. Тогда мне и самому показалось, будто кто-то ходил возле палатки, но разве устоишь, когда рядом такое жаркое тело? Потерял я тогда голову. Но хороша была Кэтии…» Кадар постепенно остывал, неприязнь к молодому оленеводу отступила на второй план.

В свою очередь Гена тоже размышлял: «Обиделся? Из-за чего? Из-за того, что я пытался что-то понять, разобраться? Я, видно, задел его самолюбие. Какой-то новичок, ничего толком не знающий об оленях, а норовит встать выше его. Может, он так думает? Но я не покушаюсь на его авторитет. Наоборот, я рад, что в совхозе есть такой опытный оленевод, как Кадар. Я и раньше всегда гордился им, когда о нем писали в газетах, рассказывали по республиканскому радио, телевидению. Работу он любит, ничего не скажешь. Неужели успел привыкнуть к славе и теперь как кровное оскорбление принимает всякое маломальское замечание? Беда, если так. Неужели ему кажется, что только он умен, только он силен, а все остальные — сплошная серость? Я замечаю, как меняется его отношение ко мне. Разве он не видит, что я честно отношусь к делу? Но вижу его просчеты. Умолчать о них? Нет, я привык говорить прямо. Кадар это знает. Но вот что странно — он всю жизнь живет среди оленей и нисколько их не жалеет. Под нож отдает самых лучших, здоровых. Ему, видите ли, план выполнять надо. В поселке и раньше об этом поговаривали, но я не верил. Думал, от зависти на него клевещут. А нынче он сам признался. Сколько оленей так погубили? Эх, оставить бы их в живых, сохранить потомство! Какими красивыми и сильными стали бы наши стада! Не мучились бы оленеводы, выбирай любого из тысячи и обучай для езды. Верхом ли, на нарте ли — такой олень всюду хорош. Надо убедить Кадара. Конечно, от тощего оленя толку мало. Одни убытки. В этом Кадар прав. Но почему он не хочет понять простую истину: самые худые олени всего лишь за месяц-полтора нагуливают жир, набирают вес, если правильно организуешь откорм. Вот где верный и прямой путь к улучшению породы. А Кадар и слушать не хочет. Как его понять? В других совхозах давно так поступают. И у нас тоже. Оран, к примеру. Не зря многие к нему тянутся. Даже Кеша проговорился, что хотел бы перевестись к Орану, но Кэтии противится, не хочет уезжать отсюда, мол, Капа ее удерживает… Так ли? Эх, Кеша, Кеша! Бедняга… Может, я ошибаюсь? Тогда, в ту ночь, когда его не было… или мне показалось? Как хотелось бы, чтоб я ошибся…»

Размышляя так, Гена еще долго ходил по пастбищу. Олени паслись небольшими группами по всей ложбине между окружающими ее горами. Они не дичились его, подпускали к себе вплотную. Лишь поднимали головы и с любопытством поглядывали своими ласковыми бархатно-черными глазами. «Признают уже», — от этой мысли на сердце стало теплее.

9

Два дня шел легкий мягкий снег. А сегодня перестал. На снегу Гена увидел отчетливые волчьи следы. Он спешился с оленя. Следы-то какие! Самец, наверное. Стаю оставил, а сам, выходит, на охоту отправился? Шаг широкий, размашистый. Недалеко отсюда, в верхних тальниках, позапрошлой ночью волк зарезал одного олешка из молодняка. Оставил почти целым. Только выхватил печень, налакался горячей крови и затрусил дальше. Гена вчера поставил там три капкана. Особых надежд, конечно, не питал, зная, насколько осторожны теперь волки. Но вдруг? Попытка не пытка.

И вот волк шел точно туда. Гена погнал оленя по следам зверя. Ехал стороной, но не упускал их из виду. Мойто, его пес, чуя волчий дух, зло урчал, шерсть на загривке встала дыбом, и он сильно тянул суумкан[12]. Гена его не отпускал, боялся, что глупыш попадет в капканы, поэтому и держал на поводке. Мойто принадлежал раньше Степану. Тот оставил его, совсем маленького, в стаде. Гена пожалел собаку, заметив, как целыми днями Мойто лежал возле палатки, привязанный к коряге. Стал за ним ухаживать. Специально припасал для него кости, а то и куски мяса. Пес быстро привык к нему. Подпрыгивал, ластился, обнюхивая руки, порывался лизнуть лицо, выказывая свою собачью преданность. Теперь Гена стал брать его с собой на дежурство, пусть малыш обучается работать в стаде.

— Чэт! Амрин![13] — чуть слышно осадил Гена собаку, когда Мойто сильно натянул суумкан. Тот послушно отошел назад, виновато взглянул на хозяина, поджал хвост. Гена осторожно выглянул из-за кустов тальника.

Мертвый олень лежал на прежнем месте, за большим валуном. Но что это? Ну-ка, ну-ка… Половина туши съедена. Вот хитрый какой! Не набросился сразу, а кружил тут долго. Боялся. Гена хорошо замаскировал капканы. А волк все равно их заметил. Судя по следам, долго стоял, обнюхивая снег вокруг туши. Подкрадывался мелкими шажками и сумел-таки протиснуться между капканами. Наверное, чуял человека. Гена представил, как волк поворачивал назад свою лобастую голову, ожидая и пугаясь его. Может, и не так было, хотя говорят, будто волк боится человека. Подойди к нему, допустим, в тот момент, кто знает, как поступил бы зверь. Прочь ли побежал от него или, наоборот, набросился, не желая уступать добычу. Нет, все-таки чувствовал он себя неуютно, раз не съел всего оленя. Видно, только утолил голод и пошел дальше. Вон, помочился возле камня. Значит, решился на далекий переход.

Гену охватила отчаянная досада. Скольких оленей недосчитается совхоз из-за этого разбойника! Почуяв, что за ним охотятся, волк, возможно, уйдет от этого стада. Зато натворит бед в соседних. За ночь отмахает десятки километров…

Вон за тем мысом у небольшого серого валуна, похожего на чум, еще один капкан на волчьей тропе, припорошенный тонким слоем снега. Гена рассчитал все. У этого валуна он заметил вчера желтые пятна волчьей мочи. Волк обязательно должен тут остановиться. А если волчица? Понюхает, морща длинный нос, уловит терпкий дух самца. Будет крутиться тут. И может угодит в капкан. Гена поехал быстрее. К тем капканам, что возле туши, он не подошел. Зачем лишний раз выдавать себя. Посмотрел издали, хватит. Пусть остаются, вдруг пригодятся еще… Подъехал к мысу. Взглянул — и будто оборвалось сердце… Волк попался в капкан. Но все же ушел. Сумел уйти. Опять обхитрил его. Капкан цепями был привязан к камню. Гена, помнится, с трудом насторожил его. Снег вокруг валуна-чума весь истоптан. Рвался и метался здесь волк, рыча от злости, воя от досады и боли. Катался по снегу, грыз железо зубами. Вон сколько на сером снегу желтоватых пятен вперемешку с кровью. Это капала волчья слюна. Долго метался он, проклиная, наверное, себя за то, что так обманулся. Нелегко тягаться с двуногим, наверное, думал он. Поставил капкан, где волк меньше всего ожидал.

Гене приятно было, что расчет его оказался верным. Но какая же сила сокрыта в волчьем теле, раз он сумел разорвать железные цепи и уйти, волоча тяжелый капкан на окровавленных лапах. Гена приободрился. Следы совсем свежие. Можно догнать серого. Мойто рвался вперед, но время от времени встряхивал головой и фыркал, будто брезговал тяжелым духом, исходящим от волчьих следов.

«Дурачок ты, Мойто. Куда тебе с волком тягаться. Маленький ты еще. Не успеешь опомниться, как будешь мешком лежать у его ног, истекая кровью. Не рвись», — мысленно разговаривал Гена с собакой.

Следы повернули на гору. Наверное, хищник, остерегаясь погони или почуяв ее, решил запутать следы. Гена видел, как волк пытался скинуть капкан. Снег вокруг сбивался, замерзали сгустки крови. «Должно быть, выл от боли, грызя холодный металл», — подумал Гена, подмечая, что волк пробирался там, где трудно было проходить человеку. По краям отвесных склонов, где было очень скользко, по густым зарослям лесной чащобы, пробирался ползком. Иногда он отлеживался в тени снегов и деревьев. Зализывал раны. Гена, обливаясь потом, скользя на склонах, рискуя сорваться вниз, обдирая лицо о колючие ветки, упорно шел вперед. Он думал о волке, всматриваясь в каждый куст или темные валуны, которые каждый раз едва не принимал за зверя. «Если волк избавится от капкана, он отомстит. Житья не будет от него бедным оленям. Я должен его догнать», — злясь, протискивался Гена сквозь заросли, не замечая, как до крови царапали его сухие ветки. Учах тянулся сзади, Мойто скулил. Ружье болталось в чехле на левом боку. Что было бы, окажись волк здесь, близко, Гена толком не знал. Вдруг зверь нападет неожиданно? Гена не знал, как поступит в таком случае, но был уверен — сумеет подавить в себе страх.

…Волк устал, он еле волочил капкан. Часто ложился. Гена не думал о том, сколько прошло времени с того момента, как он пустился в погоню. Знал только, что позади осталось несколько переходов по горам: «Далеко ушел, дьявол».

Небо постепенно темнело. Облака лениво плыли, закрывая собой весь горизонт. «Смеркается. Это плохо. Я как-нибудь выдержу, а олень? Выдержит ли он? До дома отсюда ой как далеко…» Гена вдруг вздрогнул. Впереди что-то чернело. Нет, это не волк, следы его пошли дальше. Но что же это? Спотыкаясь на кочках, шагнул вперед. «Капкан! У-шел… у-шел…» — сердце толчками стучало в груди. Только тут впервые за долгий день он почувствовал, как сильно устал, в ногах противная вялость, кружилась голова, ломило в висках. Снег комьями облепил капкан, и он превратился в огромный ледяной чурбан, пропитанный волчьей кровью. Гена в отчаянии пнул его, но даже не сдвинул с места, только удар тупой болью отозвался в ноге. «Надо же, тащить такую махину и так далеко уйти! Вот это сила! — удивился он. — Как же зверь сумел вырваться?» Гена опустился на корточки и принялся рассматривать капкан. «Нужно забрать его с собой, еще пригодится». Он вытащил нож и стал сбивать лед. Лед откалывался большими кусками, и вдруг Гена едва не вскрикнул от неожиданности: в капкане торчала окровавленная волчья лапа. Видно, волк был в отчаянии, выбился совсем из сил, не мог дальше тащить свой груз. Вот и перегрыз окоченевшую лапу, заковылял дальше, не теряя времени. Гена долго глядел туда, где на дальних склонах высоких гор затерялся волчий след. Он понял, что идти вперед не имеет смысла, это все равно что пытаться догнать свою тень. К тому же за теми отрогами, что были впереди, начиналась непролазная, глухая тайга. Там оленьих стад не было. Хоть это пока успокаивало Гену. Как-никак на какое-то время хищник оставит их в покое… Из-за ближнего гольца всплыла голубая луна. Пора возвращаться.

Обратный путь вновь лежал по горам. Гена решил ехать напрямик. По его подсчетам, дорога по речным извилинам займет уйму времени, вряд ли в таком случае к утру доберешься до стойбища. Олень ослабел, Гена больше шел пешком. Он старался не думать об усталости. «Нет, я не устал. Мне легко. Вот какой я бодрый. И снег неглубокий. Чего еще надо?» — внушал он сам себе. Справиться с голодом было куда труднее. Как назло, в голову лезли мысли о еде. Жирные куски мяса, дымящийся чай рисовались в воображении. Он гнал эти мысли прочь, но они лезли и лезли в голову. Тогда он начинал петь, вначале чуть слышно, потом во весь голос. Это на некоторое время помогало, отвлекало от ненужных видений.

Он спускался по склону. Было скользко, то и дело он падал, в коленях чувствовалась противная вязкая дрожь. Внизу, у подножья, лежала узкая речонка, сплошь покрытая по берегам густыми зарослями. Тот берег был обрывистый, скальный. Сейчас Гена спустится, поедет вдоль речки и скоро попадет к Ултавке. А оттуда до дому рукой подать. Гена повеселел. Луна в лесу светила тускло. В сумерках деревья казались великанами. Мой-то неожиданно тявкнул. Гена вздрогнул. Пес рвался в сторону, царапал лапами снег. «Соболь, наверное, юркнул в нору перед его носом, вот и беснуется, дурачок». Гена подошел к бугру, к которому так яростно стремился Мойто. Загривок у пса вздыбился, хвост — колесом. «Хорошая собака будет», — мысленно похвалил его Гена и нагнулся. Это был продолговатый бугорок между тремя толстыми деревьями. Корни и самые нижние ветви почему-то заиндевели больше обычного. Выше инея почти не было. Нежданная догадка вдруг осенила его, резко похолодело в груди. «Медведь! Тут берлога!» — пугаясь, подумал он и неслышно отступил назад. Это от медвежьего дыхания заиндевели деревья. При дневном свете обычно видно, как струится из-под снега легкий, едва различимый парок. «Вдруг проснется! Вот будет беда!» — отходя, Гена косился на болтающееся у седла ружье.

Он не заметил, как и когда успел спуститься вниз к речке. И все оглядывался назад. Куда подевались усталость и голод? Гена не чувствовал их. Его состояние, видно, передалось и оленю. Он зашагал вдруг легко и бодро…

Разом залаяли все собаки. Мойто приосанился, затрусил горделиво. Еще издалека меж деревьев засветились огни палаток. Это свет свечей пробивался сквозь брезент. Гена удивился, что люди до сих пор не легли спать. Когда он подъехал, навстречу ему выскочил Кеша, за ним Кадар, Нюку, женщины. Кеша отвязал Мойто от седла, дал собаке несколько больших кусков мерзлого мяса. Мойто завилял хвостом и, поскуливая от удовольствия, принялся за угощение. Он тоже сильно проголодался за день.

Оказывается, никто в стойбище и не ложился спать. Все ждали Гену. Капа с Кэтии тормошили мужей, обеспокоенные его долгим отсутствием.

— Приедет, — отмахивался Кадар. — Куда денется?

— Гена не пропадет, — успокаивал Кеша скорее себя, нежели Кэтии. — Такой парень — что с ним может случиться?

Нюку молчал.

И вот Гена наконец вернулся. Все облегченно вздохнули.

— Где пропадал? — набросился на него Кеша. — Мы тут не знали, что и подумать…

— Напугал-то как, — вздохнула Кэтии.

— Долго, долго бродишь, парень, — сурово сказал Кадар.

— Почему не спите до сих пор? — в свою очередь спросил Гена.

— Какой сон, когда человек исчез и не знаешь, жив ли он, — затараторила Капа.

— Собирались тебя искать, — улыбнулся Нюку.

Гена воспринял слова людей двояко. С одной стороны, он был растроган тем, что о нем заботились. С другой — было неудобно, что он отнял у них несколько часов короткого ночного отдыха.

Кэтии подала ужин. Все замолчали, — пусть парень утолит голод. За чаем Гена подробно рассказал о своей погоне за волком. Показал капкан. Подержал его возле печки, — пусть металл хоть немного отойдет, иначе голыми пальцами до него не дотронешься.

Из рук в руки передавали оленеводы капкан с волчьей лапой. Удивлялись размерам, чертыхались по поводу такой неудачи.

— Матерый был самец, — заключил Кадар. Он долго вертел лапу в руках, потом бросил ее к дверям, вытер тряпкой руки.

— Чуть-чуть не успел. Жаль, упустил добычу, — вздохнул Нюку.

— Надо было с утра ехать, а ты пока к оленям… Тогда не опоздал бы, — упрекнул Кадар. Он понял, какая удача ускользнула из рук. Сколько было бы разговоров по всему совхозу, мол, бригада Кадара вновь отличилась, добыла матерого волка.

Гена не стал оправдываться. Он знал, что его подвел верховой олень. Будь на его месте другой, более сильный и ходкий, возможно, он и настиг бы волка.

10

За последние дни Нюку как-то осунулся, посерел лицом, глаза ввалились. Сам он ни о чем не говорил, ни на что не жаловался. Днем, как все, пас оленей. А ночью долго ворочался на шкурах, стонал и покашливал.

— Заболел, что ли, Нюку? — как-то вечером спросил Гена.

— Простыл, однако, — вяло ответил тот, дотрагиваясь худыми руками до впалой груди. — Тут что-то покалывает.

— Поезжай-ка в поселок к врачу, пока не поздно.

— А олени? Кто за меня их пасти будет?

— Как кто? Я попасу. Поезжай, Нюку.

— Обожду маленько, — Нюку благодарно взглянул на Гену. «Добрый, как отец. Тот тоже всю жизнь заботился о людях. Отдавал последнее. Вот и сын теперь по его стопам идет», — думал он, проникаясь нежностью к сыну своего друга. Сам Нюку был отцом семерых детей. Жена в больнице санитаркой работает. «Кто их будет кормить, одевать, если не я?»

— Есть лекарство хоть какое-нибудь? — прервал его мысли Гена.

— Где-то были таблетки. Но что-то не помогают они, — поморщился Нюку, сдерживая приступ кашля. Лицо его от напряжения стало багровым.

— Нет, тебе надо ехать лечиться. Я скажу Кадару.

— Медвежьего жира или желчи бы. Но где их взять? Легче, наверное, золото найти, — тяжело вздохнул Нюку.

— Медвежий жир помогает, да? О желчи я знаю.

— При ожогах, когда отморозишь ногу или руку — очень хорошо помогает. Намажешь пару раз — как рукой снимет. Я сам испытал, — оживляясь, ответил Нюку.

— Интересно.

— При простуде тоже. Медвежий тяран пробовал?

— Нет. А что это такое?

— Из медвежьих внутренностей делается. Нарежут на мелкие куски почки, печень, добавят жир, потом перемешают и жарят в котелке. Поешь маленько, глядишь, усталости как не бывало. Наши предки тем и жили. Редко болели.

— Да-а, — Гена задумался. Он вспомнил про медвежью берлогу. Никому не сказал о том, что видел. Просто, рассказывая о волке, будто невзначай спросил, что за речка бежит с гор в Ултавку. «Это Медвежья речка», — ответил Нюку. «А почему она так называется? Медведей там много, что ли?» — «Давным-давно медведь тут сожрал одного охотника. С тех пор так речку и зовут…» — «Надо же!» — удивился Гена, представив себя на месте того охотника. «Теперь медведей здесь нет. Одно название только осталось», — успокоил его старик. «А медведь-то есть!» — про себя воскликнул Гена, но вслух ничего не сказал.

— Медведь — добрый зверь, — вдруг оживился Нюку. — Хочешь, расскажу одну легенду про медвежью доброту?

— Конечно, хочу.

Нюку покурил. Посидел, собираясь с мыслями…

— Было это давно. По здешним горам кочевал один род эвенов. Однажды женщина пошла в лес за дровами. Наступил вечер. А ее все нет. «Куда пропала моя жена? Когда подаст мне мяса? Я голодный», — забеспокоился муж. «Заблудилась, однако, наша сестра», — заволновались ее братья. Проходит ночь. Наступает утро. А женщины все нет и нет. Пошли искать. Все обшарили вокруг, но тщетно. Даже следов не видно, будто она улетела или испарилась. Поплакали, погоревали сородичи, поискали еще немного и откочевали дальше. А женщина-то жива была. Она действительно заблудилась. Сначала увидела ягоды. Их полно было. С каждого куста сочная голубика манила. Она позабыла про дрова. Идет и идет, собирает ягоды. Не знала, сколько времени прошло и куда она попала. Только видит, что стоит посреди дремучего леса. Солнце зашло, темное небо вверху, звезд нет. Заплакала и стала звать мужа, братьев. Только эхо дразнило ее из глубины темного леса. Пошла искать дом свой. Идет и плачет. Все слезы выплакала. Дни и ночи шла. Так устала, что еле передвигала ноги. Вдруг провалилась в какую-то яму. А там, чувствует, теплым-тепло. Легла на что-то мягкое и уснула мертвым сном. Не помнит, сколько спала. Проснулась и видит: спит она в обнимку с медведем. Оказывается, свалилась в медвежью берлогу. Как он не сожрал ее? Деваться, однако, некуда, так и осталась с медведем. Миновала зима. Вышли они из берлоги и пошли по тайге. Он впереди, она сзади. Тут повстречались им люди. Те, недолго думая, выхватили копья и с трех сторон пронзили насквозь медведя. Женщине стало жалко его. «Не показывайте мне его голову», — попросила она… Вот и все. Добрый был медведь.

Нюку умолк. Гена тоже молчал. Он сейчас думал не о том медведе, который спас женщину и которого убили далекие предки, он с жалостью смотрел на самого Нюку. Как вернуть ему прежнюю силу? Не хотелось, конечно, трогать медведя. Пусть бы спал. Никому не мешает. Все-таки он — краса тайги. Но, с другой стороны, Гена знает о целебных свойствах медвежьего жира и желчи. А тут человек на глазах тает… Что делать?

Утром, когда Кеша пошел за упряжными оленями, Гена отправился к Кадару.

— Знаешь, Кадар, там, на Медвежьей речке, я видел берлогу.

Кадар, прищурившись, молча смотрел на Гену. Не верил сказанному. Думал о чем-то.

— Когда? — наконец хрипло спросил он.

— В ту ночь, когда гонялся за волком.

— Это точно?

— Точно.

— А почему сразу не сказал?

— Как-то сомневался. Честно говоря, даже не хотел никому говорить.

— Эх ты… Это же большая удача. Не каждому дано такое увидеть, — заволновался Кадар, задышал шумно. — Надо ехать. Сегодня же.

— Я тоже так думаю. Только не надо говорить Нюку, он болен.

— Ладно, Гена. Мы вдвоем. Кеша пусть в дэлмичэ идет. Нюку, говоришь, болен?

— Да. Кашляет все время. Ночью стонет, спит плохо.

— Я тоже замечал. Ну, приедем — разберемся.

С улицы зашла Капа и сразу заметила перемену в лице мужа: — Что с тобой?

— Нет, ничего. А что?

— Ты какой-то взбудораженный, как… — она взглянула на Гену и умолкла, не договорила. Улыбнулась своим мыслям. Она хотела подшутить над Кадаром, сказать, что он как олень в пору гона. Но тут Гена сидит. Неудобно при постороннем такие вольности допускать, может, еще не так поймет…

— Кажется, опять волки, — невозмутимо ответил Кадар.

— Опять?

— Да. Поедем посмотрим. Приготовь-ка еду.

С горы раздался голос Кеши. Он погонял оленей. Гена вышел на улицу и услыхал легкий звон оленьих рогов, шуршанье морозного воздуха — дыхание животных и поскрипывание снега под их копытами.

— Гена, как поймаем оленей, приходи, поедим и поедем, — из палатки сказал Кадар.

— Ладно, — отозвался Гена, следя за оленями, которые привычной рысцой дружно текли к палаткам. Оленей загнали в кораль. Их немного, около сорока. Тут только упряжные и ездовые.

— Кеша, ты поезжай к дэлмичэ. Наведайся только. Как они там? Нет ли волков? Ладно? — распорядился Кадар.

— Хорошо, — согласился Кеша. Он сильно вспотел, от него валил пар.

— А я с Геной на Медвежью речку съезжу. Поразведаем кое-что, — вновь уклонился Кадар от прямого признания. Гена почувствовал себя неловко перед другом. Плохо, думал он, что они делают это тайно. Кешка, конечно, потом обидится. Может, и он хочет принять участие в охоте. Это же такой редкий случай. С другой стороны, кому-то нужно и в дэлмичэ съездить. Вдруг там волки. Он про берлогу никому не сказал бы, если б не болезнь Нюку, из-за него открылся. Правда, самому старику не намекнул даже. Зачем зря обнадеживать человека? Вдруг неудача постигнет или еще что-нибудь. Мало ли что бывает в тайге.

— Кеша! — позвал он друга, запрягая оленей в нарту.

Кеша подошел.

— Вот какое дело вышло… Нюку заболел… — тихо сказал Гена.

— Вижу, весь исхудал, бедняга. А чем помочь — не знаю.

— Медвежьего жиру или желчи бы ему достать…

— Да ты что? Где ж их достанешь? — Кеша удивился наивности друга. — Это теперь большая редкость, дефицит, как русские говорят…

— Я, кажется, в тот раз на берлогу наткнулся. Хотим поехать проверить.

— Я тоже с вами! — Кеша весь загорелся, глаза вспыхнули, румянец выступил на бледных щеках.

— Слушай, тебе же бригадир велел съездить к оленям…

— Э, пусть один день останутся без присмотра, — махнул рукой Кеша. — Что с ними сделается?

— А вдруг волки?

— Нет, не будет волков. Я с вами поеду!

— Кеша, прошу тебя, пойми. Видишь, человек болен. Если б не он, я не стал бы трогать спящего зверя. Ты поезжай к оленям. Надо же кому-то из нас здесь остаться. На Нюку-то надежды почти никакой.

— Ладно, поезжайте, — вяло согласился Кеша. И видно было, что согласие это далось с трудом. Нелегко подавить в себе азарт охотника.

Гена чуть слышно вздохнул и благодарно, с жалостью посмотрел на удаляющегося Кешу, на его маленькую, легкую фигурку…

— Гена, чай остывает! — крикнул Кадар.

Гена взглянул на Кешину палатку и увидел, что друг стоит на пороге, смотрит в их сторону.

«Обиделся, — решил Гена. — Но что же делать?»

Геннадий поймал себя на том, что ему страшно. В коленях какая-то пустота, казалось, ноги вот-вот подломятся. Руки мелко дрожали. Во рту пересохло. Сердце бешено колотилось в груди. Упряжных оленей с нартами они оставили внизу, у устья речки. До берлоги добрались на учахах. Следов возле бугра не было видно, ведь дней десять прошло с тех пор, как Гена побывал тут. Все было скрыто под мягким свежевыпавшим снегом. Кадар придирчиво осмотрел бугор со всех сторон и сказал коротко: «Здесь».

Гена ни разу еще не охотился на такого могучего зверя, как медведь. О нем много слышал, поэтому привык уважать и бояться его. Кадар держался уверенно. Он, казалось, ничуть не волновался. Главное, сказал он Гене, не суетиться, не думать о страхе. Чего нам бояться? Он зверь — мы охотники. Пусть он нас боится. Гена постепенно успокоился. Даже испытывал легкое нетерпенье, ожидание томило его. «Наверное, на войне перед атакой так бывает», — подумал он.

Собаки чуть слышно скулили, посматривая умными глазами на людей. Кэрэмэс Кадара был крупный, грудастый, черной масти. Был он спокоен и степенен, как и его хозяин. Гена, еще живя в поселке, слышал восторженные отзывы об этой собаке. Кэрэмэс шел на любого зверя. Хвалили и самого Кадара, который знал толк в собаках. Как он их обучал, где — никто не слышал, никто не видел. Может быть, на охоте или где-нибудь в лесу, но без свидетелей. Говорили, что во время охоты на снежного барана он тихонько окликал собаку и молча показывал на сияющие снегами горные вершины. Не важно, были там в это время бараны или нет. Кэрэмэс найдет. И он действительно находил. Люди прозвали его «легендарным». Теперь Кэрэмэс, кажется, тоже томился ожиданием. Зато Мойто резвился, подпрыгивал, крутился без конца. Уши встали торчком, глаза забегали. Он весь как-то подтянулся, широколобый, с белой каймой на шее. Кадар говорил, что из него выйдет отличный пес, если как следует поднатаскать на охоте.

— Собак привяжи как следует, они вряд ли понадобятся, — строго сказал Кадар.

— А зачем мы их взяли? — спросил Гена.

— Так, на всякий случай. Твой Мойто пусть хоть раз поглядит на живого медведя. А Кэрэмэс… Может, нам удастся застрелить хозяина в берлоге. Как его вытащить? Вдруг он только ранен и затаился? Сунешься сам, он голову тебе оторвет. В таком случае Кэрэмэс пригодится. Мы впустим его в берлогу.

Гена с особым уважением посмотрел на Кэрэмэса, который спокойно сидел на задних лапах и умными глазами следил за хозяином.

Года два назад Кэрэмэс спас Кадара от верной смерти. Было это в горах, на охоте. Кадар тогда подстрелил в ущелье снежного барана. Сидел спокойно и свежевал тушу, Кэрэмэса поблизости не было. Вдруг над ухом охотника тихонько кто-то рыкнул. Обернулся Кадар и — чуть чувств не лишился. Совсем рядом с ним стоял огромный черный медведь. Кадар не помнит, как успел схватить ружье, прицелился и тут вдруг понял: бесполезно. У него с собой только малокалиберка. Медведя из нее не убьешь. Разозлишь только. Кадар опустил ружье и оцепенел от ужаса. Стоял и смотрел на косматого. Медведь тоже не двигался с места, только тихонько рычал и поводил носом — к чему-то принюхивался. Может, хотел отнять у человека добычу или просто требовал уступить дорогу… Кто его знает?.. И Кадар конечно же уступил бы ему, но… как? Ущелье узкое, с двух сторон выпирают голые отвесные скалы, шагнуть некуда. Да и пошевелись он, медведь тотчас кинется на него, разорвет.

Неизвестно, чем закончился бы тогда этот безмолвный поединок, если бы не Кэрэмэс. Он вдруг выскочил из-за какого-то валуна, вцепился медведю в заднюю ногу, потом отпустил и чуть отбежал в сторону. Медведь дико зарычал и устремился за ним.

Кадар ушел через горы, бросив свою добычу. Кэрэмэс вернулся домой ночью. Весь израненный, с опухшей мордой, шерсть на нем висела клочьями. Утром люди поехали на то место, где Кадар встретил медведя, но ничего не нашли. И барана в ущелье тоже не было…

Вот какой пес у Кадара, действительно, легендарный…

…— Будь внимателен, Гена. Он, наверное, слышит, как мы тут колдуем.

Кадар вытащил топор. Срубил три шеста. Двумя перекрыл вход, воткнув их куда-то под снег и валежник. Это для того, чтобы медведь не смог пулей выскочить из берлоги, а застрял ненадолго. Вот тогда охотник должен успеть выстрелить.

— Целься прямо во вход. Как покажется, бей в голову, — объяснил Кадар.

Левой рукой он взял шест, в правую — карабин; Гена, напрягшись, целился. Весь мир для него был в прорезе прицельной планки. Кадар резко сунул шест в берлогу, и в тот же миг снег фонтаном взметнулся вверх, оглушительный рев словно расколол воздух, и нечто огромное, кудлато-черное прыгнуло на них не из щели, которую стерегли охотники, считая, что это и есть вход в берлогу, а с тыльной стороны. Тут же с лаем рванулись на привязи собаки. Все произошло так быстро, что Гена едва успел отскочить в сторону и нажать на спусковой крючок. Выстрела не последовало. Выяснять было некогда. Медведь уже подмял под себя Кадара. Гена торопливо бросил ненужный карабин, с кошачьей ловкостью схватил торчащий в дереве топор, рысью прыгнул на медведя и резко опустил топор на затылок зверя. Горячая кровь брызнула на снег. Медведь тут же ослаб, дернулся и мешком свалился вниз…

— Кадар, Кадар! — закричал Гена.

Кадар очнулся, поднял голову, потряс ею и улыбнулся:

— Спасибо! Ты спас меня!

Он, отряхиваясь, поднялся. Все произошло в считанные секунды, медведь не успел пустить в ход когти и клыки. Кроме того, Кадар, падая, сумел сунуть голову под медвежье брюхо и отделался только тем, что вся спина меховой тужурки была разорвана в клочья.

— Отпусти собак. Пусть побалуются…

Кэрэмэс сразу бросился на мертвого зверя, рвал его, мотая головой, и отфыркивался, оглядывался на Мойто. Тот, подняв дыбом загривок, боязливо крутился возле, издали тянул морду. Но постепенно и он осмелел. Сначала вцепился в ляжку, затем почему-то отпрыгнул в сторону и снова набросился…

— Смотри, Гена, твой Мойто получил первое крещение, — улыбаясь, сказал Кадар.

— Как и я, — ответил Гена. Сердце постепенно успокаивалось.

Аккуратно разложили по частям медвежатину. Жирный попался медведь, на пояснице и ниже жир был толщиной в четыре толстых пальца. Гена в душе радовался, вспоминая Нюку…

— Медвежья желчь тебе на удачу, Гена, — сказал Кадар.

— Спасибо. Ты ел, Кадар, медвежатину?

— А как же. Конечно, ел.

— И тяран тоже?

— Еще спрашиваешь… Теперь попробуешь сам, будешь знать. Сразу в поселок к жене потянет, — громко засмеялся Кадар своей шутке и, предвкушая такое удовольствие, причмокнул. — Шкуру тоже бери. Все-таки это первая твоя медвежья охота.

Гена сходил вниз за нартами, пока Кадар возился с мясом, деля его на куски и раскладывая на снегу, чтобы слегка заморозить. Олени почуяли медвежий дух и встревожились. Расширенными глазами испуганно посматривали на копошащегося хозяина и готовы были вот-вот сорваться с места. Гена держал их цепко, время от времени покрикивал, успокаивая животных. В минуты тревоги важно подать голос, и олени доверятся человеку. Подошел Кадар, приговаривая какие-то ласковые слова, каждому ездовому, упряжному как-то ловко и незаметно провел ладонью по ноздрям, это чтобы они привыкли к медвежьему запаху и не пугались.

В обратный путь собак отпустили без поводков. Они, довольные удачной охотой, резвились на снегу. Кэрэмэс подставлял свою могучую шею, а Мойто с разбегу кидался на него, но тут же перелетал через его спину и мягко падал на снег. Кэрэмэс, играя, теребил Мойто за горло. Это повторялось снова и снова. Наблюдать за ними было интересно. «Гляди, как Кэрэмэс учит щенка», — говорил Кадар. Потом собаки пустились во весь дух по речному насту. Мойто был полегче и поменьше, поэтому легко уходил вперед.

Впереди послышался собачий гомон. Это собаки Кеши и Нюку увидели Кэрэмэса с Мойто. От зависти, наверное, бесятся. Все вышли из палаток. Об удаче догадались по Кэрэмэсу. Тот всегда прибегал раньше хозяина, вилял хвостом, запросто заходил в палатку, проделывал гордый круг, тут же выбегал на улицу и с важным видом начинал прихорашиваться: вылизывал себе лапы, морду, отряхивался. Когда же охота была неудачной, Кэрэмэс не показывался людям на глаза. Потихоньку приходил и стыдливо отлеживался где-нибудь в стороне под кустами.

Медвежью желчь Гена отдал Нюку. Тот растрогался, даже глаза у него повлажнели. Это был поистине бесценный подарок.

— И жира теперь много, — сказал Гена. — Лечись.

— Спасибо, сынок, — прошептал изумленный Нюку и отвернулся, сдерживая благодарные слезы.

Вечером к ним в палатку пришел Кадар. Принес свой карабин.

— Возьми, Гена, на память об охоте. Я запишу его на твое имя. А себе что-нибудь найду. Меня без карабина не оставят.

Гена обрадовался. Еще бы! Оленевод без добротного ружья не оленевод.

Прошло еще несколько дней. Откочевали на новое пастбище. После случая с капканом волки исчезли. Нюку почувствовал себя гораздо лучше. Он уверял, что помог ему медвежий жир и желчь, и все благодарил Гену. Старался во всем ему подсобить. Ремонтировал его седло, придирчиво осматривал нарты. Подарил плетеный маут, такой же, как у него. Рассказывал разные случаи из жизни, давал советы. Гена искренне привязался к этому доброму пожилому человеку. Он настоял на том, что Нюку надо хоть немного отдохнуть и подлечиться в больнице. С ним уехала Капа. Увезла отчеты по обороту оленей — сколько передано в другие стада, сколько погибло и каков приход извне, табель трудодней оленеводов и другие документы.

В тот же день оленеводы обнаружили, что к ним в дэлмичэ забрели четыре оленя из соседнего стада. Все приметные, поэтому сразу же узнали, какой бригаде они принадлежат.

— Плохи дела, однако, у соседей, коли так, — заметил Гена, заподозрив что-то неладное.

— Волки, видать, раскидали, — согласился Кеша.

— И у нас были волки, и мы понесли ой какие потери, — отозвался Кадар тоном, не придающим значения случившемуся. — Четыре оленя нам не помеха.

— Надо бы съездить к Орану и заодно увести этих оленей. Наверное, ищут или думают, что серые их загрызли, — предложил Гена.

— А наших оленей кто будет пасти? — вдруг огрызнулся Кадар и нахмурился. «Вечно суешь свой нос куда не следует. Вот и с Нюку можно было повременить, а ты пристал как смола, мол, пусть едет старик в больницу. Подумаешь, заболел. Мы все болеем. Вдруг опять волки заявятся? У соседей точно они хозяйничают. А оттуда до нас рукой подать. Пусть бы и оставались там. Почему волки должны рвать только наших оленей, а Орана обходить? Нет, пусть будет по справедливости… Тем более, что в последние годы Оран сильно меня поджимает. И если б не Урэкчэнов, кто знает, наверно, давно бы уж обошел, вырвался бы на первое место… Так что нечего о нем беспокоиться, пусть сам за своими оленями получше следит…» — но ничего этого он не сказал, повторил только: — Кто наших оленей пасти будет?

— Нет, Кадар, ты не прав. Надо подсобить людям. Приведем им оленей, глядишь, все немного поддержим, — стоял на своем Гена.

«Катись ты к черту со своей поддержкой», — чуть было не сорвалось у бригадира, но вслух все же сказал:

— Ладно. Ловите, — и сам первым кинул свой меткий маут на одного из пришлых оленей.

За обедом приказал:

— Кеша, поезжай к Орану.

— Хорошо, — отозвался тот.

— Только сразу возвращайся. Не задерживайся там. Пока другим помогать будем, как бы свое стадо не растерять, — и зло посмотрел на Гену: «Дурак, и чего это я ему уступаю?» — В последнее время Кадар был недоволен собой. Гена все чаще и чаще настаивал на своем. Это угнетало и злило бригадира. Чувство неприязни к молодому оленеводу все росло. «Надо сказать Урэкчэнову, пусть заберет его, такие мне не нужны!» — твердо решил он.

Кеша уехал. Кадар и Гена допоздна оставались в дэлмичэ. Все проверили и осмотрели.

Поздно вечером вдвоем ужинали у Кэтии. Разговор почему-то не клеился. То ли устали, то ли уже заскучали по уехавшим, неизвестно. Посидели после чая, перекинулись несколькими незначительными фразами и разошлись по палаткам. Гена еще долго не засыпал, лежал и читал. Разве уснешь, когда у тебя в руках такая книга, как «Живи и помни» Валентина Распутина? Он взглянул на часы: было уже далеко за полночь. Пора спать, а то какой из него завтра работник. Перед сном вышел из палатки. На улице было темно, хоть глаз выколи. И тихо. Но тут краем уха он уловил приглушенные голоса. Прислушался… Говорить-то в стойбище вроде некому. Кадар у себя в палатке спит, Кэтии тоже… Он замер. Разговаривали у Кэтии. «Кеша вернулся. Как я не заметил? И собаки почему-то молчали…» Он подошел к соседней палатке, надеясь увидеть Кешину нарту, и вдруг отшатнулся. «Тише, кажется, Гена ходит», — прошептала Кэтии. «Тебе показалось. Это Кэрэмэс», — послышался голос Кадара. И затем частое тяжелое дыхание, тихий стон Кэтии.

Гена стоял пораженный, не смея шевельнуться. «Что же это такое? Неужели? Значит, и тогда я не ошибся…»

— Оран всем привет шлет. Очень обрадовался, когда увидел своих оленей, — рассказывал Кеша за утренним чаем.

— А что, он на волков уже списал? — довольно засмеялся Кадар. Он держался непринужденно, будто ничего не произошло прошлой ночью. Гена сидел рядом и незаметно наблюдал за ним. Тот время от времени скользил масленым взглядом по Кэтии. Зато женщина ни разу не подняла глаз в его сторону, будто бригадира за столом и вовсе не было.

— Да. Уже в мыслях попрощался с ними.

— Значит, он теперь мой должник! — Кадар опять засмеялся.

— Оран тоже так считает…

— Как у него олени? — спросил Гена. — Потери большие?

— Волки наведывались и к ним.

— Ну и как? — встрепенулся Кадар.

— Отогнали. Одного застрелили.

— Вот молодцы! — воскликнул Гена.

— И ни одного оленя не зарезали? — разочарованно протянул Кадар.

— Кажется, нет. Дежурили круглые сутки. Костры жгли.

— Ну, молодцы, — радовался Гена. — Молодец Оран!

Кадар помрачнел. Разговор этот ему явно не нравился. Гена раздражал его. «Чего веселится, дурак? — со злостью думал он. — Да… а у Орана, видно, дела не так плохи, как у меня. Наверное, таких потерь нет. От волков, вишь ты, отбился. А я не сумел… Кто-то мстит мне… Слава моя кому-то мешает… Все хотят побывать на моем месте! И этот, Гена, — молодой, да ранний, тоже небось высоко метит. За Орана радуется… Суетится, везде нос свой сует… Конечно, он, можно сказать, жизнь мне спас, это так. Но в остальном… только мешает. О чем, интересно, Урэкчэнов думал? Мне нужен такой, как Нюку, чтоб знал свое место и не лез со своими советами. А этот, вишь ты, все учить норовит. Не выйдет! Я тебя заставлю уважать Кадара Болгитина! Вот и насчет Кэтии, кажись, заподозрил… Надо поосторожнее быть, а то как бы шуму не наделал, щенок… Завидует, поди…» Кадар сидел погрузившись в свои мысли и не прислушиваясь больше к разговору друзей. Чужие успехи его не интересовали.

Сложный человек Кадар. С одной стороны — вроде бы работящий, опытный, тут ничего не скажешь. Но — черствый какой-то. Чужой боли-беды не чувствует. Во всем хочет быть первым. Чей-то успех — ему нож в сердце. Привык он, что все в бригаде ему подчиняются. Его слово — закон. Другие вроде и мнения своего не имеют. Во всяком случае, помалкивают. А Гена ему ни в чем не уступает. Когда они вместе ездят к оленям, Кадар незаметно состязается с ним — в меткости метания маута, в быстроте упряжки. Гена и тут не отстает от бригадира. Где только и научился? Весь в своего отца. К тому же еще шибко грамотный. Целый воз книг приволок. Ночами читает. Когда и спит-то? Нет, странный он человек, Кадару его никак не понять.

За столом громко засмеялись. Кадар встрепенулся, с неприязнью посмотрел на Гену, резко поднялся и процедил сквозь зубы:

— Хватит тут языки чесать. Работы полно, пока светло, нарты осмотреть нужно. А ты, — на ходу бросил он Кеше, — отдыхай пока. Вечером в стадо поедешь.

На следующий день вернулась из поселка Капа. Привезла Гене два письма. Одно от жены, другое — от Степана. Письмо друга обрадовало его. Он даже прочитал его первым, надеясь найти хоть какое-то объяснение — почему тот ушел из бригады.

Вначале Степан ничего особенного не писал. Обычные вопросы: как дела? Освоился ли с оленями? Как там Мойто? О себе почти не рассказывал. Просил только присмотреть за собакой, может быть, он соберется и приедет за ней. Гене стало жаль Мойто, Они так привязались друг к другу… Но Степан — хозяин, конечно, он может забрать Мойто. Надо будет потом взять у него щенка…

Гена невольно расстроился, ведь он ждал от друга совсем других слов. Но тут он заметил в конверте еще один листок. Развернул — продолжение письма. Даже не продолжение, а, по сути дела, новое письмо.

«…Гена, я, может быть, работал бы еще в стаде, если бы не Болгитин. Он прямо возненавидел меня. Никогда нормально не разговаривал. Только командовал. Если что не получается, виноватым оказывался я. Олени ли потерялись или еще что… Все я причина. Найди, рычит Кадар, без оленей не возвращайся! И потом… кажется мне, не все у него, как бы сказать, по совести, что ли… Ты присмотрись к нему, но и остерегайся. А у меня он окончательно отбил охоту работать в стаде. Неужели и в других бригадах так? Как же тогда людям верить… Меня, если можешь, шибко не осуждай. Я сам собой недоволен, а поделать ничего не могу. Вроде бы боюсь чего-то…

Тебе желаю удачи. Может, ты окажешься сильнее меня. Хорошо бы…

Степан».

Слова Степана озадачили Гену, хоть и писал тот сверхосторожно. Значит, он тоже видел, что дела у бригадира не столь хороши… Почему же не сказал об этом Адитову? Просто ушел, и все. Нет, Степан, так не годится, рано ты лапки вниз опустил. Мы еще повоюем, выведем Кадара на чистую воду!

Письмо от Клавы было длинное. Крупным круглым почерком она писала:

«Здравствуй, Гена! Будто прошел целый год, как ты уехал. Гера приходит из садика и каждый раз спрашивает: а где папа?

Капа тебя хвалит, говорит, что ты трудяга, что у тебя добрая душа. Мне приятно, если честно, я и сама знаю, что ты вполсилы никогда не будешь работать. Только береги себя. Я очень испугалась, когда Капа рассказала о медведе. Как ты решился на это? Вдруг он задрал бы тебя, что было бы с нами? Ты думал? Зачем нужно было лезть в берлогу! Я тебе запрещаю охотиться! Слышишь? Запрещаю! Теперь о волке. Зачем ты гонялся за ним? А если бы целая стая накинулась на тебя? Ты бы хоть о сыне подумал, если жена не дорога…

Ну, ладно, хватит об этом. Несколько слов о делах в поселке. Степана обсуждали на профкоме. Жалобу на него подал Урэкчэнов. Сколько-то дней засчитали за прогулы и теперь удержат из зарплаты. Несколько раз видели его в компании с Алешкой Захаровым и Павеленжой. Он устроился сначала кочегаром в котельной. Урэкчэнов опять настоял, чтобы его сняли с работы, мол, от такого горе-работника одни убытки. Жалко Степу, похудел весь. Вчера встретила, он о тебе спрашивал, тоже напишет, передаст с Капой тебе письмо. Соседи говорят, что и родная сестра житья ему не дает, гонит из дому.

Приехал на каникулы сын Урэкчэнова. Ты его знаешь, он — студент. Помнишь, как летом прошлого года всем пускал пыль в глаза, что он корреспондент «Комсомольской правды», другой раз будто он комиссар стройотряда. Конечно, все это болтовня пустая была. Теперь, кажется, все время пирует. Закрутил роман с Зиной Атакиной. Вроде обещал даже жениться на ней. Представляешь, молодой парень женится на женщине, за подол которой держатся шестеро детей? А Урэкчэнов словно и не переживает. Степан, по его мнению, более опасен.

Бедный Нюку, кажется, серьезно болен. Он тоже не устает хвалить тебя. Просил передать, чтобы ты запрягал его упряжных оленей. Говорит, что тебе доверить можно, что ты их понимаешь. Врачи наши за него боятся.

Дед Семен рвется в стадо. Ты, наверное, станешь как он, когда состаришься. Сейчас он седла делает. Привезли ему оленьи рога, доски, и он целыми днями над ними колдует. Штук двадцать уже смастерил. Женщины в меховой мастерской обшили седла и набили шерстью, старались, а дед Семен все равно проверяет… Одно такое новое седло Капа увезла тебе.

Береги себя, милый. О нас не беспокойся. Пиши. Если удастся, приезжай хоть на несколько дней. Видишь домик с трубой? Это наш дом. Гера нарисовал.

Твоя Клава».

11

Приехал из поселка Урэкчэнов. Приближалась сдача государственного плана. Многие стада уже рассчитались, туши оленей штабелями сложены в складах райкоопа. Скоро их погрузят на самолеты и увезут в город. Кадару были известны показатели этих бригад. Архип Степанович заранее ему сообщил.

Урэкчэнов велел пригласить оленеводов на беседу. Собрались в палатке бригадира.

— Ну, как живете? — спросил он, поздоровавшись с каждым за руку. Гене он протянул письмо в голубом конверте. Письмо было снова от жены.

— Волки покоя не дают, а так ничего, — за всех ответил Кеша.

— А ты говорил, ушли? — заведующий фермой повернулся к бригадиру.

— В последнее время, правда, их не видно было, — нашелся Кадар.

— Гена нагнал на них страху, — добавил Кеша.

— Это хорошо. Я слыхал, — отозвался Урэкчэнов и с явным одобрением закивал головой.

— Как там здоровье Нюку, Архип Степанович? — спросил Гена, желая отвести разговор от себя.

— Увезли в райцентр.

— А Степа как? — подала голос Кэтии.

— От него толку мало. Пьянствует, с Павеленжой связался, — махнул рукой Урэкчэнов. — Пропащий он человек, нечего о нем говорить! Такие нам не нужны! — и нахмурился, этот разговор был ему неприятен.

— Нет, не верится. Тут что-то не так, — засомневался Гена.

— Слушай, Гена, кончай ты: «не так, не так», — прервал его Кадар. — Что тебе все не так? Лодырь он был, твой Степан! Правильно Архип Степанович говорит: такие нам не нужны! Больно нос длинный, — Кадар покосился на Гену и примолк.

— Почему? Речь ведь о судьбе человека идет! — возмутился Гена. — Разве так можно?

— Руководство лучше нас знает, что можно, а что нельзя, — огрызнулся Кадар, посмотрев на Урэкчэнова, который в это время рылся в пухлой папке.

— Ладно, хватит вам. Поговорим о делах, — заведующий раскрыл папку, взял в руки несколько исписанных мелким, убористым почерком листочков с какими-то табличками внизу.

Образования у Урэкчэнова, по нынешним понятиям, не было. Пять классов всего. Во время войны пришлось ему бросить школу: надо было помогать матери растить младших сестер и братьев. Да и в колхозе каждые рабочие руки тогда на счету были. Сначала он пас оленей, кладовщиком состоял в поселке, потом стал даже председателем колхоза, ненадолго, правда. Бухгалтер ему попался дотошный — обнаружил однажды приписки, такой шум поднял: дело до района дошло. Урэкчэнову — выговор по партийной линии и из председателей долой, понизили в должности. А вскоре колхоз ихний в оленеводческий совхоз реорганизовали, и стал Урэкчэнов заведующим оленеводческой фермой.

С тех пор много воды утекло. Время — судья суровый, безжалостный. Был когда-то Архип Степанович молодым да стройным, теперь располнел, волосы поседели, на мясистом лице, словно оленьи тропы, морщины, морщины… Многие в совхозе его не любили — за черствость, за безмерную грубость, за надменность… Но, как бы там ни было, дело свое он знал, потому и терпели его высокомерие и бахвальство. А он — чем больше на него наград всяких, премий сыпалось, тем выше нос задирал.

Сейчас, в палатке Кадара, он говорил гладко, ни разу не запнулся. По бумаге не читал. Судя по его оценке, дела в бригадах обстояли неплохо. Потери в целом небольшие, и руководство надеется, что государственный план совхоз выполнит с честью. Потом долго распространялся о дисциплине, назвав Степана дезертиром.

— Сохранность поголовья в вашей бригаде, как всегда, — хорошая. Вы славно потрудились, — при этом он выразительно посмотрел на Кадара. А Гена удивился: «Как же так? Они ведь не смогли от волков отбиться… Потери, безусловно, есть, и немалые… Почему Урэкчэнов молчит об этом?» — Теперь дело за сдачей мяса. Руководство уверено, что вы и тут не упустите завоеванных позиций, что деловой выход будет высоким, — такими словами он закончил свое выступление, вытащил платок и обтер вспотевший мясистый нос. Гена улыбнулся, вспомнив о прозвище Урэкчэнова — «Деловой выход». Тот в каждом докладе обязательно упоминал о деловом выходе тугутов[14].

— Ну как, не подкачаем? — Кадар обвел всех испытующим взглядом.

— Какой разговор! — откликнулся Кеша.

— Конечно! — весело добавила Кэтии, и Гена заметил, как бригадир обернулся в ее сторону, как заблестели у него глаза.

— Завтра жаркий денек предстоит. Надо будет перегнать стадо в кораль, отделить тех оленей, что пойдут в госзакуп…

— Заодно и контрольный пересчет сделаем, — сказал Урэкчэнов.

— Это само собой, — кивнул Кадар.

— Ну, если вопросов нет, можете расходиться, — распорядился заведующий фермой, — Мы тут с Кадаром прикинем предварительно…

— Архип Степанович, я опять о Степане, — прервал его Гена. — Спросить хочу…

Урэкчэнов нахмурился, но все же сказал:

— Спроси, коли сумею — отвечу.

— Вы говорили, что Мучитов, мол, конченый человек…

— Да, говорил.

— Не рано ли такие выводы делать?

— Нет, не рано! Некогда нам с пьяницами возиться. Нам план надо давать! О Продовольственной программе слыхал?

— О программе слыхал. И полностью одобряю. Но… не спешим ли мы? Как бы нам в погоне за планами и в самом деле человека не потерять!

— Знаешь что… — досадливо сморщился Урэкчэнов, — давай сегодня об этом не будем… Ей-богу, не до того…

— Ладно. Сегодня не будем, завтра не будем. Нам всегда некогда, когда речь о судьбе человека идет, — вспылил Гена. — А послезавтра посмотрим — планы-то выполнять не с кем! Сейчас на Степана рукой махнем, потом на другого, на третьего…

— Ну и что ты предлагаешь? — Урэкчэнов резанул его взглядом.

— Надо с ним еще раз поговорить… Я Степана с детства знаю и не считаю, что он конченый! Почему он уехал из стада, Кадар? — Гена повернулся к бригадиру. Тот побагровел, промолчал сначала, потом буркнул:

— А я почем знаю? К бабам небось потянуло…

Капа тихонько толкнула его в бок. Урэкчэнов ухмыльнулся.

— А я думаю, что это не так! И мы обязаны разобраться…

— Ты не путай! — закричал Урэкчэнов, не сумев обуздать свою злость. — Совхоз — не детский сад! Нянчиться тут с каждым нам некогда!

— Но Степан Мучитов — не каждый. Он потомственный оленевод, как и мы с вами. Если такие ребята будут уходить из бригад, кто у нас оленей пасти станет? Долг каждого бригадира не только в том, чтобы «деловой выход» (Гена умышленно, с явной издевкой повторил сейчас это изречение) высоким был, но и в том, чтобы замену себе вырастить! А вам, видишь ли, нянчиться некогда! Да в няньках никто из нас, молодых, не нуждается… Но и несправедливость мы терпеть не намерены! Я догадываюсь, почему Мучитов ушел…

Кадар сидел весь красный, с перекошенным от злости лицом. На скулах Урэкчэнова желваки заходили, руки были сжаты в кулаки. Женщины замерли, обе уставились на бригадира.

— Ладно, кончайте спорить! — Кеша поднялся. — К оленям пора. Пошли, Гена. — И первым направился к выходу.

— И правда, — вскочила Капа. — Давайте лучше чай пить! У нас гость все-таки. Эй, Кадар, Архип Степанович, будьте к столу! Гена!

Геннадий вслед за Кешей вышел на улицу. Но в стадо он не пошел. Ноги сами понесли его в сторону невысокой пологой сопки, стоявшей неподалеку.

Было темно. Но от белого снега и холодного мерцания далеких звезд струился слабый, трепетный свет. Впереди, на сопке, он различил силуэты деревьев, занесенных снегом; нижние ветви их сильно прогнулись под тяжестью пышных шапок. Они напомнили ему безмолвных, равнодушных людей, закутавшихся в доху и безропотно несущих какую-то невеселую ношу. «Степка и Кешка такие!» — подумалось вдруг. И идти дальше, к этим деревьям, ему расхотелось; он повернул к своей палатке.

В палатке было холодно. Гена, не раздеваясь, присел на корточки, пошуровал оттурэком[15] в печи, стараясь оживить едва тлеющие угольки. Потом подбросил сухих поленьев. Долго сидел, глядя на разгорающееся пламя. Сердце понемногу успокаивалось.

Гена вспомнил о письме жены, которое привез Урэкчэнов. Клава писала о том, как они с сыном по нему соскучились, просила приехать хоть на денек. Сообщила, что Нюку все еще лежит в больнице, но ему, говорят, уже лучше. А дед Семен вроде бы совсем поправился. За седла для оленеводов совхоз наградил его премией. Но дед Семен опять всех удивил — то все к оленям рвался, а тут вдруг подался в тайгу, на охоту. Не сидится ему на месте. Писала, что Мэтин Петрович от Степана не отступился, устроил его на работу. Говорят, из-за Степана они здорово разругались с Урэкчэновым.

«Это хорошо, что Адитов помог Степе. Надо бы действительно съездить домой, увидеться со Степаном, поговорить по душам…» Посидев еще немного возле печки, Гена лег спать — завтра предстоял трудный день, и нужно было отдохнуть хоть немного.

Наутро поднялись чуть свет. И небо, и вся окрестность будто тонули в густых вязких сумерках; казалось, все вокруг залито черничным соком. И из этой темноты пугающе отчетливо выступали силуэты ближних скал. За ночь они словно выросли, еще более заострились и походили теперь на таинственных сказочных великанов. Пока завтракали, на восточной стороне неба, у самого горизонта, далеко-далеко засветилась слабенькая желто-алая полоса. С каждой минутой она ширилась, приближалась, возвещая людям о приходе нового дня.

Оленеводы заторопились. Мужчины — к дэлмичэ, женщины — к коралю. Скоро мужчины соберут стадо с горных склонов и погонят в кораль. Олени заранее чувствуют это и ведут себя настороженно. Они узнают об этом потому, как меняется поведение людей. Те начинают ездить к ним чаще, становятся особенно ласковы, обходительны. Потом однажды, когда еще темно, вдруг заявятся все сразу, раздадутся крики со всех сторон, и хозяева сгонят оленей с теплых лежанок. Возбужденные голоса людей, дробный, торопливый перестук оленьих копыт разбудят дремлющие в этот тихий утренний час могучие горы, громкое эхо разнесется по дальним и ближним ущельям, по склонам и островерхим вершинам…

Услышав приближающиеся крики погонщиков, женщины настежь открыли входные ворота кораля. Потом побежали к своим упряжным, распрягли их и связали в одну цепочку. Это олени-манщики. Капа села верхом на переднего и поспешила вниз.

Местность для кораля бригада выбрала удачно. Внизу сужается речное русло, по которому сейчас погонят стадо. По обе стороны тянутся отвесные склоны клыкастых скал, образуя небольшое ущелье. Затем неожиданно открывается речная ширь, и начинается цепочка пологих ягельных гор. Сразу же от ущелья по склонам тянутся рукава кораля, чтобы олени не могли убежать в горы. Сам кораль замаскирован в лесу.

Едва в ущелье раздались звонкий топот копыт, хорканье оленей и гортанные крики пастухов, Капа заволновалась, насторожилась. И как только из густого тумана вынырнули первые олени, она тут же тронула своих. Стадо увидело их и дружно потянулось следом. Манщики шли ходко, не останавливаясь. Олени не заметили, как оказались в ловушке. Люди, не давая опомниться им, теснили их, не переставали кричать на разные голоса, подпрыгивали, взмахивая руками и изображая каких-то страшных животных, которых олени пугались.

Наконец все стадо оказалось в просторном загоне. День начинался удачно. Загнать в кораль тысячное стадо не так просто. Порой олени убегают, как только почувствуют намерение людей. Горе тогда оленеводам. Сколько энергии, нервов и сил потребуется им, пока не подчинят упрямцев своей воле. Достается тогда и бедным учахам. День деньской носятся они по тайге, по склонам, исполняя волю хозяина. Тут не простая погоня, а борьба, столкновение характеров. Оленевод не оленевод, если даст возможность стаду уйти в тайгу или в горы. Он забудет все: усталость, еду, отдых, пока не настигнет оленей, не покорит их.

— Пусть успокоятся, — широко улыбаясь, распорядился Кадар, рукавом легкой меховой тужурки вытирая вспотевший лоб.

— Я все боялся, как бы они не бросились вдруг назад, — отозвался довольный Кеша, с наслаждением затягиваясь папиросным дымом.

— Я тоже. Прыгал так, как не прыгал, наверно, ни один индейский танцор, — сказал Гена.

— Теперь бы кружку крепкого чаю, — Архип Степанович ноздрями ловил горьковатый запах дыма. Женщины уже развели костер, кипятили чай.

— Пошли давай, — пригласил бригадир и зашагал в сторону костра.

А над коралем клубился туман. Олени с хорканьем носились по кругу, шумно дыша, сталкиваясь рогами, натыкаясь друг на друга…

Кораль был обширный. Разделен на несколько отсеков. Один просторный, где сейчас, будто рыба в неводе, кишели олени. Второй вполовину меньше, в конце его маленький квадратный отсек со сквозными воротами; за ним, дальше — третий, довольно широкий, а сбоку маленького отсека за небольшой дверью начинается четвертый.

— Ну, начнем, что ли? — Урэкчэнов вопросительно взглянул на бригадира.

На его лице, на разгоряченных лицах пастухов улыбки. Они только что напились горячего чаю, отдышались. Кадар наматывал маут, время от времени бросая оценивающий взгляд на оленей, которые без передышки, как заведенные кружились по коралю. Им было жарко. Бледно-розовые языки в клочьях пены вывалились из пасти, тонкие ноздри и шелковистая шерсть на лбу густо заиндевели. Кеша курил, глубоко затягивался, отчего его тонкое лицо слегка подергивалось. Гена стоял рядом с ним и любовался оленями. Они, как и люди, были разные. Одинаковых, как две капли воды, оленей, как ни всматривался, не обнаружил. Правда, похожие встречались. Но один обязательно чем-то отличался от другого. То рогами, числом отростков, то формой головы, то походкой. И по масти они были разные. Преобладали серые. Эти, пожалуй, самые ходовые. Из них люди отбирали крепких и выносливых для упряжек, для верховой езды. Даже камусы[16] у них отличались прочностью, для рабочих торбазов лучше и не найти. Попадались олени темной масти. Будто зная себе цену, эти носились гордо, близко не подпуская к себе никого. Камусы у них иссиня-черные, отливающая блеском темная гладкая шерсть на спине и по бокам. То здесь, то там, в дальнем углу загона, словно искорки, вспыхивали и вновь исчезали в оленьей толпе пегие красавцы. Очень редко встречались олени-альбиносы. Эти, как белые лебеди, сразу же бросались в глаза, вызывая у людей чувство радости, гордости, восхищения. Испокон веков владелец белого оленя высоко почитался среди своих сородичей… Гена вспомнил стихи:

В стаде оленьем рождается редко

Олень белее снежной земли,

Священный олень.

Его мои предки,

Как символ света, зари, берегли…

В древности северные люди почитали белого оленя как посланца небес. Всякие болезни, сказывают, стороной обходили те стойбища, где жили белые олени. Было так на самом деле или не было, нет нужды доказывать. Такое предание шло из века в век, переходило из одного поколения эвенов в другое…

Тронуть белого оленя — великий грех,

Нельзя его оскоплять.

Чтоб мог он белый солнечный мех

Потомству своему передать.

Верхом на него садиться не смей,

Не оскорбляй судьбу,

Иначе тебе до скончания дней

Беду таскать на горбу.

Долго живет белый олень

И умирает сам.

Счастье несет его смертный день

Невестам и женихам.

Если со свадьбой тот день совпадает —

Будет счастливым брак,

Будет младенец от зла огражден

И не угаснет очаг…[17]

— Давайте начнем! — зычно скомандовал Кадар.

Кеша подбежал к воротам во второй отсек, торопливо начал вытаскивать гладко обтесанные жерди, которыми закрываются ворота, и скидывать их на землю вдоль стенки кораля. Кадар, Гена и Урэкчэнов откололи часть стада и погнали в открытые двери. Олени разом ринулись туда. С трудом удалось остановить такой напор. Вновь замелькали жерди. Все. Ворота закрыты. Теперь загнали часть оленей в тесный отсек и задвинули раздвижные дверцы.

— Слушайте внимательно, а то спутаете! — Кадар с некоторым недоверием посматривал на Капу и Кэтии. Сам он будет делать ножом метки на оленьих лопатках и выкрикивать по группам, а женщины будут записывать. Урэкчэнов вытащил маленькую фанерку, карандаш и тоже приготовился писать.

— Как будем делать? Сначала только посчитаем или будем считать и тут же отделять тех, что на закуп? — спросил Кеша.

— Сначала посчитаем, отделять будем потом, — распорядился бригадир и на всякий случай вопросительно взглянул на заведующего фермой.

— Смотрите сами, — отозвался Урэкчэнов.

— Ну, хорошо…

Гена промолчал. «Им виднее», — подумал он. Это был его первый кораль. Хотя в детстве он и пас оленей, но ни разу не участвовал в осеннем пересчете — в конце лета всегда уезжал в школу, зоотехником тоже мало работал — его почти сразу же взяли в армию. Но, как всякий эвен, до мельчайших подробностей знал, как и что надо делать.

— Буур, — раздался громкий голос Кадара. Женщины прильнули к блокнотам. Перед графой «Буур» поставили одну точку. Это означало: один бык-кастрат.

— Икки буур… Биир сатты… Биир мойкаа…[18]

Кадар крутился среди беснующихся оленей. Они бодались, били копытами землю, разъяренно хоркали… Казалось, вот-вот проткнут острыми рогами или ударят копытом. Но бригадир ловко увертывался, защищаясь, локтями закрывал голову. Держался он уверенно, метки ставил быстро, только пушистый олений мех летел по воздуху… Всех меченых Гена с Кешей выгоняли в третий отсек. Кадар в это время переводил дыхание, вытирая потное лицо рукавом арбагаса. Затем загоняли новую партию оленей. И так до самого вечера. Не заметили, как короткий зимний день уже прошел, снова наступали сумерки. Подсчитали последние остатки. Это были сплошь оленята.

— Дома подведем итоги, — сказал Урэкчэнов и облегченно вздохнул. Он, как и все, был доволен, что пересчет прошел относительно быстро.

— Молодцы! — Кадар похвалил Капу и Кэтии. — Здорово нам помогли.

— Кто мы без женщин? — улыбнулся Урэкчэнов.

— Никто и ничто, — весело откликнулся Кеша, и все рассмеялись.

— Ладно, хватит шутить. Теперь отделим тех, что сдавать будем, — сказал Кадар.

— Маутом? — спросил Гена.

— Да. Будем ловить и оттаскивать в четвертый отсек!

— Надо торопиться. Скоро совсем темно станет, — Урэкчэнов, запрокинув голову, посмотрел в небо.

— А вы поезжайте домой. Мы скоро закончим, — приказал Кадар женщинам. — Ужин готовьте, да посытнее!

Олени вновь встревоженно заходили по кругу. Кадар опять носился среди них и указывал на тех, что нужно было отловить. Маут со свистом резал воздух. Разом на одного оленя не кидались. Сначала бросал маут кто-то один. Промахнется — тут же летит второй аркан… Пойманных оттаскивали в свободный отсек. До наступления сумерек отделили голов двести. Руки у всех онемели. Больше всех досталось Гене и Кадару. Урэкчэнов уже не годился для такой работы. Кеша тоже быстро выдохся. Зато был какой-то возбужденный, много шутил, смеялся над каждым своим промахом…

Настроение было прекрасным: не подкачали, сделали дело. Шутливо подтрунивали друг над другом, громко смеялись. Урэкчэнов рассказывал разные анекдоты, веселые истории из жизни оленеводов совхоза. Кадар и Кеша хватались за животы. Гена отмалчивался. За общим весельем, кажется, никто не заметил в нем перемену. Гена слушал, как балагурили все трое, и думал о своем. День начался хорошо. Без особой суеты загнали оленей в кораль и подсчитали. Все шло неплохо, он тоже радовался вместе со всеми. Но потом стали отделять оленей для сдачи на мясо. Вот тут-то Гене и сделалось не по себе: ведь они ловили самых крупных, сильных животных. Ему было горько видеть, как вырывались пойманные олени, упирались изо всех сил, когда хозяева волокли их в отсек. Казалось, они понимали, зачем их ловят. Гене запомнился один могучий карав[19]. Долго возились с ним. Никак он не давался. Ревел, вырывался, кидался на людей, когда те приближались к нему, взбрыкивал. Боялись, что маут порвется. Но люди все же обхитрили его. Другим маутом опутали ему задние ноги и повалили на землю. Гена видел, как из больших бархатных глаз выкатились слезы. Сердце его тогда дрогнуло. А Кадар, напротив, громко засмеялся, восхищаясь размерами быка. «Этот много потянет, туша-то какая!» — кричал бригадир и хлопал Урэкчэнова по плечу. Гена в тот момент еле сдержался. Каждое движение бригадира, его громкий голос, маленькие, медвежьи глазки, неуместный смех раздражали. Хотелось бросить маут и закричать: «Люди! Что вы делаете? Остановитесь!»

После ужина Урэкчэнов и Кадар остались в палатке одни и принялись составлять акт.

— Да… волков вы нынче досыта накормили, — мрачно сказал заведующий.

— Не повезло мне на этот раз… — тихо согласился Кадар. — На тебя вся надежда…

— Да, теперь Оран, пожалуй, обойдет тебя, — Урэкчэнов сделал вид, что не расслышал последних слов бригадира.

— У него хорошие, опытные оленеводы.

— А у тебя разве хуже? А Гена? Чем не оленевод?

Кадар поморщился, как от зубной боли.

— Чего ты кривишься? — усмехнулся Урэкчэнов.

— Подсунул ты мне пастуха, ничего не скажешь… Друг называется…

— Во-первых, не я подсунул, как ты выражаешься, а Адитов. А во-вторых, он неплохо работает, сам нынче видел. Чем он тебя не устраивает?

— Умный больно. Всюду нос свой сует! Учить меня лезет! — Кадар сжал кулаки. — Не мог, что ли, другого кого найти? Писал ведь… Лучше бы уж вообще никого не присылал.

— Ладно. Потерпи пока. Придумаем что-нибудь, — сказал Урэкчэнов.

— Придется… Архип Степанович, а намного я отстаю от Орана? — вкрадчивым голосом спросил Кадар.

— По сохранению поголовья ты отстал… и немало. А по мясу — пока неизвестно.

— Ну, ладно… Зато сегодня каких оленей отделили, а? — улыбнулся Кадар и заискивающе заглянул в глаза Урэкчэнову.

— Вот пригонишь в поселок, организуешь забой, тогда и радуйся.

— Можно сделать так, Архип Степанович, чтобы сначала Оран пригнал своих оленей? — попросил Кадар.

Урэкчэнов хитровато улыбнулся.

— Пусть будет по-твоему!

— Спасибо, Архип Степанович. Я в долгу не останусь, ты меня знаешь.

— Потом будешь благодарить, когда подведем итоги, — сдержанно ответил тот. — А пока… зови жену, пусть на стол соберет. Надо все же отметить сегодняшний день. Здорово ведь поработали, а? — Урэкчэнов снова усмехнулся.

Капа быстро приготовила закуску, вскипятила чай. Архип Степанович исподволь наблюдал, как ловко она строгала мороженое мясо, как разливала густой ароматный чай.

— А ты бы, бригадир, съездил к коралю, — неожиданно предложил он. — Как бы волки опять не явились… — и скользнул взглядом по стройной гибкой фигуре женщины.

— Съезжу, — согласился бригадир.

12

Мэтин Петрович улыбнулся и встал из-за стола:

— Привет, таежник!.. Ну, как дела? Оленей-то не растерял?

— Здравствуйте, Мэтин Петрович, — Гена слегка смутился.

— Загорел-то как, а?! — Управляющий крепко сжал его руку. — Ну, проходи, проходи, садись… Рассказывай, что там у вас.

— Да у нас все вроде бы ничего… — тихо ответил Гена.

— Это хорошо, если дела в порядке. А как здоровье?

— Здоров. Не болею.

— Со стадом что?

— Волков опять много. Оленей травят.

— Знаю… — Адитов нервно выдернул из пачки папиросу. — Тонн пять-шесть мяса вы потеряли. Это много.

— Много, конечно, Мэтин Петрович, — вздохнул Гена.

— А сколько вы на забой пригнали?

— Триста сорок три.

— Хорошо. По дороге не растеряли?

— Нет, не потеряли.

Гена вспомнил, с каким трудом далась им дорога в поселок. В иные дни приходилось гнать и гнать оленей, почти не останавливаясь — места вокруг были сплошь вытоптаны, кормить животных было нечем. Но зато, когда попадали на ягельники, стояли там сутками, день и ночь оберегая стадо. Время от времени пускали в воздух ракеты, жгли костры, чтобы отпугнуть хищников. От бессонницы, от постоянного напряжения болели глаза, руки, ноги… Но об этом Гена сейчас ничего не сказал управляющему.

— Ты с кем приехал, Гена? — спросил Мэтин Петрович.

— С Кешей.

— Соскучился небось по дому?

— Еще как, — улыбнулся Гена. — Спасибо, Мэтин Петрович, за заботу.

— Ничего, ничего, — замахал руками управляющий. — Тут благодарить не за что.

— Спасибо. — Гена знал, что Адитов помогал Клаве с дровами, и вообще совхоз обеспечивал их с сыном всем необходимым.

— Когда по графику у вас забои?

— Через два дня. Кадар просил до нашего возвращения послать ему в помощь хотя бы одного человека. Волков боимся.

— Урэкчэнову я уже дал задание, чтобы подумал насчет подмоги.

— Мэтин Петрович, пусть Кеша возвращается в стадо, — предложил вдруг Гена. — У него там жена все-таки…

— А с тобой кто?

— Мне любого дайте. Думаю, справлюсь.

— Это слова настоящего оленевода, — улыбнулся Адитов.

— До настоящего мне далеко, — смущенно ответил Гена.

— Почему? По-моему, из тебя толк будет, — Мэтин Петрович подмигнул парню. — Оленей ты любишь, с делом быстро освоился, трудностей не боишься… Что еще надо?

Гена промолчал. Он все ждал подходящего момента, чтобы рассказать управляющему о том, что мучило его в последнее время. Но Мэтин Петрович опередил его:

— Слушай, Гена, что ты думаешь о Степане?

Гена чуть замешкался с ответом, хотел сказать что-то весомое, убедительное. Но вместо этого пробормотал:

— Степа неплохой парень…

— Чем неплохой? Он же отказался в трудное для бригады время работать?

— Чем неплохой? — переспросил Гена, пропуская последние слова управляющего. — Он добрый, — выпалил он, и ему вдруг вспомнились Мойто, Степины книги, оставленные им Кеше на память.

— А почему уехал?

— Значит, у него на это серьезная причина. С Кадаром-то нелегко работать, — осторожно заметил Гена.

— Допустим. А пьет зачем?

— Стало быть, тоже есть причина. Но душа у него добрая. Надо бы поговорить с ним, Мэтин Петрович…

— Хорошо, Гена, что ты так считаешь. Я рад за тебя, — управляющий как-то посветлел лицом, ласково взглянул на Гену. — Я тоже верю в Степана. В самом последнем человеке всегда надо суметь найти хорошее. Пусть другие не замечают, а ты высмотри.

Дверь распахнулась, и в кабинет управляющего вошли два старика. Оба держали под мышками какие-то мешки. Легкие меховые тужурки ладно сидели на них. Вошедшие, как по команде, стянули потертые тарбаганьи шапки, обнажили седые головы.

Это были дед Семен и его давний друг Апанас. Из письма Клавы Гена знал, что дед Семен уезжал в тайгу, на охоту. Вернулся, значит.

Мэтин Петрович встал, поздоровался с каждым за руку.

— Оон бидьэс? Как поживаете? — Оба старика заулыбались, корявыми пальцами пригладили косматые бороды.

— Живем помаленьку, — сказал управляющий. — Вы-то как себя чувствуете?

— Неплохо, однако, себя чувствуем, — ответил дед Семен и обернулся к Геннадию: — Когда приехал, сынок?

— Вчера. А вы?

— Только попили чаю с дороги и прямо сюда. — Дед Семен вытащил свою неизменную трубку, закурил. Апанас заложил за щеку щепоть табаку и принялся жевать.

— Как вас тайга встретила? — Мэтин Петрович достал папку, куда записывал приход пушнины, и с нетерпением поглядывал на мешки, лежащие на коленях у стариков.

— Постарели мы, — тихо проговорил Апанас и покачал головой. — Постарели, однако…

— Тайга любит тех, у кого глаза зоркие, руки сильные да ноги быстрые… — вздохнул дед Семен.

— Ну, вас-то тайга давно любит, — улыбнулся Мэтин Петрович. — Без добычи не отпускает, так ведь?

— Остальные охотники с чем приехали? — спросил Апанас, будто не расслышав слов управляющего.

— У кого три, у кого пять соболей. Но многие еще не вернулись.

Старики переглянулись.

— Маатак[20] Петр тоже не приехал?

— Нет еще. Но по рации сообщили, что он сейчас в седьмом стаде. Двенадцать соболей, говорят, добыл!

— Умелые охотники в нашем поселке, — с одобрением отозвался дед Семен, берясь за свой мешок. Не торопясь развязал его и стал выкладывать на стол связки беличьих, горностаевых и соболиных шкурок. Апанас тоже последовал его примеру.

— Вот это да! Вот так шкурки! — Гена не удержался и провел рукой по темному соболиному меху. — Черные-то какие!

— Белку теперь редко встретишь, — словно оправдываясь, проговорил Апанас. — Там, где соболь живет, белок нет.

— Сосчитай-ка, сынок, сколько там, — попросил Гену дед Семен. Тот быстренько перебрал шкурки, Мэтин Петрович пересчитал связки Апанаса.

— Ничего себе слабые старики, — засмеялся управляющий, записывая против фамилии деда Семена семь соболей, три десятка горностаев, сто сорок белок. У Апанаса было чуть меньше.

Мэтин Петрович велел приготовить чай. Он ни за что не хотел отпускать стариков, не оказав им высокого уважении — чая и разговора. Гена на чаепитие не остался, заспешил домой.

13

Старик Тумээ колол на дворе дрова. Чурки были здоровенные, как двухсотлитровые бочки, только покороче. Сам старик — сухонький, низкорослый; казалось, он с трудом поднимал над головой тяжелый чугунный колун на длинном березовом топорище. Изо всех сил, с надрывным кряканьем опускал колун на круглый лик чурки, но тщетно. Чурка не поддавалась. Старик тяжело вздыхал, тыльной стороной рукавицы отирал вспотевший лоб и снова заносил над головой колун.

«Постарел дедушка Тумээ. Разве с такими дровами справится? Как только сумел заготовить?» Гена подошел к нему и тихо окликнул:

— Здорово, абага!

Тумээ вздрогнул, выронил колун и оглянулся. Узнал Гену, улыбнулся, обнажая беззубый рот.

— Олусладьин![21] — вместо приветствия воскликнул старик.

— Что, никак? — спросил Гена, тоже радуясь встрече. Когда он был маленьким, его родители вместе с Тумээ пасли колхозных оленей, кочевали по перевалам, коротали ночи у вечного спутника оленеводов — костра. Гена помнит, словно это было только вчера, как Тумээ подарил ему рослого, темной масти оленя и сказал: «Вот кто станет истинным пастухом. Пусть мой учах понесет его на своей спине, пусть станут они друзьями». Мальчик назвал оленя Чукичан, что означало «птица». Быстроногим был тот олень. Сильным был, как сохатый, не знал, что такое усталость. Вот какого оленя подарил ему когда-то добрый Тумээ. Когда умер отец Гены, Тумээ, как мог, помогал и поддерживал их семью. Часто привозил им в поселок то баранину, то сохатину, но чаще всего оленину. Теперь Тумээ постарел.

— Не колется. Слабым я стал, сынок, — старик печально улыбнулся.

— Чурки больно хороши, — сказал Гена. — Где только достал такие?

— Это Степка привез. Сам. Я и не просил его, — объяснил Тумээ.

— Степан?! — с радостным удивлением переспросил Гена.

— Он хотел сам прийти наколоть, да Мэтин его в лес лесорубом отправил…

Гена помолчал, раздумывая об услышанном. Потом принялся за дрова. Он колол, а старик складывал поленницу.

— А люди говорят, абага, что Степан пьяница… — сказал Гена, остановившись передохнуть. — Правда — нет?

— Э-э, — махнул рукой старик. — Люди-то как слепые. Ничего не видят. Сошел парень маленько с круга, так ему подсобить надобно… Душа-то у него чистая, как дюскэн[22], А люди… злых у нас много стало, вот что тебе скажу… Так и норовят укусить, ежели чуток споткнулся. Того же Урэкчэнова взять — ведь хуже зверя таежного на Степку накинулся, Мэтину спасибо, поддержал парня. — Старик вздохнул, помолчал немного, потом спросил: — Сам-то ты как? Когда оленей в кораль погонишь?

— Дня через два.

— Жирные, поди, олешки-то? У Кадара, как помню, всегда такие.

— Да, олени хорошие.

— Не забудь, сынок, меня на забой пригласить. Хоть чалмы себе раздобуду.

— Знал бы ты, абага, как жалко мне этих оленей. Все на редкость могучие, сильные, как мой Чукичан.

— О, Чукичана я помню, — смуглое лицо старика вновь озарилось довольной улыбкой.

— Разве можно таких забивать, абага?

Старик долго молчал, думал о чем-то, наконец сказал, тихо вздохнув:

— Не знаю, сынок. Раньше вроде бы так не делали…

После обеда Мэтин Петрович получил телеграмму. «Срочно телеграфируйте ожидаемое мясо тоннах. Председатель райисполкома Чайнов». «Как же так, — удивился управляющий, — три дня назад районный инспектор со всеми данными от нас уехал. Правда, после него еще двести десять голов забили. Надо подсчитать, что там у нас получается…»

Урэкчэнова, как назло, на месте не оказалось: уехал в какое-то стадо. «Ладно, по делу ведь, не зря же. Сам подсчитаю», — решил управляющий. Он достал из портфеля все бумаги по сдаче мяса и стал считать. Выходило, совхоз перевыполняет план. Такая перспектива, конечно, радовала. Мэтин Петрович вдруг вспомнил Гену. Тот утром что-то хотел сказать, но ему помешали. Наверное, беспокоится за Степана. Нет, Степан не конченый человек, как думает Урэкчэнов. Недавно машина с дровами в ущелье просела в наледь и заглохла, так Степан первым полез в ледяную воду. Часа три он и еще несколько парней-добровольцев провозились с этой машиной, пока наконец не вызволили ее из ледяного плена.

Наколов дрова Тумээ, пообедав, Гена снова пошел в контору. Может, на этот раз управляющий будет один, и он сможет высказать все, что на душе наболело.

Мэтин Петрович, как всегда, поднялся ему навстречу, воскликнул:

— Легок на помине! Садись, поговорим.

— Оленей проведали. Все на месте. Пасутся кучно, — сказал Гена, присаживаясь.

— Остерегайтесь собак. Поселковые гоняют оленей.

— Там волки травят, здесь собаки… Бедные олешки! — вздохнул Гена. — Да еще мы, люди…

— Да, трудно им. Ну, Гена, порадуйся вместе со мной. Мы не только выполним план, но еще и поможем району, — не без гордости сообщил управляющий. — По-моему, мы идем с опережением…

— В таком случае я отгоню своих оленей обратно!

— Как это? Ваши олени уже учтены.

— Об этом, Мэтин Петрович, я и зашел поговорить… Думаю, Кадар не прав, отправляя на забой лучших из лучших. Я понимаю — план… Но не такой же ценой! — Гена разволновался, лицо покрылось красными пятнами.

Мэтин Петрович взглянул на него с удивлением.

— Лучших оленей пригнали сюда! Лучших, вы понимаете? — с отчаянием сказал Гена.

— А это разве плохо? — Мэтин Петрович улыбнулся.

— Плохо! Это очень плохо! План мы, конечно, выполним, но с чем останемся? Кадар опять из других стад хороших оленей себе заберет, а доходяг в откормочное отправит? Будь моя воля, Мэтин Петрович, я бы таких оленей не трогал. — Гена помолчал, потом протянул управляющему несколько листов бумаги, исписанных мелким, убористым почерком: — Вот, прочтите, я тут написал свои соображения…

«Северянин без оленя никто и ничто. Без своего друга, о котором поются песни и слагаются стихи, я не мыслю нашей жизни. Без него, без нашего чудесного оленя, обеднел бы мир. И я благоговею перед людьми, которые по-настоящему преданы оленю, понимают его и оберегают, видя в нем надежную свою опору. И в то же время всем своим существом я ненавижу тех, кто истязает животных, не любя их.

Верю, что олени на Севере никогда не переведутся. Они будут радовать людей, пока есть на земле жизнь. Но меня волнует вопрос, каким станет наш олень с годами.

…Помню себя маленьким. Помню и тех оленей, которые тогда окружали нас. Какие это были олени! Все как на подбор рослые, стройные, на редкость сильные и выносливые. А нынешние? Я мысленно сравниваю их с оленями моего детства и с грустью замечаю огромную разницу. Из года в год олени мельчают — вырождаются. На них верхом далеко не уедешь, на нартах быстро не преодолеешь большого расстояния, особенно по снежной целине, потому что низкорослые, хилые животные слабы. Для успешной охраны оленьего стада необходимо иметь надежных, выносливых верховых и упряжных. А их-то как раз и мало у нас в совхозе. Это наша беда. Почему мы не сохранили оленей нашего детства? Почему мы гоним на забойный пункт самых лучших, самых крупных и сильных? Мы живем интересами только одного сезона, не заботясь, о будущем, уподобляясь человеку, который рубит сук, на котором сидит.

Возьмем, к примеру, наше прославленное стадо. Болгитин — работящий, сильный человек. Но в стаде большинство оленей мелкие, хилые. Вот бы их откормить по всем правилам, отнестись к этому делу с душой. И сдать. Я говорил об этом Кадару, а он и слушать не хочет. Передам, говорит, этих оленей в нагульные стада, пусть там их откармливают. Вот и погнали на забой самых лучших, главное для него — выполнить план, удержать первенство. Разве так настоящие оленеводы поступают?..»

Адитов оторвался от записей.

— Гена, мне нравятся твои мысли, твое беспокойство за судьбу оленей. Все это хорошо… И мы, конечно, обсудим это с дирекцией, может, даже на исполкоме… Но… сейчас, понимаешь… мы должны выполнить свои обязательства… В районе нас не поймут…

— Мэтин Петрович, вы сначала взгляните на моих оленей! Убедитесь сами, убедите район, если нужно!

— Ишь какой упорный! — улыбнулся Адитов. — Никто нам не разрешит оставить оленей сверх планового поголовья… Ведь пастбища нашего совхоза тоже небеспредельны. Можем ли мы обеспечить кормом лишнее стадо?

— Зачем лишнее? Давайте всех худых, мелких, какие остались, откормим и сдадим, а этих сохраним, — продолжал наступать Гена. Адитов встал из-за стола, принялся нервно ходить из угла в угол.

— Олени твои далеко стоят? — спросил вдруг.

— Рядом, в верховьях Сятанжа, — просиял Гена.

— Давай! — Адитов резко взмахнул рукой. — Только я домой сбегаю, переоденусь.

— Я за вами заеду, Мэтин Петрович!

К дому Гена летел словно на крыльях. Может, еще удастся отстоять этих красавцев!

В дверях Адитов столкнулся с Урэкчэновым.

— Архип Степанович, я наведаюсь к оленям, которых пригнали от Кадара. Посмотрю…

— Что там смотреть?! Олени — во! Высший класс! — Урэкчэнов поднял вверх большой палец. — Сам отбирал… вместе с Кадаром!

— Я не сомневаюсь. Но посмотреть надо. Тут идея одна возникла. Возьми на столе телеграмму, ответь. Материалы я приготовил…

Увиденное поразило Адитова. Кто-кто, а он-то понимал толк в оленях. Не только потому, что тоже, как и Гена, с детства рос рядом с оленями, на их молоке, можно сказать, поднялся, но и потому, что был по образованию ветеринарным врачом. И дело свое знал, животных любил, жизни своей без них не мыслил. И вот сегодня молодой оленевод Умтичан преподал ему настоящий урок. Ведь когда Мэтин Петрович стал управляющим крупного оленеводческого совхоза, он мечтал из года в год улучшать породу. Кое-что уже было сделано. Увеличили поголовье, создали племенное стадо, но пока ощутимой отдачи нет. Оленеводы не зря жалуются, что скоро не на ком будет ездить. Всех лучших оленей ежегодно сдавали на мясо.

А он-то целиком доверился Урэкчэнову. Дал тому право решать, каких оленей гнать на забой, каких оставлять. Положился на его опыт. А что получается? Они могут в итоге остаться ни с чем. Молодец Гена. Вовремя забил тревогу. Олени-то и правда завидные. Широкая грудь, сами рослые, спины длинные. Не только быки такие, но и важенки. Выносливость, сила, красота. Эти три качества присущи только крупному оленю. Вот о каких, видимо, думал дед Семен, когда говорил о любви к этим северным животным…

…Наутро Мэтин Петрович шел в контору и думал о предстоящем разговоре с заведующим фермой. Он шагал медленно и посматривал на печные трубы на крышах домов. Из них спиралью выходил густой пепельно-сизый дым. «С чего начать разговор? — думал Мэтин. — Не годится, наверное, сразу с упреков. Все-таки Урэкчэнов намного старше. Вчера я ничего определенного не ответил Гене, хотя сразу понял, что он прав. Сказал, посоветуюсь, мол, с Архипом Степановичем. Так будет справедливо. Урэкчэнов должен понять, в чем его оплошность. Но постой… Оплошность ли это? И только ли его? Я-то сам поддался текучке. То заготовка дров, то механизаторы с их проблемами, то охотники… А про оленей почти забыл. Редко бываю в стадах. Но разве Гена первый, кто заговорил о вырождении наших оленей? Тот же Оран не раз жаловался, и другие тоже… А мы все план гоним, ни о чем больше не думаем. Как бы в передовых удержаться… Да… Не оплошность это — ошибка, самая настоящая ошибка! И в первую очередь — моя! Как там Гена сказал? «Олени нашего детства»? А что… неплохо… Только где они, олени нашего детства? Все под нож идут. Какая уж тут оплошность…»

Мэтин Петрович не успел сесть за свой рабочий стол, как зашел Урэкчэнов.

— Как настроение? — спросил Адитов, протягивая ему руку.

— Нормально!

— Звонил в район?

— Да. С Чайновым говорил.

— Что он сказал?

— Напомнил о нашем обещании досрочно выполнить план, — хитро ухмыльнулся Урэкчэнов. Адитов сморщился, будто кислое проглотил. «Не я обещал. Это ты летом болтал, о чем не следовало говорить раньше времени», — захотелось ему вдруг упрекнуть своего заведующего, но он сдержался.

— А ты что, сомневаешься в наших силах? — удивленно спросил Урэкчэнов. — Все идет как по маслу, какие тут могут быть сомнения?

— Как дела в откормочных стадах? — Адитов не принял легкого, непринужденного тона. Лицо его оставалось серьезным, сосредоточенным.

— Нормально, — Урэкчэнов старался уловить, чем нынче недоволен управляющий.

— Архип Степанович, я вчера, как вы знаете, ездил к оленям, которых пригнали на забой. До чего же они хороши! Один лучше другого.

— Да, олени добротные. Я сам с Кадаром отбирал. Не зря, однако, лучшие годы жизни отдал оленям, — не удержался, прихвастнул тот.

— Знаешь, — Мэтин Петрович тяжело вздохнул. — Этих оленей нельзя забивать.

— Как?! — воскликнул Урэкчэнов и даже вскочил со стула.

— Вот так. Пусть гонят их обратно.

— Как же так? Я ничего не понимаю… Что случилось, Мэтин Петрович? — засуетился Архип Степанович. — А как же план?!

— Оленей, которых пригнал Кадар, трогать не будем!

— Почему?

— Это олени наших отцов, наших дедов.

— Каких отцов? Каких дедов? — Урэкчэнов вытаращил глаза. Одутловатое лицо его медленно багровело.

— Знаешь, какими были олени у наших предков? Видными. Рослыми. Сильными. Вот таких нам и следует выращивать, Архип Степанович. На то мы с вами тут и поставлены. Люди нам не простят, коли мы красу земли северной под корень вырубим…

— Люди! Нам Чайнов не простит, ежели мы план им сорвем! Тогда уж точно не до красы будет!

— План мы не сорвем. Району поможем, как обещали, — твердо заверил Адитов.

— Мелочь, что ли, сдавать станем? — усмехнулся Урэкчэнов.

— Почему, нормальных сдадим.

— А где же их взять, нормальных, если мы отказываемся от упитанных, тяжеловесных оленей?

— Откормим перед убоем, доведем до кондиции. Нужно тебе еще раз съездить к Кадару, взять там самых тощих, а этих назад отогнать.

— Не успеем, Мэтин Петрович.

— До конца года полтора месяца. Надо успеть. Все силы на это бросим.

— Выходит, зря я потратил целую неделю на поездку в стадо Болгитина? Я что, уже вышел из доверия? Сколько оленей прошли через мои руки! Скольких оленят я вынянчил, скольких от верной гибели спас! А тебя послушать, я ни черта не смыслю в оленях. Мы ведь собирались план досрочно выполнить. Раструбили на всю республику, всем наобещали. А что получится в итоге? Одно пустословие. Так же нельзя! — голос Урэкчэнова дрожал от сильной обиды.

— Невелика беда, если не выполним досрочно. Главное — в срок успеть, к концу года, — спокойно возразил Адитов.

— Ты коммунист или кто? — Урэкчэнов смерил управляющего свинцовым взглядом.

— Я-то коммунист, — Адитов нахмурился. Ему не нравилось поведение Урэкчэнова.

— Как ты способствуешь досрочному выполнению плана? Или ты тормозишь нарочно?

— Вот что, Архип Степанович, слушай мое распоряжение. Этих оленей, поскольку они сплошь племенные, всех до единого сохрани, а тощих, нетоварных откорми и доведи до кондиции. Вот тебе мясо высшего качества, вот тебе и план, — твердо заявил Адитов и встал, давая понять, что разговор окончен.

Заведующий фермой поднялся и пошел к дверям. На душе у него все кипело. «Это дело рук Умтичана. Кадар не зря, оказывается, возненавидел этого выскочку. Выходит, он, молокосос, прав, а я, ветеран, протерший не одну пару штанов в оленьем седле, — нет. Нет, такого не будет. Адитов решил стать поперек моего пути. Посмотрим! Подумаешь, окончил университет! Ветврач! Ну и что? Теперь этим никого не удивишь. Мои сыновья тоже с дипломами. Один даже в Ленинграде учился. Я все равно по-своему сделаю. Поставлю его перед фактом. Потом, глядишь, получит премию или, может, орден. Меня же благодарить будет, дурак…»

После разговора с управляющим Урэкчэнов вызвал к себе Гену Умтичана.

— Завтра сдавай своих оленей, — спокойно сказал он, хотя внутри все кипело, он едва себя сдерживал.

— Здравствуйте, — поздоровался Гена.

— Люди ждут забоя, — Урэкчэнов пропустил мимо ушей его приветствие, не ответил.

— Мы с управляющим решили этих оленей не забивать.

— А завфермой тут для чего?! — взорвался вдруг Урэкчэнов. — Ты почему вначале ко мне не зашел?

— Мы с вами в стаде поговорили…

Урэкчэнов пронзил его взглядом, но ничего не сказал. Помолчал, потом выкрикнул:

— Завтра забой! Слышал?! Не позволю лучшую бригаду совхоза позорить!

— И я не позволю! — Гена тоже повысил голос. — Не позволю жить сегодняшним днем! — И, не дожидаясь ответа, выскочил за порог.

— Щенок! Ты кого учишь? Не обожгись смотри!.. Ты плохо Урэкчэнова знаешь… — бросил ему вслед Архип Степанович.

14

— Спасибо тебе, сынок… Вот спасибо, — приговаривала маленькая худенькая старушка, топчась на крыльце дома и влажными от слез глазами умиленно глядя на Гену, который ловко скидывал с кузова грузовой машины дрова. Старушка была без головного убора. Ее жиденькие белые волосы растрепались на ветру. Высохшее, с желтоватым оттенком личико светилось радостью. Это была мать Нюку.

— Упэ[23], простынешь, — из дому выглянула женщина в годах, жена Нюку. Она тоже благодарно взглянула на Гену.

Вчера вечером Гена уговорил одного шофера съездить за дровами для семьи больного Нюку. Когда еще тот вернется… Пусть детишки и без отца в тепле живут.

Тут Гена заметил, как люди с салазками, с ведрами спешат в сторону бойни. Почему бы это, а? Разве сегодня по графику день забоя? Какое же стадо сдает оленей? И дедушка Тумээ куда-то торопится.

— Абага, куда бежишь? — все еще стоя в кузове, крикнул Гена, предчувствуя что-то неладное.

— Оэ-э… — удивленно вскрикнул старик, замедлил шаг и остановился.

— Куда бежишь, абага?

— Это ты?!

— Не узнал, что ли? — Гена засмеялся, видя, как Тумээ ошарашенно на него смотрит.

— Дак говорили люди, будто ты оленей загнал в кораль для забоя, — дед в нерешительности продолжал топтаться на месте. Он вспомнил, как только что ругал Гену, мол, даже не предупредил его.

— Кто-то пошутил, абага. Не будет забоя. Я же здесь. Олени в моем подотчете, — усмехнулся Гена. Он увидел сына Нюку. Это был шустрый мальчик, шестиклассник. Тот прибежал откуда-то возбужденный. — Ты откуда, Миша? — спросил Гена. Мальчик быстро юркнул в кладовку, через минуту выскочил. В руках он держал смотанный, туго сплетенный маут. Гена сразу узнал — это маут Нюку.

— Оленей пригнали! — крикнул мальчик и побежал, на ходу разматывая маут. Дед Тумээ тоже заторопился вслед за ним.

— Гони к забойному коралю! — втискиваясь в кабину грузовика, приказал Гена.

Еще издали виднелось белое облако, низко висящее над коралем. Никаких сомнений уже быть не могло: там олени. Гена выскочил из машины. Бог ты мой, что творилось в корале! Олени бешено метались по загону, то и дело подбегали к изгороди, поворачивали обратно, мчались в другой конец кораля. Люди гонялись за ними. То здесь, то там со свистом летели мауты. Животные хрипели, будто рыдали. Но люди в азарте, тесня друг друга, норовили поймать оленей белой и пестрой масти, самых крупных, самых жирных. Наиболее практичные ловили и привязывали оленей к толстым жердям кораля: пусть постоят, с них снимут шкуру в последнюю очередь, когда в загоне не останется ни одного непойманного оленя, а пока надо успеть заарканить еще и еще.

У Гены потемнело в глазах, когда он узнал своих оленей. «Как же так? Кто их сюда пригнал? Неужто Мэтин Петрович меня обманул?» В этот момент он увидел, как замелькали над головами оленей толстые палки, раздались глухие удары и несколько животных упали на мерзлую землю мордами вниз, ноги с растопыренными копытами вытянулись и мелко задрожали. Люди бросали палки и, хватаясь за ножи, бежали к оглушенным оленям, чтобы добить и оттащить к настилам.

— Э-эй! Остановитесь!!! — дико, страшным голосом закричал Гена. Все обернулись на этот крик. — Не смейте! Прекратите сейчас же! — Гена пробирался между мечущимися оленями. Люди замерли в недоумении. Одни выпустили пойманных животных, и те отчаянно ринулись прочь, другие растерянно совали в ножны ножи.

— Вон отсюда! Прекратите! — Гена расталкивал людей и неистово кричал. — Изверги!

— Гена, что с тобой? Опомнись, — к нему подошел ветеринар совхоза Налимов, но Гена так оттолкнул его, что тот едва удержался на ногах.

— Сумасшедший!

Народ постепенно приходил в себя. Многие стыдливо оправдывались:

— Мы тут ни при чем. Нас позвали…

— Урэкчэнов дал команду…

Но кое-кто попытался спорить, возражать:

— Ты полегче давай! Чего орешь? Будто твоих собственных режут! Тоже еще… начальство…

— Кто пригнал? — закричал Гена.

— Бодий и Сопуу.

Гена увидел молодых оленеводов. Они стояли поодаль, виновато опустив головы.

— Откройте двери! — приказал Гена. Он не стал выговаривать парням. Что толку? И так ясно — Урэкчэнов распорядился.

Бодий и Сопуу раскидали жерди, и олени с ревом ринулись на волю.

— Люди, есть у вас совесть или нет?! Может, за обещанные камусы ее отдали? — Гена принялся освобождать привязанных оленей. Те шарахались из стороны в сторону, их огромные бархатные глаза от страха округлились. Казалось, вот-вот вылезут из орбит. Почувствовав свободу, они стремглав побежали за стадом, только белые хвостики замелькали вдали. Гена сел на верхового оленя и помчался следом. Бодий и Сопуу поехали с ним.

Урэкчэнов от радостного волнения то садился на стул, то вскакивал и начинал метаться взад-вперед по кабинету. Довольная улыбка блуждала по лицу, отчего его смуглая кожа казалась чуть посветлевшей. При людях всегда неторопливый, важный, он теперь, когда в кабинете никого не было, бегал, как молодой олень, стремясь унять волнение. «Подумать только — завтра выполняем годовой план по сдаче мяса. И все это благодаря моему опыту и мудрости. Не зря всю жизнь с оленями нянчился. Теперь и они выручают меня на старости лет. Скоро на пенсию. В районе намекнули, мол, дашь план по мясу, получишь… Правда, что именно получу — не сказали. Но не это главное. Важно, ждет что-то приятное. А Адитов, дурак, сам отказывается от почестей. Протяни-ка голодному в одной руке кусок мяса, а в другой — кость. К какой потянется? То-то же! Строит из себя умного руководителя. Ишь, мною командовать вздумал! Не выйдет. Я сумел его обхитрить!»

Урэкчэнов нетерпеливо поглядывал на телефон. С утра заказал разговор с районом. Олени уже в корале. Забойщиков мобилизовали быстро. Теперь, наверное, все идет полным ходом. Адитова в поселке нет. Сегодня воскресенье, а он вчера вечером, говорят, в тайгу уехал, с ночевкой. Потихоньку тоже, видно, промышляет. Это даже к лучшему, что его нет, вдруг помешал бы…

Зазвонил телефон. Урэкчэнов судорожно схватил трубку, приложил к уху.

— Здравствуйте, Яков Иванович… Это я, Урэкчэнов… Дела идут хорошо… Что-о? Алё, алё, что-то плохо слышно. План перевыполняем! Сегодня последний забой… Завтра сообщим окончательные результаты… Спасибо большое, Яков Иванович… Будем стараться…

Урэкчэнов, улыбаясь, медленно опустил трубку на рычаг. В ушах еще звенел голос председателя райсовета. Он похвалил его. Завтра об их трудовой победе будет знать вся республика. Вот так-то, Мэтин Петрович и Геннадий-выскочка! Не вышло по-вашему.

Он посмотрел на часы. Десять утра. Не мешает проверить, как там идет забой. Надо для поддержания авторитета и самому освежевать двух-трех оленей.

С такими мыслями Архип Степанович шагнул было к дверям, на ходу натягивая пальто, но тут дверь распахнулась: на пороге стоял ветеринар Налимов.

— А, Налимов. А я к тебе. Ты на оленях, на машине?

— Архип Степанович… Там пусто… — Налимов, виновато моргая, развел руками.

— Закончили?

— И не начали даже. Оленей загнали в кораль, люди стали ловить их, но тут Умтичан прибежал и такой крик поднял… Потом взял и выпустил всех до единого…

Урэкчэнов остолбенел. Толстое лицо его побагровело. Задрожал массивный подбородок, губы нервно задергались.

— Налимов, ты знаешь, что налим — самая последняя из рыб? Нет? Так знай. Ты тоже — последний из людей. Сопляка испугался?! Приказ заведующего — для тебя ничто? Близко не подпущу к оленям, так и знай! Уволю!

Налимов побледнел, но молча выслушал Урэкчэнова. Он понимал, что произошло чрезвычайное происшествие. Надо же случиться такому как раз в тот самый момент, когда за сдачу оленей отвечал именно он. Урэкчэнов не простит ему этого. Еще и выгонит из совхоза. Сколько раз тыкал в лицо, дескать, плохо работаешь, а я тебя защищаю.

— Садись! — приказал Урэкчэнов. — Думать будем.

Случай в корале всполошил весь поселок. Разговоры шли только об этом. Одни осуждали поступок Гены:

— Ишь, камусами упрекнул, будто сам без них обходится.

— Только-только работать начал, а уже — командир! Никакого уважения к старшим…

— Коли сейчас нос кверху дерет, что будет, когда бригадиром станет?

— Труд оленевода нынче почетный, вот посыплются на него ордена, тогда еще не то увидим…

Другие удивлялись смелости Умтичана:

— Ты смотри какой! Урэкчэнова не побоялся.

— Да, против Урэкчэнова сроду никто не выступал. Архип Степанович его теперь в порошок сотрет.

— Просто выгонит из стада и все.

— На этом не остановится. Еще напишет куда следует.

— На жалобы и доносы он мастер.

Третьи оправдывали:

— Молодец! Правильно поступил.

— Он же не для себя старался, для совхоза.

Гена тихо переступил порог своего дома, закрыл за собой дверь. Молча взглянул на жену. Клава ласково улыбнулась.

— Ну, что, Гена? — участливо спросила она, заметив, как он осунулся и побледнел. — О, как о тебе сегодня языки чесали. Особенно женщины. Специально говорили громко, чтобы я слышала. И в больнице, и в магазине.

— Все хорошо, Клава. Оленей вывел на обратный маршрут, — спокойно сказал Гена, вешая пальто и шапку. Скинул пиджак, снял сорочку, устало шагнул к рукомойнику и не спеша стал мыться, густо намыливая лицо и шею. Жена протянула ему чистое махровое полотенце.

— Ты что такой грустный? — спросила Клава, когда Гена сел за стол.

— Просто немножко устал.

— Поешь как следует, — жена придвинула к нему тарелки с едой.

— Ты знаешь, Клава, как они рвались на волю! Когда я их выпустил, ринулись как снежная лавина, — улыбнулся Гена, его черные глаза потеплели, обветренное лицо смягчилось.

— Люди только и говорят, как ты угнал сегодня оленей.

— И что, ругают? — веселые искорки заиграли в глазах.

— Ох, ругают.

— А, по-твоему, правильно я поступил или нет?

— Ты иначе поступить не мог.

Оба замолчали. Затем Клава вдруг спросила:

— Жалеешь, что накричал на людей? Там ведь много пожилых было…

— А стал бы упрашивать — половину стада забили б. Мне важно было остановить их. Вот я и… — Гена вздохнул: — За людей стыдно. Камусы глаза им затмили. Жадность обуяла.

— Не все же такие, Гена.

— Конечно, не все. Но все-таки. Живем вроде бы хорошо, все у нас есть, а некоторые все жаднее становятся. Но ты у меня не жадная, — засмеялся Гена, обнимая жену, — не спрашиваешь, сколько из зарплаты вычтут за срыв забоя!

Комсомольское собрание рабочих совхоза было бурным. Такого здесь давно не помнили. Зоотехник Тамара, секретарь комсомольской организации, пригласила на это экстренное собрание Урэкчэнова.

Заведующий оленеводческой фермой выступил первым. Он рассказал о трудностях, связанных со сдачей мяса государству. Хвалил передового бригадира Кадара Болгитина, сумевшего и на этот раз пригнать на забойный пункт самых упитанных оленей. Выразил уверенность в победе Болгитина в соревновании с другими бригадами, надежду на то, что остальные бригады в будущем тоже подтянутся. Но радость от столь близкого досрочного перевыполнения плана омрачил своим вопиющим поступком комсомолец Геннадий Умтичан…

Одни выступавшие поддерживали Гену, другие осуждали, считая виноватым в том, что совхоз не выполнил годового плана. Гена решил сидеть молча. «Пусть поступают как хотят», — думал он.

Но, внимательно вслушиваясь в слова товарищей, он вдруг почувствовал, что отношение собрания к нему постепенно меняется. Критиковать стали резче, острее. Те же, кто всего каких-то десять — пятнадцать минут назад, казалось, его поддерживали, сдавали свои позиции, подчиняясь большинству. Поначалу Гена не сомневался в том, что ребята, комсомольцы, его поймут. Теперь он растерялся. Он видел, как открыто злорадствовал Урэкчэнов, как довольный сидел в президиуме и бросал реплики, все больше распалявшие собрание. Выходило, что он, Гена, задался целью очернить знатного оленевода, умалить его достижения. «Каждый совхоз, — говорил заведующий фермой, — должен гордиться своими лучшими людьми. А таким у нас является Кадар Болгитин, который достойно представляет район и в республиканском масштабе». Теперь выходило, что Гена до такой степени оскорбил и унизил уважаемого всеми человека, что он подал заявление о своем уходе с должности. Так и поставил вопрос: или я, или он, одно из двух… Теперь, мол, сами судите, какого опытного бригадира может лишиться совхоз, район, республика. Гену словно током ударило. Он ясно понял вдруг, что отступать некуда, ведь дело в конечном итоге не в нем самом, а в том главном, из-за чего разгорелся весь этот сыр-бор. Молчанием, невмешательством можно все погубить…

И он попросил слова. Встал, одернул пиджак. Какое-то мгновение молча вглядывался в зал, откуда с любопытством смотрело на него множество глаз. И принялся говорить. Рассказал о себе, хотя все его знали достаточно хорошо, о том, почему стал оленеводом и что думает об организации выпаса оленей у них в совхозе.

— …Тут много говорилось о плане. Это верно. План надо выполнять. Но как? За счет чего? Может, я ошибаюсь, но считаю, что он должен выполняться не в ущерб производству, как иногда практикуется в нашем совхозе. Возьмем, к примеру, прошлую пятилетку. Наш совхоз должен был увеличить поголовье оленей на тысячу. И что же? Мы выполнили это пятилетнее задание? Не выполнили. Почему? Нам сказали: главное — выполнить задание по мясу. Надо, так надо. Забили тысячу голов из планового поголовья. А ведь это обман государства. Итог? Топчемся на месте: чем начали пятилетку, тем и закончили. При этом некоторые даже ордена и звания получили. Разве это по-государственному?

Урэкчэнов взорвался. «Это клевета!» — закричал, он, багровея. Зал оживленно загудел. Ясно, в чей огород брошены камешки… «Говори по делу», — продолжал шуметь завфермой.

— Вы спрашиваете, почему я угнал оленей, утверждаете, будто я провалил план. А я за то, чтобы наше оленье производство непрерывно развивалось и количественно, и качественно. Упор надо делать на качество. Мы обязаны улучшать породу наших оленей. Неужели непонятно?

После этого он рассказал о том плачевном положении, в котором он, к стыду своему, застал хваленое-расхваленное стадо Кадара Болгитина. Якобы лучшее в совхозе! Что ж тогда говорить о других? Зал загудел с новой силой Урэкчэнов беспокойно заерзал на стуле.

— Пройдет всего несколько лет, и при нашем желании и усердии мы можем в два раза больше получить мяса. Вот это и будет наш вклад в решение Продовольственной программы! — так закончил свое выступление Гена. Он был ошеломлен горячей реакцией зала.

«Молодец! Правильно делаешь! Так и надо!» — раздалось со всех сторон.

— Будем считать, что сегодня комсомольское собрание заслушало отчет о выполнении уставных требований комсомольцем Геннадием Умтичаном. Кто за то, чтобы одобрить его производственную деятельность, прошу поднять руки, — заключила комсорг Тамара Иванова.

15

На обратном пути Гена видел, как ликовали олени. Взрослые животные резвились, как оленята, время от времени высоко подпрыгивали, откидывая далеко назад копытца, и, резко мотнув головой, пускались вскачь. Казалось, они поняли, что вырвались на волю, и с нетерпением спешили в родные места. Ни один из них не отходил в сторону, ни один не отставал. Поэтому Гене было с ними легко. И на душе у него тоже легко, так легко, что хотелось петь. И он пел. Пел громко, на всю тайгу. Русские, эвенские, якутские песни одна за другой летели над лесом. Далеко отстал Сопуу, который вел упряжки с гружеными нартами. А сам он, казалось, летел вместе с песнями. Он пел и мысленно видел тысячи красивых, стройных оленей с огромными ветвистыми рогами: могучих быков, способных в брачном бою побеждать своих диких собратьев, важенок, нежных, как степные лани, упорных и выносливых, как река, которая течет и не знает усталости. Он закрывал глаза и видел, как наяву, этих породистых оленей, какими должна заполниться вся северная земля…

Приехали вечером в стойбище. Залаяли собаки. Но из палатки вышла только одна Кэтии. Помогла Гене расседлать верхового, пригласила к столу.

— А где наши? — Гена сел на меховую подстилку.

— К дэлмичэ поехали рано утром.

— Втроем?

— Да.

— Почему все?

— Ночью волки разогнали стадо.

— Тьфу-у, — в сердцах сплюнул Гена. — Опять?

— Зарезали, говорят, штук шесть…

Гена сник, потускнели только что блестевшие радостью глаза.

— А ты один приехал?

— Со мной Сопуу, он чуть отстал. Вместо Нюку у нас будет.

На улице опять залаяли собаки. Со стороны реки послышался топот копыт, скрип полозьев.

— Наши! — вскочила Кэтии.

— Нет, это Сопуу.

Сопуу вошел в палатку, разделся и тут же подсел к столу, потирая окоченевшие пальцы:

— Замерз шибко.

— Надо было двигаться, а ты сидишь, как старик.

— А верховой у тебя отличный, — сказал Сопуу с явной завистью в голосе. Гена ничего не ответил.

Вскоре вернулись Кадар, Кеша и Капа. Кадар с женой сразу же скрылись в своей палатке. Ужинать они не пришли.

— Кеша, волки когда появились? — спросил Гена за чаем.

— Да сразу как мы с тобой уехали.

— Сначала несколько ездовых оленей пропало, — вставила Кэтии, наливая чай.

— Не нашлись? — с тревогой спросил Гена.

— Думали, что они отбились и примкнули к стаду Орана, — начал рассказывать Кеша. — Мы в это время с тобой в поселке были. Поэтому Капа ездила в соседнее стадо. Среди пропавших был ее любимый учах…

— Одна ездила? Почему по рации не сообщили? Опять не работает?

— Конечно, одна. Не бросит же Кадар все стадо, — удивился Кеша наивному, по его мнению, вопросу. — А рация… да, барахлит что-то… Но вчера, правда, Кадар с Урэкчэновым разговаривал…

— Молодец Капа, если туда и обратно за день обернуться сумела. Все же далековато от нас до Орана, — Гена незаметно взглянул на Кэтии.

— Ха-ха… Даже ты не смог бы обернуться за день, — засмеялся Кеша. — А она женщина. Два дня ездила.

От Гены не ускользнуло, как Кэтии поспешно повернулась к ним спиной и принялась что-то тщательно искать в углу палатки. Ему стало не по себе. Жалко Кешку, он ничего не знает, и Капа тоже… Давно хотелось сказать им, но он все не решался.

Утром Гена пошел к бригадиру. Поздоровался. Но Кадар даже не взглянул на него. Сидел, насупив брови, и тянул горячий густой чай с блюдца. Капа тоже помалкивала. Парню стало неловко. «Стою как мальчишка. На меня ноль внимания. Обиделись и дуются, у них даже лица от злости распухли. Но ничего. Не выходить же отсюда молчком, как побитый пес». Гена снял шапку и сел на оленьи шкуры.

— Так что будем делать, Кадар? — спросил он.

— Ты больше у меня не работаешь. Можешь уезжать.

— Это почему?

— Потому.

— Я не твоя собственность. Я оленевод совхоза.

— Тут я бригадир, и ты уволен из моей бригады.

— Это чей приказ? Твой? — усмехнулся Гена.

— Архип Степанович велел выгнать тебя пинком под зад. Я, конечно, пинаться не буду, хотя стоило бы. Сам уходи.

— Я не уеду.

— Два медведя в одной берлоге не зимуют, разве не знаешь?

— Знаю. Хочешь — сам уходи! — Гена смотрел Кадару в лицо, тот не выдержал, отвернулся.

— Ишь, куда метишь…

— Нам ругаться некогда, лучше поедем в стадо, — сказал Гена, поднялся и вышел из палатки.

…Из стойбища выехали все вместе. Доехали до оленьего пастбища. Остановились. Оленей здесь не было. Неужели опять волки? Кадар велел разъехаться в разные стороны и гнать оленей, если найдутся, к речной долине. Сам он остался на месте, делая вид, что поправляет постромки…

Гена отъехал уже далеко, когда услышал позади грозный окрик. Оглянулся и увидел догоняющего его Кадара. Остановился. Кадар промчался мимо, обдав его снежной пылью, и лихо развернул упряжку. Соскочил и кинулся к Гене.

— Поговорим без свидетелей!

— Давай поговорим.

Они, набычившись, стояли друг против друга. Бронзовое лицо Кадара потемнело еще больше. Дышал он шумно. И в этот момент особенно походил на разъяренного медведя: такой же огромный, с маленькими злыми глазками.

— Почему своевольничаешь? Почему не позволил забить моих оленей?

— Ты не кричи, я не глухой.

— Ты, щенок, нарочно подвел меня. Славе Болгитина завидуешь? — брызгая слюной, закричал Кадар еще громче.

— Если я щенок, то ты кто? — сдержанно спросил Гена, готовый ко всему. Он, конечно, знал недюжинную силу бригадира. Задиристый смолоду, когда дело доходило до спора, Кадар не умел объясняться словами, поэтому быстро пускал в ход кулаки. Люди боялись его гнева.

Кадар медленно наступал на Гену, не спуская немигающих глаз с его лица. Но тот стоял как вкопанный, не думая отступать. Во всем его облике была решимость. Он, казалось, внутренне собрался в тугую пружину, чтобы в нужный момент мгновенно выпрямиться. Но тут произошло невероятное. Кадар сам отступил, повернулся и зашагал к своей упряжке.

Стая волков опять раскидала стадо. Олени, как ягоды, рассыпались по горам. Пастухи с трудом собрали их и перекочевали на другую речку. Обшарили все вокруг в надежде наткнуться на стаю. В напряженном поиске прошло несколько дней. На каждом урочище, на склонах гор — густые отпечатки волчьих лап. Но только следы, а самих не видать. Волк хитрый, попробуй найди его.

Кадар не только не разговаривал с Геной, он просто его не замечал. Правда, после того разговора перестал гнать из бригады. Отобрали три сотни оленей для откорма и угнали в поселок. Кадар сам поехал с женой и Сопуу.

Теперь Гена с Кешей целыми днями пропадали в горах. Поднимались чуть свет и уезжали. Возвращались поздно. Вчера Кеша наткнулся на волков. Сначала увидел на склоне одного. Показалось, что это большая рысь. Быстро промелькнула и скрылась в чаще. Потом вновь появилась. Да это же волк! Вон и еще несколько. Целая стая. До нее метров триста. Кеша схватил ружье и, старательно целясь, начал стрелять. Волки разбежались в разные стороны, потом снова сошлись, сгрудились в кучу. Кеша выстрелил еще раз, но мимо. Волки развернулись и ушли в горы.

Когда Кеша вечером рассказал об этом, Гена чертыхнулся. Какой момент упустили! На следующий день он съездил на то место и сам все проверил. Поднялся по их следам. В душе теплилась слабая надежда — может, Кеша ранил одного и на снегу остались пятна крови. Но нет, ничего не обнаружил. Понял только, что Кеша едва не наехал на них у поворота реки. Но звери на то и звери, они первыми учуяли человека за густым тальником и юркнули под речной обрыв. Когда Кеша заметил их, они были уже далеко.

Обо всем этом Гена поведал за вечерним чаем. Кеша до недавнего времени считал себя намного опытнее в таких делах, чем Гена. Для этого, конечно, были основания. Пасет оленей с тех пор, как окончил школу. Причем безвыездно. Даже в армии из-за этого не служил. Пастухов не хватает, дирекция совхоза каждый раз просит военкомат дать отсрочку способному молодому оленеводу, и чаще всего военкомат идет навстречу, оставляет ребят в совхозе. Так что Кеша поначалу действительно считал себя мудрее, чем его друг. Но постепенно понял: Гена — настоящий оленевод, настоящий таежник, и оленей он знает не хуже их с Кадаром.

Друзья за день уставали крепко. Конечно, нелегкое это дело — при сильном морозе переваливать высоченные горы по глубокому снегу. Но, несмотря на это, вечером они допоздна засиживались в палатке за разговорами.

— Летом поеду поступать на учебу, — однажды сказал Гена.

— Урэкчэнов, наверное, тебя не отпустит.

— Разве он все решает?

— Вот видишь, уже задумал от нас убежать. А помнишь, какие высокие слова говорил, когда приехал сюда? — язвительно заметила Кэтии.

— Э-э. Я же без отрыва от производства, понимаешь? Заочно.

— Значит, будешь работать оленеводом только до диплома?

— Нет, Кэтии. Ты обо мне плохо думаешь.

— При чем тут это? Ясно, что человек с высшим образованием не будет пасти оленей.

— А что тут зазорного? Я советую и вам обоим учиться.

— На нашем месте можно до пенсии работать и без диплома, — убежденно сказал Кеша.

— Честно говоря, мне бы хотелось учиться, — вздохнула Кэтии и покосилась на мужа.

— А я что, против? Хочешь — учись, — Кеша тепло и нежно посмотрел на жену. — А я уж ученый: олени — вот мой диплом.

— Почему не хватает оленеводов, Кеша? Как ты думаешь?

— Люди не хотят работать в стаде, тяжело.

— А почему не хотят? Ну, тяжело, это понятно. Но не только в этом причина, как думаешь?

— Не знаю. У каждого, наверно, свое… Я ведь тоже одно время в поселок рвался — там кино, танцы… А потом ничего, привык. Теперь-то уж и не смогу по-другому жить…

— Да от скуки молодежь в пастухи не идет! Скучно тут, тоска! — выпалила Кэтии.

— Какая скука, что ты?! У оленевода ни минуты свободной нет. Когда же ему скучать? Мне вот совсем не скучно, — сказал Гена.

— Ты еще мало здесь живешь, — возразила Кэтии. — Однообразие надоедает. Летом олени, осенью олени. Зимой и весной — все одни олени. Вот молодые и рвутся в поселок, где весело, где после работы отдохнуть можно по-человечески.

— Но вы-то живете среди оленей. И ничего… Жаль только, книги читать перестали. А Кеша вот и учиться не хочет…

— Мы-то живем, привыкли, а другие так не хотят… У нас семья — куда иголка, туда и нитка… Где уж нам учиться…

— Когда оленевод семейный, на душе у него спокойно, — Кеша заулыбался с видом человека, который знает это по собственному опыту.

И Гена опять почувствовал себя виноватым перед другом: каждый день собирается рассказать о Кадаре, да все никак не осмелится.

— Без семьи, конечно, человек не человек. Тут я согласен, — вздохнул Гена и поглядел на Кэтии. — Но учиться надо. Ради оленей хотя бы. Вот я поступлю в университет, стану ученым-зоотехником — и все равно буду пасти оленей. Через два-три месяца или по кварталам можно будет меняться местами с зоотехником совхоза. Вот ты, Кеша, допустим, станешь шофером или радистом. Тоже будешь меняться. На твое место приедет пастушить совхозный шофер, а ты сядешь за руль его машины. Потом наоборот…

— Сменный выпас оленей? — спросил Кеша.

— Об этом много сейчас пишут, да почему-то не делают ничего, — заметила Кэтии. — А так… хорошо бы…

— Да, да. Именно работа по сменам. Сами посудите, кто будет пасти оленей, когда старики наши уже не смогут? Я уверен — за сменным выпасом будущее. Вот увидите, скоро так и будет, не только в нашем совхозе — по всему Северу.

— Мечтатель! — засмеялась Кэтии.

— А что? Чем плохо, скажем, месяц в тайге жить, месяц в поселке? По-моему здорово!

…Волки уже который раз под покровом ночи незаметно подползали к дремавшим оленям, но в самый последний момент что-то отпугивало их. Теперь они подкрадывались к стаду с противоположной стороны, по подножью лесистой горы. Открытые места проползали, а по кустам и редкому лесу крались, низко пригнувшись. Кругом жуткая тишина, только между деревьями то там, то здесь мелькали, то появляясь, то исчезая, горящие огоньки волчьих глаз. Но теперь их останавливало явное присутствие человека рядом с оленями. Волки снова, голодно озираясь, поворачивали назад. Они чувствовали, что за ними зорко следит идущий сзади хромой вожак. Он, конечно, еще не стар и по-прежнему силен. Только раньше он сам вел за собой стаю и первым нападал на жертву. Теперь, после страшной встречи с железом, схватившим за лапу, он стал осторожным. В случае смертельной опасности все убегут, а он, на трех лапах, далеко не ускачет. Вот и идет позади. Вцепятся волчьи клыки в оленя — и он поспешит туда.

Недоумевали волки. Совсем недавно ничто не мешало их охоте. Сытно жилось. Частенько они просто так нападали на стадо — загрызут оленя и бросят.

Люди появлялись днем. Громко ругались, долго собирали перепуганное стадо. К вечеру, с наступлением сумерек, стихал их говор, крики и ругань… Они уезжали домой. Целая ночь, длинная зимняя ночь, оставалась волкам. Гони, хватай, убивай сколько душе угодно. А теперь, судя по всему, приходит конец их вольным набегам. С недавнего времени неожиданно появилась сила, перед которой пасуют даже они, клыкастые ненасытные волки. Острый волчий нюх каждую ночь ловит человечий запах. Значит, двуногий здесь. Он рядом. Он караулит оленей. Уже три волка из этой стаи погибли. Теперь один только дух двуногого врага невидимой властной силой гнал прочь всю стаю.

Гена только что вернулся с ночного дежурства. Скоро месяц, как он добровольно начал караулить ночью встревоженное оленье стадо. Волки вконец обнаглели. Не было ночи, чтобы они не травили оленей. Обеспокоенные, те худели день ото дня, жалко вздрагивали при малейшем шорохе.

— Давай, Кадар, объявим этих хищников вне закона, — предложил Гена.

— Что можно еще делать? Ведь и так мы не сидим сложа руки.

— Нет, мы слишком пассивны, — возразил Гена.

— Пастбища меняем без конца, чтобы сбить волков с толку, капканы ставим, охотимся…

— Э-э, — безнадежно махнул рукой Гена. — Отступаем перед ними, а надо бы, наоборот, наступать, гнать, уничтожать этих гадов.

— Ты всю зиму охотился, одного даже искалечил, а он теперь привел стаю и мстит, — ответил Кадар.

— Да, виноват я, что не догнал матерого, — Гена смутился. Его не оставляла мысль о том, что он причастен к сегодняшней беде тысячи оленей. Он каждый день то тут, то там встречал следы хромого волка.

— И все-таки пора принять решительные меры, — настаивал Гена.

— Какие именно?

— Надо преследовать стаю. Неотступно, упорно, днем и ночью, ночуя под открытым небом, меняя ездовых оленей. Тогда можно настичь и перестрелять их.

Но Кадар усмехнулся:

— Где гарантия, что мы их догоним? Не случится ли так, что пока мы будем ползти по следам, они зайдут с тыла и передавят наших оленей?

— Нам нужно нагнать на них страху, если даже и не догоним.

— А что толку?

— Волки непременно почувствуют, что за ними охотятся, и уйдут, — настаивал Гена.

— Нам с тобой волков не догнать. Только ездовых зря загоним.

— Значит, пусть и дальше бесчинствуют, так, что ли?

— Попробуй, коли ты такой смелый, — усмехнулся бригадир.

Кеша тоже сначала не поддержал Гену. Тогда он один несколько дней подряд гонялся за хищниками. С ним был его верный друг, Мойто. Возмущало какое-то странное равнодушие Кадара. Казалось, бригадир смирился со своей участью, не повезло, мол, сей год, привязались, проклятые… Кадар в последнее время вообще был подавленным, ко всему безразличным, видимо, понял, что обошел его на этот раз Оран, и все другое его просто-напросто не интересовало. Однако акты о потере оленей он составлял исправно. Акт составил — считай, отчитался перед государством, вроде бы ты и не виноват ни в чем… Но Гена не может с этим мириться, вот и мечется, ищет выход. В прошлом месяце он даже настоял, чтобы к ним вертолет прислали, попробовал с вертолета охотиться, но ничего не вышло: здесь не тундра. Волк, как услышит рокот мотора, прячется под валуном или уходит в горы, как его там найдешь?

— Что нового? — спросил Гена Кешу, когда тот вернулся из палатки бригадира, где только что состоялся сеанс связи с поселком.

— Мать Миичээна заболела.

— О, гудьэйэкее[24], — вырвалось у Гены. Он живо представил себе мать Миичээна, которую хорошо знал. Это была добрая, славная женщина. Миичээн, пастух в бригаде Орана, — ее единственный сын.

— Просили передать, чтобы сын торопился.

— А вы сообщили? Когда он выезжает?

— Нет, не сообщили, у них рация поломалась, не отвечает.

— Как же быть? — забеспокоился Гена.

— Управляющий сказал Кадару, чтобы кто-то из нас на оленях съездил и передал Миичээну.

— Это хорошо. Так и надо сделать.

— Но бригадир отказался.

— Почему?! — меняясь в лице, воскликнул Гена.

— Говорит, волки не дают покоя ни днем, ни ночью, а нас мало…

Гена пошел к Кадару. Тот готовился выехать в стадо. По тому, как быстро натягивал на ноги новые торбаза, сшитые из пестрых оленьих камусов, видно было, что он торопится. Это понравилось парню.

— Кадар, что случилось с матерью Миичээна?

— Она при смерти. Давно ведь болеет. Не знаешь разве?

— Надо срочно сообщить сыну.

— При чем тут мы? Есть руководство. Пусть оно и заботится. Пусть выделит Орану хорошую рацию. А я сказал, что никто из нас поехать не сможет. Сам знаешь, волков тут пропасть.

— У человека беда, разве так можно?!

— Адитов из поселка пошлет кого-нибудь.

— Из поселка? Но оттуда ведь далеко… А от нас рукой подать. Я съезжу.

— А волки?! А олени?!

— Об этом ты сам думай, на то и бригадир.

— Значит, поедешь?

— Какой вопрос — поеду, конечно.

— Самовольно? Я ведь не разрешаю. И управляющий тебя не просил.

— Думай как хочешь. А я поеду.

— Ну, смотри. За каждого оленя, которого волки затравят, отвечать будешь!

Незаметно, словно крадучись, сгущались сумерки. Небо темнело; еще недавно блеклые звезды загорались все ярче. Снег потускнел. Очертания деревьев расплывались в зыбком тумане. Голые скалы понуро притихли, будто прислушиваясь к дыханию наступающей ночи.

Упряжка шла по речной долине. Вдоль подножья правой горы чернел лес, который в темноте казался еще более густым и непролазным. А по левую сторону смутно белела голая скала. По берегам узкой реки, как старики в белых дохах, толпились кусты тальника со снежными шапками на макушках. Впереди, на расстоянии ружейного выстрела, темнел силуэт горбоносого мыса, за которым речка резко поворачивала направо, и дальше след нарт тянулся все время по льду. «За мысом дам оленям передохнуть, пусть поедят, похватают снегу. А там поеду быстрее», — подумал Гена. Совсем скоро место, где малая река впадает в главную реку здешнего края — Нэрилгэлкэн, что означает — река, богатая хариусом. Когда ее так назвали, Гена не знал, но предполагал, что название идет от далеких его сородичей. Река и вправду славится жирным и крупным хариусом. Оленеводы летом, проезжая мимо, обязательно тут останавливаются и ловят рыбу на ужин. Дело это несложное. Закинул удочку в том месте, где течение чуть замедленное, раза три подергал леску, а то и вовсе свободно пустил по течению, как тут же она резко натягивается, и рука чувствует приятную тяжесть клюнувшей рыбы. Двух-трех хариусов вполне достаточно для ужина. Зачем много ловить? Конечно, в поселке нашлись бы любители азартной рыбалки, но сюда не так-то просто добраться. Для этого нужно преодолеть на оленях несколько долгих, крутых перевалов с двумя ночевками. А на лошадях и вовсе не попадешь — больно круты подъемы и спуски по склонам скалистых гор. Где-то тут, говорят, кипит зимой сэйэм — незамерзающий водоем, а в нем кишмя кишат хариусы. Это рыбы-пленники. Площадь сэйэма всего несколько десятков квадратных метров. Хариусам деваться некуда — лови их сколько угодно. Эти места давно облюбовал Урэкчэнов и каждую осень, как только замерзнет река, приезжает сюда, берет рыбу, вывозит ее целыми нартами. Сам Гена ни разу тут не рыбачил.

Он посмотрел на небо и заметил, как постепенно светлеет край темного горизонта. «Луна начала опаздывать, кончается месяц. Скоро начнутся долгие полярные ночи», — подумал он, прислушиваясь к мерному перестуку легких копыт: тыс-тыс, тыс-тыс, — это музыка дороги. В сплошном морозном тумане, перемешанном с оленьим дыханием, сквозь тьму впереди белели кончики оленьих хвостов, а самих упряжных, как ни всматривайся, не видать.

Вот и мыс. Упряжка сравнялась с ним и побежала рядом, а затем начался поворот. И тут олени вдруг громко фыркнули, шарахнулись в сторону. Гена не удержался, слетел с нарты, и та перевернулась. Олени, дико хоркая, умчались в темноту, волоча по глубокому снегу опрокинутую нарту и чудом успевшего за нее ухватиться человека. «Чо-чо!» — отчаянно закричал он, выплевывая изо рта снег и пытаясь остановить оленей. «Нарту поломает!» Гена изо всех сил сжимал левой рукой негу[25], чтобы не выпустить. Но тут случилось то, чего он больше всего опасался. Рука вдруг ощутила необычайную легкость — это порвалась нега. Упряжка помчалась дальше и тут же скрылась в тумане…

Гена быстро вскочил и обернулся. Будто током ударило — он вздрогнул всем телом.

На повороте дороги, сгрудившись, стояли волки… Словно гирлянды огней, поблескивали в темноте их глаза. Сзади приближался к стае хромой, трехлапый волк…

— Мэтин Петрович, прошу прощения, мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, — сказал сухощавый парень в модном джинсовом костюме, старательно разглаживая раскрытый пухлый блокнот. Это был корреспондент районной газеты Калистрат Сибиряков. Легким поворотом головы время от времени он откидывал назад длинные русые волосы, спадающие почти до плеч.

— Интервью? — усмехнулся Адитов, удивляясь про себя необычной спокойной голубизне его глаз.

— Да, с вашего позволения, — оживился Сибиряков.

— Насколько мне известно, интервью дают герои, победители, — управляющий раскрыл портсигар и предложил гостю закурить.

— Спасибо, Мэтин Петрович, — корреспондент тонкими пальцами вытащил папироску. — Да, в некоторой степени вы правы.

— Так что какое может быть интервью? — Мэтин Петрович еще раз усмехнулся, недоуменно пожал плечами и закурил.

— Самое обыкновенное. Я задам несколько вопросов, а вы ответите. Вот и все.

— Мы провалили план по сдаче мяса. Районная газета писала об этом.

— Мэтин Петрович, по заданию редакции я с заведующим фермой товарищем Урэкчэновым побывал в ближних стадах, где организован предубойный откорм оленей.

— И как впечатление?

— Честно скажу — очень хорошее.

— Приятно слышать такую оценку, — управляющий улыбнулся, стряхнул пепел с дымящегося кончика папиросы.

— Даже я, человек, далекий от оленеводства, понял, что это начинание хорошее, — с жаром сказал Сибиряков.

— Да, за ним, можно сказать, будущее, как убежден Гена Умтичан. — Глаза Мэтина Петровича потеплели. Он на миг задумался.

— Гена Умтичан? Это тот, который…

— Да, тот, который так смело и настойчиво боролся за эти стада.

— Не понимаю. По словам Урэкчэнова, именно он виноват в том, что совхоз не выполнил годовой план…

— Понятно. И что же предложил заведующий фермой? Написать обличительную статью? — управляющий пристально посмотрел на корреспондента.

— Н-нет, не совсем так, — смутился тот, удивившись про себя проницательности Адитов а.

— Фамилии все равно называть придется. Материал не должен быть безликим. Надо о конкретных людях писать.

— Вы правы, Мэтин Петрович. У меня есть идея написать очерк об одном замечательном человеке из вашего отделения.

— Это интересно. О ком же, если не секрет?

— О Кадаре Болгитине, — с готовностью ответил Сибиряков.

Управляющий промолчал, нахмурился.

— Вы разве против, Мэтин Петрович? — удивился Сибиряков. — Ведь это же Кадар Болгитин!

— Лучше напишите-ка об увиденном и, кстати, о том же Гене Умтичане, — чуть помедлив, ответил Адитов. — Расскажите читателям об организации у нас предубойного откорма оленей. Для этого хорошо бы встретиться с оленеводами, поговорить с ними. Неплохо бы показать, какие у нас теперь большие потенциальные возможности. Реальность улучшить породу наших оленей. Давайте вернемся к этому разговору года через три. Уверен, в нашем совхозе вы увидите только красивых, рослых оленей. Те, которые так понравились вам сейчас, полтора месяца назад были до того худы, что вызывали только жалость. Если б не Гена, они вряд ли выдержали зимнюю стужу, стали бы добычей волков и принесли бы нам одни убытки. Скажешь это теперь, глядя на них? Люди называют этих оленей — оленями Умтичана. Раньше все говорили «олени Кадара», а теперь видите как? Хотя настоящие его олени, конечно, там, в стаде, где он пасет их. Вот об этом и напишите.

Управляющий взглянул на часы. Рабочий день давно закончился. На улице ярко мигали звезды.

В темноте их было почти не видно. Только алчно горели пять пар злых волчьих глаз. «К моим оленям спешат… Ненасытные твари! Только бы Кадар и Кеша оказались на месте, только бы не спали сейчас. Я быстро вернусь. Скажу Миичээну о матери — и обратно». Первый испуг прошел. «Жаль упряжку. Там карабин… Хорошо еще, что не обронил хорей… — Гена покрепче сжал его в руке. Левой нащупал нож на боку. — Упряжку найду, догоню. Никуда не денется. Потом быстро к Орану и назад к своим. А сейчас важно отогнать этих тварей. А вдруг нападут? Что ж…» Он живо представил себе, как его олени бегут к нему, ища поддержки и защиты. Олени в трудную минуту всегда спешат к людям.

И Гена, собрав всю свою силу воли, превозмогая страх, громко крикнул. Уверенный, зычный голос ударил в склоны сумрачных скал и, словно оттолкнувшись от них, могучим эхом наполнил окрестность.

Человек шагнул навстречу волкам…

Уямканы идут на Север

1

…Уямканы медленно шли по крутому склону белой скалы. Это было небольшое стадо, голов пятнадцать самок и их детенышей. Впереди всех гордо ступала старая однорогая самка-важенка. Важенку снежного барана эвены называют «сутээнчэн» и этим словом определяют все: и возраст, и наличие у нее детенышей. Когда же важенка бездетна, ее зовут «эмири». Но такое определение к Однорогой не подходило. За нею, время от времени шаловливо подпрыгивая, спешил ее маленький лобастенький сын-бочикан, а чуть отстав, бодро шагал годовалый уямкан, «ганипа» — прошлогодний детеныш. У баранов этот возраст переходный от младенчества к поре взросления, когда появляется тяга к самостоятельности. Вот и теперь ганипа часто оборачивался к идущей позади молодой самке. Большими выпукло-ледяными глазами озорно поглядывал на нее, потом легкими прыжками догонял мать и братишку. Снег белыми брызгами летел из-под точеных копыт.

Подойдя к краю последней котловины, Однорогая остановилась, крепко уперлась ножками в снежный наст и замерла. Порывистый ветер волнами ходил по ее густой светло-серой шерсти. Остальные самки, сбившись в кучу, тревожно озирались вокруг, то и дело поворачивая свои заиндевелые головки в сторону Однорогой. Во всем облике этих снежных красавиц угадывалась настороженность.

Однорогая вытягивала морду навстречу ветру, подставляя ему нежные ноздри в надежде уловить нужный им дух. О, этот дух ей хорошо знаком. Его не спутать ни с чем. Он тяжелый, этот человеческий дух. Как обдаст им, так обожжет все нутро до самой печенки. Среди прочих запахов Однорогая чуяла своих сородичей. До них далеко, рогачи бродят сейчас по ту сторону скал, в снежных кручах. В брачные дни от этого запаха она пьянела, теряла покой. Теперь же он был ей противен. Пусть самцы пасутся сами по себе. Ей важно другое: как бы не проморгать двуногого. Вот что волновало ее. Она еще долго выстаивала в своем беспокойном ожидании. Но ничего подозрительного не обнаружила. Значит, двуногого поблизости нет. Она облегченно вздохнула. Пожалуй, опасаться теперь нечего. Если только сзади догонит. Она оглянулась и охватила цепким взглядом окрестность. Только узор их следов уходил далеко назад, в скалы. Можно спускаться в котловину. Там, внизу, они скроются от зоркого глаза двуногого, отдохнут в тишине, в безопасности, пощиплют ягеля…

Однорогая двинулась вниз, уводя за собою стадо. Она хорошо знала эти места, эти скалы, подпирающие острыми зубьями высокое небо. Тут рядом имта — солонец, сольник, где всегда можно полакомиться вкусной солью. Особенно весной, когда почему-то так сильно тянет к соленому. Имта — это черная, испещренная морщинами скала. На ней выступают бурые пятна — заплесены. Так выглядят солонцы. Никогда не зарастает мхом баранья тропа к имте. Издалека они спешат сюда, преодолевая на своем пути множество хребтов. Иногда уямканы дважды за один день наведываются на солонец — и ранним утром, и перед закатом. Придут и лижут, лижут бараны эти холодные камни, забыв обо всем на свете, со смаком глотая горько-кислую слюну, зажмурив от удовольствия глаза. Только мелко-мелко дрожат черные кончики хвостов-отростков.

Сейчас Однорогая не только из-за солонцов привела сюда свое стадо. Надо было переждать опасность. Отсюда рукой подать до стойбища людей. Однорогая знала, что люди никогда не ищут уямкана вблизи своих жилищ, они уверены, что гордые звери обитают высоко в поднебесных отрогах, там, где белеют ледники и гуляют буйные ветры. Конечно, они правы. Но можно иногда спрятаться и у них под носом. Обычно, когда наступают большие холода, люди оставляют баранов в покое.

Уямканы не раз укрывались на этой речке, зажатой с обеих сторон гольцами. Отдыхали тут, набирались сил и уходили дальше на север. Так будет и сейчас. Выгребут они в долине из-под снега поздние зеленые травы и сухие, опавшие с тополей листья, поедят ягеля на крутых склонах и уйдут…

2

Шел осенний пересчет совхозных оленей. Не только оленеводы, даже люди, далекие от оленеводства, с любопытством ждали вестей со стойбищ. Все разговоры сводились к оленям. Делились новостями в магазинных очередях, в клубе.

Осенний пересчет — это годовой итог, зеркало труда оленеводов. Тут ни прибавить, ни убавить, как ты работал в течение года, так оно и покажет. Вот уже около десяти лет оленеводы отделения постоянно выходили победителями соревнований всех рангов — от совхозных до всероссийских. И люди стали воспринимать свои трудовые победы как должное, само собой разумеющееся. Но в этот раз грянул гром среди ясного неба. Один за другим возвращались представители совхоза, проводившие пересчет. Оказалось, что во многих бригадах большие потери. Куда исчезли олени? Куда они могли деться? Эти вопросы волновали всех. В одном седьмом стаде недостает около двухсот голов. «С ума сойти!» — ахали люди, слыша такое. «Не может быть!» — не верили в конторе совхоза. «Неужели?!» — недоумевали в районе. Но так оно и было. Передовое отделение оказалось на грани катастрофы.

Председатель сельсовета Степан Николаевич Романов собрал исполком. Уполномоченные по пересчету оленей рассказали о положении дел в стадах. Еще до пересчета всем бригадам строго-настрого запретили охотиться на снежных баранов, предлагали организовать поиски отбившихся от стада оленей. Теперь Романов с недоверием посматривал на людей, сидящих в кабинете. «Не до оленей вам было, за уямканами небось гонялись!» — неприязненно думал он, не признаваясь себе, что завидует им: он сам был заядлым охотником.

Заседание исполкома ничем не кончилось. Романов попросил бригадира Василия Кунина остаться и резко спросил его:

— Ты знаешь, во что может обойтись совхозу твоя беспечность?

— Знаю, — Кунин обиженно поджал губы. От напряжения последних бессонных дней глаза его покраснели.

— Раз знаешь, почему потерял столько? — спросил Романов начальственным тоном.

— Ну что я поделаю, когда так вышло, — Кунин беспомощно развел руками и повернулся, намереваясь уйти.

— Да постой, куда торопишься?!

— В контору, к управляющему пойду.

— Я тебя пока не отпустил. Сейчас ты передо мною отчитываешься!

— Я кто, по-твоему, арестант, что ли?

— Вот отпущу, тогда пойдешь. Отвечай: когда найдешь оленей?

— Постараюсь, конечно, найти. Не хочу я, чтобы столько оленей висело на моей шее.

— А то ведь придется снимать тебя с бригадиров, имей в виду…

— Тебе виднее. Ты на пне стоишь, — еле сдерживая злость, ответил Кунин и вышел.

«Снимать с работы!.. Ну и пусть! Сидел бы я на пенсии, ни о чем бы не думал. Да вот не могу без оленей. А он, как медведь, злопамятный. Пора бы забыть уже. Сами постарели. Дети выросли». Так думал оленевод, подходя к совхозной конторе. Еще в молодости оба они были влюблены в молодую охотницу Дюскэн. Романов был напористее, добиваясь благосклонности девушки. Но она выбрала Василия. С тех пор Романов и невзлюбил Кунина.

…— Василий Петрович, скажи по-честному, в чем, по-твоему, главная причина таких потерь? — при всех спросил управляющий Адитов, когда Кунин пришел к нему.

— Главная причина? — бригадир замялся, подыскивая нужные слова. — По-моему, снег помешал. — Ему самому не понравился этот ответ. Несерьезный какой-то…

— Какой снег?

Люди зашевелились, заерзали на стульях. На лицах многих появились улыбки.

— Вы знаете, какая у нас осень была…

— Осень как осень, — насмешливо бросил бригадир соседней бригады Григорий Митяев. Он был очень толст. Люди удивлялись, как верховой олень выдерживает на себе такую тяжесть.

— Нынче слишком рано снегопад начался, такого не припомню уже лет двадцать, — продолжал Кунин.

— Ну и что? — не унимался Митяев. — Снег-то выпал у всех.

— Липкий, тяжелый был снег. Ничего не видать, — не обращал внимания на реплики Кунин.

— И долго валил? — снова ехидно спросил Митяев.

— Целую неделю.

«И это ты считаешь главной причиной?» — недоуменно подумал зоотехник Кириллов, хотя знал точно, что Кунин все время был в седле, спал урывками, стараясь собрать рассыпавшихся по тайге оленей.

— Ты не один, у тебя взрослые сыновья, кадровые оленеводы.

Кунин, конечно, не мог признаться, что, жалея сыновей, один носился по горам даже в пургу.

— При чем тут какой-то снег и взрослые дети? — неожиданно выпалил директор местного торга Никандр Алексеевич Николаев, до этого сидевший молча.

Все обернулись к нему. Внимание привлек не смысл высказанных слов, а тон, каким они были произнесены, пренебрежительный и высокомерный.

— Что ты хочешь этим сказать, Никандр Алексеевич? — спросил управляющий.

— Ясный вопрос, тут обсуждать нечего.

— А по-моему, наоборот, ничего не ясно, — Кириллов удивленно взглянул на директора.

— Главная причина провала, я в этом убежден, в уровне руководства, — невозмутимо заявил Николаев. Люди задвигались, перевели взгляд на управляющего отделением. Тот густо покраснел.

— Значит, по-твоему, я как управляющий не справляюсь со своими обязанностями? — громко спросил Адитов.

— Разве я назвал твое имя, Мэтин Петрович?

— Тут и без имени все ясно.

— Нет, меня неправильно поняли, я не о тебе говорю, — Николаев бросил выразительный взгляд на зоотехника. И все догадались, о ком идет речь.

Год назад зоотехник Аркадий Кириллов был назначен заведующим оленетоварной фермой. Для многих это было полной неожиданностью. Кто мог подумать, что молодого, неопытного Кириллова вдруг сделают бригадиром бригадиров, как называют заведующего фермой. Это солидная должность. Под его началом четырнадцать оленеводческих бригад. В каждой по шесть оленеводов и тысячи полторы оленей. Многие сомневались в нем. Некоторые открыто выражали свое недовольство. Среди таких были Никандр Алексеевич и Митяев. Конечно, сам Никандр предпочитал быть директором торгового предприятия, но своего родственника, Митяева, ему хотелось бы видеть восседающим в конторе совхоза. Да и сам Митяев никак не мог подавить в себе чувство ущемленности и обиды. При его солидности, с его опытом он мог бы куда лучше справиться… До прошлого года фермой заведовал Романов. Когда его рекомендовали председателем сельсовета, он пообещал Митяеву свою должность. Об этом говорил и директору совхоза, и секретарю парткома, даже председателю райсовета товарищу Колотовкину. Но в райкоме партии решили иначе, и заведующим фермой стал молодой зоотехник Кириллов.

— Раньше, когда был Романов, все шло гладко, без срывов. Совхоз прочно держался в передовых. А нынче сразу столько потерь, — добавил Николаев.

Аркадий Кириллов тяжело переживал случившееся. Перед его мысленным взором неотступно стоял бригадир седьмого стада. Это был пожилой седовласый оленевод Василий Петрович Кунин. «Опытный бригадир. Толковый старик. Как допустил такие потери?» — сокрушался молодой заведующий оленефермой. Он надеялся на него. «Не зря дожил Кунин до седых волос, — думал Аркадий, — найдет оленей». Ему хотелось верить этому человеку. И он верил.

Николаев долго говорил о неподготовленности молодого специалиста, о его излишней горячности.

— От ошибок никто не застрахован, возможно, с выдвижением Кириллова на эту должность мы поспешили. Но это другой вопрос, который пока не ставится на повестку дня, — продолжил он свою мысль, сделав нажим на слово «пока», потом величественно, словно государственный деятель, изрек: — В то время, когда мы все решаем продовольственные вопросы, кое-кто хочет спрятаться за спину других. Главное теперь — отыскать, хоть под землей, утерянных оленей. Вот какая задача стоит перед Аркадием Семеновичем. Мы не можем допустить, чтобы государственный план был сорван.

Простые пастухи по-своему рассуждали о пропавших оленях, о Кириллове.

— Волков развелось, — говорили одни.

— А борьбы с ними нет, — тут же подхватывали другие. — Легко сказать: «обязаны сохранить плановое поголовье…»

— О чем только наше начальство думает? Непонятно, — покачивали головой третьи.

— Как бы там ни было, а волки за такой короткий срок не могут задрать столько оленей, — засомневался кто-то.

— Волк есть волк. От него всего можно ждать.

— Тогда где останки? Где кости? Нашли?

— Нет, не нашли.

— Вот видите… Что тут валить на волков…

— А ты, между нами говоря, как думаешь? — обратился Кириллов к тихо сидящему Кунину. Тот молча курил и думал о чем-то своем. Казалось, он даже не расслышал вопроса. Только когда Аркадий повторил, он сказал:

— Пропал третьяк серой масти. Крупный такой, дюже драчливый. Я на него думаю. Он, наверно, отколол часть стада, особенно важенок, и загнал их в распадок какой-нибудь. Снег накрыл все следы.

— Резонно, Василий Петрович.

— Слушай, Василий, в ваших краях есть снежные бараны? — спросил вдруг Романов. Никто не заметил, когда он зашел в кабинет управляющего.

— Ходят стадами. Куда ни кинешь взгляд, везде они, — простодушно ответил бригадир.

— Смотри у меня, — Романов пригрозил Кунину пальцем.

— Ты зря это, Степан Николаевич.

— Натворил бед, так отвечай. Даю двадцать дней. Оленей нужно найти! — С этими словами председатель сельсовета шагнул к выходу, искоса поглядев на Кириллова.

3

Однорогая любила приходить сюда, на эти скалы, в начале лета, когда зеленели первые нежные травы на горных лугах. После долгой зимы с пронизывающими ветрами, от которых не защищает даже густой мех, после гололедицы и голода эти первые теплые дни лета и эта первая зелень кружили снежным баранам головы. Они спускались со снежных круч, набрасывались на зеленые травы и будто пьянели от их аромата. Казалось, в них скрыта волшебная сила, способная поставить на ноги даже безнадежно больных, ослабевших животных. Бараны, отощавшие за зиму, вновь обретали прежнюю силу, мутность в глазах исчезала, не было слабой дрожи в точеных ногах. Они чувствовали, как наливались и крепли тела, становились на редкость подвижными, в каждом их движении улавливалась упругость и грациозность. Но чем виднее делались они внешне, тем больше росло в них чувство осторожности, боязни за свою жизнь. Как будто они знали цену своей красоте.

Однорогая самка, сильная и крупная, во всем была первой. Первой появлялась на гребне хребта и зорко осматривала пологие горы. Стояла долго, чутко ловила едва различимое журчание горной реки, скользила цепким взором по серым морщинам далеких и близких скал. В это время стадо ее замирало в отдалении и напряженно следило за ней. Однорогая медленно опускала аккуратную головку и начинала пощипывать траву. Это был своеобразный сигнал о том, что опасности нет. Уямканы приближались к ней и с любопытством глядели по сторонам. Их зоркие глазки видели все: не крадется ли длинной тенью волк, не ползет ли серым призраком рысь, не притаился ли где двуногий. То одна, то другая важенка резко вскидывают головки и замирают на миг…

Но прежде чем перевалить за другой хребет, Однорогая пропускала вперед всех остальных, а сама оставалась на высоте, как часовой. Потом тихо и величественно уходила за горизонт. Неопытный охотник как раз тут и попадал впросак. Думая, что уямканы ничего не заметили, он тут же выскакивал из укрытия, откуда нетерпеливо наблюдал за стадом, обуреваемый ненасытным желанием и азартом. Но Однорогая, только что скрывшаяся за горизонт, вновь, будто из-под земли, вырастала на горной вершине. Обнаружив опасность, она догоняла своих, снова занимала привычное место вожака и быстро уводила стадо по каменистым тропам в недоступные скалы. Инстинкт подсказывал ей, что опасность не должна оставаться сзади. Вот почему она возвращалась.

Опытный охотник всегда знает, когда и на какой тропе появятся уямканы, опытный охотник знает их излюбленные места.

Нынешней осенью Однорогая привела свое стадо в верховья реки.

4

Над поселком повис густой молочный туман. На улице сильный мороз, какой обычно стоит в этих краях в начале декабря. Окна в домах заиндевели, хотя усиленно топятся печи. На стеклах за ночь появилось множество причудливых узоров, рисунков, картин. Это постарался мороз. Если внимательно приглядеться, то можно увидеть и портрет самого Деда Мороза, с белой окладистой бородой, с лохматыми, вразлет, бровями, и оленей, скачущих неизвестно куда, и горную гряду, и речки, вдоль которых застыли заснеженные деревья. А кто невнимателен, тот, конечно, не увидит этого чуда.

Поселок как будто еще не проснулся. На узких улицах не видать ни души. Голосистые поселковые псы и те молчат, не надрываются в неистовом лае. Спят, наверное, свернувшись в клубок и сунув морды под хвост.

Но мохнатые клубы дыма, что валят из печных труб, говорят о том, что люди все же давно на ногах, просто не торопятся выходить на мороз. Пройдет час-другой, и к девяти утра поселок наконец оживет, люди заспешат на работу, побегут в школу ребятишки, закинув ранцы за спину.

Но вот, разрывая морозный воздух, нарушая сонную тишину, что-то загрохотало. «Техники вышли. Застыла, наверно, за ночь машина. Греют», — подумал Аркадий Кириллов, прислушиваясь к шуму вертолетных двигателей.

— Что это? — спросила жена.

— Не узнаешь?

— Ах да, забыла. Решила, что завели бульдозер.

— Вертолет готовят, — Аркадий тяжело вздохнул.

— Они уже улетают? — насторожилась Ида. — В какое стадо?

— Стада наши их больше не интересуют. Домой летят.

— Как домой? А олени? — Ида испуганно взглянула на мужа.

— Облет, говорят, закончили, пора улетать.

— В Якутск? — она, словно не поверив, снова переспросила его.

— Не в Москву же, — раздраженно буркнул Аркадий.

— А олени? — Ида заметила неожиданную резкость мужа. «Устал, вот и нервничает», — подумала она. Муж ничего не ответил.

Вертолет все гудел.

— Барашки в горах всполошатся, — тихо сказала она потеплевшим голосом.

«Вот оно что. Она думает о баранах. Знает, что вертолет полетит над горами». Недавняя легкая неприязнь к жене мигом исчезла, и он улыбнулся ей.

— Да, это точно. Запрыгают, бедные, по камням, когда такая махина нависнет над ними, — оживляясь, отозвался Аркадии. Летом прошлого года он летал с женой в стадо на вертолете. Вспугнули уямканов на скале Этиркит. Долго бежали они, бедные, напуганные треском мотора. С тех пор жена все время вспоминала о них. «Тронули они ее душу. Чем? Своей красотой? Возможно, и этим. Кто не восхитится красотой уямканов? Но скорее всего они покорили жену своей беззащитностью. Уямканы… Снежные бараны. Некоторые говорят: горные бараны. Можно и так, конечно, смысл-то один. Я всегда горжусь, что снежные бараны живут у нас. И эту красоту нам доверено беречь, равно как и оленей. Уямкан и олень — непреходящая ценность моей земли…» — Уямканы и олень… — тихо молвил он и опять вздохнул, вспомнив про дела в стадах…

Конечно, есть от чего вздыхать молодому заведующему. Почти месяц отчаянных поисков после того заседания исполкома прошел впустую. По просьбе Кириллова Адитов отдал несколько рабочих с других объектов в распоряжение заведующего фермой. Аркадий направил новых оленеводов в стада. Снял по два опытных пастуха с тех бригад, где дела обстояли более-менее благополучно, и перебросил в те, где были большие потери. Оленеводы проехали по летним стоянкам в надежде на чудо: бывали случаи, когда олени возвращались к местам летовки. Но все тщетно. С каждым днем шансы на успех таяли, как свеча в жарко натопленной палатке. Оставалась вся надежда на вертолет. Видимо, там, в верхах, вопрос с вертолетами решался туго. Обещали почти каждый день, а его все не было. Кириллов с управляющим без конца говорили о потерях. Но положение от этого не менялось. Делали разные расчеты, как выполнить план по мясу при самом худшем варианте. Лишь один Романов ходил самодовольный, издали молча посматривал на Кириллова. Это бесило Аркадия. Он чуял в этом взгляде какое-то коварство. «Ему что! Пусть даже тысячу оленей мы потеряем, он от этого не опечалится, а скорее, обрадуется. Проведет положенное количество заседании — и вся работа», — думал раздраженно Кириллов. И вот наконец три дня назад появился вертолет, Ми-4. Много налетали за эти дни над горами, но все впустую. Не нашли ни одного оленя. И вот улетают. С тяжелым сердцем Кириллов шел на работу.

— Не вешай нос, Аркаша, — жена подошла сзади и слегка сжала его локоть тонкими цепкими пальцами. — Лучше вспомни барашков, — и заулыбалась.

Она работала в школе, преподавала биологию. И, как истинный биолог, любила животных, но особенную слабость она испытывала к снежным баранам. Может быть, эта ее привязанность передавалась Кириллову. Вот и теперь воспоминания об уямканах заглушили грустные мысли. Вертолет замолк. «Машину подготовили, отогрели, теперь полетят», — Кириллов взял портфель и вышел на улицу. Мороз сразу обдал его своим ледяным дыханием.

5

Летом на склонах этих крутых скал стоит прохлада даже в знойный день, когда все живое на земле изнывает от жары и ищет укромные места в тени деревьев, под обрывистыми берегами рек и за большими каменными валунами. А тут, на скалах, благодать.

Беспрестанно играет озорной ветер, прохлаждая дремлющих после сытной утренней кормежки баранов. Дуновение ветерка для них как ласка матери. А там внизу, в тайге, нудно, тонкоголосо пищит бесчисленный рой комаров вперемешку с гнусом. Всему живому нет пощады от них. Сам хозяин тайги, бурый медведь, прячется, зарывшись лобастой головой в мокрый мох. Иной раз, отбиваясь от черной тучи гнуса, размахивает он огромной лапой, то сердито о чем-то урча, то жалобно скуля, то неожиданно взрываясь ревом. И гордый лось, шумно фыркая, кидается в серебряную гладь озера и плавает часами, едва высунув из воды широко раскрытые ноздри. Бедные олени до истощения, до изнеможения бегут и бегут по лесам и марям, спасаясь от комарья, ловя дыхание легкого ветерка. Жара изнурительна, воздух раскален, олени, вывалив красные языки, ошалело бегут, позабыв обо всем на свете, раня ноги об острые камни. Только снежные бараны забираются высоко на кручи и спят спокойно на своих лежбищах-тогонках. До них комары не долетают. Здесь воздух чист, и небо прозрачно, и ветер вольно гуляет, отгоняя кровожадный гнус. Однорогая знает, когда сюда приходить. Зелени и корма здесь вдоволь. Захочется пить — пожалуйста, в любой котловине журчит свежая ключевая вода. Здесь снежные бараны быстро нагуливают жир. Тут им хорошо, привольно. С крутых боков отвесных скал видны далеко-далеко синие горы, между которыми серебрится множество рек, зеленеют луга. Уямкану нужен обзор, чтобы вовремя заметить опасность, опередить врага и убежать, пока он будет подниматься по крутым склонам. За это время баран успеет перевалить несколько скал. Тогда попробуй догони его. А если все же волк, росомаха ли застигнут врасплох, то и тут уямкану чаще всего удается уйти: ведь за каждым поворотом реки — крутая скала — кадар-тонмэй. Баран легко, играючи, взбирается на ее середину и, найдя небольшой, едва заметный выступ, замирает на нем, чудом удерживаясь на самом краю пропасти. Тут уж никакой хищник его не достанет.

Охотятся хищники на барана по-разному. Волк, например, старается догнать свою жертву, пока она не доберется до скал. Не успел — значит, прекращает погоню. Другое дело рысь. Она способна сутками караулить барана, загнав его на скалу и заняв удобную позицию. Иной раз, улучив момент, если скала невысокая, она прыгает на спину своей жертвы и вместе с нею летит вниз на камни.

А собака, специально обученная, загнав барана на тонмэй, начинает лаять. Громкий лай эхом отдается в окрестных горах, слышит его охотник и, радуясь удаче, спешит на него, на ходу срывая с плеча карабин.

Коротконогая росомаха не знает отдыха, все бродит и бродит в поисках пищи, иногда подкрадывается незаметно к дряхлым баранам или к беспомощным бочиканам и нападает на них. Хоть она и не вышла ростом, неказиста с виду, зато сила у нее дьявольская.

Однорогая не раз сталкивалась с разными хищниками.

Однажды всем стадом паслись они в горной долине и не заметили, как с подветренной стороны подкралась старая рысь. Почуяли опасность лишь в самый последний момент, когда тело хищницы уже распласталось в воздухе. Стадо устремилось в горы. А рысь неотступно следовала за ним, терпеливо выжидая своего часа. Устанут уямканы, выбьются из сил — тут она и настигнет какого-нибудь ослабевшего бочикана.

Вот рысь увидела невдалеке рослую однорогую самку, которая следила за ней. Рысь впилась в нее желтыми зрачками, из пасти потекла желтая слюна. Однорогая чуть слышно фыркнула и легкими прыжками помчалась вниз по реке, отвлекая на себя врага и спасая свое стадо. Рысь долго преследовала Однорогую, пока не загнала на крутую скалу. Потом улеглась поблизости, положив усатую морду на лапы, и стала следить, когда уямкан решится сойти со скалы…

Однорогая тоже наблюдала за своим врагом. Вот она улучила момент и… прыгнула на соседний уступ, до которого было метра четыре. И в тот же миг что-то большое и желто-белое стремительно ринулось вниз, обдав ее студеным воздухом, — рысь не выдержала и тоже прыгнула, целясь на спину барана. Однорогая осталась жива, а рысь полетела на острые камни…

А еще, помнится, напала на стадо стая волков. Известно, как они хитры и коварны. Но все-таки Однорогая их одурачила. Помчатся, допустим, бараны в горы, думая, что уйдут от врага. Но волк не собака. Он не гонит их к скалам, он стремится перерезать им путь. Бывает, даже устраивает засаду на узких бараньих тропах.

В тот раз волки застали уямканов врасплох. Удирать в горы было бесполезно. Впереди — широкое равнинное плоскогорье. Кого-то волки непременно настигнут. Бараны, как по команде, кинулись врассыпную. Волки же, если они охотятся стаей, следят не столько за жертвой, сколько за своим вожаком. Стая вслед за ним погналась за одним бараном. Тот легко скакал по склонам окрестных гор, волки мчались за ним. Остальные бараны в это время сбились в кучу у подножья противоположной скалы и зорко следили за этой погоней. Баран сделал по склонам круг, потом повернул к своим и с ходу врезался в них. Стадо опять — врассыпную. Волки вновь гонятся за одним бараном. Для них он все тот же. И невдомек серым, что они теперь бегут за другим. А тот, первый, отдыхает в отдалении. Затем третий, четвертый баран провели стаю по кругу. Волки вконец устали. Почувствовав это, Однорогая спокойно повела свое стадо в горы.

6

…Вертолет вздрогнул, фыркнул сизым дымом. Обвислые лопасти сначала медленно пошли по кругу. Двигатель зашипел, потом заработал громко и дробно. Лопасти напружинились, натянулись тетивой и завертелись все быстрее и быстрее, образуя один вращающийся клубок. Вертолет слегка приподнялся над землей, посылая вслед снежную бурю, дернулся, словно испытывая тяжесть собственного тела, несколько метров пролетел совсем низко и вдруг резко взметнулся вверх. Набрал высоту и взял курс на северо-запад, обогнув невысокую лесистую гору, у подножья которой расположился поселок. Жители поняли: вертолет, отработав свое, улетал. В течение этих трех дней мотор рокотал над снежными вершинами в поисках оленей. Но их нигде не было. Только на плато горной гряды Тасанжа стадо снежных баранов из-за тумана приняли было за оленей. Разобрались только тогда, когда машина подлетела к ним вплотную и бараны дико ринулись вверх, в сторону отвесных скал, на зубчатых вершинах которых уже клубился ветер. Кириллов нервничал. Пилоты спешили. Оленеводы хотели с высоты полета основательно осмотреть зимние пастбища, но куда там — летчики ни в какую. Кириллов ругался с ними, укорял, что им важнее просто формально налетать часы, а на нужды оленеводов им наплевать. Пилоты гнули свое — моторесурсы, мол, вышли. Вчера вечером они вдруг заявили, что горючее на исходе и лимит по налету часов на пределе, поэтому прекращают облет и возвращаются домой. Ни управляющий Адитов, ни Кириллов не сумели их убедить. Просили остаться хотя бы еще на денек. Но командир Ми-4 Петр Васильевич Масюк был неумолим. «Нет, нет, товарищи, нельзя нарушать инструкцию — положенный лимит по налету часов уже вышел. Извините», — говорил он и разводил длинными руками. Поэтому Адитов и Кириллов сегодня даже не подошли к вертолету попрощаться. Адитов лишь в окно увидел, как пилоты шагали к взлетной полосе. «Ну и улетайте, черт с вами», — ругался он про себя.

С летчиками шел Николаев. Толстый низкорослый Никандр рядом с ними выглядел низкой пузатой бочкой. Люди привыкли видеть его возле пилотов, потому и на этот раз не удивились и не придали значения. Провожает дружков, подумали они и тут же забыли про это.

7

…Бочикан резвится… Высоко вскидывает точеные копытца и с места бросается вперед, будто убегает куда-то. Потом делает резкий поворот и налетает на взрослых. Те в это время лежат в снегу и следят за бочиканом. Если бы они мимикой могли передавать свои чувства, то на их мордах, наверное, отразилась бы улыбка. Но и без того видно, как им нравятся детские шалости бочикана. Он брыкается, подпрыгивает, становясь то на задние, то на передние ножки. Подбегает тут же к матери и, веселясь, тычется ей в спину. Однорогая лежит неподвижно и словно светится вся материнским счастьем… Ей вспомнилось, как однажды горный орел налетел на ее детеныша. Нет, не на этого. С тех пор прошло несколько лет…

…Была весна. Снег повсюду растаял, зажурчал веселыми ручейками но всем распадкам. Зазеленели горные луга. Яркие лучи солнца слепили глаза. Наступила пора обновления жизни. Появились на свет маленькие бочиканы. В это время уямканы обычно уходят на самые высокие горные кручи. Они соскучились по мягким весенним ветрам. Переходят от одного распадка к другому и кормятся молодой зеленью.

Однажды они подошли к испещренной зубчатой глыбе. И вдруг, совсем неожиданно, на них обрушился сильный ветер. Однорогая отпрянула в сторону и тут же увидела огромного орла, который взлетел над ними. Он давно следил за баранами, сидя на глыбе. Гордый орел гнездится высоко в горах, на крутых вершинах могучих гольцов. Беспомощные бочиканы и оленята — сонгачаны — в весеннюю пору нередко становятся жертвами этой птицы. Вот и теперь орел нацелился на малыша. Тот испугался, онемел от страха и стоял словно вкопанный, вытаращив глазенки и втянув головку. Казалось, он уже смирился со своей участью. Но в последний миг Однорогая заслонила собою дрожащего малыша. Орел, привыкший к легкой добыче, удивился, увидев, как взрослый снежный баран заступается за младенца. Он вновь взмыл вверх. Теперь он парил невысоко в небе и ждал, когда самка уйдет. Но та не собиралась покидать своего детеныша. Орел снова пикировал вниз, будто хотел напугать, разогнать все стадо и отобрать у неуступчивой важенки ее малыша. Но Однорогая не испугалась, она ловко и грациозно взвилась на задние ножки, угрожающе выставила единственный рог и яростно замолотила передними копытцами.

Орел еще долго кружил над ними, не осмеливаясь нападать. Он тяжело садился на утесы и жадно глядел вниз в надежде высмотреть новую жертву.

Тот бочикан Однорогой вырос в могучего гордого уямкана… Теперь Однорогая ласково посматривала на своего сына и видела его стройным и сильным, с могучими рогами, способными крушить камни на скалах. А бочикан в это время беззаботно бегал по снежному склону. В морозном воздухе пар от его горячего дыхания развевался за ним подобно белому шлейфу.

…Когда-то у нее были рога как и у всех. Великолепные рога. Слегка загнутые назад, они поблескивали на солнце, будто полированные. Конечно, те рога не сравнить с массивными рогами самцов. У них они тяжелые, толстые, круто загнутые в дугу, с глубокими поперечными извилинами. Зато у нее рожки были изящные, аккуратные. Однорогая была на редкость любознательной. Из-за этого однажды она едва не погибла. Давно это было… Уямканы тогда паслись на зеленой горной лужайке и вдруг шарахнулись разом, понеслись вниз по склону. А она растерялась, замешкалась. Постояла немного, глядя вслед уходящему стаду, потом подняла голову, посмотрела на глыбистые валуны, торчащие на вершине крутой горы, и увидела человека. Тот спускался по склону. Двуногий, видно, надеялся отрезать баранам путь к соседней скале. Но вот он заметил одинокую важенку, величаво и гордо застывшую на валуне. Человек выстрелил… Баран перевернулся через голову, упал и покатился по склону. Человек сел на камень, чтобы немного отдышаться. Не спеша закурил, подточил нож и вдруг выронил его из рук… Что это? Он даже протер глаза… Подбитый им уямкан вскочил на ноги и словно стрела, пущенная из лука, устремился в горы, догоняя стадо.

Однорогая бежала, чувствуя коварную вялость во всем теле. Голова у нее кружилась, ноги то и дело спотыкались об острые камни. Перевалив скалу, она спустилась к знакомому водопою и наклонилась, чтобы напиться. Из воды на нее смотрело совершенно незнакомое существо с одним рогом. Она вздрогнула, мелкая дрожь пробежала по телу. Мотнула головой. Отображение тоже мотнуло. Зеркальная гладь ручья слегка окрасилась скатившимися в воду капельками крови. Охотник, стрелявший в нее, попал в левый рог, и пуля переломила его, из раны теперь сочилась кровь. Так она, гордая, красивая важенка с изящными гладкими рожками, стала Однорогой.

…Снежные кручи, как волны морского прибоя, высились друг за другом и тянулись далеко на север. Бараны поднялись на первую кручу, собираясь идти дальше по гребням скал. В это время Однорогая замедлила шаг, тревожно повела головой, прислушиваясь к чему-то. Бочикан подошел к ней и потерся заиндевелой мордочкой о ее бок. За скалами отчетливо слышался шум, напоминавший беспрерывные раскаты грома. Шум приближался. Однорогая посмотрела туда, где дремал сумрачный лес вдоль дымящей паром реки.

Вдруг, словно горный орел, из-за ближайшей скалы вынырнул огненно-красный вертолет и пошел прямо на уямканов. Напуганные снежные бараны ринулись вниз, к темнеющему вдали лесу. И в тот же миг сверху раздались выстрелы…

8

— Какие новости? — таким вопросом Ида встретила мужа, когда тот, объятый морозным духом, вошел в дом.

— Холодина! — Аркадий быстро снял с себя драповое пальто с пышным тарбаганьим воротником. Потом только взглянул на жену. — Нет, не нашли, — тихо проговорил он и принялся растирать озябшие руки. Он снова связывался по рации с оленеводами.

— Что же теперь будет, — тревожно спросила Ида, — Аркадий?

Ида волновалась за мужа, за пропавших оленей. Каждый день, встречая Аркадия после работы, она задавала ему один и тот же вопрос в надежде услышать: все хорошо, все в порядке. Но оленей не было… И сердце ее сжималось от жалости к мужу. Ведь олени, хорошо сохранившееся поголовье — его работа, его радость, его успех. Но у Аркадия пока что-то не ладится на новом месте. Вот был после школы оленеводом, потом бригадиром — справлялся, хвалили его… А тут на этой ферме… Только что избрали членом бюро райкома, делегатом на областную комсомольскую конференцию… И вдруг этот случай с оленями! Двести голов! А что, если так и не удастся найти? Совхоз не выполнит план… Стыд-то какой!

— Что будет? — вдруг весело отозвался Аркадий. — Все будет так, как мы того захотим! — и обнял жену. — Как у тебя дела?

— В школе ничего, тепло, ребятишки стараются. Что еще надо? — грустно улыбнулась Ида и отошла к окну. Внезапная веселость мужа, шутливый тон ей не понравились. Так и стояла она у окна, ждала, когда утихнет обида.

Вдруг она уловила какой-то шум. Будто вертолет гудит. Ида встрепенулась, прислушалась.

— Аркадий, кажется… вертолет?!

— Откуда? Показалось тебе… Они ж утром еще улетели…

— Нет, ты послушай, Аркадий! Точно гудит!

Кириллов подошел к окну, прислушался. Рокот все нарастал, приближался.

— Может, экспедиционный какой? — неуверенно предположил Аркадий.

— А может, это наш, может, увидели где-то в горах оленей и спешат сообщить? — радостно вспыхнула Ида.

— Вряд ли… — Аркадии боялся в это поверить.

Вертолет рокотал совсем рядом, за ближней горой. Поначалу подумали, что проходящий. А он все кружит и кружит. Что они там увидели? Ида накинула шубу и выскочила на крыльцо. Мороз окутал все белым паром.

— Аркаша, быстрей! — позвала она мужа. И он тоже торопливо вышел за дверь.

— Чего они там ищут? Смотри! — Ида показала рукой в сторону гор.

Слева, петляя между густыми зарослями тальника вперемежку с тополями, текла небольшая горная речка Сула. Теперь-то, зимой, она, конечно, замерзла. Набирает силу. А весной, во время паводка, она вскипает, затопляя всю пойму, островки и пологие берега. В пылу гнева грозит и самому поселку. От избытка воды прорывается еще одна протока, деля поселок на две части. Дом Кириллова как раз выходит на берег этой реки. Но взгляду нездешнего человека поначалу откроется не река, а горы за ней. Одна, похожая на седло, как бы передает эстафету другой, напоминающей выгнутую спину росомахи. Вслед за нею, еще выше, гордо встают две вершины. Смотришь на них и словно видишь двух друзей, положивших руки на плечи друг другу. Справа сползает пологий склон ближней горы с эвенским названием Сэрэгэ — «большой палец». Соединяя горы в полукруг, белеет спиной отдаленный голец. С первого взгляда кажется, будто горы эти труднодоступны, непроходимы. Но на самом деле это не так. Река-то течет между скалами, по ущелью.

Недалеко за горами, только уже справа, течет другая река — Ниргин. Там сейчас и рокотал вертолет. Он то появлялся, то вновь исчезал. Летел низко вдоль заснеженных склонов, едва не касаясь лопастями верхушек деревьев, потом снова пропадал за горами. По рокоту мотора было ясно, что он где-то близко. Судя по всему, вертолет тут разворачивался. Аркадий узнал его. Это был Ми-4. Только зачем он так долго кружит? Что ищет? Или кого преследует? Оленей тут явно нет. Стада далеко, до них более ста километров. Волки здесь тоже не водятся. Последнего волка затравили зимой. Тогда в чем же дело?

Неожиданная догадка больно кольнула сердце: «Как же я сразу не понял! Там же имта! Сольник! Значит, за баранами… А говорили, горючего нет, вышли часы облета… Как же так? Оленей искать отказались, а сами вон что творят…»

Аркадий опешил от своей догадки. «Государство нам в помощь вертолет выделило, а они вон чем занимаются». Он хотел было броситься домой к телефону и сообщить обо всем управляющему. Потом одумался и махнул рукой. Что толку от того, что он позвонит? Что сделает Адитов? Ну выругается, отматерит наглецов, и все. Дальше этого не пойдет. «Успею рассказать и после обеда. Кстати, где доказательства моей правоты? Где факты? Ми-4, может, просто так кружит, а потом развернется — и домой. Поди знай, что они замышляют…» Кириллов не находил себе места.

— Аркаша, ты неодет, простудишься. Пойдем, обед стынет…

— Да ладно… Уже не хочу, — буркнул он. Ему теперь было не до обеда.

— Оденься хотя бы.

«Если действительно они охотятся на баранов, то с ними должен быть и кое-кто из местных. Но кто? Сами они ничего не смогут. Не знают мест, где уямканы ходят. Так кто, кто там из наших? Адитов не полетит и карабин не одолжит. Да я и видел его совсем недавно. Вчера он здорово разругался с летчиками, когда те отказались еще раз слетать по маршруту седьмого стада. Романов тоже не полетит, побоится. Может, из оленеводов кто? Нет, вряд ли. Они не пойдут на такое. Тогда… тогда остается… Да, Николаев! Утром он шел вместе с летчиками к машине…»

Мороз невидимыми иглами колол лицо, но Аркадий словно не замечал ничего. Он ловил отдаленный рокот моторов. Звук уходил все дальше и дальше, потом и вовсе затих.

«Ну, и ловкач Николаев. Такой, конечно, выкрутится, опять всех обведет вокруг пальца…»

Кириллов решил все же сходить в контору к управляющему.

— Мэтин Петрович, вертолет-то наш тут, рядом кружит.

— Я тоже слышал. Может, это другой?

— Нет. Точно наш. Я узнал по окраске.

— Может, оленей нашли? Хотят нас обрадовать?

— Да, они обрадуют…

Адитов вытащил папиросу из пачки «Беломора» и щелкнул колпачком зажигалки, потом внимательно посмотрел на Кириллова.

— По-моему, у них на уме другие олени… — сказал Аркадий.

— Какие другие?

— Уямканы, к примеру.

— Да ну, — махнул рукой управляющий. — Кто сейчас на баранов охотится? Они давно уже отощали, зимой-то…

— Ну и что? Это для нас они не годятся, а для городских — в самый раз.

— Вряд ли, Аркадий… Этих летчиков я давно знаю… хотя проверить надо, когда сядут.

— Надо, — поддержал Кириллов. — Они сюда прилетят, техники ихние тут. Не оставят же их…

Адитов еще раз пристально посмотрел на Аркадия и взял телефонную трубку.

— Алло… Кто слушает? Герасименко? Ну привет… А где вертолет? Сами? Без проводника?! — Адитов опять взглянул на Кириллова: — Техник Герасименко говорит, что на поиски оленей улетел вертолет. Командир сказал, что вечером они домой собираются.

— Без проводника… На поиски оленей… Что-то не верится… — усмехнулся Кириллов.

— Почему без проводника? Есть у них проводник, — сказал, заходя в кабинет, завхоз отделения, долговязый пожилой человек.

— Это кто же?

— Никандр Алексеевич. Своими глазами видел, как он в вертолет садился.

Заглянула Ида и, поманив мужа, сообщила:

— Возвращается! Иди скорее!

— Ты иди, Аркадий Семенович, встречай вертолет. Может, одумались, решили помочь нам, — предложил Адитов.

Кириллов выбежал на улицу, огляделся, ища в воздухе вертолет. Обогнул здание конторы и тут же увидел — вертолет приземлился за поселком. Там, за тальниковой рощей, рядом с редким леском, открывалась небольшая марь. Ее и выбрали для посадки.

«Почему же не на площадке? — удивился Кириллов и решил: — Заскочу-ка домой, возьму ружье и пойду к ним со стороны реки. Будто за куропатками ходил. Скажу, что вертолет вспугнул птиц. А так просто вроде бы неудобно».

9

Люди суетились возле вертолета. Дверца была открыта настежь. И оттуда, из пузатого нутра машины, пилоты торопливо выкидывали что-то на землю, а двое оттаскивали подальше в сторону. Такая картина открылась Кириллову, когда он вышел на берег реки. «Что это они там делают? Вроде мешки какие-то», — недоуменно подумал он. Пилоты не замечали его. Но вот они поднялись в машину, дверца захлопнулась. И вертолет снова взлетел. Снежинки заплясали, заметались, встревоженные сильной струей воздуха. На только что ровной снежной поверхности появились рыжие макушки кочек. На земле остались двое. Они повернулись спиной к набирающему высоту вертолету, согнулись, подняли воротники, пряча лица от комьев снега и мерзлой земли, и так стояли до тех пор, пока машина не пролетела над ними и не затихла поднятая ею снежная карусель.

Оба вздрогнули, увидев рядом Кириллова, кто-то из них даже испуганно вскрикнул. Николаев вытаращил свои и без того навыкате глаза и онемело молчал. И второй, это был тракторист Алексей Акимов, застыл на месте…

«Откуда ты взялся? Да и ты ли это? Не привидение ли — сибиэн?» — эти немые вопросы застыли в их испуганных взглядах.

— Привет обоим! Что вы тут делаете? — спросил Кириллов, не подавая виду, что заметил их растерянность.

— Это ты?! — хрипло, с трудом выдавил Николаев, все еще не спуская с него глаз.

«Перепугался. Вон зрачки как бегают. Не ждал меня», — подумал Аркадий.

— Что бродишь с ружьем в рабочее время? — раздраженно спросил Николаев, желая оттянуть время, нужное для того, чтобы прийти в себя. «Специально подкараулил, собака».

— А ты в рабочее время катаешься на вертолете.

— Оленей искали, — Никандр даже не моргнул глазом.

— Где искали? — усмехнулся Аркадий.

— По Нивичану и над хребтами Кимбэ летали…

— А что так долго за горой кружили? — Кириллов махнул рукой в сторону Сэрэгэ.

— Мне показалось… что олени там.

— Показалось… Оленей там сроду не было!

— Не веришь? А я для вас старался…

— Это с каких пор ты стал болеть за совхоз? — ехидно спросил Кириллов, взглядом обшаривая вокруг: «Куда успели спрятать мешки? Сам же видел. Были. Где они?»

— Неблагодарный ты человек, — обиженно сказал Николаев.

— За что же мне благодарить тебя? — удивился Аркадий.

— Масюк отказал тебе и Мэтину, а я сговорил…

— Нечего юлить, Никандр Алексеевич, — жестко прервал Аркадий, шагнув за кусты. «Когда только успели спрятать?» — А это что?! — резко спросил он, показывая на груду мешков, покрытых брезентом. «Как же я сразу не заметил? Правда, успело замести, когда вертолет взлетал».

Он откинул брезент.

— Э! — Николаев покрылся холодной испариной.

Под брезентом друг на друге лежали мертвые уямканы. Это их Аркадий принял за мешки. Шесть туш. Еще совсем недавно игравшие живым огнем, их огромные круглые глаза безжизненно остекленели. На шкурах запеклась густая кровь, еще не успевшая замерзнуть.

Шесть туш. Шесть уямканов. И все, как на подбор, молодые самки. Только одна — старая, однорогая важенка с густой седой шерстью.

— Браконьеры! — с трудом сдерживая себя (он готов был броситься на Николаева с кулаками), прошептал Кириллов.

— Прошу тебя, Аркадий… — пролепетал Никандр. Он затравленно озирался вокруг.

— Преступники! Я этого так не оставлю! — уже громче, увереннее сказал Кириллов.

В это время кто-то проехал мимо на оленях в поселок, прислушиваясь к их разговору.

— А я что! Виноват, что ли? — бормотал Акимов, втягивая голову в плечи.

— Ты тоже виноват!

— Не виноват я. Не летал я на вертолете!

Николаев наконец взял себя в руки. Он понял, что настырный Кириллов не отступит, и решил держаться уверенно и спокойно: «Пусть видит, не очень-то я боюсь».

— Отойди, дай ободрать туши, — сказал он.

— Не трогайте! — закричал Аркадий, отталкивая обоих.

— Мясо-то наше, не твое, — заартачился Николаев, впиваясь глазами в лпно Аркадия. Сколько злости, ненависти было в этом взгляде…

— Это мясо ты украл!

— Да?! — с удивлением спросил Николаев. — С чего ты взял?

«Обнаглел Кириллов. Унизил меня при подчиненном… При этом, Акимове. Нет, так не пойдет. Он еще пожалеет…»

— Прочь отсюда оба!

— Полегче, ты. Молод еще мне указывать!

— Преступник!

— За оскорбление ты ответишь. — Толстое лицо Николаева побагровело. Он с ненавистью взглянул на Кириллова, будто прошил его взглядом, повернулся и быстро зашагал к поселку.

…Слышно было, как на авиаплощадке возле поселка садился вертолет.

10

Николаев, зайдя в дом, даже не разделся. Грузно, с потерянным видом сел на стул. Его смуглое широкое лицо посерело, плечи опустились. Не обратил он внимания и на трехлетнего сынишку, который, радостно лопоча о чем-то своем, силился взобраться к нему на колени. Старший сын, мальчик лет восьми, на попечении которого оставался малыш, с любопытством выглядывал из боковой комнаты.

С улицы зашла жена.

— Что с тобой, Ника?! — испуганно вскрикнула она, опуская на пол тяжелую сумку с продуктами. Скинула шубу и повесила в гардероб. Потом подошла к мужу, наклонилась и, заглядывая ему в глаза, снова спросила: — Что случилось? Заболел, что ли? — прохладными с улицы ладонями осторожно прикоснулась к его лбу.

— Ничего, ничего, Нина, — нехотя откликнулся он.

— Нет, я вижу, что-то случилось. Ну, говори же…

— Да нет, Нина, все в порядке, — он вяло встал и принялся стаскивать с себя меховую куртку. «Надо бы сходить к Петру Васильевичу и рассказать о случившемся», — лихорадочно думал он.

— Ты что-то скрываешь, — не отставала жена, видя, как он изменился в лице. Нет, не таким бывал Никандр дома. Она привыкла видеть его веселым, похохатывающим, уверенным в себе. А теперь он сник, посерел и будто даже ссутулился.

— Дело дрянь, Нина, — внезапно сказал он.

— Какое дело?!

— Поймали нас, — выпалил Никандр и отвернулся. Жена застыла на месте, испуганно уставившись на него.

— Ревизоры? — прошептала она. Ей почему-то казалось, что беда должна нагрянуть именно с той стороны, хотя она не помнила случая, чтобы они приобрели для себя что-нибудь дефицитное, из-под прилавка, пользуясь положением мужа. Но к тем, кто крепко сидел в служебном кресле и мог в случае чего поддержать, Никандр бывал щедрым. До нее доходили разные толки на этот счет. Но она отмахивалась, про себя одобряла действия мужа: «Хочешь жить — умей вертеться. Мало ли судачат женщины. Делать им нечего».

— Нет. Ревизор уехал. Мы с ним поладили.

— Ну и успокойся.

— Дело посерьезнее ревизоров, — Николаев криво усмехнулся.

— Да что такое?

— Утром я летал на вертолете… — начал Николаев.

— Зачем? — не поняла жена.

— Погоди. Слушай. Увидели баранов на перевале. Не выдержали и погнались за ними…

— А дальше?

— Ну, я несколько штук подстрелил.

— Убили баранов?

— Ну. Скинули туши за поселком. Думали, сдерем с них шкуры. А тут Кириллов накрыл нас.

— Боже мой… — прошептала побелевшими губами жена.

— Думал, что обойдется, — Николаев сел на стул и закрыл лицо руками. Нет, он не раскаивался. «Надо было поосторожнее. Сколько мяса пропало. Мясо-то бесплатное, добытое без труда. Часть отдал бы пилотам, Акимову, нужным людям. Сами бы ели всю зиму, — сокрушался он. — А Акимов-то перепугался. Как прижмут, сразу все выложит, меня с потрохами продаст. Другой раз, конечно, стоит подумать, доверять ли ему настоящее дело. Только не проболтался бы еще о коврах и оленьих языках… Он ведь все упаковывал и грузил».

— А ты сходил бы к Романову. Может, подскажет что, — посоветовала жена.

— Да, ты права, — Николаев поднялся. — Схожу.

— Стыд-то какой, если дело дойдет до суда.

— До суда не дойдет, — уверенно сказал Николаев. — Романов поможет, надо только заткнуть этого выскочку.

11

Аркадий сунул тозовку в кладовку и заспешил в контору. В это время из дому выскочила на крыльцо жена:

— Ну что там, Аркаша?

— Долго рассказывать, — махнул он рукой. — Потом…

— Зачем вертолет садился?

— Николаева с Акимовым высадил.

— Да нет, Акимов чуть раньше тебя, я видела, побежал.

— Ну, значит, одного Николаева.

— А сейчас ты куда?

— Э, отстань, потом расскажу…

— Заскочи в магазин, хлеба купи! — крикнула вдогонку жена.

«Нашла время. Буду я еще по очередям толкаться», — на ходу бормотал он, но, проходя мимо магазина, услышал нежный запах свежего хлеба. Зашел, занял очередь за пожилой женщиной. Впереди стояли еще пять-шесть человек.

— Что это вертолет так долго кружил возле поселка? — заговорила пожилая женщина, обращаясь к Кириллову.

Тот промолчал.

— Мой муж только что вернулся из стада, он видел, как за горами стреляли из вертолета по снежным баранам, — сообщила молодая с веснушчатым лицом. И сразу же, будто весеннее половодье, все разом заговорили, зашумели, оглядываясь на Кириллова:

— До чего же люди жадные…

— Да, да…

— Чем богаче живем, тем жаднее становимся.

— Не все же такие.

— Говорят, там был и Николаев…

— Наш директор? — встрепенулась сухощавая продавщица.

— Ну да.

— То-то он зашел вчера с летчиками и давай командовать: то неси, это найди, — принялась рассказывать продавщица, размахивая руками.

— Он всегда такой, — сказали в очереди.

— Какой?

— А такой, что и начальство, и этих вертолетчиков водит по складам.

— Зачем только держат на руководящей работе…

— Подмазываться мастак, вот и держат.

Кириллов слушал и поражался осведомленности женщин.

— Оленей, говорят, на вертолете три дня искали и не нашли ничего.

— А начальство наше куда смотрит? — пожилая женщина вновь повернулась к Кириллову.

— Так ведь у них нет ходового товара, чтоб пилотов послушными сделать, — ответил за него кто-то.

Кириллов купил три булки, рассчитался и пошел к управляющему. Разговоры в магазине взбудоражили его. Злоба на Николаева закипала с новой силой. «Хотя бы еще один день, всего один день поискать оленей на вертолете. За три дня холостых облетов сколько совхозных денег пустили на ветер. Обидно… Теперь он замахнулся на баранов. Не-ет, я так не оставлю. Найдем на него управу…»

Кириллов подробно рассказал управляющему об увиденном на опушке леса. Тот долго сидел молча, разминая пальцами папиросу.

— Что будем делать? — спросил наконец.

— Составим акт — и к прокурору.

— А может, сначала в охотобщество, а? Как ты думаешь?

— Я своего мнения не меняю, — Кириллов открыто посмотрел на Адитова.

Тот ничего не сказал, подумал: «Пока молод, рубит сплеча, жизнь еще не обломала».

Открылась дверь, вошел председатель сельсовета Степан Николаевич Романов.

— Олени так и не найдены? — спросил он, протягивая пухлую ладонь Кириллову. Адитову он руку не подал: утром виделись.

— Не найдены, — сердито буркнул Кириллов.

— Почему? — председатель пристально посмотрел на Аркадия.

— Почему? Кто-то переживает за потерянных оленей, а кто-то браконьерствует… — еще более раздражаясь, ответил он.

— Плохо, конечно, что потери не найдены, — сказал Романов, приглаживая коротко, под ежик стриженные волосы. Он, казалось, не слышал слов Кириллова.

— В данный момент я меньше всего думаю об оленях, — вступил в разговор Адитов.

— Это плохо, Мэтин Петрович. Скоро конец года, а план срывается, — Романов исподлобья взглянул на управляющего. — Как будем выкручиваться?

— У нас в запасе еще двадцать дней, — Адитов вытащил «Беломор», закурил, сизый дымок потянулся вверх.

— Придется вам обоим отвечать за срыв плана, — жестко проговорил Романов. — Пощады не ждите!

— Нечего пугать, мы не дети. Надо будет — ответим, — небрежно бросил Кириллов.

— Если волки не затравили, оленей найдем… — начал было Адитов, но Романов его перебил:

— Что-то слишком долго резину тянете. «Если, если…» Где они, ваши олени?

— Олени пока подождут.

— Вот как?! — удивленно поднял брови Романов.

— Не найдем к концу года, тогда суди нас, вызывай на исполком. Это твое право. А сейчас ты как председатель обязан разобраться с этим вертолетом, — раздраженно заговорил Адитов.

— Вертолет не мой. Он прилетел по заказу совхоза, хотите — разбирайтесь сами.

— Вот и разбираемся. С помощью вертолета совершено преступление, — выпалил Кириллов.

— Какое преступление? О чем вы? Не сумели с летчиками договориться, так это ваше дело. Меня не впутывайте.

— С вертолета убили шесть баранов.

— И все? — усмехнулся Романов, и усмешка эта означала, что он не придает особого значения случившемуся. Николаев уже побывал у него и слезно просил помочь заткнуть рот зоотехнику.

— Смеяться тут нечего, Степан Николаевич! — возмутился Кириллов.

— А что мне, плакать, что ли?

— Так ведь дело-то не простое, — сказал Адитов.

— Вы что, первый день на свете живете? Что такое шесть баранов? — Романов переводил взгляд с одного на другого. — Разве сами вы никогда не охотились на этих самых баранов?

— С вертолета? Нет.

— А я вот охоту люблю, — Романов словно не слышал про вертолет.

Да, он любил охоту. Охотился один. Возвращался домой непременно или поздно вечером, или ночью. Издалека был слышен скрип полозьев тяжело нагруженных нарт. Но наутро никаких следов охоты на его дворе уже не было. Везде порядок. Только пустые нарты лежат на боку. Конечно, люди интересовались, с чем вернулся, что увидел. Он говорил, что ничего не добыл, зря ездил. Но от людских глаз не скроешься: кто-то заметил, как весной Романовы за обедом ели жирную баранину. А ведь все знают, что весной у снежных баранов кожа да кости.

— Кто поверит, что вы сами никогда не охотились на баранов? — не отступал Романов.

— Нечего сравнивать травлю с вертолета с обычной охотой, — разгорячился Кириллов.

— Но нельзя же и делать из мухи слона.

— Тогда что ты предлагаешь, Степан Николаевич? — Адитов выпускал изо рта колечки сизого дыма, слегка откинув голову назад. Колечки цепочкой поднимались выше, выше, потом постепенно рассеивались.

— Вызовем товарищей, поговорим, снимем с них стружку.

— И только? — спросил управляющий.

— На первый случай хватит этой меры. Не выносить же сор из избы.

— Нет. Я не согласен! — Кириллов вскочил. Глаза у него поблескивали.

— Ты что? Не меня ли подозреваешь? — Романову стало не по себе от пронзительного взгляда Кириллова.

— Я не согласен! Их надо привлечь к ответу!

— Я не спрашиваю, согласен ты или нет. В конце концов, только исполком может решить этот вопрос, — жестко заключил Романов.

— Если исполком не примет мер, я обращусь в партком, в райком партии, — сказал Кириллов.

Романов ничего не ответил. Только резанул взглядом строптивого зоотехника и вышел, с силой хлопнул дверью.

12

— Добрый вечер, — Масюк подошел к столу и крепко пожал обоим руки. — Не улетели вот… поговорить надо.

— Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо, — пилот сел, снял ушанку с большой металлической кокардой и положил рядом на свободный стул. Пальцами слегка подправил вьющиеся серебристые волосы.

— По какому делу пришли ко мне, Петр Васильевич? — управляющий и виду, не подал, что знает о происшествии. Масюк виновато скользнул взглядом в сторону Кириллова.

— Да вот получилось как-то не так у нас, — замялся пилот. Его красное лицо напряглось.

— Да, мы знаем об этом, — буднично ответил Адитов, опять доставая папиросу. — Закуривайте, Петр Васильевич, — и протянул Масюку «Беломор».

— Спасибо, — Масюк вытащил из пачки папиросу. Его длинные пальцы едва заметно вздрагивали, выдавая волнение. — Как-то неудобно, Мэтин Петрович, — после длинной затяжки глухо проговорил он.

— Неудобно стало, когда с поличным поймали, за руку схватили, да? — не выдержал Кириллов.

— Подожди, Аркадий, не горячись, — морщась, махнул рукой Адитов.

— Поймите меня правильно, я, честное слово, не хотел этого, — Масюк развел руками.

— Как вы доложите своему руководству об итогах облета? — спросил Адитов.

— Три дня мы честно отлетали…

— Но олени не найдены. Стало быть, вы не выполнили своей задачи.

— В горах все время висел туман, мела поземка, видимость была минимальная, — ответил Масюк.

— Положение усугубилось после сегодняшнего происшествия, — заметил Адитов.

— Это преступление, — Кириллов встал и нервно зашагал по кабинету. — Олени не найдены, государственные деньги выброшены на ветер. И тут еще отстрел баранов!

— Да, он прав, — Адитов кивнул в сторону Аркадия, — отстрел баранов с вертолета — это преступление.

Масюк молчал.

— Снежные бараны занесены в Красную книгу. Вы знаете об этом или нет? — Кириллов вновь закипел.

— Да поймите, не нужны мне эти бараны, — Масюк приложил руку к груди.

— Тогда зачем охотились? И кому они нужны?

— У нас и в мыслях сначала не было…

— И вдруг пришло такое желание? — ехидно спросил Кириллов.

— Зачем только я поддался уговорам Николаева, — сокрушался Масюк, а про себя подумал: «Как он уговорил меня? Знал бы, что так обернется, ни за что не полетел бы». Пилот понимал, что дело примет серьезный оборот, если не удастся найти общего языка с местными руководителями. Адитов, возможно, пошел бы ему навстречу. Судя по всему, мужик он не очень суровый.

Масюк вчера действительно хотел улететь в город, чтобы успеть ко дню рождения дочери. Ей исполнилось двадцать. Но пристал как смола Николаев. Полетим, говорит, тут, мол, рядом бараны ходят. «И потянуло меня, как пса, на свежатину. Эх, дурак же я! Черт меня дернул! Плевать я хотел на его тряпки. Не-ет, теперь умнее буду. Как же замять это дело? За одну голову полагается большой штраф, рублей пятьсот. А Николаев-то подстрелил несколько штук. Вот и подсчитай. Да если б только штраф! Куда страшнее, если снимут с работы и вовсе под суд отдадут…»

— Виноваты, Мэтин Петрович, виноваты, Аркадий Семенович. Ей-богу, виноваты. Простите нас великодушно, — взмолился Масюк.

Оба молчали.

— Да-а, — тяжело вздохнул пилот и поднялся. Молча нахлобучил на голову ушанку с кокардой и, ссутулившись, пошел к выходу.

Адитов жалел Масюка. Он знал его давно. Несколько лет подряд ему доверяли облет оленьих стад, и каждый раз он оставлял хорошее впечатление. Только вот вчера вдруг заартачился. Отказался слетать еще раз. «Как с ним поступить? Если делу дать ход, Масюку крышка. Закон для всех один: и для начальника, и для рядового, для командира эскадрильи и для простого пилота. Переступил его — держи ответ. С законом шутки плохи. Но с нашей стороны получится не совсем хорошо. Получится, будто мы мстим ему за вчерашний день. Вчера я вспылил, наговорил лишнего, отматерил его даже. Теперь самому как-то совестно. Будь моя воля, не стал бы упрямиться. Но Кириллов… Его не отговорить. Твердую занял позицию. Как же быть? Кириллов, по всей вероятности, дело так не оставит. Поддерживать Романова я тоже не хочу. Тот явно решил прикрыть Николаева. Вот и мечет гром и молнии из-за оленей. Нашел уязвимое место… — так рассуждал Адитов, стараясь найти выход из положения. — Связался Масюк с плохим человеком. А он их тут же подвел. Николаев никогда по прямому пути не пойдет. У него всегда подспудные мысли. И все время только о себе, для себя только. Бахвалится тем, что в лучшей гостинице Якутска за ним постоянно забронирован номер. Нетрудно догадаться, как он добился такой привилегии. О людях всегда судит превратно, рад унизить любого, особенно в глазах начальства. Конечно, мы сами виноваты. Не одергивали, потакали ему…»

Кириллов тоже сидел тихо и о чем-то сосредоточенно думал.

— Пойдем-ка домой, Аркадий Семенович. Как говорят, утро вечера мудренее, — с трудом прерывая навязчивые тяжелые думы, предложил Адитов. И, хлопнул ладонью по столу, легко поднялся.

Когда Кириллов, с управляющим вышли из конторы, на улице совсем стемнело. С бездонного неба на них величественно глядели далекие звезды.

— Завтра сильный мороз будет, — сказал Адитов, глядя на эти звезды.

— Да. И туман, — согласился Кириллов.

— Давай завтра с утра посоветуемся насчет оленей. Время идет. Романов так не оставит. Подумай-ка, Аркадий, ладно? И я подумаю.

— Ладно, — кивнул Кириллов.

— Ну, до завтра.

— Пока…

Кириллов легко шагал вдоль складов местного магазина, обнесенных забором. Забор представлял собой два ряда зверосети. Напротив складов темнел силуэт длинного здания. В одной его половине была столовая, в другой — гостиница для командированных. Дверь гостиницы вдруг распахнулась, на улицу брызнул яркий свет. В дверном проеме показался чей-то силуэт. Кто-то заспешил прямо к Кириллову. Он замедлил шаг, вглядываясь в приближающегося к нему человека.

— Добрый вечер, Аркаша! — Это был Николаев. От него слегка попахивало вином.

— Привет, Никандр.

— Как хорошо, что я тебя встретил. Нам по пути, — балагурил Николаев.

— У вертолетчиков был?

— Да. Парни скисли совсем, ходил подбодрить.

— Да, бодрость вам теперь очень нужна.

— Аркадий, давай забудем об этом, — заискивающе проговорил Николаев.

— Легко сказать — забудем. Ты-то, может, и забудешь, а я нет. Не могу.

— Ты подумай обо мне, Аркаша. У меня же дети. — Никандр хорошо понимал: стоит уговорить Кириллова, и дело можно считать закрытым. Сейчас ему нужно хотя бы оттянуть время, чтобы история с баранами потеряла свою остроту. Завтра летчики улетят, все постепенно затихнет и забудется. В случае чего в районе не оставят в беде. — Пожалей меня, Аркадий…

— А баранов ты пожалел? Почему ты не подумал, что у них тоже потомство должно остаться?

— Да, не подумал. Смотрел на них как на объект охоты. Ну, не шуми. Закроем это дело…

— Раньше надо было думать, — отрезал Кириллов.

— В момент азарта забываешь обо всем, — бормотал Николаев, — ты же сам охотник, пойми.

— Ты всегда только о себе думаешь, потому о других забываешь.

— Я и о других думаю. Вот скоро «Жигули», «Москвичи», мотоциклы с колясками в магазин поступят.

— Хорошо. Пусть поступают. Покупатели найдутся.

— А кто просил бензопилу «Дружба»? Помнишь?

— «Дружба», конечно, мне нужна. Но я куплю ее в порядке очередности, — Кириллов был невозмутим.

— Давай договоримся. Я тебе все уступлю, — Николаев был настойчив.

Кириллов шагал рядом, рассеянно слушая своего попутчика, думал: «Перепугался, мерзавец. Трясется за свою шкуру. Может, на пользу пойдет. Хотя вряд ли. Купить меня хочет. Своей меркой привык людей мерить. Нет, не выйдет. Моя совесть не продается!..»

— От тебя мне ничего не надо. Если что захочу, стану в общую очередь. Так проще и удобнее, — вслух ответил он.

— Тебе тогда ничего не достанется… Людей много, а очередь одна. Давай сговоримся, Аркаша.

— Пусть не достанется. Зато совесть чиста будет.

— Ладно. Я понял. Чистеньким хочешь быть, — Никандр тяжело засопел. Терпение его явно иссякло. — А такой ли ты чистый? Это надо проверить, брат.

— Проверяй, я не гордый.

— Ты же бабник! Бегаешь за каждой юбкой! — зарычал вдруг, потеряв всякий контроль над собой, Николаев.

— По крайней мере, на твою жену не зарился. Если не отстанешь, смотри, как-нибудь и к твоей наведаюсь. Вот тогда локти кусать будешь. А я посмеюсь.

На Никандра это, кажется, подействовало. Он ничего не ответил и быстро зашагал прочь. Кириллова развеселило это бегство, но ненадолго. Нахлынули воспоминания. Что было, то было, конечно. Он и сам знает свою слабость к женщинам. Одно лето из-за студентки-практикантки едва не потерял голову. Тогда он работал бригадиром в стаде. А студентку звали Катей. Красивая была якутка. Стройная, тонкая, с большими черными глазами. Посмотришь — белоручка белоручкой. Нарядная такая. А оказалась работящей и, главное, скромной. Как раз вспыхнула копытка. Больных оленей отделили в карантин и стали лечить. Основное стадо откочевало по маршруту в верховье реки. Они вдвоем остались на карантине. Поначалу все шло обычно. Разговаривали на «ты», обсуждали прочитанные когда-то книги, просмотренные фильмы. Много спорили. Читали наизусть стихи Пушкина, Лермонтова, Евтушенко. Больше, конечно, она читала. Аркадий быстро сдавался. Девушка доверялась ему, полагаясь то ли на его житейский опыт, то ли на его порядочность. Потом, сама того не замечая, постепенно привязалась к нему. И он чутким сердцем уловил перемену в ее романтической душе. Бездонное чистое небо. Высокие синие горы. Густые заросли тальника. Благоухающие ароматными цветами горные долины. И они вдвоем в этом тихом огромном мире…

13

На другой день, как только Кириллов пришел в контору, ему сообщили, что его немедленно вызывает председатель сельсовета. Кириллов чертыхнулся: «Быть немедленно… Вроде я мальчишка какой. Могли бы и по телефону поговорить. Нет же, ему нужно было специально послать за мной…» Он поначалу не хотел идти. Нужно — пусть сам приходит или позвонит. Но не терпелось узнать от самого Романова, какие же меры он собирается принимать по делу о браконьерах. Возможно, он хочет обсудить с ним этот вопрос. Тогда надо, конечно, идти.

Он не ошибся. Романов с этого и начал.

— Аркадий Семенович, к вашему сведению, бараньи туши мы конфисковали. Ну как, довольны? — широко улыбаясь, спросил Романов. Вид у него был такой, будто он совершил какое-то важное государственное дело, которому должен был обрадоваться и Кириллов. И он ждал ответной реакции.

— А дальше? — холодно спросил Кириллов, не отвечая на улыбку председателя.

— А что дальше? — удивленно поднял брови тот. Улыбка мигом слетела с его лица.

— Когда это дело обсуждается на исполкоме? — не меняя тона, осведомился Кириллов.

— Что обсуждать, если меры приняты? — недовольно переспросил Романов.

— Какие меры приняты? Когда приняты? — в свою очередь удивился Кириллов.

— Незаконно добытое мясо конфисковано в пользу общества. Разве этого мало? — председатель пожал плечами.

— Вы вызывали меня, чтобы сообщить только об этом?

— Да. Вы же подняли шум.

— Шума будет еще больше, если вы не измените своей позиции.

— Слушай, Аркадий Семенович, — переходя на «ты», тихо заговорил Романов. — Давай не будем ссориться из-за пустяка, нечего выносить сор из избы. Будь человеком.

— Наша ссора мелочь в сравнении с тем злом, свидетелями которого мы стали, — твердо заявил Кириллов.

— Какое зло? Я не понимаю, — Романов развел руками.

— Браконьерство разве не зло? Разве это не ущерб?

— По отношению к природе? — Романов скривил толстые губы, у него получилось что-то вроде полуулыбки.

— Да.

— Сейчас много пишут и говорят об этом. Теперь это даже модно стало.

— Дело не в моде. Так было всегда. Это государственная политика, требующая беречь наши природные богатства, — раздраженно ответил Кириллов, удивляясь примитивности суждений Романова.

— Природа наша не обеднеет от того, что Николаев подстрелил несколько баранов, — между тем продолжал Романов.

— Вы недальновидный человек, Степан Николаевич. И мне очень жаль вас.

Романов побледнел. «Молокосос! Вздумал меня учить», — зло подумал он, но вслух ничего не сказал. Спокойно продолжил:

— Мы все грешны в этом деле… Любим с ружьем походить в горах. Кто чем там занимается — один бог знает.

— Но бить животных, занесенных в Красную книгу, с вертолета — это варварство, — Кириллов был неумолим.

— Они ж только раз, один раз слетали! Все! Больше не будут. Ты-то чего шумишь?

— А вы почему их прикрываете?

— Я руководствуюсь принципом доброты, — Романов приосанился, свысока поглядел на Кириллова. «Смотри, вот я какой! А ты как думал…» — говорили его глаза.

— Где гарантия, что подобные вертолеты не полетят завтра, послезавтра? Если не здесь, то где-то в других районах? — наступал Кириллов.

— Насчет других районов нам думать нечего. У них там свое начальство, — как ножом отрезал Романов.

— Дурной пример заразителен, потому его следует пресечь сразу и навсегда. Пусть другим неповадно будет!

— Не кажется ли тебе, Аркадий Семенович, что ты слишком много на себя берешь?

— Я всего лишь хочу справедливости.

Степан Николаевич.

— Ты вздумал учить всех нас. Праведник какой нашелся, — не выдержал Романов. Он побагровел, тяжелые желваки заходили на скулах.

— Вы успокойтесь. И подумайте, как быть с браконьерами. — Кириллов поднялся и, даже не взглянув на председателя, вышел.

«Какой наглец! Выскочка! Все умничает. С таким заносчивым характером он всех нас затопчет… Да, не зря я с самого начала был против его выдвижения на должность заведующего фермой. Надо было сунуть ему какое-нибудь захудалое стадо… Так нет же, сам Адитов за него горой стоял. И секретарь парткома. Видите ли, им молодые кадры позарез нужны. А мы? В отставку? Так выходит. Но пока власть в моих руках. Посмотрим, посмотрим, дорогой, кто у кого перетянет палку: ты или я… Николаев, дурак, тоже хорош! Какую кашу заварил. Как бы не подавиться ею. Ведь всем хитрецам хитрец. А тут промахнулся. Все предусмотрел, а не подумал, что люди заинтересуются, почему это вертолет садится не на площадке, а в чистом поле. Они, видите ли, хотели как лучше: в спокойной обстановке, не спеша освежевать убитых баранов. Неужели нельзя было все это в горах сделать? Ах да, рассказывал же Никандр, что командир вертолета не согласился. Боялся, что кровью машину запачкают. Поди попробуй потом соскоблить в такой мороз. Вещественное доказательство налицо. Нет, замять, замять это дело. Никандр не чужой для меня человек, брат жены. И вертолетчиков надо спасать. Нельзя портить с ними отношения. Мало ли что бывает в жизни. Кроме того, я не хочу, чтобы такой шум поднялся именно на территории моего наслега. В районе за это не похвалят. Замять, замять это дело! Но опять же этот упрямый Кириллов. Я к нему по-всякому: и по-хорошему, и пытался давить. Ничего не выходит. Ну да ладно… И к нему ключ подберем. Не я буду, если не добьюсь своего», — так размышлял Романов после того, как Кириллов вышел из его кабинета. Потом потянулся к телефону и набрал номер Николаева…

14

— Мэтин Петрович, сегодня я в вашем распоряжении, — сказал наутро Масюк, зайдя к управляющему. Слышно было, как гудел вертолет, готовясь к вылету.

— А я собирался пожелать вам доброго пути, — улыбнулся Адитов. В душе он обрадовался, что вертолет задержался. Всю ночь мучили мысли об оленях. Где их найти? Главное, людей не хватает. После осеннего пересчета многие оленеводы уехали на охоту. План по пушнине большой дали. С трудом выставили нужное число кадровых охотников. В стадах теперь осталось по два-три человека. Вертолет тут был очень кстати. Но и он не помог. Позавчера управляющий сообщил директору совхоза о результатах поисков и об отказе командира Ми-4 их продолжить. Директор обещал принять меры.

— Мы сегодня решили поработать, а вечером улетим.

— Серьезно?

— Получили телефонограмму командира эскадрильи.

— Ну, спасибо, друг.

— Рано благодарить, Мэтин Петрович, — смутился Масюк.

— Тогда за дело. Каждая минута дорога, — заторопился Адитов.

— Кто с нами полетит? Вы?

— Кириллов. Подождите, я позову его.

— Ну, я пошел к машине. Пусть подходит к вертолету.

…Минут через двадцать, пролетев над горными массивами, вертолет уже кружился над палатками седьмого стада. Масюк на берегу высмотрел небольшую площадку, и вертолет, вздрагивая, завис над нею, потом постепенно стал снижаться, мягко сел на снег, слегка качнулся корпусом. Двигатели не заглушили. Бортмеханик открыл дверцу, и Кириллов резким взмахом руки позвал Кунина, который поджидал уже, одетый по-походному. Вероятно, радист из поселка успел сообщить ему о вылете вертолета. Бригадир с трудом поднялся, дверца захлопнулась, и они тут же взлетели. В машине стоял такой шум от винтов, что невозможно было разговаривать. Кириллов жестом спросил: как, мол, дела? Бригадир понял его и мотнул головой, что означало: новостей нет, оленей не нашли.

В поселке перед вылетом Кириллов по карте показал, по какому маршруту лететь, поэтому Масюк ни о чем их не спрашивал. Оба оленевода приникли к иллюминаторам. Один слева, другой справа. Иллюминаторы заиндевели. Они дули, стараясь жарким дыханием отогреть ледяную корку, потом терли ладонями. Появлялся маленький кусочек стекла, в который они смотрели вниз. От дыхания глазок вновь затягивался, и они снова его протирали.

Внизу дыбились горы. Острыми вершинами вздымались вверх. За них цеплялись облака. Вертолет летел меж облаков, лавируя в поисках чистого неба. Под машиной вылинявшей белой шкурой висел туман, затрудняя обзор. К счастью, он был не сплошной, висел кое-где лохмотьями. Вот тогда-то и показывались склоны гор, леса, реки, распадки. Кругом белел нетронутый снег. Кириллов обшаривал глазами землю, ища оленей, но мысли были о другом. Он думал о Масюке. От чистого ли сердца принял он сегодня такое решение? Может, хитрит, надеется на компромисс? Или нет? Может, у человека совесть заговорила? Тогда как? Подвести его? Кажется, Адитов, склонен простить. Хотя напрямик не сказал, но дал понять. Но так тоже не годится. Это же сделка с совестью, со своей честью. Ну, допустим, летчики — одно, а Николаев — совсем другое. Неужели он и на этот раз выйдет сухим из воды? Кто подговорил летчиков? У кого был карабин? Кто стрелял по баранам? Все он. Он главный виновник. А пилоты, выходит, соучастники.

Масюка тоже одолевали думы. Он смотрел на горы. Ему знакомы были эти горы и реки, стекающие с двух сторон в большое русло, над которым сейчас летела машина. И он мысленно прощался с этими местами. Теперь он вряд ли попадет сюда. Неужели жадность одолела его на старости лет? Так нелепо и обидно все получилось. Виноват, никуда теперь не денешься. Вчера вечером заходил к ним Романов и предложил продолжить сегодня поиски. Он и без него решил это, уже тогда, когда уходил от управляющего. А у Романова, как оказалось, совсем другие виды на этот полет… Потом телефонограмма командира эскадрильи. И вот летим. Пока ничего не видно… Нет, и доказывать нечего. Не поймут его люди, не поверят. Кириллов и сейчас, наверное, сомневается. Крепким оказался парнем. И правильно…

Впереди над облаками высился мощный морщинистый голец. Ветер давно сдул с него снег. И он выглядел сумрачным и одиноким в белом окружении скал. Вертолет обогнул его, а за ним началось плато горной гряды. Сердца оленеводов заколотились. Там внизу на снегу они увидели нечто похожее на следы. Или почудилось? Масюк, кажется, тоже заметил. Машина стала снижаться. Оленеводы, вытянув шеи, припали к иллюминаторам, до боли, до ряби в глазах всматриваясь в белый снег. Точно были следы. Но чьи? Возможно, только что, словно белые призраки, промчались в тумане встревоженные гулом мотора снежные бараны. Или косяк диких оленей. Они редко, но все же появляются в этих краях и уводят, случается, домашних оленей. Машина, надрываясь, долго кружила под склоном, то поднимаясь вверх, то снижаясь, едва не задевая макушки деревьев. Но все было тщетно. Ничего не видно. Опять налетел ветер. Зашевелились облака. Вновь задымил туман. Пора набрать высоту. Масюк повернул машину туда, где первоначально увидели следы. Подлетели, и он, экономя горючее, с ходу посадил вертолет на лысый пятачок.

Оленеводы выскочили наружу. Над следами вилась поземка. Кое-где их уже припорошило снегом, и определить что-либо было трудно. То ли прошли бараны, то ли олени. Может, все же олени? Кириллова словно жаркой волной обдало. Он поглядел на своего спутника. Бригадир, в бараньей дохе ив меховых брюках, ползал на четвереньках, точно принюхивался к следам. Минуты казались вечностью. «Ну, что там? Почему он молчит?» Сердце Кириллова тревожно забилось.

— Ну что? Как, по-твоему? — не выдержав, нетерпеливо спросил он. Кунин, будто глухой, ничего не ответил. Его голова в туго завязанной бараньей шапке походила на лохматую осеннюю кочку. Он все ползал вдоль цепочки следов. Кириллов присел на корточки, вглядываясь в лицо бригадира. Но оно, как нарочно, ничего не выражало. Брови, ресницы и жидкий клочок бороды заиндевели. Только острые, цепкие глазки беспокойно бегали туда-сюда. Наконец он взглянул на Кириллова.

— Надо приехать сюда с ночевкой, — хрипло сказал он. Кириллов чуть заметно вздохнул. Слабая, но все же надежда. Но странно, старик, кажется, совсем не волнуется.

— Как думаешь, кто пробежал — олени или уямканы?

— Может, олени, а может, и уямканы. — Лицо бригадира осталось невозмутимым. Кириллов в душе надеялся, что это олени. Весь склон был истоптан. И если бы не пурга, они бы уж точно узнали… А так — замело следы, почти ничего не видно.

— Однако, они, — помолчав, сказал бригадир.

— Ну как? — крикнул Масюк, выглянув через боковое стекло.

— Неясно. Надо приехать сюда на оленях, — Кириллов скупо улыбнулся. Последние слова старика здорово обнадеживали.

— Ладно. Полетели домой.

Взяли обратный курс. Возле палаток высадили бригадира.

— Жди послезавтра. На оленях приеду, — сквозь шум мотора прокричал Кириллов. Кунин кивнул головой, махнул в сторону гор, мол, приедешь — поедем туда, поищем…

Когда прилетели обратно, короткий декабрьский день уже потускнел. Туман становился гуще, он ватным одеялом окутал поселок.

15

Назавтра первым самолетом прилетел Иманов. Секретарь парткома совхоза был молод, среднего роста. Узкие черные глаза, казалось, излучали тихий, спокойный свет. Иманов с каждым поговорил в конторе, каждого расспросил о делах; держался он с людьми просто, с ним охотно делились и радостями, и огорчениями. В совхозе любили Арсентия Николаевича. Он вырос на их глазах. Ребенком кочевал с оленьими стадами. Здесь учился в школе. Здесь же начал работать. Был сначала комсоргом совхоза. Потом уехал в Ленинград и вернулся в родной поселок учителем. Несколько лет работал директором школы. А в прошлом году его избрали секретарем парткома совхоза.

Кириллов, волнуясь, рассказал ему во всех подробностях о событиях последних двух дней. Секретарь парткома слушал и хмурился. В его спокойных глазах была холодная строгость…

Николаев только что провел небольшое совещание с заведующими магазинами, складами и работниками хлебопекарни. Довольно улыбаясь, он мысленно представил себя входящим в кабинет председателя респотребсоюза в Якутске. Приятно, конечно, когда план выполняешь. Тут и премиальные светят… Ты на хорошем счету у начальства. Молодцы продавцы, ничего не скажешь. Скоро конец года. Распорядился, чтобы весь дефицитный товар выбросили на прилавки. Он перебирал папки с планами и отчетами, когда зазвонил телефон. С важным видом он поднял трубку:

— Да. Николаев.

— Привет, Никандр Алексеевич. Это Иманов.

— О, здравствуйте, Арсентий Николаевич… — бодрым голосом ответил Николаев, хотя сердце у него екнуло.

— Зайдите, пожалуйста, ко мне.

— Хорошо, Арсентий Николаевич, сейчас… — Он осторожно опустил трубку, молчу посидел, потом шумно вздохнул и поднялся.

— …Здравствуйте еще раз, Арсентий Николаевич. С приездом, — Николаев широко улыбался, входя в кабинет.

— Здравствуйте, Никандр Алексеевич. Спасибо, — Иманов вышел из-за стола и пожал ему руку. — Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо…

— Как дела у вас, Никандр Алексеевич?

— Пока вроде нормально.

— А как с планом? Будет годовой?

— Только что провел планерку. Подсчитали свои возможности, и выходит, что план дадим.

— Это хорошо. А можете сверх плана?

— Надо бы.

— Вот-вот. Интереснее работать, когда план напряженный. Конечно, трудности возникают. Но зато человек весь на виду. Паникер сразу пасует, а сильный духом ни за что не отступит.

— Верно, верно, — согласился Николаев, напряженно ожидая, когда же Иманов приступит к главному, ради чего и вызвал его. «Знает или еще не знает? Наверняка знает», — подумал он.

— Как настроение людей?

— Вроде никто не жалуется, — Николаев пожал плечами.

— Нет, я не об этом.

— Простите. Я не так понял, — поправился Николаев.

— Вот вы, директор торга, интересуетесь тем, как живут работники вашего предприятия?

— Но ко мне никто не обращался.

— Хороший руководитель с этого начинает свой трудовой день. Может, кто-то нуждается в помощи. Обыкновенное человеческое участие знаете как согревает людей? Особенно если оно исходит от руководителя. — Секретарь парткома помолчал, спокойно глядя на Николаева.

— Учту, учту, Арсентий Николаевич, — закивал тот головой. «Неспроста Иманов говорит такое. Опять кто-то нажаловался. Вот люди! Стараешься для них, а они… Наверное, продавщица продмага… Все просила дрова. А я до сих пор не распорядился…»

— Но я слегка отвлекся. Что вы тут натворили, Никандр Алексеевич? — спросил наконец Иманов после не большой паузы.

«Успел-таки нажаловаться», — выругался про себя Николаев, вспомнив Кириллова, но вслух сказал:

— Да тут дело вышло с барашками…

— Как же это получилось?

— Арсентий Николаевич, как-то все машинально, — проговорил он, поеживаясь под пристальным взглядом секретаря парткома.

— Плохо, очень плохо, Никандр Алексеевич, когда темные дела совершаются машинально. Вы понимаете?

— Я ничего плохого не замышлял против этих животных. Поверьте мне, Арсентий Николаевич.

— Однако же вы их подстрелили?

— Да как-то машинально… Азарт, что ли.

— Значит, говорите, машинально? Машинально гоните вертолет за баранами. Машинально стреляете и убиваете уямканов. Ловко у вас получается, Никандр Алексеевич…

— Невезучий я… Все у меня как-то не так, — Николаев вытер платком вспотевшее лицо. Вся уверенность и спесь слетели с него, как осенние листья с дерева. — Конечно, я допустил оплошность…

— Оплошность? Вот как? Поймали с поличным — и вдруг оплошность?

— Арсентий Николаевич, зачем вы так? Я просто не выдержал… как увидел их, э, подумал, была не была…

— Жадность обуяла?

— Как всякий северянин, я азартен на охоте, вот и не сдержался…

— Настоящий северянин всегда довольствуется малым. Он лишнего не возьмет. Так что не бросай тень на своих, — невозмутимо ответил Иманов. — Снежные бараны — это гордость нашего края. Как у тебя рука поднялась?

— Простите, Арсентий Николаевич…

— Тебя природа не простит, — Иманов не заметил, как перешел на «ты». — Созовем специальное заседание парткома по этому вопросу. — Он встал, давая понять, что на этом пока разговор окончен, и медленно прошел мимо, не оглядываясь на собеседника. Тот тоже встал, злым взглядом проводил секретаря, потом неслышными шагами юркнул за дверь.

Арсентий Николаевич подошел к окну и задумался. Настроение у него основательно омрачилось. Он представил себе мечущихся от страха снежных баранов и темной глыбой висящий над ними вертолет, огненные блики выстрелов и подбитых животных. Как жестоко и как бесчеловечно! Чем провинились перед людьми эти гордые уямканы? Разве что у них мясо, вкуснее которого нет, великолепные рога и теплый шелковистый мех? И что произойдет, если не остановить браконьеров? С техникой, с вертолетом ли, с машиной? Снежный баран, слов нет, быстроног, легко уходит в труднодоступные скалы. Но если все так начнут охотиться… Бараны могут исчезнуть. Осиротеют тогда наши гольцы, эти зубчатые ледниковые вершины, много тогда потеряет наш Север. Вслед за нами придут новые поколения. Лишить их возможности видеть это чудо природы? Мыслимо ли такое?

Иманов хорошо знал своих сородичей. Они скромны и открыты, щедры и добры. Не раз он сам был свидетелем их трогательной заботы, сострадания к зверю, на которого они охотились. Вспомнился один случай…

…Стояло лето. Он окончил третий класс и почти месяц кочевал с оленями. Его мать пасла их. Правда, не одна. Еще были пять или шесть пастухов. И родной дед. Хороший, добрый был дед. Помнится, шли затяжные дожди. Было голодно. Забить бы одного оленя. Но бригадир не дал: нельзя, мол, никак нельзя. На охоту идите. И дед с внуком пошли — не для себя, для всей бригады.

Темные лохматые облака низко висели над землей. За их толщей скрылись зубчатые скалы. Дождь перестал. Местами рассеялся и туман. Не прошли охотники и километра, как облака стали подниматься все выше и выше, обнажая силуэты знакомых вершин. Далеко-далеко, на горизонте, небо поголубело. А вскоре над ними блеснул синий-синий его осколок. Яркие брызги золотистых солнечных лучей ослепили глаза. И вдруг на ближней скале дед увидел снежных баранов. Это был небольшой косяк. Мальчику не терпелось. Он осуждал деда, который как ни в чем не бывало сидел на валуне и курил свою бесконечную трубку. Дед даже прикрыл глаза и о чем-то задумался. Но вот наконец он вынул изо рта трубку, тихонько стукнул о подошву мягких унтов, выбивая бурый пепел. И стали они с дедом не торопясь подкрадываться по оврагам, от куста к кусту, заходя с тыла на гору. Когда они подошли на расстояние выстрела, дед, взмахнув рукой, велел мальчику остановиться, и тот послушно замер. Дед осторожно глянул вниз, туда, где паслись бараны… И вдруг… отложил ружье. Присел и снова вытащил трубку. Поманил к себе внука. «Почему не стреляешь, абага?» — шепотом спросил мальчик, приблизившись. Тот шершавой ладонью ласково провел по его голове и показал вниз: «Посмотри-ка туда». Мальчик тихонько выглянул и увидел: уямканы мирно дремали. Возле каждой сутээнчэны-самки безмятежно посапывал маленький бочикан. Мальчик посмотрел на деда. Тот тоже глядел вниз и улыбался. Потом шепнул внуку: «Не будем их трогать. Пойдем…»

С тех пор утекло много воды. Доброго деда давно нет в живых. Но тот день Иманов запомнил. Он, несмышленыш, не понял тогда деда. Все спрашивал, почему не стрелял. Дед молчал. Только подъезжая к стойбищу, он остановил оленей у речки, чтоб те утолили жажду. Оба оленя, утомленные долгой ездой, прильнув к воде, долго пили, закатывая от удовольствия глаза. Мальчик и тут не отставал: почему да почему. Дед покурил трубку. Затем заскорузлыми, сухими ладонями провел по круглой головке внука, осторожно, будто боясь причинить боль, погладил и просто сказал: «Не мог я, сынок… Бочиканы так сладко спали… Они на тебя похожи, вот и не поднялась рука…» И замолк. Вот какая душа была у деда. Те слова старика запали в сердце. Настоящий северянин не мог поступить иначе. А теперь? Вон Никандр что натворил. Конечно, таких, как он, мало. Но они есть. И это страшно. И в том, что они есть, виноваты мы. Это наше упущение, наш брак в работе с людьми. Так думал секретарь парткома, все еще находясь под впечатлением событий последних двух-трех дней. Но его обрадовал поступок Аркадия Кириллова. Молодец. Значит, в нем не ошиблись. Не отступил даже под грубым нажимом Романова. Такие, как Аркадий, делают жизнь, и будущее за ними. А всякие там Николаевы да Романовы только тормозят дело.

Иманов понимал, что впереди ждет его долгая, в сущности, бесконечная работа с людьми. В ней, как в замкнутом круге, нет начала и нет конца, а потому никогда че скажешь себе: все сделано, все выполнено.

Так как же быть с Николаевым и Романовым?.. Что говорит тебе твоя совесть, Иманов? Разве не ты поддерживал их когда-то?..

Краска стыда медленно заливала лицо секретаря парткома…

16

Упряжные олени бегут по накатанной дороге умеренным шагом, с шумом ловя упругий морозный воздух заиндевевшими ноздрями, с которых уже свисают ледяные сосульки. Оленям из-за этих сосулек трудно дышать, поэтому левый упряжный время от времени, изловчившись, на ходу трется о шею переднего, норовя сбить лед. Густое облако теплого дыхания клубится над ними. Хруст-хруст, — хрустит снег под копытами. Олени бегут тяжело, и человек их особо не погоняет. Хорошо обученные, натренированные, они сами знают, когда замедлить, когда прибавить шаг. «Бегите, бегите, мои олени. Не спешите, поберегите свои легкие, видите, как холодно нынче?» — мысленно обращается человек к упряжным оленям. Он знает, что они к вечеру ускорят свой бег и все наверстают. Человек время от времени легко соскакивает с нарты и бежит рядом до тех пор, пока олени не сворачивают влево на снежную целину и не останавливаются. Тогда он не торопясь подходит к упряжным и, держась за уздцы, рукавицей растирает им ноздри, сбивает сосульки. Олени облегченно вдыхают морозный воздух, кивают головами и с благодарностью поглядывают на человека. В такие минуты, наверное, устанавливается незримая связь, взаимная привязанность между человеком и животным. Затем человек и олени снова пускаются в путь. Полозья снова легко скользят по снегу. Сердце человека наполняется нежностью к этим животным. Он верит им и ни о чем не беспокоится. Он знает — они благополучно доставят его на место.

Человек на оленьей упряжке — это Кириллов. Он едет в седьмое стадо, к старику Кунину. Завтра же они отправятся в сторону горного плато, где два дня назад увидели следы, припорошенные снегом. Как знать, может, эта поездка обернется целой неделей, а может, и больше. Тайга есть тайга. Здесь невозможно, как в городе, точно рассчитать свое время. Будут искать затерявшихся оленей. А куда приведут их следы — неизвестно.

«Обшарю все вокруг. Загляну в каждую котловину, объезжу вдоль и поперек все речки, все долины и склоны, а оленей найду. Арсентий Николаевич пожелал нам успеха и попросил меня вернуться как можно скорее. Я постараюсь. Он верит мне. Стыдно будет, если не оправдаю это доверие…»

Впереди начинался перевал. Лесистая местность осталась позади. Упряжка мчится по берегу небольшой узкой речки, мимо последних кустов тальника. Заиндевелые деревья одиноко стоят на склонах гор и будто провожают путника грустным взором. Впереди белым-бело: белоснежные горные вершины, белые склоны, белые долины, на которых не скроется, пожалуй, даже мышь. Как на листе ватмана карандашом расчерчены тонкие пунктиры, на снегу видны уходящие в необозримую даль следы…

Кириллов неожиданно сильно ударил по бокам передового оленя. Упряжные, верно поняв желание хозяина, резко повернули влево и, пробежав несколько метров по снежной целине, остановились. Они шумно дышали, вывалив красные языки. Потом нагнулись и торопливо начали хватать пушистый снег. Но Кириллов не видел этого, он смотрел в другую сторону. Сердце его стучало сильно и гулко. Оно давно так не билось, как сейчас. Пожалуй, с тех пор, как он впервые в своей жизни обнял желанную женщину. Это было давно, но помнится ясно, как будто было вчера… Радостная улыбка широко озарила его бронзовое от мороза лицо. В узких глазах, едва видных из-под заиндевелых ресниц, заиграли озорные искорки. Он широко расставил ноги и пристально всматривался туда, где белела высокая вершина, за которой начиналась бескрайняя горная гряда. Там наверху, за валунами, он увидел снежных баранов. Они цепочкой поднимались вверх. Шли не спеша, часто останавливаясь. Сбивались в кучу и подолгу обозревали окрестность.

Кириллов взволнованно думал: «Они уцелели… Они живы… Живы! Сумели спастись! Какие молодцы! Живите, милые, долго-долго». Дрожащими от волнения пальцами он ухватился за бинокль, приложил к глазам. Вот они, рядышком. Даже видны зарубки на их рогах. Его внимание привлек маленький бочикан, лохматенький, весь какой-то жалкий. Он время от времени почему-то отходил от остальных и все оглядывался назад, норовил повернуть обратно. Весь его вид говорил о том, что он кого-то потерял и теперь мучительно ищет, надеется — не появится ли там, далеко позади, та, в которой он так нуждался и которую так трепетно ждал. К нему подошла стройная молодая важенка. Обнюхала от ушей до хвоста и медленным шагом вернулась к остальным. Бочикан кинулся вслед за нею. Они догоняли уходивший в снежные кручи небольшой косяк уямканов…

Улыбка погасла на лице Кириллова. Защемило в груди. Невыносимо жаль стало ему этого маленького сироту. Неизвестно, сколько дней и ночей пройдет, пока бочикан смирится со своей участью. Как перезимует он теперь долгую суровую зиму? Кириллов с самого начала понял, что перед ним часть того бараньего стада, за которым на вертолете гонялся Николаев. Мать этого бочикана он застрелил. На миг перед его взором мелькнуло крупное лицо Николаева, его широкий выпуклый лоб, круглые, навыкате глаза. «Чудовище!» — отчаянно выругался Кириллов.

Между тем снежные бараны достигли гребня скалы. Постояли там. Потом снова тронулись в путь и один за другим исчезли, уходя за заснеженные зубья могучих хребтов. Наверху остался только один бочикан. На фоне серого неба его было отчетливо видно. Он долго-долго стоял, как одинокое тонкое деревце. Потом медленно двинулся вперед, понурив головку, будто грустя, что оставляет в этих краях нечто дорогое, близкое и понятное только ему…

…Снежные бараны уходили на Север. Их манили далекие скалы, куда не долетит ничто и где их никто не догонит. Поднимутся они на отвесные кручи и полюбуются красотой необъятных могучих гор, одетых в белые-белые меха. Когда нагрянет нежданно беда, их надежно укроют ледниковые ущелья.

…Уямканы уходят на Север. Он манит их, как манит усталого путника родной очаг, теплый и желанный. Пусть на заснеженных твоих кручах и суровых отрогах, мой Север, находят они опору и защиту. И пусть никогда не оскудеет их потомство, пусть радуются они утренним зорям, мирной тишине, снегу и солнцу…

Примечания

1

Арбагас — тужурка из оленьей или бараньей шкуры.

2

Абага — уважительное обращение к старшему по возрасту; дед, старик.

3

Хорей — длинная палка, которой погоняют оленей.

4

Кораль — загон для пересчета оленей.

5

Торбаза — меховая обувь.

6

Маут — аркан.

7

Учах — олень, на котором ездят верхом.

8

Хор — самец оленя.

9

Дэлмичэ — стадо оленей в тысячу голов.

10

Чалма — эвенское национальное блюдо из внутренностей оленя.

11

Буур — упряжный, рабочий олень.

12

Суумкан — кожаная веревка, предназначенная для подвешивания мяса к седлу верхового оленя. Иногда служит поводком для собаки.

13

Чэт! Амрин! — Тихо! Назад!

14

Тугут — олененок.

15

Оттурэк — короткая кочерга.

16

Камус — шкура с оленьих ног.

17

Стихи эвенского поэта Василия Лебедева.

18

Икки буур — два быка, биир сатты — одна годовалая важенка, биир мойкаа — один годовалый самец.

19

Карав — олень светлой масти.

20

Маатак — зять.

21

Олусладьин! — возглас удивления. Буквально означает: напугал-то как!

22

Дюскэн — родник.

23

Упэ — обращение к старшей по возрасту женщине; бабушка, старушка.

24

Гудьэйэкее — буквально: о, бедная.

25

Нега — длинная тонкая веревка из кожи, с помощью которой ездок управляет передовым оленем.

Content

Белая дорога

Белая дорога

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Уямканы идут на Север

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Примечания