Эдгард Зайцев

Сказка про Федота-Идиота и Ивана-Дурака

Посвящаю

Марине — моей любимой жене, Богородице, самой прекрасной Женщине в мире

и моим детям:

Семену

Владиславе

Арине

будьте счастливы любимые!

От автора

Вы знаете, я очень хотел написать сказки.

По мере того как писались другие мои книги, желание выпустить именно сказки только росло и крепло. Ведь сказка — это тот язык, который безусловно понимают абсолютно все — и дети, и взрослые. Дети на сказках учатся. А взрослые?..

Взрослые — тоже учатся. Потому что через сказку Взрослый разговаривает со своим Божественным, со своим Внутренним Ребенком.

Я верю, что когда ваш Внутренний Ребенок услышит эту сказку, ему станет чуточку теплее. И вы проснетесь следующим утром и, открыв свои божественные глаза, взглянете на этот мир с чуть большим доверием. Примерно так, как смотрит на мир Иван, прозванный дураком… И мир улыбнётся вам.

Эта сказка родилась в беседах с Юрием Николаевым, членом Союза писателей. Мы придумали героев, их образы и характеры, а потом пустили их в приключения, которые Юра описал самым волшебным и сказочным русским языком. Надеюсь, эти истории вам понравятся!

* * *

Эй, народ честной, стар и млад, хмур и весел, честен и лукав, словом, все, кто жив ещё надеждою, любовью и верой, да не погряз в невежестве своём, слушайте!.. Слушайте да внимайте, ибо речь пойдёт о нас грешных, и только не говорите, что это не про вас, не о вас, не о ваших думках потаённых, проказах нелепых и грешках обыденных, но возрадуйтесь, коли себя узреть сумеете в поступках достойных вздоху счастливому да хвалы Божьей…

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был Царь. Наречён монарх при рождении был Пантелеймоном. И было у Царя два сына, два брата-царевича — Иван да Федот.

Федот — сын старшой, был двадцати трёх лет от роду, крепко сбитый молодец, собою видный да умом не обиженный.

Иван — младшенький, осьмнадцати годков, весёлый да улыбчивый, озорной в меру и расторопный не по годам.

Так получилось, что восемнадцать лет тому назад осиротели братья: почила преждевременно матушка их — Царица и оставила она мир сей бренный в муках родовых, являя на свет божий царевича Ивана.

Царь в безутешности своей погоревал-погоревал, да смирился. А вот Федот злобу лютую затаил на брата: гоже ли матушку на тот свет спровадил, да совестью не мается, не молится еженощно, не отбивает поклоны в мучениях душевных.

А что же Иван?

А Иван ничтоже сумняшеся мысленно простил себя ужо давно, ибо сказано ему было: пришёл ты в мир, чтобы жить-поживать, себя, да людей радовать!

Сказала сии слова мудрые нянька старая — Пелагея Елисеевна. Воспитывала она Ивана с пелёнок и многое дала ему, став и мамкой, и духовницей, и другом верным. Сызмальства перенял от неё Иван то, до чего некоторые полжизни доходят, был рассудителен, едва говорить научившись, и задумчив — не чета брату. Но вместе с тем был беззаботен и лёгок на подъём.

А вот у братца в няньках был дядька Гордей — отставной денщик царский: усатый балагур, пропахший табаком, прямой в выражениях своих и хитрый бестия — как старый лис.

Так и росли братья, один — под покровительством старого, умудрённого житейским опытом, солдата — важный, благовоспитанный, а другой — держась за подол старой няньки — озорник, непослушник, любопытный и охочий до всего.

Царю, если честно, было не до наследников. То охота, то дела государственные, а то и войнушка какая. Иван да Федот не росли как в поле трава, за ними приглядывали, кормили досыта, забавляли, чем могли — поэтому Государь жил с лёгким сердцем, сыновья были как у Христа за пазухой.

Бывало, выйдет Царь на крыльцо: корона набекрень, вместо скипетра в руках морковка али кочерыжка капустная, стоит, хрустит, окрест оглядывает, да думку какую думает. Потом подзовёт к себе юношей своих, да и спросит: как, мол, соколики, жизнь молодецкая?!

— Молитвами вашими, батюшка, — отвечает Федот, — намедни ворона в макушку клюнула, да крестьянская корова пониже спины лягнула, а так вроде ничего!

— А у тебя, Ивашка, чего?! — любопытствует Царь.

— Всё хорошо, батюшка, — улыбается младшенький, — я просто живу! А ещё мужики вот такенного сома в пруду поймали, а у кучера двойня родилась!..

Так и жили.

Часть первая

Глава первая

Не отвергни меня во время старости; когда будет оскудевать сила моя, не оставь меня.

Псалтирь 70.9

Как бы оно было дальше — одному Богу известно. Возможно и доживал бы Царь-батюшка в делах своих царских до конца дней, горя не зная. И сыновья росли бы, не ведая печали, гуляя по полям ромашковым с девицами красными, рыбача и в лапту играя с простым людом.

Да только оказия приключилась вдруг в час неурочный, чего и не ожидал никто, даже сам Его Величество. Влюбился Царь! Влюбился как мальчишка, как отрок бестолковый, как в первый раз! До одурения, до бессонных ночей, до тоски вселенской в душе.

Было Государю на тот момент годков-то ужо почти шесть десятков, да знамо дело — любви все возрасты покорны.

Поехать ему пришлось как-то по делам шибко важным в соседское царство-государство: распри чинить соседи надумали, охальничать да озорничать на границе. Не особо доверяя дипломатам своим, решил Государь самолично нагрянуть во владения соседские, дабы уличить их грозно в нарушении норм да отношений договорённых.

По приезду провели гостя во дворец к Царю тамошнему, усадили за стол с яствами и угощать стали. Такими гостеприимными вражины оказались, что у Царя и запал пропадать начал, и речи свои гневные заготовленные растворяться в голове стали, как воск в купели.

А тут и правитель тамошний вышел — Царь Банифаций. Со стражниками, с дипломатами своими, и с прочей челядью.

Да только не замечал их гость. Рядом с Банифацием узрел наш Царь-батюшка девицу красы неописуемой. Шла она очи потупив, тонкими пальцами ожерелье перебирая, ступая мягко и с достоинством, как и подобает монаршей наследнице.

Покраснел Царь до кончиков короны, засмущался, да так засуетился, что и забыл — зачем визит нанёс.

— Ну, здорово, соседушка, зачем пожаловал?! — спрашивает Банифаций подобострастно.

— И вам не хворать! — отвечает Царь Пантелеймон, а самого уж от волнения колотить начинает так, что держаться сил нет, все дерзкие слова, заранее приготовленные, улетучились, нелепыми показались и неуместными.

— Вот, мимо проезжал, да решил навестить, у старого друга погостить!

Банифаций бровью повёл настороженно, хмыкнул. Друзьями-то они сроду небыли. И предки их вечно враждовали. А тут на тебе — «старого друга»!

— Лукавишь, Пантелеймонушка, — говорит Банифаций с усмешкою ехидной, — ой, лукавишь!

— Отчего ж такое недоверие, соседушка? — через силу улыбается Пантелеймон, — годы идут, мы меняемся, переосмысливаем жизнь нашу грешную… Я вот как-то сидел, думку думал, и смурно мне вдруг стало — сколько мы времени на тяжбы да ссоры всякие тратим! Вместо того, что радовать друг друга общением добрым и подарками всякими.

Говорит он так, а сам с юной девы глаз не сводит. А та мельком на него взглянула, да лишь зевнула в ладошку.

— И то правда, — соглашается Банифаций, — чего ссориться?! Жить с соседом не в ладу, все равно, что быть в аду. Вот только мою Клеверную пустошь отдай, что на границе нашей, и за мировую сядем!

— Побойся Бога! — возмущается Пантелеймон, — Клеверная пустошь всегда нашей была, её ещё мой дед у твоего в карты выиграл!

— Жулик был твой дед, поэтому и выиграл! — железным голосом отвечает Банифаций.

И тут красна девица как засмеётся. Видно забавными ей показались слова сии. А смех у неё такой озорной, звонкий, такой по-детски искренний, что все вокруг сразу улыбаться начали.

У Пантелеймона аж дыхание перехватило. Впился он взглядом в лицо девицы, в щёчки её румяные, в ямочки на этих щёчках, в уста сахарные — глаз оторвать не может.

А Банифаций заметил это и говорит миролюбиво:

— Вот, знакомься — дочь моя, наследница Агнесса!

Наследница глазками на гостя стрельнула и снова взор потупила. А ямочки на щёчках и цвет их розовый так и остались.

Пантелеймон задышал тяжело, закашлялся, пятернёй грудину почесал и вдруг говорит:

— Да Бог с ней, с Пустошью Клеверной, Банифацушка! Что ни говори, а худой мир лучше доброй ссоры! Забирай её себе, от меня разве ж убудет?

Банифаций очи прищурил, голову набок склонил и смотрит с недоверием на Пантелеймона — аль разыгрывает?! Али задумал чего?! Потом по сторонам посмотрел и одним движением руки приказал удалиться всем. Принцесса тоже покорно вышла следом за приближёнными.

А как одни они остались, подошёл Банифаций к гостю и спрашивает прямо:

— А что за Пустошь потребуешь? Я же чувствую, что не просто так ты на попятную пошёл! Мы же целый век за неё бьёмся, а ты в одну минуту — раз и нате, забирайте!

Вздохнул Пантелеймон глубоко, собрался с духом и говорит:

— Правда твоя, сосед, жалко Пустошь, да я сейчас в таких чувствах смятенных, что и весь мир готов отдать, и всё на свете!

Напрягся Банифаций, нахмурился.

— Говори!

— Люба мне дочь твоя, Банифацушка! Вон какая красавица выросла! Она как вошла, я чуть речи не лишился, сердце из груди выскакивает! Даже не знал, не ведал, что так бывает. И по молодости такое не чувствовал, а тут — на тебе! В общем, влюбился я, Банифаций! Отдай мне в жёны Агнессу! Я тебе не только Клеверную пустошь, я тебе в придачу три табуна коней самых лучших подарю и золотую карету!

— Побойся Бога, Пантелеймон! Развалина ты старая! На исходе лет рехнулся что ли! Тебе сколько годков-то?! Моя наследница только жить начинает, чиста и непорочна, к чему мне её замуж отдавать за невесть кого, когда там ужо очередь выстраивается из принцев заморских! Через год, как восемнадцать ей исполнится — отдам её замуж за самого достойного!

Сказал он так, отвернулся и добавил вполголоса:

— А Клеверную Пустошь я у тебя и так отберу!

— Накося выкуси! — вспылил Пантелеймон, а потом уже посмирнее: — Послушай, Банифаций, я — самый достойный, поскольку царством-государством владею! Я твою дочь своей женой, царицей сделаю, всё по закону! Подумай! Мы же по-родственному и объединить свои государства можем, это ж, представляешь, какие возможности?! Тебе какая разница за кого её отдавать?!

— Иди с Богом, сосед! Уходи, по-хорошему прошу, не доводи до греха! — Не видать тебе Агнессы моей! В зеркало посмотри, на тебе морщин больше, чем лошадей в твоём табуне!

И распахнул двери перед гостем.

* * *

В гневе вернулся Пантелеймон домой.

Закрылся у себя в опочивальне и пил горькую. Потом посуду бил в ярости и крушил всё подряд, что под руку попадётся. Подходил к зеркалам своим, смотрелся долго, всматривался и так, и эдак да повторял зло:

— Морщин — как лошадей в табуне! Развалина старая!!! О-о-о, горе мне! Что делать, что делать мне грешному?!!!

Долго ли так убивался Монарх — незнамо, да только стенания его услышал старый слуга Порфирий. Постоял Порфирий по ту сторону дверей, прислушался, головой скорбно покачал, а потом смелости набрался и постучался.

В ярости распахнул Пантелеймон двери опочивальни.

— Чего тебе, холоп?! Назови мне хоть одну весомую причину, по которой ты посмел беспокоить меня и я не отрублю тебе твою дерзкую голову!

Ни один мускул не дрогнул на лице слуги царского. Помолчал он, вздохнул тяжко и отвечает:

— Не вели казнить, Государь, вели слово молвить! Был я твоим слугой верным, им и останусь до конца дней своих! И кто как не я, батюшка мой, выслушает тебя?! Кто как не я совет даст?! Поскольку пожил я и повидал много на своём веку, я ещё твоего папеньку нянчил, и мудростью меня Бог одарил.

Заходили желваки на скулах разъярённого Царя, брови сгустились, зубы заскрипели. Но как ни свиреп был, а сдержался он, прошёл в свои покои, а двери оставил открытыми: входи, мол.

Вошёл слуга старый, двери прикрыл от глаз чужих, стулья поднял с пола, осколки посуды собрал.

А Пантелеймон присел на краешек кровати своей из красного дерева и смотрел на него в ожидании. И было видно, что усмиряет он пыл свой внешне, да только внутри ещё огонь пламенем пылает.

— Горе мне! Влюбился я, Порфирьюшка! Места себе не нахожу! Не знаю, что делать!

Замер Порфирий, подумал мгновение и подошёл ближе.

— Отчего ж горе, Царь-батюшка? С каких это пор любовь горькою стала?! Разве есть на земле что-то, что сравнится с любовью по сладости своей и радостью сейчастия? И времени со дня кончины матушки нашей Царицы прошло достаточно, полно скорбеть, пора и о счастии подумать! Достоин ты его!

— Да не оспорю я слова твои, слуга мой верный, а горе-то в том, что влюбился я в красну девицу, которая мне в дщери годится! Вот как!

— И в том какая печаль, Государь мой, — отвечает Порфирий, — не в старую бабку же влюбляться, понятное дело — красна девица на то и рождена, чтобы покорять сердца наши красотой да молодостью своей.

— Да ты ж посмотри на меня! — Вскочил Пантелеймон, яростно подвинул к себе осколок зеркала, — стар я, Порфирьюшка! Древний да ветхий, весь морщинами изрытый!

— Кто ж тебе такое сказал, Царь-батюшка?! И у старости свои страсти! Старое дерево скрипит да не ломается!

— Спасибочки, утешил! — язвительно морщится Пантелеймон, — вот деревом меня ещё никто не называл.

— Полноте гневаться, Государь! — говорит слуга, — уж я-то знаю какое сердце у тебя горячее, какой нрав добродушный и какая душа широкая. А морщины твои — следы от улыбки твоей доброй.

— Ой, льстееец… — улыбнулся Царь, — а ведь всё равно, Порфирьюшка, как ни крути, а годы-то со счетов не сбросить.

Помолчал Порфирий, подумал немного, потом встал, двери плотнее прикрыл и подошёл ближе.

— Вот что я тебе скажу, Царь-государь: вижу, вижу всерьёз ты чувства свои кажешь, сердце не обманешь… Неужто до такой степени стоит эта красна девица твоего вожделения?! Неужто забыть-таки невозможно? А может отвлечься чем? На охоту, на рыбалку, на кулачные бои пойдём! Переоденемся в крестьян и пойдём.

— Правда твоя, Порфирий, серьёзны чувства мои. И никакими рыбалками и охотами не отринуть меня от мыслей моих греховных. Люба мне эта девица, и жизнь без неё не мила мне боле!

— Тогда слушай, Государь. На свете чудес очень много, чего только не придумают люди! Есть и нерукотворные чудеса неведомо кем сотворенные. Но вот, говорят, есть на свете чудо непостижимое для ума нашего — яблочко молодильное!..

— Боюсь я чар колдовских да сил тёмных! — отмахивается испуганно Пантелеймон, — не к добру это всё!

— Отчего же не к добру? Это как посмотреть. Тут, Царь-батюшка, любые средства хороши!..

— Нет, нет! Даже не заикайся! Боюсь я!!!

Тогда Порфирий поднёс к лицу Государя осколок зеркала и спрашивает:

— Так ты на юной деве жениться хочешь, или нет?!

Закручинился Царь пуще прежнего, скуксился, отбросил зеркало и застонал нервно:

— Ох, доведёшь ты меня до сумасшествия! Ладно, так и быть, давай — сказывай, где это яблочко молодильное найти?!..

* * *

— Эй, сыновья мои любимые! Где вы?!

— Здесь мы, батюшка!

— Туточки мы!..

Утром спозаранку, чуть рассвет забрезжил, постучал Царь в спаленки к детям своим…

Сам-то он глаз не сомкнул всю ноченьку, думку думал тяжкую, решался на дело рисковое, важное для него. Одно дело пойти туда, не знаю куда, и добыть яблоко колдовское, а другое дело — кого послать?! Перебирал он в мыслях своих людей верных и преданных, всех подданных — богатырей ратных, мужей учёных, работный люд и прочих. И чем больше думал, тем больше понимал, что и послать-то некого. Не доверить им такое. Да и стыдно. Что узнает один, про то прознает и весь народ. Смеху не оберёшься.

И тут в голову ему пришла шальная мысль — а не послать ли кого-то из сыновей на дело это колдовское нечистое?! Федота, например. А что, он парень зрелый, косая сажень в плечах, и умом вроде Господь одарил. Объяснить ему, что к чему, родной ведь — должен проникнуться, понять.

Сковало грудину у Пантелеймона от мыслей этих, череп сдавило: жалко кровинушку посылать незнамо куда, да боле всего себя жалче — любовь штука коварная, опутала путами невидимыми по рукам и ногам!

«А ну как не справится?! — размышляет Царь, — Федот хоть и головастый, да уж больно мнительный, осторожный… Вот Иван, к примеру, хоть и молод, да удалью поделиться с кем хошь может, рисковый, бесшабашный, такой не то что яблоко — всю яблоню с корнем притащит!»

И чем больше думал Пантелеймон, тем больше приходил к решению, что послать-то надо обоих!

… — Вот что, сыновья мои дорогие, присаживайтесь поудобнее — я сейчас вам кое-что страшное говорить буду. А то ну как упадёте.

— Не могу я сидеть, пока ты, батюшка стоишь, — говорит Федот.

А Иван завалился на трон царский, да ещё и ноги на подлокотник закинул — ох, и дерзок, плут эдакий!

Посмотрел на них Царь, и тоже присел на краешек скамьи.

— Давай, говори свою страшилку, жуть как интересно! — улыбается Иван.

Федот на брата посмотрел с укоризной, головой покачал, да ничего не сказал, вздохнул только.

— Взрослые вы у меня, — печально молвит Пантелеймон, — жанить скоро вас надо будет, эээх! Невесту себе не присмотрел, Федотка?! А?

— Не, — покраснел Федот, — рано мне ишшо жаниться!

— А я присмотрел! — хвастает Иван, — Авдонька, али Анфиска, а может даже Варварушка, али Татьянушка! Они все красивые, я даже не знаю… И это только те, в которых вчера влюбился!

— Вот ты дурень, — говорит Федот, разве ж это так делается?! Кто ж так влюбляется? Сначала же надо определиться, на одной остановиться, с родителями её познакомиться, о приданом узнать, дом построить, а потом уж и сватов засылать! Да, батюшка?

— Эхе-хе, — только и сказал Пантелеймон в ответ.

— Не хочу сватов, — улыбается Иван, — сам хочу! Через балкон залезу ночью и украду!

Федот опять языком поцокал с осуждением и глаза закатил к потолку, мол — дурень же, что с него взять!

— Вот, дети мои, об этом и речь пойдёт, — облегчённо оживился Царь, тема-то сама собой в нужное русло легла, — много годков ужо прошло со дня смерти матушки вашей, земля ей пухом, царствие ей небесное… А я-то между прочим не старый ишшо… Вопчим, царевичи мои, жаниться я надумал! Влюбился намедни в девицу одну, мочи нет! Простите, что принял решение, не посоветовавшись с вами, но меня всё равно не переубедить: решил, значит решил!

— Ой! — округлил глаза Федот.

— Ух-ты! — разлыбился Иван, — Урррааа, батюшка женится! Вот погуляеееем!

— Ну, как бы поздравляем! — робко говорит Федот, — ты, батюшка, жаних завидный, царство-государство богатое, да и внешностью Бог не обидел — выглядишь от силы на тридцать три!

— Спасибо на добром слове, Федотка, токма зеркала не обманешь! А я вот по этому вопросу вас и позвал. Думаю, что избранница моя согласилась бы со мной под венец пойти, ежели я бы помоложе был…

— Да не старый ты вовсе…

— Молчи, Федот! Невеста-то моя — даже моложе тебя будет, во как! В этом-то и прамблема! Разница в годах у нас больно великоватая.

— Делаааа!.. — сдвинул шапку на глаза Иван.

Пантелеймон покраснел немного, засмущался, но взял себя в руки.

— Но оказывается, соколики мои, прамблему-то эту решить можно! Хоть энто и трудно очень…

— Костьми ляжем, батюшка, но поможем, как бы не было трудно! — торжественно говорит Федот. У него аж голос сел от волнения.

— Все трудности решаемы, ежели только захотеть! — заявляет вдруг Иван весело, — поскольку трудности энти существуют у нас в голове! Во как! А в мире их нет! Совсем. И ежели мы чего-то пожелаем, то и получить это завсегда сможем!

Царь посмотрел на сыновей с умилением и сказал:

— Вопчим, как бы то ни было, а жаниться я смогу!

— Но на другой? Постарше? — предположил Федот.

— Или подождать, пока та постареет! — снова смеётся Иван.

— Э-э-э, довольно изгаляться над батюшкой, повесы! Дело-то очень уж сурьёзное. Слушайте! Есть где-то на свете средство одно, для того чтобы любому человеку моложе сделаться — яблоко молодильное. Кто его съест, тот сразу юным сделается, красивым и без морщин всяких!

— Да ладно! — раскрыл рот Федот.

— У нас энтих яблочек — полный сад, — зевает Иван, — я кажный день их ем и ни одной морщины! А уж малина какаяяяяя!..

— Вот дурень! — только и сказал Федот.

Глава вторая

Но праведник будет крепко держаться пути своего, и чистый руками будет больше и больше утверждаться.

Иов 17.9

Недолго братья думали. Этим же днём собрали провианту на дорогу, выбрали лучших коней царских и пошли на благословление к батюшке.

— Я даже не ведаю — в какую сторону вам идти, какими путями-дорогами, — печально говорит им Царь, — но я верю в вас, ибо растил вас верными, да почитающими родителя своего. Найдите, сыновья мои любезные, яблочко молодильное, может ценой тягот и лишений, ценой риска и испытаний, но только не ценой жизни вашей. К чему мне тогда молодость, коли в жертву детей своих отдам?!

— Всё будет хорошо, батюшка! — успокаивает его Федот.

— Не, не будет! Всё уже́ хорошо! — не соглашается Иван. Вечно он со своими премудростями…

Смахнул Пантелеймон слезу со щеки и сказал:

— В добрый путь, дети! Только помните: времени у вас — ровно один год! Коли в этот срок не уложитесь — не будет нужды в яблочке том.

Вскочили братья на коней и поскакали, куда глаза глядят.

* * *

А как выехали они за владения стольного града царства своего, Федот и говорит:

— Послушай, Ивашка, умные слова мои: думается мне, что отправиться на поиски яблока этого нам лучше порознь — так шансы найти его вдвое вырастут. Али не прав я?!

Почесал макушку Иван и отвечает:

— Так-то оно так, а вот нянька моя старая как-то сказала: хочешь идти быстрее — иди один, хочешь уйти дальше — иди вместе!

— Нашёл, кого слушать! — возмущается Федот, — я старше тебя, поэтому слушайся меня! Видишь — две дороги, ты иди по правой, ну а я — по левой. И не вздумай за мной ехать! Прощай! Через год встретимся!

Пришпорил коня Федот Царевич и был таков.

Иван подумал-подумал, подождал немного и поехал следом.

И не потому, что назло, а потому что переживал за брата своего: а ну как что случится с Федотом, а его рядом нет.

А Федот скачет мимо сёл, мимо деревень — одухотворённый, радостный — он же на подвиг ратный едет, для батюшки родимого старается! Наконец-то настоящее, достойное дело появилось в его жизни, пришло время испытать себя, доказать каков он!

Потом думает Федот: «Ой, а может я и скачу-то не в ту сторону, и узнать бы пора у кого-нибудь — где искать яблочко то молодильное?!»

А тут и прохожий мимо шествует — старец седобородый, идет на клюку опирается, пот со лба смахивает. Видно, что тоже не из здешних мест он, что долгий путь держит.

— Эй, старик, постой! — кричит ему Федот, — отвечай мне: не слышал ли ты где найти сад с яблоками молодильными? Ведаешь ли что об этом?

Остановился странник, посмотрел из-под руки на всадника и отвечает:

— Здравствуй, добрый молодец!

— Федот Царевич я, а не добрый молодец! — важно говорит Федот.

— Будь по-твоему, у тебя ж на лбу не написано…

Хотел было Федот старика плетью стегнуть по спине за дерзость его, да подумал — а вдруг он знает чего про яблоки-то!

— Отвечай!

— Скажу, что знаю, только не угостишь ли меня сначала лепёшкой да глотком воды, я три дня и три ночи не ел.

— Ох, и непочтительный ты, — рассердился Федот, — у меня дорога дальняя, самому провиант нужнее. Ты давай говори, что знаешь, а не то плетей получишь!

Вздохнул старик.

— Правда твоя, царевич, есть на свете такой сад, и есть в нём яблоки молодильные. Это я ещё от своего деда слыхивал. Да только если бы знал, где он этот сад — не был бы я стариком немощным, а был бы юношей статным. Так-то вот.

— Значит прав батюшка — есть-таки яблоки такие! А уж ежели есть, то найду во что бы то ни стало! — радостно восклицает Федот. А потом говорит старику:

— Иди к Царю Пантелеймону и передай от меня весточку, что, мол, Федот уже на пути к яблоневому саду, что добудет обязательно яблочко для него!

И поскакал дальше.

Скачет-скачет, уже и поселения людские закончились, и сумерки надвигаются, Федота сомнения стали одолевать всё больше и больше — туда ли путь держать надо?! И людей вокруг не видать, спросить не у кого. Глядь — путник идёт, присмотрелся Федот — женщина пожилая, платок на глаза, сарафан заношенный, на солнце выцветший, да лапти дырявые.

— Эй, бабка, остановись! — велит ей Федот, — коли русский язык понимаешь и не глухонемая — отвечай: слышала ли ты про сад яблоневый, в котором молодильные яблочки растут?

Старушка из-под платка Федота осмотрела и отвечает:

— Слышала, как не слышать. Я ещё девочкой была, мой дед сказывал, что есть такой сад.

— Это хорошо! — радуется Федот.

— А ещё он сказывал, что яблочек тех только глупец искать будет, — продолжает женщина, — поскольку жить надо в своём возрасте, проживать свои годы достойно, ибо в любом возрасте свои радости есть!

— Это ужо не твоего ума дело! — говорит Федот, — мне твои советы без надобности! Лучше скажи, в какой стороне искать сад этот с яблоками молодильными?

— Ехать надо прямо на Восток, — изрекает женщина, — до самого края земли, а там и поспрашивать у людей добрых.

— Значит я правильно еду! — гордо заявляет Федот, — ступай, бабка и выполни мой приказ: придёшь во дворец к Царю Пантелеймону и скажешь, что, мол, Федот Царевич уже на пути к молодильному яблочку и скоро его добудет!

— А не угостишь ли меня лепёшкой чёрствой да глотком воды, — просит женщина, — у меня три дня и три ночи маковой росинки во рту не было.

— Иди ужо, старая, поспешай, а не то плетей получишь!

Старушка испуганно перекрестилась и пошла прочь.

А Федот довольный дальше поскакал.

Где-то в перелеске на ночлег остановился, лепёшек, в дорогу собранных, откушал. А утром рано снова в путь пустился.

Долго ли коротко, скакал Федот, добрался он до огромной бурлящей реки. Широка река, а моста не видно. Растерялся Федот: вплавь-то никак — уж больно неукротимо течение. Вдруг, глядь — паром из брёвен, а рядом паромщик — парнишка молодой.

— Эй, юноша, ну-ка переправь меня на тот берег! — приказывает Федот.

Переправил паромщик Федота и коня его через реку и говорит:

— Я три дня и три ночи ничего не ел, не угостишь ли меня за труды мои хоть какой лепёшкой да глотком чистой водицы!

— Ох и нагловатый ты, отрок! — отвечает Федот, — да ты знаешь кто я такой?

— Ты — мой пассажир, — отвечает юноша.

— Ах ты, холоп дерзкий! — возмущается Федот, — твоё счастье, что некогда мне, а не то я бы тебе плетей всыпал!

И поскакал дальше.

* * *

А Иван, между тем, по той же дороге следом ехал. Да отстал он от Федота намного, потому как оказия с ним приключилась. Встретил он на пути старца немощного, который с голода и усталости уже силы терял последние.

— Здравствуй, дедушка! — говорит Иван, — куда путь держишь?

— Здравствуй, добрый молодец! Иду я к царю Пантелеймону, по поручению сына его, сказать, что, мол, Царевич уже на пути к саду с молодильными яблочками.

— Ну и дела! — удивляется Иван, — садись ко мне на коня, я тебя до стольного града доброшу.

Взобрался старец на коня к Ивану, и поскакали они в царство-государство царя Пантелеймона. А как до городских ворот доехали, старик спешился, а Иван его лепёшкой угостил на прощанье.

Тут старик и говорит:

— Благодарствую тебе, добрый молодец! Вот тебе за доброту твою кисет с зерном, авось и пригодится в дороге.

Подивился Иван, взял подарочек и поскакал обратно.

Скачет-скачет, в чисто поле выехал, а навстречу женщина старенькая бредёт, еле ноги передвигает от усталости.

— Здравствуй, бабушка! Куда путь держишь?

— Здравствуй, касатик! Иду я к царю Пантелеймону, по поручению сына его, сказать, что, мол, Царевич уже дорогу узнал к саду с молодильными яблочками.

— Хм, чудно! — дивится Иван, — давай я тебя до ворот стольного града довезу, вижу — обессилела ты совсем.

Помог Иван женщине на коня взобраться и довёз её до столицы. А как подъехали, угостил он её лепёшкой да водицей чистой.

— Ох, спаси тебя Бог! — благодарит его старушка, — вот тебе маленькая баночка мёда, авось в дороге пригодится.

— Зачем же спасать меня? В порядке я, — рассмеялся Иван. — А за дар твой благодарю.

Сказал так Иван и поскакал обратно.

Скачет-скачет, подъезжает к реке широкой. Река бурная, неукротимая. Как на тот берег перебраться — непонятно.

Видит — паромщик молодой сидит на камне, а у берега паром на волне болтается.

— Здравствуй, юноша! — приветствует его Иван, — переправь меня на тот берег!

— Я бы с радостью, да сил нет, три дня и три ночи не ел ничего, — отвечает печально паромщик.

Достал Иван снеди всякой, накормил-напоил юношу, а потом взобрались на паром и переправились на другой берег.

— Благодарю тебе, паромщик! — радуется Иван.

— И тебе удачи да радости, добрый человек! — отвечает юноша, — счастливого пути! Вот, прими от меня на память подарочек небольшой, — и протягивает камушек прозрачный, — это непростой камень, это подарок русалки, волшебную силу он имеет, жаль только — не ведаю я о его силе. Бери, авось пригодится!

И пустился Иван дальше в путь-дорогу.

Глава третья

Волшебство — это вера в себя. И когда это у тебя удаётся, то удаётся и всё остальное!

Гёте

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Скакал Федот три дня и три ночи, устал очень, провиант на исходе, а водица, припасённая в дорогу, совсем закончилась. А солнце высоко, вокруг ни души. Страшновато стало Федоту: «Ой, не сгинуть бы невзначай, а помирать жуть как не хочется — молод ещё!». У дороги холм стоит высоченный, поддал Федот коню шпор и взобрался на вершину холма этого. Осмотрелся, кругом поля бескрайние, да пригорки, не видать ни села, ни души живой.

Сник Федот, с коня сполз, сел у ног его и заплакал с горя.

«Заплутал видно, куда дальше ехать? И спросить не у кого!».

Печалился-печалился да и уснул с тоски.

И снится ему сон, будто батюшка его говорит: «Эх, Федотка, не добыл ты мне яблочка, плохой ты сын! А Ивашка добудет!»

— Неееет! — закричал Федот в страхе и проснулся.

Глядь — а рядом он стоит — Ивашка!

— Ты откуда взялся?! — спрашивает Федот.

— Оттуда! — машет Иван в сторону дороги.

— Следишь за мной, что ли? Ждёшь, когда я молодильное яблочко найду, а потом скажешь батюшке, что вместе нашли? Али того хуже — украдёшь его у меня и скажешь, что это ты нашёл?

— Не, — улыбается Иван, — я за компанию поехал, мне интересно просто! Заодно и мир посмотрю! А яблочко батюшке ни к чему, колдовство разве до добра доведёт?

— Не умничай, не твоего ума это дело! — возмутился Федот, — молоко на губах не обсохло, а туда же! Батюшке жанится надо!

— А мне думается, для женитьбы любовь нужна, а не яблочки! — вздыхает Иван.

— Да что ты понимаешь!.. Дай-ка лучше водицы, мочи нету как пить охота!..

Попил Федот воды, повеселел немного и говорит:

— Да, дураком на свете жить — ни о чём не тужить! Езжай-ка Ивашка домой, а я на подвиги поехал! Это дело для настоящих мужчин!

— А можно я хоть краем глаза, издали посмотрю на твои подвиги, братец! — просит Иван, — я не стану тебе мешать, слово даю! Я просто жуть как люблю такие приключения!

— Эээх, дурень… Ну ладно, езжай поодаль, но не встревай, я сам яблочко молодильное добуду! Дай-ка мне ишшо лепёшку свою, мне же силы для подвигов копить надо!..

И поехали братья дальше. Вдвоём-то веселее, хоть Иван и поодаль едет.

Скачут-скачут, только три версты проскакали — на горизонте всадники показались.

— Вот хорошо, люди навстречу едут! — радуется Федот, — сейчас дорогу спрошу.

Всадники ближе подъехали, окружили Федота и спрашивают:

— Ты кто такой, куда путь держишь?

— Я Федот, царя Пантелеймона сын! — гордо отвечает Федот, — а куда я путь держу — не ваше дело! Вы лучше дорогу мне до города покажите!

— Вот нам подвезло, так подвезло! — загалдели всадники, — хватай его братцы!

Набросились они на Федота, руки заломили, и мешок на голову набросили.

— Вы кто?! Как вы смеете!!! — орёт из мешка Федот.

— Мы лихие разбойнички! — отвечают всадники, — как думаешь, сколько Пантелеймон за тебя выкупа даст?!

А тут и Иван подъехал. Видит — нехорошие дела творятся, да поздно — пленили Федота.

— Что ж вы братцы делаете? — спрашивает он разбойников.

— Вот, хорошую добычу поймали, а тебе-то что?

— Мешок золота, наверное, за него хотите взять?

— Может и мешок, а тебе какое дело?

— Мешок хорошо, но можно же и два попросить: я ж тоже сын царя Пантелеймона, пакуйте меня в мешок!

— Вот ты дурень!!! — кричит из мешка Федот.

Разбойники переглянулись, и давай Ивана в мешок засовывать.

Потом обоих через седло перекинули и поскакали в своё разбойничье логово.

К ночи прискакали. Бросили добычу в сарай и стали решать — кого к царю послать за выкупом. Думали-думали да так и не надумали, решили до утра подождать.

После полуночи, когда все громко храпели, да постанывали во сне, вспомнил Иван про подарки, что по дороге получил. Вытащил он из кармана кисет с зерном, нашарил в мешке крохотную дырочку и стал туда зёрна просыпать. Набежали голодные мыши и давай грызть мешок, думая, что он зёрнами полон. А как до бечевы добрались, так мешок и развязался. Выбрался Иван тихонько и Федота освободил. Потом через соломенную крышу выбрались они из сарая, на коней своих вскочили и сбежали от греха подальше.

— Везёт же дуракам! — говорит Федот, — и как у тебя, Ивашка, выбраться удалось?!

— Случайно получилось, — признаётся Иван, — как-то само собой. Везет, наверное?!

Долго скакали братья, так хотелось от разбойников оторваться. А как почувствовали, что далеко уже отъехали, шагом поехали. Тут Федот и говорит:

— Ладно, Ивашка, дальше я сам поеду, а ты поодаль. Вдруг там опасность какая! А мне ж надо подвиги для батюшки совершать.

А Ивана и просить долго не надо, он коня стреножил, пастись пустил, а сам на траву лёг и в небо смотрит — счастливыыый!

Скачет Федот дальше. Три версты проскакал, а перед ним лес дремучий непролазный. Да такой густой, что не то, что на коне — пешим ходом не пробраться!

«Как же быть? — думает Федот, — тут только медведь сможет продраться сквозь такую чащу, он большой да сильный, для него лес — дом родной».

Только подумал — из чащи косолапый вылезает. На Федота смотрит, видно человека впервые видит.

— Эй, медведь! А ну-ка протопчи мне просеку, мне через лес проехать надо!

— Говорящая еда! — рычит медведь, — а чего мне для тебя стараться, коли я тебя съем и всё.

Перепугался Федот, вжался в седло, сидит, дрожит от страха, знамо дело — не охота съеденным-то быть в двадцать три года.

Тут откуда не возьмись — Ивашка.

Подъехал ближе и смеётся:

— Да невкусный он, Мишка! Потом несварением желудка страдать будешь! Вот лучше смотри, что у меня есть!

И выуживает из-за пазухи баночку.

— Мёд!!! — радуется медведь, — эх, а пахнет-то как! Да я за эту баночку вам весь лес перетопчу!

— Не надо весь, давай просеку! — предлагает Иван.

Медведь ломанулся, только пятки засверкали. Кусты колючие в стороны раздвигает, дубы вековые ломает, только белки да зайцы успевают по сторонам разбегаться.

А за ним Федот и Иван на конях своих перепуганных скачут.

Медведь до конца леса добрался, баночку желанную получил и был таков.

— Зря ты всё-таки мёд отдал, — говорит Федот, — я его уже почти уговорил!..

И поскакали они дальше. Федот — впереди, Иван — поодаль.

Ещё день минул и ночь прошла.

Скачет Федот на своём коне, видит — впереди что-то голубое светится, да с небом сливается.

«Что за ужас такой?!» — насторожился Федот. Подъехал ближе, видит — так это же море. Батюшки светы. Огромное, бескрайнее, волны — с избу, шуму — как от стада коров. Над морем чайки парят, и вокруг ни души.

«Вот я попал в передрягу! — вздыхает Федот, — как же мне теперь дальше-то путь держать?!»

А тут и братец подъезжает. С коня соскочил, да как бросится в волны!

— Море!!! — кричит Иван, — самое настоящее!!! Ураааа!

Ну и давай плескаться, да брызгами Федота окатывать.

— Вот дурень! — ворчит Федот, — тут беда, не знаю, как на тот берег перебраться, а он как дитё малое.

Иван на прибрежный песок выбрался, лёг на спину, руки раскинул и лежит, улыбается. Потом присел и давай камушки в воду бросать. Бросал-бросал и вдруг замер, как будто вспомнил чего-то. И точно: полез в карман, достал камушек прозрачный — подарок паромщика, смотрит на него задумчиво, а что делать с ним не знает. «…Это подарок русалки, волшебную силу он имеет…» — сказал тогда паромщик. Иван камушек в ладони сжал, глаза прикрыл и просит:

— Дорогое мое Божественное! Пусть та Русалка, что камень этот паромщику подарила, меня сейчас услышит и поможет нам через море перебраться!

Федот сначала испугался за брата — не покинул ли его разум окончательно?! А потом ещё больше испугался, потому что у берега вдруг, откуда ни возьмись, огромная рыба-кит появилась! Хвостом по песку бьёт, и спину подставляет: будто приглашает.

Иван будто того и ждал, коня под уздцы схватил и на рыбину запрыгнул. Федот робко следом вскарабкался.

Рыба плавниками взмахнула и бросилась в самую пучину, только брызги по сторонам.

— Эге-гееей! Поехалииии! — кричит Иван радостно, — благодарю, русалочкаааа! Благодарю, рыба-кит!!!

— Странная какая-то рыбина — ворчит Федот, — такая же, как Ивашка — чудная на всю голову!

Глава четвёртая

Рискуйте! Если вы победите, то будете счастливы, а если проиграете, то будете мудрым.

Ошо.

Далеко-далеко, там, где земля сливается с небом, живут другие люди. Они говорят на других языках и думают по-другому. Там по лесам и полям бродят другие звери, в реках плавают необычные рыбы, а в небе парят яркие диковинные птицы.

Иван с Федотом, долго по волнам плыли, да всему конец есть и море кончилось. Федот снова велел Ивану своим путём идти, а сам вскочил на коня и поскакал дальше.

Чем дальше держал свой путь Федот, тем больше дивился чудесам, кои на земле существуют. Кого он только не встретил на своём пути — и огромных хвостоносых гигантов, и полосатых лошадей, и ящериц размером с корову…

Федот от удивления, даже забыл для чего он сюда приехал. А тут ещё и смуглые люди кругом, идут и смотрят на чужестранца любопытным взглядом.

«Вот ужас-то! — тихо стонал про себя Федот, — бежать надо отсюда, не ровён час, камнями забьют».

А внутри него «другой Федот» сопротивляется:

«Нет, я должен помочь батюшке! У меня есть цель и я должен её добиться!»

— Эй, человек! — окликнул Федот прохожего, — где тут у вас сад с молодильными яблоками?!

Но прохожий только руками развёл, он не понимал языка чужеземца. Федот спрашивал другого, пятого, десятого… Но никто не мог понять его.

Тогда Федот решил, что эти люди — обычные холопы, а языки должны понимать особы, живущие во дворцах.

Так в размышлениях он подъехал к огромному золотому дворцу.

Слез Федот с коня и постучал в резные ворота: вышли стражники с секирами вострыми, схватили Федота за шиворот и затащили вовнутрь.

В огромной, украшенной бархатными коврами, золотой палате на расписных подушках сидела женщина. Была она достаточно молода, красива собой и одета в дорогой восточный наряд. Женщина меланхолично жевала изюм и рассматривала Федота.

— Приветствую Вас, уважаемая! — улыбнулся ей Федот, — а вы жена Султана?!

— Мир тебе, чужестранец! — ответил женщина, — я — вдова Султана!

— Ой, — смутился Федот, — простите!

— Ничего, — опустила глаза женщина, — прошло уже много времени… Что привело тебя в наши края, юноша?

— Нужда привела, дорогая… э-э-э…

— Меня зовут Медина! — нежно улыбнулась Султанша.

— Ага, нужда привела, дорогая Медина, — честно говорит Федот, — ищу я сад с молодильными яблочками, ты не знаешь — где найти его?

Улыбнулась Султанша, встала с подушек, прошлась взад-вперёд по палате и спрашивает:

— Как ты думаешь — сколько мне лет?

— Двадцать, наверное, — предположил Федот, — или двадцать пять!

Засмеялась Медина звонким голосом молодецким и отвечает:

— На прошлой неделе пятьдесят стукнуло!

— Хорошо сохранилась! — уважительно говорит Федот. А потом его осенило, и закричал Федот радостно:

— Молодильные яблочки!!!

Ничего не ответила Султанша, кивнула Федоту и повела его через дворец куда-то. Прошли по коридорам тёмным, по тоннелям глухим и вышли на широкий двор.

За золочёной изгородью шумел листвою яблоневый сад. Между деревьями бродили огромные пышнохвостые павлины. На ветвях висели прекрасные сочные яблочки и светились на полуденном солнце.

— Чудо как хороши! — восхитился Федот, — продашь одно яблочко за мешочек золота?!

— Даром бери, — отвечает Медина, — если найдёшь молодильное — твоё счастье, а коли не найдёшь — пеняй на себя, и не ищи во мне вины!

— Как это — даром? — насторожился Федот.

— Сад большой, яблочек в нём очень много, — говорит Султанша, — да только силу колдовскую они имеют разную. Есть там и молодильное яблоко! Но есть и другие. Есть яблоко, которое сделает тебя мудрым и есть такое яблочко, от которого глупым станешь. Можешь и ослепнуть, можешь и речи лишиться. Есть яблоки, которые в мгновение человека в осла превратить могут! Всякие там яблочки. Иди — срывай любое!

Страшно стало Федоту. Сделал он шаг и остановился.

— А как же ты, о, Султанша? Ты же нашла это яблочко молодильное?

Помолчала Медина, задумалась надолго, а потом и говорит:

— Давным-давно, далеко отсюда стоял дворец. Там и жили мы с Султаном счастливой жизнью, в любви и согласии, и жили бы ещё долго и умерли в один день. Но случилось несчастье в нашей семье — занедужил мой любимый, стал болеть, чахнуть и угасал день за днём, за часом час. Когда же он почувствовал, что сочтены дни его на этой грешной земле, сказал он: «говаривал мне дед, а ему его дед, что где-то в наших краях есть сад необычный, с колдовскими яблоками. Он и погубить может, и пошалить, и оживить человека любого. Найди этот сад!»

— И что? — нетерпеливо спросил Федот, проникшись рассказом, — ты же нашла его?!

— Да. Как видишь. Но было уже поздно, Султан оставил этот мир. Перед смертью он сказал мне: пусть хотя бы тебя порадуют эти яблони. В память о любимом я приказала построить новые хоромы вокруг этого сада, оставила наш дворец и переехала жить сюда… Среди поданных моих много немых и слепцов, а в загоне у меня — целый табун ослов. Многих я предала, пока добралась и до яблочка молодильного.

Застонал Федот от бессилия:

— О-о-о! Как же я батюшке в глаза взгляну?! Я же ему обещал! Я же не смогу без яблока молодильного вернуться!!!..

* * *

Долог путь. Так далека дорога, что устал конь под Иваном. Иван спешился, да и повёл коня за узду. Идёт, песни весёлые горлопанит, чтобы коню не так грустно было.

Солнце светит, птицы в небе поют, ветерок лёгкий волосы шевелит.

— Эх, хорошо-то как! — улыбается Иван, — вот оно счастье-то!

Вдруг видит Иван — на горе стольный град стоит чужестранный. Подошёл ближе — так и есть: животные — просто загляденье, одежды на людях смешные, дома интересные.

— Вот это да! — радуется Иван, — красотища какая! Наверняка и Федот — братец мой, где-то здесь. Может в этой стране прекрасной и растут яблони с молодильными яблоками? Стало быть и Федот тут должен быть.

— Здравствуй, мил человек! — окликает Иван прохожего, — скажи — не видал ли ты здесь парня, похожего на меня?

Прохожий только улыбается в ответ и руками разводит.

«Забавный какой!» — думает Иван.

Он другого спрашивает, пятого, десятого — тот же результат.

А тут поверх крыш домов вдруг блеснули на солнце купола золочёные.

«Дворец, наверное, — решил Иван, — поеду-ка я туда, вдруг там Федот, брат мой родной!»

Подъезжает он ко дворцу, стучит в ворота.

Тотчас вышли стражники с секирами вострыми, схватили Ивана за шиворот и потащили вовнутрь.

Хотел было Иван показать свою удаль молодецкую — раскидать стражников, кулачный бой им устроить, да не успел: у коновязи Федотова коня увидел!

— Федотка, братец мой! — обрадовался Иван.

Охранники Ивана привели в огромный зал, украшенный коврами и подушками расписными, да повелели ждать.

Не захотел Иван ждать. Посидел-посидел малость, изюму да заморского да халвы попробовал нахально, а потом и говорит:

— А где мой брат?! Ведите меня к нему!

Побежали слуги, доложили Госпоже о новом госте, а потом и потащили Ивана во двор к правительнице.

Иван выходит, смотрит — стоит Федот живой-здоровый, а с ним девица какая-то в дорогих одеждах.

— Здравствуй, хозяюшка! — дружелюбно говорит Иван, — ты Федота, брата моего не в полон ли взяла?

— Бог с тобой! — улыбается Султанша, — Гость он мой, как и ты! А если мои люди принесли вам какие-то неудобства — прошу простить меня покорно!

И тут Иван сад увидал с яблонями необычными.

— Ух-ты! Вот это да!!! — дивится Иван, — неужели это он и есть, сад колдовской с молодильными яблочками?!

— Всё очень плохо, Ивашечка, — печально говорит Федот, — всё ужасно! Там, в этом саду есть и молодильное яблочко, а есть и опасные, которые лучше не трогать.

И поведал он Ивану то, что от Султанши услышать пришлось.

— Вот это да! — улыбается Иван, — забавно! Интересно!

— Чего ж тут интересного, дурень? — отвечает Федот, — как мне теперь яблочко для батюшки найти?!

— А чего тут думать?! — весело молвит Иван, — надо просто идти и пробовать! От какого яблока помолодеешь — то оно и есть!

— А ежели в осла превратишься, дурень?! — чуть ли не кричит в сердцах Федот.

— А ежели — нет?! — смеётся Иван.

— А вдруг как ослепнешь, али онемеешь?!

— А вдруг — нет?! — веселится Иван.

— Вот ты дурень, братец, ей богу! Ежели хочешь, иди и попробуй, а я постою подумаю, тут с кондачка не решишь — что делать!

— А пойду и попробую!!! — говорит Иван.

— И попробуй!

Иван на Федота весело посмотрел, потом к Султанше подошёл и на ушко ей шепнул чего-то. Потом через ограду перемахнул, сорвал первое попавшееся яблоко и смачно с хрустом надкусил…

Часть вторая

Глава пятая

Совершить невозможное — не такая уж и великая проблема, если знаешь с чего начать!

Макс Фрай

— Дуракам везёт! — только и сказал Федот.

Потому что Иван не превратился в осла.

А Федот ожидал этого. И не потому, что он братца своего недолюбливал, а потому что так уж он был устроен: — в первую очередь быть готовым к неприятностям, к козням, к предательству и прочим тёмным вещам.

А Ивашка, дурень, стоит за оградой и смотрит испуганными глазами на них с Султаншей, да дрожит как осиновый лист.

— Что-то ты не очень помолодел! — усмехается Федот, — ишшо будешь рисковать?!

— Да погоди ты… — говорит Медина Федоту, — похоже, братец твой откушал яблоко трусливости: смотри, какой он испуганный! На него сейчас любая птаха страху напустит.

А Иван вдруг улыбнулся, вздохнул глубоко и говорит:

— А что тут такого?! Страх он в любом человеке и без яблочка есть, в ком-то больше, в ком-то меньше. Даже в том есть, который кичится и хвастает храбростью своей. А нянька моя говаривала — посмотри страху своему прямо в глаза, обними его, да потолкуй от чего он охраняет тебя. Как примешь в себе свой страх, так и забудешь о нём!

Потом руку к ветке протягивает Ивашка, да другое яблоко срывает.

Федот аж вспотел от напряжения. А Медина только усмехается в ладошку.

— Давай, Иван, смелее!

А того и уговаривать не надо — яблоком захрустел так, что у Федота слюнки потекли.

И снова не выросли у Ивана на голове ослиные уши!

У Федота даже немного гордости появилось за брата, косится на Султаншу — смотри, мол, знай наших!

А Иван стоит, широко расставив ноги, и лоб свой хмурит. А взгляд у него какой-то нехороший сделался.

— Ой, — шепчет Федот, — что это с ним?!

— Это плод ярости, — тихо отвечает Медина, — надо ему быстрее ещё одно яблочко скушать, а не то он переколотит тут всё, и дворец разрушит, и нас в бараний рог согнёт!

Так и есть: действовать яблочко начало, Иван павлина, что под ногами крутился, за хвост схватил, размотал и на облако забросил.

— Ванечка, не злись! — кричит брату Федот, — вспомни, ты же добрый, не гневливый!

— В каждом человеке гнев есть, — отвечает Иван, — но кто гнев свой принимает, тот крепок бывает! А нянька моя говаривала, что гнев — это оружия бессилия!

Сказал так Иван, ногой топнул от злости, новое яблоко сорвал вместе с веткой и откусил кусок.

Федот снова замер. А Медина уже в голос смеётся:

— Иван, ты молодец, коли от этого яблока ослом не сделаешься — я тебя золотом одарю за храбрость твою!

— А ежели сделается? — дрожащим голосом спрашивает Федот.

— Тогда сеном ароматным! — улыбается Султанша.

И снова у Ивана ни уши ослиные, ни хвост не выросли!

А Федоту всё равно жутковато: что там за яблоко — одному Богу известно. Вдруг ослепнет братец, али онемеет?!

— Ивашка, как ты себя чувствуешь? — осторожно спрашивает он, — ты же опять вроде не молодеешь!

— Это и хорошо, — отвечает с улыбкой Иван, — какой смысл угадывать, ежели батюшки рядом нет. Даже если и найду я яблочко молодильное, да надкусанным батюшке повезу — сгниёт оно по дороге, путь-то дальний!

— Ой, и то верно, — соглашается Федот, — и как это я не докумекал. Вот тебе и дурак!

— Это он яблоко мудрости надкусил, — замечает Медина.

— Только я́ должен яблоко молодильное батюшке привезти, мы же договаривались, — ревниво напоминает Федот.

Иван рукой в сторону сада повёл и говорит:

— Вези!

— А как?! Какое?! — жалобно стонет Федот.

— Набери корзину яблочек разных и всё, делов-то, — смеётся Иван и просит Медину: — можно меня вместо золота корзиной яблок одарить, а?!

— Можно! — соглашается та.

— Они же все одинаковые с виду! — злится Федот, — а ну как батюшка в осла превратится?! Ну, да ладно, на холопах сначала проверим…

* * *

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

И поскакали братья обратно до дома отчего.

У Федота на коне, к седлу притороченная, корзина яблок болтается. Федот каждый час на поклажу посматривает — не потерялась ли.

Иногда и на брата посматривает — как бы не присвоил себе Ивашка подвиги все! А то вдруг как начнёт батюшке рассказывать — вмиг героем сделается.

— Эй, братец, — вспоминает вдруг Федот, — а что ты там Султанше на ухо шептал, перед тем как за изгородь перемахнуть?

— Ничего особенного, — улыбается Иван, — я попросил её и другими яблочками меня накормить, ежели я вдруг в осла превращусь, чтобы обратно вернуться!

Федот только головой помотал: дурак и умного одурачит!

Ехали братья тридцать три дня, тридцать три ночи, ночевали и в лесу дремучем, и в поле чистом, и в трактире придорожном.

И на обратной дороге никаких происшествий страшных с ними не было. Если не считать только, что на каком-то постоялом дворе коня угнали. Зашли-то на полчаса, квасу отпить, да лепёшек поесть, вроде и в окошко смотрели, а как вышли — нет коня! Один конь Федота сиротливо стоит с корзиной яблок на боку, а Ивана конь сгинул, как будто и не было! Только какой-то жеребёнок сиротливый пристал к ним, видно от мамки отстал и прибился сердешный.

— Вот, народ! — возмущается Федот, — вот ворьё! Чтоб им пусто было!!!

Иван стоит, моргает, по сторонам виновато смотрит — не всегда видно дуракам везёт!

— Ладно, Ивашка, не расстраивайся, садись на моего коня, он двоих выдержит, что тут осталось пути-то! Да жеребёночка прихвати, пока хозяин не объявился, пригодится в хозяйстве!

Сели они вдвоём на коня Федотова и поехали не спеша.

А там уже и граница царства-государства их родного на горизонте показалась.

И сам Царь-батюшка стоит у ворот их поджидаючи, ему уже стражники зоркие доложили, что сыновья возвращаются.

Знамо дело, сначала Федота с Иваном, с дороги накормили, напоили, в баньке отпарили, в чистые дорогие одежды одели.

Царь Пантелеймон не может никак дождаться — что там сыновья скажут, хорошего али худого. Повелел звать их к себе немедля.

Зашли братья в покои батюшкины.

Царь только на светящееся лицо Федота посмотрел, сразу понял — не зря съездили!

— Ну, сказывайте, сыновья мои любимые, как дорога, как страны чужеземные? Каких людей повидали? Много ли на свете добра да радости, али больше нечисти всякой?

— Ой, и не говори, батюшка, — отвечает Федот, — нечисти хватает! Сразиться пришлось за дело правое, опасности изведать!

— Страны чужеземные хоть и далеко, а люди всё равно такие же — добрые да светлые, — говорит Иван.

— А нашли ли вы яблочко молодильное, дети мои? — нетерпеливо спрашивает Царь.

— А то как же! — гордо хвастает Федот, — ценой подвигов ратных, испытаний мужественных, всё для тебя, родной батюшка!

— Нам Султан корзину яблок подарил! — добавляет Иван, — в этой корзине наверняка и молодильное есть!

— Что значит — наверняка?! — насторожился Пантелеймон, — а остальные что же — не молодильные?!

Федот на Ивана посмотрел, Иван — на Федота.

— Всякие! — отвечает Ивашка, — и молодильное тоже!

— Перемешаны все яблоки, Царь-батюшка, — виновато объясняет Федот, — не написано на них, где какое!

— А как же мы найдём его? Вот-те раз!

— Это у нас Ивашка специалист, — улыбается Федот, — он всё на зуб пробовать любит! Но у нас же слуги есть, батюшка, прикажи позвать холопов неугодных, да провинившихся — будем яблоко молодильное искать!..

* * *

Царь Пантелеймон для начала слугу своего верного Порфирия кликнул.

— Вот что Порфирьюшка, собери-ка нам челяди непослушной человек с дюжину, и сам приготовь перо да бумагу — считать и писать будем!

Пришли в палату царскую подданные, толпятся, переглядываются, и боязно им, и любопытно.

Порфирий по одному человеку к Царю подводит, яблочко из корзины вручает и смотрят они — что получится из этого. Надкусывают люди верные да преданные, а куда им деваться. Кто кривеет, кто косеет, кто нем становится, а кто слеп на оба глаза.

Федот стоит наготове, ждёт, когда молодильное яблочко о себе знать даст!

А Иван недоволен чего-то, морщится, да головой качает.

Пробовали-пробовали яблочки и всё без толку почему-то. А тут Порфирий в корзину заглянул и говорит:

— Царь-батюшка, милостивый наш — одно яблоко осталось, последнее!!!

— Ну, раз оно до сей поры не проявилось, стало быть, это оно и есть!!! — кричит Федот, — кушай сам, батюшка, нечего и сомневаться тут!

А Пантелеймона и уговаривать не надо, он ужо вон сколько времени в нетерпении сидит, слюной давится. Схватил он тут же яблоко со дна корзины, о мантию вытер и надкусил.

Вот, вот уж и началось тут превращеньице! Долго ждать не заставило! Сначала у Царя зубки обновились, белые стали да крупные, понятное дело — молодеет Пантелеймон! А потом что-то неправильно всё пошло: лицо вытянулось, шерстью покрылось, а из под короны уши длинные полезли.

— А-а-а-а!!! — завопил Федот, — батюшка-а-а! Прости, Христа ради!!! Это Ивашка виноват!!! Это он молодильного яблочка не прихватил! Набрал всяких ложных да вредных, а до молодильного не добрался! Эх, маловата корзина да и карманы надо было набить!!!

Царь Пантелеймон хотел было ответить Федотке, что, мол, не карманы, а морду бы тебе надо набить, а вымолвил только:

— И-а! И-а!!!

Федот упал в ноги, а вернее в копытца батюшкины и зарыдал горько.

Порфирий стоит — крестится, челядь вся поголовно в испуге крестится.

Иван тоже растерялся. Он же человек живой, имеет право. Голову опустил, носом шмыгает и осла по загривку гладит. А потом и говорит:

— Так вот оно что! Вона как! Теперь-то понятно всё!

— Что тебе понятно, дурень?!!! — кричит в сердцах Федот.

— Понятно, куда яблочко молодильное сгинуло. Было оно у нас, братец, было! Да в пути мой конь на постоялом дворе одно яблочко из корзины и захомячил. Так-то вот. Жеребёночка вспомни!

— Ах, ты изверг! — ещё больше распалился Федот, — плохо коня привязываешь к коновязи! На тебе теперь вина лежит! Что хошь делай, но возвращай батюшке облик человеческий!

Ничего не ответил Иван. Молча из остатков яблок опробованных один вытащил и ослу скормил. Осёл же скотина неприхотливая, он не то, что яблочный огрызок, он и горького сена клок сжуёт.

Затаили все дыхание, ждут…

Глава шестая

То, что представляется нам тяжкими испытаниями, иногда на самом деле — скрытое благо.

Оскар Уайльд

— Энто что за яблоко было? — шепчет в ужасе Федот, глядя как у осла уши куда-то пропали, и шерсть на лице исчезает.

— А какая разница? — отвечает Иван, — главное, батюшка снова человеком сделался, а каким ему быть — человек сам решает!

Федот уставился укоризненно на брата, а пока он смотрел, Царь Пантелеймон снова обличие человеческое принял.

Кто сие колдовское чародейство видел — в себя долго прийти никак не могли, только Порфирий сохранял спокойствие, будто он каждый день такое наблюдал.

Царь под страхом наказания велел всей челяди хранить молчание, даже тем, кто немым сделался, и выгнал всех.

Потом долго в себя приходил, в зеркала смотрелся, да какие-то волоски из бороды выдёргивал — боялся видно снова животиною неразумной стать.

— Оставь нас, Порфирий, — наконец сказал Царь.

Федот с Иваном сразу поняли, что будет разговор серьёзный и важный, государственного масштаба.

— Вот что, сыновья мои дорогие, слушайте новую просьбу мою! И не перечьте мне, коли покажется оно дерзким! Не отступлюсь я от своей мечты, от любви большой к принцессе Агнессе! Это последняя радость моя в жизни! Федотушка, богатырь мой славный, коли ты такой отважный и находчивый, как сказываешь, поручаю тебе ответственное дело — найти и доставить во дворец яблоко молодильное! Что хочешь делай, но чтобы энтот плод заветный был у меня в палатах!

— Добьюся я цели сей, батюшка родимый! — торжественно клянётся Федот, — умру за тебя!

— Умирать-то не обязательно, сын мой дорогой, тебе ещё трон наследовать! — улыбается Царь и к Ивану поворачивается.

— А ты, Ивашка, попроще задание получишь, поскольку умом тебя Господь обидел: поедешь к Царю Банифацию, да устроишься к нему на службу. Будешь за принцессой приглядывать, чтоб никакие прынцы заморские ей голову не морочили. Отшивай всех подряд! Как хошь, но отшивай!

— Хорошо, батюшка, выполню я просьбу твою, — говорит Иван, — завтра же и отправлюсь.

— Вот и в добрый путь!

* * *

И пустились рано утром сыновья Царя Пантелеймона в путь-дорогу.

Федот — по проторенной дорожке в царство Султанши заморской, а Иван — в царство Царя Банифация.

Федот настороже был, он втайне от батюшки трёх слуг с собой взял: один кормить его должен был, второй — развлекать, а третий — от врагов ненавистных защищать. Мало ли какие трудности впереди. А что трудности будут — Федот уверен был. Он завсегда к ним готов, поскольку силой богатырской да умом Бог не обидел!

Больше всего Федот переживал — как он через море-окиян переберётся?! А потом решил: «корабль найму какой-нибудь али шар воздушный! Я ж упорный, я буду бороться до последнего!»

А Иван набрал в дорогу лепёшек ржаных и пошёл. Идет, песни поёт, с птицами и деревьями разговаривает. Коня решил не брать, чтобы Царь Банифаций не разоблачил его.

Шёл-шёл, да видно с пути сбился: дорога пропала куда-то, какие-то непролазные заросли появились, и солнце как назло за тучи спряталось.

— Эх, вот же никак без приключений не обойтись! — смеётся Иван, — не хватало ещё какого-нибудь чудища для полного счастья!

А оно тут как тут — чудище-то! Как будто только и ждало, что позовут его. С мыслями-то, оказывается, тоже поосмотрительнее надо быть!

Хотя чудищем его и с большой натяжкой назвать трудно. Обычное существо, только возраста непонятного, в человечьи одежды приодетое, да с обликом женским. Но по глазам видно — не человек это!

— Ты кто, красавица?! — осторожно спрашивает Иван.

— Ох, и умеешь ты к дамам подход найти, какая я ж тебе красавица?! Вот принцеска Агнесска — точно красавица! И статная, и умная, и лицом мила! Эх, жалко, если достанется какому-нибудь богатому старику!

— А звать-то тебя как? Что-то мне кажется — не человеческое имя у тебя!

— Правда твоя, Ванечка, я сущность рода человеческого, спутница любого из вас, а зовут меня Зависть!

— Вона чё! Согласен, есть ты в каждом из нас, так уж человек устроен. И во мне тоже есть, признаю это, не лукавя, поскольку живой человек я и обычный.

— Ой, а я думала, что ты отрицать будешь да упираться станешь! Ты ж царских кровей, как-никак!

— А что, цари — жители небесные что ли?! — улыбается Иван, — ничто человеческое нам не чуждо.

— А то! Вот батюшка твой, к примеру: богатства у него хватает, чего бы ему завистником быть? Здоровья у него предостаточно — молодые позавидуют! Живи и радуйся! Так нет же — всё равно зависть его гложет! То там, то сям! Сейчас он молодым принцам завидует, что на руку принцессы Агнессы претендуют, что не может быть на их месте! О-о-ой, не могу!!! — захихикала вдруг Зависть, — яблочка он молодильного захотел!.. О-о-ой, держите меня!

— Всё-то ты знаешь, Зависть, — хмыкает Иван, — зачем тебе это?

— Работа такая, Ванечка! Про Федота рассказать?

— А мне неинтересно!

— Ой, ли?! Ну, тогда про тебя расскажу!

— А чего про меня? Я знаю — грешен, завидовал. В детстве братцу завидовал, что он большой и сильный; что он матушку нашу видел и помнит, а я так и не знал её. Много ещё чему завидовал. Но потом понял, что зависть — это когда себя с другими сравниваешь. А чего себя с другими-то сравнивать? Себя с самим собой надо сравнивать и становиться лучшей версией самого себя. Как осознал это, так и зависть пропала. Вот так-то.

— Ой, какой ты, Ванечка, разумный! Я аж завидую тебе!!! А ты вот, к примеру, Федоту не завидуешь, что трон-то он унаследует, а не ты?!

— Да на здоровье! Как будет — так будет, я ко всему готов!

— Вот смотрю я на тебя, Ваня, — говорит Зависть, — и думаю: а почему тебя дураком называют?!

— Да пусть хоть горшком зовут, лишь бы в печь не сажали! — смеётся Иван.

— Ну, ладно, ступай, счастья тебе!..

— А я уже счастлив, всегда… — отвечает Иван, смотрит — а Зависти уже и след простыл. А может быть, и не было её вовсе, может, привиделось всё.

Идёт Иван Царевич дальше, заросли-то непролазные вроде и кончились, а тут новая неприятность — болото! Ох, и жуткое оно, трясинами чавкает, жабами квакает, ловушками всякими полно.

— Эка невидаль! — говорит сам себе Иван. Из лыка быстренько плоскоступы сплёл, как нянька старая учила, слегу длиннющую выломал и пошёл, не страшась, в болото.

Глядь, а на кочке сидит кто-то. Облика человечьего, да только странное какое-то оно — существо это.

— Ты кто, девица-краса?! — спрашивает Иван.

Существо обернулось, Ивана с ног до головы оглядело и отвечает:

— Кто ж ещё в такой грязи и тине слякотной водиться будет?! Порок я человеческий, Жадностью меня кличут. Уходи отсюда, это моё болото!

А Иван смеётся:

— Понятное дело, своё-то жалко отдавать! Хоть и болото, да своё родное!

— Изгаляешься?! — ворчит Жадность, — сам-то жадностью тоже наделён, а строишь из себя святошу!

— А я разве ж спорю? — весело говорит Иван, — я же человек обычный, во мне все пороки земные есть! И жадность тоже.

— И как же ты, касатик, живёшь с этим?! — ехидно спрашивает Жадность.

— Не, я не живу с этим, — отвечает Иван, — это оно со мной живёт. А я живу и не заморачиваюсь. Жадность — это ж страх? Страх! Страх быть бедным, к примеру! А по мне-то чего бояться? Я же дурак? Дурак! А дурак думками богатеет! Во как. К чему мне бедности страшиться? Хоть и Царевич я, а богатство у меня вот туточки! — и постучал по лбу себе, — что себе представлю, то и получу запросто! А сейчас спешу я, дай-ка, Жадность, мне дорогу!

— Не, не дам, жадная я!

— А вот я тебя дрыном!..

Глава седьмая

Я люблю тебя не за то, кто ты, а за то, кто я, когда я с тобой.

Габриэль Гарсиа Маркес

— Бывает и так получается, что всякая нечисть встречается!.. — Поёт Иван. Он из любого события хоть песню, хоть историю весёлую придумать может.

Долго ли коротко шёл он, да тут на горе и стольный град царя Банифация показался.

Иван присел на пенёк и думку стал думать. Надо же придумать — как в услужение к местному царю устроиться. Как ни крути, обманом же дело делается, а там царёвы люди не лыком шиты. Хорошо хоть, одёжка по дороге поизносилась, да обувка прохудилась — так проще на работу устроиться. А холёного, да разодетого кто возьмёт?!

— Эх, лиха беда — начало! — говорит сам себе Иван, — главное ввязаться, а там посмотрим!..

Подошёл он к воротам дворца царского и стучится.

Вышли стражники, осмотрели его с ног до головы, да пнули взашей.

Иван носом пошмыгал, макушку почесал и снова стучится.

Вышли стражники, друг с другом переглянулись и снова пнули его взашей. Только понапористей.

Иван встал, отряхнулся и снова давай стучать в ворота.

Вышли стражники, к Ивану вплотную подошли и спрашивают:

— Тебе чего надо, оборванец?!

— Да вот, на работу хочу устроиться к царю Банифацию!

Ушли стражники, посовещались и позвали вельможу какого-то царского.

— Чего надо? — ворчит вельможа, — чего такого особенного ты умеешь делать, чтобы мы тебя на работу в царский дворец взяли?! У нас все места заняты!

— Не, не все! — отвечает Иван весело, — потому что я один на всём свете таким мастерством владею!

— Каким таким ремеслом?

— Э-э-э, это я токма царю могу сказать!

— Я — Советник Царя, мне можно говорить! — важно говорит вельможа.

— Не, я же сказал — токма Царю!

— Гоните его прочь! — приказал вельможа стражникам.

— Не утруждайтесь, братцы, я сам уйду, вам силы поберечь надо!

— Это ещё зачем? — спрашивают любопытные стражники.

— Так завтра вам Советника казнить придётся!

Вельможа услыхал, обернулся и кричит гневно:

— По какому такому случаю мои подчинённые меня казнить будут?! А?

— А по случаю того, что вы меня к царю Банифацию на работу не взяли! А я ж всё равно к нему доберусь! Я ж единственный этим мастерством владею!

Побежал Советник к царю и доложил про наглого голодранца, который каким-то мастерством владеет и во дворец на работу просится.

Интересно стало Банифацию: что это за мастерство такое, которым никто во дворце его не владеет?! Повелел привести к нему холопа этого.

Привели, бросили Ивана к ногам царя. Банифаций посмотрел на него и спрашивает:

— Ну, говори, смерд, каким ты мастерством уникальным владеешь, что я тебя на работу должен взять?!

Иван с колен поднялся, улыбнулся и говорит:

— А мастерство это, Ваше величество, упорством называется!

— Тьфу-ты!!! — топнул ногой Банифаций и давай хохотать. Потом Ивана по плечу похлопал и молвит: — А что, мне такие упорные нравятся, беру я тебя в услужение! Отведите его на конюшню, пущай там для начала поработает.

* * *

На третий день, Иван и царевну Агнессу увидал. Ну, что тут скажешь — хороша девка! «Да, понимаю я батюшку, — улыбается Иван, — в такую грех не влюбиться!»

Он коня из стойла вывел и в карету царскую впряг. Конь стоит, копытом нетерпеливо бьёт, карета ходуном ходит.

Агнесса стоит и боится ближе подойти.

— Позвольте, Ваше высочество, я вам помогу! — говорит Иван. На руку поплевал, о подол вытер и ей протягивает.

Агнесса от такой наглости чуть чувств не лишилась. Глазищи по пятаку, на Ивана уставилась и быстрее в карету.

Уехала по делам своим светским, а Иван как стоял посреди двора, так и стоит — вслед смотрит. Никак он отойти не может от видения такого, уж больно прекрасна царевна!

Получив, наконец, плетьми по спине от старшего конюха, Иван пошёл дальше по своим делам, а Агнесса всё стояла у него перед глазами.

На следующее утро Иван встал раньше всех. Растормошил всех работников, организовал и с их помощью конюшню царскую овсом забил по самые закрома, весь навоз, скопившийся за год, убрал, стены побелил, окна перемыл, полы отскоблил — конюшня аж преобразилась. Никому и в голову не приходило такой порядок там наводить. А зачем? Конюшня ведь!

Сам царь Банифаций это заметил. Удивился, велел узнать — какой дурень решил конюшню чище дворца царского сделать?

Привели к нему Ивана.

Банифаций на него посмотрел и говорит:

— Да, не по возможностям я тебе работку дал, юноша! Как звать-то тебя?

— Иван я, Ваше величество!

— Вот что, Иван, пойдёшь ко мне личным кучером, а то мой старый кучер обленился шибко. А ты парень проворный, да внимательный, иди — пущай тебе одежды новые выдадут! Да помойся хорошо — сил нет ароматом конюшенным дышать!..

И стал Иван личным кучером царя Банифация.

В одежды приличные оделся, шляпу с пером на голову, ботфорты с пряжками золотыми — самого Царя же возит, это вам не извозчик какой-нибудь!

Сидит у кареты, Монарха дожидается, да песни свои поёт. И делать-то особо ничего не надо, Банифаций не часто по делам раскатывается. Главное — всегда наготове быть.

А через пару дней Советник Царя доложил Ивану, что Его Величество с Её высочеством на площадь ехать собираются. Там народные гуляния по случаю праздника — Первого дня остатка жизни! Этот праздник сам Банифаций придумал: а празднует он его — когда захочет.

Иван ботфорты начистил, коня в праздничную упряжь снарядил и стоит, ждёт высочайших особ у дверей.

А вот и Банифаций с дочерью своей прекрасной вышли. Агнесса как только во дворе показалась — птицы стихли, солнце смущённо за облако спряталось. Все придворные головы склонили, а Иван смотрит на неё во все глаза и улыбается глупо.

Агнесса с батюшкой своим в карету забралась, и поехали они на городскую площадь.

Советник тоже с ними, куда ж без него. Он за Царём как тень ходит, по сторонам смотрит, советы всякие Банифацию на ушко нашёптывает.

Ивана он сразу невзлюбил почему-то. Может, злится за то, что Иван его перед стражниками унизил, а может быть и подозревает что-то.

Сидит рядом на облучке кареты царской и на Ивана поглядывает. Потом говорит задумчиво:

— Сдаётся мне, что где-то мне тебя видеть раньше пришлось.

Иван помалкивает, на дорогу смотрит.

— Не напомнишь — где мы встречались, а? — не унимается вельможа, — что-то мне подсказывает, парень, что ты не из простых будешь, больно смышлёный ты для крестьянского сословия!

— А ну шевелись, сонная тетеря! — гаркнул Иван Советнику под ухо и дёрнул поводья так, что вельможа чуть под колёса не свалился. Конь с рыси на галоп перешёл, а принцесса Агнесса в карете только пищит от удовольствия.

* * *

На площади народ честной, вкусностями угощался, а потом танцами до упаду развлекаться стал.

Царь Банифаций важно в сторонке стоял, да на знаки внимания отвечал, потом не выдержал и пустился в пляс с простолюдинами. Гордыни никакой у него и заносчивости, его народ за это любит. Принцесса, на папеньку глядя, тоже пошла в круг. Сначала скромно, с достоинством, а потом как начала отплясывать! Туфли сбросила, подол платья подобрала и ну кренделя ножками выписывать! А парни вокруг так и вьются, красные все от смущения. Агнесса то одного за руки схватит, то другого, никто её перетанцевать не может.

Иван сидит, посматривает на действо это. Потом думает: «Э-э-эх, а чем я хуже!» И бросился в круг. Принцессу за тонкие пальцы взял, и закружил в весёлом вихре.

Танцам-то он в батюшкином дворце сызмальства обучен был. Это Федот вечно важничал, да стеснялся, а Ивашке потанцевать завсегда в радость.

Ну и показал он всё мастерство своё. Принцесса Агнесса его и не отпускала, так ей понравилось с Иваном плясать.

— Где ты так научился танцевать? — спрашивает она весело.

— Во дво… — чуть не проболтался Иван, — во дворе! Мы с друзьями во дворе тренировались с детства! — отвечает он, не моргнув глазом.

Агнесса заливается смехом.

— Странное занятие для мальчишек! А я думала, что вы всё в лапту, да в горелки! А вы вон как — танцы во дворе разучивали!

— Да, а то! Мало ли, вдруг с принцессами придётся танцевать, а мы не обучены!

Агнесса уже чуть не плачет от смеха. И танцует при этом, не переставая, и не запыхалась даже.

А когда музыка стихла, Агнесса не захотела руки Ивана отпускать. Стоит, держится за них и в глаза Ивану смотрит. Иван сначала порозовел от удовольствия, потом краснеть почему-то начал, а потом и вовсе пунцовым сделался.

— Ты очень красивая! — шепчет он беззвучно.

— Ты тоже очень забавный… и милый… — отвечает также одними губами принцесса.

Ещё бы минута и дело бы до поцелуя дошло. Да всё это зрелище с самого начала Советник царский наблюдал. Ох и разозлился он! Решил он сначала к Царю подойти и обратить его внимание на сей беспредел. А Его величеству не до того было: он в самом благостном настроении отплясывал с торговкой помидорами. Тогда Советник сам решил действовать. Подошёл он к принцессе в тот самый момент, когда молодые ворковали как голубки, и говорит сердито:

— Ваше высочество, не годится со слугами так себя вести фривольно, это не по-королевски!

Агнесса ему язык показала, Ивана за руку крепко схватила и кричит:

— Бежим!!!

* * *

И убежали они и от Советника, и от Царя, и от народа всего праздного. Прибежали на берег речушки какой-то, сели на бережок и сидели молча долго-предолго. Иван не знал, что говорить, а принцесса и не хотела ничего говорить, ей и так хорошо было! Ей и Иванову руку почему-то отпускать не хотелось.

А когда на том берегу уже и зорька утренняя начала загораться, Агнесса вдруг спохватилась:

— Ой, а нас, наверное, там ищут все!

— Вот нам влетит! — весело сказал Иван, — надо возвращаться!

А там, на праздничной площади царь Банифаций и не думал кого-то искать. Он сидел за огромным дубовым столом в обнимку с рыбаками да охотниками и забыл обо всём на свете — так ему с ними радостно было!

Советник же сидел, напыжившись, поодаль и яростно стегал плёткой голенища своих сапог. Наверное, он представлял, что Ивана плетьми хлещет.

Иван влез на своё кучерское место, и по-дурацки улыбаясь, уставился в пространство.

— Батюшка, во дворец не пора ли? — окликнула царя Агнесса.

Банифаций кивнул, но с места так и не сдвинулся.

Принцесса постояла-постояла да и полезла наверх, к Ивану. Присела молча рядом, положила по-свойски свою голову ему на плечо и уснула.

Иван даже дышать стал через раз. А уж шелохнуться или почесаться — ни-ни!..

* * *

Весь следующий день все отсыпались. Кроме Советника, конечно. Этот злыдень всё ходил вокруг да около, мрачный и задумчивый. Очень уж ему не понравилось вчерашнее событие. «Влюбилась, кажись, Агнесска! — размышлял он, — и в кого?! В голодранца какого-то, выскочку! Нет, это надо пресечь на корню! Вот Царь проснётся — тут же доложу обо всём!»

И доложил. Так, между делом, за трапезой. Стоит, из графинчика Царю наливочки подливает и как бы между прочим молвит:

— А Царевна-то, Ваше величество, излишне благосклонна к кучеру вашему Ваньке: за ручки держит, в глазки ему заглядывает, и хихикают они о чём-то.

— Полноте, глупости говоришь, они ж ещё дети! — благоговейно ворчит Банифаций, — ежели ей забавно с кем общаться — пущай общается. Вот скоро осьмнадцать стукнет — замуж её выдам, там ужо не до веселья будет. Так что пущай хоть сейчас поозорничает!

— Не нравится мне этот выскочка, Ваше величество, непроверенный человечек! Кто он? Что он? А ну как со злым умыслом к нам подкинутый врагами нашими?

— Да ты посмотри на его рожицу, голубчик! Какой же он шпиён?! Агнец божий! Чистый, открытый, ну чисто дитё! А смеётся как! Ты вот что, присматривай, конечно, время от времени, но лишка себе не позволяй! Иди, надоел ты мне!

Ушёл Советник. Пуще прежнего обозлённый. И прямиком к Ивану в комнатушку его.

Ивашка на топчане лежит, руки за голову, в потолок смотрит и песню мычит.

— Сказывай, холоп, — откуда ты пришёл к нам?! — напрямую в лоб спрашивает вельможа царский.

Иван даже бровью не повёл. И говорит то, что первое в голову пришло:

— А не помню я, Ваше сиятельство! Шёл по дороге, и тут гроза! В меня молния ка-а-а-к шандарахнет! Я и того… отключился! А как очухался — ни хрена не помню! Ни имени, ни родства, ни чегошеньки! Даже не знаю, в какую сторону шёл и зачем.

— И что?

— Да и ничаво! Встал, отряхнулся и пошёл куда глаза глядят. Вот так!

Советник вплотную подошёл, взглядом своим прищуренным Ивану в глаза посмотрел и говорит железным голосом:

— Ой, смотри у меня, кучер! Прознаю, что ты цели задумки чёрные имеешь против нашего Монарха али наследницы — четвертую! Самолично! Ме-е-е-дленно!

— Добрый вы человек, Ваше сиятельство! — говорит Иван, — и душа у вас широкая, щедрая!

Советник зенки вытаращил, губы сжал и выскочил из каморки, как ошпаренный.

Иван к окошку прильнул, смотрит, как вельможа по двору яростно убегает, и давай смехом молодецким заливаться.

А тут на крыльце с нянькой своей матушкой Пелагеей принцесса Агнесса показалась. Лицо довольное, только не выспавшееся малость. Она на солнышко посмотрела, сладко потянулась и кричит на весь двор:

— Доброе утро, свет божий!!!

Советник мимо прошаркал и буркнул, не поднимая головы:

— Вечер уже почти, Ваше высочество.

Иван от окна оторваться никак не может, сидит, любуется красотой неземной. Но взглядом с Агнессой боится встретиться, почему-то. И не потому, что Советник больно шибко застращал, а потому что вина гложет: обманщик он, цели корыстные имеет, планы дерзновенные — батюшкино поручение выполняет. Стало быть, не по-настоящему это всё. А с другой стороны — сердечко-то щемит чего-то! У Ивана внутри что-то такое огромное появилось, светлое, лучистое и не понять что это. Но когда на принцессу он смотрит — или надышаться никак не может, или совсем дышать забывает!

И слушает Иван себя, свой голос внутренний, который от Бога идёт.

«Что со мной такое?! Я как будто сам не свой, не настоящий стал! А может и наоборот — это раньше я был не совсем собою! А сейчас я и есть самый настоящий!»

И вслух добавил шёпотом нежным:

— Полюбил я тебя, Агнесса!

Глава восьмая

Самопожертвование следовало бы запретить законом — оно развращает тех, кому приносят жертву.

Оскар Уайльд

А что же наш Федот?!

А с Федотом туговато как-то. У него с первых вёрст всё наперекосяк пошло почему-то. То дорога кривая, то погода плохая.

— Да что ж всё так ужасно-то, а?! — ворчит Федот. Я ж стремлюсь к цели, а оно ж сопротивляется всё кругом! Как будто не пущает меня кто-то. Это по-любому Ивашка порчу на меня наслал, или его нянька престарелая! Завидуют!

Федот сидит на пне и размышляет. Конь ногу подвернул — раз, провизия испортилась на жаре — два, мозоль от седла натёр — пять!

Слуги рядом стоят, ждут, пока Его высочество приказ какой даст.

— Может, домой вернёмся? — спрашивает один.

— А может в город какой завернём, отдохнём, да провианту купим? — предлагает второй.

— А давайте в карты играть, чего просто так сидеть! — говорит третий.

— Я т-те поиграю!!! — злится Федот, — быстро все подскочили и ягод мне насобирали!!! Да покрупнее!

Слуги по окрестностям разбежались — землянику собирать, а Федот дальше размышляет:

«Да, а вот мне почему-то кажется, как ни странно, что ежели бы Ивашка рядом был, то мы бы давно ужо до моря-акияна добрались! А то и дальше. Так что ж энто ж получается?! Что Ивашка мозговитее меня? Он же дурак! Как так может быть? Так не бывает!»

Федот искренне таращит глаза и разводит руками, мол, непонятно ж ничего, парадокс!

«Значит истина народная права, что „Дураком на свете жить — ни о чём не тужить!“ — размышляет Федот, — а если я буду пытаться делать всё как Ивашка — вдруг мне попрёт?! Надо попробовать».

Гордыня конечно внутри Федота сразу заныла-запричитала: «Негоже старшему брату так унижаться, за дураком следовать!» «Я только попробую, ненадолго!» — уговаривает Гордыню Федот.

Встал он уверенно, улыбнулся, как Ивашка это любит делать, и кричит слугам:

— Эй, братцы, айда в путь-дорогу!

Слуги из кустов выходят, да не одни почему-то. С ними ещё с дюжину голодранцев-оборванцев.

Хотел было Федот грозно спросить: «Мол, вы кто такие, холопы?!» и тут же вспомнил, что решил он как Ивашка пожить немного.

— Здравствуйте, люди добрые, куда путь держите?! — улыбается он во все тридцать два.

— Мы к тебе идём, кабанчик! — так же весело отвечают незнакомцы, — али позабыл нас?! Второй раз ужо не убежишь! Пакуй его, ребята!

— Да Бог с вами, что я вам плохого сделал? — уже печальнее говорит Федот, — идите с миром!

А разбойники его уже в мешок засовывают.

Слуги Федотовы стоят рядом, репы чешут — не знают, как быть. Не драться же с такой оравой, не равны силы, да и неохота. Землянику собранную жуют и смотрят, ждут — что дальше будет.

Тут разбойники Федота по голове дубинкой слегка постукали и говорят:

— Скажи своим слугам, чтобы шли во дворец и выкуп у Царя Пантелеймона за тебя принесли! На энто же место через двенадцать дней! А ежели через двенадцать дней здесь не будет мешка золота с тебя весом — то мы тебя сделаем легче на целую голову!

И давай ржать как табун коней.

Мозг у Федота сразу аж распух от мыслей всяких. В первую очередь, стыд его пробил, перед батюшкой своим — такой же конфуз страшный получается: вместо подвигов ратных и яблочка молодильного — мешок золота выкупного! Вот позор-то! И тут Федот почему-то про Ивана подумал. А как бы братец поступил, если бы его разбойники схватили?! Знамо дело — выкрутился бы как-то! А может не надо к батюшке никого посылать, а?..

— Подведите ко мне слуг, — кричит из мешка Федот, — а сами отойдите, такое моё условие!

Слуги подошли ближе.

— Наклонитесь ко мне, — шепчет Федот своим людям, — вот что братцы, вы не во дворец возвращайтесь, а неситесь что есть мочи прямиком в царство царя Банифация! Там отыщите брата моего и передайте, что, мол, Федот геройски попал в полон к супостатам количеством несметным! Пусть, мол, выручает брата! А не то батюшка без яблочка останется! Всё, ступайте! Токма Царь наш батюшка ничего не должен знать!

И кричит Федот разбойничкам:

— Всё в порядке, будет вам мешок золота!

* * *

Иван коня царского во дворе обхаживал: гриву расчёсывал, щёткой поглаживал щетинку его лоснящуюся. Гладит коня, по крупу похлопывает и как обычно песню какую-то мычит. Он счастлив как всегда, в любом месте и в любое время. Просто так.

И тут кто-то ладонями сзади глаза ему закрыл.

В то же мгновение Иван понял — чьи это ладошки: такими они были мягкими, нежными и пахли как лепестки молодого жасмина.

— Ваше высочество! — пробормотал он рассеянно.

— Ага! — подпрыгнула на месте принцесса, — только почему так важно? Можно просто Агнесса!

Иван обернулся к ней, убрал руку с конской щёткой за спину и глупо улыбнулся.

— Прошу прощения у Вашего высочества за вчерашние выходки мои дерзкие, обещаю, что это боле не повторится!

— Что — не повторится? — изумлённо и капризно спрашивает Агнесса.

— Ну, это…

— Мы просто танцевали! Не так ли? Никому в нашем царстве-государстве не запрещено танцевать с Принцессой! Понятно? — Агнесса легонько дотронулась указательным пальчиком до кончика носа Ивана и добавила: — тем более, если она сама этого желает!

— Понятно! — ответил Иван, — но получилось у него это как-то печально. Несмотря на то, что он также продолжал глупо улыбаться.

— Так, — категорично вдруг посерьёзнела Принцесса, — вот что, с сегодняшнего дня, мой подданный Иван, я назначаю тебя первым танцевальным партнёром Её высочества!

— Я… это… Я — кучер Его величества, если Вы успели заметить, Ваше Высочество! — неуверенно сказал Иван.

— Хм! Ты будешь получать двойное жалование! — важно сказала Агнесса, — как кучер и как главный хореограф Двора! Я распоряжусь!

Иван немного отстранился от Принцессы и сказал:

— Как пожелает Ваше высочество! А сейчас позвольте мне вернуться к моей работе!

Агнесса вспыхнула. Но только на долю секунды. В то же мгновение в её взгляде возникла искра сумасшедшего озорства, вперемешку с любопытством.

— Что-то случилось?

— Я не понимаю о чём Вы, Ваше высочество.

— Так, я приказываю, подданный мой, сказать правду! Что произошло такого на свете, отчего мой Главный хореограф двора поник и холоден со своей госпожой?!

Иван смело взглянул Агнессе в глаза и ответил:

— Не всё в жизни решается по приказу высокопоставленных особ, моя Принцесса! Вы можете мне приказать быть Главным хореографом двора и даже Главным трубочистом дворца Его величества, но… — он замолчал.

— Что — «но»?

— Ваше Высочество, разрешите мне заняться своими прямыми обязанностями, право я сожалею…

— Ты выражаешься не как обычный простолюдин… — вдруг перебила его Агнесса, — кто ты, какого рода-сословия? — она прищурилась.

Иван молчал. Потом провёл тыльной стороной своей ладони Агнессе по щеке и ответил:

— Когда-нибудь я расскажу вам свою историю, Ваше высочество, но только потом, позже. Можно?

— Хорошо, — не дыша, ответила Принцесса и задержала ладонь Ивана на своём лице, — я буду ждать.

Она смутилась, опустила глаза и склонилась в лёгком реверансе.

* * *

В каморку постучали.

Иван открыл двери и увидел сердитое лицо стражника, за спиной которого маячили какие-то люди.

— Кучер, это к тебе! — вальяжно объявил стражник и кивнул на людей.

Иван не сразу узнал слуг Двора Его величества царя Пантелеймона, так они были вымотаны, грязны и потрёпаны. Глаза их бегали, руки судорожно мяли шапки, а пересохшие губы что-то беззвучно повторяли.

— Они сказали, что они твои друзья! — с ухмылкой добавил стражник, — ты знаешь их?

Иван вспомнил, что именно этих слуг взял с собой в дорогу Федот. «Почему они здесь?! Наверняка они принесли весточку от брата», пронеслось в голове у Ивана.

— Да, это мои приятели, — соврал он, — давно не виделись. Позволь мне пообщаться с ними немного!

— Так и быть! — важно ответил служивый, — только не советую этим оборванцам соваться дальше этой территории!

— Мы посидим в моей каморке, — улыбнулся Иван.

Когда стражник ушёл, Иван сбегал на королевскую кухню и принёс слугам пресных лепёшек и жбан квасу.

Бедняги жадно набросились на еду, а потом наперебой стали рассказывать о происшедшей с ними оказии.

— У нас мало времени! — причитал первый слуга.

— Надо торопиться, нужно что-то делать! — истерил другой.

— Они отрубят голову Его высочеству!!! — почти рыдал третий.

Иван походил взад-вперед по тесной каморке, посмотрел в окошко и сказал:

— На всё воля Божья!

Слуги переглянулись.

— Вы не пойдёте выручать Федота царевича?

Иван почесал макушку, потом лоб и приказал:

— Ждите меня здесь!

Он постучал в двери царских покоев.

На стук вышел Советник.

— А, это ты, чего тебе?

— Мне нужно поговорить с Его величеством!

— Мало ли что тебе нужно, — зевнул Советник.

Иван подошёл к нему вплотную, мягко улыбнулся и спросил:

— Ваше сиятельство не помнит — каким мастерством я обладаю?!

Советник скривил лицо как от зубной боли и нехотя приоткрыл двери.

— Проходи…

Иван проскользнул в палату Царя, а Советник тут же сделал попытку зайти следом. Иван развернулся и так же с улыбкой проворковал:

— У меня конфиденциальный разговор с Его величеством!

— Чего?! — раскрыл от удивления рот Советник.

Но Иван уже захлопнул у его носа дверь.

Царь Банифаций сидел на кушетке и играл сам с собой в шахматы. Он на долю секунды оторвался от доски и бросил взгляд на вошедшего.

— Доброе утро, Ваше величество!

— А мы коня на эф пять! — заговорщицки ответил Банифаций.

— Даже если вы закроетесь ферзём — чёрным мата не избежать! — тихо сказал Иван, взглянув на фигуры.

Царь пошарил глазами по шахматным клеткам и задумчиво ответил:

— Действительно!..

Потом он поднял глаза на Ивана, о чём-то поразмыслил и сказал:

— Советник был прав, ты не так прост, каким хочешь казаться!

— Это всего лишь шахматы, — засмеялся Иван.

— Ну-ну… Всего лишь шахматы… Ты чего-то хотел? Мы же сейчас никуда не едем? Вроде.

— Прошу меня простить, Ваше величество, но у меня есть новость, которая будет Вам очень интересна.

— Обожаю новости! Тем более интересные. Иногда дни кажутся такими рутинными. Ну, голубчик, сказывай, что там за новость?

— Новость не очень хорошая, Ваше величество. Сейчас ко мне зашли три моих старых приятеля, они служат у Принца Фердинанда…

— Хм… Фердинанда? Нет, не слышал про такого.

— И это не мудрено, принц Фердинанд очень богат, и по этой причине он не любит афишировать своё имя и размеры своего состояния. В наше время так легко попасть в лапы каких-нибудь жуликов.

— М-дя, вполне резонно!

— Его опасения оказались не напрасными, Ваше величество! Мои приятели сообщили мне, что на принца Фердинанда совершено нападение! Представляете, просто какие-то обычные разбойники с большой дороги похитили его, в тот момент, когда Принц ехал по своим делам. И теперь, видимо, они собираются требовать за него выкуп!

— Печально, печально… Позволь, а какое отношение к этому похищению имею я?!

— Самое прямое, Ваше величество! — Иван для важности огляделся и почти перешёл на шёпот, — как я уже сказал, принц очень богат, очень. И через несколько месяцев он собирается нанести визит Вашему величеству!

— Ну и прекрасно!.. А, осмелюсь спросить, с какой целью он собирается нанести визит?

— Он появится перед Вами, Ваше величество, в качестве претендента на руку Вашей дочери!

Банифаций замер. Потом зрачки его забегали, а пальца непроизвольно стали теребить шахматные фигуры. Он внимательно посмотрел на Ивана и спросил:

— А откуда тебе сие известно, голубчик?

— От моих друзей, Ваше величество. Которые дожидаются меня в каморке.

— Хм… Та-а-ак, и что же хотят эти разбойники? Полцарства? Треть царства? Четвертинку?

— Что Вы, Ваше величество! Это же обычные глупые разбойники, они не мыслят так масштабно! Свобода вашего потенциального зятя, Ваше величество, стоит какой-то жалкий мешок золота!

— Мешок золота?! Ну, знаешь, это тоже как бы немалая сумма!

— Вполне согласен с Вашим величеством! Но есть ещё один вариант, более простой и не составляющий особого труда для Вас, Ваше величество!

— Для меня? Хм. Что ты имеешь в виду, Ваня?!

— Отряд бравых вооружённых стражников — и никакого выкупа! Что стоит эта дюжина бандитов по сравнению с парой десятков ваших бравых молодцов, Ваше величество!

— Ну да, ну да!..

— Мне кажется, что после этого принц Фердинанд — этот молодой успешный красавчик с несметными богатствами, просто будет обязан жениться на Вашей дочери!

— Ты знаешь, я — был бы не против!

— Дело за малым, Ваше величество — собрать отряд и тотчас выдвинуться в поход! Позвольте мне с моими друзьями присоединиться к дружине и помочь им в этом ратном деле!

— Да, думаю, что я дам на это разрешение тотчас же! Кликни мне Советника, голубчик!

— Благодарю Вас, Ваше величество! — Иван с поклоном попятился к двери.

— Да, вот ещё что…

— Слушаю, Ваше величество!

— После этой кампании, если, разумеется, она пройдёт успешно, напомни мне повысить тебя в должности. Негоже такому разумному юноше ходить в кучерах. Даже в царских.

Когда дружина была готова выступить, Иван попросил коней и одежду для себя и своих друзей. Просьбу тут же выполнили. А пока слуги Федота примеряли на себя новый гардероб, процесс сбора узрела принцесса Агнесса. Любопытствуя, она подошла ближе и с болью в глазах увидела в толпе дружинников царского кучера. Глядя на Ивана, она взяла за рукав ближайшего воина и спросила его:

— А куда вы собрались?

— Не велено никому говорить! — виновато буркнул дружинник.

— Даже мне?! — капризно прищурилась Агнесса. Дружинник покраснел и покрылся потом.

— Мы едем на маленькую войну, — сказал, улыбнувшись, Иван.

При слове «войну» принцесса вздрогнула и отпустила рукав дружинника. Тот лихо оседлал коня и отъехал от греха подальше от принцессы. Агнесса медленно подошла к Ивану, долго смотрела ему в глаза, а потом тихо прошептала:

— Вернись, пожалуйста, живым! Я буду ждать тебя!

— Как скажете, Ваше высочество.

Глава девятая

Бог посылает нам испытания, чтобы мы, преодолевая их, укреплялись, а не отчаивались!

Мать Тереза

Федота привезли в разбойничье логово и, связав по рукам и ногам, бросили в глубокую яму. Там он сидел три дня и три ночи. За это время Федота посетило много всяких мыслей. И нельзя сказать, что хороших, и не сказать, что ужасных. Потому что люди так и не пришли к общему согласию — какие мысли считать хорошими, а какие — не очень.

«Вот я сижу в яме! Я — царский сын, сижу в гнилой яме с мышами и крысами! — всхлипывал Федот, — почему я здесь?! Потому что я хочу доказать, что я лучший, что я — достойный наследник! Мне приходится выживать, что добиться успеха! И я смогу достигнуть его, во что бы то ни стало! Надо только немного подождать! Вот придёт Ивашка и всё будет хорошо, — успокаивал сам себя Федот, — я не знаю, что он там может придумать, но у него какой-то неправильный мозг, бесшабашность, дурость и поэтому он ничего не боится. Значит, он выручит своего брата! Он просто должен помочь наследнику престола!»

Федоту бросили остатки бараньей ноги. Он смахнул с неё пыль и, смочив слезами, долго и тяжко грыз её на глазах у голодных крыс.

На четвёртую ночь Федот проснулся от того, что рядом с ним, в яму шмякнулось чьё-то тело.

«Ещё один заложничек! — с облегчением решил Федот, — вдвоём веселее будет!»

Но за этим телом в яму посыпались ещё несколько таких же. Причём все они были почему-то безжизненно неподвижными. Федот похолодел и дико закричал от страха, прижавшись к стене ямы: у его ног лежали мёртвые разбойники.

— Ну, полноте орать! — услышал вдруг он чей-то знакомый озорной голос сверху, — на, держи верёвку!

На голову Федота свалился конец толстого каната, но Федот не обращал на него внимания. Он уставился вверх и истошно завопил:

— Ивашка-а-а! Братец мой!

— Видно тронулся совсем головой принц Фердинанд, от страха-то! — сказал кому-то вполголоса Иван.

Федот растерялся. Потом жадно схватил верёвку и обмотал себя ею вокруг пояса.

— Тяните!

Десяток чьих-то сильных рук натянул канат и через несколько мгновений Федот был уже наверху.

У края ямы стояли незнакомые дружинники в полном вооружении, Ивашка и три верных слуги Федота.

Слуги тут же подскочили к своему господину и начали отряхивать с него комья земли и остатки бараньего мяса. При этом они приговаривали почему-то нарочито громко:

— О, Ваше высочество, наш славный принц Фердинанд, как мы счастливы снова созерцать Вас!!!

— Чего?! — нахмурился Федот. Но Иван легонько, но чувственно пнул его меж рёбер и проговорил:

— Хватит, хватит, братцы! Видите — принц Фердинанд обессилел во вражеском плену! Ему нужен отдых!

Тут же на поляне разожгли костёр и при его свете и тепле накормили пленника королевской едой, а потом и приодели в достойные принца дорогие одежды. Когда уставшие воины короля Банифация один за другим завалились спать, Иван вполголоса рассказал Федоту, выдуманную им, легенду о принце Фердинанде.

— Ну, ты и здоров врать! — удивился Федот, — ты всегда, что ли, так искусно врёшь? И мне, и батюшке?!

— Бывааает, — зевнул Иван.

Наутро Федота-Фердинанда посадили на лучшего коня и простились с ним. Слуги присоединились к своему господину.

Иван же с дружиной собрался обратно во владения Царя Банифация.

Но тут Федот заволновался и засуетился, потом спешился, подошёл к брату и нарочито громко произнёс:

— О, Иван, отважный герой, не соблаговолишь ли ты выполнить просьбу принца Фердинанда?!

Иван заулыбался и с готовностью спросил:

— С превеликим удовольствием! А Чем я могу помочь Вашему высочеству?

— Я ещё не настолько пришёл в себя от этого происшествия, будь так добр, проводи меня до берега моря! Ты настолько храбр, что можешь сделать это один, а твоя дружина может отправляться домой!

Иван подавил приступ смеха и так же пафосно ответил:

— О, нет, Ваше высочество! Сожалею, но я должен явиться к Царю Банифацию! Я обязан быть при дворе Его величества!

Федот скис, потом зло сжал губы и запыхтел.

— Позвольте мне в знак Вашего спасения преподнести Вашему высочеству небольшой презент?! — продолжил Иван, он пошарил за пазухой и что-то вынул оттуда, — вот, пусть этот камень удачи поможет Вам в пути!

На ладони Ивана лежал обычный морской камушек, гладкий и немного прозрачный.

Федот вопросительно взглянул в лицо брата, тот весело подмигнул одним глазом.

— Возьмите!

До Федота дошло:

— Рыба-кит! — прошептал он, глазки его заблестели.

Иван легонько пнул своего коня в бок и поскакал к отряду дружинников царя Банифация.

* * *

Дружинники доложили Его величеству об успешно выполненном задании. Иван же просто умылся с дороги, переоделся и ушёл к себе в каморку отсыпаться.

Банифаций, за время отсутствия отряда во главе с Иваном, уже успел нафантазировать себе возможные последствия спасения принца Фердинанда. И даже представил себе его в качестве зятя.

Потом он распорядился выделить для Ивана удобную комнатушку во дворце и закрепить за ним должность Второго Советника.

А когда Иван проснулся, у его дверей стоял прикреплённый к нему человек, необходимый для его новой должности — шустрый малый лет тридцати.

— Тебе чего, братец? — зевая, поинтересовался Иван.

— Я — ваш новый слуга, Ваше сиятельство! Какие будут приказания?

— Тю! — ответил Иван и почесал макушку.

— Мне поручено проводить Вас в Ваше новое жилище, — объявил слуга.

— Как звать тебя, дружок? — спросил Иван.

— Петром меня кличут, Ваше сиятельство!

— Вот что Петрушка, во-первых, не надо ко мне так официально, можешь меня звать просто Ваня, во-вторых, веди меня в мою новую каморку, а в-третьих — дай пять и будем друзьями!

— А то! Как скажете, Ваше сиятельство! — покраснел от удовольствия Петрушка.

Второй советник Иван пошёл к Царю и поблагодарил его за подарок. Хотя, честно говоря, пошёл он к нему больше по другой причине — ему хотелось поскорее увидеть принцессу.

А Агнесса как раз и была тут же. Она играла с папенькой в какую-то весёлую игру, и её смех разносился по всему дворцу.

Банифацию доложили о визите Второго советника.

— Пущай входит! — улыбнулся Царь.

Иван вошёл, легко и непринуждённо поклонился и запросто, без разрешения присел в какое-то кресло.

Банифаций ничуть не рассердился, а даже напротив: ему по нраву было непосредственное поведение этого юноши.

«Вот шельмец! — с умилением подумал Царь, — и умён, и красив, и смел! Был бы он принцем, не задумываясь, отдал бы за него Агнессу!»

— Как поживают, Ваше величество и Ваше высочество?! — спросил он вместо приветствия и еле заметно склонил голову.

Банифаций молча продолжал любоваться им, а принцесса тотчас залилась нежным румянцем. Она опустила глаза в пол, потом вопросительно взглянула на отца.

— Иван с сегодняшнего дня мой Второй советник, — полуобернувшись, сказал ей Царь, — ты не возражаешь?

— Нисколько, батюшка, — пролепетала Агнесса.

— Вот и славно! — Банифаций встал и, убрав руки за спину, заходил по залу, — вот что, дорогой мой новоиспечённый Второй советник, слушай моё первое поручение!

— Ага, — глупо улыбнулся Иван.

Царь на долю секунды замер, но тут же продолжил:

— У Первого советника хватает и без того государственных дел, поэтому это поручение я доверяю тебе! И, кстати, Первому советнику совсем не обязательно знать подробности этой ответственной миссии.

— Ага, — снова повторил Иван.

Банифаций опять замер, на этот раз нервознее, но сдержался и продолжил:

— Через полгода моей дорогой дочери исполнится восемнадцать лет! Я решил устроить пышные празднества по этому поводу, с широким застольем, песнями и плясками. И самое главное, — Банифаций поднял вверх указательный палец, — самое главное — на это торжество будут приглашены все принцы, претендующие на руку моей дочери. В том числе и принц Фердинанд, разумеется!

— Ага!

— За эти оставшиеся полгода, дорогой мой Второй советник, ты обязан разработать праздничную программу этого торжества, вплоть до количества жареных поросят на столе! А самое главное — придумать испытания для гостей, то бишь принцев, дабы испытать их в силе, ловкости, прозорливости ума и любви к моей дочери…

Иван в пол-уха слушал, с первых секунд поняв свою задачу, а сам украдкой рассматривал принцессу.

Агнесса чувствовала на себе этот взгляд, но при батюшке не осмеливалась взглянуть на Ивана в ответ.

— …Ты хорошо уяснил задачу, Иван? — строго поинтересовался Банифаций.

— Ага! — не поворачивая головы, ответил Второй советник.

— Что значит «Ага»?! Да встань ты, когда с тобой Царь разговаривает!!!..

Часть третья

Глава десятая

Мы выбираем наши радости и печали задолго до того, как испытываем их.

Халиль Джебран

Чем ближе Федот приближался ко дворцу Султанши Медины, тем сильнее одолевало его волнение.

«Скоро, совсем скоро я добуду это чёртово яблоко и буду дома! Батюшка похвалит — молодец, Федот! Ты настоящий сын!»

— Эй, стража! Отворяйте! Доложите госпоже, что пришёл Федот царевич, сын царя Пантелеймона!..

Федот важно и по-свойски, будто только вчера оставил этот дворец, прошёл в покои Султанши, в сопровождении пары стражников.

Медина сидела на своих вышитых подушках и грустила.

Внешне она выглядела также, каким Федот её и запомнил — молода, обаятельна. Только где-то в глазах затаилась тоска.

— Здравствуй, дорогая Медина! — радостно приветствовал её Федот, — ты всё в делах, в думах?!

— Я размышляю, что мне сегодня откушать на ужин — жареных бананов или солёных трюфелей, — задумчиво ответил Султанша, — проходи, мой друг, присаживайся, рада тебя видеть!

Федот не знал таких блюд, поэтому не стал ничего советовать. Он только мысленно представил себе эти непонятные продукты, сглотнул слюну и, немного покряхтев, уселся на подушки.

— Что снова привело тебя в наши края, о, мятежный скиталец?! Неужели плоды моего сада всё также не дают тебе покоя?!

Федот смутился и тяжело вздохнул:

— О, да!

— А что же ваш прошлый вояж — имел успех? Мне очень любопытно!

— Э-э-э… Увы, моя дорогая Султанша! Успех был, да только не совсем у того, для кого он предназначался. Царь остался ни с чем.

— Хм, на Востоке говорят: «Если у тебя есть возможность исправить ошибку, значит, ты не ошибся».

— Значит, ты позволишь мне набрать ещё одну корзину яблок?! — радостно воскликнул Федот.

— Почему бы ни да? Я рада помочь другу, приехавшему издалека!

Федот в нетерпении вскочил с места, готовый тотчас броситься к заветному саду.

— Не торопись, — тихо сказала Медина.

— Да, конечно! Я понимаю, что это неприлично — виновато улыбнулся Федот, — я с удовольствием составлю вам компанию в чаепитии, в беседе и подожду столько, сколько потребуется!

Султанша улыбнулась.

— Ты человек слова?

— Э-э-э…

— Ты действительно составишь мне компанию в коротании вечеров за чашкой чая, беседой и игрой в нарды?

— Да, я обещаю! — с готовностью сказал Федот.

Медина неожиданно звонко расхохоталась. Федот растерянно смотрел на её смеющийся белозубый рот и чувствовал внутри себя нарастание непонятной тревоги. А Султанша, сквозь слёзы вглядевшись в испуганное лицо гостя, ещё заливистей продолжала смеяться.

Наконец она сжалилась над Федотом. И даже попросила прощения.

— Прошу меня извинить, мой милый друг, я нисколько не хотела тебя обидеть. Но для исполнения любого желания нужны те или иные условия — одни создаешь ты своим намерением, а другие зависят только от внешних обстоятельств. Дело в том, что сад, пусть и с необычными плодами, это всего лишь сад. И как в любом саду, он даёт урожай и засыпает до новых времён. До той поры, когда на его ветвях снова появятся первые побеги, благоухающие цветы и, наконец, новые плоды!

Федот оцепенел.

— Ка-а-ак!!! Мне придётся ждать нового урожая?!!!

Султанша протянула руку к многочисленным блюдам с яствами, взяла одну виноградинку и положила её в рот. Затем блаженно прикрыла глаза, пробуя ягоду на вкус, и вздохнула:

— Да, мой милый долгий собеседник, это так.

Федот покраснел и стал чесаться, перебирая в голове возможные пути выхода из ситуации. Но их не было. И не могло быть.

— Сколько?! — выдохнул Федот.

— Да не отчаивайся ты так, — снова улыбнулась Султанша, — это же Восток, сады у нас плодоносят два-три раза в год! Каких-то несколько месяцев ожидания — и яблоки твои!

— О, не-е-ет!!!

— Ты хочешь обидеть меня?! — нахмурилась Медина.

* * *

Всё-таки Султанше стало действительно жаль Федота и как-то за чаем, она осторожно намекнула о возможном изменении ситуации в лучшую сторону.

— Можно ускорить процесс созревания новых плодов, — небрежно проговорила она.

Федот поперхнулся опостылевшим чаем и нервно спросил:

— Ты не шутишь?

— Отнюдь.

— Но почему ты сразу не сказала, что это можно сделать?

Медина откусила ломтик халвы, посмаковала его и ответил:

— Потому что это никому не нужно. Всё должно идти своим чередом.

— Как это никому?.. Это мне нужно!!! — не выдержал Федот, — как?! Как можно это сделать?!

— Э-э-э… Зачем торопиться? Какой ты нетерпеливый, однако!

Федот отставил пиалу с чаем и яростно заходил взад-вперёд по комнате.

— Милая Медина, если уйдёт драгоценное время, то необходимость в молодильном яблоке исчезнет! Понимаешь?! Мне оно нужно как можно быстрее!

— Неужели всё так плохо?! Твой отец при смерти?

— Нет, батюшка, слава Богу, здоров! Более чем здоров! До такой степени здоров, что надумал жениться на восемнадцатилетней принцессе!..

Султанша улыбнулась.

— Вай, какой молодец!

— А ей исполняется восемнадцать совсем скоро! И если я не успею, она выйдет замуж за кого-нибудь другого!

Медина посмотрела долгим взглядом на Федота и показала рукой куда-то во двор.

— Арык тебе в помощь!

* * *

Федот таскал воду целыми днями. Он поливал фруктовые деревья с восходом солнца, обильно поил их в полуденную жару и запасал волшебной влагой на сон грядущий.

Слуги Медины издали смотрели на белобрысого крепыша, семенящего к арыку и обратно, и неодобрительно качали головами. Сад благодарно шелестел листвой, а Федот худел. С каждым днём он терял в весе, но наполнялся надеждой: скоро, совсем скоро, ещё чуть-чуть!.. Ещё немного и будут сиять на ветках золотистые волшебные яблочки, и среди них одно — заветное!..

Федот лежал в тени цветущей яблони и благоговейно смотрел на пчёл, хлопочущих над каждым цветком.

Сегодня он снова вспоминал батюшку, мысленно говорил с ним. «Я — твой герой, батюшка, — с комом в горле размышлял царевич, — я мужественно, ценой страшных мук добиваюсь цели! Совсем скоро я вернусь! Я войду к тебе в тронный зал и скажу: на, отец, держи! И ты скушаешь… скушаешь…».

Внезапно Федота переклинило. Он перестал дышать, вскочил, как будто все пчёлы сада набросились на него, и бросился бежать по двору. Сделав так пару кругов, он остановился, прошептал что-то дрожащими губами и упал лицом в землю.

Когда слуги перенесли его в покои Султанши, на него было жалко смотреть: пыль вперемешку со слезами обезобразила его когда-то румяное лицо, сделав его похожим на какого-то несчастного бродячего юродивого.

Медина, немного напуганная, присела рядом.

— Что случилось, друг мой?!

Федот молчал, уставившись в пространство. Ему было стыдно признаваться ей в своей глупости, недальновидности, легкомыслии.

Потом он перевёл зрачки на Султаншу и осипшим голосом спросил:

— Ты молода, благодаря волшебному яблоку? Значит, ты будешь жить ещё долго, ещё одну большую жизнь. А потом просто съешь ещё одно яблочко и начнёшь жить заново.

— Разумеется! — сладко улыбнулась Медина.

Федот отвернулся к стене.

— Оставьте меня… пожалуйста! Я хочу побыть один.

Глава одиннадцатая

Если хочешь быть счастливым, будь им!

Козьма Прутков

Привычка быть счастливым, сделала Ивана счастливым во всех разновидностях счастья, во всех его цветах и оттенках. Он был счастлив всегда, в любой час дня и ночи, но по-разному. Радуясь приходящему дню и пробуждающим его щебечущим птицам, он сливался с божьим могуществом, с гармонией природы; общаясь с людьми, он радовался бесконечному неизведанному миру, который таил в себе собеседник; работая, он наслаждался волшебством создания всего из ничего, словно сам был маленьким земным Богом.

Каждый раз, встречаясь глазами с принцессой Агнессой, он понимал, что и это тоже счастье! Огромное, необычное и трепетное.

И, о чудо, с каждым днём, узнавая её больше и больше, и, казалось бы, привыкая к её существованию, он почему-то всё больше и больше робел перед ней, терялся и с трудом подбирал слова.

Как-то украдкой любуясь как принцесса, приподняв подол пышного платья, озорно прыгала через верёвочку с молодыми служанками, Иван сам невольно поддался этому азарту и смеялся, будто дитя малое. За этим занятием и застал его Петруша.

— Красивая! — согласился Пётр, печально вздыхая.

Иван ничуть не смутился, увидев свидетеля своей нечаянной радости, а напротив, продолжил разговор:

— Скажи, Петруша, ты давно во дворце?

— А то! С детства, — важно ответил слуга.

— Значит, ты с детства знаешь Агнессу?

— А то! На моих глазах росла!

— А какая она, расскажи!

— Ну-у-у… Она… вот… Ну, как тебе сказать… Она… — Петрушка мрачно рассерженно закряхтел, понимая, что не может подобрать нужных слов, потом кивнул на мелькающую в прыжке, раскрасневшуюся улыбающуюся принцессу, и просто сказал:

— Она вот такая!

— Понятно. Пойду я.

— Куда, Ваше сиятельство?

— А туда, Петруша.

Иван легко перескочил через пару ажурных скамеек, перемахнул через клумбу и очутился в самом центре весёлой девичьей компании. В ту же секунду, даже не сбив дыхания, он уже взлетал вместе с принцессой над мелькающей верёвочкой.

— Любо-о-ов! — вздохнул Петрушка.

Банифаций стал немного сомневаться в правильности своего выбора. «А справится ли? — морщился он, — уж больно молод, да беззаботен!»

Вечером третьего дня он велел позвать к себе Второго советника.

— Проходи, Ваня, присаживайся.

— Благодарствую, Ваше величество!

— Ну, сказывай, надумал чего, или нет? Может, мысли есть, моего разрешения требующие? Говори.

— Я, Ваше величество, пока в этом… как его… в процессе, во. Пока думаю, кумекаю, прикидываю. И, как-то, Ваше величество, одна мысля мне покою не даёт, если честно.

— Ну-у-у?

Иван замялся, потоптался на одном месте и в смущении потёр нос.

— Я вот, тут намедни подумал: а как мы жаниха-то выбирать будем? По каким подвигам-заслугам?

— Ну, эт, Ванечка, моя инстанция! Только я имею право решать!

— Стало быть, Вы под венец пойдёте, Ваше величество?

— Чего? С кем? Под какой ишшо венец?!

— Ну, с жанихом-то энтим, Вашим величеством выбранным!

— Ты… это…Ваня! Говори да знай меру! Я ж и плетей могу всыпать! Я ж монарх, хочу помилую, хочу в темницу брошу!

— Мона-а-арх! А ишшо ты отец, Ваше величество! И какой отец своему чаду худа желает?! Где это видано, мудрейший наш владыка, чтобы жаних батюшкой назначалси, а не сердцем влюблённым девушкой выбиралси?! А?!

— Глуп ты, Иван, молод потому что. Не осознаёшь, что это дело государственной важности! Тут надо о царстве-государстве думать, а не о личных, понимашь, симпатиях! Кто страной будет править после моей смерти, а? Агнесса? Нет! Её супруг — надёжный, сильный, богатый муж! О как!

— А как же любовь, Ваше величество?

— А чего — любовь? Стерпится — слюбится!

— Это неправильно!

— Это… это… Это — не твоего ума дело! Ты хочешь быть Вторым советником — делай то, что я считаю нужным! А не хочешь делать — иди обратно — в кучеры! — вспылил Банифаций.

— Я, пожалуй, пойду, — тихо ответил Иван.

— Куда?!

— В кучеры.

Иван, не спрашивая разрешения, развернулся и вышел вон.

— Дурак ты, Ваня! — прошептал ему в спину Царь.

Петруша помог Ивану перебраться обратно в старую каморку, ни о чём не спрашивая.

— Ежели чего, зови! — сказал он на прощанье.

Иван пожал ему большую мазолистую пятерню и ответил:

— А то!

* * *

Когда наутро Царь распорядился готовить карету, он вспомнил вчерашнюю ссору со Вторым советником. Банифаций выглянул в окошко, втайне надеясь увидеть у кареты не Ивана.

Но там был Иван.

— Ну и поделом! — гордо сказал Банифаций сам себе, — молод ты ишшо для Советника! Поработай, наберись житейской мудрости! Ишь — за меня он ишшо дела государственные решать будет!!!

— Папенька, ты по работе, али погулять? — за спиной Банифация появилась Агнесса. Она обняла его за шею в знак приветствия, положила голову к нему на плечо и тоже уставилась в окошко. С минуту она молча наблюдала, как Иван лихо управляется со сбруей, потом отстранилась от отца, нахмурилась и спросила:

— Так, а это что? Иван — не Второй советник?! Он снова кучер?!

— Мы поедем присматривать тебе свадебные наряды! — ответил Банифаций, натянуто улыбаясь.

— Отвечай! — Агнесса наклонила голову и исподлобья посмотрела на отца. Руки её упёрлись в бока, а носочек маленькой ножки уже красноречиво притоптывал.

— Он сам так решил, — мрачно ответил Царь, спрятав взгляд.

— Немедля ставь его обратно в Советники! — капризно сказала принцесса, — тотчас же!

— Не могу! Видишь ли, дочь моя любимая, молод он, не справляется ишшо! Советник — это ж тебе не просто так, чего-то там!.. Это ж думать надо! Разве ж можно юноше такие дела доверять?!

— Ага, как с разбойниками сражаться, принцев всяких трусливых спасать — так не молодой! А как при дворе сидеть — так молодой! В общем так, батюшка: или ты сейчас же не кликнешь Ивана и не приказываешь ему вернуться в должность, или… или…

— Или что?!

— Или я выйду за него замуж!

— Тьфу-ты!..

Рассерженный Банифаций вышел во двор. Карета уже была готова.

— Доброе утро, Ваше величество! — поприветствовал его Иван и склонил голову.

Банифаций посмотрел на него: улыбается всё так же, будто и не было ничего.

«Ему хоть Советником, хоть кучером — один чёрт!» — беззлобно подумал Царь. Он уже хотел было поставить ногу на подножку кареты, как внезапно повернулся, подобрал полы мантии и рванулся обратно.

Агнесса по-прежнему сидела у окна, обиженно выпятив губки.

— Ну-ка повтори — что ты сейчас сказала! — воскликнул Банифаций.

Агнесса молчала.

— Али я ослышался?! Не хочешь ли ты сказать, что желание выйти замуж за нищеброда возникло у тебя не спонтанно, дочь моя?! И что ты не просто погорячилась и сказала первое, что пришло в голову, чтобы просто позлить папеньку?! — последнюю фразу он проговорил уже тихим вкрадчивым голосом. Банифаций подошёл к дочери и приобнял её, потом повернул к себе раскрасневшееся лицо Агнессы, — отвечай же!

Агнесса сжала губы и изо всей силы закрыла глаза. Но было поздно: из-под её век предательски покатились огромные прозрачные слёзы. Это и было ответом.

— Ты влюбилась?!!! Ты влюбилась в кучера?! Ты — наследница престола, дочь Великого царя Банифация позволила себе влюбиться в какого-то проходимца?!!!

— Да, я позволила себе! И моё сердце было не против!

Глава двенадцатая

Если вы начинаете с самопожертвования ради тех, кого любите, то закончите ненавистью к тем, кому принесли себя в жертву.

Бернард Шоу

Федот чувствовал себя на границе двух огромных этапов своего существования: жизни до сегодняшнего дня — и жизни после. И жизнь «после» зависела сейчас от того, какое решение он — Федот царевич, наследник царя Пантелеймона примет в эти минуты.

Хотя до принятия решения было ещё далеко — Федот не вышел из состояния шока, огромной депрессии и душевного оцепенения. Он лежал, свернувшись калачиком, как большой обиженный ребёнок и размышлял, рассматривая стену.

«Я должен стать царём! Я должен был стать царём после смерти папеньки. Бог знает — что там ему осталось, и это время с каждым годом ближе и ближе! Но!.. Но чёрт дёрнул папеньку влюбиться! И, стало быть, конец моему желанию! Моей цели! Папенька съест молодильное яблочко и снова станет юношей, может, даже моложе меня! И править государством он будет ещё десятки лет!..»

Федот тяжело вздыхал, поворачивался на другой бок и продолжал мыслить:

«Но если я не привезу ему это колдовское яблоко — ничего не изменится! У меня будут все шансы стать монархом!!! Просто надо будет немного подождать. Я ведь вправе вернуться домой без яблока! Я мог бы сказать, что напали разбойники, что засох волшебный сад, что яблоки, наконец, закончились!»

И снова Федот разворачивался лицом к стене.

«Как мне жить с этим?! Я буду с каждым днём стареть, а рядом со мной будет молодой царь Пантелеймон! Я так и останусь на вторых ролях, без короны! Просто Федот царевич. Как ни крути — всё ужасно! Я не хочу подводить папеньку, разочаровывать его, но и не хочу остаться без короны! Что дела-а-а-ать?!!!».

Так в мучительных мыслях Федот и уснул.

А когда утром проснулся — взял ведро и пошёл на арык.

* * *

Время равнодушно переползло на третий месяц. Наконец-то на ветвях яблоневых деревьев показались первые плоды. Султанша украдкой поглядывала на гостя, к её удивлению Федот был безрадостен. Причина была неизвестна Медине, но мудрость и восточный этикет не позволяли ей лезть с расспросами.

И в один прекрасный день, когда Федот сидел в своей, уже ставшей привычной, позе великомученика, к нему вошли слуги Султанши и поставили у его ног две корзины яблок. Поклонившись, они бесшумно исчезли, а Федот с каким-то ужасом смотрел на эти корзины. Там, где-то среди яблок, превращающих человека в осла и отнимающих зрение и речь, делающих человека глупым и мудрым, страстным и бесчувственным, затаилось яблочко, которое заберёт у Федота корону.

Но Федот уже принял решение.

Он запряг своего заскучавшего коня, навьючил на него, укутанные в рогожку корзины и стал прощаться с Султаншей.

— Прости, если что не так, дорогая Медина и спасибо за помощь! Для меня эти фрукты очень нужны, я должен был найти яблоко молодости! Должен!

Султанша всмотрелась в лицо Федота. И тут Федот увидел, что внешность юной правительницы — была всего лишь оболочкой. На него смотрели очень мудрые, вобравшие в себя огромный опыт поколений, глаза.

И сказала Медина:

— Запомни, друг мой безутешный, одну истину: ты — никому и ничего не должен, тебе — никто и ничего не должен! Иди с Богом!

К Федоту присоединились его верные слуги, заботливо одаренные Султаншей расшитыми восточными халатами и корзинами изюма. Довольные и загорелые они вальяжно восседали на своих лошадках, не видя в Федоте господина. А Федот и не настаивал, ему было не до них. Он снова и снова взвешивал варианты, перебирал причины и условия, время от времени поднимая глаза к небу и восклицая: «О, Боже, вразуми!».

Однажды Федот даже подумал, что было бы прекрасно, если на него в дороге снова напали разбойники! Чтобы они отобрали у него эти злосчастные яблоки, и ему бы не пришлось врать и выкручиваться.

Но дорога домой была на удивление необременительной. Уже через неделю Федот подъезжал к воротам своего дворца.

Порфирий, первым завидя царевича, предусмотрительно собрал крепостных. Но Федот, устало позёвывая, заметил, что для дегустации фруктов подойдёт и домашняя скотина.

Доверив ему корзины с яблоками, Федот пошёл на поклон к батюшке.

— Здравствуй, сын мой, Федотушка! — радостно приветствовал его Пантелеймон, — присаживайся, сказывай — что так задержало тебя в дороге? Я уж начал волноваться за тебя!

«Не за меня, а за яблочко!» — мысленно поправил Федот.

— Здравствуй, батюшка! Со мной всё хорошо! А долго я отсутствовал, потому что трудна была сия миссия, много трудностей было на пути, и я их самоотверженно преодолевал!

— Ты мой герой!

Пантелеймон встал с трона, подошёл к сыну обнял его и троекратно поцеловал.

— Это мой долг, батюшка! — покраснев, ответил Федот.

Пантелеймон водрузил свои телеса обратно на трон, повертел на перстах кольца и прямо спросил:

— Благополучным ли стал этот вояж, сын мой, сказывай, не томи!

— Это мы узнаем совсем скоро, Ваше величество, — склонил голову Федот, — но, перед тем как сюда внесут заветный плод, скажи мне, батюшка — всё ли ты обдумал, избрав сей выбор?

— Ты о чём? — нахмурился Пантелеймон, — правитель не меняет своих решений! Слово царя не подлежит обсуждению!

— Ваше величество, я нисколько не сомневаюсь в вашей мудрости, — смутился Федот, — но есть один вопрос, который мучит меня!

Пантелеймон склонил голову:

— Говори!

— Мне никогда не стать царём!

Пантелеймон долго молчал. Нервно теребил перстни и исподлобья смотрел на Федота. Потом погладил бороду и молвил:

— Мне странно слышать от тебя, сын, такие речи. Значит ли это, что ты пребываешь в долгих мучениях по поводу того, что ты продлеваешь жизнь своему отцу?! Что, добывая для него волшебное снадобье, ты сожалеешь об этом, думая о короне? Разве не забота обо мне и любовь двигали тобою в поисках молодильного яблока?

— Именно так, батюшка! — воскликнул Федот.

— Так что же тебя тревожат мысли о короне, но не о счастии моём, отрок?!

Федот пристыженно молчал.

Вошёл Порфирий. В руках он держал серебряное блюдо, на котором, укрытое ажурной салфеткой лежало надрезанное яблоко.

Глаза Пантелеймона загорелись. Он вскочил с трона с такой ловкостью, словно уже это яблоко возымело свою волшебную силу.

— О, да! — прошептал он с лёгкой дрожью в голосе, медленно протягивая руки к блюду, — а теперь оставьте меня одного!

* * *

Весть о возможном чудодейственном преображении Его величества уже не была неожиданной.

Последствия предыдущей дегустации отразились на многих придворных и неугодных Его величеству слугах. Все уже знали, что царевич прибыл с новой партией дьявольских яблочек, и прятались — кто куда только мог. Но Бог миловал: фрукты отнесли на царские конюшни.

Когда Порфирий шёл с блюдом в тронный зал, челядь с ужасом обсуждала возможный исход. У закрытых дверей стал собираться народ.

Федот медленно прохаживался взад-вперёд и нервно чесался. Порфирий же невозмутимо и бесстрастно смотрел в пространство, будто перед этим вкусил яблочко вселенского спокойствия.

Царя не было долго.

В Федота стало проникать чувство беспокойства, вперемешку с надеждой: «У него ничего не выходит!».

Но двери тронного зала распахнулись, и перед собравшимися появился …Федот! Сходство было столь велико, что все невольно перевели взгляд на настоящего Федота, который стоял, открыв рот в нелепой гримасе. Царь, казалось, даже был лучшим вариантом Федота, потому что царевич, утомлённый дальней дорогой и переживаниями сильно изменился не в лучшую сторону. А Пантелеймон был румяным, улыбающимся и светящимся каким-то приливом счастья. Он стоял, подбоченясь и широко расставив ноги, выставляя себя на всеобщее обозрение и весь вид его как бы говорил: «Ну, каков я?!»

— Хорош! — сияя воскликнул Порфирий, — потом спохватился и закричал: — батюшка наш, Ваше величество, Вы ли это?!

Он бросился в ноги Пантелеймону и стал искренно и радостно лобызать его сапоги.

А Федот стоял, не в силах шелохнуться, чувствуя себя никчемышем — ущербным, несуразным и каким-то чужим.

— Подойди же, сын мой, я снова хочу обнять тебя! — проговорил Пантелеймон.

Федот на непослушных ногах подошёл к своему подобию. Царь яростно сжал Федота в своих объятиях и шепнул ему на ухо:

— Спасибо, Федотушка! Я так счастлив, благодаря тебе!

Федот ничего не ответил.

А когда вся придворная челядь ринулась к монарху и стала поздравлять его, без лицемерия восхищяясь его новым образом, Федот тихонечко удалился в свою комнату, упал лицом в подушку и дал волю слезам.

Глава тринадцатая

Зорко одно лишь сердце.

Сент Экзюпери

— Куда едем, Ваше величество? — спросил Иван, когда Банифаций вышел к своей прогулочной карете.

— Не твоего ума дело! — сердито буркнул Царь.

Иван звонко рассмеялся, легонько дёрнул поводья и покатил карету за ворота дворца. Сначала он просто ехал по улицам города, доверяясь царской лошади, потом повернул на главную площадь и сделал там пару кругов. Народ, завидев царскую карету, снимал шляпы, махал руками и кланялся.

Банифаций этого не видел. Он задумчиво сидел внутри, прикрыв глаза и размышлял.

«Надо Советника привлечь к организации праздника, хотя у него дел и предостаточно… Есть ещё министры всякие, нужно с ними посоветоваться… О чём советоваться?! За кого Агнессу отдавать, или какая программа должна быть?! А чего я больше хочу? Устроить пышные торжества по случаю совершеннолетия или турнир среди прынцев?! Мдя.»

С площади Иван машинально повернул карету на набережную. Он подъехал к тому месту, где когда-то они с Агнессой впервые уединились и сидели рядышком, полночи разглядывая звёздное небо.

Карета остановилась. Банифаций выглянул в окошко, потом распахнул дверцу и вышел на свет божий.

— Посоветоваться мне с тобой надо, Ванятка, — сказал Царь и присел на старенькую скамейку.

Иван спрыгнул с облучка и с готовностью сел рядом.

Банифаций покосился на него, но не стал пенять за бестактность, а только покачал головой.

— У тебя замашки не простолюдина, — сказал Банифаций, — я давно это заметил. Скорее всего, ты — ретивый отпрыск какого-нибудь вельможи, рассорившийся с родителями и сбежавший из дома. Так?..

Иван молчал. Он смотрел на утреннюю рябь реки и постукивал себя плёточкой по голенищу.

… — Дурак ты, Ваня, вредный, упёртый и у себя на уме, — продолжал Банифаций, — но такой радости, какую ты носишь в себе, я никогда в жизни ни у кого не видел. У тебя, Ваня, огромный свет внутри, такой большой, что ты ещё и с другими делишься и заражаешь их радостью. Мне кажется, это свет оттуда, — Банифаций посмотрел в небо, — вот я тебя сейчас не как слугу своего спрашиваю и не как Советника, а просто как хорошего человека: скажи мне, как принцессе жениха выбрать? На какие качества внимание больше обращать, как считаешь? Хорошо было бы, конечно, если бы избранник таким же, как ты, был — светлым и чистым. Но это редкость. Достаток портит человека, наследник престола, как правило, корыстен, прагматичен и бездушен…

— Неправда Ваша, — улыбнулся на Царя Иван, — разве ж дело в том, какого ты рода-сословия?! Все люди рождены как чистый лист бумаги, и каждый пишет на нём свою судьбу сам. Моя нянька-кормилица любила повторять: каждый человек — такой же, как и ты, и если ты видишь в них зло — это только твоё восприятие, любое твоё суждение о другом — иллюзия и всего лишь твое представление о «плохой» части самого себя!

— Мудро сказано, — согласился Банифаций.

— В каждом из нас свет божественности, Ваше величество, и если счастлив я — все вокруг становятся счастливыми.

— Так не бывает, юноша! — сморщился Царь.

— Когда Вы смотрите на свою дочь — что вы чувствуете?

— Радость, упоение, счастье!.. — улыбнулся Банифаций.

— Вот! Это потому что она чиста и светла, и этот свет она даёт вам!

— Это понятно — она моя дочь, я люблю её безоговорочно! А как же любить всех, если в мире столько пороков?!

— Да, в каждом из нас они есть, Ваше величество, но каждый из нас просто может осознать это, принять свои пороки и простить себя!

— И всё?! Так просто?

— Нет, если бы всё так было просто… Но главное — начать с себя! Спасешься сам — спасутся тысячи, — сказал один пророк.

Банифаций встал, подошёл к берегу и, скрестив руки, долго смотрел вдаль.

А Иван лёг на скамью лицом к небу и, прикрыв веки, улыбался каким-то своим думкам.

* * *

Весть о чудесном омоложении царя Пантелеймона дошла и до царства-государства Банифация.

Банифаций ехидно усмехался:

— Ишь чего удумал, прощелыга! Никогда не бывать тебе моим зятем!

Он повелел Советнику не пускать во дворец помолодевшего царя Пантелеймона, ни под каким предлогом.

— Его владениям позавидует любой монарх, — попробовал возразить Советник, — и если к его богатству присовокупить его молодость…

— Дьявольщина это и колдовство, а не молодость! — топнул ногой Банифаций, — я сказал — не пущать!..

А Агнесса с каждым днём грустнела. Никого так не угнетает праздник совершеннолетия, как принцесс, которых отдают замуж против их воли. Она подолгу сидела у себя в спаленке и грустно напевала длинные печальные песни.

Однажды ей стали подпевать. Это было так ненавязчиво и красиво, что она не сразу поняла, что поёт не одна. Сначала Агнесса искренне возмутилась: «Кто имеет такую наглость дразнить меня?!». Но потом её взяло любопытство, и она снова начала петь, но уже вызывающе громко и затейливо. Некто, стоящий у неё под окнами, не умолк, а даже напротив, он принял негласное условие и не отставал от принцессы. И это было так непринуждённо и весело, что Агнесса не выдержала, засмеялась и подошла к приоткрытому окну.

За ним стоял Иван. Он приветливо улыбнулся ей и сказал:

— Добрый день, Ваше высочество!

Агнесса смутилась и не ответила. Но уходить от окошка ей почему-то не хотелось.

— Угадайте, что у меня в руке, Ваше высочество?!

Агнесса прищурилась, подумала мгновение и ответила:

— Кучерская плеть!

Иван поднял брови и засмеялся так, будто это была шутка века.

— Холодно!

— Ну, тогда уздечка!

— Ах, Ваше высочество, довольно! Боюсь, третья попытка будет ещё неудачнее, поскольку вы не знакомы с конской упряжью!

Он вынул из-за спины руку: в ней была огромная алая роза.

— Боже, какая красивая! — округлила глаза принцесса и распахнула окно. Она протянула руку за цветком, но окно было слишком высоко. Тогда Иван взял розу в зубы и ловко подтянулся на руках ближе к Агнессе.

Она осторожно приняла подарок и поднесла розу к своему лицу. И это было так прекрасно, что Иван просто растаял от счастья.

— В моих клумбах нет таких роз! Где ты её взял?!

— Вырастил, за домиком садовника, — просто ответил Иван.

— М-м, а что у тебя там ещё растёт? — игриво поинтересовалась Агнесса.

— Всякое, репа, например, и один большой подсолнух!

Агнесса игриво расширила глаза и засмеялась.

— Покажешь?

— Айда! — сказал Иван и протянул вверх руки.

Агнесса с готовностью вскочила на подоконник, оставив на нём розу, и прыгнула вниз с девичьим визгом. Иван мягко принял её лёгкое тело на руки, но отпускать не спешил. Её лицо было так близко, что Иван видел своё отражение в её глазах. А потом он почувствовал биение её сердца. Оно становилось таким частым и сильным, что заглушило все звуки мира.

— Поставьте меня на землю, кучер! — строго сказала Агнесса.

— Нет, — ответил шёпотом Иван, — тут вам самое место.

Он приблизил свои губы к её полураскрытому нежному ротику. Агнесса не противилась, она медленно прикрыла глаза и подалась ему навстречу. Поцелуй был мягким, сладким, и бесконечно долгим.

А потом был ещё поцелуй — за домиком садовника. И ещё незнамо где, и ещё…

Глава четырнадцатая

Презренно все, что отдает коварством.

Джейн Остин

Глубокой ночью в окошко Ивановой каморки постучали.

Иван резко вскочил и прильнул к стеклу. Это был Петруша. Иван распахнул дверь и впустил нежданного гостя.

— Чаю хочешь?

— Ужо я не чаи гонять к вам пришёл, — важно сказал Пётр, — вот… велено передать.

Он как фокусник вынул и протянул небольшой скрученный свиток.

— Что это?

— Откель мне знать?! Я грамоте не обучен.

— А кто передал?

— Человек какой-то, на улице, днём сегодня. Больно подозрительный он, всё о вас допытывал. А как узнал, что я у вас в прислугах был — обрадовался даже. Велел ночью… лично в руки… Вот я и…

— А на словах что-нибудь передал?

Петруша нахмурил лоб.

— Вроде, не.

— Спасибо, Петрушка! Может всё-таки чаю? У меня и самовар ещё не остыл.

— Благодарствуйте, пойду я.

Иван приобнял Петра за плечи и выпроводил в темноту ночи.

При свете ночника Иван развернул свиток и сразу узнал почерк батюшки.

«Здравствуй, сын мой Иван! Томим я ожиданием и беспокойством о судьбе твоей. Скоро год как пустились вы, сыновья мои, в поход нелёгкий во славу Царя — отца вашего и во славу государства родного. Сердечко болит за вас мои дорогие!

Федот намедни вернулся с хорошими новостями, добыл он яблочко молодильное! Как ни крути, а Федотка герой, без твоего вмешательства у него это, с Божьей помощью, получилось! И спешу порадовать, Ваня, что сила колдовская возымела действие, и теперь молод я и душой, и телом!

Осталось дело за малым. Во сне мне по-прежнему снится принцесса Агнесса, и чем ближе сроки, тем яснее сны эти, Ванечка!

Отпиши, будь добр, как там идут дела? Как принцесса? Идёт ли речь о праздновании именин? Наведываются ли женихи всякие к ней? И что говорит Банифаций?

Я нагряну обязательно к вам во дворец, дай только срок.

Кстати, несмотря на то, что помолодел я бессовестно, узнаешь ты меня очень легко, ибо шибко я на братца твоего похож! Вернее, это он, шельмец, на меня похож. Я в его возрасте таким же был.

Остаюсь, с любовью, отец твой!»

И приписано:

«Как отпишешься, грамоту передай сапожнику на городской площади, и имя его Феофан».

Иван подставил уголок свитка под свечу, буквы в панике забегали, бумага почернела с горя, скукожилась и тотчас превратилась в пепел.

Потом он лёг на кушетку, привычно закинув руки за голову, и уставился в потолок.

«Эх, молодец Федот! И батюшка молодец — не спасовал, Чего желал, то и воплотил! Хорошо, когда человек осознает свое желание и живет им! Помню, нянька моя Пелагея Елисеевна говаривала: не стремиться к цели надо, Ванечка, не добиваться её, а жить желаниями своими! Поскольку мысли наши судьбу творят, ибо каждое слово наше — как молитва!.. Стало быть, не отступится батюшка от Агнессы!.. Да только вряд ли Банифаций отдаст её за него! Эх, батюшка, батюшка… Люблю я тебя, но не будет Агнесса твоею!..».

«Здравствуй, батюшка мой родной! Не передать словами как рад я был весточке твоей, и, как велено, шлю сей ответ.

Дела к торжествам по случаю именин принцессы идут ни шатко, ни валко, поскольку настроен царь Банифаций более, видимо, на свадебку дочернею, нежели на именины её. Думы его одолевают о выборе зятя, а прынцы заморские и не спешат заявлять о себе. Думается мне, накануне всё равно нагрянут, и куда они соколики денутся!

А теперь осмелюсь, батюшка совет один дать, али просьба это, понимай, как хочешь. Поскольку не благосклонен Банифаций ко двору нашему и не видит, ни в коем случае, в тебе зятя своего, лучше бы тебе не ломиться напролом, а хитростью взять. Как наступят сроки, и приедешь ты во дворец царя Банифация, представься не царём Пантелеймоном, а принцем Фердинандом. Скажешь, что прилично богат, а оно-то кривдою и не будет. Скажешь, что скромен, осторожен и не болтаешь о величии и достатке своём. И упомянешь, ежели только речь зайдёт, об этом, что разбойники напали на тебя по весне в дороге, и что ты чрезвычайно признателен ему за спасение своё!

Ещё хочу поделиться радостью своей, батюшка, что влюбился я без памяти! И это по-взрослому, по-настоящему и на всю жизнь!

Обнимаю мысленно тебя и брата моего Федота.

Остаюсь, с благодарностью и любовью, сын твой Иван».

А рано утром, когда царский двор ещё глубоко спал, Иван сходил на площадь и отыскал сапожника Феофана.

* * *

Во дворце царя Банифация начинались приготовления к торжествам.

Для начала главному писарю было велено составить особо почтительные грамоты с приглашениями, кои тут же отослали по разным адресам.

Неувязочка вышла, как и предполагал Иван, с посланием для принца Фердинанда. Как ни пытал царь своих подданных — никто не знал, в каких краях проживает сей государственный муж.

— Может, его и не существует вовсе, Ваше величество?! — пожимал плечами Советник, — не слыхивал я о таком.

Банифаций повелел кликнуть воеводу.

— Твои дружинники выезжали на спасение принца Фердинанда?!

— Так точно, Ваше величество! Дружина обезвредила разбойничью банду, шалившую по окрестным дорогам. Был спасён пленник, назвавшийся принцем Фердинандом. Ваш кучер может подтвердить, Ваше величество!

— Ивана ко мне!

Кликнули Ивана.

— Сказывай, Иван, как на духу: где нам принца Фердинанда искать? Твои ж друзья какие-то знают, поди?

— Знамо дело!

— Ну?

— Чего?

— Куда приглашение слать, дурень?!

— Какое приглашение?

— Ни твоего ума дело! Живёт он где?

— А, ну так давайте мне приглашение энто, я друзьям и передам. Они и отвезут ему.

Банифаций обернулся на Советника, тот пожал плечами.

— Ну ладно, вот тебе свиток с приглашением, даю тебе завтра выходной, уладь это дело и доложи! Понял?

— Как не понять, будет сделано, Ваше величество! — улыбается Иван.

Глава пятнадцатая

Земледельцы охотнее смотрят на те колосья, которые к земле клонятся, нежели на те, которые вверх торчат.

Плутарх

Принцессу будто подменили. По утрам она будила звонким голосом своим чуть ли не весь дворец, носилась по коридорам, хлопала дверьми и громко распевала хулиганские песни. Потом она наспех завтракала, прихорашивалась и, обманув няньку матушку Пелагею, куда-то исчезала.

Бонифацию было не до неё. Он составлял с Советником план приёма гостей и сценарий торжества. Но так как у обоих опыта сих мероприятий не было никакого — всё выходило как-то коряво и никому из них не нравилось. Кликнули министров. Но результата по-прежнему не было, по причине многочисленных разногласий и разности вкусов.

Банифаций отошёл от спорящих за столом вельмож, устало присел на трон и, подперев голову кулаком, наблюдал со стороны.

Вдруг он, вглядываясь в лица своих приближённых, подумал, что все они как минимум его ровесники. Росли вместе, мужали и сейчас они для него больше друзья, чем подчинённые. «Божечки, какие же вы все старые!» — печально вздохнул Бонифаций.

— Нужна молодая кровь! — произнёс он вслух.

Спорящие замолчали, обернулись и вопросительно посмотрели на него.

Банифаций растерянно молчал.

— Кровь барашка подойдёт? — поинтересовался Министр продовольствия.

— Может быть, как-то обойдёмся без кровопролития? — испуганно предложил Министр безопасности.

— Дурни, я ж не про это! — рассерженно сказал Банифаций, — я предлагаю выслушать мнение юных вельмож, которые точно знают — что им интересно и что их может увлечь.

Вельможи переглянулись. Министр культуры покраснел и сказал:

— Простите, Ваше величество, но это точно не для торжественного приёма!

— А ты это о чём?! — едко спросил его Банифаций.

Министр покраснел ещё больше и закрыл лицо руками.

— Я понял! — важно заявил Советник, — необходимо узнать мнение молодого поколения! Вот у меня есть сын девятнадцати годков, у Министра образования есть балбес двадцати годков, у Министра медицины есть дочь на выданье…

— Сегодня же соберём юную поросль и спросим их мнения! — радостно подытожил Банифаций. Он вскочил с трона и с воодушевлением зашагал по тронному залу, потом остановился и добавил: — да, и кликните моего личного кучера Ивашку, уж больно этот малый башковитый!

Вельможи поморщились.

Отобедав, приближённые Банифация принялись за уговоры своих наследников и наследниц. Некоторых уговаривать не пришлось, некоторым пришлось долго объяснять цель собрания, а некоторых просто пришлось долго искать по владениям царства-государства.

Ивашку искали недолго. Однако всё равно получился конфуз, о котором тут же сообщили Советнику. Тот не преминул доложить об этом происшествии государю.

— Ваше величество, осмелюсь побеспокоить вас по делам, не терпящим отлагательств, но не имеющим отношения к нашим приготовлениям…

— Не томи!

— Э-э… как бы это деликатнее сказать…

— Говори как есть!

— Ваша дочь, Ваше величество, принцесса Агнесса…

— Что — моя дочь?!

— Когда мои люди сегодня вошли в апартаменты кучера вашего, дабы приказать явиться ему в назначенный срок ко двору, у него в каморке была обнаружена… принцесса Агнесса!

Банифаций медленно поднял глаза в лицо Советника.

— И что?!

— Я понимаю, Ваше величество, что мои люди не особо обучены этикету и могут себе позволить ворваться в помещение без стука… Но это же всего лишь кучер, пусть даже и личный кучер Вашего величества! И это уже не является таким значимым аргументом…

— Что она там делала? — перебил Советника царь.

— Она… Она сидела, Ваше величество! Я прошу прощения, но она сидела на коленях у кучера и… и…

— Что?!!!

— И они целовались!!!

Банифаций устало прикрыл глаза и нервно сжал подлокотники кресла. Советник понимающе молчал. Через пару минут Царь, не открывая глаз, скрипучим голосом проговорил:

— Моя дочь — где она сейчас?

— У себя, Ваше величество!

— Приставить к ней охрану и выпускать из комнаты только по моему особому разрешению! Разумел?

— Так точно, Ваше величество!

— Ступай!.. Нет, постой…

— Да, Ваше величество?!

— Ивашку на конюшню, в младшие конюхи… До моего дальнейшего решения.

* * *

Молодые вельможи заняли места за царским столом и с осознанием собственного достоинства, важно уставились друг на друга.

— Моё почтение, юные жители царства-государства!

— Здравствуйте, Ваше величество!

— Сейчас, мои юные друзья, Старший советник расскажет вам суть дела, по которому я решил вас собрать. Дело — государственной важности и прошу отнестись к нему со всей серьёзностью!

Молодые люди напыщенно переглянулись.

Советник встал и, поглядывая на Монарха, объяснил молодёжи проблему, для решения которой их сюда и пригласили. Когда он закончил, воцарилась тишина. Надменность и высокомерие бесследно испарились с лиц юных вельмож.

— Ну-у-у! — нетерпеливо подал голос Банифаций, — какие будут предложения?

Юноши и барышни молча переглянулись. Министр танцев незаметно для всех пнул своего отпрыска под столом. Тот поспешно вскочил и, краснея, предложил:

— Я считаю… Мне кажется… Я думаю, что-о-о…

— Что? — исподлобья, по-отечески строго поторопил его Царь.

— Э-э-э… Я думаю надо для начала устроить бал!

— Отлично, юноша, продолжайте!

Воодушевлённый сын Министра танцев радостно улыбнулся и продолжил:

— И пусть гости танцуют до упаду, сутками напролёт!..

Банифаций вопросительно посмотрел на Министра танцев.

— И тот, кто выдюжит, кто выдержит это испытание сполна — тот и станет женихом Её высочества! — закончил юноша.

Банифаций прикрыл своё лицо ладонью.

— У меня есть предложение! — смело вскочил сын Министра продовольствия, — нужно устроить состязание по поеданию жареных курочек! Кто больше осилит — тот и достоин!..

И тут началось.

Молодые вельможи наперебой, перекрикивая друг друга стали предлагать свои дополнения к выше предложенным вариантам и предлагать новые изощрённые способы состязаний, но всё равно они каким-то образом были из той же области и сводились к простому испытанию на выносливость.

Банифацию это всё изрядно надоело. Он рассерженно взглянул на Старшего советника. Тот виновато опустил голову.

— Вы тут ещё подумайте, порешайте… А я оставлю вас на часок, — Банифаций обернулся к стражнику, тенью слившемуся с дверью, — А ты, голубчик до моего прихода никого не выпускай!

Он покинул дворец и, стараясь быть незамеченным, быстро проследовал к жилищу Ивана…

— Вот скажи мне, подданный мой, как сделать выбор?

— Хм, я всего лишь конюх, Ваше величество!

— Да хватит ужо!.. — Банифаций хмуро махнул рукой, — рано или поздно я узнаю чьих ты будешь… А вот сейчас скажи, не лукавя, как ты думаешь — как сделать выбор, не ошибившись?!

Иван вздохнул.

— Думается мне, Ваше величество, что ежели человек ищет совета со стороны — значит, он с себя ответственность снимает, если вдруг что криво получится.

— Прозорливость твоя, Ивашка, меня поражает, а коли мы посмотрим на это не как на совет, а как на мнение твоё? Ты ж не Советник! А всего лишь конюх!

Иван почесал макушку.

— Помню нянька мне говорила — в любом деле, желательно, чтобы каждый при своем выигрыше оставался! Вона как.

— Это как же это? Так не бывает, Ивашечка!

— Так может быть, Ваше величество, у счастливых людей, там, где царит любовь! Вот. Потому что для любящих, счастливых людей это первое дело — чтоб всем хорошо было. Никак им без этого, понимаешь? Поэтому они всегда могут договориться друг с другом! Стало быть, выигрывают все!

— Эвона куда тебя понесло! Я же Царь! Я должен быть в выигрыше!

— Эх, Ваше величество-о-о… Никому ты не должен! Ты же Царь! — засмеялся Иван.

— Тьфу-ты!.. — топнул ногой Банифаций. Он встал, сердито погрозил Ивану пальцем и вышел вон.

Часть четвёртая

Глава шестнадцатая

Заботясь о счастье других, мы находим своё собственное.

Платон

— А вот и первый гость пожаловал! — объявил Советник, кивнув на ворота.

Стража непроизвольно расступилась, когда во двор въехала золочёная карета. Её легко тащили три пышногривых рысака белой масти. На запятках стояли два лакея, а на облучке важно восседал усатый кучер. Повозка остановилась, лакеи тотчас соскочили на землю и распахнули дверцу. На свет божий появилось содержимое кареты — обаятельный юноша в дорогих одеждах. По всей видимости, это и был первый кандидат в женихи принцессы Агнессы.

Банифаций в компании Советника и нескольких Министров вышли навстречу.

— Добро пожаловать в наше славное царство-государство, дорогой принц! — приветливо воскликнул Банифаций.

— Позвольте засвидетельствовать Вам свое почтение, Ваше величество! — склонил голову гость.

— С кем имею честь говорить?!

Принц раскидал конечности в сложном реверансе приветствия и ответил:

— Принц Саттва!

На этом церемония закончилась.

Юношу проводили в отведённую для него комнату, а карету на конюшенный двор.

Не успели придворные обсудить поведение и наряд первого красавчика, как у ворот засуетились стражники, и во двор въехала вторая карета: ещё более роскошная, с лакеями в дорогих ливреях и парой щегольских кучеров.

Из неё показался огненно-рыжий чаровник с пожирающим взглядом. Он ловко соскочил со ступеньки и стремительно направился к Царю.

— О, повелитель, я безмерно счастлив быть Вашим гостем!

— Милости просим! — Банифаций склонился в лёгком поклоне.

— Принц Раджас! — к Вашим услугам! — щегольски цокнул каблуками гость.

И его проводили в гостевую комнату дворца, а карету с лошадьми и лакеев отправили на конюшенный двор.

Очередной гость не заставил себя ждать. Стражники у входа уже были готовы к этому и гостеприимно распахнули ворота. Во двор въехала зловещая чёрная карета, запряжённая в тройку вороных коней. Мрачный вид экипажу добавлял ужасно безобразный, пиратского вида кучер, грубо стегающий коней и злобно ворчащий.

Из кареты к напуганным хозяевам вышел заспанный хмурый юноша в тёмной одежде и неприветливо бросил:

— Разве так гостей встречают?.. Ладно, так и быть, задержусь у вас на недельку-другую. И, может быть, даже присмотрюсь к вашей мамзели! Моё имя — Тамас! Где моя комната?..

— Мдя… — только и вымолвил вслед ему Банифаций.

А Советник сглотнул кадык и вытер вспотевший лоб.

И только Иван, наблюдавший со стороны за всей этой светской нелепицей, смеялся до колик в животе.

Как оказалось, это были ещё не все претенденты на руку и сердце принцессы Агнессы.

Утром следующего дня к воротам дворца подъехал ещё один экипаж. Банифаций со свитой поспешил навстречу гостю.

Дверца кареты распахнулась, и из неё вышел смазливый улыбающийся, крепко сбитый юноша, внешним видом отвергающий любое сомнение по поводу его происхождения.

— Принц Фердинанд! — объявил он.

Банифаций и Советник переглянулись.

— Добро пожаловать, Ваше высочество! Как добрались?!

— Спасибо, Ваше величество, Божьей милостью, всё хорошо!

— Не шалят ли разбойнички по дорогам? — с хитрецой улыбнулся Банифаций.

Фердинанд сделал паузу, наморщил лоб и, как бы спохватившись, воскликнул:

— Ах да!.. К счастью никого не встретил! Ваше величество, я глубоко признателен Вам за своё спасение!

— Да, полноте! — благосклонно улыбнулся довольный Банифаций, — люди должны помогать друг другу! Милости просим во дворец! Вам покажут вашу комнату.

Иван не мог упустить этого момента. Ему жуть как хотелось узреть батюшку в новом обличии. И он всё увидел от начала до конца: «Бог мой, каков молодец! — мысленно восхитился Иван, — и он прав, сходство с Федотом очень большое! Да, на такого красавчика любая принцесса внимание обратит!»

Он стоял поодаль, вместе с остальными придворными, ожидая приказаний Его величества.

Принцу Фердинанду тоже не терпелось кое-с кем встретиться, хотя бы взглядом. Но он боялся подвергнуть себя подозрениям и держался, как мог. Лишь только тогда, когда Пантелеймон очутился в, предоставленных ему, апартаментах, он вышел на маленький балкончик и осмотрел королевский двор.

Ивана он увидел сразу. Его и искать не нужно было — он стоял внизу, почти под самым балконом и, радостно улыбаясь, смотрел вверх.

«Вот дурень! — испугался Пантелеймон, — раскусят нас обоих, как пить дать!».

Он посмотрел по сторонам: никакого внимания Иван не привлекал. Тогда Пантелеймон еле заметным движением помахал сыну рукой.

— Добрый день, Ваше вели… Ваше высочество! Как поживаете?! — закричал Иван.

У Пантелеймона защемило в груди. Он сладко улыбнулся Ивашке и нарочито холодно ответил:

— Спасибо, юноша, хорошо поживаю! А ты как?

— А я — просто живу! — ответил своей излюбленной фразой Иван.

За спиной Пантелеймона раздался стук в дверь. Пантелеймон открыл, за дверью стоял слуга.

— Завтра в десять общий завтрак в круглом зале дворца Его величества! — важно произнёс он.

— Хорошо, голубчик, я понял, ступай.

* * *

Завтрак больше походил на обед — так богат был стол. Царь Банифаций сразу давал понять, что принцы приехали сюда не случайно и что он до неприличия богат. Соответственно и невеста — достойна не меньшего!

За столом, кроме Банифация сидели министры и Советник, однако рядом с Монархом одно место было не занято.

Принцев усадили напротив. Они понимали — для кого предназначалось, пустующее пока, место, и нетерпеливо ёрзали на своих стульях, небрежно постукивая приборами по тарелкам.

Банифаций бесцеремонно разглядывал своих гостей.

Принц Саттва был хорош. Он скромно, не отходя от этикета, беззвучно занимался завтраком, изредка вежливо поглядывая на хозяина дворца. Его лицо олицетворяло гармонию и умиротворение. Это хорошо было до определённой степени: как только Царь чуть дольше задерживал свой взгляд на принце — ему становилось скучно и клонило в сон.

Принц Раджас умудрялся делать несколько дел одновременно: рассматривать фрейлин, подмигивать дочери Министра медицины и поглощать пищу. Причём даже поедание сладких булочек он превращал во фривольный фарс.

Принц Тамас же разбирался с едой, будто это была печень его заклятого врага. Он свирепо жевал, убийственным взглядом сверля Советника и министров, а Банифация просто игнорировал. Казалось, ещё минута и он обязательно схватит со стола графин и разобьёт его о чью-то голову.

Принц Фердинанд вежливо, но расковано поглощал яства и исподлобья рассматривал Банифация. Пару раз они встретились глазами, и Банифаций вздрогнул: этот взгляд ему показался вдруг до боли знакомым. «Странное ощущение, мне кажется, что я знаю этого юношу очень давно», — подумалось Царю. Фердинанд же время от времени брал в руку серебряную чашу и украдкой рассматривал своё отражение в ней. Страх быть разоблачённым — преследовал его.

Наконец, в неизменном сопровождении матушки Пелагеи, вошла она.

Принцы, не сговариваясь, привстали со своих мест и в почтении склонили головы. Агнесса в ответ также наклонила белокурую головку и одними губами прошептала:

— Доброе утро!

Она села рядом с батюшкой, тотчас прислуга засуетилась и с обеих сторон стали появляться вкусности, достойные только Её высочества. Агнесса не спешила. Она сидела, опустив глаза, позволяя гостям пожирать себя взглядами. Потом взяла себя в руки и, полуобернувшись к батюшке, произнесла:

— Как спалось, Ваше величество?

— Ты знаешь, хорошо! — с готовностью откликнулся Банифаций, — мне даже снились прекрасные сны, которые я помню. Например — цветущий яблоневый сад! Я шёл по нему и недоумевал — а где же яблочки?!

Пантелеймон вздрогнул…

Глава семнадцатая

Из сердцевины пиона

Медленно выползает пчела…

О, с какой неохотой!

Мацуо Басе

Не переставая жевать, он поднял глаза на Банифация. Тот был беззаботен и весь предался воспоминанию своего сновидения.

Министр земледелия засмеялся.

— А яблочек и не должно было быть, потому что сад, Ваше величество, был цветущий!

Все дружно поддержали замечание Министра земледелия и вежливо похихикали.

— Да, милая! — притворно «спохватился» Банифаций, — я не представил тебе наших гостей!

Он по очереди, и не без помощи Советника назвал имена всех четырёх принцев, указывая на них одним взглядом. Принцы при этом приподнимались со своего места и сладко улыбались Агнессе. Она же, уделяя каждому по доле секунды внимания, равнодушно склоняла голову, при этом не выпуская из рук вилку с куском омлета.

Закончив церемонию знакомства, Банифаций украдкой тронул носком сапога маленькую туфельку дочери, что, скорее всего, могло означать — «Не позорь меня, будь приветливее!».

После завтрака Царь предложил пройти в ботанический сад и в небольшой зверинец — гордость двора. При этом он настоял, чтобы экскурсию для гостей провела принцесса Агнесса.

А когда Агнесса с принцами вошли в сад с цветущими орхидеями и гортензиями, обнаружилось, что вся остальная свита куда-то таинственно исчезла.

Принцесса не пала духом, а напротив — сделалась на удивление уверенной и сильной духом.

— А разве их высочествам интересны цветы? — с вызовом спросила она принцев. Те переглянулись.

— О, цветы — это услада для сердца! — произнёс принц Саттва, — особенно когда с ними рядом такой прекрасный цветок как Вы!

Агнесса порозовела.

— Да, девушка красива, как цветок, а каждый цветок должен быть немного распущен, — непристойно улыбнулся принц Раджас.

Агнесса покраснела.

— Хорошие цветы, — зевнул принц Тамас, — как на кладбище!

Агнесса побледнела.

— Что вы несёте! — воскликнул принц Фердинанд, — вы смущаете девушку!

Он вдруг бесцеремонно взял Агнессу за кончики пальцев и с жаром сказал:

— Ваше высочество, простите этих дерзких юношей, ибо не ведают они, что творят!

Принцесса осторожно отдёрнула свою руку и молвила:

— А я совсем не сержусь! Идёмте, я покажу вам наш зверинец!..

Впрочем, в зверинце принцы повели себя ещё хуже, чем обитатели зверинца. Так было велико и нелепо их желание выглядеть перед принцессой лучше, чем они есть на самом деле.

Пантелеймона вдруг осенило.

— Ваше высочество, а покажите нам королевских коней!

Остальные принцы равнодушно промолчали.

— Отчего же не показать?! Я обожаю лошадей! Следуйте за мной, господа! — радостно сказала Агнесса.

У конюшни их встретил главный конюх и не очень приятный, для высокопоставленных особ, запах конского навоза. Все, кроме принца Фердинанда, сморщились и закрыли носы пальцами в белых перчатках. Впрочем, у принца Тамаса перчатки, как и всё остальное, были чёрными.

— Голубчик, наши гости желают взглянуть на лучших лошадей Его величества! — сказала принцесса конюху.

— Отчего ж не показать, покажем, всё в лучшем виде сделаем! — радостно засуетился старший конюх и крикнул в глубину конюшни:

— Ивашка!

Пантелеймон был доволен. Он не ошибся со своим расчётом — его родной сын Иван, его кровинушка снова был рядом! И пусть он был испачкан и не очень хорошо пах, Пантелеймон еле сдерживался, чтобы не обнять его. А Иван стоял, щурясь после конюшенной темноты, улыбаясь всем, будто вовсе не на лошадей, а именно на него пришли посмотреть заморские принцы.

— Ивашка, приготовь наших рысаков, Их высочества любопытствуют! — важно приказал старший конюх.

— Может старший повар их лучше приготовит?! — надвинув на глаза картуз, дурашливо спросил Иван.

— Ах-ты!.. Вот уж я тебя!.. — намахнулся на него плетью старший конюх, а Иван, игриво извернувшись, уже исчез в конюшне. И там эхом отдавался его долгий залихватский смех.

По одному стали выводить рысаков.

Принцы оценивающе похлопывали их по крупу, цокали языками и выпрашивали у старшего конюха разрешения прокатиться по двору.

Пантелеймон стоял рядом с Иваном и, затаив дыхание, безо всякого стеснения рассматривал его улыбающееся веснушчатое лицо. Потом он неожиданно потрепал его по щеке.

— Совсем взрослый стал! — не выдержал он.

А за его спиной стояла принцесса Агнесса. Невольно она услышала это и непонимающе взглянула на принца Фердинанда.

— Вы знакомы?

Пантелеймон растерялся.

— А то как же, Ваше высочество! — ответил Иван, — мы же с дружиною вашей изволили как-то отбить Его высочество из лап разбойников!

— Да! — радостно поддержал его Пантелеймон-Фердинанд, — и я очень благодарен тебе юноша! Жаль, не было возможности вознаградить тебя тогда, но я в долгу не останусь, обещаю! Можешь пока подумать — что бы ты хотел получить?!

— А мне и думать не нужно, Ваше высочество! — ответил Иван, покосившись на принцессу, — возьмите меня к себе на службу!

У Агнессы в груди похолодело. Она почувствовала, что сердечко вдруг приостановилось, будто от этой фразы не видело смысла биться дальше.

— Так, я не поняла, — сказала она, пересохшими вдруг губами, — что значит возьмите?! А у меня ты спросил?! Я тебя не отпускаю!

Иван приблизил своё лицо к ней, посмотрел в её влажные глаза и тихо но уверенно сказал:

— Отпу́стите!

Агнесса хотела капризно топнуть ножкой, но силы куда-то улетучились, тело обмякло, и вместо этого она закрыла лицо руками, развернулась и бросилась бежать.

Фердинанд непонимающе смотрел на Ивана.

— Она будет Вашей, папенька, — без тени улыбки сказал Иван, — только ты не стой как истукан! Беги, догоняй, успокаивай, пока остальные не очухались!

* * *

За обедом принцы обсуждали царских рысаков и совсем не обращали внимания на принцессу.

Но это её ничуть не тревожило. Агнесса пребывала в состоянии глубокой печали, глаза её были на мокром месте, пальцы, держащие столовые приборы, предательски дрожали.

Она не понимала — что с ней. Слов объяснений не находилось, хотя ей и не хотелось искать какое-либо объяснение: она жила чувствами, велением сердца, а сердце почему-то болело.

Царь Банифаций поглядывал на дочь и делал какие-то свои выводы. Вариантов происхождения такого упаднического настроения Агнессы у него было множество. И один из них — видимо принцессе никто не люб!

«Странно, — размышлял он, — вот чем не жених принц Саттва?! Благородный, умный, только таким мудрым и может быть правитель… АРаджас?! Огонь — а не мужчина! Такой любую войну выиграет! Не даст зачахнуть государству! Тамас, тоже не лыком шит — хладнокровен, как удав! В наше время таким и нужно быть, иначе на шею сядут! А Фердинанд?! Фердинанд, пожалуй, даст им всем фору! Он словно воплощает в себе черты всех остальных принцев! Надо будет к нему получше присмотреться…»

— Ну что ж, дорогие гости! — Банифаций встал, чтобы обозначить важность момента, — завтра в нашем царстве необычный день! Вы станете свидетелями и участниками праздника, который бывает один раз в жизни! Ровно восемнадцать лет тому назад в этом дворце родился прекрасный ангел, ставший украшением мира, смыслом моей жизни!.. Агнесса, доченька моя… дай я тебя поцелую! — Банифаций был растроган и не находил больше слов. Он троекратно чмокнул дочь в порозовевшие щёки и гордо посмотрел на всех: вот, мол, смотрите, завидуйте!

— Итак, — торжественно произнёс царь, — завтра — большой торжественный пир, а вечером — бал!

По внешнему виду принцев сложно было судить, что сии планы Царя Банифация как-то их удивили или озадачили. Они почти равнодушно жевали, болтали, небрежно бросая взгляд на оратора, и были похожи, скорее, на случайно забредших путников, нежели на соискателей руки и сердца юной хозяйки дворца.

Банифаций дожевал кусок дичи, промокнул усы и бороду салфеткой и сказал:

— Господа, а давайте развлекаться!

Вельможи царя оживились и радостно зашумели. Принцы насторожились.

— Играем в фанты! — объявил Банифаций.

Агнесса привстала и что-то шепнула на ухо отцу.

— Нет-нет! Играют все! — категорично воскликнул царь и схватил дочь за руку. Агнесса обиженно присела на своё место. Потом она резко вскочила и сказала:

— Папенька, Ваше величество, тут очень душно, идёмте во двор!

— А что?! — Поддержал принцессу Советник, там куда веселей будет!

— Да и возможностей больше! — лукаво прищурился Бонифаций.

Сказано-сделано: вся знать радостной шумной ватагой вывалилась на царский двор, весело переговариваясь.

У главного фонтана, под тенью беседки места хватило всем. Царь вызвался быть водящим, ему тотчас преподнесли холщовый мешочек с фантами и народ с блаженной улыбкой затих в ожидании.

Фанты всегда приносили какую-то милую детскую радость людям, независимо от того Царь ты, или министр, или простой слуга. Во дворце Банифация, кстати говоря, помнят ещё и те дни, когда Царю надоедали его подхалимы-придворные и он, плюнув на субординацию, играл с извозчиками, поварами и садовниками. А сейчас новые люди в лице гостей подогрели азарт Банифация, и он уже заранее предвкушал большое веселье. Ни секунды не медля, он запустил руку в мешок, для важности пошевелил там фантами и вынул первое желание.

— Этот фант… — Банифаций подмигнул Советнику, — кому?!

— Министру продовольствия! — закричал Советник.

Банифаций развернул бумажку с желанием.

— Этот фант поскачет по двору на одной ноге!

И бедный Министр продовольствия, взбивая пыль, тяжело пыхтя, сотрясая весь двор своими прыжками, понёсся по кругу под свист и улюлюканье народа…

— Кому?

— Советнику!

— Взобраться на крышу беседки и прокукарекать!!!..

— Кому?

— Кому?

— Принцу Фердинанду!

— Громко спеть!

— Принцу Тамасу!

— Прыгнуть одетым в фонтан и изобразить рыбу!..

Вот уж досталось всем! Принцам в том числе, а куда им деваться?!

А когда выпала очередь принцессы Агнессы — все затаили дыхание.

Царь прошуршал в мешке оставшимися бумажками, медленно достал одну и, округлив глаза, прочёл:

— Поцеловать… Не-е-ет!

— Ну-ка, ну-ка?! — Закричали игроки со всей бесшабашностью и нарастающим азартом, — читайте! А ну-ка читайте!!!

Принцы переглянулись и поправили на себе одежду.

— Поцеловать… конюха, — печально сказал Банифаций.

— О-о-о!!! — завопил в восторге двор, — игра есть игра-а-а!

— Ну, это уж слишком! — возмутился Банифаций.

— Куда уж там! — обиженно сказал Министр продовольствия.

— А в чём дело?! — вдруг вышла в круг принцесса Агнесса, — игра есть игра! Я готова!..

Глава восемнадцатая

Любовь

долготерпит,

милосердствует,

любовь не завидует,

любовь не превозносится,

не гордится.

Св. Апостол Павел

И бросьте камень в того, кто скажет, что Иван здесь оказался не случайно! Просто мимо проходил! А ещё вернее, он стоял поодаль со всей прислугой и также со всем азартом наблюдал игру высокопоставленных особ.

А когда, также совершенно случайно, принцессе Агнессе выпал поцелуй с конюхом — тут даже и думать было нечего! Казалось бы…

Но Агнесса медленно, сопровождаемая группой ревнивых зевак, подошла к группе простолюдинов, выдержала паузу, и так же медленно, глядя на Ивана, демонстративно поцеловала… старшего конюха! Она, собственно, и лица-то его не видела, и поцелуй был так себе, в щёчку, но старший конюх стоял в метре от Ивана и, понятное дело, поцелуй тот был со значением!

— О-о-о!!! — загудел радостно народ. Кто-то даже зааплодировал, но под сердитым взглядом Банифация спрятался в толпе.

— Ну, ладно, защитано! — с раздражением сказал Банифаций. И все снова потянулись в центр игрового поля, к фонтану.

— А можно мне тоже поучаствовать?! — раздалось вдруг за их спинами.

Все обернулись. Потом дружно повернули головы в сторону Царя. А потом снова на этого наглеца, который дерзко нарушил иерархическую границу. Банифаций конечно тоже был немного удивлён, но после выходки принцессы, ему уже любая другая непочтительность была пустяком. И уж, тем более, что и поцеловала дочь не этого гордеца! Так что пусть!..

— Конечно можно! — сказал Банифаций запросто, и все сразу:

— Да, да! А почему бы и нет?! Ну а куда без тебя-то!..

— Благодарствую! — улыбнулся Иван.

— Тогда следующий фант твой! — сказал Царь. Он сунул руку в мешок и, глядя в упор Ивану в лицо, достал задание.

— Ну?! — весело сказал Иван.

— Баранки гну! — ответил Банифаций и развернул бумажку, — этот фант берёт кого-нибудь на руки и идёт три круга вокруг фонтана!.. Может, другое задание возьмём? — спохватился Банифаций, — попроще? А то вдруг я Министра продовольствия прикажу на руки взять!

Дружный хохот раскатился окрест.

— Сказано же — кого-нибудь! — ответил Иван. И тут же он в одно мгновение подскочил к принцессе Агнессе, схватил её на руки и закружил в весёлом танце вокруг фонтана. Агнесса не издала ни звука. Она беспомощно и немного растерянно, уцепившись за потрёпанную рубаху Ивана, смотрела на ухмыляющуюся толпу, потом обвила руками Ивана за шею и прижалась к его груди.

— Живее! Живее, мой друг! — закричала она весело, ещё, ещё!..

Три круга закончились, но никто, кроме Царя и Советника этого не заметил. А Иван, будто и не чувствуя веса принцессы всё носился и носился вприпрыжку вокруг фонтана.

— Довольно! — закричал Банифаций, — отпусти её! Слышишь, немедля опусти принцессу!

Иван остановился и опустил Агнессу на землю. Однако она почему-то не спешила убирать руки с его шеи. Словно пальцы онемев одновременно от страха и восторга срослись воедино и навеки вечные стали одним целым с телом Ивана.

— Молодец! — с улыбкой сказал принц Саттва.

— Однако! — усмехнулся принц Раджас.

— Дерзок холоп! — процедил принц Тамас.

И только принц Фердинанд молчал.

Оставшимися фантами радостный народ окончательно довёл себя до усталости и довольный стал разбредаться по своим обиталищам. Вечерело. Но для празднующей компании день был ещё в самом разгаре. Приближённые царя Банифация внимали желаниям Его величества и терпеливо ждали дальнейших указаний.

Банифаций в целом остался доволен развлечением двора, не считая шалостей принцессы. Но и эту печаль он снисходительно простил себе, рассудив мысленно: «Пусть покуражится, пока в девках. Скоро не до веселья будет мужниной женой-то!»

Пантелеймон поглаживал осипшее от песни горло и поглядывал на Агнессу. Он так хотел произвести на неё впечатление, но именно она первой закрыла ладонями уши, что тут же сделали и все остальные. Но добрая улыбка на её устах ещё давала надежду.

Банифаций повернулся к Принцу Фердинанду, и вполголоса, чтобы не слышали остальные, проговорил:

— Эко право Вы недогадливый какой, Ваше высочество!

Пантелеймон вздрогнул.

— Ваше величество?!..

— Самое время предложить принцессе променад…

Пантелеймон покосился на принцев. Саттва любовался кустом роз, Раджас бесцеремонно кокетничал с дочерью Министра медицины. Тамас же занимался тем, что стоял и хладнокровно в упор смотрел на принцессу Агнессу, скромно потупившую взор, будто гипнотизируя её и склоняя к ответному взгляду.

Заручившись моральной поддержкой Банифация, Пантелеймон ринулся на штурм принцессы.

— Ваше высочество!.. — как можно обаятельнее улыбаясь, проворковал Пантелеймон, — не изволите ли составить мне компанию и познакомить меня с вашими окрестностями?

Тамас, услышавший это, криво ухмыльнулся и притворно закатил глаза.

— Боже… Какие речи! Нелепей ангажемента не сыщешь!

— А нелепей вашего кабесео я в жизни ничего не видел, — парировал Пантелеймон, не поворачивая головы. Он встал так, что закрыл собой Агнессу от взора Тамаса и понимал, что тот не вынесет такого хамства.

— Выскочка! — презрительно бросил Тамас.

Его голос прозвучал достаточно громко, чтобы его не могли услышать остальные.

Все повернулись к ним.

Пантелеймон же, натужно улыбаясь, продолжал стоять спиной к сопернику, ожидая-таки ответа от принцессы.

— Господа, полно ссориться! — вмешался Банифаций, — принц Тамас, дорогой, я как раз хотел задать вам пару вопросов… — И он, взяв Тамаса под локоток, настойчиво увёл в сторону.

* * *

Принцесса Агнесса чувствовала себя как-то странно. С одной стороны, она, находясь ещё под впечатлением полёта в объятиях Ивана, ощущала огромный прилив радости и какого-то непонятного блаженства. А с другой стороны — её уже изрядно начинала утомлять излишняя суета и болтовня вокруг. Хотелось обнять весь мир. Но мир почему-то был привычно равнодушным, не извергающим брызги салютов, не оглашающим всё пространство торжественной музыкой и не безоговорочно ликующим вместе с ней.

Она машинально взяла под руку принца Фердинанда и, пространно улыбаясь, шагнула с ним в пустоту.

Пантелеймон упивался своей гордостью, не забывая попутно наслаждаться обществом принцессы. Он так разволновался, что абсолютно потерял дар красноречия и просто молчал.

Когда же он почувствовал, что это выглядит абсурдно и несообразно его величию, он панически поспешно стал подбирать нужные слова.

— Как Вам этот вечер, Ваше высочество? — спросил Пантелеймон, по возможности небрежно.

Агнесса не отвечала.

Пантелеймон деликатно подождал, потом взглянул на принцессу и придумал новый вопрос:

— Ваше высочество не устала?

Долгое молчание было ему ответом. Пантелеймон уже начинал нервничать, даже злиться, но ситуация неожиданно разрешилась сама собой.

Агнесса остановилась. Замерла. Потом осторожно вынула свою руку из-под руки Пантелеймона, мимолётно и немного виновато взглянув на него, сказала:

— Простите, Ваше высочество, я… мне… мне нужно идти… срочно!

И тут же в одно мгновение схватив в руки подол своего огромного шелестящего платья бросилась обратно ко дворцу.

Ивану не хотелось уходить. Он знал, что в каморке ему будет ещё тяжелее и остался во дворе, с непринуждённой улыбкой наблюдая за происходящим.

Когда он увидел, как сцепились принцы за право обладания вниманием принцессы, Иван, по своей привычке видеть во всём доброе приключение, мысленно пожелал удачи папеньке, предвкушая стычку. Но царь Банифаций разрядил обстановку и утащил злыдня Тамаса куда-то за часовню.

А Агнесса, взяв Пантелеймона-Фердинанда под руку, с блаженной улыбкой удалилась.

Иван стоял, прислонившись спиной и затылком к кирпичной стене и, закрыв глаза, глупо улыбался, вспоминая ещё и ещё ощущение хрупкого тела принцессы, ее тонких, но цепких рук у себя на шее. Больше всего на свете ему сейчас хотелось повторить эти мгновения, продлить гораздо дольше до умопомрачения, до окончания жизни.

Его желание и душевное стремление видимо было так велико, что он не сразу понял, что руки, вдруг снова обвившие его шею — существуют в реальности, здесь и сейчас.

Иван распахнул веки.

Она стояла рядом. Глаза Агнессы, немного влажные, искрящиеся, сияющие божественным светом, в упор смотрели на него. Иван легко и непринуждённо приобнял её за талию, прерывисто вздохнул долгим умиротворённым вздохом и прикоснулся устами к её пухлым нежным губам.

Глава девятнадцатая

Но знай: кто соревнуется с чертями в лукавстве, — доведет себя до слез!

Данте Алигьери

Пантелеймон брёл в расстроенных чувствах обратно.

Он уже подходил ко дворцу, как вдруг увидел озадаченную матушку Пелагею — няньку принцессы. Она тоже заметила его и поспешила навстречу.

— Ты куда это, злодей, принцессу подевал, а?! — грозно спросила матушка Пелагея, — признавайся!

Пантелеймон рассеянно развёл руками.

— Э-э-э… Её высочество изволили вернуться, матушка.

— Точно говоришь?

— Вот вам крест! — полушутя, полусерьёзно ответил Пантелеймон.

Матушка Пелагея, прищурив глазки, всмотрелась в лицо Пантелеймона и сказала:

— Ой, смотри у меня!

— Я говорю чистую правду, матушка!

Пелагея развернулась и побежала обратно. Не пробежав и десяти шагов, она оглянулась и возмущённо буркнула:

— И какая я тебе матушка, охальник! — и засмеялась озорным, почти детским смехом…

У Пантелеймона возникло чувство вины перед нянькой принцессы Агнессы и он решил разыскать её.

Ноги сами привели его почему-то к домикам прислуги, где он без труда отыскал каморку Ивана. Дверь была прикрыта, но Пантелеймон ещё издали услышал за ней весёлый смех Агнессы и немного смущённый хохот Ивашки.

«Принцесса в гостях у конюха!!! Он хоть и мой сын, но принцессы так себя не ведут! Это как-то странно!» — раздражённо подумал Пантелеймон. Он не стал входить к ним, постоял немного в смятении и поплёлся во дворец.

А завтра, как и обещал Его величество царь Банифаций, во дворце, в банкетном зале накрыли превосходный стол. И было на нём три тысячи блюд и напитков.

И все, откушав досыта и отпив напитков допьяна, ушли отдыхать, а яства, оставшиеся в большом количестве, были щедро оставлены всей придворной челяди и прислуге всякой до самого последнего мальчика на побегушках.

Бал, как и обещано, тоже был шикарным. По залу порхали молоденькие фрейлины, юные вельможи и гости, солидно выделывали свои неторопливые па седые министры, Советник и сам Его величество.

Принцесса Агнесса была в ударе. Она раздаривала танцы направо и налево и, не зная устали, довела до оной всех принцев подряд. С каждым из них она была изысканно вежлива, тактична, слушала их глупые шутки, сама шутила в ответ и кружилась, кружилась, кружилась…

Банифаций удивлённо поглядывал на дочь, был одновременно рад и настороженно недоверчив.

«Ой, не к добру всё это, — думал он, — что-то задумала дочь! Слишком уж она весела!»

Но Агнесса повода для опасения никакого не давала, с папенькой была мила, взгляд её был невинен и искренен.

А Пантелеймон после двух-трёх танцев вдруг ощутил непривычную для своего нового тела усталость. В то время как его соперники, ничуть не напрягаясь, шли на новый круг, Пантелеймон успокаивал сбившееся дыхание и рвущееся из груди сердце.

«Что это со мной?! — раздражаясь, спросил он себя, — мне же не шестьдесят, мне всего двадцать три! Почему же так тяжело?!»

А Банифаций, как назло, настойчиво шептал ему при каждой возможности:

— Не отпускай, Агнессу!.. Не отдавай её!.. Следующий танец твой!!! Фердинанд, она твоя!!!..

В небольшом промежутке между танцами, когда все, уставшие и довольные прильнули к прохладным напиткам, царь Банифаций задумался о чём-то и вдруг громко воскликнул на весь зал:

— А скажите, дорогие гости, если бы каждый из вас стал моим зятем, что бы вы могли дать моей дочери?!

Воцарилась полная тишина. Их величества переглядывались и размышляли.

Наконец принц Саттва помпезно вышел на всеобщее обозрение, подошёл ближе к принцессе Агнессе и, глядя ей в глаза, провозгласил:

— Я бы подарил принцессе весь этот мир, все эти звёзды и это солнце, лишь бы она была счастлива!

— А-а-ах! — восхищённо откликнулся зал.

Следом вышел принц Раджас и сладким голосом промурчал:

— Каждое утро, просыпаясь с ней рядом, я бы целовал каждую пядь её нежного тела, каждый волосок и каждый ноготок!

— О-о-о-о! — чувственно проникся зал.

Затем вышел принц Тамас и холодно сказал:

— Если бы принцесса стала моей, я бы убил любого, кто только сделает попытку взглянуть в её сторону!

Зал испуганно молчал и, на всякий случай, не смотрел в сторону принцессы Агнессы.

Пришёл черёд принцу Фердинанду. Пантелеймон поймал на себе одобряющий взгляд Банифация и вышел в центр.

— Милая Агнесса я бы, не задумываясь, отдал тебе самое дорогое, что у меня есть!..

Зал ждал. Но Пантелеймон не стал уточнять — что именно он отдал бы принцессе. Он и сам этого не знал. Как и не знал, почему именно это он сказал. Но видно было Всевышнему так угодно, коли вложил он слова эти в его уста.

Банифаций задумчиво прищурился и погладил свою бороду, что было признаком одобрения.

— Ну что ж, — Банифаций встал, — я счастлив, дорогие гости, что вы приняли моё приглашение, я рад был узнать вас, подружиться с вами! Надеюсь, я ничем не обидел вас, и пребывание ваше во владениях моих стало для вас прекрасной возможностью для отдыха, развлечений и новых впечатлений. Очень надеюсь, что дочь моя Агнесса приглянулась вам и в скором времени продолжится наша дружба с кем-то из вас, но уже в другом качестве!

— Да-а-а!!! — подхватил зал.

— А сейчас я с вашего позволения, дорогие гости, принимаю от вас приглашения на ответный визит! В скором времени, не далее чем через месяц, мы с принцессой Агнессой хотим посетить ваши владения, погостить в ваших дворцах, замках, чертогах и угоститься вашими изысканными блюдами!

У Пантелеймона ёкнуло в груди.

Саттва, Раджас и Тамас по очереди выразили сие желание и довольный Банифаций уставился на принца Фердинанда.

— Да, конечно, Ваше величество, буду несказанно рад видеть вас вместе с дочерью в моём дворце! — старясь выглядеть спокойным и радушным, ответил Пантелеймон.

— Вот и славно! Мои министры согласуют с вами дни визита, господа!

* * *

Утром принцесса Агнесса прощалась со всеми.

Хотя утром это и назвать было сложно: гости, уставшие от бала, почивали до самого полудня. С немного помятым видом они по очереди выползали из своих комнат и слуги готовили их к дальней дороге.

Перед тем как скрыться в чреве своей кареты, каждый из принцев выражал своё почтение и благодарность Царю и благодарил, за проведённые минуты радости, принцессу.

Принц Саттва вежливо склонил голову, поцеловал руку Агнессе и заверил, что будет счастлив новой встрече с ней.

Принц Раджас на прощание сделал попытку прильнуть к устам Агнессы, но она деликатно увернулась и подставила щёку. Принц вспыхнул, застонал и юркнул в свою карету.

Принц Тамас грубовато притянул принцессу за талию к себе, посмотрел в глаза и горячо прошептал:

— Будь моею и я весь мир брошу к твоим ногам!

Принц Фердинанд, в сопровождении Царя, долго мялся, издали наблюдая за церемонией расставания Агнессы с другими принцами, потом, почувствовав лёгкий пинок от Банифация, подошёл к принцессе.

— Дорогая Агнесса, я очень сожалею, что приходится расставаться! Я с нетерпением буду ждать новой встречи с тобой и хотелось бы, чтобы эта встреча прошла в более обыденной обстановке, чтобы мы нашли возможность подольше общаться, узнавать друг друга… Ты знаешь, ещё год назад, когда я увидел тебя впервые, я не мог нормально спать…

— Год назад?! — переспросила Агнесса, — а мы виделись год назад? Но где же?!

Пантелеймон стушевался. Он покраснел, замычал что-то и беспомощно посмотрел на Банифация, скромно стоящего поодаль.

— Во сне, дорогая принцесса! — нашёлся Пантелеймон, — я увидел тебя во сне! И я так рад, что в жизни ты оказалась гораздо прекраснее, чем в моём далёком сне! — радостно заключил он.

— Прощайте! — холодно сказала Агнесса, протянув ему руку для поцелуя.

Пантелеймон прикоснулся к ней губами, покосился на Банифация и сделал шаг к своей карете.

— Стойте! — услышал он вдруг. Пантелеймон вздрогнул и медленно оглянулся.

Глава двадцатая

Гладиатор принимает решение на арене.

Сенека

— Подождите, Ваше высочество! Вы же обещали взять меня к себе на службу!

К ним подходил улыбающийся Иван.

— Ах, да! — обрадовался Пантелеймон, — мой спаситель! Конечно, конечно, слово высочайшей особы — закон! С позволения Его величества я беру тебя к себе, мой преданный слуга! Ваше величество, Вы не возражаете?

Банифаций не возражал, более того, он хотя и был несказанно удивлён, но эта новость его почему-то обрадовала.

— Я — не против, — ответил он, — сейчас я распоряжусь выдать тебе жалованье, Иван!

Иван замотал головой.

— Я подожду, подожду, сколько потребуется! — по-своему расценил его протест Пантелеймон.

Агнесса всё это время стояла и растерянно смотрела то на Фердинанда, то на папеньку, то на Ивана. Она совсем запамятовала про давешнюю просьбу Ивана, сейчас же увидела вдруг, что всё происходит на самом деле, по-настоящему, и что через несколько минут этот милый, добрый, весёлый юноша, который так глубоко поселился в её сердце, может исчезнуть. Может быть, даже навсегда.

Ей хотелось что-то сказать, закричать, затопать ногами, затолкать принца Фердинанда в карету и отправить восвояси, но чтобы только ОН остался рядом! Но она просто закрыла лицо руками, отвернулась и бросилась бежать прочь.

Банифаций только рукой махнул, что могло означать — «эка невидаль, ничего страшного, перебесится!»

Пантелеймон присел на подножку кареты и растерянно смотрел вслед убегающей принцессе.

Но его сейчас занимала совсем другая мысль, нежели мысли о странном поведении Агнессы: как решить проблему с ответным визитом Банифация?! Как быть? Неужели на этом всё и закончится?! Неужели всё, через что ему пришлось пройти, через что прошли его любимые сыновья — было напрасно?! Почему он не подумал об этом раньше? Ведь это же нормально, что родитель его избранницы захочет посетить хоромы своего зятя. Это же естественно! И что же увидит царь Банифаций первое, по пути в гости? Клеверную пустошь!!!..

Ивану принесли жалованье и провиант в дорогу.

Пантелеймон встал и рассеяно распахнул перед Ивашкой дверцу кареты.

— Ну, что вы Ваше высочество! — ответил Иван. Он взгромоздился на козлы рядом с кучером и сверху вниз посмотрел с укором на батюшку.

— До встречи, Ваше высочество! — Банифаций протянул руку Фердинанду, в упор глядя ему в глаза. «Да, определённо, где-то я встречался уже с ним, уж больно знаком мне этот взгляд!» — подумал он.

— До скорого свидания! — Пантелеймон пожал руку Банифация и полез в карету.

— Не забудьте прислать мне приглашение принц Фердинанд!

— Всенепременно, Ваше величество! — ответил с улыбкой Пантелеймон и захлопнул дверцу.

Карета выехала за ворота дворца и покатила в сторону царства-государства царя Пантелеймона.

* * *

Дома Пантелеймона ждала полная разруха, опустошение и донельзя опустившийся принц Федот. Он был небритым, опухшим и каким-то заплаканным. Одежда Федота была неопрятной и мятой, можно было подумать будто он не менял её со дня расставания.

— Батюшка мо-о-ой! — заголосил Федот, — приехали-и-и! А я-то ужо думал, ай что случилося?!..

— Полно-полно, сын мой! — Пантелеймон обнял Федота и крепко, по-отечески прижал к себе. Правда, со стороны это выглядело как объятие двух братьев.

Иван тоже, подойдя сзади к Федоту, схватил его играючи в охапку и закричал:

— Здарова, Федотка!

Когда Царь пришёл в себя после долгого пути, изрядно попарившись в баньке и переодевшись в домашние одежды, он, не откладывая в долгий ящик, задумался о разрешении вопроса гостевания царя Банифация.

Послал за Ивашкой и Федотом.

До их прихода долго всматривался в зеркала и, к своему сожалению, пришёл к выводу, что за прошедшие несколько дней он шибко изменился и стал выглядеть старше положенного.

Сыновья вошли в покои батюшки, когда он наполнил себе большую чарку, что говорило о глубокой грусти Монарха.

— Ну, сыновья мои, присаживайтесь! Прошу простить меня, дети мои, но я снова попал в безвыходное положение и прошу помощи вашей!

— Разве бывают безвыходные положения, Батюшка?! — улыбнулся Иван, — всё возможно и всё решаемо, ибо любая трудность она трудностью является только в голове нашей!

— Ну, ты, дурень, загнул! — возмутился Федот, — ты ещё батюшку поучать собрался?!

— Погоди, не кипятись, Федот! А ты, Ивашка, даже вопроса не зная, спешишь раньше лошади в телегу! Спеши, да людей не смеши!

— А чего там знать, я ужо давно сам дотумкал, батюшка, об чём речь!

— Да ну?! — удивился Царь, — а ну, сказывай!

— Царь Банифаций в скором времени в гости нагрянуть изволит. Да вот беда: поедет-то он к прынцу Фердинанду, а приедет-то в царство-государство недруга своего царя Пантелеймона! Вот так-то!

— М-дя, — только и сказал в ответ Пантелеймон.

А Федот только головой крутит и никак в толк взять не может — о чём это они?!

— Ну, и что делать-то будем, сыновья мои?

Федот губы выпятил, лоб наморщил и отвечает:

— А ежели не приглашать Банифация и всё! Делов-то!

— Дык как же его не приглашать, коли я на принцессе, дочери его жаниться хочу, Федотка, и самое главное, — Пантелеймон гордо поднял вверх указательный палец, — он не против!

— Тогда похитить прынцессу и всё! Делов-то! — не сдаётся Федот.

Иван от смеха чуть под лавку не закатился.

— Ну, будет уже, Ивашка! Хватит изгаляться над братцем! — строго говорит Пантелеймон, — ты, вместо того чтобы ржать аки конь, совет бы лучше какой дал вумный. Я слышал, ты там у Банифация даже аж в Советниках успел послужить!

— Было дело!

— Ну-у? Давай совет, советничек!

— Хорошо, Ваше величество! Я подумаю! — непринуждённо улыбаясь, ответил Иван.

— Вот ты так отвечаешь, будто тебя лошадь запрячь попросили! — заметил Федот, — дело-то ответственное, особливо важное!

— Да! — согласился с ним Пантелеймон, — ты уверен, Ивашка, что выход есть?

— Выход иногда там же, где и вход! — со смехом ответил Иван.

* * *

А наутро нетерпеливый царь Пантелеймон, не дождавшись завтрака, уже поспешил послать за Иваном.

Ивана долго тормошили, поднимали на ноги и, наконец, он предстал перед батюшкой.

— Ты что, спал что ли?! Не думал совсем? — испугался Пантелеймон.

— Отчего же, думал, конечно, — зевая, ответил Иван, — так крепко думал, что уснул, Ваше величество!

— Ну, и чего надумал?!

— А вот план у меня такой, батюшка. Я вот отосплюсь малость, да поеду в края дальние. А вы с Федотом через три дня и три ночи после моего отъезда — следом езжайте.

— А куда ехать-то, Ванечка?

— Знамо куда, во дворец!

— Какой ещё дворец?!

— А там, где ты будешь Царя Банифация встречать-привечать!

— Ничегошеньки не понял! Ты что, за три дня и три ночи дворец где-то построить решил, баламут?!

— Ага!

— Тьфу-ты! — рассердился Пантелеймон, — дурак он и есть дурак! Иди ужо, досыпай!

Часть пятая

Глава двадцать первая

Только любовь делает человека самим собой.

Платон

Иван долго не собирался. Оделся, обулся, из казны немного денег взял, котомку подарками да сувенирами всякими набил, коня оседлал и поехал.

А когда попрощаться зашёл к батюшке, то напомнил ему, чтобы считал три дня и три ночи, а потом в путь пускался. Пантелеймон, конечно, недоверчиво хмыкнул, но на всякий случай обещал выполнить просьбу Ивашкину.

К Федоту Иван тоже подошёл, попросил душевно батюшку сопроводить до одного государства заморского. А какого — сам поймёт, ежели сейчас же Ивану предмет один одолженный обратно отдаст.

Федот, знамо дело, смекнул сразу, он же не дурак! Заулыбался, засветился, начал хвастаться, что он и сам об этом подумывал, да всё некогда было предложить.

Ну, в общем поехал Иван. Дорога уже знакомая, едет, песни распевает, с птицами и зверушками всякими разговаривает. Разбойников не видать, вывелись, и погода хороша, когда на душе-то солнечно.

Долго ли коротко — до моря-окияна добрался. На постоялом дворе коня оставил, повелел кормить его, да хозяина дожидаться. Потом к берегу подошёл, камушек заветный вынул, нашептал в него чего надо и до захода солнца уже на том берегу был.

Поблагодарил Иван Рыбу гигантскую и пошёл прямой дорожкой до дворца Султанши Медины.

— Наше вам с кисточкой! — приветствует весело Иван Правительницу.

— Вай, какие люди! Салам! — так же весело отвечает Медина.

— Зачастили мы к тебе, извиняй, если что! — вздыхает Иван.

— Мне только в радость, — машет рукой Султанша, — скучно мне тут одной, а вы с братом такие забавные!

— Благодарствую на добром слове! У нашего молодца нет забавам конца!

— Неужели снова за яблоками пришёл?! — смеётся Медина.

— Не, я вот тут подумал — а чего мелочиться!.. Ну да ладно, разговор долгий, давай-ка сядем рядком, да поговорим ладком. Вели чаю подать, а я гостинцы нашенские пока из котомки достану!

И присели Иван с Мединой на ковёр бархатный, подушки мягкие и пили чай зелёный да с пряниками печатными. Сначала говорили о том, о сём, а потом и к делу перешли. Рассказал Иван историю, с батюшкой случившуюся. И про царя Банифация поведал, и про Фердинанда липового. А уж как про красавицу Агнессу говорить стал, так заикаться стал да краснеть как мальчонка. Медина на Ивана взглянула внимательно и давай улыбаться загадочно.

— Ой, вижу, вижу — сохнешь ты по ней! Признавайся, так это?!

Иван глазки опустил и вздохнул тяжко:

— Правда твоя, люба она мне!

— Так что ж ты её Батюшке-то отдаёшь, коли любишь её?

— Ну, так он же отец родной, его чтить-уважать надо?!

— А что же принцесса?

— И я ей люб, — говорит Иван.

— Любовь — есть благодать! Время всё расставит по своим местам. Только давай уже, говори — что надумал? Коли ко мне пришёл, значит, помощи ждешь!

— Жду, Мединушка. Авось, с Божьей помощью решим — как батюшке помочь. Говаривала ты, что построила дворец этот вокруг сада волшебного, после смерти Султана.

— Так и есть.

— А как же старый дворец? Стоит ещё?

— Поняла я, к чему ты клонишь, Иван! — радуется Медина, — цел-целёхонек дворец. Раз в год, в день смерти Султана возвращаюсь я туда… Похожу, поплачу и обратно. А так пустует. Так и быть, дам я тебе слуг расторопных, чтобы лоск во дворце навели, уют создали. Чтоб не стыдно было приём устроить. Сколько времени у нас?

— Три дня и три ночи, — отвечает Иван.

— Управятся! Ты, главное, процессом разумно руководи и всё заладится!

— Ужо так я с радостью, было бы желание, силы найдутся!

И закипела работа в старом дворце! Собрал Иван, кроме слуг Султанши ещё и люд безработный, дал им работу, а значит, хлебом насущным накормил их. Вычистили, вымели, оттерли, отдраили… А когда печи затопили и лепёшек напекли — сразу уютом запахло домашним, жить сразу захотелось во дворце этом.

— Ну, всё, — говорит Иван, — благодарю вам, люди добрые за помощь, хорошо поработали! — дал он работному люду денег и попрощался с ними.

А потом — скорее к Султанше.

— Готово! — говорит, — дворец твой старый блестит как новый! А теперь дозволь батюшке моему пожить там малость и гостей принять!

— Живите, сколько понадобится! — отвечает Султанша, — только прошу я — пусть батюшка твой сначала моим гостем станет, уж больно мне познакомиться с ним хочется! Заодно и посмотреть интересно силу чудодейственную яблочек моих!

— Будь по-твоему! — отвечает Иван.

И поскакал он тут же на берег моря-окияна, нашептал заклинание на камушек и оказался на другом берегу.

Глядь — а там уже и батюшка с Федотом дожидаются! Да и верный слуга царский — Порфирий с ними.

Федот довольный ходит, смотри, мол, царь-батюшка, как мы можем! Первым на рыбину исполинскую вскочил залихватски, батюшке руку подал, на радостях даже с братом поздороваться забыл.

* * *

Недолго Султанша гостей ждала. Только стол накрыть успела — они уже и в ворота стучатся!

Медина сама встречать их вышла: Ивану подмигнула весело, с Федотом обнялась, как со старым знакомым, а потом и к царю Пантелеймону подошла.

— Рада Вас видеть, Ваше величество! Много наслышана о Вас… — скромно говорит Медина, а потом не выдержала и воскликнула: — Бог мой, как же вы с Федотом-то схожи! Оба красавцы удалые, оба румяные, косая сажень в плечах, братья, да и только!

Пантелеймон засмущался, Медине ручку поцеловал.

— Здравствуйте, дорогая Султанша!..

— Можно просто — Медина!

— Мне тоже очень приятно! Благодарен Вам за гостеприимство, за яблочки Ваши!..

— Ах, ну что Вы… Это такая малость… Люди могут с радостью помогать друг другу!..

— Я даже не знаю, как мне благодарить Вас!..

Медина светится, глазки опускает.

Федот стоит, рот открыл, зенки распахнул: на папеньку с Султаншей глазеет, как они любезностями обмениваются. А Иван его тихонечко за полу схватил и в сторону тащит.

— Ты чего? — шипит на него Федот.

— Айда, халву кушать, уж больно мне халва здешняя нравится! — говорит Иван.

И к столу братья пошли по-простецки, будто и не гости они даже. А там яства восточные, ароматные, сладкие, стол аж ломится от блюд необычных да неведомых. Сидят, блюда отведывают, а батюшка с Мединой всё стоят, переговариваются, друг другу улыбаются. Даже и про стол запамятовали, и про то, что не одни они, и даже вообще забыли, что мир вокруг существует.

Потом уж и вчетвером посидели, про жизнь посудачили, про то как царя Банифация встречать-привечать будут во дворце старом.

А когда Ивана с Федотом сон стал с ног валить, Пантелеймон с Мединой только в раж вошли — болтают, хихикают аки дети малые, она ему вин сладких подливает, он ей любезности такие же сладкие в ушко шепчет.

— А не пора ли нам, батюшка во дворец наш новоиспечённый? — спрашивает Иван.

— Да! — подтверждает Федот, — спать охота — мочи нет!

— Куда же вы, на ночь глядя?! — удивляется Медина, — здесь пока останетесь, а утром в путь!

Хлопнула в ладоши, тотчас слуги появились.

— Отведите гостей в палаты гостевые! — говорит им Султанша.

Ушли братья почивать, а батюшка так и остался с хозяюшкой. Какой им сон, когда им и так хорошо!

Глава двадцать вторая

Хочешь жить — будь готов к неожиданностям.

Джеральд Даррелл

— Ну, дочь моя ненаглядная, как я и ожидал, принцы заморские один за другим приглашения нам шлют!.. — радостно говорит за завтраком царь Банифаций.

А Агнесса запеканочку творожную покусывает и равнодушно в окошко поглядывает.

— И будто сговорились, и месяца не прошло, а ужо гонцы с посланиями скачут! Вот ведь шустрые какие!!!.. — удивляется Банифаций.

Агнесса молочко пьёт и в потолок смотрит безразлично.

— Вот что значит кровь молодая! Понятное дело — влюбились они в тебя все без памяти, голуба моя! Щас главное не спешить, семь раз отмерить…

Агнесса салфеточкой губки промокнула, кулачком голову подпёрла и сидит в пустоту смотрит.

— А к какому жаниху первому поедем, радость моя, Агнессушка?!

Агнесса подумала-подумала, потом на батюшку взглянула, глазками заблестела и отвечает:

— К Его высочеству принцу Фердинанду, папенька!

— О-о! Это хорошо! Хорошо, что у нас с тобой мнение совпало, дочь моя! Мне, Фердинанд, честно говоря, тоже приглянулся! А что? Богатый, головастый, из себя видный! Вариант хороший! Съездим, посмотрим какие такие богатства он скрывает, поближе пообщаетесь. А там, глядишь, и свадебку затеем!

Банифаций оживился, вскочил, взад-вперёд ходит — видно уже планы какие-то строить начал.

А к обеду он Советника к себе вызвал.

Двери плотно прикрыл, усадил того перед собой и говорит:

— Вот дело какое, верный мой Советник: собираемся мы с Агнессой в скором времени в круиз поехать, по жанихам! Погостить, присмотреться, так сказать. Боле всех к принцу Фердинанду меня тянет, по нраву он мне, да и Агнесса выразила желание увидеться с ним в скором времени. Мы, стало быть, решили к нему визит нанести в первую очередь. А я вот думаю, может и не понадобится после этого куда-то ещё ехать!

— Не исключено, Ваше величество! Но я вижу — что-то Вас тревожит?

— Правильно видишь, Советник. Вот, смотри, какое приглашение принц Тамас изволил прислать! — Банифаций выдвинул ящик секретера и достал помятый свиток. Видно он в отчаянии или в злости неведомой комкал его хорошенько, а потом решил всё ж таки убрать до поры.

— Что же там такого крамольного, Ваше величество?

— Этот лиходей угрожать вздумал! Пишет — решил, мол, он, что принцесса только его будет! И чтоб никуда мы носа не совали, пока он сватов пришлёт и Агнессу заберёт себе в жёны. Он там для неё хоромы строит с фонтанами разноцветными и зеркалами до потолка! — Банифаций потряс свитком перед носом Советника.

— До потолка это красиво, — холодно сказал Советник, — но, думается мне, что дерзость его дальше этого послания не распространится и не осмелится он поперёк Вашего величества пойти.

— Да не родился ещё тот наглец, который мог бы самого Банифация запугать! Вьюноша сей немилосердный мог бы и рассчитывать на внимание наше, ежели бы всё по-людски было, а уж после таких посланий, думаю, любоваться ему в свои зеркала до потолка в гордом одиночестве придётся!

— Полностью поддерживаю Ваше величество!

— Вот что: завтра же выезжаем, посетим славное царство-государство принца Фердинанда! Остаёшься тут за старшего.

— Как скажет Ваше величество!

— Да, прикажи дружину снарядить, с полдюжины молодцов бравых, чтоб нас сопровождали. На всякий случай.

* * *

Утром царя Банифация не петухи разбудили, да не пушки на крепостной стене, не слуги угодливые, да не повар неугомонный. Рассвет чуть забрезжил, а в почивальню к царю дочь родная стучится.

— Вставай, папенька, в дорогу пора!

— Эвона какая ты ретивая, — ворчит Банифаций, — то тебя в люди не вытащишь, то сама рвёшься чуть свет! Чего это с тобой, А?!

— А дорога-то дальняя, гонец сказал, что до моря-окияна надо добраться, а там — на корабле плыть, а я страсть как хочу на корабле!.. И моря никогда я не видела! Страсть как хочу посмотреть-пощупать — какое оно — море!..

Банифаций милую болтовню Агнессы вполуха слушает и радуется: хорошо, что так складывается всё, видно поселился-таки Фердинанд в сердце у дочери, а то, что им обоим принц нравится — так это и понятно, яблоко от яблони не далеко падает!

Тут же, не долго думая, стали собираться. Подарков набрали для принца, коней лучших впрягли в карету, дружину верную кликнули.

Царь уже в карете сидит с Агнессой и матушкой Пелагеей, а кучер всё со сбруей возится, никак у него не получается что-то. Банифаций и кричит ему:

— Что ты, голубчик, какой-то нерасторопный, право! Ивашка бы у меня уже три раза успел бы запрячь и распрячь, припеваючи!

Агнесса как это услышала, зарделась вся, к окошку отвернулась, сидит и улыбается…

Ну и поехали.

Долго ли коротко ли, ехали дорогой, по которой гонец велел путь держать, до самого моря-окияна. Смотрели в окошко — сначала на свои владения, потом на чужие, потом совсем на ничьи. Так и доехали без приключений до побережья.

А когда вдали море показалось, Агнесса не выдержала, из кареты выскочила, башмачки свои позолоченные сняла и бегом припустила впереди кареты да впереди лошадей. Бежит, визжит от радости, башмачками над головой машет. Банифаций и матушка Пелагея аж прослезились от умиления.

— Море-е-е!!! — кричит Агнесса, — я иду к тебе-е-е-е!.. — и ещё что-то кричит, через ветер морской не разобрать, только слышится Банифацию — «…анечка-а-а-а!!!»…

В порту, знамо дело, корабли стоят большие и малые. Одни грузом наполняются, другие наоборот — разгружаются, третьи пассажиров всяких на палубы принимают.

У кареты морячок какой-то одноглазый вертится, бездельничает.

Банифаций и окликнул морячка этого:

— Скажи-ка, братец, с кем можно на тот берег переправиться?

Убежал морячок, долго не было его, вернулся не один — с ним дядька важный бородатый да с трубкой во рту, сразу видно — капитан.

— Здравствуй, служивый! — важно говорит Банифаций, — я — царь Банифаций и мне нужно на другой берег!

— А морю-то всё равно, кто ты, Царь али сапожник, в море все равны, — философски отвечает капитан, попыхивая трубочкой.

Банифаций хотел рассердиться, да подумал — а ну как обидится капитан — другого потом искать придётся!

— Сколько возьмёшь с нас? — трясёт кошельком Банифаций.

Прищурился капитан, подумал, дыму напустил целое облако, а потом говорит:

— Вон мой корабль, «Печальный» называется, ступайте, мой помощник вам каюту покажет. Через час отправляемся. Не дорого возьму!

Пригляделся Банифаций — вроде ничего корабль, приличный.

Карета вместе с лошадьми и царём с принцессой по трапу на корабль въехала. Банифаций в каюту заглянул — жить можно! Ужо не долог путь-то, наверное.

Пока располагались, да оглядывались, уж и сходни убрали, якорь вытащили и паруса подняли.

Агнесса ради такого зрелища на палубу выскочила, носится будто матрос, руками машет и кричит на всю Ивановскую:

— Поднять паруса-а-а! Полный вперё-ё-ёд!

Корабельщики усмехаются, подмигивают ей, даже трубку предложили покурить.

А Банифацию через пару миль плохо стало, закрутило-замутило, ясное дело — морская болезнь тут как тут! Ей тоже без разницы — царь ты или сапожник.

— Батюшка, пойдём дельфинов смотреть! — зовёт Агнесса, вбегая в каюту.

— О-о-о-й! — стонет Банифаций.

— Батюшка, там рыба-кит самая настоящая! — кричит Агнесса, — вставай!

— О-ё-ё-ёй! — отмахивается Банифаций…

А на третий день пути, когда Его величеству лучше стало — плохо стало остальным. Потому что на пути корабля вдруг оказался другой корабль, и не обычный, а с чёрными парусами, да с флагами устрашающими.

— А-а-а!!! — закричали матросы, — пира-а-аты!

Банифаций с Агнессой и остальные пассажиры на палубу выскочили и смотрят во все глаза: самых настоящих пиратов не каждый день видишь!

Пиратский корабль пару раз из пушек в воздух пальнул для острастки, и давай «Печальный» на абордаж брать. Пираты уже как хозяева по захваченному кораблю расхаживают, пистолетами размахивают. Никто с «Печального» и не сопротивляется, кому охота акул кормить?!

Только Агнесса одна начала возмущаться:

— Да как вы смеете, пошли вон отсюда, разбойники!!!

Пираты смеются хриплыми голосами, и вокруг принцессы собираются.

— Смотрите, какая красотка на корабле! — кричат, — ну, чисто прынцесса! Надо её нашему капитану подарить!

— А ну не сметь! — грозно вопит Банифаций, — руки прочь! Я вам сейчас покажу!..

Но показать Его величество ничего не успел, потому что его взяли и к мачте привязали.

Кого-то послали за капитаном своим, а сами стоят, Агнессу рассматривают, руками пощипывают, языками цокают.

А потом случилось то, что совсем никто не ожидал.

И если бы вдруг, к примеру, Царь морской на палубе появился, или какое чудо-юдо поганое — Агнесса и Банифаций меньше бы удивились.

С борта пиратского корабля, в черных одеждах и шляпе, надвинутой на глаза, спустился капитан пиратов. Был он молод, но грозен и страшен своей мрачностью.

Агнесса только глаза широко раскрыла и прошептала:

— Принц Тамас?!..

Глава двадцать третья

Кто наблюдает ветер, тому не сеять, и кто смотрит на облака, тому не жать.

Екклесиаст

Вот уж и гонец обратно давно возвернулся, а о Банифации с принцессой — ни слуху, ни духу. Пора бы и прибыть им.

Пантелеймон гонца вызвал и спрашивает:

— Ну, точно ли ты приглашение передал, олух?!

— Передал, Ваше величество!

— Ничего не напутал?

— Всё как положено, Ваше величество, лично в руки Его величеству царю Банифацию отдал!

— Ну? И он что?

— Я уже докладывал Вашему величеству — я, как в обратную дорогу пустился, царь Банифаций приказал карету готовить для визита к принцу Фердинанду!

— Так где ж они?! Ты уже три дня здесь, а их нету?!

— Не могу знать, Ваше величество!

— Ступай… Ванятка! Федотка!

— Мы здесь, батюшка!

— Вот что, сыновья мои, езжайте-ка вы к морю, да встречайте Банифация, видно заблудился где-то этот старый пень! Вроде должен уже прибыть — а нету! Где его носит? Наши люди на берегу же стоят?

— Стоят, Ваше величество!

— Встречают?

— А то как же! Ждут.

— Значит, либо в море утонул, либо передумал… А поеду-ка я к Медине, чайку попью, ежели какие новости — шлите гонца за мной!

Иван да Федот на коней и к морю, в порт. Там корабли пристают и отходят, там суета, народу тьма-тьмущая.

Походили братья туда-сюда, поглазели, поспрашивали — ничего! Хотели уж было возвращаться — глядь, поодаль корабль чей-то к пристани подходит: без названия, без флагов, а паруса на нём чёрные.

— Ух-ты! Забавно! — говорит Иван, — пойдём, полюбопытствуем!

— Оно тебе надо? — отвечает Федот, — пошли отсель от греха подальше, царь вряд ли на таком страшном корабле поплыл бы.

— Правда, твоя, Федот! Банифаций он такой! А я всё ж пойду, одним глазком гляну, любопытно мне!

Федот только рукой махнул, иди, мол, дурень, коли делать нечего. А сам с коня слез, на песок лёг и лежит, на солнышке греется.

Иван тоже спешился, коня привязал к лодке какой-то, а сам — к чёрному кораблю.

Там тишина, и не видать никого. Только один матросик швартовый конец вяжет.

— Здравствуй, друг! — весело кричит Иван, — а говоришь ли ты по-нашенски?

Матрос на Ивана покосился, но ничего не ответил.

— А вон крыса побежала! — говорит Иван.

Матрос головой завертел сразу.

Иван засмеялся и дальше спрашивает:

— А коли понимаешь, скажи — чего это ваш кораблик такой жуткий? Аж страху нагоняет.

— А тебе-то что? — буркнул матрос.

— Работу я ищу, — отвечает Иван, — возьмите меня к себе!

— Иди куда шёл!

Иван и пошёл. Отошёл немного, за старый баркас спрятался и наблюдает: жуть как интересно, что же это за чёрный корабль такой! А больше интереса стал Иван чувствовать опасность какую-то, тревогу. И не понимал он, почему это, а уходить и не думал. Приключение же!

А тут и темнеть стало. Портовая суета на убыль пошла. Народ расходиться начал.

Федот бедный на солнце перегрелся, да и уснул.

А Иван в своём укрытии стоит и глаз с корабля не спускает. Вон уже и матросы из кают выползают, потягиваются, поругиваются, смеются. А тут к берегу карета чёрная мчится, в вороных коней впряжённая. И уж больно эта карета знакомая Ивану! Так и есть, карета прямиком к чёрному кораблю направляется. А уж когда на палубе фигура во всём чёрном показалась, Иван сразу смекнул — чей кораблик-то!

— Ваше высочество, что с пленными делать? — слышит Иван голос матроса с корабля.

— Не ори, тупица! — отвечает человек в чёрном, — девку с нянькой — ко мне в карету, а старика — в трюм, под замок. И охрану приставить!

* * *

Как назло тут Федот и проснулся. Привстал, зенки продрал и кричит на весь берег:

— Ивашка-а-а!

И побрёл прямиком в сторону, куда Иван давеча пошёл. И понятное дело — случилось встретиться ему лицом к лицу с принцем Тамасом, когда тот аккурат с корабля к своей карете спустился. Федот-то его впервые в жизни видел, а вот принц Тамас — встал как вкопанный, на Федота уставился, потом зубами заскрипел и спрашивает:

— Не меня ли ты ищешь, Фердинанд?!

— Чего? — не понял Федот.

— Выслеживаешь? Никак ты за принцессой приехал? А?!

А Агнессу уже под белы рученьки два амбала в карету тащат. Агнесса сначала сопротивлялась шибко, даже кричала яростно, а как Федота увидала — уставилась на него круглыми глазами и замолчала почему-то.

— Я вас не понимаю, — сказал Федот испуганно, — я брата ищу, мне до вас и дела нет, ничего не вижу, ничего не слышу!

И развернулся обратно.

А Тамас уже пальцами щёлкнул и четыре молодца вдруг к Федоту подскочили, руки заломили и на корабль потащили.

— Ваня-я! — шепчет в отчаянии Федот пересохшими от страха губами, — Ваня-я-я, ты где?!

А Иван в своём укрытии так же шёпотом отвечает:

— Потерпи, братец, потерпи малость!

Недолго Иван макушку чесал, побежал скоренько до своего коня, вскочил в седло и за каретой принца Тамаса вслед.

Скачут уже по просёлкам, скачут по выселкам, в чисто поле выехали — Иван всё не отстаёт. Впереди огни показались, Иван видит — впереди замок, знамо дело чёрный весь из себя, готического стиля, с крышами остроконечными.

Ворота распахнулись — карета внутрь въехала. Иван постоял, поглазел, подумал малость, и домой поскакал. Да прямиком не во дворец, где батюшка приём готовил, а в новые хоромы Султанши Медины.

К утру уже на месте был. Стражников сонных растолкал, в палаты Султанши заскочил, а там батюшка с Мединой сидят, воркуют, чаи гоняют, видно, что и всю ночь так сидели.

— Батюшка, Медина, не гневайтесь, что я без стука! — виновато улыбается Иван, — но у нас неприятность — Федота в полон захватили! Выручать надо!

— Кто?! Кто этот самоубийца, который моего сына посмел воли лишить?! — вскочил Пантелеймон, — коня мне! Где мои люди?!

Выбежал Пантелеймон во двор, на коня своего сиганул, дружину к себе подзывает.

— В порту корабль чёрный, с парусами чёрными — там, в трюме Федот, вражиной пленённый, — объясняет Иван.

— А ты разве не со мной?! Брата выручать не поможешь? — удивляется Пантелеймон.

— Нет, батюшка, прости, но у меня другие дела! — отвечает Иван.

Пантелеймон, поморщился, головой укоризненно покачал:

— Э-эх, Ивашка, разные вы с Федотом, не герой ты! Опасности боишься, осторожничаешь… Ну, да ладно, я тебя всё равно люблю, Бог с тобою!

Ударил Пантелеймон коня своего шпорами и умчался с дружиной в сторону моря.

Иван стоит, вслед ему смотрит и улыбается. Рядом Медина. Пантелеймону рукой машет, вздыхает тревожно. Потом на Ивана взглянула и молвит:

— Кажется мне, что ты не договариваешь чего-то, или я ошибаюсь?

— Так и есть, — вздыхает Иван, — прав был Федотка — вру я постоянно!

— В чём же сейчас ложь твоя? Уж не зря ли поскакал отец твой к морю?!

— Нет, не зря, Федот в плену, в трюме чёрного корабля. Но я не сказал папеньке, что с Федотом в трюме сидит ещё один человек, увидя которого, батюшка очень удивится! А тот человек удивится ещё больше!

— Загадками говоришь, но коли имя того человека не называешь, значит и спрашивать ничего не буду. А остался ты неспроста, Ваня, говори — чем помочь могу тебе?

— О, Медина, можно воспользоваться плодами из твоего сада?

Глава двадцать четвёртая

Смелость — в умении выбрать наименьшее зло, каким бы ужасным оно ни было.

Стендаль

А вот и снова черный замок. Подъехал Иван к воротам, да постучал легонько — тишина в ответ. Снова постучал, уже настойчивее. Заскрежетали замки, заскрипели петли — приоткрылась ворота, два грозных стражника в латах вышли и спрашивают:

— Что тебе надо, незнакомец?!

— Во дворец мне надо, к принцу Тамасу! — отвечает Иван, — своё забрать!

Переглянулись стражники.

— А ждёт ли тебя Его высочество?

— Вряд ли! — весело говорит Иван.

— Ну, тогда езжай отсюда, пока живой!

Иван с коня слез, к стражникам подошёл, посмотрел на них нежно, вздохнул и говорит:

— Эх, люблю я вас, братцы, ничего я против вас не имею, но вы уж простите меня!

Схватил он левой рукой одного, правой рукой — другого, столкнул их легонько лбами — те и упали без чувств.

Прошёл Иван в ворота, а там ещё стражники, только количеством-то поболе будет.

Ничуть не расстроился Иван, взял их в охапку играючи и повалил на землю. По головам кулаком постучал, чтоб не вставали зря и улыбается:

— Вы уж простите, братцы! Мне во дворец надо!

К замку подошёл, дубовую дверь как пушинку с петель снял и вошёл внутрь…

В огромном зале из чёрного камня, освещённого факелами, горел очаг. У огня стоял принц Тамас и задумчиво шевелил длинной кочергой поленья в очаге. Увидев Ивана, он удивлённо вскинул брови и грозно рыкнул:

— Что ты здесь делаешь, холоп? Как ты прошёл сюда и зачем?!

— Пока ничего я здесь не делаю, Ваше высочество, — прямо отвечает Иван, — прошёл я через двери, как и положено, а пришёл я за принцессой Агнессой!

— Что за вздор?! Стража!!!

— Ваша стража отдыхает, Ваше высочество, шибко устали.

Принц Тамас сжал в руках металлический прут кочерги и бросился вперёд. Раскалённый конец железа мелькнул у Ивана перед носом, но он тот час отпрянул в сторону, вырвал кочергу из рук принца, легко, как бечёвку, завязал её в два узла и небрежно бросил в угол.

— Кто ты такой, чёрт тебя побери?!

— Я — Иван, царя Пантелеймона сын, и хочу забрать принцессу Агнессу, которая находится у тебя!

— О чём ты?! Нет у меня никого!

— Ваше высочество, не вынуждайте меня крушить ваши апартаменты, ломать двери и рушить стены. Скажите, где она? Не гоже силой брать то, что не может быть вашим.

— Но я люблю её! — в отчаянии воскликнул Тамас.

— Любовь — это не страсть, не вожделение, не стремление быть с кем-то рядом, — вздохнув, сказал Иван, — любовь — это даже не чувство, а состояние нашей души! Только тот, кто живёт с любовью в сердце — в состоянии любить всех. Вы, Ваше высочество, испуганный обозлённый мальчишка, который не любит себя и оттого ненавидит весь мир. Как вы можете сделать счастливым другого человека, если вы сами несчастны?!

— Не учи меня жить, выскочка! Принцессу получишь только через мой труп!

— Осторожнее со словами, Тамас!

Но принц уже не слышал Ивана, он отскочил назад и, метнувшись к стене с оружием, выхватил первую попавшуюся шпагу.

Иван не шелохнулся. Тогда Тамас выдернул вторую шпагу и бросил её Ивану.

— Защищайся, нечестивец!

Пока Иван рассматривал оружие, которое он и держал-то в руках впервые в жизни, Тамас свободной рукой выдернул из ножен обоюдоострый длинный кинжал, зловеще поблёскивающий в свете огня.

Иван даже не думал — что надо как-то готовиться к поединку, он так же расслабленно стоял, любуясь клинком, но когда принц сделал резкий яростный выпад в его сторону — неведомая сила молниеносно вскинула его руку со шпагой, и тело Тамаса тотчас оказалось пронизанным ею. Тамас замер, таким же ненавистным, но немного удивлённым взглядом посмотрел на Ивана и рухнул на холодный каменный пол.

* * *

Когда глаза Федота привыкли к темноте, он вдруг увидел одинокую сгорбленную фигуру в углу. Федот подошёл ближе и вгляделся: печальный старец в дорогом одеянии. Он сидел, слегка покачиваясь, и шёпотом причитал что-то, упоминая какое-то имя. Веки его были скорбно прикрыты и, со стороны казалось, что старик был сумасшедшим — так он был равнодушен к окружающим событиям.

В трюме пахло гнилью и сыростью. Тощие длиннохвостые крысы шныряли из угла в угол.

Федот присел рядом со стариком на полуистлевшую бухту каната.

«Агнессушка… Агнессушка, дочка моя… Моя Агнессушка…» — расслышал Федот.

— Агнесса?!!! — не сдержавшись, воскликнул Федот, — принцесса Агнесса?!

Он присел на одно колено перед стариком. Федот медленно начинал понимать — кто был рядом! Перед ним сидел сам Банифаций — отец принцессы, на которой так помешался его полоумный батюшка! Получалось, что некто взял в плен Агнессу, а Монарха бросили в трюм, как последнего оборванца. Тот грозный юноша в чёрном, приказавший и Федота бросить туда же — скорее всего и есть главарь этой шайки.

Старик замер и медленно открыл глаза. Он с минуту всматривался в лицо Федота, и лицо его начало преображаться. Он то хмурился, то удивлённо поднимал брови, то растягивал в своей густой бороде губы в какой-то нервозной улыбке.

— Принц Фердинанд?! — то ли с радостью, то ли с отчаяньем произнёс он.

Федот не стал разочаровывать старика. К тому же ему уже начинало нравиться это имя, которым его называют уже в третий раз.

— Да, Ваше величество!

— Вы тоже здесь?! О, этот Тамас!!!.. — внезапно Банифаций встал и нервно зашагал взад-вперёд по трюму, — если хоть один волосок упадёт с головы моей дочери — я лично четвертую его! Как?! Как я не смог разглядеть в этом чёрном отшельнике обычного заурядного злодея?! Ваше высочество, Фердинанд, дружочек, ладно я — пожилой человек, но Вы же не робкого десятка и наверняка прибыли сюда для нашей встречи не в одиночестве? Почему Вы позволили себя схватить?!

— Э-э-э… ну-у-у… — растерялся Федот, — я сражался, я убил то ли десять, то ли двадцать его людей, но силы были не равны, Ваше величество!

— Давайте придумаем, как нам отсюда выбраться!

— Нас спасут, обязательно, я просто уверен в этом! — неуверенно сказал Федот.

— Если только до этого нас не вздёрнут на рее, — печально добавил Банифаций.

Федот сжался, погладил пятернёй свою шею и похолодел от страха. Потому что в ту же секунду по ту сторону трюма послышалась возня и толкотня десятков ног.

«Нас идут казнить!» — заколотило Федота. Он спиной отполз в самый тёмный угол и вжался в стену.

Внезапно загремел тяжёлый засов, люк со скрипом распахнулся и в проёме показался знакомый силуэт.

— Федот!!! Ты здесь?!

— Нет таких! — ответил Банифаций.

— Мы свободны!!! — радостно закричал Федот, вскакивая и на, ещё дрожащих ногах, бросаясь к открытому люку. Люк находился высоковато, но рядом стояла большая бочка из-под пороха, и Федот стал карабкаться на неё.

— Что за неуважение к старшим по возрасту и сану?! — полушутя полусерьёзно воскликнул Банифаций, легко оттесняя Федота в сторону, — ну-ка, зятёк, помоги-ка взобраться!..

Он облокотился на плечо Федота и влез на бочку. Фигура, стоящая в проёме люка, подала ему руку. Банифаций радостно схватил её, одним махом живо выскочил на палубу, но буквально через пару секунд он с диким нечеловеческим криком рухнул обратно в трюм.

— Что случилось, Ваше величество?! — испуганно спросил Федот.

— Там… там… — показывая пальцем в просвет люка, прохрипел Банифаций, — там ещё один Фердинанд!

Глава двадцать пятая

В мире нет ничего более постоянного, чем непостоянство.

Джонатан Свифт

Перепуганные слуги и повара молча сидели в жаркой, задымленной кухне, прижавшись друг к другу. Когда Иван заглянул туда, они уставились на него, как на чудовище о трёх головах.

— Да ладно вам, братцы! — засмеялся Иван, — не такой уж я и страшный! А не покажете случайно — где принцесса сидит?!

Челядь переглянулась. Потом один из слуг, молодой юноша неуверенно привстал и, теребя полы старенького сюртука, сказал:

— Пойдёмьте, я покажу!

Они долго поднимались по винтовой лестнице одной из башен дворца. Слуга тяжело дышал и виновато смотрел на Ивана, который вообще не чувствовал никакой усталости. С каждым шагом в башне становилось всё темнее и темнее.

Наконец они оказались на самом верху и упёрлись в маленькую железную дверь. На двери висел серебряный замок размером с два кулака Ивана.

Слуга сокрушённо вздохнул.

Иван легонько отодвинул своего спутника и сжал замок двумя руками как тыкву. С лёгким хрустом тот рассыпался на несколько кусочков под ноги ошеломлённого юноши. Иван распахнул двери.

Агнесса стояла в метре от него, готовая как хищная кошка наброситься на любого вошедшего. Но доли секунды ей хватило на то, чтобы увидеть кто перед ней. И, так же, как хищная кошка, в стремительном прыжке она бросилась на шею Ивана. Её руки жгутами сдавливали его шею, хватали за волосы, теребили уши, а губы, беспрестанно шепчущие что-то невразумительное, уже побежали горячими поцелуями по его лицу.

— Ивашечка!.. Ивашечка… любимый мой!.. я знала, я знала, что ты придёшь!!!

— Ну, полно… хватит ужо… — смущённо и довольно ворчал Иван, — пошли ужо отсель!

Он осторожно сжал Агнессу в своих объятиях и нежно поцеловал её в губы.

Слуга, стоящий поодаль, смущённо шмыгал носом и краснел от удовольствия.

— Пелагея, идём! — сказала, полуобернувшись, Агнесса, и Иван увидел матушку Пелагею — няньку принцессы. Она выглядела тоже очень довольной, и растерянно топталась на месте, не зная, что ей делать.

Они спустились вниз.

Принц Тамас лежал там же, в центре огромного дворцового зала, превратившись в такую же мрачную часть интерьера, из которой состоял весь замок. Слуги уже собрались вокруг него и печально переговаривались. Увидев Ивана, они замолчали, но такого испуга, как прежде на их лицах уже не было.

Увидев бездыханное тело Тамаса, Агнесса закрыла ладошками ротик, постояла немного и боком прошмыгнула на выход. Выскочив на лужайку перед дворцом, она пустилась в дикий безумный аллюр, кружась в беззвучном танце.

Матушка Пелагея стояла на крыльце замка и вдыхала полной грудью чистый воздух, щурясь куда-то в небо. Лицо её светилось блаженством.

— Ну, ты прям-таки как настоящий прынц из сказки! — сказала она Ивану, — пришёл к злодею, одолел его и спас прекрасную принцессу!

— А я… это… и есть принц, — смущённо улыбнулся Иван, — только это… — он приложил палец к губам, — тссс, Агнессе пока ни слова!

Пелагея ошалело открыла рот и судорожно покивала.

Белых коней и белой кареты во дворе покойного принца Тамаса не нашлось. Иван запряг пару вороных в какую-то лёгкую бричку, и они, даже не оглянувшись, выехали за ворота чёрного замка.

Матушка Пелагея, как заправский возничий, взгромоздилась на козлы и залихватски дернула вожжи:

— Ннно-о-о, милаи-и-и! А ну пшли-и-и!

Иван одной рукой бережно обнимал Агнессу, а другой — нежно гладил её, спадавшие от постоянной тряски, пряди, давно не мытых, волос. Агнесса млела в его объятиях и не открывала глаз, будто боясь проснуться и снова потерять Ивана.

Через десяток вёрст, Агнесса отпрянула от Ивана, посмотрела на него долгим озорным взглядом и спросила:

— А как ты нашёл меня, Ванечка?

Иван не успел даже рта раскрыть, а Агнесса уже сменила выражение лица и, широко раскрыв глаза, воскликнула:

— Ой, там же батюшка мой, на корабле принца Тамаса! Его нужно срочно спасать! Ванечка, миленький, ты же спасёшь его?! — она прильнула к нему и тревожно заглянула в лицо.

— Да ужо, спасли его! — махнул рукой Иван.

— Кто? Кто спас? Когда?

— Батюшка мой…

— Какой молодец! А кто твой батюшка?! Воевода? Дружинник? А ты знаешь, Ваня, — безо всякого перехода объявила вдруг Агнесса, — кого я там, у корабля принца Тамаса встретила?

— Кого?

— Принца Фердинанда!

— Да ладно?!

— Вот-те крест!

— И что же Фердинанд? — сдерживая улыбку, спросил Иван.

— Да знаешь, этот Фердинанд, как жалкий трусишка стоял перед принцем Тамасом и что-то бубнил… А батюшка мой сейчас где? Ты не знаешь? А мы куда сейчас едем, Ванечка, не к нему?!

— К нему.

— А куда? Он где?

— Знамо где, у принца Фердинанда в гостях.

Агнесса сникла. Отвернулась куда-то, долго смотрела на пролетающие мимо берёзки, а потом снова схватила Ивана тонкими руками за шею и прошептала жарким шёпотом:

— Ванечка, пожалуйста, не отдавай меня принцу Фердинанду, я не хочу за него замуж! Ну, пожалуйста, сделай что-нибудь! Укради меня, увези куда хочешь! Я с тобой — хоть на край света!!!

Иван застонал как раненый бык, замотал головой и только сжал Агнессу крепко, не в силах что-либо ответить.

* * *

Банифация долго приводили в чувства его слуги, воины Пантелеймона и два Фердинанда.

Царь Банифаций полулежал на палубе, прислонившись к мачте, и посматривал на обоих Фердинандов с нескрываемым ужасом.

Потом он сердито встал, отмахнулся ото всех и, переводя взгляд с одного Фердинанда на другого, спросил:

— А кто из вас был у меня в гостях?

— Я, — тихо ответил Пантелеймон.

— Если ты всё ещё хочешь жениться на моей дочери юноша, то должен спасти её тотчас же! Она в лапах у принца Тамаса! Это страшный человек! Я думаю, сейчас она находится в его дворце.

— Да, разумеется, Ваше величество, — ответил Пантелеймон. Он кивком подозвал Федота и что-то сказал ему вполголоса. Федот в свою очередь кивнул дружине, и пара десятков воинов султанши Медины сорвавшись с места в галоп, тотчас же скрылась за прибрежными скалами. Федот долго и неловко влезал на коня, а взобравшись, не спеша поскакал вслед за дружиной.

Банифаций спустился по трапу вниз. Там его уже ждала карета. Перед тем как ступить на подножку, Банифаций оглянулся и пронзил Пантелеймона колючим взглядом:

— Сомнения одолевают мой разум, принц. Я не вижу в тебе того прежнего страстного юношу, который глаз не сводил с моей дочери и уже наверняка видел себя моим зятем! Что случилось с тобой? Твои чувства остыли?

Пантелеймон опустил глаза.

* * *

Агнесса дремала у Ивана на плече. Он, стараясь не шевелиться, полуразвалившись в бричке, мечтательно смотрел в небо, улыбаясь каким-то своим мыслям.

— Не по нашу душу ли несёт кого-то? — сказала вдруг матушка Пелагея, — всматриваясь в, раскалённую от полуденного солнца, даль.

Иван вгляделся. Клубы пыли на горизонте говорили о том, что всадников было много. Они приближались, Пелагея остановила лошадей и вопросительно оглянулась на Ивана.

Агнесса, почувствовав неподвижность брички, открыла глаза и посмотрела по сторонам:

— Что случилось?

— Сейчас узнаем, — ответила матушка Пелагея.

Через минуту всадники были уже рядом. Они окружили бричку плотным кольцом и, гарцуя разгоряченными конями, носились по кругу, переговариваясь.

Наконец вдали показался ещё один наездник, которого видимо и поджидали грозные лихие всадники.

Иван ещё издали сразу признал Федота. Он засмеялся и покосился на Агнессу. А когда Федот оказался рядом, Агнесса вскрикнула и, закрыв лицо руками, прижалась к Ивану.

— Ивашка, братец мой!!! — радостно воскликнул Федот. Он сполз с коня и подошёл к бричке на кривых, от долгой скачки, ногах.

— Здарова, Федотка!

Агнесса медленно убрала руки и непонимающе посмотрела на Ивана.

— Забрал? — кивнув на принцессу, довольно спросил Федот.

— А то как же!

— Это хорошо, батюшка дюже рад будет! А Банифаций тебе мешок денег отвалит!

— Разве в деньгах счастье?!

— Подвинься, красавица! — подмигнул Федот Пелагее и уселся с ней рядом на место кучера, отобрав вожжи. Пелагея зарделась. Она сдвинулась немного в сторону, но ровно на столько, чтобы остаться плотно прижатой к Федоту.

— Поехали, помолясь! — скомандовал Иван.

Бричка тронулась, всадники лёгкой рысью поскакали рядом.

Агнесса смотрела в широкую спину Федота, не отрывая взгляда. Словно ожидая, что сейчас он повернётся и, наконец, обратит на неё внимание, что-то скажет. Она понимала, что происходит нечто странное, но это странное было в её пользу. «Федот?! Почему Федот? Почему не Фердинанд?! — размышляла она, — и почему Ванечка так вальяжно себя ведёт с ним? Более того, Иван — простолюдин, здесь, в бричке с нею рядом, а принц на козлах правит лошадьми!»

Как бы то ни было, Агнесса была не против такого расклада. Она отрешённо вздохнула, взяла Ивана за руку и снова улеглась к нему на плечо.

Часть шестая

Глава двадцать шестая

Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы

Евангелие от Луки

Федот размышлял. Долгая дорога, помноженная на усталость лошадей, способствовала бесконечным размышлениям. Мысли Федота были мрачными и вязкими, как грязь из-под колёс брички.

«Печально, но короны-то мне так и не видать: помолодевший батюшка с молодой женой и без меня справятся! Так и буду у Царя мальчиком на побегушках, до конца дней своих. М-дя, вон какую кралю себе отхватил батюшка! А мне что?! Ни короны, ни принцессы, ни славы, ни богатства! Э-э-эх!..»

— А ну, пшли-и-и, сони! — похлестывал он вожжами уставших лошадок.

«Эх, чего ж так не везёт мне в жизни!.. И внешностью Бог не обидел, и силушкой, и умом… А счастья нету!».

Федот тоскливо взирал на круп лошади, и ему представлялось, что этот мощный вспотевший круп в серебряной упряжи — это и есть он! А конская голова с лоснящейся гривой — батюшка. От этой мысли ему стало ещё горше и он с раздражением всучил поводья матушке Пелагее. Пелагея искоса взглянула на него, кокетливо улыбнулась и приосанилась.

— Устал, ваше высочество?! Конечно, не царское это дело — вожжи в руках держать!

— Поговори мне ишшо!.. — зло рявкнул на неё Федот, но Пелагея вдруг засмеялась шаловливым девичьим смехом, будто Федот сказал какую-то весёлую шутку. Она аж раскраснелась вся, и сидела, сияя как праздничный самовар, время от времени сдувая со лба непослушную чёлку.

Федот невольно повернул голову и, не меняя строгости в лице, рассмотрел Пелагею: круглолица, голубоглаза, белозуба… «Ну чисто прынцесса! Вот, не поскупился создатель… И стройна к тому ж… И не глупа поди, и это…!»

Федот отогнал свои крамольные мысли, встряхнул головой и снова уставился в круп лошади.

И вдруг, по какой-то неведомой нити раздумий, размышляя о женской красоте, Федот вспомнил Султаншу. Медина тоже была по-своему прекрасна: восточный разрез карих глаз, длинные бархатные ресницы, завораживающая улыбка, да и мудрости — дай Бог каждому!..

И тут Федота осенило!

«Она же вдовица! Она же одинока! К тому ж богатства — не меньше нашего! Бог ты мой, это ж находка, а не женщина!!! И что это я сразу не догадался!!! Всё, надо к ней клинья подбить и жаниться!!! А что?! Я ж не дурак, и не нищеброд какой! Обращу её в нашу веру и заживём с ней в её дворце! Вот тебе и корона!!! Ну, чем я хуже, а, папенька?!!!» — Федот снова яростно вырвал вожжи из рук Пелагеи, взмахнул концами поводьев по воздуху и закричал куражно:

— Э-э-э-эге-ге-е-ей, залётные-е-е!!!

* * *

Трясясь в своей карете, Банифаций терзался догадкой о двух Фердинандах.

«Больно схожи, шельмы! А не братья ли? Не, не братья — оба на Фердинанда откликаются! Нечистая сила — не иначе! Такого ж не может быть, чтобы два молодца, одинаковы с лица и оба с одним именем! Вот загадка так загадка! А разгадать надо! И чем раньше, тем лучше! Один вроде как постарше чуток, али кажется… Другой — попроще что ли, вроде как поплоше… А кто ж у меня в гостях был?! Ну да, тот и был, который чуток постарше… Но Агнессу спасать он не помчался и ни слова о ней… Значит, не он?! Тьфу-ты, совсем запутался!».

А к концу пути дошло-таки до Банифация!

Он аж побелел от ярости и беспомощности.

«Ах-ты ж вот же как оно! Ну да! Так и есть! Мне же тогда доложили, что он де омолодился, ну, ведь не подумал я, дубина стоеросовая, что он наглости наберётся и со всеми вместе, под шумок ко мне во дворец припрётся! Ах, Пантелеймо-о-он! Ах, старый плу-у-ут! И так ловко ж всё провернул собака!».

Банифаций выглянул в запотевшее оконце кареты, силясь разглядеть в толпе сопровождающих всадников фигуру лжефердинанда.

«А у него ж, помнится, два царевича было, два наследничка, — продолжал трескать пантелеймоновский орешек Банифаций. Стало быть второй Фердинанд — энто сынок его! Ну да! Потому и похожи, тут к бабке не ходи, сразу понятно! А меня ж как будто заговорил кто, не смекнул сразу! И где-то ж ещё и третий Фердинанд ошивается!.. Да-а-а! Вот тебе и выдал дочку замуж! Вот тебе и… Погоди… а если это Пантелеймон, то куда ж он меня везёт? Почему не в свои владения?! За тридевять земель притащились! Ничего не понимаю!.. Ну, ладно, сейчас приедем — разберёмся! Одно понятно, Фердинанд — никакой не Фердинанд, а проходимец Пантелеймон, обожравшийся молодильного яблочка!»

Однако, накрутив себя, Банифаций уже нетерпеливо ёрзая по сиденью кареты, не стал дожидаться, когда они доберутся до места назначения. Он открыл на ходу дверцу кареты и, высунувшись на полкорпуса, хладнокровно и грозно закричал:

— Пантелеймо-о-он! Пантелеймоша-а-а!

Пантелеймон осадил коня. Постоял немного, тяжело дыша, собрался с духом и подъехал к Банифацию.

— Дотумкал, Ваше величество?!

— А чтобы я, да не дотумкал!? Не на того напал, вражина!

— Ты это, Ваше величество, выражения-то выбирай, чай ты не где-нибудь, а у меня в гостях!

— Ври да не завирайся, твои владения начинаются за Клеверной пустошью! А это пустыня какая-то ничейная, песок один кругом, да верблюды.

— Не «за», а перед Клеверной пустошью! — поправил его Пантелеймон.

— Ну-ну… Далеко ещё ехать? — уже более миролюбиво спросил Банифаций.

— Недалече ужо.

Банифаций уничтожающим взглядом осмотрел с ног до головы Пантелеймона, будто видел его впервые, и скрылся в чреве кареты, что есть силы, хлопнув дверцей.

В новоиспечённый дворец Фердинанда-Пантелемона все прибыли почти одновременно.

Не откладывая разговоры в долгий ящик, Банифаций, едва оправившись с дороги, отыскал взглядом Пантелеймона. Сейчас он уже вполне уверенно мог различать «Фердинандов».

— Поговорим?

Пантелеймон, подставляя оголённый торс под кувшин с водой, который держал слуга, фыркая и покрякивая, проворчал:

— Успеется.

Он медленно вытер своё сильное молодое тело поданным рушником и сказал, не глядя в глаза Банифацию:

— Ты ж мой гость, давай не будем междоусобицу устраивать, это неуважение к хозяину! Сейчас дружину с принцессой дождёмся, посидим все вместе рядком, да поговорим ладком… А вон и они!..

Федоту, одержимому неожиданной роскошной идеей, уже не терпелось скорее оказаться во дворце Султанши.

«Щас, как приедем, лицо умою, рубаху новую надену и — к Медине! — довольно улыбаясь, размышлял Федот, — сначала чаю попьём зелёного, изюму с халвой покушаем, а потом я приобниму её за плечи и скажу…»

— Приехали-и-и! — звонко закричала Пелагея.

Из-за яркой изумрудной полосы оазиса показались, сияющие на солнце, маковки города.

Иван расслабленно потянулся, Агнесса тоже открыла глаза и запищала:

— И-и-и-и-и! — что, видимо, означало наивысшую степень счастья.

Когда бричка, сопровождаемая группой всадников дружины, въехала во двор — на широком крыльце дворца их уже ждали: Пантелеймон — озадаченно сдержанный и Банифаций — тревожно предвкушающий встречу с дочерью.

Агнесса выпорхнула из брички раньше, чем та успела остановиться. Она подлетела к отцу и повисла у него на шее, болтая ногами.

— Папенька-а-а!

— Доченька моя любимая, солнышко моё ненаглядное! — стесняясь самого себя, причитал Банифаций, — как ты? Дай я на тебя взгляну! С тобой всё в порядке?!

— Да, батюшка! Всё хорошо!

— Ну и слава Создателю!

Банифаций поцеловал Агнессу в темечко, обнял и тут взгляд его упал на Федота, спрыгнувшего с облучка брички.

Банифаций легонько отстранил дочь и подошёл к нему.

Федот напрягся и застыл на месте.

— Ну… Как там тебя?!..

— Это Федот! — услышал Банифаций за спиной голос Пантелеймона, — сын мой старшой.

Банифаций оглянулся на Пантелеймона и снова повернулся к Федоту.

— Ну, Федот, спасибо тебе моё царское за спасение дочери моей Агнессы! Надеюсь, этот злодей Тамас повержен?

Федот, посмотрел на немного заносчивое, но всё равно сладко улыбающееся лицо Банифация и покраснел.

Банифаций протянул ему руку.

— Батюшка-а-а!!! — воскликнула вдруг Агнесса, — батюшка, погоди! Какое спасение?! Какое спасибо?! Это не он меня спас! Не он!

Она засмеялась, и в воцарившейся тишине её смех был похож на звон маленьких серебряных колокольцев.

Банифаций оглянулся на принцессу.

— Не он? Так кто же?

Агнесса сбежала с крыльца и снова метнулась в бричку, где Иван всё ещё сидел, развалившись, закинув руки за голову, и смотрел на всё это с обычным, присущим ему умиротворением.

— Вот кто меня выручил из беды, отец! Меня и матушку Пелагею!

Банифаций, поначалу принявший Ивана за кого-то из слуг, всмотрелся, и лицо его неожиданно приняло совсем другое выражение.

— Ивашка! Ядрёна вошь! Ты?!

— Я, Ваше величество.

— Слезай с телеги!

— Мож вы ко мне?!

Банифаций, впервые за долгое время, засмеялся открытым добрым смехом.

— О-о-о-от, узнаю балясника!.. Иди сюда, охальник, дай я тебя облобызаю!

Он почти за уши вытащил Ивана из брички и, сдавив ручищами, приподнял над землёй. Потом троекратно поцеловал и проговорил на ухо сдавленным голосом:

— Вот за кого бы дочь отдал, не задумываясь, был бы ты принцем!..

— А это мой младшенький — Ивашка! — послышался издали голос Пантелеймона.

Глава двадцать седьмая

Только та любовь справедлива, которая стремится к прекрасному, не причиняя обид.

Демокрит

Не понятно, кто больше оказался в шоке от брошенной фразы Пантелеймона — царь Банифаций или принцесса Агнесса. Да и реагировали они по-разному.

Банифаций раскрыл рот и уставился на Пантелеймона, пытаясь разглядеть в его лице хоть какое-то подобие хохмы. Но Панетелеймон был как никогда серьёзен, и лицо его выражало гордость и одновременно какую-то виноватость, дескать — ну, вот так-то вот, что есть, то есть!

Агнесса всё ещё стоящая рядом, вспыхнула, закрыла ладошкой ротик и в ужасе отпрянула, будто услышала что-то страшное. Она перевела взгляд с Пантелеймона на Ивашку, потом обратно, словно ожидая подтверждения услышанного. А затем неожиданно тяжело задышала, топнула ножкой и, подобрав полы платья, бросилась прочь. Иван дёрнулся в попытке броситься за ней, но Банифаций накрепко схватил его за рукав.

— Стоять!

Иван двумя пальцами аккуратно убрал руку царя в сторону, но остался на месте.

— Шпиён! — проговорил Банифаций, прищурившись, — дурачка из себя строил! И конюх, и кучер… Ну, на все руки мастер! А я ж чувствовал, что ты благородных кровей! — он обернулся к Пантелеймону, — а ты, старый плут, с какой целью мне его подослал, а?!

— Женихов чужих отшивать, — честно ответил Пантелеймон.

— Вона чё!

— Ага.

— А сам яблоки там свои молодильные лопал, к визиту готовился. Стратег.

Банифаций тяжело вздохнул и присел на пыльную подножку брички, опустив голову и скрестив пальцы.

— Ты там шибко не переживай, Банифаций, — сказал Пантелеймон, — не претендую я боле на руку дочери твоей. Можешь отдавать за кого хошь.

— Дык я ужо понял, — ответил Банифаций, не поднимая головы.

— Но гостем моим всё равно будь, мож и в знак примирения, в общем, понимай как хошь.

Федот, стоял неподалёку и рассматривал носки своих сафьяновых сапог. Его немного озадачила фраза батюшки по поводу принцессы Агнессы. «И всё коту под хвост! — рассерженно подумал он, — сколько всего пережито, сколько страданий и что в результате?! То хочу жаниться, то не хочу жаниться!!! Э-э-эх, батюшка-батюшка…»

— Старой развалиной был — позарился на принцессу, а щас гоголем ходишь — знамо дело перебирать начал! — продолжил Банифаций с ухмылкой, — никак получше вариант присмотрел?!

— Присмотре-е-ел, — честно признался Пантелеймон, — да токма энто не твоего ума дело! Пошли ужо во дворец, трапезничать пора.

Банифаций хлопнул ладонями по своим коленям и встал. Оглянулся на Ивана, посмотрел оценивающе и сказал:

— Ну, чего стоишь? Иди уже, догоняй свою кралю!

Мурашки размером с кулак побежали по спине Ивана. Он разлыбился до боли в щеках и сиганул в сторону сбежавшей принцессы.

Федот вяло потоптался на месте, делая вид, что уступает старшим дорогу к дверям, но когда Пантелеймон и Банифаций вошли внутрь, он резво развернулся, схватил за гриву первого попавшегося коня, вскочил в седло и, яростно дёргая уздечку, перешёл с места в галоп.

Он нёсся по узким извилистым улочкам, мимо глиняных мазанок бедняков, мимо каменных домов нуворишей и знати, мимо арыков, сухих стволов акаций и равнодушных верблюдов. Федот чувствовал в себе огромный прилив сил, энергии, безумной радости, будто его связь с Мединой была уже чем-то прочным, укоренившимся, и будто сейчас он просто мчался к ней из далёкого далёка после долгой разлуки…

— Открывай, босота! — по-хозяйски крикнул он стражникам, подъехав к воротам дворца Медины.

Те, признав в нём знакомое лицо, отворили и дружелюбно заулыбались.

Федот соскочил с коня и рысцой заскочил в покои Султанши, ещё издали крича:

— Медина-а-а! Медина, ты где?!..

Медину он обнаружил в маленьком внутреннем дворике. Она сидела на мраморном парапете небольшого фонтана и, блаженно улыбаясь, бросала юрким золотым рыбкам крошки лаваша. Увидев Федота, Медина радостно помахала ему тонкой смуглой кистью руки с длинными пальцами и воскликнула:

— Рада видеть тебя, друг мой! Надеюсь всё хорошо?! Ты выглядишь уставшим.

Федот отдышался, откашлялся и, в волнении трогая себя то за ухо, то за нос, проговорил:

— О, прекрасная Медина!.. С тех самых пор, как я увидел тебя, моё сердце стало биться чаще! Твоя неземная красота и обаяние не даёт мне покоя! Я полюбил тебя с первого дня нашей встречи раз и навсегда! Я буду безмерно счастлив, если ты станешь моею. Женой. Я прошу твоей руки и сердца, милая Медина! — он помолчал, неловко улыбнулся и уже как-то по-свойски добавил:

— В общем, не гоже бабе одной, без мужика куковать!

Медина замерла. Она слегка наклонила голову, рассматривая в воде своё отражение. Рыбки в воде тоже замерли, словно чувствуя сопричастность к происходящему. Она молчала долго. Или Федоту это просто так показалось. Он нерешительно топтался на месте и ждал. Тонкой струйкой промеж его лопаток пробежал ручеёк пота.

«Эх, рубаху забыл поменять!» — испуганно вспомнил Федот.

Наконец Медина встала. Она медленно подошла к Федоту и посмотрела ему в глаза. Потом плавно провела тыльной стороной ладони по его щеке и сказала:

— Ты хороший. Вы очень похожи со своим батюшкой. Он — почти как ты. Ты — почти как он. Но всё равно вы — разные. Мне хорошо с Пантелеймоном, не потому что он молод и красив, а потому что он мне интересен как человек, интересен своей мудростью, своим жизненным опытом, мужественностью. И ещё: прости, Федот, но ты видишь во мне свою ровесницу, юную деву — беззаботную, красивую и вечно молодую. Ты совсем запамятовал, что это только внешний облик… Это пройдёт. Также как и у твоего батюшки. Действие молодильного яблока не бесконечно. К тому же второй раз в жизни оно уже не действует. Ещё немного и мы снова начнём стареть. Но я, Федот, не боюсь этого, потому что сейчас у меня появился смысл жить дальше. Я хочу стареть вместе с Пантелеймоном. Рядом с ним. Рука в руке.

— Так вот что имел в виду отец, когда… — Федот нервно запыхтел, — он… он променял принцессу Агнессу на тебя! Боже, какой я идиот! Почему я не догадался!!! У-у-х, папенька-а-а!..

— Это его решение. Да, я не скрываю своих симпатий к нему, но мужчина свободен в своём выборе.

Федот поднял голову, закрыл глаза и зарычал диким зверем, схватив себя за волосы.

— Ы-ы-ы-ы!!! Не-е-е-ет!!!

Он развернулся и побежал прочь, распугивая птиц, гуляющих по дворику. Его конь, нервно кося глазом, уже стоял наготове, чувствуя настроение человека. Федот взобрался в седло, рухнул лицом в гриву и обнял коня за шею.

Так он и ехал. Бесконечно долго, то впадая в забытье, то приходя в себя и зло рыча, заставляя коня кусать удила и спотыкаться.

* * *

Было уже совсем темно, когда он достиг старого дворца султанши Медины. Горели факелы, из распахнутых окон слышался гвалт, смех. И в этом смехе Федот различал раскатистый бас захмелевшего батюшки. У Федота заслезились глаза. Он почти рухнул с коня и присел на лавку под тень огромного эвкалипта. Ему вдруг показалось, что про него все забыли, что вообще он не занимает в этом мире ни пяди пространства, и что его существование абсолютно ничего не значит. «Старикам и дуракам почёт и слава, — мысленно усмехнулся Федот, — нормальные люди нынче не в чести́!». Тяжёлый ком подступил к горлу. Федот сжал руками края скамьи и еле сдерживался, чтобы не вскочить и не закричать: «Батюшка, ты несправедлив ко мне! Это я герой! Я терпел трудности и унижения! Я добивался, стремился, пытался!!! И это несмотря на то, что ты лишил меня надежды на будущее!.. Но тебе этого мало! Ты забрал у меня корону и забираешь у меня женщину!»

Федот прикрыл веки и ушёл куда-то в себя. Внезапно он почувствовал, как чья-то лёгкая нежная ладонь прикоснулась к его спутанным волосам. Она осторожно и неуверенно прошлась от затылка до лба, готовая в любое мгновение испуганно сорваться. Федоту в первую секунду захотелось раздражённо сбросить с себя эту руку, будь она хоть чьей. Но внезапно ему вдруг захотелось снова и снова ощутить на себе это прикосновение. Он замер, боясь спугнуть этого кого-то, и стал ждать ещё одного поглаживания. И оно случилось. А потом ещё и ещё. Федот начинал понимать, почему он с каждым разом растворялся в какой-то сладкой неге, тонул в омуте спокойствия и сладкой безмятежности: эти поглаживания напомнили ему раннее детство, его мать и всё то милое, сладкое и доброе, что было с ней связано.

Он открыл глаза и вздрогнул. Это была матушка Пелагея.

Федот должен был рассердиться, накричать на неё или даже приказать своим людям, чтобы всыпали плетей этой дерзкой служанке. Но то ли у него уже не осталось никаких сил, то ли матушка Пелагея обладала какой-то колдовской магией — он просто сидел и молчал. И ему было хорошо с ней рядом.

— Я отомщу ему! — наконец промолвил он. Сказал скорее для себя. Но Пелагея подняла брови, на губах её заиграла озорная улыбка, будто Федот сказал нечто забавное.

— Глупенький! — вздохнула Пелагея. Она снова протянула руку и шаловливо потрепала его по чубу.

Федот нахмурился, отдёрнул голову, полуобернулся к девушке и грозным голосом сказал:

— Матушка Пелагея, что ты себе позволяешь?! Иди принцессу обхаживай, а со мной неча нянькаться!

— Принцессу уже есть, кому обхаживать, — весело ответила Пелагея, — и вообще, какая я тебе матушка?! Мне всего-то двадцать пять годков.

Глава двадцать восьмая

В человеке есть два человека: один бодрствует во тьме, другой спит при свете.

Халиль Джебран

Что ни говори, а Банифаций был доволен. Сначала всякая каша в голове и, не прошедшие ещё, ужасные ощущения страха от пленения и долгого сидения в трюме пиратского корабля как-то отвлекали его от главного. Но потом чувство важности происходящего напрочь затмили всю эту предшествующую суету, страхи и злость на Пантелеймона. Когда в трапезную вошла, наконец, Агнесса и Иван, отыскавший её где-то в задворках, Банифаций, глядя на их счастливые лица, простил всё. И себе и Пантелеймону и всему миру.

— А вот и наши голубки! — воскликнул он.

Пантелеймон снова имел возможность заново любоваться Агнессой, но сейчас это желание уже не вызывало у него прилива животной страсти обладания ею. Он рассматривал её и думал о том, что как было бы прекрасно, если бы молодые жили в его дворце и он бы имел счастье каждый день видеть принцессу. Но засыпать и просыпаться ему сейчас хотелось только с Мединой. «Хороша парочка! — вздохнул он украдкой, — жалко только что не Федота она полюбила. Ивашка-то молодой, ещё найдёт себе кралю, а Федот ужо парень самостоятельный, ему давно жаниться пора!».

— Иди ко мне, моя кроха, присаживайся, не заставляй отца переживать! Ишь, чего удумала!.. — наигранно грозно журил Агнессу Банифаций. Агнесса, не выпуская руку Ивана из своей, подошла к папеньке и дала себя поцеловать. Затем обошла стол, подошла к Пантелеймону и, опустив глазки, присела в лёгком книксене. И только потом уселась за стол, предварительно позволив Ивану подвигать стул.

Сам же Иван бесцеремонно присел на подлокотник того же стула и положил на блюдо принцессы всё самое вкусное, что имелось на столе.

Когда все перешли к десерту, в трапезную вошёл Федот. Пантелеймон бросил на него взгляд и продолжил жевать сладкое.

Банифаций же, пребывая в хмельном весёлом расположении духа, не преминул бросить пару шуточек в сторону «Фердинанда-Федота». Федот надулся как жаба, нахмурил брови и уселся подальше от Банифация.

После трапезы Их величества, не сговариваясь, ушли в отдельные апартаменты обсудить детали предстоящей помолвки Ивана и Агнессы.

Пантелеймон не доверял Банифацию. Понятное дело — Банифаций был рад спасению из лап злодея; был счастлив, что и дочь его вне опасности; и может даже был доволен её предстоящим союзом с царевичем Иваном. Но Банифаций был бы не Банифаций, если бы был столь прозрачен и предсказуем. Поэтому Пантелеймон, сидя за одним столом с давнишним недругом, держал ухо востро, наливочкой не злоупотреблял, дабы не потерять бдительности и ловил каждое слово Банифация. Интуиция подсказывала ему, что Банифаций не договаривает, что он ждёт благоприятного момента, и что его весёлость и дружелюбие немного наиграны и не совсем искренни.

— Ну что ж, — поглаживая бороду, подытожил Банифаций, — свадебку устроим у меня во дворце, а вот жить молодые, я так думаю, будут в твоих владениях, у тебя вон их сколько!.. — он повёл руками по сторонам.

— Это ты за меня решил? — беззлобно сказал Пантелеймон, — я не думал ещё об этом, а подумав — как бы, не против, почему бы и нет, но с каких пор, любезный будущий сват, ты решаешь такие важные вопросы за меня?

— Я доверяю тебе и твоему сыну свою дочь! Это говорит о моём полном расположении к тебе Пантелеймоша, я всего лишь опередил твоё решение, но не принял его за тебя. Прости, если что не так! — Банифаций положил тяжелую руку на плечо Пантелеймона и вплотную приблизил своё лицо к нему, лукаво улыбаясь. Он долго молча вглядывался в черты лица Пантелеймона и, как бы, между прочим, спросил вдруг:

— До сих пор не могу поверить, что ты — это ты… Молод, чертовски хорош… Неужели ты был таким тридцать лет назад?

— А ты не помнишь разве?

— Может быть… Эх, молодость, молодость… А что, Панлеймоша, молодильное яблоко трудно было раздобыть?

У Пантелеймона отлегло от сердца: вот! Вот какую мысль долго и терпеливо лелеял старый лис Банифаций! Всего-навсего — обычная человеческая зависть! Ему, видимо, с некоторых пор не даёт покоя возвращённая молодость Пантелеймона, и он решился последовать его примеру. Ну что ж, игра стоит свеч.

— Трудно, — сухо ответил Пантелеймон.

Банифаций молчал. Видимо ждал подробностей. Но Пантелеймон терпеливо выдерживал паузу и отвернулся куда-то в окошко, как бы давая понять, что тема исчерпана.

Наконец, гордыня Банифация рухнула:

— Мне нужно такое яблочко, Пантелеймоша! Нужно! Я хочу тоже выглядеть на двадцать пять, хочу богатырское здоровье, мощное молодое тело, хочу молодость!!!

Пантелеймон с ехидной усмешкой посмотрел в раскрасневшееся лицо Банифация и сказал:

— Я тебе яблочко, а ты мне Клеверную пустошь!

— По рукам! — не медля воскликнул Банифаций, — забирай!

* * *

Федот лениво дожёвывал заморские деликатесы и украдкой поглядывал на Ивана с Агнессой. Те оживлённо болтали, дурачились, кормили друг друга с ложечки и ничего вокруг не замечали. Федоту уже было невыносимо грустно, но от вида братца с принцессой ему стало совсем плохо.

«Дурак дурака видит издалека!» — философски подумал Федот и противно похихикал высоким голоском, передразнивая принцессу. Он пододвинул к себе широкое блюдо с фруктами: поворошил цитрусы, подёргал виноградинки, но руки упорно тянулись к более привычному и родному — яблочкам.

«Яблоки!!! В саду этой черномазой девки полно яблочек разного достоинства! — осенило Федота, — не пора ли наведаться в сад?!»

Федот перестал жевать и, уставившись в блюдо, живо представил себе процесс превращения принцессы Агнессы в кривую и хромую старуху. Потом его воображение создало образ весёлого озорного рыжегривого ослика по имени Ивашка. Сначала Федот воспринял игру своего воображения как злую, навязанную обидами, шутку. Но потом, с каждой минутой мысли о сладкой мести с яблочным вкусом нагло овладевали Федотом, и он начал искать оправдания своим мыслям: «Это будет справедливо! Почему одним всё, другим ничего?! И самое главное — я бы хотел, чтобы папенька снова стал немощным шестидесятилетним стариком! Если в саду есть яблоко молодости — наверняка есть и яблочко старости!»…

Утром следующего дня за общим завтраком Пантелеймон приказал подать ему перо и бумагу.

Банифаций сразу сообразил, что эти предметы предназначались ему. Доев кусок пирога, он промокнул бороду салфеточкой, потёр ладони, обозначая важность процесса, и обмакнул перо в поданную слугой чернильницу.

«Мы, царь Банифаций, сей грамотой подтверждаем факт передачи на добровольной основе земель Клеверной пустоши во владение Царя Пантелеймона».

Слуга тотчас же высушил чернила песочком и бережно передал бумагу Пантелеймону. Пантелеймон, глядя на Банифация, свернул грамоту и сунул под обшлаг рукава.

— Дело за тобой! — почти одними губами проговорил Банифаций. Паентелеймон его понял. Он невидимо склонил голову и медленно прикрыл веки.

А после завтрака Пантелеймон вызвал к себе Федота.

— Вот что, дорогой сын, напрасно ты думаешь, что я не замечаю твоей грусти-печали. Сердце моё отцовское кровью обливается, когда я вижу как тебе горько. Причину я вижу в том, что Иван, братец твой, встретил судьбу свою раньше времени, допрежь тебя, мой соколик. Так?

— Всё у меня хорошо, батюшка!

— Ой, не лги отцу своему!

Банифаций походил взад-вперёд, словно готовясь поведать о чём-то важном.

— Федот, я ещё хотел сказать тебе вот что: мы с Мединой любим друг друга! Может быть, тебя и удивит это, мол, когда успели!.. Но когда я увидел её впервые — я понял, что… что теперь я не смогу жить без неё!.. В общем, сынок, мы решили воссоединиться в брачном союзе и сделаем это сразу после венчания Ивана с принцессой Агнессой! Как ты к этому отнесёшься, сын?!

— С каких пор, ты стал интересоваться моим мнением, папенька?! — не выдержал Федот.

— Ну-ну… ты не злись, не злись! Зло выедает нашу душу! — виновато ответил Пантелеймон, — любовь, Федот, она такая штука, придёт — не спросит! Когда сам полюбишь, по-настоящему — поймёшь меня!

— А принцесса Агнесса, стало быть, не по-настоящему была?!

Пантелеймон нахмурился и сжал губы. Совсем как Федот, когда злится.

— Молод ты меня судить!

— Как за тридевять земель, незнамо куда меня посылать по своим плотским надобностям — так не молод?!

— Ой, дерзишь мне сын!.. Вижу — не получится у нас сейчас разговора мужского!.. Иди отсель, пока я тебя не выпорол по-отцовски! Как остынешь, так и поговорим.

Глава двадцать девятая

Человек, который двигает горы, начинает с того, что носит маленькие камни

Конфуций

Во время очередной большой трапезы Пантелеймон прелюдно предложил Банифацию погостить у него ещё три дня и три ночи. Банифаций без уговоров согласился.

Только эти двое знали, что речь шла не просто об элементарной великосветской вежливости. Пантелеймону было необходимо какое-то время для поиска молодильного яблока.

Поздно вечером, когда все улеглись, он вызвал к себе Порфирия. Старый слуга, по опыту чувствуя таинственную важность разговора, стараясь остаться незамеченным, проскользнул в спальню царя.

— Вот что, друг мой Порфирьюшка, озадачиваю тебя делом одним, и сроку тебе два дня! Едешь во дворец султанши Медины, и привозишь мне яблочко молодильное!..

Порфирий руками всплеснул, не выдержал.

— Ваше величество!!!..

— Вот ты дурень, Порфирий! Не мне это! Куда мне ещё-то?!!! Яблочко для дела, по специальному заказу! Понял?!

— Как не понять, понял, по специальному, стало быть, заказу…

— Вот! Завтра до рассвета, чтоб незамеченным быть, выезжай, да возьми с собой пару человек надёжных, для охраны. Медине на словах передашь, мол, Пантелеймон попросил, для дела. Запомнил? А как яблочко найти в саду — поделись опытом, неча людей гробить. Всё, ступай.

Следующим же утром, до восхода солнца три всадника выехали из ворот дворца.

Гостевание Банифация и принцессы продолжалось в буйном веселье, танцах и чревоугодии. Пантелеймон на равных соревновался с Иваном в озорных забавах на силу и выносливость, а вот в танцах он был намного опытнее и если уступал, то только притворно. Принцесса любезно отвечала на шаловливые ухаживания будущего тестя, изредка поглядывая на Ивана. Было заметно, что Агнесса стала испытывать к Пантелеймону более добрые чувства и с удовольствием болтала с ним на разные темы, искренне смеясь над его шутками. Иван только радовался этому.

Федот держался особняком. Пантелеймон отметил про себя, что старший сын стал более раскован, и даже иногда за компанию принимал участие в их игрищах, но всё же глаза Федота оставались до боли глубоко печальными, как у злого обиженного ребёнка. Иногда он, правда, улыбался, слыша чистый безудержный смех матушки Пелагеи.

Через пару дней, когда Их величества и Их высочества обсуждали меню предстоящего обеда, случился приятный сюрприз.

Началось с того, что слуги засуетились, загалдели и, не скрывая радости, не сговариваясь, понеслись к дворцовым воротам. Любопытство взяло верх сначала над Пантелеймоном. Ибо он, более чем кто либо, ожидал весточки и изредка, с надеждою поглядывал на ворота. За ним и все остальные высыпали во двор.

У стен дворца стояла золотая карета, впряжённая в длинноногих арабских скакунов, которые яростно дёргались на месте, видимо не довольствуясь столь малым для них путём.

Когда проворные слуги подхватили беспокойных коней под уздцы, карета, наконец, замерла и в проёме, открывшейся дверцы, показался слуга Пантелеймона Порфирий. Он, не скрывая радости, гордо осмотрел собравшихся, позволил подбежавшему мальчишке-слуге протереть подножку, и только потом, полуобернувшись, подал руку человеку в карете.

На свет Божий вышла Султанша Медина.

Пантелеймон сиял.

Он оттеснил Порфирия, по-молодецки подскочил к любимой и безо всякого стеснения, взяв её крохотные ручки в свои ладони, стал целовать каждый пальчик.

— Звезда моя, вот так сюрприз!.. — сладко проворковал он.

— Я соскучилась, милый! — нежно улыбнулась Медина.

Пантелеймон взял Султаншу под локоток и повёл во дворец. На ходу он поймал взгляд Порфирия, тот одними глазами дал понять, что как всегда безукоризненно верен своему государю!

* * *

Банифаций, хоть и с тенью лёгкой зависти, но остался доволен выбором Пантелеймона. Включив весь свой запас великосветских манер, он бесцеремонно делал комплименты Султанше, при каждом удобном случае старался острить вовсю, и даже опередил Пантелеймона по числу приглашений Медину на танец.

Пантелеймон же снисходительно улыбался и мысленно говорил царю Банифацию: «В чужой прудок не кидай неводок!»

Наконец Медина удостоила и принцессу Агнессу своим вниманием. Они, как старые добрые подружки, уединились в беседке и весело взялись щебетать там о чём-то своём, девичьем.

Воспользовавшись моментом, Пантелеймон кивнул Банифацию.

Банифаций украдкой огляделся и проследовал за покинувшим зал Пантелеймоном. Они почти незамеченными прошли по коридору и оказались в одной из комнатушек дворца, куда предварительно Порфирием была доставлена секретная посылочка.

На маленьком стеклянном столике лежало серебряное блюдо. На этом блюде, прикрытое белоснежным шёлком, лежало нечто круглое, предназначение которого было таинственно страшным, сверхъестественным, но таким желанным.

— Вот! — сказал Пантелеймон.

Банифаций подошёл ближе. Долго всматривался в выпуклость предмета, словно силясь через ткань увидеть эту желаемую панацею от неотвратимости времени.

Наконец он откровенно дрожащими пальцами приподнял шёлк.

На блюде лежало яблоко. С виду оно выглядело совсем обычным, если не считать, что четвертинка яблока отсутствовала. На месте аккуратного выреза мякоть была слегка пожелтевшей, и от этого яблоко казалось ещё более естественным.

— Что это? — обронил Банифаций.

— Это оно и есть! — улыбнулся Пантелеймон.

— Нет, я спрашиваю — почему оно не целое?

— Долго объяснять, Банифацушка, считай, что это издержки промысла. Без этого никак. Но этой порции тебе всё равно хватит с избытком. Единственное условие — нельзя тянуть: даже имея волшебную силу, яблоко всё равно остаётся яблоком и через пару дней оно попросту начнёт гнить.

— Не предлагаешь ли ты прямо сейчас затеять это превращение?! — беспомощно спросил Банифаций.

— У тебя есть ещё немного времени. Но мне кажется, что прежде чем шокировать окружающих, ты должен поговорить с Агнессой.

— Она моя дочь! — повысил голос Банифаций, — и её любовь ко мне безусловна. Я останусь её отцом в любом обличии!

— Но подготовить её к этому не помешало бы! — не согласился Пантелеймон, — прошу тебя, поговори с ней. А я, в свою очередь, поставлю в известность Ивана…

Видимо Их величества всё-таки были слишком разными по определению, и вряд ли когда-либо их мнения могли быть в чём-то созвучны. Но сейчас, в который раз, перейдя в своём вечном разногласии на повышенные тона, они привлекли внимание человека, который к процессу спора не имел никакого отношения и интереса. Федот, бесшумной тенью, прижавшись к косяку двери, внимал секрету, происходящему в этой отдалённой комнатушке.

— Вот что, я сегодня же попрощаюсь с вами и отбуду в свой дворец. Там, оповестив всю свою челядь, да испросив прощения у Всевышнего, я совершу акт омоложения. Принцесса же останется с вами. Не перечь мне, Пантелеймон, это моё решение! Как только всё произойдёт, я вернусь сюда и мы с тобой во дворе сразимся на кулачках! На интерес. Если ты не струсишь, конечно!

Последнюю фразу Банифаций произнёс уже с блаженной улыбкой, спрятанной в его густой седой бороде.

— Будь по-твоему, — нехотя проговорил Пантелеймон, — сейчас я прикажу своему человеку упаковать яблочко в дорогу. Идём, нас заждались.

Федот метнулся в ближайшее укрытие — за тяжёлый бархат штор.

Банифаций тяжёлым шагом прошёл совсем рядом с ним. Пантелеймон же последовал в другом направлении на поиски Порфирия.

Сердце Федота бешено заколотилось.

«Снова, интриги, секреты… — гневно думал он, — и всё за моей спиной!.. Яблочко! Опять это яблочко! Откуда оно у отца?! Если он не удосужился снова послать меня за ним — значит, он не хотел, чтобы я знал о нём! Для чего это всё? Зачем?!»

Федот закипал. Так больше не могло продолжаться! Накопленная злость, переполнявшая его, требовала выхода. Он вышел из-за шторы и снова подошёл к той самой двери, у которой только что стоял. Прислушался и посмотрел по сторонам, никого. Федот потными ладонями приоткрыл дверь, проскользнул внутрь и подошёл к столику.

* * *

Он стоял у серебряного блюда, казалось, бесконечно долго. Время остановилось. Федот впал в какой-то неведомый транс, словно яблоко источало ядовитые пары, разрушающие его мозг. Наконец он откинул ткань с блюда и, улыбнувшись своим мыслям, взял яблоко в руки.

В ту же секунду в комнату вошёл Порфирий. Увидев Федота, он остановился и замер. Взгляд его упал на руку Царевича, которая сжимала яблоко.

— Э-э-э-э… — промычал беспомощно Порфирий, протягивая трясущиеся костлявые пальцы к яблоку.

— Вот что братец, — мрачно проговорил Федот, убирая яблоко за спину, — сейчас ты пойдёшь к батюшке и передашь ему следующее: Ваше величество, скажешь ты, Федот велел передать, что он устал от несправедливости! Что он больше не может жить в нелюбви! Он всю жизнь доказывал тебе свою преданность, а в результате ты… ты… — голос Федота задрожал, — тебе, дорогой батюшка, всё равно придётся передать мне свою корону! Потому что когда я вырасту, ты снова станешь старым. Это неизбежно.

У Порфирия спазмом свело грудь, он прикрыл глаза и, с глубоким вздохом, ладонью провел по лицу.

В то же мгновение он услышал хруст колдовского яблока.

Порфирий вскрикнул и выскочил вон из комнаты.

Эпилог

Банифаций, особо не афишируя свой отъезд, приказал своим людям запрягать лошадей.

Когда Порфирий вошёл в зал, там стоял весёлый гомон. Непривычно возбуждённый Банифаций что-то весело рассказывал Агнессе, попутно обняв Ивана одной рукой, как старого друга, за плечи. Рядом стоял Пантелеймон, деловито сложив руки за спиной и немного нервно раскачиваясь на носках. Медина отрешённо сидела в кресле у камина и созерцала происходящее даже не вслушиваясь в разговор. Весь её вид говорил о внутреннем состоянии счастья.

Появление Порфирия Пантелеймон воспринял как сигнал к готовности.

— Прошу прощения, но Его величеству Банифацию, нужно срочно отъехать по государственным делам! — объявил всем Пантелеймон.

Агнесса вопросительно вскинула глаза на отца.

— Папенька, это так?!

— К сожалению да, милая! Дела! Но я непременно в скором времени вернусь!

Он шагнул к дочери, обнял её и поцеловал в лоб.

— Ваше высочество!.. — Банифаций протянул руку Ивану, а когда тот с готовностью пожал её, прошептал громким шёпотом: — а место младшего конюха ещё не занято, если что!..

И сам же громко закатился смехом от своей шутки.

Потом он важным шагом подошёл к Султанше Медине и приложился долгим поцелуем к её руке.

— У нас на Востоке говорят, что гость необходим хозяину, как дыхание человеку, но если дыхание входит и не выходит — человек умирает! — кокетливо сказала Медина.

Банифаций громким хриплым хохотом огласил зал.

Когда его смех, растворившись в дальних углах огромного зала, затих, все услышали неуверенный голос Порфирия.

— Не спешите, Ваше величество, государственные дела подождут.

Улыбка плавно сползла с лица Банифация. Он обернулся к Пантелеймону, как будто требуя объяснений.

— Что случилось? — Пантелеймон грозно упёрся взглядом в рассеянное лицо слуги.

— Я думаю, вам всем лучше пройти за мной.

Порфирий медленно повернулся и, как-то ссутулившись, совсем по-старчески двинулся по коридору.

Не сговариваясь, все дружно последовали за ним.

Ещё не доходя до комнаты, хранящей в себе волшебное снадобье, все услышали странные звуки. Это был, ни с чем несравнимый, голос ребёнка. Лепетание, весёлое гуленье, повизгивание и ещё что-то, что мог воспроизводить только младенец. Порфирий остановился, развернулся к сопровождающим и показал взглядом на дверь.

Пантелеймон на правах хозяина подошёл к двери и, наклонив голову, приложил к ней ухо. С каждой секундой взгляд его становился удивлённым, грозным и вместе с тем каким-то растерянным.

— Кто там? — раздражённо спросил он Порфирия.

— Я полагаю, младенец, Ваше величество, — сухо ответил слуга.

— Чей?!

— М-м-м… Сложный вопрос, Ваше величество. Я думаю — ничей.

— Как это ничей?!!! — неожиданно воскликнула матушка Пелагея, протискиваясь вперёд, — как это… ничей?!

Она подошла к двери и прислушалась. Потом с вызовом взглянула на Пантелеймона и спросила:

— Вы позволите?

Не дожидаясь ответа, Пелагея распахнула дверь.

На полу, в мягком ворсе ковра сидел ребёнок. Когда двери отворились, он и не думал как-то реагировать, продолжая делать то, чем занимался до этого: мычать, пускать пузыри и болтать крохотными ручонками по воздуху. На вид ему было не больше года. Соломенные кудряшки и розовые пухлые щёчки делали его похожим на херувимчика, случайно залетевшего во дворец. Самым странным во всей этой картине было то, что на младенце огромными складками топорщилась взрослая одежда.

Наконец ребёнок вскинул на вошедших свои большие прозрачно-голубые глаза и дружелюбно заулыбался, отчего на щёчках его показались прелестные ямочки.

— Какое милое дитя! — первым нарушил молчание Банифаций.

— Ангел! — согласилась с ним принцесса Агнесса.

— Откуда он здесь взялся? В этом дворце ни у кого из прислуги нет детей такого возраста! — процедил Пантелеймон.

Они плотной кучкой стояли в проёме двери, как бы, не решаясь шагнуть навстречу этому неизвестному человечку. Наконец матушка Пелагея сделала три шага вперёд и тревожно сказала:

— Он что-то жуёт! У него что-то в кулачке…

— Что там у него? — спросила Агнесса.

— Это яблоко, — хрипло, но достаточно громко проговорил Порфирий. Он оставался в коридоре, и из-за плотного столпотворения не мог ничего видеть. Поэтому сей факт насторожил Пантелеймона.

— Какое ещё яблоко? — боясь своих подозрений, сдавленным голосом произнёс он.

— Знамо какое — молодильное! — горько улыбнулся Порфирий.

* * *

Ночь была бесконечно долгой.

На небольшом мягком диванчике сидела матушка Пелагея с младенцем на руках. Ребёнок был переодет, во что-то детское, что с немалыми усилиями удалось найти во дворце. Он блаженно посапывал. Пелагея же, совсем как Матерь божья, с нежным умилением посматривая на него, бережно придерживая головку.

Пантелеймон сидел на кушетке, обхватив голову руками и молчал. Рядом с ним, положив ладошку ему на плечо, стояла Медина.

Банифаций бродил взад-вперёд по залу и, поглаживая бороду, мычал какую-то одному ему известную заунывную песню.

Иван с Агнессой тихо сидели в углу, держась за руки, и задумчиво смотрели в сторону матушки Пелагеи. Изредка принцесса прижималась крепче к Ивану и печально вздыхала.

Порфирий безучастно стоял у дверей, в ожидании распоряжений.

Он уже несколько раз в самых разных оттенках и эмоциях передавал последние слова Федота. Когда Порфирий, мысленно тужась, вспоминал всё до подробностей, он всем сердцем сочувствовал Пантелеймону, на которого жалко было смотреть. Его величество, казалось, в этот вечер стал намного старше: глубокие морщины взбороздили его высокий лоб, а под глазами появились мрачные тёмные круги.

— Полно тебе! — успокаивал его Банифаций, — он же не умер, в конце концов.

Пантелеймон свирепо поднял на него тяжёлый взгляд и Банифаций ретировался…

— Ты посмотри на него! — сказала вдруг Медина, потрогав плечо Пантелеймона, — он улыбается во сне!

Пантелеймон поднял голову, плавно убрал руку Медины и подошёл ближе к младенцу.

— Красавчик! — не сдержавшись, искренне засмеялся Иван.

— Да! — согласился Пантелеймон.

Он присел перед Пелагеей на одно колено и пальцами робко потеребил кудряшки спящего ребёнка.

Пелагея светилась от счастья. Ей и в голову не приходило сейчас, что это маленькое беспомощное чудо может быть сейчас на руках у кого-то другого. В тот самый момент, когда матушка Пелагея увидела этого младенца, она категорично решила для себя, что это её ребёнок, её смысл жизни, её счастье. Иначе и быть не может! Уже давно, чувствуя душой, как глубоко несчастлив был Федот в своей обидчивости, стремлении что-то доказать, сделать назло, Пелагея понимала, что только любовь сделает его счастливым. Её любовь. Когда любви в достатке, ею можно делиться. И тогда происходит чудо, люди, наделённые любовью, сами начинают делиться ею с миром. Только через счастливых людей Всевышний посылает на землю свой Божий свет.

Послесловие

Так получается, что, в конце концов, к каждому рано или поздно приходят простые истины. И пусть у каждого из нас свой рецепт счастья, главное — дать окружающим надежду и веру, что все мы имеем право и можем быть счастливыми.

Пантелеймон живёт-поживает со своей маленькой смуглой красавицей Мединой: покладистой и мудрой. Это она однажды сказала, рассматривая свои морщинки в зеркале: «Хитрость жизни в том, чтобы умереть молодым, но как можно позже!». Жизнь свою они решили провести в прежнем дворце Султанши.

Пантелеймон часто гостит в своём бывшем дворце у Ивана с Агнессой, и по-прежнему души не чает в невестке. Своего младшенького Его величество не называет больше дурнем, считается с его мнением и даже советуется с ним как с равным. И вроде как прав оказался Пантелеймон, когда сказал когда-то, обращаясь к принцессе: «Я отдам тебе самое дорогое, что у меня есть!».

Банифаций дождался-таки своего яблочка. Бог ему судья. Удивив до умопомрачения омоложением свою челядь и дочь, через пару месяцев он удивил их ещё больше, женившись на Пелагее. Ему всегда нравилась эта светящаяся счастьем девушка. Банифаций, в душе оставаясь независимым, не особо переживал — что о нём скажет Свет. Его тайное желание сбылось. Впрочем, даже не одно — Банифаций давно мечтал о сыне, коим и стал для него юный Федотка.

А что же Федот?! Федот живёт жизнь с чистого листа. И это здорово! Это уже не тот Федотка, озлобленный, обидчивый да изворотливый. Потому что нет причины злиться ему, обижаться не на кого и хитрить резону нет — в любви растёт человек! А коли будет он счастливым дитятей — знамо дело, прорастёт цельной да зрелой личностью.

Да, как ни крути, а в выигрыше-то все оказались. И слава Богу.

Получается, что права когда-то была старая мудрая нянька Ивана: люби себя и живи в согласии с собой, тогда ты и в каждом увидишь свет божественности. Главное — просто доверься миру!

Конец

Послесловие от автора

Можно ли жить на свете как в этой сказке, — дурак-дураком? Чтобы всё удавалось и сбывались желания, чтобы от этого в выигрыше оставались все, и всем вокруг было хорошо от твоего счастья?

Я верю, что можно.

КАК?

Об этом написана первая моя книга «Размышления ДуРа(ка): жизнь вне поисков смысла». Я верю в силу слова и как клинический психолог нахожу этому подтверждения в историях моих клиентов. Чудеса есть. Они рядом. Просто мы перестали замечать их. Перестали с благодарностью воспринимать мир и его дары. Слишком многое в нас появилось от Федота-Идиота — «иди от». От кого идёт Федот? От себя самого. Сам себя предает. И потому несчастен. Потому, все вокруг него в какой-то момент оказываются на грани…

В сказке всё заканчивается хорошо. Но в жизни встреча двух таких «иди отов» приводит семью к браку, а не к союзу. Двух таких партнеров с мыслями только о своем выигрыше — к краху в бизнесе. Да и просто, когда ты смотришь в зеркало и видишь там несчастного Федотку — что ты будешь чувствовать? Будет ли в такой жизни счастье? Нет. Не будет.

Прочитав эти сказки и другие мои книги довольно легко усвоить, как сказала одна клиентка «философию моей психологии», но как претворить эти знания в жизнь?

— Легко сказать, трудно сделать, — как говорят. Да? Но без практического применения эти знания, действительно, остались бы лишь философией. Но тут мне на выручку пришел опыт медитирования.

Сейчас принято различать медитацию — как способ расслабления, который используют, например, йоги. И медитацию психологическую — как способ поговорить со своим бессознательным.

Это очень полезно. Потому что всё, что с нами происходит — всего лишь следствие наших внутренних, бессознательных представлений о себе и о мире. То как мы относимся к миру и к себе самому, приводит нас к той жизни, которой мы живем.

И если осознать эти внутренние установки, поговорить со своим бессознательным, то велик шанс трансформировать свою жизнь — убрать из нее всё то, что жить мешает, всё то, что приводит к выживанию и страданиям.

Поэтому я создаю целые тренинги, основанные на методе психологического медитирования. Вся прелесть еще и в том, что вы можете проходить его сидя на своем диване — вам понадобятся только наушники и немного времени для себя.

Первый аудио-тренинг называется «Прими своего Внутреннего Родителя». Это основа-основ — фундамент для тех, кто чувствует, как его шатает по жизни и он никак не может найти опору и крепко встать на ноги.

В этом аудиотренинге вы по ступеням проходите свои обиды на маму, потом на папу. Потом вы работаете со своим чувством вины и со своей бесценностью и в завершении вы входите в свой род…

Можно ли словами описать как меняются чувства и ощущения самой жизни, когда вы становитесь сами для себя любящим родителем?

• Вы перестаете нуждаться в чьей-то похвале и одобрении — потому что вы начинаете чувствовать свою бесценность;

• Вам больше не нужно выклянчивать чью-то любовь — потому что любовь начинает жить внутри вас;

• Вы сами становитесь источником любви — светлым и теплым, радостным и умиротворенным;

• Сбываются желания, потому что у вас появляется энергия и силы для дел и творений;

• Гармонизируются отношения с окружающими — потому что меньше становится обид, раздражений, осуждений и обвинений;

• Уходит чувство вины: что-то сказал и сделал не так, как надо было — вы перестаете терзать себя;

• Уходят обиды на маму и папу — приходит принятие и понимание, что у каждого из вас своя жизнь и своя судьба и любой их поступок — это любовь, и вы принимаете это;

• Вы ощущаете в себе всю силу рода — потому что соединившись с ним однажды, вы открываете его источник внутри себя и сможете брать оттуда силы, когда они вам потребуются.

Плюс к этому, каждый, кто проходит этот тренинг чувствует что-то своё, что-то очень важное именно для себя. Потому что в этом аудио-тренинге вы сами для себя становитесь психологом, а никто лучше вас не знает где больнее всего и как снять эту боль самым безопасным для вас образом. Вы гармонизируете себя сами. А я — присутствую рядом — незримо — как голос в этих медитативных процессах и вполне себе ощутимо — когда отвечаю на ваши вопросы в своем Закрытом Клубе.

…Пара слов о Закрытом Клубе

Это закрытый аккаунт в сети Инстаграмм, где я вместе с вами прохожу осознания и аудио-тренинги, медитативные кейсы — даю прямые эфиры, публичные онлайн-консультации, отвечаю на вопросы, даю небольшие задания, чтобы вы могли лучше узнать себя и раскрыть тайны своих бессознательных процессов.

Этот Клуб — объединение единомышленников, кто желает выйти в жизнь и готов сам себе помогать в том. Здесь участники поддерживают друг друга и делятся своими проживаниями. Здесь вы видите как случаются чудеса и сами начинаете в них верить. Здесь учатся жить своими желаниями и своей головой. Здесь…В общем, приходите, сами всё увидите.

Найти Закрытый Клуб очень просто — достаточно зайти на сайт www.edgardzaitsev.com или написать мне в директ моего профиля Инстаграмм @edgard_zaycev

До встречи!

С любовью и благодарностью,

Эдгард Зайцев

Content

Эдгард Зайцев
Сказка про Федота-Идиота и Ивана-Дурака

От автора

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Часть вторая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть третья

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Часть четвёртая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Часть пятая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Часть шестая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Эпилог

Послесловие

Послесловие от автора