Нина Соротокина

Через розовые очки. Летний детектив

Летний детектив

1

Представьте себе огородную грядку после дождя. Морковная ботва плотная, грязная, кучерявая. И в этой ботве шерудит огромный, короткошерстный кот. Наконец Ворсик устал и промок, вылез на белый свет, посмотрел ошалело окрест и прыгнул на пень. Комель от старого, погибшего от неведомой болезни вяза — его собственность. Ворсик замер, как египетское изваяние, обсох на солнышке и начал вылизываться. Без малого час он вылизывал лапы, бока, подхвостье, потом умылся лапкой, не забыв молодцевато пройтись по усам. Еще посидел, вздохнул глубоко и опять в морковь — надо!

За этой сценой из окна с умилением наблюдала чистенькая пенсионерка Марья Ивановна. Жила она в сельской местности и жила безбедно, потому что получала воспоможествование от любимого племянника. Левушка был удачливым бизнесменом. Он, словно кипятильником, оттаивал ледяной поток бытия, и Марья Ивановна спокойно дрейфовала в этом Гольфстриме в неизвестном направлении. Впрочем, если задуматься — понятно куда, к черной дыре, но думать об этом не хотелось, да и рано.

Марья Ивановна была женщиной с большим достоинством и уважением к себе. Хвалиться ей было особенно нечем — обычная трудовая жизнь, но ума старушке было не занимать. Самоуважение к себе она подчеркивала тонкими рассуждениями. Человечество грубо делится на две части: собачников и кошатников. Если человек не держит ни собак, ни кошек, достаточно задать ему прямой вопрос — кого предпочитаешь? На этот вопрос люди обычно отвечают откровенно, не подозревая, что приоткрывают тайное тайных.

Кто такие собачники? Это, как правило, дисциплинированные, не злые, но безынициативные люди. На вид собачник может и крутой, но ему всегда в жизни нужен попутчик, необходимо, чтоб этот попутчик (собака или кто‑то еще) все время выказывал ему свою любовь, преданность и постоянно поощрял, подчеркивал, что идешь ты в правильном направлении.

А хозяева кошек совсем другие люди. Волей–неволей, но они похожи на своих животных свободолюбием и независимостью. Хозяева кошек гуляют сами по себе, и как бы они не любили своих питомцев, ни в коем случае не ждут от них навязчивого изъявления своих чувств. Никакого виляния хвостом, никакого восторженного визга, подпрыгивания и желания лизнуть в щеку. Потрешься вечером о ногу, я тебя поглажу, в прочем — у тебя своя жизнь, у меня своя. И радикулит по ночам греть Ворсика тоже никто не заставляет.

Марья Ивановна была одинока. Правильнее сказать, что она была вдовой, но пенсионерка не любила этого слова. Брак ее был столь короток и призрачен, что вспоминать о нем не хотелось. И детей Господь не послал. Поначалу жалела, а как стала старше да мудрее, так и порадовалась своей бобыльей судьбе. Посмотри внимательно вокруг и ужаснешься — сколько женщин мучаются с мужьями, бабниками и пьяницами. Взять хотя бы контору, в которой Марья Ивановна мирно проработала тридцать лет. Зав отделом Натан Григорьевич ушел от третьей жены к четвертой, главный инженер Ольга Петровна на репетитора для дочери садовый участок продала — и все зря, Наталье Эдуардовне из сантехнического внуков подсунули непутевые дети, Ираида Семеновна к знахаркам ходит, чтобы мужа от пьянства отлучить… Перечислять человеческие беды — пальцев на руках и на ногах не хватит. Ну их всех!

Марья Ивановна была кошатницей, и этим все сказано. Это сейчас у нее один Ворсик, а в былые дни и по четыре кошечки зараз держала. При ее чистоплотности это было иной раз и накладно. Но так уж получилось. В молодости одна мысль, что еще слепых котят можно утопить, приводила ее в ужас. А потом успокоилась. И специальная женщина сыскалась, которая стала за малые деньги регулировать поголовье в ее полосатом семействе. Жизнь кошачья короткая — иной сбежит, другой с крыши сиганет, а то и машина его, сердешного, переедет. Марья Ивановна не понимала людей, которые потеряв любимого кота, закатывали глаза к небу и говорили: "Ах, теперь я никогда не заведу себе ни кошки, ни собаки. Еще одной смерти я не перенесу!" Глупости это! Жизни без смерти не бывает. Марья Ивановна придерживалась твердого правила: погиб любимый кот или кошка, неделю скорби, а там езжай на птичий рынок и покупай нового. Когда любимый Мурзик умер от старости, Марья Ивановна как раз собиралась это сделать, но судьба сама ей подсунула нового кота.

Ворсика она нашла на улице. В жуткую осеннюю стужу котенок сидел на канализационном люке. Он уже не мяукал, потому что охрип и голос сорвал, он уже совершенно отчаялся и ни во что не верил. Марья Ивановна сделала из "Семи дней" кулек, посадила туда несчастного и понесла домой. Вошли в подъезд. От сквозняка что‑то зашелестело в темном углу, видимо брошенный пакет пришел в движение. В котенке проснулся охотничий азарт, а, может, чувство благодарности подтолкнуло его к подвигу. Во всяком случае он выпрыгнул из кулька и пошел ловить, но после трех шагов упал бездыханным — силы его оставили.

В тепле квартиры он, бедный, два дня спал, потом очухался, полакал молочка. Вид у него был очень дохленький. Марья Ивановна отнесла котенка к ветеринару. При осмотре выяснилось, что у него грыжа, блохи и кажется стригущий лишай. Ветеринар уложил котенка на операционный стол, рядом поставил нашатырь.

— Держите его за ножки, — сказал он Марье Ивановне. — Приступим.

— А зачем котенку нашатырь?

— Это не котенку. Это вам.

— Глупости! — возмутилась Марья Ивановна. — Я‑то выдержу. А грыжу вправлять больно? Он совсем дохлый. И голый. Ворса совсем нет.

— Подкормите, и ворс появится.

Так определилось имя котенка — Ворсик. После операции он принялся расти. По мере возмужания у кота менялся характер. Когда от былой дохлости не осталось и следа, Ворсик превратился в задиру, хулигана и отчаянного смельчака. Он не боялся даже доберманов. Соседи увещевали:

— Следите за вашим котом! Он вчера моему Гамлету чуть глаза не выцарапал!

Кончилось дело тем, что собаки обходили места прогулок Ворсика стороной. Но по–настоящему его характер развернулся в деревне. Правда, дворовые собаки не такие трусы, как породистые. Блохастый Уголек так ему поддал, что Ворсик полдня провалялся на диване. Но куры, утки, даже гуси- великаны при виде Ворсика спешили отойти на приличное расстояние. Местные коты тоже предпочитали не связываться. Федорову кошку, уродливую коротколапую Фросю, он так загонял, что она предпочитала днем отсиживаться в укромных местах на собственном дворе или в кроне старых деревьев. И главное — Ворсик все понимал! Скажешь ему:

— Ну что ты так безобразничаешь? Лева приедет, ему на тебя жаловаться будут. Стыдно ведь!

Кот на такие слова вздохнет, отвернется и станет смотреть на облака. Философ…

Я так подробно описываю незамысловатую и чистую жизнь Марьи Ивановны, чтобы пояснить, как сложно ей было пережить и осмыслить целую череду страшных и загадочных событий, свалившихся на ее голову. Она стала не только свидетельницей этих событий, но и непосредственной их участницей. С Марьи Ивановны все и началось.

Пятница, вторая половина дня. Настырный Федор уже три раза наведывался с вопросом — топить ли печи в банном доме или погодить? И все три раза Марья Ивановна неизменно отвечала:

— Как только Левушка или кто‑нибудь из гостей приедет, тут же и топи.

— Так ведь не успеет истинный жар к сроку!

— А если они сегодня вообще не приедут?

— Лев Леонидович твердо сказали — будем. И чтоб все было в аккурате.

И так этот Федор надоел, что в шесть вечера Марья Ивановна не выдержала:

— Топи! Если не приедет Левушка, то устроим всему поселку банный день!

Федор и затопил. Левушкин джип подъехал к банному дому, когда было уже совсем темно. С любимым племянником прибыла, как всегда, его секретарша Инна, особа вздорная и прилипчивая, как банный лист, и какой‑то незнакомый мужчина. В темноте Марья Ивановна его плохо рассмотрела. Запомнила только, что он был странно одет. Понятное дело — лето, жарко, но ты подбери себе такую одежду, чтобы она на исподнее не была похожа. Нельзя же перед людьми появляться в белых кальсонах! Хотя черт их сейчас разберет, если у дам белый бюстгальтер с панталонами называется вечерним костюмом. Право слово, замухрышку эту Инку именно в таком наряде и видела.

— Левушка, что ж ты так поздно? — запричитала Марья Ивановна, целуя племянника.

— Работа, теть Маш.

— Я уже спать нацелилась.

— А ты ложись. Еще Костик приедет с женой, а больше никого не будет.

— Какой Костик?

— Ты что — Константина Лифшица не помнишь? У него жена — Лидия. Ты с ней еще про Пикассо спорила.

Мария Ивановна помнила Левушкиного сотрудника — рыжего и ражего Константина по прозвищу Фальстаф. А Лидия запала ей в память вовсе не из‑за Пикассо, а из‑за текилы, до которой томная дама была большой охотницей.

— Кому где стелить?

— Если надо будет, мы сами на втором этаже постелим. Но думаю, мы тебя не потревожим. Останемся все в бане ночевать. Места хватит.

— Так мне запирать дверь?

— Как хочешь. По–моему гроза начинается, — добавил Левушка, оглядывая небо.

На этом и расстались. Марья Ивановна со спокойной совестью улеглась в кровать. Это одно название — "баня", а на самом деле — моющий комбинат, каприз миллионера с сауной, парилкой, небольшим бассейном и двумя спальнями. Соседствующий с баней дом, в котором летом жила тетка то ли сторожихой, то ли домоправительницей, был куда скромнее.

Марья Ивановна уже не слышала, когда приехала Костикова машина. Пенсионерка спала и видела сны. Рядом, уютно выпростав морду из‑под одеяла, почивал Ворсик. Марья Ивановна легла на первом этаже в спальне, которая формально принадлежала племяннику, но он почти никогда в ней ночевал. Вообще Левушка редко наведывался в свое загородное жилье, всего третий раз за лето прикатил. И в отпуск сюда не приедет. Понесет его нечистая в какие‑то Канары.

Широкая итальянская кровать была очень удобной. Отличная придумка человечества — противорадикулитный матрас, так тебя всю объемлет, словно на воде спишь. Спальня была нарядно обставлена, и шторы, и вазы, и трехстворчатое трюмо все покупалось в дорогих магазинах. Импорт, одно слово, вот только была электропроводка своя, отечественная, а потому барахлила. Выключатель в спальне жил своей собственной жизнью. Щелкнешь кнопкой, а свет не зажжется. Потом подумает и спустя час вдруг и сработает, люстра вспыхнет, как иллюминация. Потом также по своему разумению без всякого чужого вмешательства свет погаснет. Давно починить пора, да все как‑то не собрались.

Первый раз Марью Ивановну разбудила гроза. Молнии за окном так и полыхали, дождь лил ливмя. Она закрыла окно, задвинула шторы. Проделывая эти нехитрые действа, она с раздражением думала, что второй раз вряд ли так легко заснет. Помнится, она решила принять снотворное, которое лежало в ящике в трюмо. Вот тогда она машинально и щелкнула выключателем. Свет, естественно, не загорелся, Марья Ивановна выругалась в сердцах и без всякого снотворного легла в постель.

И как отрубило. Она и не слышала, как отгремел последний гром, гроза ушла за Калугу. А под монотонный сон дождя спится, как в детстве.

2

Второй раз в эту проклятую ночь она проснулась от яркого света. Все пять итальянских плафонов вспыхнули разом, саморегулирующий выключатель опять сработал в удобное для него время. Но не о выключателе подумала Марья Ивановна, открыв глаза. К своему ужасу она увидела склоненную над ней фигуру в плаще… а может не в плаще, а в балахоне или в блестящем черном дождевике рукава раструбом. На голове — шляпа — черная, широкополая. Видение продолжалось миг, ну разве что чуть–чуть побольше — раз, два, три… и свет опять погас. Дождевик и шляпу Марья Ивановна заметила боковым зрением, а четко она успела рассмотреть только руку с зажатым в ней пистолетом. Рука выпросталась из дождевика, запястье было крепким, пистолет — блестящим, лакированным, как рояль.

И все… свет погас. Нет, не все. Свет не погас, она просто закрыла глаза. Марья Ивановна закрыла глаза и почувствовала, как Ворсик выпрыгнул из‑под одеяла. После этого раздался истошный крик, потом стук каблуков — незадачливый убийца стремительно мчался к выходу. Наконец стукнула входная дверь, и все стихло. Когда она открыла глаза, в комнате было темно.

Матерь Божья, что это было? Первое, что сделала Марья Ивановна, вскочив с кровати, кинулась в прихожую и заперла входную дверь. Но что толку ее запирать? У негодяя был ключ! Или не был? Бедная женщина никак не могла вспомнить, закрыла она дверь перед сном или оставила незапертой в ожидании Левушкиных гостей.

После этих стремительных телодвижений надо было сразу принять валидол. Но на это у нее не хватило сил. Марья Ивановна опустилась на лавку в прихожей, отдышалась и сразу стала воспроизводить в памяти происшедшее. Это было также сложно, как вспомнить последовательность сна. И столько же, сколько в сновидении, было смысла в этой истории. Естественно, убийца покушался на Левушку. Не на нее же! И ведь точно знал, мерзавец, где находится спальня хозяина. Вывод напрашивался сам собой — это был кто‑то из своих. Из дачников или аборигенов.

Ну, вспоминай же, трусиха, что успела увидеть за эти три секунды? Лучше всего ей запомнилась рука с пистолетом, его рука в перчатке. Или без перчаток? Но почему именно — его рука? Может быть, это была женщина? Во всяком случае, шаги убийцы были легкими, поспешными… Мужики обычно так топают. И очень много волос на голове. Но пытайте ее, Марья Ивановна не могла вспомнить, были ли это выпростанные из‑под шляпы лохмы или попросту борода. Если борода, то наверняка накладная. Когда убийца идет на дело, то лучшего маскарада, чем искусственная борода, не придумаешь. Но не исключено, что это никакая ни борода, а просто шарф. Правда, убийца мог надеть маску, но, говорят, маска мешает зрению. А он целился прямо в лоб. Если лоб на расстоянии полметра, здесь и в маске не промахнешься.

Теперь… шляпа. Она могла быть как мужской, так и женской. С широких полей ее капала вода. Почему она рассмотрела дождевые капли, но не запомнила лица, не удосужилась заглянуть убийце в глаза? Испугалась… да. Очень! Возникло подсознательное чувство, что если она взглянет ему в глаза, то он (или она) тут же выстрелит. Люди по–разному ведут себя при эмоциональном возбуждении. Это либо агрессия и крик, либо полное замирание, желание притвориться мертвым. Марья Ивановна пошла по второму пути, она как бы притворилась мертвой, потому и закрыла глаза.

Убийца испугался включенного света еще больше, чем Марья Ивановна. Разумеется, он решил, что кто‑то вошел в комнату. Он же не мог предположить фокуса с выключателем. В ужасе он бросился бежать. Но почему он так истошно заорал?

У Марьи Ивановны мелькнула догадка. Она поспешила в спальную, зажгла настольную лампу. Так и есть. На кипенно–белом пододеяльнике виднелись бурые капли. Кровь! Верный Ворсик почувствовал опасность и в минуту эмоционального возбуждения пошел по первому пути. Он выбрал агрессию и бросился на защиту хозяйки. Мария Ивановна знала, как ведет себя ее кот, если в нем пробуждается боевой дух. Анне Васильевне — левый последний дом — он вцепился в ногу, и даже носок не помешал прочертить на икре две страшные кровавые борозды. А только и дел было, что Анна Васильевна замахнулась на Ворсика шваброй. Кот пугал ее кроликов, потому она и погнала его из сада. Ворсик не сразу стал отстаивать свои права на "гуляю, где хочу". Он выждал неделю, а потом и вцепился в беспечно вышагивающую ногу.

Скандал был страшный! Мария Ивановна потом наказала Левушке купить коробку хороших конфет. Анну Васильевну необходимо было задобрить, потому что именно у нее покупались молоко и сливки для этого полосатого поганца.

Мария Ивановна выглянула в окно. В бане шла своя жизнь, но свет в боковой спальне не горел. Видно, кто‑то уже получил свою порцию пара и выпивки и теперь отправился на боковую. Часы показывали начало третьего.

Понимая, что не заснет, Мария Ивановна все равно легла в постель. Теперь ее мучила другая мысль. А ну как убийца–неудачник пробрался в баню и сделал свое черное дело. Правда, она не слышала выстрела, но его и невозможно было услышать в эту грозу. Утешать себя можно было только тем, что убийца не посмеет стрелять из пистолета на глазах Левушкиных друзей. И потом — кто же убивает в бане? Нет. Это совершенно невозможно!

Когда начало светать, Мария Ивановна готова было вскочить и мчаться в баню, чтобы проверить — не пострадал ли любимый племянник. Но на этот раз ее остановил уже страх, а чувство неловкости. Люди молодые, парятся они всегда с большим количеством спиртного. Их теперь не добудишься. Но есть в компании и разумный человек. Инка, конечно, дрянь, но она никогда не оставит дверь нараспашку.

3

Предлагаемые читателю события развертывались жарким летом в небольшом поселении, раскинувшемся на высоком берегу чистой и полноводной реки. Я употребляю термин поселение, поскольку затрудняюсь назвать этот населенный пункт дачным поселком, равно как и деревней. Это именно поселение — симбиоз, естественное слияние города с деревней.

На высоком берегу реки Угры произошло то, о чем мечтали большевики. А произошло это потому, что деревня к описываемому времени совершенно умерла. Остались только развалины когда‑то гордого собора, обширное кладбище, которое неуклонно пополнялось новыми могилами, покойников сюда везли со всей округи, и пять домов бывших колхозников. Вот к этим кривым, косым, щелявым домам и приткнулись горожане–москвичи.

Место это, называемое Верхним Станом, отличалось удивительной живописностью. Берег, который спускался к реке пологими уступами, зарос пахучими травами и удивительной крупности ромашками. Подножье угора с одной стороны окаймлялось ручьем. Вдоль ручья раскинулись совершеннейшие джунгли, а выше, там где обнажились рыжие валуны известняка, в каменистую почву вцепились корнями вековые сосны. В бору и по сию пору не вытоптаны разноцветные мхи, а маслят по хорошей погоде столько, что ногу негде поставить. По левую сторону угора тянуться вдоль реки дубовые и березовые рощи, перелески образуют круглые поляны, на вырубках тьма земляники. Рай, одним словом.

Обычно деревенские называют горожан, купивших у них жилье, дачниками, хоть те зачастую живут в крестьянских избах, держат кур и сажают огороды. В Стане горожан называли "художниками$1 — по профессиональной принадлежности двух домов.

Лет пятнадцать назад, сплавляясь по Угре на байдарке, Флор Журавский, сейчас известный в Москве художник, а тогда недавний выпускник "Суриковки", заприметил старый собор и окрестную красоту. Флор и вбил здесь первый кол будущего поселка. Но опять же — какой поселок? Всего пять домов дачного типа, из которого пятый и вовсе был баней.

Однако вернемся в ту сумасшедшую ночь, с которой мы начали наше повествование. Гроза не утратила силы, но отошла от Верхнего Стана, однако совершенно нельзя было понять — в какую сторону. Молнии вспыхивали и справа, и слева, и лишь южная часть неба (та, где по вечерам зависал над кладбищенской сиренью кровавый Марс) была глуха и темна. А север так и бесновался! Иной раз и яркого очерка молний не угадывалось, небо словно вспыхивало апельсиновым заревом и сразу возникал злобный, басовитый грохот грома. Зарницы высвечивали пойму реки, густые заросли Черного ручья, сосновый бор на том берегу и развалины церкви, конечно. Церковь парила здесь над всей округой.

Двое мужчин стояли на останках паперти, а потом, не сговариваясь, вошли под своды разрушенного храма. Можно описать их со стороны, но только описать, потому речь их, злобная и выразительная, заглушалась раскатами грома. Они были примерно одного роста, но один был худым, масластым, и все сутулился, словно пытался принять боксерскую стойку, а второй — широкоплечий крепыш, по–бычьи наклонял голову. Круглая голова его была столь основательна, что вовсе не нуждалась в шее и держалась на могучем тулове исключительно под собственной тяжестью. Оба размахивали руками, били себя в грудь, что‑то доказывая, словом, ругань шла на грани отчаяния. Мужчины уже вымокли до нитки, что однако никак не остужало их страстности.

Крича, круглоголовый наступал, а сутулый пятился в глубь церкви. Отдаленный гром заворчал и смолк, и тут же затеяли перекличку собаки. Оба скандалиста смолкли на минуту, озираясь и прислушиваясь, а потом с новым жаром возобновили спор. Речь сутулого выдавала в нем культурного человека, круглоголовый разнообразил свою речь ядреным матерком. Хотя не исключено, что что диплом о высшем образовании у него тоже имелся. Как говорится, высшее без среднего, кто их теперь разберет?

— А я тебе говорю, что согласен, — твердил круглоголовый. — Нет у тебя всех денег, отдай те, которые есть.

— Да никаких у меня нет! Ты понимаешь человеческую речь? — отмахивался сутулый. — Я тебе внятно говорю, что все сделаю сам.

— Уговор был? Был!

— Не нашел я этих денег. Я тебе предлагал меньшую сумму, ты отказался.

— А теперь согласен. Только поторгуемся.

— Нет!

— Кусок!

— Пошел к черту! — возопил сутулый.

— Но, но!… В храме не сквернословить.

— Ты себя послушай!

— Я ЕГО не поминаю. Давай так, девять сотен и по рукам.

— Нет у меня таких денег. Пустой я!

— Не ври. Я сам у тебя видел пачку зеленых.

— Истратил. Я покупку сделал. Важную.

— Что же это за покупка такая?

— Не твоего ума дело!

Пятясь назад, сутулый то и дело спотыкался. Когда‑то мощеный церковный пол пришел в полную негодность. Да и вся начинка храма рождала в голове опасные мысли. Идеальное место для убийства! Оконные проемы напоминали пробитые снарядами дыры, кое–где сохранились косо висевшие решетки, и трудно было представить, какой мощностью обладал человек, выламывающий их и завязывающий прутья в узлы. В пределах сохранились фрагменты фресок, свет молний выхватывал из темноты лики святых. Роспись была поздней, для искусствоведов она не представляла ценности, и некому было защитить во времена оны несчастный храм. Удивительно, что сохранилась лестница, ведущая на хоры. Она была металлической. Деревянную лестницу окрестные пейзане давно бы растащили на дрова, а с металлической возни не оберешься. Несколько ступенек, правда, удалось вырвать из своих гнезд, зачем‑то они понадобились в хозяйстве.

Ругаясь, мужчины успели протопать через весь храм, не миновали и алтарь, из которого сутулый, сделав зигзаг, благополучно вышел. Разговор зашел в тупик, и единственным желанием последнего было в этот момент допятиться до двери и дать стрекоча. Но в запальчивости он потерял бдительность и ступил на нижнюю металлическую ступеньку лестницы. Может быть, им двигало желание возвыситься над круглоголовым, кто знает. Во всяком случае, этот шаг был ошибочным, сутулый попался, как в капкан. Теперь у него был только один путь — карабкаться вверх, пытаясь поймать рукой несуществующие перила. Не нащупав ногой очередную ступеньку, сутулый сел и взвыл плаксиво:

— Что ты ко мне привязался? Мы же обо всем договорились. Не сошлись в цене, а потому разбегаемся. Так поступают деловые люди.

— Скажите, какой бизнесмен! Ты из себя Гагарина- не строй. Я уже на месте! Полнял? И при оружии! Не отдашь деньги, так я тебя самого здесь прибью, бесплатно, — круглоголовый схватил сутулого за грудки.

— Пусти, идиот. Пока ты еще никакого дела не сделал. А за обещание деньги не платят.

Сутулый неведомо как вырвался из крепких лап и довольно ловко побежал наверх. Круглоголовый загромыхал за ним.

— Дело сделать, что плюнуть, ты поклянись, что деньги сразу отдашь…

Их фигуры растворились в совершенной темноте второго этажа. Голосов тоже не было слышно, только скрипела, раскачиваемая ветром, висевшая на одном гвозде ржавая ставня.

4

Мария Ивановна так и просидела на кровати, не заснув до утра. На коленях ее прикорнул беззаботный Ворсик. Он спал, а пенсионерка внимательно следила, как светлеет окно и прикидывала, в какой час будет не стыдно и уместно разбудить Левушку, чтоб сообщить ему о ночном происшествии. Девять — рано, двенадцать — поздно, десять — самое то.

Однако до десяти часов утра Мария Ивановна столкнулась еще с одной неожиданностью. Оказывается, ночь в доме она провела не одна. В спальне на втором этаже поперек кровати лежала Лидия — жена Константина. Длинные, еще влажные волосы ее свисали до пола. Она была завернута в банную, перепачканную зелеными, травяными разводами простыню (понятное дело, вчера газон стригли). Из этого кулька торчали напедикюренные ноги с розовыми пятками.

Потом Мария Ивановна рассказывала Левушке: " Конечно, я закричала. Я ведь думала — труп. Вначале ее застрелил, потом ко мне пожаловал! Я хотела немедленно бежать к людям!" Но любопытство пересилило. Марья Ивановна обошла кровать, склонилась над несчастной. Стоило пенсионерке почувствовать густой сивушный дух и дотронуться до сдобного теплого плеча, как страхи ее пропали. Жива, голубушка! К бледной щеке Лидии прилипли травинки и лепестки каких‑то сорняковых цветков. Зная голубушкин характер, Марья Ивановна вполне могла предположить, что Лидия пришла в дом не своим ходом. Очевидно, ее принес муж и сложил в спальне, как трофей. Угореть она не могла, в Левушкиной бане не угорали, а просто перепилась, стала буянить и портить людям настроение. Правда похоже, что Константин не на руках ее нес, а волочил по мокрой траве.

Все это целиком меняло картину событий. Кто бы не доставил в дом ночью Лидию, дверь он открыл Левушкиным ключом, а потом забыл запереть — это раз. Два — тоже обнадеживало. Не исключено, что мерзавец с пистолетом, явившись в дом, охотился вовсе не за Левушкой, а за этой голой мочалкой?

Население банного дома очухалось только к часу дня, и когда на открытой веранде все уселись пить кофе, Марья Ивановна отозвала племянника в сторону. Оказалось, что ее догадки на счет Лидии верны, она еще в машине прикладывалась к бутылке, а в парилке ее совсем развезло. Лидию волокли в дом сам Константин–Фальстаф и гость по фамилии Пальцев, тот самый — в исподнем.

Выяснив с Лидией, Марья Ивановна приступила к главной части своего рассказа. Днем история с незнакомцем и пистолетом выглядела совсем не страшной, можно даже сказать — комичной, поэтому Марья Ивановна ждала, что племянник рассмеется и скажет: вот, попугал кто‑то пенсионерку шутки ради, а Левушка неожиданно стал серьезен. Он выспросил у тетки все подробности. Особенно его интересовало, как выглядел ночной гость. А шут его знает, как выглядел? Пенсионерка повторила те невнятицы, которые успела запомнить: черный плащ, мокрая шляпа, волосы…

— Идиот! — бросил в сердцах Левушка и ушел к гостям, поправляя на руке сбившийся бинт.

Марья Ивановна так и не поняла, себя он обругал или незнакомца с пистолетом. Она проводила племянника сочувствующим взглядом. Бедный мальчик, руку где‑то поранил. Он и в детстве был такой — неспортивный, неповоротливый, только синяки да ссадины ловил на лету. Но голова при этом всегда была золотая. Сейчас говорят, чтоб разбогатеть, надо быть бандитом. Неправда ваша! Левушка разбогател именно за счет своих мозгов. Если человек талантлив, то он и в химии понимает, а именно по неорганической химии мальчик защитил диссертацию (выговорить название темы Марья Ивановна была не в состоянии), а потом и финансистом стал блестящим. И как это горько, что ее добрый, удачливый Левушка боится ночного негодяя. А то, что он его испугался, Марья Ивановна поняла со всей очевидностью.

Здесь, как озарение, пришла в голову свежая мысль. Если в ее дом наведался кто‑то из своих, то его легко можно будет сыскать, потому что Ворсик оставил на нем свою метку. След от когтей долго заживает. Надо пройти по домам. Пожалуй, женщин из числа подозреваемых можно вычеркнуть. Деревенских она до времени тоже решила не учитывать. Сейчас суп заправит зеленью и пойдет. Ее визит никого не удивит — в одном доме соли попросит, в другом — секатор (свой куда‑то подевала), в третьем спросит, как защитить от фитофторы помидоры, а сама тем временем пересмотрит все руки.

Идея понравилась Марье Ивановне не только тем, что она помогает племяннику, но и романтическим флером, в которую были облачены ее визиты. "Майскую ночь" читали? Да, да, Гоголя Николая Васильевича. Там панская дочь ударила саблей по лапе ведьму, оборотившуюся кошкой. А потом днем по перевязанной руке она ее и угадала. Только неприятно, что ведьма оборотилась кошкой. Зачем Гоголь в своей байке очернил благородное животное?

Последняя мысль не долго занимала Марью Ивановну. Уже азарт жег ей пятки. С кого начнем? С Флора, конечно. Флор меньше всего подходил на роль потенциального убийцы, но в его доме всегда было много гостей. С июня у него во времянке жили два молодых человека, художники. Это, конечно, уважаемая профессия, но и художник может быть убийцей и вором.

К разочарованию Марьи Ивановны дом Флора был пуст. Он был уже в полях, где творил свое концептуальное, доброе искусство. И помощники были при нем. Но не губить же в самом зародыше хорошую идею. Пенсионерка решила наведаться во второй дом к скульптору Сидорову–Сикорскому, правой руке Флора. Если самого Сидорова дома нет, то Раиса наверняка на месте. По такой жаре она в лес за малиной не пойдет, а земляника уже отошла.

Сидоров–Сикорский, старый, одышливый больной человек, тоже собирался в поля ваять какую‑то неведомую конструкцию из дерева, лыка и сухих трав. Он растерянно кивнул гостье и потянулся к шляпе. Сидоров–Сикорский был вне подозрений, но Марья Ивановна успела взглянуть на его руки. Это были руки рабочего человека, ноготь большого пальца чернел от недавнего удара, гибкие пальцы уже тронул артрит, но кожа на запястье не имела никаких царапин.

Зато скисшая от жары и безделья Раиса отнеслась к появлению Марии Ивановны с полным восторгом и тут же принялась сооружать кофе из свежемолотых зерен. Раиса была твердо убеждена, что растворимый кофе пьют одни плебеи. Пока эта немолодая женщина тарахтит мельницей, расскажем вкратце историю этой семьи. Право, она того заслуживает.

На долю Раисы выпали серьезные испытания. О себе она не любила говорить, но муж был несчастлив, несправедливо обижен, унижен, потому и пил… сильно пил. И нигде ни малейшего просвета. Ну и еще пытка бесквартирьем и безденежьем. Судя по виду этой немолодой женщины, горе совершенно сломило ее дух, но это было неправдой. Раиса Станиславовна уже родилась с исплаканным лицом и брезгливой улыбкой, все удары судьбы принимались не столько с кротостью, сколько с твердым желанием укрепить дух, что обычно ей удавалось. И то сказать, для русской женщины Раисин венец мученичества так же привычен, как солдату каска.

Беда была в том, что Гоша (он же Геннадий Степанович) всегда ваял не то, чего ждало от него социалистическое общество. Кормился он преподавательской работой, но и в училище висел на волоске, потому что продолжал творить и предлагал выставочному комитету, ну… черте что, поверьте на слово. Потом подвернулся не просто выгодный заказ, а великолепный заказ — поясный портрет в бронзе, не большой, чтоб на стол поставить. Сидорову- Сикорскому позарез нужны были деньги, и он наступил на горло собственной песне.

Предварительно Геннадий Иванович сделал пять вариантов в гипсе. Человек он был талантливый, халтурить не умел, натура в этих гипсах выглядела как живая. И все пять портретов худсовет забраковал. Геннадий Иванович вышел на улицу с авоськой в руках, в ней лежали злополучные гипсы. Настроение было отвратительным. Недрогнувшей рукой он высыпал все пять гипсов в урну, пошел в ресторан и на последние деньги чудовищно напился.

Вы, наверное, поняли, что натурой для поясного портрета служил В. И. Ленин. Поднялся чудовищный вой: вождя пролетариата — в урну! Сидоров–Сикорский после этого случая уже не просыхал. Из пьянства его Раиса вытащила. Мало того, она все пороги обила и добилась таки своего — через пять лет Геннадия Ивановича восстановили на преподавательской работе. При этом запретили преподавать скульптуру, поскольку он испоганил саму идею воплощения лица Великого, но доверили вести рисунок. Тогда‑то и свела Сидорова–Сикорского судьба с Флором. Последний стал любимым и благодарным учеником.

А на старости лет судьба вдруг и улыбнулась, защитила от нищеты. Деньги на дом в Верхнем Стане дала дочь. Раиса очень гордилась дочерью и любила рассказывать про ее успехи в бизнесе. В Верхнем Стане дочери их никто не видел, некоторые полагали, что это вообще миф.

— Вам со сливками?

— С молоком, если можно. Уже надо поберечь печень. И без сахара.

— Хотите мед?

— Мед — это другое дело. Сахар — это яд.

— А мед — жизнь. Между прочими Клим Климыч про вас спрашивал. Вы ему мед заказывали?

— А что обо мне спрашивать? Мы так с ним и договаривались, как накачает мед — принесет.

— Он не любит к вам ходить, когда у вас гости. А с помидорами, Марья Ивановна, я вам ничем не могу помочь. Я ничего не понимаю в фитофторе, и книг по садоводству у меня нет. У меня вообще ничего не растет. И тем более помидоры. Для этого вам, пожалуй, лучше пойти к Светочке…

Речь шла о третьем доме, в котором обитала семья бизнесмена и строителя Харитонова, которые все называли архитектором. Это он в свое время строил Левушке дом, а как почувствовал, что последний богатеет на глазах, уговорил еще построить чудо–баню. Харитонов выписал из Москвы самых дорогих строителей: печников, кровельщиков, сантехников.

Марья Ивановна воздевала руки, Левушку грабили на глазах, а племянник только посмеивался. Но когда кончилось строительство, он разругался с Харитоновым в пух и прах. Из‑за сметы и поругались. Потом как‑то обошлось. О былой дружбе не было и речи, но браниться и угрожать друг другу перестали. Светлана Харитонова, худенькая дамочка в джинсах, продолжала как ни в чем ни бывало ходить к Леве в дом и Марью Ивановну зазывала к себе в гости. Умная женщина всеми силами пыталась восстановить отношения мужа с богатым клиентом. У Харитоновым было двое мальчиков- близнецов. Редкий случай — они совершенно не были похожи. Один в отца — носатый и белобрысый, другой в мать — чернявый и хорошенький. Похожи они были только нравом — оба пронырливые и горластые.

— Но сегодня к Светочке лучше не ходить.

— Почему?

— Они уже с утра ссорились. И вечером тоже крик стоял, как на базаре. Харитонова шершень в голову укусил. Я его видела…

— Шершня?

— Нет, Харитонова. У него нет глаз. Совершенно заплыли — такой отек. И он во всем винит Светочку — зачем она его заставила собирать смородину. Вы слышали, какая была ночью гроза?

— Да уж… А вы чужих сегодня никого не видели? .

— Что значит — чужих? — удивилась Раиса.

— Ну… незнакомых, которые раньше сюда не приезжали.

— Марья Ивановна, что‑то я вас не понимаю. Да здесь каждую субботу появляются новые гости, которые раньше сюда не приезжали. Случилось что‑нибудь?

— Нет, нет.. Так у вас нет секатора?

— Какого секатора?

— Раиса Станиславовна, я все перепутала. Простите меня. У вас я должна была спросить про фитофтору…

Вид у Раисы был озабоченный, милейшая соседка явно заговаривалась. Марья Ивановна не стала ее разубеждать. Визит не был совсем бесполезным. Во всяком случае двух мужчин она с полным основанием может вычеркнуть из своего списка. Безглазый после укуса шершня архитектор не пойдет убивать или грабить дом.

5

Направляясь к пасечнику Клим Климычу Марья Ивановна так и не решила: сразу выбросить его из списка подозреваемых или немного поиграть в детектива. Клим Климыч жил как раз на стыке города и деревни в купленной в незапамятные времена избе. Шестьдесят семь лет, бывший пожарник, работяга и труженик, но… Пасечника стоило проверить хотя бы потому, что он был неприятным человеком с двойным дном. Природа создала Клим Климыча вредным и завистливым, а потом в насмешку, а может быть в назидание окружающим, вдохнула в его глаза–щелочки показное добродушие и также пририсовала клейкую, несмываемую улыбку.

На словах льет елей, а на деле всех раздражает. Уж на что художники покладистый народ, но и их достал, заставляя прибывать в точке постоянного кипения. Клим Климыч был начисто лишен чувства красоты. В самых ответственных местах — там где виды, панорамы и стартовые площадки для полета воображения, он возводил отвратительного вида сараи из старой фанеры, гнилых досок, спинок кроватей и ржавых щитов. В сараях Клим Климыч держал инвентарь и старые, требующие починки ульи. Пчелы его были кусачие, но мед давали очень вкусный.

— А… пришла. Будешь своих волкодавов моим медом кормить?

— Клим, да что вы такое говорите? Почему — волкодавов?

— Я правду говорю. Не волкодавы, так тунеядцы.

— Но уж моих домочадцев вы бездельниками никак не можете назвать. Они работают по двадцать часов в день. А здесь они отдыхают. Имеют право. Я вот что хочу спросить. Вы человек наблюдательный, — Марья Ивановна беззастенчиво льстила пасечнику. — Вы не заметили в деревне вчера подозрительных людей? Ну, в смысле чужих…

Пасечник внимательно посмотрел на гостью.

— А тебе зачем? У Линды с утра дым из трубы идет. Говорят, кто‑то к ней в пятницу приехал.

Старуха Линда жила у кладбища, и деревня по старой памяти называла ее сторожихой. Когда‑то в церкви хранили зерно, Линда числилась тогда ночным сторожем. Сейчас она была стара, слепа, по виду совершеннейшая колдунья. И вообще Линда была Плохая Старуха. Сын ее был не только пьяница и вор, но и сидел за тяжкое. Сама сторожиха варила недоброкачественный самогон, подворовывала цыплят, однажды даже у Анны Васильевны овцу увела, а всем сказала, что видела у колодца волка, де, он овцу и зарезал. Еще говорили, что у Линды плохой глаз, она умела портить коров и отнимала у людей спорость. Последние качества иные считали сомнительными, приборами спорость, то есть ловкость в делах, не измеришь и вообще на этот счет доказательств нет никаких. Но ведь люди зря говорить не будут. На всякий случай народ остерегался злить Линду. Мало ли что…

— А не вернулся ли часом ее беспутный сын? — воскликнула Марья Ивановна.

— Не… тому долго сидеть. Но что Линда большую стряпню затеяла, это точно. Подожди, я тебе для меда удобную сумку дам. Крышка и трехлитровка за тобой. А то моду взяли — банки не возвращать!

Автор понимает, что все эти подробности замедляют сюжет. Если в романе появился пистолет, значит, будет убийство, а раз убийство — пиши по делу, не отвлекайся на пейзажи, пустые разговоры, описание характеров и судеб. Но ведь люди кругом, если подумать, каждый может быть задействован в сюжете. А если не думать, то при чтении выбрасывайте пустые с вашей точки зрения места, и дело с концом.

Левушка углядел тетку издали и сразу пригласил ее на террасу. Теперь здесь пили пиво с воблой. Крупную, обезглавленную, очищенную, влажно блестевшую жирком, воблу доставали из нарядной упаковки, раскладывали по тарелкам и резали на поперечные куски.

— Садитесь, теть Маш. Вы такого пива и не пили никогда. Нектар! — Костя–Фольстаф суетливо пододвинул пенсионерке кресло.

Марья Ивановна скосила глаза за его руки — вне подозрений, ни царапин, ни синяков.

— Я не люблю пиво. А воблы вашей попробую.

— Теть Мань, может мартини? — спросила Инна, играя в доброжелательность. — Мартини с воблой…смешно.

У Инны было узкое длинное лицо, острый нос, нежный подбородок был тоже сильно заужен, и вся она была узкая, томная и грациозная. Воблу держит двумя пальчиками и не жует, кажется, а чуть–чуть придавливает аккуратными, чистыми зубками. Не жуешь, так выплюни! Что добро переводить?

Про себя Инна говорила, что у нее фиалковые глаза. Было, было — при определенном освещение, и особенно если она в сиреневой кофте и в аметистовых серьгах, появлялся в ее нахальных, широко распахнутых глазах чернильный отблеск.

Второй дивы — Лидии — за столом не было, видимо еще дрыхла. В отличии от резкой Инны Лидия была тихая скромница, глаза всегда долу, при этом здоровья ей было не занимать, румянец во всю щеку.

И при всем этом обе красавицы были очень похожи друг на друга — не внешностью, а недобрым, надменным выражением лица. Злющие, одним словом. Как им только удается поддерживать в течение всего дня имидж роковых женщин? Марья Ивановна понаблюдала и поняла в чем дело. Взгляд, конечно, играет существенную роль, но главное, обе расслабляют мышцы лица: никакого тебе удивление — от этого напрягается кожа на любу, ни при каких обстоятельствах не радоваться — от улыбок ранние морщина. Настоящей красавице к лицу полная безучастность, а счастья как не было, так и нет.

— Тетя не пьет мартини, — заметил Лев и добавил, придав голосу несколько натужную легкомысленность. — Здесь у нас, теть Мань, история удивительная приключилась. Не помню, я тебя вчера с Артуром познакомил?

— Это тот, который в белых трикотажных штанах?

— Да, Артур Пальцев… У него, оказывается, зажигалка в виде пистолета. Он нас этой зажигалкой очень вчера развлек.

— Он меня напугал, — перебил Левушку Фольстаф. — Куришь — кури, но зачем зажигалку на людей направлять. И целился, паршивец, прямо в лоб. Неприятно, знаете… Сидим оба, как древние римляне, в простынях, а тут вдруг этот дурацкий пистолет…

— Подрались… — как бы между прочим добавил Левушка и рассмеялся беззлобно.

— А зачем он Лидку в дом потащил? Это моя жена! Ты вначале заведи себе такую, а потом распоряжайся…

— Ну, такую найти не проблема, — подала голос Инна, вытягивая ноги, длинные и грациозные.

Фольстаф посмотрел на нее внимательно, пытаясь поймать за хвостик какое‑то явное оскорбление, но голова после вчерашнего трещала отчаянно, и он оставил попытку обидеться.

— Но ведь ты Лидию уронил, — опять вмешался Левушка. — Артур не пьянеет, ты знаешь. Артур был в порядке. Он тебе человеческим языком сказал — ты ее не донесешь.

— А зачем он в меня зажигалкой целился? Я Лидию не уронил. Я ее просто на землю положил, чтоб этому умнику в рожу дать. И вообще, тебя там не было. Ты все с чужих слов говоришь.

— Весело вы прожили ночь, ничего не скажешь, — укоризненно проговорила Марья Ивановна. — Я, пожалуй, попробую мартини. Раз дорогое вино, значит вкусное.

— Костя жену на землю положил, а Артур подобрал, — томно сказала Инна. — Я видела. Подобрал и в дом отнес. И помешать ему это сделать Костик был уже не в силах.

— Перепил?

— Перепарился, теть Маш. Перепарился… Там такая жарища была в парилке. Мы ведь не хотели Лидию к вам в дом нести. Ну, чтоб вас не будить. Главное, ее надо было вынести на свежий воздух… А тут Артур суетится… Дождь льет, как в душе. Мы все в простынях. Артур какой‑то дурацкий плащ нашел. Увязался за нами и все торочит: "Дай мне. Ты ее уронишь, дай мне…" А скользко, Лидка из рук выскальзывает. И абсолютно бесчувственная, как дохлая рыба.

— Фу, Константин…

— Инна, вечно ты со своим — фу…

— Артур Лидию спас, в дом отнес, а она ему за это рожу исцарапала, — досказал Лев.

— Защитила честь семьи, — закивал Костик.

— Да она просто тебя с Артуром перепутала, — Инна явно пыталась шутить, но шутку трудно представить без улыбки, а здесь на улыбку не было и намека — одна голая правда.

— Ваш Пальцев — герой! Я все поняла, — сказала Марья Ивановна, обращаясь к племяннику. — Ты хочешь сказать, что Артур ночью в моей комнате прикурить захотел? И для этого воспользовался своей зажигалкой?

— Предполагаю, — пожал плечами Лев.

Он явно давал тетке понять, что не хочет обсуждать в общей компании ее рассказ про ночные страсти. Значит Левушке зачем‑то надо замять эту историю. Пусть так, Марья Ивановна не против.

— А где он сам — Артур? — спросила она кротко.

— Он в Москву уехал. По делам. Но завтра обещал вернуться.

— Рожу подлечит и вернется, — хохотнул Костик и добавил, желая разрядить обстановку. — Ну, какая все‑таки Лидка дрянь! Какая дрянь!

— В бессознательности была женщина. В полной отключке!

— Мы пробудем здесь до субботы, — сказал в довершение Левушка.

— Вот подарок, так уж подарок, — обрадовалась Марья Ивановна.

— Теперь — купаться! А вечером — шашлык.

Путь от банной террасы до кухни в жилом доме был не длинным, но его оказалось достаточным, чтобы сомнения вновь овладели сердцем Марьи Ивановны. Левушка, добрая душа, просто хотел ее успокоить, но не стыкуется его рассказ с происшедшим ночью.

Положим, Артур благополучно дотащил Лидию до второго этажа. Что‑то у них там произошло, и она оцарапала ему лицо. Возбужденный молодой человек вошел в первую попавшуюся комнату и решил выкурить сигарету. Так? Пока так… Но зачем возбужденному человеку склоняться над спящей пенсионеркой? Зачем, пусть даже играя, целиться зажигалкой в спящую. И потом, режьте ее, жгите огнем, но она не понимает, как капля крови с оцарапанной щеки попала на ее пододеяльник. Не могла его Лидия так сильно оцарапать, чтобы у него с лица капало! Кого Левушка хотел успокоить своим рассказом — себя или ее, любимую тетку?

Марья Ивановна решила непременно поговорить с самой Лидией. Поговорить надо деликатно. Мало ли что произошло в доме, когда она спала. Но желанию пансионерки не суждено было осуществиться. Она не только не уследила, когда Лидия поднялась, но пропустила сам отъезд дивы с дачи. Оказывается, та прямо из спальни пошла в машину, заявив мужу, что и минуты не задержится в этом доме и за стол ни с кем не сядет. По дороге, правда, прихватила две бутылки пива и бутербродов на закусь.

Когда Фальстаф с супругой отбыли в Москву, Инна так прокомментировала их отъезд:

— Уехали, и хорошо. Эта Лидка, право слово, пирог ни с чем. А гонору! Единственно, что она хорошо в жизни делает, так это глаза красит. Глаза у нее совсем невыразительные, а она так умеет тень положить, что прямо тебе Вера Холодная. А во всем прочем — дрянь!

6

А утром в воскресенье, по телевизору как раз шла передача "Пока все дома", в Верхнем Стане произошло событие совершенно непотребное и страшное. В крапиве около старого собора был обнаружен мертвец. Неизвестный мужчина лежал на боку, на лбу длинная ссадина, а грудь продырявлена ржавым штыем, торчащмй из поверженной на землю конструкции. Конструкция представляла собой уголок карниза, который ранее удерживал массивный барабан с луковицей. Уголок лежал возле северной части церкви в густо поросшей крапивой низинке. За какой надобой незнакомец поперся в крапиву, понять было нельзя. Кроме того близнецы, а именно они нашли труп, уверяли, что крапива была не помята и не стоптана, а стояла свежей стеной. Свой поиск близнецы предприняли из‑за найденной на кладбище одинокой кроссовки — кожаной, синей, почти новой. Принялись искать вторую. И нашли. Нога с этой кроссовкой торчала из крапивы пяткой вверх.

Далее все понятно. Близнецы помчались к отцу. Архитектор с трудом разлепил отечные веки, опухоль от укуса страшного насекомого еще не прошла. Вначале он просто не поверил сыновьям, но когда вместо воплей и криков они вдруг оба заревели в голос, он пошел на кладбище. Убедившись, что близнецы не "выдумывали всякий вздор", а говорили истинную правду, Харитоновы кинулся созывать мужское население Верхнего Стана.

Женская часть поселения явилась незваной. Вначале так и ринулись вперед, чтоб рассмотреть получше, но потом поостыли. По всему было видно, что покойник не один час здесь лежит. И не два, и даже не десять, потому что жара уже дала о себе знать. Не иначе как в грозовую, пятничную ночь нашел он здесь смерть, вода оставила на майке кровавые разводы. Молодой, лет тридцать пять — не больше. На лбу шишка и кровоподтек. Не скажешь — одет по–городскому, сейчас деревня и город одинаково одеваются, и все же видно — не местный, и даже не районный, а областной, может быть даже столичный. К такому мнению подталкивала особая щеголеватость в одежде покойного. И джинсы, и майка — не самострок, а все самого высшего качества. Да и стрижка модная.

Флор только мельком глянул на труп, и сразу прыгнул в свой драндулет- помчался в районное Кашино за фельдшером и милиционером, а это без малого тридцать километров. Народ остался стоять над несчастным, чесать в затылке и негромко переговариваться. Женщины, как особы наиболее чувствительные, ушли первыми. Участь неизвестного мужчины их потрясла. Кроме того, как не были женщины осторожны, крапива оставила на голых ногах и руках любопытствующих крупные волдыри. И еще запах, и мухи на трупе… Очень неприятно, знаете.

Все женщины разошлись, и только Инна стояла на месте, вцепившись в руку Левушки, да Марья Ивановна никак не могла оставить место событий. Ей ни малого труда стоило протолкнуться вперед, чтобы взглянуть на руки мертвеца. Они были чистыми, никаких следов Ворсиковых когтей. Значит, не он… Пятясь, чтобы занять задние ряды любопытствующих, Марья Ивановна заодно разглядывала и их руки. В этой толпе ей было чем поживиться. У Федорова сына (учился в техникуме, к отцу приехал на каникулы) левая рука была заклеена пластырем, и как раз в нужном месте. Сам Федор тоже имел увечье. Его указательный палец, да и вся кисть, страшно распухли и были завязаны теплой косынкой. "Змеюка куснула$1 — отвечал он на соболезнующие вопросы. Художник Игнат — из Флоровской команды, вообще прибежал к церкви в перчатках. Понятное дело, если ты в огороде сорняки рвешь или занимаешься экологически чистым искусством — надевай перчатки, тебе никто слова не скажет. Но если ты с утра, словно денди какой, перчаточки в деревне надел, такой поступок требует внятного объяснения. Можно, конечно, крикнуть: "Люди, есть подозрение, что этот молодчик ко мне ночью с пистолетом в спальню залез. Есть доказательства, что его мой кот оцарапал. Надо бы проверить всем миром его руки! А то ведь этот террорист и к вам придет!" Но надо быть полной дурой, чтоб такое прокричать. Во–первых не место и не время. И потом — ведь доказательств никаких. И лицо у Игната симпатичное.

Но больше всего при осмотре рук Марью Ивановну потряс уже знакомый бинт, охватывающий руку любимого племянника. Она как‑то совсем не рассматривала его раненую руку в этом контексте — как вещественное доказательство. Более того, бинт на руке Левушки и подал ей здравую мысль. Но это вздор! С чего бы вдруг Левушка вздумал целиться в любимую тетку? Он ее позвал жить в новый дом, сам предложил хорошие деньги и при этом деликатно сказал:

— Рассматриваете эту сумму как хотите. Можете считать ее заработной платой, вы ведете у меня здесь хозяйство. Но если вас это оскорбляет, то будем считать эти деньги пособием. Ближе вас родни у меня нет.

В этом заявлении была некоторая натяжка, были у Левушки и более близкие родственники, но ведь это как посмотреть. Лева для нее был благодетелем. Так зачем же ему в нее целиться? Если не предположить, что он ее с кем‑нибудь перепутал.

И не мешало бы вспомнить, с какой рукой Левушка приехал из Москвы — со здоровой или с забинтованной. Он тогда Марью Ивановну обнял, это точно. Обнял и сказал — иди спать, мы сами управимся.

Марья Ивановна подошла к Левушке поближе.

— Что у тебя с рукой?

— Какой рукой? Ой, теть Маш, нашла время спрашивать. Обжегся вчера в бане. Ты лучше помоги Инне дойти до дому. По–моему ей плохо. Инусь, да что с тобой? — воскликнул Левушка, подхватывая вдруг обмякшее тело секретарши.

— Уведите меня отсюда, — залепетала Инна, зубы ее стучали, как от холода. — У меня голова закружилась.

На этом поиски пенсионерки кончились. Они с Инной побрели к дому, а Лева остался в горячей точке. Мало ли как повернутся события. Может по ходу дела понадобятся если не его мышцы, то хотя бы мозги.

В толпе меж тем высказывались предположения на тему — как мертвец сюда попал. Большинство ратовали за то, что мужика в кроссовке убили где‑то в другом месте, а потом ночью привезли на кладбище и бросили. Чтоб хоронить сподручнее. Не хотелось жителям Стана думать, что именно на их территории произошло смертоубийство. Но нашлись и трезвые голоса.

— У него кровь на майке как раз в том месте, где в него штырь вошел. Значит он на него еще живым напоролся.

— Может его не до конца убили, а так только — по лбу трахнули в драке.

— Если ему лоб в драке рассекли, то на кой его на кладбище везти? Бросили бы там, где подрались.

— На кой? По злобе. Привезли сюда беспамятного и на штырь насадили.

— Что‑то вы не то говорите, господа, такое только в кино бывает. И не днем же его сюда привезли. А ночью разве эту ржавую хреновину найдешь?

— А кровь на майке не заскорузлая, а размытая. После той грозы в пятницу дождя вроде не было. Либо он до грозы погиб, либо в ту самую грозовую ночь.

— А крапива‑то нетоптаная… — заметил художник Игнат, тот самый — в перчатках.

— Вот именно! Как мы об этом забыли?

Харитонов тут же задрал голову вверх и стал внимательно изучать остатка карниза, барабан, поддерживающий луковицу церкви и сияющую в нем пробоину. Выросшая рядом с пробоиной березка — и где только земля сыскалась на узком уступе — была сломана. Головы стоящих рядом тоже стали задираться вверх.

— Упал, — сказал наконец Левушка.

— Сорвался, — подтвердил Харитонов.

— А на кой хрен его туда понесло?

— А может он не один в церкви был. Ведь не сам же себе он себе лоб раскроил.

— Это он и сам мог сделать. Звезданулся о балку в темноте.

— И вообще — кто он?

— И что он делал в нашей деревне?

7

В разгар горячих споров к толпе подбежал вредный пасечник. Он был донельзя возбужден, одна его рука находилась в неуемном движении, другая держалась за сердце. Обычную улыбочку пот смыл с лица. Клим Климыч все порывался что‑то сказать, но никак не мог справиться с одышкой. Наконец, выкрикнул:

— Запорожец угнали!

Новость была не менее впечатляющей, чем обнаружение трупа. Верхний Стан находился в стороне от асфальта, только узкая, посыпанная гравием дорога, ведущая к кладбищу, связывала деревню с большим миром, поэтому машин здесь никогда не крали. Но уж если появился злоумышленник, то на кой ему ляд старое корыто, купленное Клим Климычем по случаю за дводцать баксов, если в поселке полно новеньких иномарок?

Кто именно совершил черное дело, долго выяснять не пришлось, потому что пасечник прямо назвал похитителей. Вся деревня видела, что в доме сторожихи весь субботний день имела место большая пьянка. Теперь уже все знают, откуда у сторожихи появилась покупная водка и куда исчезла пара уток у Анны Васильевны.

Оказывается в грозовую ночь к сторожихе явилось двое гостей с приветом от сына. Мы уже говорили, что сын коротал жизнь на нарах, а эти двое были из амнистированных. Возвращаясь к чистой жизни, они сделали большой крюк — доехали автобусом до Юхнова, от Юхнова опять же автобусом, что ходит раз в сутки, добрались до Кашино, далее попуткой до развилки, а там уже пешочком (час ходу) — к Линде. Не просыхали амнистированные весь день, а вечером в субботу стали приставать к пасечнику с вопросом — как им отсюда выбраться?

Клим Климыч вежливо отвечал: как пришли, так и уходите, это в том смысле, что той же тропой. Но амнистированные его не слушали, канючили свое, поглядывая на притаившийся за бузиной "Запорожец". Дед понял их намек, но вида не подал. Тогда они ему прямо сказали:

— Отвези в Калугу. Мы заплатим.

Знал Клим Климыч их плату. Из тюремного заработка только на пару бутылок и хватило, ну разве что батон колбасы прикупили. А это что значит? Он их повезет, а как отъедет на приличное расстояние, то от них по башке и схлопочет. На "Запорожце" эти двое мерзавцев вольные птицы, а бензин они в дороге украдут. Разговор кончился тем, что пасечник прогнал амнистированных от своей калитки палкой. Они, матерясь, ушли допивать самогон, а Клим Климыч завел мотор и перевел "Запорожец" поближе к дому в дровяной сарай.

Утром глянул на куст бузины — где авто? Вначале перепугался, а потом вспомнил и успокоился — он же сам перегнал машину в надежное место. А что в это место надо заглянуть, проверить — ему и невдомек. А тут с утра общий переполох — труп! Подумаешь, невидаль! Этих трупов сейчас полный телевизор. Клим Климыч не стал обсуждать, откуда появился незнакомый покойник, а отправился по делам. Здесь он и обнаружил пропажу "Запорожца".

Он бросился к сторожихе, но гостей и след простыл

— Когда уехали?

— Раненько. Я спала. Еще козу не доила.

— Что же они так рано уехали?

— А я почем знаю? Мало ли какие у людей дела. Они свободу обрели. А мой Толенька скоро обретет. Гости это твердо обещали.

— А знаешь ли ты, ведьма старая, что они у меня "Запорожец" увели?

— О–о-й, люди! Посмотрите на этого недоумка! Да зачем им твоя гнилая рухлядь? Они люди значительные, ушлые. Они жизнь с изнанки знают.

— То‑то и оно, что с изнанки, мать–перемать! — крикнул Клим Климыч и бросился к собору к еще не рассосавшейся толпе. Ну, не толпе, конечно, но четыре–пять человек еще стояло, смолило сигареты, кто "Парламент", кто "Приму".

По началу к известию о хищении "Запорожца" люди отнеслись с юмором. Это все равно, что старую телогрейку с забора украсть — кому она нужна‑то? Но по мере проникновения в суть вопроса лица у мужчин серьезнели. Амнистированные? Ага… У сторожихи пьянствовали? Понятно.

Тут выяснилось, что никто кроме Клим Климыча этих "обретших свободу" не видел. Пришли в ночь и исчезли спозаранку. Сколько их было‑то? Двое… А может быть трое? И почему не предположить, что они подались ночью в церкви и своего же "третьего" сбросили вниз, потом пьянствовали целый день и скрылись на чужом "Запорожце"?

Игнат высказал робкую мысль, де, если они ночью человека убили, то законно предположить, что они бы сразу дернули в бега. Зачем еще целый день пьянствовать в опасной близости от трупа? Но трезвый голос не был услышан, потому что "вы не знаете этих людей", "им человека убить, что цыпленку голову свернуть", а также " пьянство у них на первом месте и не захотят они после стольких лет заключения лишить себя законного удовольствия" и так далее и в том же духе.

Когда подкатила санитарная карета с фельдшером, а вслед за ней Фроловский драндулет с милиционером первая версия была прорисована уже во всех подробностях. Врач Надежда Ивановна брезгливо осмотрела труп и засвидетельствовала смерть "вследствие падения с большой высоты и столкновения с неблагоприятным, металлическим, вертикально торчащим предметом".

Перед тем как увезти труп в кашинский морг, каждого жителя Верхнего Стана подвели к покойнику. Милиционер всем задавал один и тот же вопрос:

— Вы не узнаете потерпевшего? Всмотритесь внимательнее. Может быть, где‑нибудь встречались?

Все ответили отрицательно. Опер Зыкин был молод, застенчив и неуклюж. Что‑то в нем было щенячье, то ли взгляд, то ли неуверенность в жесте. Хочет руку для убедительности вскинуть, уже начнет движение, а на полпути вдруг и передумает. Так и стоит с оттопыренной рукой, ладонь открытая словно монету просит. Потом спохватиться, достанет из кармана карамельку и задумчиво сунет в рот. Народ знал, что таким способом опер борется с курением, но зачем- же над трупом карамельки сосать? Мог бы и повременить!

Неубедительно выглядел и весь его опрос. У него даже не хватило ума скрыть радостного щенячьего возбуждения. Это же надо — какое интересное дело подвалило! Ему, вишь, надоело разбирать пьяные драки и искать пропавшие ведра, бидоны, в крайнем случае — велосипеды. За год ни одного приличного дела. А здесь прямо как в столице — в центре богатого дачного поселка (вон за деревом джип–чероки стоит!) загадочное убийство неизвестного. Правда, тыкалась холодным носом в щеку простая мысль — несчастный случай. Почему не предположить, что неизвестный в состоянии алкогольного опьянения поперся на крышу церкви да и сорвался. Но Зыкин гнал от себя пресные предположения. Здесь все очень серьезно. Не исключено, что это террористический акт, а может быть — месть по личным мотивам. А может быть…. да все что угодно может быть, господа хорошие!

Рвение застенчивого опера несколько остудил рассказ Клим Климыча про угнанный "Запорожец".

— Для первой версии годится, — сказал Зыкин строго. — А пока попрошу всем задержаться в поселке на два дня. И без моего разрешения никуда не уезжать. Мы будем прорабатывать разные линии.

Зыкин и не думал называть себя во множественном числе. Все знали, что он единственный опер на всю округу. Когда он сказал "будем", то имел в виду большую серьезную работу, которую он будет вершить с соратниками, прибывшими из области. К сожалению, он не ошибся.

8

Да как же было Флору Журавскому не узнать мертвеца, если две недели назад он выиграл у него семьсот зеленых?

Вы бывали в казино? Если не были, считайте — жизнь для вас проходит мимо. Вот где истинные страсти, драмы, восхождения и падения. Коли боишься проиграться в пух, то играй по маленькой. Главное, наблюдать, как раскрывается личность человеческая. Зайдите в казино, господа!

Выбор, где играть, богатый. Вот, скажем, "Арбат", бывшая "Тропиканка". Сейчас он расширился. На первом этаже огромный зал с игральными столами, на втором — ресторан с яствами. Там же устраиваются блестящие шоу. Есть особый зал, где можете пощекотать себе нервы, наблюдая бой без правил. Это истинно мужское наслаждение, но и женщины заходят полюбоваться литыми телами бойцов. Да, кстати, бар там тоже отличный.

Не нравится "Арбат", иди в "Корону". Там те же блага, а изюминка — трехкарточный покер. Хотите роскоши, блеска, позолоты, езжайте на Ленинградский проспект. Рядом с Белорусским вокзалом есть обалденное казино — у них пол прозрачный, пальмы по углам, люстры глаза слепят — фантастическая роскошь!

Но мы вам советуем — не уходите с Нового Арбата. Идите в "Метелицу$1 — самое старое и крепкое казино в этом районе. Уже в самом названии — игривом, истинно русском — чувствуется безудержное веселье. Пляшут снежинки, как ваши мечты, пьянят кровь, свежим озоновым духом обмывают лицо.

"Метелица$1 — рублевое казино. Можно, конечно, и долларами пользоваться, но игра там идет в родной валюте — очень удобно. Первый этаж — ресторан "Блейк Джек". Там по телевизору показывают бега, так что можно делать ставки. Но особая достопримечательность "Метелицы$1 — второй этаж: в нем зал для vip — особо важных персон. Закуски и напитки там бесплатные — хоть упейся, и играют здесь по–крупному.

Флор казино не любил, а попал туда потому, что Левка за руку привел. Конечно, в карты Флор играл, в преферанс по молодости просиживал иногда до утра. Покером не баловался, но правила, как интеллигентный человек, разумеется, знал. Вообще‑то Флор был человеком азартным, вопрос только, куда ты свой азарт направляешь.

А направлял его Флор на свое ремесло. Беда только в том, что в новую эпоху демократии, рынка и господства чистогана заниматься чистым искусством стало крайне невыгодно. Те, кто хотел покупать его пейзажи, не имел даже малых денег, а люди с мошной живописью не интересовались. Трудно сказать, чем они вообще интересовались. Похоже, что главное для них — вложить деньги в такое дело, чтобы прибыль потекла рекой уже на следующей неделе.

Но забросил Флор живопись вовсе не из‑за ее неокупаемости. Боже избавь! Просто почувствовал дыхание новых времен, в голове забрезжили другие мысли, другие размеры и задачи. Волновало слово экология. Флор вдруг стал ощущать планету, как дом родной. Иногда даже казалось, что ночами, прижавшись спиной к матрасу, он ощущает, как шарик крутится и летит во вселенной неведомо куда. И сладко было понимать, что он на этом шарике полноправный хозяин и защитник. Ну, и сознаемся себе самому: концептуальное пространственное искусство во имя защиты живого сулило куда большие барыши, чем обрамленные рамой заросшие пруды, туманы над заливными лугами и еловые, заснеженные леса.

Заниматься концептуальным искусством Флора заставила сама жизнь. И не только потому, что краски и кисти стали безумно дороги, хотя это тоже играло свою роль. Иногда столько угрохаешь на полотно да на подрамник, на синь берлинскую и прочее, что цену покупателю боишься назвать. Как‑то получается, что сама работа и не стоит ничего.

Все вокруг ищут спонсоров, и что удивительно — находят. Идея использовать в своем искусстве удивительную природную красоту, в которой он оказался, появилась сразу, как он осел в Верхнем Стане. Оставалось только создать пространственный объемный пейзаж, и при этом высказать свою концепцию. Планету Земля нужно было так показать, чтобы это выглядело как объяснение в любви и нежности. Природа должна радовать. Человек- сын имеет право украсить землю, но именно украсить, а рвы, котлованы, бункеры и уродливые небоскребы прокопченных городов ей не к чему. Это преступление — уродовать чистый, по–детски ясный мир. Разумеется, вслух он эти мысли высказывать стеснялся. Вербально идея выглядела очень примитивно, наивно и не ко времени. Но Флор может разговаривать с человечеством на своем языке.

И все как‑то совпало разом. Бывший сокурсник предложил полиграфические мощности. Сам Флор фотографией не занимался, но знал хороших ребят в издательстве, где некогда сотрудничал. Твори, а мы не подведем, устроим акцию по всем правилам и международный резонанс организуем! Решено было также снять акцию полномасштабно и в деталях на видео.

А из чего творить? Материал для экологически чистого искусства должен быть простым, как мычание. Глина, песок, снег, дерево, солома, лыко, плоды огородов… — вот из чего следовало создавать "нетленку".

Идея пришла осенним стылым вечером. Уже декабрь был на подходе. Все горожане давно разъехались из Стана. Флор сидел с мольбертом на самой верхотуре под деревом и писал пойму реки с прилегающими лесами. Пальцы стыли ужасно. Ему очень хотелись поймать особую прозрачность в воздухе, особый настрой в природе — эдакую грусть в мироздании, но не умирание, нет, а ожидание чуда. Русские, от щедрот им данных и привычке смотреть не окрест, а вглубь себя, даже не понимают, как им повезло. Им дано пережить все этапы в годовом цикле планеты. А кто замечает, какое это чудо — иней на черных ветках? Четкая, прекрасная графика, безупречные формы и сдержанный благородный цвет — все оттенки синего, бирюзового, а оранжевая и алая аляповатость допустимы лишь в небе в вечерние и утренние часы.

Сидя на горочке, Флор вдруг вспомнил, что река, которую он переносил на полотно, когда‑то служила границей между Литвой и Московской Русью. Где‑то здесь рядом пятьсот лет назад состоялось Великое Стояние против татар. И пало иго… Представился вдруг отряд ратников, бредущий вверх по склону. А потом как‑то само собой вспомнилось: "решай задачу по–детски", и Флор увидел, что к нему идут не ратники, а снеговики с носами из моркови и набекрень надетыми ведрами.

И что вы думаете? Налепили целую армию снеговиков. Все окрестные мужики были задействованы. Четыреста тридцать две снежных бабы накатали в оттепель. Флор долго ломал голову, как их поставить. В конце концов, остановился на том самом варианте, который причудился ему осенним стылым днем. Снеговики шествовали от прибрежного лозняка вверх к церкви. В нестройных рядах их заметна была не то чтобы усталость — нет, они просто никуда не торопились, и этим создавалась ощущение, что бредут они по склону — вечно. И в этом движении, как не старинно, чувствовалась надежность. Словно сама природа выслала на защиту людей своих ледяных стражей.

Снеговиков фотографировали и снимали видеокамерой днем при радостном солнце, на закате, когда тела их казались розовыми, ночью при свете мощных прожекторов, фотографировали всем строем, а также штучно в профиль и фас. Потом дождались мартовской оттепели, когда снеговики стали оплывать и принимать новые формы. Последними фотографировали уже бесформенные холмики снега и юрких мышей, пытавшихся утащить в норки остатки морковных носов. Выставки имела оглушительный успех. Понаделали видеоматериалов, каталогов, открыток, календарей, украсили строем снеговиков майки и полотенца. Какой‑то умник из Франции написал на тему выставки отнюдь не тонкую брошюру.

Окрыленный Флор уже придумал новый проект, Сидоров–Сикорский ему активно помогал. Как только в Верхнем Стане стаял снег, художники засучили рукава. Теперь по их задумке склон и церковь, река и окрестные луга должны были войти составляющей частью в экологически чистый языческий праздник.

К Ивану–Купале, понятное дело, не успеть, а к осени все может получиться. Августовские краски, венки из рябины, калины, крушины, хмеля, ивы, сосны и подсолнухов. А по траве пусть скачут соломенные кони. Весь ромашковый склон — решили выкосить особым рисунком — в виде некого древнего символа. Вместо стяга — огромное полотнище из неотбеленного льна. Идея снеговиков твердо запала у голову Флора, поэтому совсем отказаться от нее он не мог. Функцию бредущего вверх по склону воинства от природы взяли на себя снопы. В кульминацию праздника предполагалось устроить костер до неба.

Подготовка шла полным ходом. Все было — идеи, энтузиазм, рабочая сила, то есть окрестные мужики с косами, вилами и топорами, и погода удалась на славу. Не было только денег. Малую мзду Флор получил из Франции, но она таяла на глазах. Необходимо было искать отечественных спонсоров. Пришлось Флору ехать в Москву. Случилось это как раз за полмесяца до описываемых событий.

На первую акцию — снеговиков — деньги дал Левушка. Тогда еще дом–баня не был построен, Левушка был весел и щедр. Обошлись малой суммой, мужики лепили снежных баб, считай, бесплатно. Известное дело — зимой в деревне какая работа? Каждый за выпивку и закуску был рад поиграть в детство. Фотографы и полиграфы тоже трудились на голом энтузиазме. А сейчас запахло прибылью, и каждый азартно потирал руки: я — работаю, ты — плати. Да и работа была посложнее.

В Москве Флор обошел трех человек — бывших потенциальных покупателей. Раньше они обожали толпиться в мастерских у художников, случалось, и приобретали полотна. Теперь разбогатели, и у всех, как на зло — полное безденежье. Один должен отдать кредит, другой всю наличность вбухал в выгодную сделку. Все твердили хором: "Старик, ты просишь слишком большую сумму. А совершенно неизвестно, окупит ли себя этот проект". Только четвертый пообещал дать денег, но через месяц:

— Флор, это верняк! Я всегда любил твою живопись. Ты пока перехвати, а в начале августа ко мне наведайся.

"Перехватить" можно было только у Левушки. Не хотелось Флору к нему идти, но что делать. И ведь как в воду смотрел. Оказалось, что и у Льва непредвиденные трудности: товар задержали на таможне, взятку большую только что влил в одного туза из министерства и все такое прочее. Но потом Левушка словно обмяк и спросил, какая собственно сумма нужна? Требуемая сумма с была совсем игрушечной — зарплату мужикам выдать, а там поступят обещанные деньги. Лева вдруг развеселился:

— Флор, зачем тебе эти унижения. Такую сумма ты сам за вечер заработаешь! Пойдем в казино.

— Лев, ты что? У меня даже на входной билет денег нет, — испугался Флор.

— За вход я заплачу. И это будут твои первые фишки. С ними и начнешь игру. Надо будет, я еще тебе куплю. Но сдается мне, что ты и без меня обойдешься. Ты никогда не играл. Новичкам всегда везет. Кроме того, ты совершенно уверен, что не сможешь выиграть ни рубля. Казино таких дурачков обычно балует. Только пойдем в мое время, чтобы примету с панталыку не сбить.

— А какая у тебя примета?

— Ровно в двенадцать ночи открыть в казино дверь левой ногой. И… порядок!

— А если я проиграюсь? — с сомнением спросил Флор.

— Прощу проигрыш.

— А если выиграю, но мало, — продолжал упрямиться Флор.

— Тогда я доплачу тебе до требуемой суммы. Договорились? Ровно в половине двенадцатого ты у меня, — Лева все посмеивался, коньячок попивал. Испуг Флора явно его забавлял.

Так они очутились в "Метелице". В подражание приятелю Флор тоже придержал дверь левой ногой. В зале для оч–чень важных персон было полно народу. Стол выбрал сам Лев, усадил Флора за стол для Блейк Джека, горкой выложил перед ним коктейльные, полученные на входе фишки, а сам ушел в бар. Дерзай, мол! Не буду тебя смущать. Плата за вход в казино составляла две тысячи рублей. Можешь на эти деньги текилу и коньяк лакать, а можешь их сразу пустить в игру. С помощью этих двух тысяч Флор должен был найти обеспечение и соломенным коням, и боярышням из лыка, оплатить всех косцов, пока не побросали косы и прочая, прочая…

Фрол не остался за этим игровым столом. Блей Джек — это практически наше очко. Совсем полагаться на фортуну, исключая интеллект, не хотелось. Флор выбрал стол с покером. И тут же ему пришлось наблюдать удивительную сцену. Такое не каждый день увидишь. Мужик, одетый прилично, но не в смокинге, можно даже сказать, простецкий на вид, но бойкий и бесстрашный, выиграл за одну игру сто сорок тысяч зеленых. Что тут в зале началось! Аплодисменты, кто‑то орет, сам выигравший хохочет, как в детском саду на утреннике. У Флора даже шея вспотела. Стал вытирать, платок мокрый, хоть выжимай. Вот что значит — деньги! Если он из‑за чужого выигрыша так разнервничался, то что же с ним будет, когда он сам вступит в игру?

— Да как же это у него получилось‑то? — пролепетал Флор, ни к кому, впрочем, не обращаясь Нашелся доброжелатель, залепетал в ухо. Казалось сам наэлектризованный воздух казино рождал эти звуки.

— Так ему " роэд флеш" с подачи пришел! Редкая, невозможная удача.

Флор повернул голову и увидел вдохновенное лицо соседа. Глаза его были полузакрыты, виски взмокли, на веки, словно ощутимая тяжесть, легла тень.

— И что — каждый "роэл флеш" стоит сразу сто сорок тысяч? — не поверил Флор.

— Это как фишку поставить. Я вижу, вы новичок? Ставить надо с умом. Он, изволите видеть, — уважительно шептал сосед, — поставил на "ANTE". Посмотрел в карты — есть игра! И подтвердил. Поставил на "BET$1 — удвоил. Еще "бонус$1 — тут он как бы подстраховался. А ему сдали "флеш роял$1 — с ума сойти.

Флору стало муторно, нехорошо. И выражение это дурацкое — "изволите видеть$1 — казалось здесь вполне уместным, что тоже было неприятно. Неужели он бы тоже мог так восхищаться чужой удачей, и лебезить перед ней, и говорить незнакомому человеку — изволите видеть? Бред!

— Только ему всех денег не дадут, — продолжал шептать сосед. — Выплата бонуса делается в зависимости от комбинации. И потом, на этом столе наверняка имеются ограничения.

И действительно, на зеленом сукне, откуда ни возьмись, появилась табличка: " На этом столе максимальный выигрыш двадцать пять тысяч долларов".

— У, да здесь большая игра! — сказал Левушка, подходя к столу. — А ты все смотришь. Садись, играй. Тебе тоже повезет.

И Флор сел за стол. Не будем подробно описывать эти три часа, которые он провел за игорным столом — часы опасные, обидные, грозные, уничижительные, когда желудок, а может сердце, проскальзывает куда‑то вниз, и летит промеж ног не просто на пол, но ниже на первый этаж, и потом подпрыгивает, как мячик, и возвращается на место. Вот как!

Пил… Не то, чтобы вино лилось рекой, но выпил больше обычного и, как не странно, совершенно не опьянел. И выиграл, черт вас возьми всех! Не такую баснословную сумму, как Виктор, но столько Флору и не надо было. Он не хотел получать столь значимый подарок от судьбы именно в казино. Для этого были куда более важные и значимые места.

Разные карты были на руках: и пара, и две пары, и порядок, один раз даже "Four of a Kind" пришел — редкая и выгодная комбинация, но "флеш роял" не было.

А напротив, слева от крупье, сидел этот самый тип, которого сегодня нашли в крапиве. Сидел и буравил Флора глазами а потом сел рядом. Мужику явно не везло, и с горя он усердствовал с выпивкой. Он ненавиел весь мир, а заодно и Левушку, хоть тот и не принимал участия в игре. Он посматривал на него так, словно давно его знает, и он‑то и есть его главный враг.

— Кто это? — спросил Флор тогда Леву шепотом.

— Не знаю. Какой‑то псих. И видно он очень не любит проигрывать.

Потом Лева куда‑то делся, Флор опять остался за столом без присмотра и поддержки, а крапивый мужик — глаза от злости у него совершенно обесцветились, переключил свою неприязнь на него. Он вдруг задышал Флору в ухо и вначале негромко, а потом все возвышая голос, стал бубнить:

— Ты увел у меня семьсот баксов. Понял? А может быть и восемьсот.

Флор вначале отмалчивался, а потом не выдержал:

— Как я у тебя могу что‑то увести, если мы играем против дилера. Это у тебя казино деньги увело, а не я.

Незнакомец вскочил на ноги и громко крикнул, указывая на Флора:

— Он у меня смотрел в карты. Каждую игру он ночевал в моих картах. Это нарушение правил! Идем в покер–клуб, и там разберемся — кто прав! Будем играть без всяких дилеров!

Потом пошла нецензурщина. Незнакомец был пьян. Естественно, его вывели из зала. Двигаясь к двери, он обернулся, смерил Флора ненавидящим взглядом и приспел:

— Я тебя еще найду.

Когда Флор увидел труп в крапиве, он первым делом на Левушку посмотрел, но тот не ответил ему взглядом. Ладно, не до этого. Флор бросился в машину и помчался в Кашино, а когда вернулся назад с милиционером, то был совершенно уверен, что Лева обнародовал свои знания о покойном, сказал всенародно — я, мол, там‑то и тогда‑то видел этого человека.

А Лева промолчал. Более того, при опросе он твердо сказал милиционеру, что никогда не видел раньше покойного. Может быть, Лев его просто не узнал? Это очень вероятно, потому что в тот вечер Левушка вообще не играл и держать в памяти всех психов, которые проигрываются, вообще не возможно. Конечно, Флор мог напомнить. И мог подробно рассказать милиционеру при каких обстоятельствах и где видел убитого. Но он не стал этого делать. Всякому ясно, что опрос носил чисто формальный характер, потому что уже появилась версия об убийцах — двух амнистированных уголовниках. Зачем в таких обстоятельствах светиться?

Да и стыдно было рассказывать лопоухому Зыкину и всему честному народу, как Флор на искусство деньги зарабатывает! И почему бы милиционеру не предположить, что убитый явился в Верхний Стан деньги проигранные назад требовать. Дальше воображение легко дорисует картинку: гроза, дождь, как из ведра, Флор и потерпевший пошли для крупного разговора под кровлю собора, там разругались в дым, и один другого спихнул.

Нет, пусть лучше с амнистированными опер разбирается. И потом, задним числом, Флор совершенно не уверен, что убитый смотрел на него и Левушку каким‑то особенным взглядом. Убитый тогда проиграл, он был пьян, и решил сорвать зло на первом, кто подвернулся под руку.

И вообще… работы сверх головы, жара, все растет- колосится. Только бы успеть! А ввязываться в беседы с опером, это поставить под срыв всю работу.

9

Первое, что сказала Инна Левушке, когда после разговора с милиционером он явился в дом, было:

— Зачем ты сказал Марье про зажигалку в виде пистолета? Тетка твоя, конечно, дура, но не настолько, чтобы поверить в эту ложь.

Лев прямо опешил. Вчера еще головой кивала, улыбалась сладко, когда он тетке про Артура рассказывал, а тут вдруг упреки да еще с такой раздражительностью. Ну, напугал тебя вид трупа, такое кого хочешь напугает, но зачем же бочки катить?

— Где ты, собственно, увидела ложь? У Артура действительно есть такая зажигался. И Лидия в самом деле исцарапала ему лицо. В чем, правда, не сознается.

— Она была пьяная в дым. Что она может помнить, — проворчала Инна. — А Марью ты своими рассказом только насторожил. Ее без труда можно было уговорить, что весь этот бред с незнакомцем и пистолетом ей просто приснился. А ты признал, что веришь каждому ее слову. Теперь она начнет копать, выспрашивать, наговорит с три короба всякой ерунды.

— Слушай, прекрати! Я еле на ногах держусь. Принеси что‑нибудь холодненькое из холодильника. Только не пива.

Инна пошла на кухню и вернулась с яблочным соком. Наполняя стаканы, она хмурилась, морщилась, словом, всем своим видом выражала крайнее недовольство.

Лев залпом выпил сок, отдышался, расслабился. Он не хотел ссориться, но оставить Иннины упреки без ответа тоже не мог. Он знал, что она все равно вернется к этому разговору и поведет его в еще более драматических тонах. Инка — лучшй в мире мастер устраивать истерики.

— Тетя Маша вовсе не болтлива, — сказал он, наливая себе еще соку.

— Как бы не так, — тут же отозвалась Инна. — Она уже расспрашивала меня… Пристала, как банный лист.

— О чем?

— Какие у Левушки враги? Требовала объяснений. Назови ей имена всех нехороших людей, которые могли бы Левушку ненавидеть. И не связан ли ее драгоценный племянник с криминальным миром?

На щеках Льва заходили желваки.

— В нашей стране каждый бизнесмен в той или иной степени связан с криминальным миром. И я не понимаю, чем тебя так раздражают вопросы тети Маши. Она меня любит и боится за меня. Между прочим, не без основания, и ты это знаешь.

Лева вздохнул и с отвлеченным видом стал обозревать прекрасный, открывающийся с террасы пейзаж. Он имел все основания беспокоиться. Зависло над его фирмой одно дельце трехлетней давности. Левушка считал, что сполна расплатился за кредит, а на том конце вбили себе в голову, что с процентами произошла большая неувязка.

Никогда бы Лев не связался с черным налом и с этой черной публикой, если бы не полетело все в тартарары в девяносто восьмом году. Тогда в августе у него выбора не было. Надо было спасать не только дело, но и собственную шкуру. Пришлось занять под баснословные проценты. А теперь эта публика считает, что можно до скончания века тянуть с него деньги. К угрозам Лев давно привык и научился не обращать на них внимания. Но теперь эта шпана от угроз перешла к делу. Какой‑то отморозок безграмотный взрывчатку подкинул ему под дверь. Взрыв прогремел ночью. Разворотило потолок на лестничной клетке, все стекла повышибало. Особенно жалко было цветные витражи. Но стальная дверь в его квартиру выдержала. Ясное дело — убить его не хотели, просто пугали. Но в этой компании недоумков много. Могут обидеться… А от обиды до выстрела у конкретных пацанов один вздох. Все это Инна знала, и сейчас было самое время сосредоточиться и высказать конкретные предположения — какой именно гад посмел нарушить в Верхнем Стане Левин покой, но вместо этого она вдруг резко крутанула головой, из‑за чего волосы ее, как в рекламе, рассыпались веером, потом, размазывая тушь, прижала безымянные пальцы к глазам и прокричала на истерической ноте, забыв, что ее могут услышать:

— Мамочка моя родная! Опять ты о себе. Неужели ты не понял, что вся эта опереточная возня с пистолетом направлена против меня? А твоя тетка необдуманной болтовней только усугубляет ситуацию.

Лева обиженно засопел. Он никак не ожидал такого поворота в разговоре. На его глазах происходила удивительная метаморфоза. Обычно Инна была упакована, застегнута и защищена боевым косметическим окрасом так надежно, что добраться до ее сердцевины не представлялось возможным. Имидж, как со страниц глянцевого журнала, и разговор был таким же отлакированным. Она вела себя безукоризненно, умела во время дать дельный совет, всегда находила правильный тон в разговоре, не скупилась на сочувствие, если того требовала ситуация, и сочувствие ее выглядело всегда искренним. И вдруг эта железная женщина ни с того, ни с сего стала тащить одеяло на себя. Весь имидж, весь целенаправленно созданный образ — вдребезги!

— При чем здесь ты? — взорвался Левушка. — И почему ты употребляешь слово оперетка? Прости, но в этой ситуации это просто кощунственно.

— Убитый… ну, труп около церкви… Я его знаю. Очень близко знаю, — из‑под Инниных пальцев выползли две мутные серые капли. — В общем… это… Андрей.

— Какой еще Андрей?

— Мой муж.

Лева умел держать удар. Профессия бизнесмена в эпоху перемен — это профессия риска, которая сродни водолазам, спелеологам, альпинистам, разведчикам и инкассаторам. Иногда такое приходится услышать! Но держал себя в руках. А здесь вдруг разозлился.

— Вот, значит, как нам довелось познакомиться! А ты, стало быть, в неутешном горе.

— При чем здесь мое горе? Он измучил меня, довел до точки. Я видела его здесь ночью в пятницу. Мы разговаривали. Он поклялся, что уедет. Милиционер начнет копать, и подозрение падет на меня в первую очередь.

— А во вторую — на меня, — крикнул Лева.

Инкин муж давно был у него костью в горле. Лева никогда его не видел и не так уж много о нем знал. Сведения были самые общие: негодяй, подлец, склочник и неудачник с садистскими наклонностями. Нет, кажется не с садистскими, а с мазохистскими… А впрочем, один черт! В последнем определении Инка сама путалась. И возникал этот субъект всегда в таких ситуациях, когда его наличие на горизонте было особенно нежелательным.

Хотя, кто рассудит? Сейчас можно сознаться себе, что этот садист–мазохист, сам того не ведая, спас Левушку, когда тот, влюбленный до обморока, решил пять лет назад непременно сочетаться с Инной браком. Лев тогда умолял: "Разведись!", а она твердила: "Нет, он не даст мне развода". Левушка возражал: "В наше время могут развести без согласия одного из супругов. В конце концов судье можно заплатить", а Инна ломала пальцы: "Он без меня погибнет, он обещал наложить на себя руки". Ой, что‑то не похоже. Синяки на теле Инны говорили о том, что этот страдалец еще и руки распускал.

В конце концов Инна сбежала от Андрея, Левушка помог ей купить однокомнатную квартиру. Но Андрей и тут не оставил жену в покое. Он являлся в самое неподходящее время и требовал денег. И не тридцатку на водку, а приличную сумму в долларах. Это называлось у него "воспоможествованием". И подоплека у этих поборов была: "Я делюсь с твоим банкиром женой, а он пусть поделиться со мной капиталом". И удивительно, что Инна каждый раз безропотно давала ему деньги.

Все это Левушка узнал позднее. Пока для "воспоможествования" мужу у Инны хватало собственной зарплаты, она ничего не рассказывала Льву. Но потом Андрей запросил слишком большую сумму денег, и Инне пришлось обратиться за помощью к шефу и любовнику. Лева потребовал объяснений, а когда их получил, то пришел в ужас. Никаких денег он не даст, он проломит неудачнику и садисту башку, а Инна немедленно подаст на развод!

Но именно в этот момент Андрей исчез из общения. Три года о нем не было ни слуху, ни духу. Инна считала, что он уехал за границу. А теперь вдруг он опять объявился, и как всегда в самый неподходящий момент.

— О чем он разговаривал с тобой ночью?

— Как обычно, просил денег.

— И ты дала?

Инна промолчала.

— Как он вообще отыскал тебя в этой глухомани?

— Вычислил. Покойник был хитрец, каких мало.

— Это уже что‑то новенькое в его характеристике. Раньше он числился под кличкой неудачник, подлец, негодяй, но никак не хитрец, а скорее — лох.

— А ты не остри!

— А я не острю. Давай подробности.

— Как я и думала, он был в Европе. Чем он там занимался — не знаю. Наверное, каким‑нибудь мелким бизнесом. Потом вернулся домой. Вернулся, но мне даже не позвонил.

— Ты что — огорчена задним числом?

— Нет, Лева, нет. Не надо со мной так. Если Андрей мне не позвонил, значит, дела его были не так уж плохи. Мы встретились случайно. Столкнулись нос к носу в казино.

— Я там тоже был в тот вечер?

— Да. Ты как раз играл. Андрей поманил меня пальцем, я и пошла на ватных ногах. Он мне и говорит: " А ты, благоверная, не плохо устроилась в жизни. В казино ходишь развлекаться". Я возразила, мол, ты тоже не плохо устроился, если я тебя здесь встретила. Он мне в ответ зло: " Я здесь не развлекаюсь. Я тут играю по маленькой, а чаще крохи собираю с чужих столов, чтобы не сдохнуть с голоду". А сам на дохлого совсем не похож. Одет великолепно и морда сытая.

— А дальше что?

— Все как обычно. Стал требовать денег.

— И ты дала?

Инна кивнула.

— Почему ты даешь ему деньги, вместо того, чтоб послать его к черту. В конце концов, можно в милицию сообщить.

— Он шантажирует меня. Он мне угрожает.

— Чем тебе можно шантажировать?

— Каждого человека можно чем‑нибудь шантажировать, — уклончиво ответила Инна. — Как он узнал про Верхний Стан, я не знаю. Мы только приехали, вещи выгрузили. Я пошла в банный дом. Вдруг меня кто‑то за руку хвать! Темно было. Я обозлилась — что еще за шутки! А это, оказывается, Андрей. И шепчет мне в самое ухо: "Приходи через полчаса на кладбище. Буду ждать тебя у входа в церковь, а не придешь, я такой скандал учиню, что мало не покажется".

— И ты пошла.

— А что мне оставалось делать? Его надо было усмирить. Он же сумасшедший.

— Еще она характеристика. Раньше он был нормальным.

— Со мной он никогда не был нормальным! И я не удивлюсь, что он нарочно с крыши прыгнул, чтобы мне разом за все отомстить.

— О чем вы говорили в церкви?

— Я умоляла его уехать. Денег немного дала. Но он меня не слышал, твердил, что у него здесь какое‑то дело.

— Так ты думаешь, что к тете Маше ночью наведывался он?

— А кто же еще?

Лицо у Левы было такое, словно он сейчас набросится на Инну с кулаками.

— И ты молчала? Зачем он явился в мою спальню? Грабить? Тут нечего украсть. Цель у него могла быть одна.

— Но ведь все живы, — Инна опять принялась плакать. — Он ведь никого не убил, а сам, как последний дурак, упал с крыши. Андрей ведь тоже человек. Он раньше таким не был. Его жизнь изуродовала.

— Ладно. Успокойся, — Левушка оторвал ее руки о зареванного лица, вытер полотенцем ей глаза, потом подумал и поцеловал в лоб. — Раз мы ни в чем не виноваты, то и бояться нам нечего.

— Фальстаф с Лидией — вот они умные. Взяли и укатили в субботу. И все наши переживания их никак не касаются. Может нам тоже сбежать?

— Нет, Инусь. До субботы мне в Москву возвращаться не гоже. А в субботу мы как раз визы получим и прямиком на Средиземное море.

— Конечно, здесь безопасно, — согласилась Инна. — Давай что‑нибудь выпьем. Водки, например.

— Давай.

— А скажи, мой милый Лев, много ли найдется в мире людей, которые не боялись бы, что их могу убить? И что самое удивительное — за дело.

10

В тот же день, то есть в воскресенье вечером, как и обещал, приехал Артур, привез десять ящиков пива, батарею бутылок коньяка и водки, а также мартини и хванчкару для дам. Узнав, что Лидия уже отбыла в Москву, огорчился. Он, оказывается, собирался у нее прощения просить в том, что из лужи ее поднял и до кровати доволок. Царапины на его лице были аккуратно замазаны и запудрены.

— С выпивкой ты переусердствовал, — сказал Левушка.

— Это ты скажешь в конце недели. Водки, сколько ее не купи, всегда мало, а относительно пива… Давно уже пора провести параллельно водопроводной еще одну сеть, чтоб неиссякаемо… чтоб только кран открыть, и порядок!

— В пивопроводе все сорта перемешаются, — рассмеялся Лева. — Но я думаю, производители на это пойдут…

— Еще как пойдут. Бабки ведь тоже потекут рекой. Только счетчики надо поставить в каждую квартиру.

— А мы час назад решили вести здоровый образ жизни, — строго сказала Инна.

— С чего бы это?

— Здесь у нас такое произошло!

— Какое — такое?

Артур все еще пытался балагурить, хоть и не находил в друзьях поддержки. После душной Москвы, долгой дороги он мечтал об одном — выкупаться и засесть в уголке террасы с бутылкой холодненького. Настроение хозяев настораживало. Всем своим видом они давали понять, что у них на вечер заготовлен совсем другой сценарий. Артур только сигарету закурил, как они наперебой стали рассказывать про труп, найденный в крапиве. О том, кто убитый, не было сказано ни слова. Зато про похищение "Запорожца" было рассказано во всех подробностях. Первая версия по поводу загадочного нахождения трупа обрастала подробностями.

Артур на рассказ отреагировал спокойно. Шутить перестал, но и ужасаться не захотел. Что он — трупов не видел? Их полна Москва, а телевизионном ящике мертвецов всех мастей как шпротов в банке. Нет, ребятки, вы его мертвецом в крапиве не смутите. На террасе жарко, душно, все тело липкое от пота. Семь часов вечера, а солнце так палит, что дышать нечем. Артур хотел пойти на реку и пойдет. Лев вызвался его сопровождать. Инна на реку идти отказалась, сославшись на головную боль. Она лучше полежит.

Марья Ивановна спряталась от пекла в цветнике в тенечке. Мысли ее были простые. Вишни надо собирать. А может погодить? Еще не вся покраснела до полной готовности. Уж больно жарко за ягодой тянуться. И мухи появились какие‑то мерзкие. Так больно кусают, словно крапивой тебя хлестнули. А потом через сутки рука или нога в месте укуса так зудит, словно заморозка отходит. Но все равно надо вишню собирать, а то воробьи ее склюют и ничего на варенье не останется. Завтра она этим и займется

Через березняк вышли к ручью, и сразу стало прохладно. Ручей бежал с угора через чащобы лозняка, черной ольхи, черемухи, двухметровых зонтичных, переплетенных хмелем, через мертвые стволы упавших ив, а потом, падая уступом, водопадом, выбирался на волю. Здесь он омывал старые корни дикой яблони, и та в благодарность кидала в его певучее каменное русло свои мелкие, горьковатые плоды. Через ручей был перекинут хилый мосток с перильцами из слег.

— Красиво… — сказал Лева.

— До одурения, — согласился Артур.

Лева именно этот мостик назначил для приватного разговора, но потом передумал. Как‑то не подходила благодатная тень для суетливых, заранее приготовленных фраз. Вот уже омоем распаренные тела в реке, тогда и начнем разводить турусы на колесах.

Омыли. Вода у берега была совсем теплой, но дальше на быстротоке, можно было хорошо освежиться. Главное, не сопротивляться течению, которое волочет тебя к заросшему лозой островку. На камне с удочкой сидел Игнат.

— Клюет?

— Так себе.

— Приходите все вечером пиво пить. И этого приводите, толстого, как его… Сидорова–Сикорского.

Назад пошли той же дорогой. Не доходя до мостика, Левушка сказал:

— Здесь еще было происшествие неприятное. Кто‑то мою тетку ночью напугал. Для того, чтобы ее успокоить, я сказал, что это был ты. Прости, старик, но лучшего ничего в голову не пришло.

— Это был я? — переспросил Артур. — И что же я сделал?

— Ты ночью, когда от Лидии возвращался, малость заблудился и зашарашился в теткину комнату.

— А где ее комната?

— А ты не знаешь? Ее комната — моя спальня. Она часто там ночует. Там матрас противорадикулитный. Ты туда и зашел.

— Зачем?

— Откуда я знаю! Может, закурить хотел.

— Я что — со странностями?

— Артур, войди в мое положение. У тебя зажигалка в виде пистолета. Тетка утверждает, что злоумышленник в нее целился. В моей спальне выключатель барахлит и имеет обыкновение самостоятельно включаться. Вот он среди ночи и включился. И тетка увидела якобы убийцу. Понял?

Лева настороженно посмотрел на Артура: смутился ли нет? Не разберешь, но разговор этот Артуру явно не нравился.

— Пусть это буду я, если тебе это надо, — ответил он, наконец. — Но если зажегся свет, то твоя тетя Маша должна была меня рассмотреть.

— Не рассмотрела. То ли свет ее ослепил, то ли она со страху глаза закрыла. Теперь лепечет что‑то про бороду и шляпу.

— Я был без шляпы, — быстро сказал Артур. — И с бородой у меня тоеж нелады.

— Старик, ну какая разница. Главное, если что, сознайся, что это был ты.

— А что — будет разговор?

— Вдруг она решит с тобой объясниться.

— И как она будет со мной объясняться?

— Может быть, и не будет. Ладно. Забудем об этом.

— Хорошо, забудем, — пожал плечами Артур.

Солнце, косматое и страшное, наконец, спряталось за верхушками елок на дальних горках. Небо полыхало самыми разнообразными красками. Здесь были и голубизна, и бирюза, и золотые окоемки на легких облачках. Флор прямо‑таки облизывался, глядя на этот закат. Сидоров–Сикорский разжигал самовар. Артур притащил ящик пива. Явилась Инна и, таращась со сна, оглядывала всех с удивлением. Лева шипел ей в ухо: " Я всех позвал. Нельзя придаваться бесконечной меренхлюндии. Очнись, пожалуйста, и всем улыбайся".

— Я улыбаюсь, — шипела Инна сквозь зубы.

Последним пришел Флор.

— А что Эрика не привел? — спросил Лева.

— Так он в Москве. Еще в пятницу уехал.

— Забавный парень, флегматичный, — заметил Лева.

— Это Эрик‑то флегматичный? Да у него в душе все так и бурлит, только пар наружу он порциями выпускает. Но снопы он вяжет отлично.

— А Игнат так и сидит с удочкой?

— Нет. Он себя туалетной водой полил и навострил лыжи к женскому полу. У него тут любовь.

— В деревне‑то любовь? — осуждающе заметил одноглазый Харитонов, один глаз его был скрыт повязкой, а другой — узкая щелочка в отечных веках, смотрел на мир настороженно и осуждающе. — Не понимаю я наших молодых мужчин. За тридцать лет перевалило. А они все навыданьи. Такая инфантильность! Или это наша национальная болезнь?

С этого невинного вопроса и зашел разговор о менталитете разных народов. Теплыми летними вечерами в Верхнем Стане любили потрепаться на отвлеченные темы. Левушка принимал в этом самое активное участие. Эти неторопливые, пересыпанные остротами разговоры с внезапно вспыхивающими спорами под чаек, кофеек, водочку или как сейчас, под пиво, напоминали ему давние кухонные беседы в Москве, когда он был еще ученым и не помышлял о бизнесе. Сейчас по этой части тоскливо стало. Соберешься со своими в клубе или в казино, сядут за стол. Выпивки до черта. И будут они тебе бескорыстно обсуждать чей‑то менталитет? Да ни в коем случае! Каждый будет бубнить о насущном — обсуждать достоинства своей тачки. Один будет говорить, что у его "мерса" самая надежна подвеска, другой хвастаться металлическими прибамбасами на новом джипе "Тайота- Раннер", третий гордо сообщать, что он отказался к свиньям от больших машин, купил "Опель" и теперь у него нет поблем с парковкой. Тут же все хором осудят Жорика, который приобрел "Линкольн$1 — немыслимой длины и роскошества средство передвижения, зачем оно ему, если он не Пугачева, и не Филипп, а скромный бизнесмен по производству оконных пакетов.

Было время в Верхнем Стане, когда по вечерам на террасе надрывались от политических споров. Года два или около того назад эти разговоры вспыхивали, как порох. И даже не споры это были, а грызня, потому что отношение к политике государства базировалось не на разумных доводах, а на чисто физиологическом посыле. " Я его ненавижу! Я рожу его не переношу!" — вот и весь сказ. Находились такие, которые не могли слушать по телику последние известия. На экране то и дело появлялись "рожи", вызывающие рвотный инстинкт. Приходилось немедленно бежать из комнаты, а сосед за столом сидел и думал про страдальца: " С ума он что‑ли сошел? Лицо как лицо. И политика нормальная". А потом как‑то вдруг разом договорились — политические темы закрыть. Тем более, что в жизни все как‑то устроилось, и лодку перестали раскачивать, и появился намек на стабильность. Оставим в покое президента, а вот менталитет каждой, отдельно взятой нации… самое то, чтобы обсудить.

Артур выступил с полным знанием вопроса. Никто толком не знал, кто он по профессии. Знали только, что он каким‑то боком сотрудничает с Левиной фирмой. Здесь вечером на террасе он и распустил хвост. Артур заявил, что у нас, при нашей невычесанной свободе, когда кажется, что все что хочешь, то и делай, в общественных науках вовсе не всем можно заниматься. Материться по телевизору — пожалуйста, паскудство показывать на экране — да сколько угодно, а вот взять, например, и с научной точки зрения обсудить психологию каждой нации, не только обычаи, но и генетические способности, скажем, к математике. Вот здесь — табу. И если ты за собственные деньги напечатаешь статью на эту тему, и общество начнет ее обсуждать, то ты получишь дискуссию не на научную тему, а на политическую. И будешь ты — враг современного гуманизма.

— Начнем с древней Греции, — продолжал Артур. — Аристотель делил весь мир на эллинов и варваров. Он утверждал, что варвар самой природой — формой носа, кистями рук и прочим — предназначен был грубым завоевателем, а в результате рабом, потому что разумно мыслить он не в состоянии. А благородные эллины с их прямыми носами и высокими лбами природой предназначены для того, чтобы мыслить и руководить.

— Чушь, — сказал Сидоров–Сикрский.

— Не спорьте с Аристотелем.

— Я не Аристотелем спорю, а с расистами. Ненавижу расистов.

— Ну при чем здесь расизм?

— А как там на западе с их вычесанной свободой?

" Чуть что — начинают с Древней Греции, — подумала Марья Ивановна и пошла на кухню. — Под Древнюю Грецию всю красную рыбу сожрут! А балык я вам не дам! Обойдетесь воблой. А еще лучше было бы кильки купить".

Она вернулась в террасу с воблой, которая тут же была разобрана.

— Нет, ты мне скажи, — настаивал Левушка, — убийца понятие наследственное или приобретенное? Я помню, была теория про определенную форму черепа и все такое прочее…

Артур уже рот открыл, но его перебил Сидоров–Сикорский.

— Нет, Левушка милый, здесь все как‑то не так, — сказал он, постукивая рыбиной по краю стола. — Дело не в том, что он — убийца, а в том, что по своему генетическому коду он может быть отличен от большинства людей его этноса. А потому он приобретает свою форму приспособления. Если у меня рост три метра вместо одного метра семидесяти, но, наверное, я изберу образ жизни не такой, как Петр, Иван и Михаил. Я буду в баскетбол играть или работать дядей Степой–светофором. Наверное, так же обстоит дело с убийцами…

Дальше вопросы посыпались как горох из мешка.

— А слабый характер — это генетическая штука?

— Понятие силы и слабости — вещь генетическая. Равно как и ум.

— А что такое — ум? Я думаю, что ум — инстинкт выживания рода.

— Ум — это характеристика вашего быстродействия и объем перерабатываемой информации, — сказал Артур. — Например, я как умный человек замечаю, что выпивки до черта, а закуска кончается.

— Теть Маш, нарежь колбаски, — попросил Лева. — И овощей что ли принеси.

Когда Марья Ивановна вернулась на террасу, слово держал Лев. Сколько она пробыла на кухне, минут пять, не больше, а они со своим трепом уже во–она куда ускакали!

— Мы должны уповать на теорию конвергенции. К этому придет и социалистическая система, и рыночная. Все сойдется в одной точке и человечество вплывет, если угодно, в своеобразный коммунизм. Конечная цель одна, и она вполне достижима. Когда мы придем к техническому социуму, то отпадет необходимость в сознании реальных жизненных благ, необходимых нам для выживания. Также как в Беловежской пуще зубры не понимают, откуда для них появляется холодной зимой корм, так и людям будет не обязательно знать, кто нас поит и кормит. Машины будут сами себя воспроизводить, и нас обслуживать…

— Понятно, у них будет собственная жизнь, а люди, как бы в заказнике…

Марья Ивановна тихо вышла из комнаты. Уж не до утра ли она вздумали здесь сидеть? Сейчас наша терраса — их заказник. Лева еще долго говорил.

-… У людей будет происходить своя полнокровная жизнь — любовь, искусство, все что угодно. Жизнь Адама и Евы. Откуда ушли, туда и придем.

— А войны? Не может быть, чтоб человек по природе своей не стал воевать с той же машинерией.

— Технический социум будет регулировать быт, следить, чтобы не было войн, как мы сейчас регулирует стычки между кабанами и волками. Человек сам создает своего Бога — техническую цивилизацию. Теть Маш, чайку бы сообразить… или кофейку.

Неслышными шагами на террасу пришла Марья Ивановна с огромным подносом, на котором уместились и чашки, и заварной чайник, и початый торт в круглой коробке. Лева прошипел сидящей рядом Инне:

— Помоги тетке. Она не обязана обслуживать всю эту кодлу. Она не служанка здесь.

Инна резво встала, слегка оттеснила от стола Марью Ивановну и попыталась взять у нее поднос. Та удивилась и не только не отдала, но вцепилась в ручки подноса, словно уверена была, что Инне не под силу удержать такую тяжесть. Со стороны это не было похоже на борьбу, они словно в вежливости состязались, как Манилов с Чичиковым. В конце концов, Инна одолела пенсионерку. Марья Ивановна сделала шаг назад. В этот момент и раздался в темноте громкий хлопок. Никто вначале не понял, что это был выстрел. Лева негромко ахнул и прижался к спинке кресла, держась за грудь.

— А–а-а! — закричала Марья Ивановна и кинулась к племяннику. — Я говорила. Я предупреждала!

Лева сидел белый как мел, через пальцы его, прижатые к груди, сочилась кровь, а сам он вдруг начал медленно сползать с кресла.

— В него стреляли! — взвизгнула Инна, и поднос с грохотом полетел на пол.

— Меня убили, — повторил вслед за ней Лев и потерял сознание.

11

Фельдшера Макара Ивановича, которого все в округе называли "Ветеринар", кличка у него была такая, Флор привез через час. Врача Надежду Ивановну на этот раз доставить в Верхний Стан не удалось. Вечером она праздновала свое сорокалетие и теперь находилась в полной отключке. На этом же банкете находилась в полном составе и кашинская милиция, поэтому заезжать за опером Зыкиным тоже не имело смысла.

Но если бы опер и не назюзюкался в стельку, ему все равно было не суждено попасть в эту ночь в Верхний Стан, потому что Флор о нем просто не вспомнил. Не до того было. Одно дело, когда неведомый труп в деревне нашли, и совсем другое, когда Льва ранили в левую сторону груди. Там же сердце! Врач нужен, а не мент. Фрол даже мысленно запрещал себе говорить слово "убили", хотя на первый взгляд оно так и выходило. Удивительно, если он вообще еще жив.

Левушка был не только жив, но и в сознании. Он сидел в том же кресле, прикрытый пледом. Голую грудь его стягивала повязка, через которую проступило кровавое пятно. Вид, конечно, ужасный. Не просто бледный, а серый, глаза испуганные, зрачки суженные, дрожит весь.

— Пуля навылет, — констатировал фельдшер, осмотрев раненого. — Повезло вам, молодой человек. Очень повезло, — и добавил загадочное слово, — средостение.

— Какое еще — средостение? — переспросила Марья Ивановна. — И что значит — повезло, если моего племянника чуть не убили?

— Вот именно — чуть. Несколько миллиметров в сторону, и пиши пропало. Стрелял опытный убийца, хороший стрелок. Метился он точно. Но у вашего племянника при его неспортивном сложении сердце несколько опущено, впрочем как и все жизненно важные органы. Мышцы дряблые — понимаете?

Лева тихо застонал.

— Больно? — обратился фельдшер к раненому.

— А вы как думаете? — Левины слова не были окрашены никаким эмоциональным оттенком, на злость и негодование у него просто не было сил.

— Плевра не задета, — ласково отозвался фельдшер. — Если бы плевра была задета, вы бы со мной не разговаривали. Вы бы от боли сознание потеряли.

— Он и терял! Только что в себя пришел, — Инна опять начала плакать, вид у нее был совершенно потерянный.

— Да делаете что‑нибудь, какого черта! — не выдержал Флор. — Что вы тут разговоры разговариваете?

— При бедности нашей лечебницы я могу сделать только обезболивающий укол анальгина, — спокойно ответил Ветеринар, раскрыл свой чемоданчик и начал готовить шприц. — Можно также сделать новокаин внутривенно, но при угрожающей бледности больного делать это я остерегусь, потому что может рухнуть давление.

Присутствующие с благоговейным вниманием следили, как фельдшер примеривался к Левиной ноге, выискивая удобное место для укола. Он все пытался добраться до ягодиц, но боялся потревожить раненого. Наконец, укол был сделан.

Укладывая шприц в металлический футляр, фельдшер похвалил всех присутствующих, де, все они сделали правильно, не поволокли раненого в постель, а ведь могли и не знать, что в лежачем положении отек пораженных тканей проявляется гораздо быстрее, чем в сидячем. Потом все так же невозмутимо глядя на Льва, он принялся рассуждать сам с собой.

— Похоже, что жизненно важные органы не задеты. Если бы пуля продырявила верхушку легких, то на губах появилась бы кровавая пена. А она не появляется. Хотя если задеты нижние участки легкого, пены может не быть, но будет внутреннее кровоизлияние, что очень не желательно…

— Вы не можете все свои знания держать при себе, — взмолилась Марья Ивановна. — Я понимаю, что нам повезло, и мы вам очень благодарны, но слушать все эти подробности… Увольте!

Ветеринар вдруг посуровел и твердо сказал, что только рентген может внести ясность и сказать, задеты или не задеты жизненно важные органы, а потому господина Шелихова Льва Леонидовича надо немедленно вести в районную больницу.

После обезболивающего укола Леве заметно полегчало. Даже цвет лица изменился и страх пошел. Ехать в райцентр он категорически отказался, заверив фельдшера, что в Москву уже позвонили, и скоро сюда явится его собственный врач. С ним они и решат, что делать дальше. Фельдшер смирился.

Тут неожиданно для всех проявил инициативу Артур, призвав мужчин прочесать сад. Флор и одноглазый Харитонов (Сидоров–Сикрский с Раисой уже отбыли домой, потому что у скульптора от переживаний поднялось давление) отнеслись к предложению Артура с сомнением, но и отказываться было как‑то неловко. Инна направилась вместе со всеми.

— Убийцу мы, конечно, не найдем, но следы его пребывания может быть и обнаружим, — твердил Артур..

А как их найдешь — следы, если темнота в саду — глаз выколи. На всю компанию два фонаря, а одним из двух завладела Инна, потому что ей надо под ноги светить, чтоб не упасть. Но даже с фонарем она не поспевала за мужчинами.

— Ну, кто ночью по саду шастает на каблуках? — не выдержал Флор. — Идите домой, мы уж как‑нибудь сами…

И не нашли бы ничего, если бы у Инны вдруг не погас фонарь. В обычной ситуации в первую очередь думаешь о севших батарейках и перегоревшей лампочке, а здесь вдруг в голову полезло черте что, декоративный валун обочь дорожки обернулся сгорбленным убийцей. Инна дико закричала, ломанула прямо через кусты к дому и, конечно, упала. Подоспевшие мужчины принялись ее поднимать.

— Подождите! Я сама. О, дьявол, коленку оцарапала! Камень острый! Нет, это не камень…Посвети сюда, — она неловко поднялась на ноги, разжала ладонь и взвизгнула: — Пуля!

— Гильза, — поправил ее Артур. — Дай сюда.

Мужчины коротко крикнули гип–гип–ура, но радовались они не столько находке, сколько возможности прекратить, наконец, нелепое блуждание по мокрой траве. Что они, мальчишки, в сыщиков играть? Другое дело — Артур. Он самым тщательным образом осмотрел гильзу, завернул в носовой платок и упрятал в карман шортов.

— Я ее потом следователю отдам, — сказал он строго.

Все пошли на террасу, и только Артур, неутомимый следопыт, остался бродить по саду. Вернулся он спустя четверть часа.

— Нагулялся? — не удержалась от ехидного вопроса Инна.

— Я вообще‑то думал — вдруг пистолет найду, — смущенно объяснил он. — Убийца часто с перепугу бросает оружие. А киллеры вообще так обычно поступают.

— Мог бы поиски отложить до утра, — проворчал Флор. — Гильзу‑то случайно нашли. При свете дня искать как‑то сподручнее.

— Он мог вернуться за пистолетом, — сказал Артур загадочную фразу, но уточнять не стал.

Часы показывали четыре, когда из Москвы прибыла целая бригада: Левушкин лечащий врач–терапевт, хирург, юрист Хазарский, представитель частного сыскного агентства Никсов и два шкафообразных телохранителя. Добрались в рекордно короткий срок. За два часа было покрыто сто семьдесят с гаком километров.

Врачи проявили фантастическую активность — все бегом, быстро, слажено. Фельдшер поспешал за врачами, скороговоркой объясняя суть дела. Прямо тебе американский сериал "Скорая помощь". Первым делом Леву прямо в кресле перенесли в комнату, потому что "на террасе больному холодно", потом аккуратно перенесли на кровать и усадили, обложив подушками. Оба, и хирург, и терапевт, одновременно прослушивали легкие, считали пульс, нежно мяли больное Левушкино тело и негромко, коротко обменивались информацией.

— Жидкости в легких нет.

— Нет, но дышит плохо.

— Отек. Легкие полностью не расправляются. Ты что взял? Полиглюкин?

— Да. И еще гемодез.

— Что будем колоть? Морфин?

— Да, ему нужно поспать. Ставь капельницу.

Лева услышал слово морфин и торопливо сказал:

— Не торопитесь. Мне нужно поговорить с Никсовым. И чем быстрее, тем лучше.

— Хорошо, Лев Леонидович, но не более десяти минут.

— Что вы собираетесь со мной делать?

— Сейчас вы будете спать. Потом мы повезем вас в Москву. Вот только еще не решили — на реанимобиле или на вертолете.

— Что?? — Лева невольно дернулся и застонал.

— Осторожнее, — крикнул хирург. — Никаких резких движений!

— Вас не удивляет, — присоединился терапевт, — что мы сюда прибыли на обычной партикулярной машине? А у вас ведь страховка не где‑нибудь, а в "Руксе$1 — хороший международный уровень. И вот наша замечательная "Рукса" заявила, что дальше, чем на сто километров от Москвы, не ездит. Спорить с ними нам было некогда, и мы взяли руки в ноги. Но сейчас мы уже можем спокойно с ними поговорить. Если рианимобиль для них гонять дорого, пусть присылают вертолет.

— В этом нет необходимости.

— Нам лучше знать, есть в этом необходимость или нет. Пока ваше состояние неопасно, но ранение таково, что состояние это очень нестабильно.

— Средостение? — шепотом спросила Марья Ивановна, никто не заметил, как она пошла в спальню. — Мальчики, вы не объясните мне, что это такое?

— Объясню, — тут же отозвался терапевт, — подталкивая тетку к выходу. — Средостение — это место между сердцем, легкими, аортой и прочим… — раздалось за дверью.

— Все, я вам делаю укол, — сказал хирург. — На разговор со следователем у вас десять минут. Потом вы просто отрубитесь.

В спальню был призван Никсов. Следователь не стал тратить время на наводящие вопросы.

— Лев Леонидович, у меня к вам один вопрос. Вы кого‑нибудь подозреваете?

— Подозреваю. Но это именно подозрение и ничего больше. Понимаете, оно лишено здравого смысла. Артур искал убийцу в саду, даже в лес предлагал бежать, — он усмехнулся. — А я чувствую, что он находится рядом.

— Убийца?

— Ну, пока он никого не убил. Я говорю о том, кто меня ранил.

— Оружие нашли?

— Нет, только гильзу. Она у Артура. Заберите ее у него сегодня же.

— И кого же вы подозреваете?

— Это разговор длинный. Пока в двух словах. Я должен поведать вам странную историю, которая произошла с моей теткой. В меня здесь в деревне банный дом. Я сюда приезжаю в друзьями отдохнуть и расслабиться. Сегодня уже понедельник. Мы приехали в пятницу. Мылись, парились, выпивали. В бане нас было семь человек.

— Назовите всех.

— Я, моя секретарша Инна, мой друг Константин с женой Лидией, мой приятель Артур, художник Флор — он живет здесь все лето, и Игнат, он тоже художник.

— И как прошел банный вечер?

Никакой усмешки в голосе следователя нельзя было обнаружить, да и не позволил бы он себе про профессиональным и человеческим соображениям, но Левушка счел необходимым пояснить — что в бане они парились, а не развратничали.

— Две дамы мылись первыми. Мы здесь не придерживаемся финских обычаев. В сауне или в парилке сидим вместе, но в простынях. Но не об этом я хотел вам рассказать.

Левушка бегло пересказал историю с ночным незнакомцем и Марьей Ивановной.

— То есть вы хотите сказать, что свет в спальне сам зажегся и сам выключился?

— Именно. Это именно та спальня. Вчера выключатель починили на скорую руку. Но дело в том, что тетка совершенно не помнит лица убийцы. С перепугу она просто закрыла глаза. Кроме того свет очень быстро погас опять, что дало неизвестному возможность скрыться.

— Вы думаете, что неизвестный охотился за вами?

Левушка внимательно посмотрел на следователя, но оставил его вопрос без ответа.

— Я, как мог, успокоил тетю Машу, придумав для этого вполне правдоподобную историю. Все перепились, ночью была страшная гроза, тетка моя — трусиха, она во всем видит элемент мистики. Успокоить ее было не трудно.

— И как же вы ее успокоили?

— Артур первый раз у меня в гостях. Мы с ним приятельствуем. Он работает в некой фирме. Раньше у меня с этой фирмой были деловые отношения, теперь — никаких. Словом, я собираюсь взять Артура к себе на работу. Пить хочу. Спроси у эксулапов, можно мне попить?

В спальню борзо вбежали врачи, засуетились, потом остыли. Можно, пусть пьет, только немного. Можно минералку, но без газа. Обряд пития занял минуты три. Видно было, что Льву трудно глотать. Никсов подумал: " Хорошо бы в таком темпе до главного добраться. Как бы раньше времени клиент не отрубился". Как только за врачами закрылась дверь, Лева неглубоко вздохнул, перевел дух и продолжил:

— У Артура есть зажигалка в виде пистолета, которой он нас всех достал. Дурачился и пугал нас даже в бане… Но это не важно. В парилке мне стало плохо. Думаю, что просто перепил. Я мужикам сказал, мол, пойду, полежу. Отлеживаться я пошел в малый чуланчик при бане, там диван удобный. Никто не видел, куда я ушел. Костя был — в лоскуты. Правда, Артур, как я понимаю, вообще не пьянеет. Не исключено, что он сознательно не пил.

— У вас есть этому доказательства?

— Нет, только предположения. Как Костик волочил жену в дом, вам без меня расскажут. Я отлежался, вернулся в коллектив. Все на месте, Артура нет.

— Где он? — спрашиваю.

А Флор со смехом говорит:

— Получил ваш друг боевое ранение. Сейчас царапины лечит. Запомните, надо выяснить, кто Артура оцарапал — теткин кот или Лидия? И еще у нас есть труп около церкви.

"Уж не бредит ли он", — подумал Никсов озабоченно и даже руки поднял, призывая раненого к молчанию, мол, все, завтра поговорим.

— Не удивляйтесь, я в норме, — тут же отреагировал Лев — Подробности вам тетка расскажет. И еще я хочу, чтобы вы проверили, не Артур ли стрелял в меня сегодня ночью.

— Разве его не было на террасе?

— Был и принимал самое активное участие в разговоре. А потом — я не помню. Все передвигались по террасе, одни уходили, другие — входили, кто‑то пил пиво, кто‑то водки себе принес и закусывал в свое удовольствие. Потом тетя Маша стала организовывать чай. Тут все и произошло. Где в этот момент находился Артур, я понятия не имею. Действуйте. Не мне вас учить. Кто он — Артур Пальцев — вам Хазарский расскажет. Понимаете, я бы не поверил в этот бред, но Артур знает то, что ему знать не положено. Я еще удивился — откуда?

— Это касается вашего бизнеса?

— Именно. И еще советы дает. Он мне советует делать то, что я делать не хочу. А какого лешего? Все. Сил нет. Я отрубаюсь. Чего и вам советую.

— Я непременно сосну часок–другой, — согласился следователь, прикрывая за собой дверь.

12

Но пойти соснуть Никсову не удалось, потому что сразу по выходу из Левушкиной спальни он попал в руки Инны. От невозмутимой красавицы с томным взглядом ничего не осталось. Перед Никсовом предстало вконец измученное, зареванное, слегка хмельное существо.

— Я должна вам все рассказать… немедленно. Лучше вы узнаете это от меня, чем если бы стали собирать сведения по крохам. Что вам Лева сказал про шантаж?

— Шантаж? — переспросил Никсов. — Какой шантаж?

— Покойный меня шантажировал. Ну что вы на меня так смотрите? Я про Андрея говорю. Моего покойного мужа.

— Лев Леонидович ни про какого Андрея мне ничего не говорил.

— А о чем же вы тогда беседовали целых двадцать минут?

Никсов вздохнул, сел в кресло напротив Инны и сказал:

— Рассказывайте.

И она начала рассказывать. Начала, как водится, с конца, то есть так выстроила сюжет, что в нем присутствовали и тайна, и эффектная развязка. История с обнаружением трупа подле церкви была пересказана во всех подробностях. Далее шел отчет о том, как был потрясен Лева. И как же ему не быть потрясенным, если этот человек с пронзенным сердцем, подлец, шантажист, неудачник и негодяй, есть ни кто иной, как ее муж Андрей.

Далее она перешла к самой деликатной части своего повествования и в том же сбивчивом тоне, в том же темпе, с разбега, взятого в начале рассказа, поведала самое главное — страшную тайну ее жизни. Она все расскажет, только Никсов должен дать честное слово, он должен поклясться всем святым, что есть в его душе, что об этом Лева ничего не узнает. Никсов не стал клясться, но Инна этого и не заметила.

Сейчас многим ее тайна показалась бы делом обычным, а Иннин ужас — по меньшей мере наивным. Сколько их стоит у метро, на дорогах, в ресторанах и гостиницах — путан, бабочек, шлюшек дешевых и дорогих. Уже и общество готово признать, что этот ночной заработок обычен и приемлем, что красота и молодое тело такой же товар, как мозги, совесть и чувство долга. Голод ни тетка, еще не тем заставит заняться. Это тебе не ленинградская блокада и не война, когда ненависть к врагу и любовь к родине толкали людей на подвиги. Сейчас нам не до идеалов. Если у всего народа крыша поехала, если земля под ногами шевелится, а небо гремит и посылает молнии, то здесь действует один инстинкт — выжить, и лозунг — разбогатеть. А многие уже разбогатели, добыли себе сусальное счастье, и вокруг них все ликует, вертится, блестит мишурой, фейерверки в небе, как огненные змеи. Что же ей, бедной советской студентке — подыхать?

Далее следовал парад междометий. Ах, это ужасно! Она понимает, что вас, господин Никсов, ничем не удивишь, но вы послушайте! Нет, вы представьте, представьте… Она студентка четвертого курса, помочь некому. Родители в Сибири, сами копейки считают. Муж, неудачник, паскуда и подлец, тоже студент, и больше всего на свете хочет доучиться, получить диплом. Он перепробовал огромное количество левых заработков. Что он только не делал? Нанялся к каким‑то азербайджанцам, пытался торговать. Но при его горячем нраве заработать у них было совершенно невозможно. Они тоже горячие парни. Муж растратил чьи‑то деньги, подрался, попал в больницу. Вышел, репетиторствовал, но нигде не уживался. В одном месте хозяева, (слово‑то какое чужое!) мало платили, в другом были откровенные сволочи. Работал грузчиком, но тоже подрался. И добро бы только его били, так нет, он в долгу не оставался. Удивительно, что он вообще не сел. В ту пору он был еще помешан на политике, шастал на какие‑то демонстрации, чтобы защищать свободу. Сейчас она не может с достоверностью сказать, за кого, собственно он выступал — за Горбачева или Ельцина, за белых или за красных. Институт бросил, не до учебы ему было. И все у него виноваты, а он один в чем‑то неведомом прав. Голодали, да… а вокруг полное равнодушие, словно знакомый ей мир заселили марсиане, монстры.

13

Инна без конца курила, от волнения захлебывалась дымом, с яростью гасила окурок в пепельнице и тут же закуривала новую сигарету.

Найти работу подруги помогли. Все‑таки "иняз". Со знанием языка можно было рассчитывать на чистую клиентуру. В лучших гостиницах Москвы она была своим человеком. Зарабатывала очень прилично, но поначалу боялась засветиться, боялась не только французские духи купить, но даже одеться прилично. Однако не будешь на работу ходить абы в чем. Андрей смотрит на нее и говорит: "Откуда шуба? На какие шиши?" А она в ответ: "Родители помогли. Отец занялся кооперацией. Теперь у нас все будет". Муж очень приободрился, решил челночить. Долларовые купюры уже в руках держали, было на что товар покупать.

Но с челноками у Андрея тоже не заладилось. По какому‑то дремучему делу он угодил в греческую тюрьму. Правда, не надолго, через четыре месяца уже выпустили. Она меж тем кончила институт и решила, что пора переходить в отряд приличных гражданок и завязывать с ночной профессией. Но не так от нее просто было отвязаться.

Вот здесь ее Андрей и застукал у гостиницы. Застукал и сразу все понял. Швейцара подкупил на ее же деньги, тот и сообщил — кто она и что. У нее и кличка была — Мэд, а если полностью — Madpie, что по–английски означает сорока. Так прозвали не из‑за того, что она золото любила, и не за скороговорку. Хотя правда, если нервничала с клиентом, то начинала очень быстро говорить. Но ее кличка просто объясняется, по фамилии — Сорокина. Англичане и тем более японцы, выговорить ее фамилию были не в состоянии, отсюда и кличка появилась.

— Что вы на меня так смотрите? Фамилия в жизни человека играет очень большую роль. У вас тоже странная фамилия.

— Почему странная? Никсов.

— У вас в роду англичане были?

— Не знаю.

— Вы, наверное, думаете, что ваша фамилия от Ники: победный, так сказать. Может быть, даже кто‑то вообразил, что вы — родня президенту Никсону. Дудки… Никс, чтоб вы знали — английский водяной. Тот самый — в тихом омуте и непроточной воде. Или как раз в проточной живут никсы, я забыла. О чем я, мама родная? В общем, я собиралась просить прощения, ждала разноса от мужа, но Андрей сказал, что я ни в чем не виновата, и прощать меня не за что.

Им надо было выжить, и она выжили. Инна нашла себе приличную работу, а Андрей, вопреки горячим заверениям, так и оставался безработным. То есть он без конца находился в поисках работы. Но он хотел ощущать себя мужчиной, а потому не хотел зарабатывать меньше жены. Они плохо жили. Любовь давно ушла. Вместе их связывала только привычка. Впрочем, это она так думала — про привычку, а Андрей свою выгоду уже понял. Потом он пошел работать в охрану.

В этот момент ей предложили перейти на новую работу — к Леве, и она согласилась. А дальше — счастье! Боже мой, как она влюбилась! Она в него влюбилась сразу, как только увидела. И не смотрите, что сейчас он обрюзг, полысел. Бизнесменская жизнь никого не красит. Это ведь сплошные нервы! А пять лет назад это был красавец. И главное, фантастически умен.

Вы бы знали, чего ей стоило скрыть роман от Андрея. Потом‑то выяснилось, что он все знал. Вот чему этот вечный безработный, подлец и паскуда, выучился за последние годы, так это соглядатайству. Ей вообще кажется, что он знал каждый ее шаг. Лева сделал ей предложение, которое она с благодарностью приняла. Дело осталось за малым — развестись. Но не тут‑то было. Андрей сказал, что никогда не даст ей развода. Еще он сказал, что браки совершаются на небесах, что жена — от Бога, и уж если небеса послали ему золотую рыбку, то он с ней никогда не расстанется. Милуйся со своим бизнесменом, сколько твоей душе угодно, вообще он в любовниках ее не ограничивает. Но за любовь она должна платить, и ни кому‑нибудь, а своему законному супругу. А попробуешь бунтовать, он немедленно сообщит Левушке, что его возлюбленная — валютная проститутка.

— Надо было во всем сознаться Льву Леонидовичу, — строго сказал Никсов.

— Вы не знаете, какой наивный и чистый человек Лева, вы не знаете из какой он семьи. Отец его — серьезный человек, доктор наук, профессор, тогда он еще был жив. Мать у него, царство ей небесное, вся в работе, в электростанциях и гидротехнических сооружениях. Дома только и слушали: нижний бьеф, верхний бьеф… Уже не строили ни черта, а она все моталась по объектам, потом простыла и умерла в одночасье. Вот тебе и бьев! Кажется, от инсульта. Единственно в чем я могла сознаться, что замужем, и что муж не дает мне развода. А что делать? Подождать… Все как‑нибудь устаканется.

Никсов смотрел на Инну тяжелым, недобрым взглядом.

— А как ваш благоверный сюда в деревню попал?

— Не знаю. Я уже говорила Левушке — не знаю.

— И зачем он приехал, вы тоже не знаете?

— Нет.

— Может быть, он ревновал? Если бы он в воскресенье вечером был жив, я бы решил, что это он стрелял в Льва Леонидовича.

— Такое предположение — полный абсурд! Зачем убивать курицу, которая несет для него золотые яйца?

— Ага… и мечет черную икру… Ладно, я понял. Закончим на этом разговор.

— Но я не договорила! Дело в том, что мы виделись с Андреем в ту ночь. Я умоляла его уехать.

— А он просил у вас денег.

— Как вы угадали?

— Загадка слишком проста. Вы дали?

— Дала. Но совсем незначительную сумму. Больше у меня просто не было.

Инна смотрела на сыщика умоляюще и все время норовила доверительно взять его за руку, мол, пойми и учти в своем расследовании.

— Идите спать, Инна. Вам нужно отдохнуть.

Никсов дождался, когда ее шаги стихнут, после чего сам вышел в коридор. Весь дом спал, только рядом с комнатой хозяина безмолвным истуканом, даже дыхания его не было слышно, торчал охранник. Очевидно, второй находится вне дома. Не с них же опрос снимать! Никсову очень хотелось поговорить с Хазарским, и чем быстрее, тем лучше. Пока люди находятся под непосредственным впечатлением от случившегося, они куда более откровенны и разговорчивы, чем спустя день–два после событий. Но Никсов даже приблизительно не знал, где искать Хазарского в большом доме.

Сыщик поднялся в отведенную ему комнату. Добрейшая Марья Ивановна улучила минуту в общей суете и загодя указала маршрут на второй этаж. Комната была узкой, с облицованной вагонкой стенами, косым потолком и широкой застекленной дверью на балкон. Конечно, Никсов вышел туда покурить.

В мире было сумрачно, зябко, туманно и только узкая розовая полоска в небе обещала скорый рассвет. Прямо под балконом стоял великолепный, мокрый от росы, кустище красной смородины. В предрассветной мгле было видно, как плотно он обвешан гроздьями ягод. Около куста важно разгуливала сорока.

— Мэгпай, значит, — пробормотал Никсов. — А ведь получается, голубушка, что ты своего мужа и убила. Иначе зачем было так нервничать и слезы лить?

14

Поспать он уже не мечтал, но хоть полежать на свежей простыне! День будет трудным. И все‑таки он задремал, но, казалось, и пяти минут не проспал, как его разбудил низкий, неизвестно откуда идущий гул. В комнате было уже светло. Никсов схватил брюки и вышел на балкон. Гул возрастал, потом стал нестерпимым. Следователь буквально вывернул голову и к своему удивлению увидел в небе вертолет. Маленький, зеленый и легкий, как кузнечик, он завис над домом, потом метнулся в сторону и исчез из видимости. Басовитый гул его украсился невнятным чиханием и смолк.

— Батюшки, это к нам! — Никсов буквально скатился вниз по лестнице. В доме уже активно сновали люди, казалось, что их здесь многие десятки, все друг с другом сталкивались и никак не могли оббежать друг друга. В дверях стояла полностью одетая, и даже подкрашенная Инна и взывала неизвестно к кому:

— А меня возьмут? Как вы думаете, меня возьмут в вертолет?

Хазарский устремился к выходу, все бросились за ним. Вертолет сел на овальном лугу около церкви. На земле он уже не казался таким юрким и маленьким. Санитары с диковинного устройства носилками столкнулись со встречающими в саду, и все ходко побежали назад к дому. "И весь этот дурдом из‑за одного подстреленного коммерсанта, — с внезапным раздражением подумал Никсов. — Добро бы рана была настоящая, а то ведь так… счастливый случай".

Перемещение раненого из дома в вертолет и сам их отлет уместились в очень короткий срок. Все было похоже на кадры американского фильма про пожары или природные катаклизмы. Усаженного на носилки Левушку, нельзя было понять, спит он или бодрствует, санитары волокли к вертолету бегом. Непонятно, куда все так торопились. За санитарами поспешали хирург и терапевт — врачи из личного Левушкиного арсенала. За ними бежала Марья Ивановна в бордовом махровом халате и коротких резиновых ботах.

— Так вы мне гарантируете, что все будет хорошо? — вопрошала она врачей. — Я могу надеяться?

— Можете, — отмахивался хирург, а терапевт вторил: — Надежда еще никому не повредила.

Хазарский тоже бежал. Инна бубнила ему в спину: "Я все равно полечу с Левой! И никто мне слова не скажет". Охранников вроде не было в толпе, но оказалось, что они прибыли к вертолету первыми. Артур стоял несколько в сторонке и отчаянно зевал со сна.

Никсов буквально не успел никому слова сказать, как дверь захлопнулась и "кузнечик взмыл в небо". На борт помимо Левы поднялись только врачи и охрана. На лице у Инны было такое выражение, словно она никак не могла понять, расплакаться ей или погодить.

— Куда повезли Льва Леонидовича? — спросил Никсов.

— В хорошее место, — отозвался Хазарский. — В ЦКБ, Центральную Клиническую больницу. Там Ельцина лечили.

— Мне надо с вами поговорить. Когда вы уезжаете?

— Вот с вами поговорю и поеду, — добродушно отозвался Хазарский. — Но лучше бы соснуть немного. Ведь семь утра. А я, знаете, так перенервничал. Слава Богу, через час Лева будет на больничной койке.

Разговор с Хазарским — юристом, адвокатом, мастером на все руки и доверенным лицом Левушки — состоялся уже белым днем. Никсов сразу взял быка за рога:

— Кто такой — этот Артур Пальцев, и какие у него отношения со Львом Леонидовичем?

Хазарский был бел лицом, бархатен глазами, темнобров. Иссиня–черный клок волос под нижней губой, которому надлежало исполнять роль эспаньолки, придавал всему его облику романтический, декадентский привкус. Видимо вопрос Никсова поставил его в тупик. Он эдак искоса посмотрел на следователя, задумчиво закусил нижнюю губу, о чем‑то размышляя, а потом осклабился в вежливой улыбке.

— Я понимаю, — кивнул Никсов. — Вы хотите сказать, что не лучше ли спросить об этому самого Льва Леонидовича, когда проснется и будет в состоянии говорить. Но дело в том, что времени у нас не много — это раз. А два — и это главное, Лев Леонидович подозревает, что в него стрелял именно Артур.

Показной романтизм мигом слетел с собеседника. Он как‑то разом на глазах поумнел и воскликнул с простонародной интонацией:

— Матерь Божья! Лева сам вам об этом сказал?

Никсов развел руками, мол, кто же еще.

— Раз сказал, значит, имеет основания, — твердо подытожил Хазарский и добавил деловито: — Знаете что? Пойдем‑ка прогуляемся. В этом сплошь деревянном доме потрясающая акустика. Словно внутри органа сидишь, и каждая доска — струна. На кухне говоришь, а в угловой комнате наверху все слышно.

Они прошли через цветник и сад, обогнули банный дом и пошли по деревне к лесу. На зеленой траве млели от жары утки. У калитки крайней избы стояла и смотрела на них в упор каштановая корова с пестрым выменем и острыми рогами. Поравнявшись с ней, Хазарский вдруг набычился и крикнул: "Фу!" Корова отступила на шаг и принялась лениво махать хвостом, отгоняя оводов.

— Я их с детства боюсь, — сказал Хазарский. — Меня в детстве на даче корова бодала. Колхозная. Такая, вам скажу, была стерва! Я в Голландии был. Так там коровы — прямо тебе красотки! Нажрутся травы и лежат в лугах, морду копытом подпирают. А у нас — худые, агрессивные, любопытные — все им надо! Вот скажите, чего ради она среди бела дня домой приперлась?

— Так двенадцать часов. Наверное, доить пора, — с нескрываемым раздражением сказал Никсов и подумал: "Что‑то не больно ты скорбишь по раненому другу, господин хороший. Балаболишь языком, время тянешь".

— Значит, мы про Пальцева, — на той же бодрой ноте продолжил Хазарский. — На первый взгляд Артуру совершенно не за чем стрелять в Леву. Совершенно.

— А на второй?

— И на второй тоже. Во всяком случае, из тех знаний, которыми я располагаю, ничего криминального не выкроишь.

" А это не твоя забота", — хотелось сказать Никсову. Ему не нравился Хазарский. Скользкий, как угорь… Он и сам с собой наверняка не любит быть откровенным. И какого черта они потащились в лес, а не на реку? Правда, плавок все равно нет. Ну и жара…

Тропинка привела их к заросшей дороге в лесу. Видно ей давно не пользовались. От прежней трудовой ее жизни остались две глубокие колеи. В них кое–где стояла вода. Колеи заросли не только крапивой, снытью и конским щавелем, тут и там высились молодые березки и осины. В сырых местах доверительно голубели ломкие, с длинными стеблями незабудки.

— Вы расскажите все, что знаете, — предложил Никсов, а потом я вам буду вопросы задавать.

Рассказ Хазарского был административно сух и точен.

— Артур Пальцев появился на горизонте примерно год назад или около того. Можно уточнить. По образованию Артур гуманитарий, какое‑то время, еще мальчишкой был, работал в кино на ролях вторых режиссеров. Потом решил организовать собственное дело, а именно — создать банк. И создал, но прогорел. Это было примерно за год до августовского краха. Он об этом не любит распространяться. Насколько я знаю, банк у него оттяпала его же собственная крыша, то есть братки. Артур все бросил и ушел учиться. Сейчас он дипломированный менеджмекер. В этом качестве Лев и собирается взять его на работу в собственную фирму при полном обоюдном согласии. Женат, имеет ребенка — девочку. В настоящее время жена и дочь отдыхают в Анталии. Говорят, что Артур примерный семьянин.

— А где и кем этот примерный семьянин сейчас работает?

— Менеджером в "Моноруле".

— Что за "Моноруль"?

— Не "Моноруль", а "Монорул". Это фирма, довольно известная. Название составлено из первых слогов фамилий основателей. Было три основателя. Остался один — Норкин. Он выкупил дело у двух других учредителей. Чем именно занимается "Монорул" для вас важно?

— Он конкурирует с Львом Леонидовичем?

— Ни коим образом.

— А в чем Лев Леонидович видит свой интерес? Зачем ему Артур?

— Сейчас Лев собираемся организовать цех по производству мороженого. Для этих целей ему и нужен Артур. Помещение уже приобрели, там идет ремонт.

— Вот уж не думал, что Лев Леонидович занимается производством мороженого.

— Лев несет золотые яйца, которые хранит в разных корзинах.

" Про яйца я уже слышал", — подумал Никсов.

— Пальцев что‑нибудь понимает в производстве мороженого?

— Судя по отзывам, у Пальцева светлая голова. Он прошел хорошую школу проб и ошибок. У него связи. Что такое менеджмент? Это — координация, руководство и управление, то есть принятие решений. Артур это умеет делать. Сейчас ему предстоит на Левины деньги подобрать команду и — вперед! На кой черт ему убивать будущего шефа?

— А может быть, он эти деньги растратил?

— Как он может их растратить, если они в банке лежат? — Хазарский недоуменно хмыкнул, очень уж непрофессиональные вопросы задавал следователь.

— А может быть Лев Леонидович что‑нибудь не договаривает?

— Естественно, за пятнадцать минут всего не расскажешь.

— У вашей фирмы, то есть у Льва Леонидовича в настоящий момент есть какие‑нибудь реальные неприятности?

— Да уж куда больше — летит с простреленной грудью, — криво усмехнулся Хазарский.

— Я говорю с неприятностях, которые могли бы предварять это событие.

— Одну минуточку! — Хазарский вдруг нырнул под куст и исчез из поля зрения. — В настоящее время неприятности такого рода есть даже у младенцев в колыбели, — донесся из лесной чащобы его голос. — И вообще, господин следователь, я шефа за просто так подставлять не буду, — через минуту он вернулся, странно озираясь. — Левка пока еще, слава Богу, жив и на щекотливые вопросы может ответить сам. А вам лучше с Артуром потолковать. Я думаю, что если он виноват, то сразу расколется. Он такой человек, знаете…

— Примитивный? Открытый?

— Нет. Он кажется общительным, но при том немногословен. Он внушает доверие. Хотя шут его знает… Я видел, как он однажды совершенно потек. Ну, то есть на нем просто лица не было. Он проигрался сильно…

— Где проигрался? — быстро спросил Никсов.

— Да в казино. Вначале выиграл, потом проиграл гораздо больше, чем мог себе позволить.

— Так он игрок?

— Я бы этого не сказал. Они все ходят в казино. Там замечательный бар. Все играют. Иногда по крупной. А с Артуром была какая‑то история. Но об этом пусть вам Лева сам расскажет. Думаю, что в этой истории Лева Артура и выручил. Зачем же его убивать?

— И давно была эта история?

— Весной.

— А сейчас Артур ходит в казино?

— Ходит за компанию. Редко. А если играет, то по маленькой.

— Теперь деликатный вопрос… В каких отношения состоит Артур с Инной?

— Мне кажется, что они друг друга недолюбливают. Но внешне соблюдается полная корректность. Каждый из них зависит от Левы напрямую. Может быть это просто ревность. Инна вообще не жалует Левушкиных друзей. А впрочем, это только мои домыслы.

Оба поняли, что разговор, окончен. Никсов огляделся. Вокруг стеной стояли сосны с густым подлеском, ветки лощины переплелись над тропинкой, образовав зеленый коридор, в листве осторожно тренькала какая‑то пичуга. Нет, Хазарский определенно не вызывал у него доверия. И как ловко вел разговор. Ни одного плохого слова про Пальцева не сказал, и тем не менее сдал его с потрохами.

— Куда это мы зашли? Уже давно пора было повернуть назад.

— Да мы по кругу идем. Неужели не заметили? — беспечно отозвался Хазарский. — Еще триста метров, и выйдем прямо к реке чуть выше косогора.

Только сейчас Никсов заметил в руках Хазарского тонкий полиэтиленовый пакет, до половины наполненный сыроежками и лисичками.

— А вы время зря не теряли, — проворчал он. — Теперь я понимаю, зачем вы меня в лес потащили. А то — акустика, орган…

Хазарский и не думал оправдываться. Он сунул руку в пакет, потряс им и достал со дна замшево–бежевый грибок, величиной не более спичечного коробка. Без всяких очков было видно, что это белый.

— Колосовики пошли, — с нежностью сказал Хазарский.

— Вы с Флором Журавским знакомы?

— А как же! Талантливый художник и хороший человек. Доит моего Левушку, как колхозную Буренку.

— Это в каком смысле?

— А в том смысле, что концептуальное искусство стоит в наше

время больших бабок. А бабки и талант, если он не криминальный и не финансовый, две вещи несовместные, — с тем же веселым напором сказал Хазарский, а потом добавил: — Вы ведь сейчас к Флору пойдете? Я правильно понимаю? Уверен, он сейчас на угоре. Они там из соломы пытаются создавать вечное и нетленное искусство. Так вот, по этой тропочке все прямо и прямо…Выйдете к реке. Там косогор крутой, но преодолимый. Идите вверх по течению, и через пять минут попадете в объятия Журавского. А я поброжу здесь еще часок. В деревне, кроме как в лесу пастись, с моей точки зрения, делать совершенно нечего.

— У меня к вам просьба. Кроме Журавского я еще должен поговорить с Марьей Ивановной и, естественно с Артуром. Да, еще с местным опером надо увидеться. Это займет… — Никсов посмотрел на часы, — думаю, что к пяти часам управлюсь.

— Я понимаю. Вас волнует, как вы доберетесь до Москвы. Я предупрежу Артура, чтобы он вас дождался.

Никсов ходко пошел в указанном направлении. Когда, хватаясь руками за кусты, он спускался по крутому боку оврага к реке, то сказал себе, что Хазарскому, пожалуй, верить все- таки можно.

14

Спустя пятнадцать минут, как и было обещано, Никсов стоял уже на песчаном, заросшем лозняком пляже и, задрав голову рассматривал представившийся его взору косогор или угор, как называли его местные.

Угор имел две складки, два уступа, разделенных узкой длинной площадкой. На самом верху высился храм в окружении кладбищенских лип и вязов. Идущий от храма косой склон был оставлен в девственном состоянии, то есть был кучеряв от буйно растущих трав, цветов и бурьяна. Второй уступ являл глазу активную человеческую заботу. На площадке возвышался небольшой деревянный помост, от которого вниз по склону лучами стекали полосы ткани — мешковины или брезента.

Назначение брезента объяснялось просто. Вначале лучи от Ярила–солнца художники решили просто выкосить. Косцы поработали на славу, и в первую неделю новоявленные газоны вполне отвечали проекту. Лучи отчетливо выделялись на склоне и радовали глаз создателей. Косцам было щедро заплачено и деньгами, и водкой, но деревня роптала. Мол, если бы сплошняком косить, то заработок был бы в два раза больше и опять же — работа легче. Не понимали, простодушные, что ни корм скоту заготовляют, а творят высокое концептуальное искусство.

Но не успели отснять Ярилины лучи на пленку, как брызнули дожди. Это при такой‑то жаре! Ново скошенная трава пошла в рост, лучи прямо на глазах стушевывались, желая слиться с окрестным пейзажем. На этот раз провели невиданной длины провод и стали работать электрической газонокосилкой. Лучи окрепли вновь и продержались в относительной целостности почти десять дней, а потом опять подросшая трава размыла границы. Тогда ее выкосили последний раз и закрыли тряпками. Предполагалось, что под мешковиной газон обретет золотистый, пожухлый цвет, вполне отвечающий изначальной идее.

Никсов нашел Флора под широким навесом, где складировались готовые соломенные фигуры. Рядом с навесом разместились золотистые снопы. Пока они стояли кучно и были прикрыты брезентом для защиты от ветра и дождя. Спасаясь под крышей от жары, Флор вместе темноволосым, серьезным юношей, ваяли огромную соломенную бабу. Она прозывалась Анна Скирдница. Рядом с ней лежали заготовки для Саввы Скирдника.

— Здравствуйте, я — следователь, а если хотите — сыщик Василий Данилович Никсов. А вы, как я понимаю — Флор. Простите, не знаю вашего имени отчества.

— Для простоты я могу обращаться к вам тоже без отчества, — хмуро сказал Флор. — Василий — и все разговоры. А этой мой помощник.

— Я понял. Игнат.

— Нет, Игнат на лесопилку поехал. А это — Эрик. Он сегодня утром приехал.

— Из Москвы?

— Да. В пятницу вечером уехал, а сегодня утром вернулся. Так что во время последних событий его здесь просто не было.

Никсов посмотрел на помощника. Молодой — да, но никак не юный, уж за тридцать лет точно перевалило. Смотрит настороженно. До чего же население нас ментов не любит! Ведь из‑за одного такого косого взгляда этого Эрика можно подозревать. Чего, спрашивается, он коленкой дергает и морду воротит? А он, оказывается, просто милицию не любит.

— Я бы хотел поговорить с вами наедине, — сказал Никсов.

Эрик тут же повернулся к ним спиной, бросил Флору: " Я к плотникам" и стал подниматься по склону.

— И Сидоров–Сикорский… разве он не занимается вместе с вами творчеством? Его здесь нет?

— Он приболел. Диабет. Ему сегодня не до творчества… — в голосе Флора прозвучало откровенное раздражение.

— Вы простите меня. В вопросах искусства я совершеннейший профан. Но тоже хочется понять, в чем смысл вашей художественной акции. Насколько я понимаю, Лев Леонидович вас спонсирует?

— Смысл нашей акции, — сказал Флор, уткнувшись взглядом во что‑то далекое на горизонте, настолько далекое, что и не разглядишь, — состоит в том, что мы хотим расширить границы искусства.

— А зачем их расширять‑то? Почему просто не рисовать пейзажи, а заниматься акциями? Или, например, Сидоров–Сикорский — он ведь, говорят, замечательный скульптор. Зачем ваять не из мрамора, а из соломы?

Видно уже не раз слышал Флор подобные дилетантские вопросы, и надоели ему до чертиков. Он сделал постное лицо, принял позу мыслителя (не абы какого, а Роденовского) и заговорил менторским тоном. Его ответ здорово смахивал на лекцию в сельском клубе, которая с таким же правом могла быть посвящена ящуру, микробам на Марсе или различным способам лечения алкоголизма.

— Вас интересуют прекрасное человеческое тело? Авангардная живопись уже давно отказалась от воплощения в своих работах красоты. Красивое лицо и тело отданы рекламе. Вы телевизор смотрите? Вот там и ищите красоту. Авангардисты давно разъяли человека на детали, и каждый фрагмент вопит от боли и дискомфорта. Это не мои мысли. Это цитаты мудрецов от современного искусства.

— Понимаю…

— Да ничего вы не понимаете, — прорычал он уже натуральным, донельзя раздраженным тоном. — Если вам мои слова нужны для отчета, то извольте: мы пытаемся вернуть красоту через лубок. Иными словами, сохраняя смысловое поле, хотим при этом использовать все достижения электроники, как‑то видео и компьютерной техники. Здесь в Верхнем Стане создается основа для будущих выставок в стиле, скажем, media‑art.

— Ладно, согласен. Я про искусство разговор затеял из одной только цели — подлизаться к вам. Художники люди тонкие, деликатные, занятые. А мне на самом деле надо восстановить картину события, и отнюдь не живописную, а подлинную.

Флор рассмеялся. Мы не описали Василия Даниловича, как‑то места не нашлось. Сейчас это сделать самое время. Возраст — перевалило за сорок, рост — средний, фигура неспортивная, но никакого тебе живота и лишнего жира. Никсов умел вызывать доверию у людей и знал об этом, но обычно это получалось не сразу, а после некоторой беседы. Он имел невыразительные глаза, неопределенного цвета слабые волосы, и нос чуть–чуть как бы и приплюснутый, и если всмотреться, то и кривоватый, но что удалось природе создать в его облике, который, прямо скажем, очень на любителя, так это губы. Хорошей формы был рот, такой, словно его резал сам древнегреческий Мирон или Пракситель. Изгибистые его губы создавали ощущение породы, нарядности. Как только Никсов начинал говорить, его рот словно гипнотизировал людей, и не хотелось перед ним хитрить, как‑то само собой тянуло на откровенность.

Флор тут же нарисовал план террасы в доме Левушки: стол большой прямоугольный дубовый — посередине, стол круглый с креслами — в углу террасы. Круглая столешница украсилась жестяным бочонком с пивом, для убедительности Флор даже кран пририсовал — наливай, не хочу. Рядом с бочонком выстроились в каре пивные бутылки. Командовал пивом Артур, он то и дело подходил к круглому столу, наполнял чьи‑то кружки. Терраса открытая, с короткой стороны — ступеньки в сад, по длинной стороне — дверь в дом. Лева сидел на торце стола лицом к выходу в сад, рядом с ним Инна. По длинной стороне стола сидели с одной стороны Сикорский с женой, а напротив — Флор, потом Харитонов и Светлана, все трое — спиной к темноте. Артур садился то рядом со Светланой, то с Раисой — женой Сикорского, а потом вообще за круглый стол пересел. Марья Ивановна все время ходила туда–сюда, в кухню и обратно. Какое‑то время ее вообще на террасе не было, а потом появилась с подносом.

— А Игнат где сидел?

— Игната не было.

— Почему? Его не позвали?

— Нет, Лева всех звал. Просто к Анне Васильевне опять из Калуги племянница приехала. По–моему, Игнат крутит с ней амуры.

— Амуры так амуры, — вздохнул Никсов, вглядываясь в план.

— Алиби будете выяснять? — не сдержав ехидства, поинтересовался Флор.

— Буду. Как все сидели на террасе, когда Марья Ивановна появилась с подносом?

— Наверное, так и сидели, как я описал. Помню, Артур уходил в сад курить, я вместе с ним вышел, посидели на ступеньках, посмотрели на звезды.

— И что?

— Опять вернулись на террасу. Спор был. Всем было интересно. Потом… не помню. Пиво в бочке кончилось, Артур выставил все бутылки на общий стол. Да, Сикорский вышел из‑за стола и ушел в дом. Насколько я понимаю, в туалет. Пиво на него всегда так действует.

— Вы не помните, когда именно прозвучал выстрел?

— Что‑то около двенадцати. Нет, позднее. Я когда за фельдшером приехал, он ворчал, везите раненого сюда, мол, не могу дежурство оставить, мол, надо же придумать такое — в два часа ночи к больному волочить, — Флор умолк, а потом спросил осторожно: — Вы кого‑нибудь подозреваете? Из нас?

— Почему — из вас? Здесь деревня. Каждый мог выстрелить.

— Нет, деревенские к этому не имеют отношение. Раньше у Бомбиста оружие было, но милиция отняла. Да и откуда бы они пистолет взяли?

— Сейчас пистолет раздобыть не штука. Кстати, у меня к вам просьба. Дайте телефон или расскажите, как добраться до местного оперуполномоченного. Как его фамилия?

— Зыкин. Он был здесь вчера, когда труп около церкви обнаружили, он его в морг увез. Записывайте номер телефона.

— Я знаю, — сказал Никсов, доставая записную книжку, — есть версия, что убийство совершили проезжие молодцы, недавно освобожденные по амнистии.

— Василий, сознаюсь вам, что в последнее я не верю. И еще скажу — я знаю убитого. Фамилия- имя его мне его не известны, но я с ним встречался. Зыкину я не признался в этом. Не до милиции мне сейчас. А вам скажу…

Никсов внимательно выслушал рассказ Флора про казино.

— А Лев Леонидович с ним точно не знаком?

— Точно. Во всяком случае, я так понял. Мы с Львом всего лишь соседи, а никак не закадычные друзья. Я, например, не могу вам сказать, были ли у него враги. Понятия не имею, какие у него проблемы, в смысле — трудности.

— И еще вопрос — последний. В тот вечер в казино Артура не было?

15

Купание принесло облегчение, но ненадолго. Пока добрался до дома, опять весь взмок. Зной, как в Сахаре. Воздух струится, и все предметы словно колеблются, меняя очертания. Скорей бы в тень!

Никсов поднялся по ступеням на террасу и замер. На торце длинного стола — вот он, на только что нарисованном Флором плане — закинув голову на спинку плетеного стула, сидела Марья Ивановна. Правильнее сказать — лежала, трупы не сидят. Приоткрытый рот ее был окровавлен, на щеке рдела роковая отметина — видимо рана, белый фартук на груди тоже в кровавых пятнах. Над несчастной кружили мухи. В голове вспыхнули слова Флора:

— А почему вы так уверены, что стреляли именно в Леву? В него попали, это точно. Но ведь мы можем предположить, что метились в другого человека.

Он тогда сказал:

— Для отвода глаз что ли? Начитались Честертона: спрятать бумаги среди бумаг, труп среди трупов… Сейчас так даже в детективах не пишут. Сейчас везде реальные бандиты и крутые пацаны. Им человека убить, что комара прихлопнуть…

Ну, эту‑то за что? Чем могла так досадить кому‑то безобидная тетушка? Чушь, конечно, но как говорится "факт на лице". Может быть, она слишком много знала? Что‑то лишнее увидела, что‑то ненужное подслушала…

На ватных ногах Никсов подошел к убитой. Фу, черт! Идиот! Как он не заметил рядом полной корзины вишен? На коленях у мнимой покойницы стояла миска с тонущими в соке вишневыми косточками, безжизненная рука сжимала металлическую шпильку. Никсов осторожно тронул пенсионерку за плечо. Она тут же открыла глаза, обвела террасу мутным взглядом:

— Что? С Левушкой плохо? Что вы меня трясете? Говорите наконец!

— С Львом Леонидовичем больше ничего плохого случиться не может, он в больнице, — Никсову было неловко, и он совершенно не знал, с чего начать разговор.

— Во сне видела какой‑то ужас. Бегу куда‑то, задыхаюсь, прячусь, а проснуться не могу. И все, как наяву. И вдруг — тыква. Огромная! А из тыквы — рука, и хвать меня за плечо. Вы не знаете, к чему во сне видеть тыкву?

— К изобилию, — с готовностью отозвался Никсов. — А ужасы во сне вполне объяснимы. Столько событий! Летние сны вообще бывают очень разнообразны.

— Что значит — летние?

— Это определение Демокрита — был такой мыслитель в Древней Греции. Может быть, помните? Он говорил: "В мире нет ничего, кроме атомов и пустоты".

— А что? Разумно. А летние сны?

— Демокрит считал, что от всех людей и предметов отлетают легчайшие оболочки. Он называл их эйделами. И во сне мы их улавливаем. Отсюда, кстати, идол, — Никсов воодушевился, а воодушевившись — успокоился, чувство неловкости прошло. — Идол — это оболочка, образ, а не сама вещь. Так вот, осенью и зимой слишком много ветров. Они перемешивают эйделы, и люди во сне видят черте–те что.

Марья Ивановна рассмеялась:

— Но сейчас лето. Правда, у нас в Стане иногда очень ветрено. — Она облизнула выпачканные соком пальцы. — Вы, наверное, думаете про меня — бесчувственная. Племянник в больнице лежит, а бесчувственная особа пошла вишню собирать. Но ведь пропадет — жалко!

— Вы не бесчувственная, вы хозяйственная, — с улыбкой сказал Никсов.

— Отвратительное занятие — выковыривать из вишен косточки. Я пробовала машинкой. Ничего не получилось. У моей машинки центровка испортилась. У Левушки любимое варенье — вишневое. А с косточками варить я не умею. Там какие‑то тонкости с синильной кислотой. Да и невкусное оно — с косточками. Вы хотели со мной поговорить? Пошли на кухню. Я руки помою, а вас кофе напою. Да вы наверное и проголодаться успели. И вообще, вы завтракали? Я утром в саду, так что каждый завтракал самостоятельно.

Прошли на кухню. Как не странно, здесь было не жарко. Марья Ивановна умудрилась устроить в помещении сквозняк. В открытой форточке весело шуршали бумажные ленты. Никсов вспомнил свою бабушку. Она устраивала из газет такие же занавески от мух. Странно было видеть столь старомодное приспособление на этой комфортабельной кухне. И как бы услышав его мысли, Мария Ивановна пояснила:

— Горе наше: в июне — комары, в июле — мухи. И ведь нет на них никакой погибели. Если скот держат, значит, навоз. Да еще на краю деревни старая свиноферма. Она так и набита дерьмом! Пока ее деревня на дрова не растащит, а дерьмо землицей не присыпит, так и будем мучиться. Так о чем вы со мной хотите поговорить?

— Я хотел восстановить полную картину вечера: кто и где на террасе сидел, о чем говорил, когда куда уходил. Ну, и так далее…

— Понятное дело, — тут же отозвалась пенсионерка, разлила кофе по чашкам, уютно уселась напротив и сказала, — это не он.

— Кто — не он?

— Я знаю, Левушка вам все рассказал. Вы думаете, что если Артур ко мне ночью в спальню заходил, то значит, и в Левушку он стрелял?

— Ничего подобного я не утверждаю. Это вы говорите, что ночью в грозу в вашей спальне был именно Артур.

— Ничего я не говорю. И вообще — Артур не убийца. И тот, ночной злоумышленник — тоже не Артур. Да он на него и не похож вовсе.

— Опишите вашего ночного гостя.

— Я только одежду видела. Самого его я не помню.

— Хорошо. Но рост, например, подходит? Хотя бы примерно.

— Здесь любой рост подойдет. Здесь только карлик не подойдет. Он согнувшись надо мной стоял.

— Ну, хорошо. А комплекция? Худой — толстый?

— У нас здесь только один толстый был — Костя–Фольстаф. Но он жену‑то не в состоянии был в руках удержать, не то что пистолет.

— А голос? Вы говорили, что он кричал.

— Голос тоже всем подходит. Мой, как вы говорите, ночной гость заорал так, словно его режут. Я думаю, когда людей режут, она все орут примерно одинаково. И вообще, Артур подштанники носит, а у того, с пистолетом был совсем другой стиль одежды.

— Но ведь дождь лил как из ведра. Насколько я понял, он был в плаще?

— В плаще, и рукава задрались. Это не Артур. Ворсик у него на коленях сидит. Если бы Ворсик его оцарапал, он бы нипочем к нему на колени не пошел.

Здесь Мария Ивановна лукавила, хоть и не хотела себе в этом признаться. Когда Ворсик избороздил ногу своей обидчице Анне Васильевне, он хоть и не сидел у нее на коленях, та вообще кошек никогда на руки не брала, но, выгнув дугой длинное тело и, вздыбив хвост, с удовольствием терся о ее ногу и нагло мурлыкал от удовольствия.

Но Марья Ивановна не хотела, чтобы потенциальной убийцей, чудовищем, замахнувшимся на любимого племянника, был ближайший его человек. Столь очевидная подлость и так близко — непереносимо! Так нагло влезть в их спокойный, сытый и ухоженный мир! Да и страшно, между прочим. Пусть убийцей будет кто‑то из чужих.

— Почему вы думаете, что кот должен оцарапал именно руку? А почему не щеку?

— Мог, конечно, и щеку. Но не в этом дело. Здесь вопрос в психологии. Если бы Артур был убийцей, то есть у него в запасе было два пистолета, один в виде зажигалки, а другой настоящий, он бы утром непременно рассказал все, как было, только обратил бы ночное происшествие в шутку. Именно так, как придумал потом Левушка. Вы следите за моей мыслью?

— И очень внимательно.

— А Артур зачем‑то рассказал байку про Лидию, которая оцарапала ему щеку. Это ведь стыдно друзьям говорить. Что такое он должен был сделать с этой женщиной в ночи, чтобы она царапаться начала?

— И о чем это говорит?

— Это говорит о том, что Артур вообще не знал, что у меня ночью в комнате был злоумышленник.

И так по кругу… Ах, как трудно было Никсову разговаривать с пенсионеркой! Она высказывала несколько догадок и каждой тут же активно противоречила., размышляя сама с собой. При всем этом старая дама вызывала у него уважение. Она была на удивление спокойна и рассудительна. Разве можно ее сравнить с этой психопаткой Инной?

А самообладание Марьи Ивановны объяснялось просто. Она настолько перенервничала в роковую, грозовую ночь, что все последующие события были для нее как бы размыты. Страх шел по нисходящей. С одной стороны она была уверена, что если какие‑то негодяи вознамерились в Леву выстрелить, они бы все равно это сделали. А теперь ужасные ожидания кончились, рана, слава Богу, легкая, племянник жив, и одно это вселяло надежды. Хирурги определенно сказали — повезло. Как это хорошо, что создатель дал человеку шанс, сделав в грудной клетке это самое средостение.

— Я не понимаю вашей логики, — упорствовал следователь. — Насколько я понял, Артур человек неглупый. И у него в запасе было две истории, чтобы потом использовать ту, которая подойдет. Лев Леонидович сам подсказал ему, как выпутаться из ситуации.

— Ах, здесь все не так… Если он умный человек, то почему он не испугался, что я его узнаю?

— Испугался и уехал.

— Но он вернулся.

— Потому что обдумал все спокойно, вспомнил, что вы тогда со страху закрыли глаза. Может, он затем и вернулся, чтобы объяснить все в юмористических тонах, а Лев Леонидович его опередил, сам навязал версию с зажигалкой. Теперь он в обоих случаях чист. Даже если врач его осмотрит и точно скажет, что это кошачьи царапины, Артур заявит, что просто хотел досадить Лидии. Мало ли какие там у них отношения. И все, и не будем спорить. Вернемся к началу. В конце концов, нам гораздо важнее узнать того, кто стрелял, а не того, кого оцарапали. Попытайтесь восстановить картину вчерашнего вечера.

— А что ее восстанавливать? В момент выстрела Артура не было на террасе. Я это точно помню, потому что столкнулась с ним в дверях. Все так орали. Я побежала на кухню к аптечке. Конечно, я плохо соображала. Жгут ведь на такую рана не наложишь. Но любом случае нужны перекись и бинт. Уж что‑что, а тугую повязку, пока врача не привезут, я наложить сумею. Так вот, я кинулась в дом, а Артур — мне навстречу.

— Как он выглядел?

— Взволнованным. Запыхался.

— Вот именно, запыхался. В окно в сад прыгать, а потом опять в дом, чтоб войти на террасу через дверь — запыхаешься.

— А может, он на втором этаже был. Артур, между прочим, как раз повязку Левушке наложил. И еще утешал всех. Говорил: "Сердце не задето. Если бы сердце было задето, Левы бы уже не было".

— Все, все… Не будем больше спорить. Каждый останется при своем мнении. Для меня главное — истина.

— А для меня, думаете, главное воздух поколыхать? — с вызовом спросила Марья Ивановна.

Никсов сам себе дивился. Он и не предполагал, что допросы вести так сложно. Он умел быть сдержанным и точно знал, что ни при каких обстоятельствах не стоит вступать в пререкания со свидетелями.

— У меня к вам еще очень важный вопрос, — сказал он вежливо, но беспрекословным тоном, чтоб никакого амикошонства. — Когда прозвучал выстрел? Хотя бы приблизительно.

— Зачем приблизительно. Выстрел прозвучал без двадцати трех минут первого.

— Откуда такая точность? — удивился Никсов.

— А надоели они мне все. Сколько нормальный человек может влить в себя пива? Я когда чашки собирала, думала — когда же они, наконец, уйдут? Понесла поднос и глянула на часы. Ужас! Без двадцати минут час. А с чашками до террасы мне идти как раз три минуты.

— У вас здесь мобильник есть? Замечательно. Значит, в случае необходимость я могу вам позвонить?

Дверь приоткрылась, и в кухню деликатно заглянул Хазарский..

— Как мои грибочки? Пожарили? — увидев Никсова, он сделал постное лицо. — Вынужден вас огорчить. Я не мог задержать Артура. Когда я вернулся из лесу, Инна и Артур уже уехали, каждый на своей машине. Так что возвращаться в Москву будете в моем обществе. Грибков поедим и поедем. Правда, я хотел бы напоследок обкупнуться. Вода теплая?

"Черт! Мысленно выругался Никсов. — Я же у Артура гильзу не забрал! Побеседовать можно и в Москве, но какого лешего предполагаемый убийца увез с собой вещественное доказательство?"

16

Зыкин приехал в Верхний Стан сам. Он выглядел очень обиженным. Нет, граждане дорогие, так не пойдет! Он был зол и не скрывал этого, хотя, если по–хорошему, ему впору было самому усовеститься. Не прими он лишнего, и находился бы в два часа ночи на своем боевом посту. Все прошляпил! Свою желчь он излил на негодника–фельдшера, который даже не удосужился оповестить милицию по всем правилам. После оказания помощи потерпевшему, Ветеринар завалился спать, а в больницу только и сообщил, что был на ночном вызове, а потому придет на работу после обеда.

Но слухи в Кашино быстро распространяются. Милиционер до службы не успел дойти, а ему уже было известно о втором происшествии в Верхнем Стане. Зыкина утешали: " Потерпевший жив. Вроде, и дальше будет жить". Это, конечно, приятно, но сам‑то ты где был? Ведь это сугубо разные вещи — найти в крапиве безымянный труп, который порешили уголовники, и покушение на жизнь бизнесмена, почти олигарха, на которого вся округа возлагала большие надежды. Каждый знал, что Шелихов богатей, меценат, в Верхнем Стане художникам помогает, и не далек тот день, когда границы его влияния расползутся до самого Кашина.

И ведь предчувствовал он что‑то такое–эдакое! Зыкин уверен был, что за первым происшествием непременно последует второе. Теперь главное, позаботиться, чтобы его не оттеснили от работы. Люди донесли, что в Верхнем Стане уже какой‑то московский сыскарь вертится. Так надо сразу дать ему понять, что он, Зыкин, этого дела из своих рук не выпустит. Он его начал, ему и продолжать.

Но разговор с московским сыщиком с самого начала не задался. Познакомились. Зыкин первым делом спросил, где именно коллега служит, а когда выяснил, что в частном сыскном агентстве, то не смог скрыть разочарования.

— Стало быть, не в МУРе? И звания у вас нет?

— Бывает.

— Свидетелей‑то опросили? — уже с безнадежной интонацией поинтересовался Зыкин.

— Опросил.

— Я бы тоже хотел с ними побеседовать.

— Боюсь, что поговорить со всеми вам не удастся. Часть из них уже уехала в Москву.

- .Но я же настоятельно просил господина Шелихова задержаться в Верхнем Стане на два дня! — воскликнул молодой опер. — В связи с нахождением небезызвестного вам трупа. И получил согласие.

— Жизнь вносит свои коррективы. И потом, по закону задерживать их вы не имели права.

— То есть как — не имел права? Убийство же! Здесь все на подозрении.

— А если бы вы труп в городе нашли, то со всей улицы взяли подписку о невыезде? — голос Никсова был грустным, взгляд сочувствующим, и это было молодому оперу особенно обидно.

А московский сыскарь словно ничего и не заметил, продолжал вежливо отвечать на вопросы, вполне внятно и даже красочно обрисовал общую картину происшедшего.

— У вас есть версия? — поинтересовался Зыкин.

— Не шута у меня пока нет.

— А у меня есть. Я сомневаюсь, что неизвестного столкнули с крыши амнистированные уголовники. Зачем им это надо? И уверяю вас, труп в крапиве связан с покушением на господина Шелихова.

— Почему вы так думаете?

— А я в простые совпадения не верю.

— Зря…Вы этих амнистированных уголовников вместе с украденной машиной нашли?

— Когда бы я успел? — обиделся Зыкин. — Начальник мой в отпуске. Я здесь опер и следователь в одном лице. Но держусь в рамках правового поля. Пока только и успел написать, что протокол обнаружения трупа. Что вы усмехаетесь? Всего один день прошел и тот воскресный. Объявлен розыск. Ищем. Но работа следователя должна идти своим чередом. Голова то работает!

" Звенит она у тебя, милый мой, жужжит после попойки ", — подумал Никсов. Он всей душой сочувствовал оперу, но тайны свои раскрывать вовсе не собирался. Молодым, решительным копытом опер начнет рыть землю, скомпрометирует и Артура, и Инну и самого Льва.

— Гильзу нашли?

— Нашли.

— Отдайте ее мне… — Зыкин хотел добавить — пожалуйста, но во время спохватился. Он не проситель какой‑нибудь, он при исполнении.

— Зачем же я вам ее оставлю? Главные участники событий отбыли в Москву. Там и следствие будут вести..

— Значит, у вас все‑таки есть версия? — быстро спросил опер. — Вы будете искать убийцу среди уехавших? А ведь не исключено, более того, весьма вероятно, что пистолет, из которого эта пуля выпущена, находится именно здесь.

"Он не так прост — этот румяный мальчик, — подумал Никсов, — и говорить с ним надо аккуратно. Но не признаешься, что упустил, дурак безмозглый, вещественное доказательство".

— Ну, хоть показать ее вы мне можете?

— Найденная гильза уже отправлена мной в Москву в лабораторию.

Зыкин аж крякнул от негодования. Все обиды и разочарования этого дня сконцентрировались в одной точке. Конечно, ему почудилась насмешка в вежливых отговорках московского сыскаря. Еще задевало полное отсутствие интереса к тому, чем располагал опер, а именно — к трупу в морге, а это, господа хорошие, вещь осязаемая, не то, что выстрел в ночи. Словом, обидно ему стало до слез, и он, прищурившись, чтоб не блестели проклятые, с напором сказал:

— Зря вы усмехаетесь. У нас тут лабораторий нет. А вы… конечно. Вы по грязи под ногтями найдете, где человека убили, по пыли в карманах определите его местожительство, а по микрочастицам с краски автомобиля на руках покойного вычислите не только марку машины, на которой труп везли, но и определите номерной знак транспортного средства.. А мы тут только головой до всего доходим… и так, знаете, на пальцах…И еще работаем с населением. Оно нам пока доверяет, не то, что в столицах.

— Товарищ Зыкин, … господин Зыкин… Я меньше всего хотел вас обидеть. Вас как зовут‑то?

— Валера меня зовут, — продолжал опер с прежним напором. — А труп, который в морге лежит, тоже к вам в лабораторию отправить? Будете там определять, как он в крапиву попал? Ведь кто‑то же его убил! А в Стане отродясь такой страсти не было! Значит, кому‑то он сильно мешал. Вот чем сейчас надо интересоваться!

— Давайте договоримся, — примирительно сказал Никсов. — Вы работает с трупом. Он ваш. А выстрел на террасе — мой. Дальше — созвонимся.

На этом и расстались.

17

Зыкин не торопился уезжать из Верхнего Стана, решил походить по деревне, посмотреть окрест свежим взглядом, а может и с народом потолковать. Его неторопливость была вознаграждена.

По понедельникам в четыре часа в Стан приезжала торговая лавка и становилась на невидимой границе между деревней и поселком. Собственно "Лавка$1 — название условное. Так по старой памяти называли частный видавший виды "Москвич", до самого верха забитый продуктами. Тут тебе и сыр, и рыба, и сардельки всякие. Деревенские покупали мало, потому что денег не было, городские, потому что все из Москвы привезли, но тем и другим был нужен хлеб, черный и белый, цена за две буханки девять рублей. Кроме того продавец Сережа (бывший учитель) продавал всякую нужную в хозяйстве мелочевку: жвачки для детей, импортные шоколадки, дрожжи, соду и весь приклад для соления и маринования грибов, как‑то перец горошком, гвоздику, уксус и прочее. А так как летом всегда ощущается нехватка сахара — все варенье варят, около лавки обычно выстраивалась очередь.

Зыкин пристроился в хвост якобы за жвачкой — от курева помогает. Его тут же стали подталкивать к продавцу, мол, проходите, мы помногу берем, но опер не захотел уступать народу в великодушии: " Нет, нет, я постою. Мне спешить некуда". Народ отнесся к этому благосклонно. Он им пару вопросов задал, они ему ответили, Федор подошел за пшенкой для курей, начался высказываться о последних событиях, за ним занял очередь озабоченный Флор. Туда–сюда, разговор и завязался.

Перво–наперво стали выяснять про угнанный "Запорожцем", он интересовал всех куда больше, чем труп в крапиве. Здесь Зыкин ничего нового сообщить не мог.

— А кто же стрелял‑то? В Льва Леонидовича? Или те же амнистированные балуют?

— У Васильевны вчера с забора две литровые банки сперли. Она из выставила просушить, сунулась молоко наливать — их нет. Шалит уголовный элемент!

— Неужели за двумя урками вертолет прилетал?

Деревня беззлобно издевалась над родной милицией, но Зыкин решил не обижаться.

Подошел Петя–бомбист с пустыми пивными бутылками и, как бы между прочим, сказал, что он намедни, в пятницу еще, ходил на Черный ручей за маслятами, и показалось ему, что в землянке кто‑то живет. Что‑то там как бы дымком попахивает. Маслят он набрал много, но половина червивых, правда, говорушки пошли, а когда назад шел, то видел со спины мужика в черном. И вроде тот мужик был "не наш". Федор за это, конечно, не может ручаться, может и помстилось ему, но он голову готов дать под топор, что этой спины он раньше не видел.

Очередь горячо поддержала Федора. Ведь покойник, который с крыши упал, откуда‑то же пришел. А если у него были какие‑нибудь намерения по отношению к деревне, может, он в землянке и пожил чуток. И почему бы молодому оперу туда не наведаться? Незнакомец мог после себя следы оставить.

Землянку за Черным ручьем Зыкин хорошо знал. Была она вырыта в крутом боку оврага, заросшем кряжистым лесом с густым подлеском. Вокруг старого жилья валялись поваленные деревья. Место было глухое, тайное, если кто не знает про то строение, пройдет рядом и не заметит.

Смастерили землянку пятнадцать лет назад или около того двое влюбленных, деревенских Ромео и Джульетта. Прозвища влюбленных можно принять с некоторой натяжкой, потому что родители их отнюдь не враждовали и препятствовали горячей страсти только ввиду крайней молодости своих детей. Но не уберегли. Невеста под венец пошла с животом. Потом молодые уехали в Кашино, а родители, не долго думая, разметали свои дома на бревна, пометили те бревна цифрами и отбыли вслед за детьми, где и возвели жилища — поближе к внуку.

А землянка с дощатыми стенами, низким потолком, хилым столом и широким, грубой работы ложем, осталась, чтобы служить временным пристанищем случайным людям и бомжам. Страшные, обросшие, они ходили по деревне, искали работу, тащили все, что плохо лежит, устраивали всякие непотребства и драки. Деревня роптала. Зыкин выкурил бомжей, как ос, но нет- нет, да опять потянется над Черным ручьем дымок от чужого кострища.

Зыкин нашел совет деревни разумным. А почему не наведаться в глухое место, может и будет толк? На всякий случай он решил взять с собой понятого. Мало ли, может в землянке лежит второй труп. Правда, об этом можно только мечтать, но меры предосторожности здесь не излишни. Зыкин остановил свой выбор на Флоре, как человеке наиболее достойным доверия. Художник согласился.

Вначале шли молча, но Флор сам начал разговор.

— Я думаю, Валер, тебе в деревне не хором надо с народом говорить, а с каждым побеседовать. Отдельно.

— Побеседуем.

— Валер, здесь вот какая штука. Я тебе позавчера неправду сказал. И все по той же причине — народу вокруг было много. А дело — интимное. Я ведь знаю того, кто с крыши упал.

— Это как? Знал и молчал?

В голосе Зыкина слышалось такое потрясение, что Флор усовестился.

— Я, признаться, думал, что будет потом серьезный разговор с протоколом, все честь по чести. Не хотелось мне при всех про казино рассказывать. А тут этот нелепое и страшное происшествие с Левой.

— Казино, говоришь? В Москве? Там в карты играют? И кто же убитый?

Флор подробно и добросовестно рассказал про памятный вечер.

— Я вначале подумал, а не явился ли этот тип по мою душу — деньги назад требовать.

— Ты, значит, боялся, что я тебя подозревать начну? — недоумевал Зыкин. — Но я же не полный кретин!

— Не в этом дело, Валер. Просто я очень занят. Ты знаешь. До акции три недели осталось.

— Завтра в двенадцать ноль–ноль приедешь ко мне в участок и по всем правилам дашь свидетельские показания. Я должен что‑то в дело подшивать? Нет, ты мне скажи, должен или нет? А Лев Леонидович убитого точно не знает?

— На этот счет я ничего сказать не могу.

Зыкин пришел в страшное волнение, даже березе, что опрометчиво подвернулась в данный момент, досталось кулаком в белый бок.

— Да не нервничай ты так! Насколько я понял — не знает.

— Тут же два дела, а не одно. Знай я про казино в воскресенье, я успел бы поговорить с потерпевшим. А теперь, где я его найду — Льва вашего Леонидовича? Трудно с вами дело иметь — с интеллигенцией. Никогда на вопрос прямо не ответите. "Насколько я знаю… боюсь, что нет….я думаю, можно предположить…" — передразнил он кого‑то интеллигентного и крайне несимпатичного. — Тьфу!

За этими драматическими разговорами они и дошли до землянки. И ведь правы были деревенские советчики. Землянка была пуста, но прибрана. На столе, между прочим, хлебные крошки — ни птицы не склевали, ни мыши не подъели — недавно кто‑то был. И вода в прокопченном чайнике была чистой, не стухла. На столе стоял чистый стакан. Если бы кто‑нибудь из местных успел сюда заглянуть, то непременно бы стакан увел — нужнейшая же на рыбалке вещь! А тут стоит себе беспечно на самом видном месте. И между прочим захватан, замечательно видны отпечатки пальцев.

— Ну вот, теперь вам будет, что подшить в дело, — заметил Флор.

Зыкин посмотрел на него невидящим взглядом и ничего не ответил. Опер уже обследовал ближайшие окрестности, нашел мятую пачку из‑под сигарет "LM", а около холодного кострища — порванный автобусный билет.

— Это уже кое‑что, — восклицал он, ликуя.

— Билет старый. Слинял весь.

— Конечно, слинял. Гроза‑то какая была! Под таким дождем что хочешь слиняет. Билет, между прочим, московский.

— Ну и что? Зря мы сюда потащились.

— Не скажи. Ты мне по дороге важную вещь сообщил. Такое на тебя настроение нашло. Мог и не расколоться. А главное, здесь точно кто‑то был. Почему же не предположить, что убитый?

— Может здесь грибник какой‑нибудь ночевал?

— Не смеши. Так прямо из Москвы человек поехал к нам тайно грибы собирать. Здесь нужный нам человек был, тот самый, который устраивает вокруг все эти козни. Ты сам‑то подумай. Труп был пустой. Ничего при нем — ни денег, ни документов. Не бывает такого, чтобы человек куда‑то поехал и ни копейки денег с собой не взял.

— Сигареты он выкурил, билеты бросил, — задумчиво заметил Флор.

— Во–от! А это что значит? Кто‑то, перед тем, как с крыши сбросить, старательно его обыскал и все улики уничтожил.

— В этом есть логика, — согласился Флор. — Не сам же он, перед тем, как в крапиву прыгнуть, документы из кармана вынул и припрятал где‑то. Валер, а ты в церкви лазил наверх? Ну, туда, откуда он упал?

— Да не успел я ничего. Ты же знаешь, в воскресенье я на банкет торопился.

— Так пойдем посмотрим, — сказал Флор с энтузиазмом, а сам подумал с опаской: "Не увлечься бы мне слишком расследованием. А то вся акция по боку".

Пришли в церковь, поднялись на верхотуру по опасным ступенькам. С той площадки, где размещались хоры, когда‑то шла еще одна лестница — в купол. Теперь от нее остались только торчащие из стены металлические балки.

— Смотри‑ка, следы…

В этой части церкви крыша хорошо сохранилась, и гроза только слегка подпортила важные улики. Все вокруг было запорошено пылью, на которой отчетливо выделялись отпечатки от двух пар ног. Обладатель одних носил кроссовки, другой предпочитал обувь с гладкой подошвой. Флора эти следы и удивили и одновременно развеселили. Надо же! Как в детективных романах. Он решил, что Зыкин, чего доброго, начнет играть в героев Купера или Конан–Дойля, тут же примется измерять эти следы сантиметром, чтобы попытаться по ним определить рост злоумышленника, его походку, характер и физическую силу, но Зыкин остался спокоен.

— Я тебе говорил, их двое было, — сказал он и без всякого уважения к столь важным криминальным уликам и предпринял попытку подняться в купол.

— Туда не надо, — крикнул Флор. — Сюда иди. По следам.

— Смотри, они подошли к пролому в стене. Дрались, видишь?

— Что это за пятна бурые?

— Кровь это, елки–палки. Наверное, преступник металлической трубой мужика в кроссовках по башке огрел, а потом, как мы и думали — обыскал.

— И вниз столкнул. Вон как пыль стерта, — Флор не заметил, как перешел на шепот. — Он его вначале за ноги тащил, а потом перекатывал, как рулон.

— А где труба?

— Может это и не труба была, а палка. Скорее всего, он ее тоже в крапиву выкинул.

Флор нашел пятна крови, зато Зыкин нашел фишку. Он, правда, не сразу понял, что это такое, но когда получил объяснения, очень обрадовался.

— Все сходится. Труп имеет прямое отношение к казино!

Флор никак не мог понять этой чистой радости. Что здесь ликовать, если про казино он сам оперу все рассказал? Потом‑то понял. Найденная фишка подтверждала его, Флора, правдивость. Вот, значит, как, опер Валера? Меня с собой таскаешь, а сам во мне же и сомневаешься? Ну и черт с тобой!

— Давай церковь обыщем, — сказал Зыкин с энтузиазмом.

— Ты ищи, а мне работать пора.

— Нет уж, Флор. Вдруг я что‑нибудь найду. Мне свидетели будут нужны

— Какой я тебе свидетель, если ты моим словам не веришь.

— Доверяй, но проверяй. Работа у нас такая! — Зыкин был явно на подъеме.

Именно этот подъем и помог ему, в конце концов, обнаружить важнейшую улику. Что такое обыскивать развалины церкви? Кажется — все на виду, но ведь под каждой кучей векового мусора можно что‑то спрятать. Следов, старых и новых, много, слишком много, весь пол утоптан самыми разнообразными подошвами. Это наверх любопытные не рискнули подняться — уж больно лестница ненадежна, а здесь — словно людской табун прошел.

Зыкин бегал по церкви, как гончая. И все всматривался, внюхивался, разгребал руками камни и вековую пыль. И, наконец, в правом пределе у стеночки, под фреской Николая Угодника, от которого только и остались, что верхняя часть лика и худая рука, удерживающая град, под рядком уложенными старыми кирпичами, он нашел ЭТО — хорошо смазанный, завернутый в тряпицу обрез.

Теперь было над чем подумать!

18

По дороге в Москву Никсов выведал у Хазарского все номера телефонов, какие только мог. И телефон Лидии записал, а также домашний и рабочий телефоны Артура. Когда сыщик начал интересоваться ближайшими сотрудникам Льва, Хазарский проворчал:

— Можете зайти ко мне на работу, я вам справочник фирмы дам.

— Справочник пока не надо. А нет ли у вас случайно домашнего адреса Артура?

— Случайно есть, — адвокат не пытался скрыть раздражение. — Он живет на Большой Ордынке. А прочее я вам скажу потом. Я за рулем. А ГАИ не любит, когда водитель все время листает записную книжку.

К Москве они подъезжали в полном молчании.

Прежде чем наведаться к Артуру, Никсов решил заехать в гараж за машиной. "Фольсфаген", очень немолодой, но надежный, принадлежал его конторе, но Никсов пользовался им настолько плотно, что все давно решили, что это транспортное средство — его собственность.

К Артуру ехать по всей логике следствия было рано. Разговор с подозреваемым надо вести во всеоружии, а Никсов знал до обидного мало. Но с другой стороны надо было немедленно выцарапывать важнейшую улику, и, кстати, выяснить, какого черта Артур увез гильзу с собой. Главное — не звонить. Если у Артура нет автоответчика, то он сам подойдет к телефону, и разговор может пойти совсем не в том направлении. Никсов так и решил — ехать на удачу. Повезет хорошо, нет — будем искать другие пути.

Повезло. Артур был дома. Он выглядел приветливым, но под пристальным взглядом сыщика занервничал вдруг. Царапины на щеке, подштукатуренные каким‑то вязким кремом, проступили неожиданно ярко, и Никсов поспешно отвел взгляд.

— А мы так и не успели познакомиться, — сказал Артур, протягивая руку. — Проходите, пожалуйста.

— Поговорить бы надо, — Никсов прошел в комнату..

— Конечно, поговорим. Выпьете что‑нибудь? Кофе, чай? Могу коньяку плеснуть.

— Да нет. Какие там коньяки.? Вы мне стреляную гильзу отдайте! Как вам вообще пришло в голову увезти ее с собой?

Артур обалдело посмотрел на Никсова, потом как‑то по–женски всплеснул руками.

— Я забыл про нее совершенно! Боже мой, куда я ее дел? Она была в кармане шортов.

Артур заметался по дому, потом бросился в ванную комнату. Если все это — притворство, то сыграно было на самом высоком уровне. Сейчас он скажет что‑нибудь вроде, мол, была домработница и унесла шорты в химчистку, но что он непременно, всеобязательно вернет улику следствию…

Но нет. Через минуту Артур вернулся в комнату с шортами в руках, на глазах сыщика вытащил из кармана свернутую бумажную салфетку и извлек из нее гильзу.

— Вот ваше сокровище. Получайте. И умоляю, простите.

— Простить то я прощу, но вы мне объясните, почему вы так внезапно уехали? Я хотел с вами еще в деревне побеседовать. Теперь вот гоняйся за вами по городу.

— Ну, не мог я вас предупредить о своем отъезде. В тот момент вы беседовали с кем‑то другим. Позвонили с работы. Там ЧП. Полетел компьютер. А в нем договора и бухгалтерские расчеты по предприятию "А" за четыре прошедших месяца. Требовалось мое присутствие.

— Насколько я понимаю, этим занимается бухгалтерия.

— Но я у них управляющий, и без моей записной книжки многие цифры просто невозможно восстановить. Сейчас мне предстоит работать днем и ночью.

— Все- то у вас какие‑то ЧП, — ворчливо сказал Никсов. — А с Лидией у вас что произошло? Почему она вас оцарапала? Ведь так и было? Это Лидия вам лицо разукрасила?

— Да не соображала она ничего. Если у нее в отключке бывают проблески сознания, она очень агрессивна.

— Какие у вас отношения с Лидией?

— Вы хотите узнать, не любовница ли она мне? Нет, — Артур говорил очень спокойно и уверенно, вопросы сыщика его не обижали и не удивляли. — Просто мы не раз пили вместе, и я успел изучить ее повадки. Когда я притащил Лидию в дом, на ней была совершенно мокрая и грязная простыня. Избавить ее от этой гадости надо было? Я попробовал ее развернуть, а она и вцепилась в меня, как бешеная кошка. Я плюнул и ушел, зачем воевать с безумной бабой?

— Курить можно?

— Конечно. Вот пепельница.

Никсов с удовольствием затянулся сигаретой и пожалел, что не согласился на кофе. Глаза совершенно слипались. Но кофе мог задать разговору нежелательный, вежливо–задушевный тон. Эдакий Вась–Вась. А Артур должен чувствовать дистанцию и понимать, что Никсов "при исполнении".

— Теперь вспомним, что произошло вечером на террасе? Кто по–вашему мог стрелять в Льва Леонидовича?

— Этого я не знаю. И фантазировать на эту тему не буду. Мы не настолько близки с Левой, чтоб я знал его врагов.

— Вы были на террасе во время выстрела?

Артур вдруг рассмеялся, вольготно откинулся в кресле, вытянул ноги.

— Меня не было во время выстрела. Я не видел, как все произошло.

— И где вы были?

— Уходил в дом, чтобы позвонить жене в Турцию.

— А не поздновато ли для звонка?

— У нас — поздновато, а в Анталии — в самый раз. Да и дешевле, знаете. И потом, я же не мог предположить, что именно в этот отрезок времени кто‑то будет стрелять в Леву. Я все‑таки плесну нам коньяка.

— Не надо. Я за рулем.

— Как знаете, — Артур налил себе коньяку, погрел рюмку руками, сделал, смакуя, несколько глотков, а потом сказал насмешливо: — Вы что, подозреваете меня что‑ли?

Только тут Никсов заметил, что Артур слегка косит. Правый глаз чуть–чуть съехал с оси, и это придало лицу удивленное и обиженное выражение.

— Это ваша жена? — Никсов указал на стоящую на полке фотографию.

— Да. Надя. А это — моя дочь.

Милые домашние лица… Миловидная, с бровями вразлет Надя в серебряной рамочке, у дочки рамочка из карельской березы. Девочке на вид лет шесть–семь, похожа на мать. Да и дом был уютный, не скажешь — богатый, во всяком случае, мебель в ближайшие десять лет не меняли. Но, видно, семье и со старой мебелью хорошо здесь живется.

Совсем некстати вспомнилась собственная дочь. Аленке уже двенадцать. Нет, одиннадцать, двенадцать будет в декабре. "Америка, разлучница, та–та, та–та… " Пошлейшая песня, но для тех, кто понимает, слезы высекает подлинные.

Пожалуй, на сегодня хватит. Только надо помнить, что в деревне есть реальный труп, и что он сверзился с крыши в ту самую ночь, когда туда приехал Артур. Но про это пока беседовать рано. А опять Никсов обругал себя за суетливость и непрофессионализм — чудовищный! Так, братишка, ты никогда сыщиком не станешь. Как он забыл взять у опера Зыкина фотографию трупа в фас и в профиль? Завтра же надо будет позвонить в Кашино. Пусть пришлют фотографию по e‑mail. Но есть ли у них там интернет?

Последние размышления совершенно испортили Никсову настроение, он даже не сразу понял, о чем Артур его спрашивает.

— Что? — переспросил Никсов.

— Вы не из милиции, да? Вы из частной конторы?

Правый глаз Артура занял правильное положение, косина исчезла. Похоже, что "игра глаз" возникает только в минуты большего напряжения.

— А почему вас это интересует?

— Будь вы из милиции, наша, как вы говорите, беседа, могла бы кончиться приводом в ментовку, — жестко усмехнулся Артур.

— Вас арестовывали когда‑нибудь?

— Нет. Но был бы заказ…

— Мы еще побеседуем.

— Да уж не без этого, — задумчиво ответил Артур.

Он проводил гостя до двери. Видимо, разговор с сыщиком и озаботил его, и огорчил, глаза не косили, но сказать "до свиданья" он забыл.

19

Зато дома себе Никсов позволил… С рюмкой думать куда как легче. А мысль была такая: хоть он, Василий Никсов и дипломированный психолог (московский университет!), именно психологическая подкладка этого дела — Лев — Артур- выстрел — была ему совершенно непонятна. Не тянул Артур Пальцев на убийцу, ну, никак! И хоть опыт и здравый смысл говорил, что каждый, если его загоняют в угол, может стать убийцей, например, в целях обороны, если в наличии пистолет, молоток или оглобля, никакая, хотя бы приблизительно правдоподобная картинка не вырисовывалась.

И незрячему видно, что Артур пребывает не "в углу замкнутого пространства", а в центре его — собран, спокоен, раскован. Если и озаботился, то самую малость.

Никсов еще налил полрюмки водки, закусил копченой колбаской. Где‑то у него еще были малосольные огурцы, он точно помнит. Сам на рынке покупал. Хорошо пошла…

Можно, конечно, вообразить какую‑нибудь непомерного накала корысть, или ненависть — испепеляющую, или откровенную патологию. Но для подобных мечтаний не было материала. Не из чего кроить!

А это значит, что с утречка надо отправляться ко Льву в больницу, и пусть царь зверей внятно объясняет свои финансовые и человеческие трудности. И все. Еще чуть–чуть, и утро вечера мудренее…

Пока Никсов, воспользовавшись мудрой присказкой, видит сны, набросаем пунктиром некоторые факты его биографии. Хороший человек, отчего не набросать?

Родители — служащие, потомки репрессированных и сосланных. Школу окончил в Новосибирске. В университет поступил с третьего раза, уже после армии. Учился с интересом. Никсов никогда не хотел заниматься психотерапией. Его интересовала теория личности, динамика ее роста, а потому мечталось о работе с космонавтами. На худой конец можно посвятить себя эргономике — науке о правильной организации труда.

Машиностроительный завод Никсов выбрал сам, и, как выяснилось, неудачно. Комната психологической разгрузки, которой он стал заведовать, с тихой музыкой, ленивыми рыбами за стеклом и картинками из бересты, пуха и сухих листьев вызывали неимоверную скуку, а иногда и изжогу.

Здесь подоспели ельцинские времена, завод рухнул и пресловутая комната отправилась туда же — в тартарары. Никсов ни минуты не жалел об этом. Все, что в психологии было запрещено, теперь можно! Друзья–сокурсники подумывали о психоанализе, наиболее дерзкие говорили о частной практике. Никсов был скромнее. Он осел в педвузе, ассистентом. Иногда и лекции допускали читать. Занялся наукой, защитил кандидатскую от философии. Защититься по психологии было совершенно невозможно. Все бы ничего, если бы платили.

Жена не дождалась защиты диссертации. В разведенках она и месяца не проходила, вышла замуж за удачливого и укатила в Сан–Франциско.

Одному голодать, конечно, легче, но и это надоело. Надо было искать дельную службу. Кой–какие связи сохранились, и потому предложений о работе было много. Перечислять их не имеет смысла.

Правда, иногда бывали забавные предложения. Хозяин довольно известной частной психологической конторы — толстый, элегантный и хитрый, а также рябой, из‑за чего был мысленно наречен Бородавочником — совершенно поразил Никсова. Контора, конечно, называлась институтом и носила непонятную, как шифр, кликуху. Новоиспеченному кандидату наук предложили заняться созданием психологических портретов известных политиков и депутатов. Дело шло к выборам, поэтому предложение выглядело очень актуальным.

— Поясните, — вежливо попросил Никсов.

И работодатель пояснил. Политика стоит рассматривать с двадцати точек зрения. Если подробнее, то количество точек можно увеличить. Сюда входит все: словесный портрет, фото и киноматериалы, полная служебная характеристика, отзывы людей, с кем он общался на работе и дома, его отношение к женщине, к родине, к животным… Ну, не мне вас учить.

— И что с этими портретами делать?

— Продавать, — невозмутимо ответил психолог.

— Кому?

— Кто купит.

— А если не купят?

— Можно дарить. Будем создавать парадные психологические портреты. Главное, надо придать им товарный вид.

" Парадный психологический портрет — это безумие!" — кричал Никсов внутренний голос, а внешний, связанный непосредственно с гортанью и голосовыми связками, невнятно мямлил:

— Я не очень понимаю… это же в некотором смысле, липа…

— Это новое дело. А новую идею, говоря компьютерным языков, надо "упаковать", вложить в нее такое содержание, чтоб покупали, с руками рвали.

Никсов возмутился не самому предложению, а количеству денежных знаков, которое Бородавочник предложил в качестве зарплаты. Черт подери! Растолкать всех локтями Бородавочник умеет, а придать идее товарный вид — мозгов не хватает. Вот он и разыскивает для этой работы бессловесных рабов от науки.

И тут как‑то боком пришло еще одно предложение: идти работать в сыскное частное агентство на должность психолога–консультанта. Это было год назад. Никсов, помнится, очень развеселился.

— Агентство зарегистрировано, залицензировано, репутация безупречная. Ребята — во! — приятель выставил большой палец.

Вот тебе и динамика роста личности! Он стремился к идеалу, а тебе предлагают грести вспять. Придется встретиться с совершенно распотрошенными особями, с теми, что перцептивную информацию не глазами и ушами получают, а только задницей. Они же нормальному миру вообще не адекватны!

Но зато заманчиво! В этой подпольной, кровавой, подлой, криминальной жизни есть своя романтика. Вопрос решился очень прозаично. Сыскное агентство посулило такую зарплату, что Никсов вначале даже не понял, что потерял при переводе (доллары в рубли) нуль, а когда сообразил что к чему, то сразу сказал — да.

Никсов сразу вошел в курс дела и тут же понял, что работа в агентстве никак не соответствовала той, которую нарисовало ему воображение. Агентство носило ироничное название "Эго". Никсов вначале решил, что разыгрывают. Оказалось — нет, просто это аббревиатура начальных букв то ли фамилий, то ли имен учредителей. Зачем, спрашивается, серьезной фирме, словно породистой собаке, придумывать себе кличку из начальных букв имени родителей? Но спрашивать было некого.

"Эго" держалось на трех китах: слежке за неверными супругами, пусть это будет пункт один, сбору информации о положении дел в конкурирующей с заказчиком фирме — это два, и три — промышленном шпионаже. Естественно, в полезные знания входил и всяческого вида компромат — может понадобиться. Список и дальше дробился на литеры "а", "б", "в" и так далее.

Эти три кита, между которыми порхало "Эго", пребывали в крайне неустойчивом положении, потому что постоянно, хотя бы визуально, входили в противоречия с законом. Как собирать информацию, если тривиальная телефонная прослушка запрещена? Но прослушивали за милую душу, и подглядывали, и проникали с видеокамерой в тараканьи щели. Так, балансируя на вервии, и жили, и делали это не плохо.

Но Никсову такая жизнь не нравилась. Он с удивлением обнаружил, что в агентстве он по сути дела занимается той же самой работой, которую предлагал ему Бородавочник. Он должен был составлять те же самые виртуальные психологические портреты, но как бы отраженные в кривом зеркале. Портреты были не парадные, а самые что ни на есть паскудные. Приходилось в лупу рассматривать причинное место портретируемого (не настругал ли он где либо лишних детей), и как у него с первыми женами, и с любовницами? Компромат на объекта следовало отслеживать с детского сада и далее везде, проверке на вшивость подвергались также ближайшие родственники и друзья. Мерзкая работенка, что и говорить. Но случались интересные дела. Сыскари в агентстве были замечательные и ни раз подводили негодяев под суд. В такой работе Никсова непосредственное участие редко принимал, от него требовали только советы.

Вызов ночью с поручением ехать в немыслимую даль с невнятным указанием "разобраться на месте" был совершенно нетипичен. Надо сознаться, что Никсовым просто заткнули дыру. Дел, связанных с убийством, "Эго" не имело право брать. То есть, ни при каких условиях! И легально, и нелегально. Дорогу убойному отделу перебегать — себе дороже, потом не отмоешься.

Однако Лев Шелихов обратился именно в их агентство. Почему? А потому, что не доверял родной милиции. И еще потому, что уже обращался к услугам "Эго". Логично? Вроде бы да. А если обращался, то когда? Почему не знаю? А потому, что заказ был отработан до появления его, Никсова в агентстве. Ночью в спешке его просто не успели об этом предупредить. Следовательно, день надо было начать на родном рабочем месте, за родным компьютером.

Его догадка подтвердилась. Да, поступал заказ от Льва Шелихова — отработать некого Ивана Викентьевича Руладу. На него собирался компромат, который намеревались слить в прессу. Но до этого дело не дошло, потому что оный Рулада без какой либо помощи "Эго" отправился на нары, кажется, за подлог. Видно, не только Леве Шелихову хотелось его устранить. Судя по собранному материалу, Иван Векентьевич был порядочной дрянью, а также замечен в тесных связях с самым махровым криминалитетом.

Ай, да Левушка Шелихов, — удивился Никсов, — зачем ему эту Руладу топить?

И, понятное дело, трудился Рулада в фирме с загадочным названием "Монорул", которую сам организовал и украсил третьим слогом. А Никсов все голову ломал — что это за фамилия такая, которая начинается на "Рул". Кроме слов "рулетка" и "рулет" в голову ничего не шло, а тут, оказывается, целый музыкальный пассаж.

— А что сейчас происходит с этим Руладой? — поинтересовался Никсов у сослуживца.

— Шут его знает. Сидит.

— Сколько ему дали?

— Не помню. Думаю, не много. Порыскай в компьютере.

Никсов порыскал и выяснил, что в мае сего года Рулада вышел на свободу, обретается в Москве, в занятии бизнесом не замечен, нигде не служит, но живет безбедно.

Это было уже кое‑что. Теперь можно было копать дальше. Никсов одного боялся, что его отстранят от сыскной работы и опять засадят за психологические портреты. Но верхнее начальство в лице очень деловой и толковой дамы пока молчало.

20

Хазарский был в офисе и не отказался от разговора, но разговор этот был столь туманным и расплывчатым, что ни за одну деталь уцепиться было невозможно. Хазарский был похож на копилку, доверху набитую монетами, но почему‑то щель пробуксовала. По всем законам физики эти серебряные монетки должны были сыпаться, а они только позванивали, не желая оставлять нутро копилки.. Никсову хотелось взять юриста за грудки и потрясти, что он в конце концов и сделал, предприняв попытку оскорбить и обидеть собеседника.

— Мне очень трудно работать с вами, — сказал он набычившись. — У меня есть твердая установка от вашего начальника. Мне было сказано, что вы мне будете во всем помогать. Но пока я помощи не вижу, а вижу, простите, самодовольного павлина. Не надо распускать передо мной хвост, он, яркий, меня не обманет. Я чувствую ваше сопротивление, и оно наводит меня на нехорошие мысли. Может быть вы заинтересованы в том, чтобы я не получил тех доказательства, на которые указывал Лев Леонидович.

— Да будет вам, — укоризненно протянул Хазарский. — Ни в коем случае. Я просто не хочу Леву подставлять.

— А в чем вы можете подставить Льва Леонидовича? Вы сами пригласили меня ехать с собой на место происшествия. Значит, вы знаете, что мое агентство уже работало на вас.

Хазарский активно кивал головой, но все как‑то ежился и кусал губы.

— Вы видите, разговор этот совершенно конфиденциальный. Он останется между нами. Видите, у меня даже диктофона нет, и записей я не делаю.

— Сейчас диктофоны совершенно необязательно держать в руке, — вежливо улыбнулся Хазарский. — Ну ладно. Верю вам на слово. Расскажу… Дело в том, что в девяносто восьмом году после известной даты… Лева, между прочим, называет ее восемнадцатым брюмером. Остроумно, правда?

— При чем здесь французский календарь? Тем более, что брюмер, насколько я помню, октябрь, а не август.

— После восемнадцатого брюмера история Франции повернулась вокруг своей оси, и далее к власти пришел Наполеон. Не сразу, но вскоре.

— Да. Остроумно. Дальше.

— Так вот, после восемнадцатого августа Лева сделал большой заем. Он был вынужден это сделать, чтобы сохранить бизнес. Занимать в те поры было совершенно негде. Банки кредита не давали. Ну, вы помните. Но деньги нашлись. Посредником в этом деле стал тот самый человек, о котором вы мне толкуете.

— Рулада, — подсказал Никсов, ему показалось, что Хазарский опасается вслух упоминать эту фамилию, словно о черте толкует.

— Да, он.

— Он дал собственные деньги, из своей фирмы?

— Нет. Рулада и вся его компания сами были в долгах, как в шелках. Деньги получены были из некой мафиозной группировки. Кажется, Солнцевской, но я в этом не уверен. Вы понимаете, что об этом никто не должен знать. Лев Леонидович очень дорожит своей репутацией.

— Да будет вам. У нас столько чиновников в государстве на кормлении у этих самых группировок, и никто не смущается. А здесь — просто заем. Дальше.

— Заемная сумма была очень значительной и под очень большие проценты. Вы представляете, какие тогда брали проценты?

— Представляю, но с трудом.

— Естественно, сам Рулада получил от нас некоторые комиссионные. Но ему этого показалось мало. Он стал требовать пять процентов от той суммы, которую мы получили в долг. Наличными. Это была огромная сумма, а мы считали каждый доллар. Вы вникаете в суть вопроса? Двадцать процентов мы обязались заплатить бандитам, и еще этому хмырю пять! При этом он утверждал, что именно так они со Львом и договаривались.

— А они договаривались?

— Не знаю.

— Вы платить отказались?

— Да. И тогда Рулада прибегнул к шантажу. Нам ничего не оставалось, как начать собирать на него компромат. Мы обратились в ваше агентство.

— Вы собирались как‑то использовать собранный материал?

— Нет, мы просто хотели, чтобы он у нас был, потому что это была единственная возможность предотвратить шантаж. И тут вдруг неожиданно Рулада сел. Процесс провели очень быстро, показательно быстро, зато срок дали меньше минимального. Очень может быть, что он сам себя посадил, чтоб не пойматься на чем‑то более серьезном.

— В мае Рулада вышел на свободу. Он заявил о себе?

— Заявил. Он явился сюда в офис и потребовал у Левы свои проценты. Только теперь он их хотел брать не деньгами, а имуществом. Он захотел получить в собственность некий ресторан.

— А на каком основании он это просил?

— А на том же. Мол, ты Лев, сам обещал. Ресторан маленький, скорее — кафе, но он расположен в хорошем месте, и дает нам приличный доход. И потом, почему Лев должен отдавать свой ресторан? У них только пойди на поводу. Весь дом растащат по нитке!

— А долг браткам вы к этому времени уже отдали?

— Сполна. И проценты тоже. Базара нет, шеф.

— Лев Леонидович отказался отдавать свой ресторан. Так?

— Вы догадливы.

— А дальше что было?

— А что дальше? В больнице лежит с простреленной грудью.

— Та–ак… А скажите, господин Хазарский, а чем собственно Рулада шантажировал вашего шефа.

— А вот этого я не знаю, — твердо сказал Хазарский и вскинул руки, словно отпихивая от себя Никсова. — С этим, пожалуйста, к самому Леве. Здесь я ничего не могу. Это его личные дела, в которые он меня не посвящал и посвящать не собирается.

Вид у Хазарского был такой, что, мол, знал бы, все равно не сказал. Видно, это было что‑то глубинное и личное.

Далее Никсов решил тут же, не отходя от кассы, поговорить с Инной. Истерический ночной разговор пока находился как бы вдалеке от главной проблемы, а не мешало бы секретаршу пораспрашивать о конкретных делах фирмы. Однако здесь его ждало разочарование.

— Инны Сергеевны в ближайшее время на работе не будет, — сказал первый же человек, к которому Никсов обратился с расспросами.

— А как мне ее найти?

— Никак, — осторожно заметил служащий.

— А… понял. Она, наверное, в больнице у Льва Леонидовича, — догадался Никсов.

— Если знаете, зачем спрашиваете?

Как видно, здесь умеют хранить производственные тайны. Надо ехать в больницу. Разговор с Львом сразу бы многое объяснил, но здесь Никсова ждала неудача. К больному Шелихову его не пустили. В регистратуре с ним вообще отказались говорить, даже привычного диагноза "состояние удовлетворительное" он не мог из них выдавить. А это значит, что имеет место быть "состояние средней тяжести", что нежелательно.

Но до лечащего врача Никсов достучался. Тот был сух и неприступен, надменен и при этом и неприлично патлат. Волосы густые, как канадский газон. Интересно, как он эдакую громоздкую шевелюру под белую шапку запихивает?

— В интересах следствия я должен увидеть больного Шелихова как можно быстрее.

— Скажите, пожалуйста!… И как можно быстрее? Это совершенно исключено.

— Вы меня не пускаете, потому что я из частной конторы? Поймите, я веду дело Льва Леонидовича.

— Какие глупости вы говорили. Здесь уже были милиционеры. Их я тоже не пустил. Сейчас к нему нельзя. Вчера к нему даже с деловыми бумагами приходили, а сегодня — баста.

— У вас что — карантин?

— А вы надоедливый, — сказал в сердцах лечащий врач. — Какой к черту карантин? Просто больному стало хуже.

— Но ведь говорили, что рана неопасная?

Врач стал объясняться с Никсовым не из личной приязни, а потому что был уверен — не отвяжется. Настырный сыщик будет канючить под дверью, названивать врачам домой, портить нервы медперсоналу. Он решительно взъерошил волосы и сказал.

— Да, поначалу рана казалась неопасной, но уже томограф нас насторожил. И на следующий день мы получили подтверждение.

— Что такое томограф?

— Ну какая вам разница…Это послойный рентген, — обиженно продолжал врач. — Делается с помощью ядерно–магнитного резонанса. Дырочка‑то небольшая была. Мы думали обойтись традиционным, консервативным лечением, и вдруг обнаружилось внутреннее кровотечение.

— И что же теперь? Когда я смогу его увидеть?

— Если обойдемся без операции, то в конце недели.

— А если с операцией, то через месяц, — обречено пробормотал Никсов.

— Знаете что, — врач заглянул в его удостоверение, — Василий Данилович. — Я вам позвоню. Оставьте ваш телефон. Лев Леонидович уже спрашивал про вас, — добавил он, говоря всем своим видом: а то бы стал я тут с вами разговоры разговаривать.

Никсов опять сел за руль. Что делать? Назаписывал телефонов на целую страницу, а выяснилось, что и разговаривать не с кем. К Лидии он поехал из разумного соображения — не пропадать же сыскному времени за зря. В дороге позвонил. Лидия была уже в курсе всех дел, потому не удивилась визиту сыщика.

Ну и что? Проговорили они без малого час. Три раза пили кофе. От текилы он отказался, но позволил себе пригубить какой‑то очень хороший французский коньяк. Никсов быстро понял, что эта модная, лаковая женщина относится к тому типу людей, которые созданы для того, чтобы принимать восторги. Она была искренне убеждена, что вся мужская половина человечества, включая стариков и детей, влюбляется в нее сразу после знакомства и начинает сходить с ума, испытывать страсть, терять голову. Ну, и все такое. Описывать ее рекомендуется в терминах — "веки трепетали, грудь (очень тощенькая, между прочим) вздымалась, походка волнующая, жест — грациозный".

Полезные сведения Никсов мог черпануть только из следующей реплики:

— Наверное, все‑таки это я его оцарапала. Утром проснулась, смотрю — ночью ноготь сломала, — она протянула ухоженную лапку с надкусанным ноготком среднего пальца, — а вот здесь, у косточки, было красное пятно. Еле отмыла. Очень может быть, что это чужая кровь. Артурова…Сама‑то я не поранилась. Угощайтесь, — она пододвинула гостю бананы. — Очень неплохая закуска.

Бананы лежали на большом синем блюде. Два из них были наполовину очищены, один — со следами губной помады — надкусан. Вид этих полураздетых фруктов показался вдруг Никсову донельзя неприличным.

И еще она с удовольствием говорила про Инну. Странный женский треп, когда напрямую, вроде, не ругаешь человека, а как‑то все получается, что сама Лидия во всем белом и модном, а предмет беседы — в рубище и по колено в дерьме. Но все можно простить одинокой скучающей женщине, тем более, если она повторила фразу, которую ненароком, а может быть сознательно, обронил Хазарский.

— Инка Артура не любит, я давно заметила. Не знаю почему. Скорей всего из‑за того, что он ее не замечает. Она и так, и эдак, все желает быть центром внимания. А не получается…И какая женщина это простит?

21

Утром после завтрака вдруг зазвонил "плохой" мобильник. Марья Ивановна даже не сразу его нашла. Этот телефон плохо работал, и по нему уже давно никто не звонил, только заряжали на "всякий слцчай". О здоровье Левушки, три дня прошло с его ранения, сообщали по исправному хорошему телефону, который она всегда носила с собой в кармане фартука. А тут вдруг чужой непонятный звонок.

Марья Ивановна ужасно взволновалась, словно звонили с того света, но сразу успокоилась, услышав далекий, прерываемый сухим треском голос своей соседки Вероники. Викторовны. Вероника повторяла фразу несколько раз, все время прерывая ее позывными:

— Что? Не слышу! Маша! Не понимаю я ничего. Маша! Я тебя с таким трудом нашла. Ты должна приехать в Москву. За тобой приедет машина. В твоей квартире были чужие. Маша, ты меня узнаешь? Это Вероника!

— Узнаю. Здравствуй, дорогая. Что значит "чужие"? Говори помедленнее. Это плохой телефон. Слышимость отвратительная.

— Наш участковый — помнишь его? Саямов его фамилия. Так вот, Саямов считает, что ты обязательно должна приехать, потому что Галя не хочет у тебя жить, пока ты не проверишь, что именно пропало. Мы без тебя не поймем, что украли. Ты должна приехать.

— Да как же я приеду? Или за мной карету пришлют?

На этом связь прервалась. Марья Ивановна положила трубку в ящик стола и вернулась к газовой плите, на которой готовила уху Ворсику. Плотвичку, величиной с палец, принес вечером Федор, абориген по прозвищу Бомбист. В обмен за рыбу попросил стопку водки.

"Какие такие — "чужие", — размышляла Марья Ивановна. — И куда это она поедет и на чем? Если ее обворовали, значит, так тому и быть, потому что красть у нее совершенно нечего. Вот Галя — другое дело, у нее и шуба дорогая, и сапоги. Вероника всегда так. Вспыхнет, как порох, ничего толком не объяснит!"

Двухкомнатную крохотную квартиру за выездом Марья Ивановна получила в незапамятные времена. Тогда еще мама была жива, одной бы ей не по чем не дали. Многие годы отношения с Вероникой были чисто соседские, а подружились они в трудные времена при горбачевщине. Обе вместе талоны на продукты получали, вместе в очередях стояли. Потом Вероника сдала свою квартиру чеченской семье и вместе с мужем Желтковым и собакой Мусей уехала жить в свой загородный дом на Соколиную гору. Видеться они стали редко, но дружба их только укрепилась. Вероника и надоумила Марью Ивановну пустить к себе на постой хорошую девушку Галю. А тут как раз пенсионный возраст подошел, и Левушка предложил ей вести хозяйство в деревенском доме. Все складывалось замечательно.

Теперь подруги виделись только зимой. На три зимних месяца Марья Ивановна непременно приезжала в Москву. Вероника жила на даче безвылазно, не выгонять же ей чеченцев на мороз, и пережидала стужу на своем маленьком садовом участке. Но если уж наведывалась в столицу и задерживалась на день–два, то непременно останавливалась у Марьи Ивановны.

Много раз Марья Ивановна зазывала Веронику к себе на деревенское раздолье, подышать свежим сосновым воздухом, вдосталь наесться земляники, полюбоваться поймой широкой Угры. Вероника отговаривалась тем, что сосны на Соколиной горе не хуже, а пойма Москва–реки "тоже не дураком нарисована", но обе понимали, что Вероника обременена семьей, что Желткова оставлять одного нельзя, потому что он "и сам погибнет, и собаку погубит, и участок превратит в заросли сорняков".

— Но за границу‑то ты выбираешься. Сама рассказывала, как летала в Италию.

— Летала. Всего‑то на неделю. А что потом? Ты же знаешь эту страшную историю, когда я попала в лапы к бандитам?

Марья Ивановна знала. История была действительно ужасная. Из‑за чужих тайн подруга попала в заложники и только чудом спаслась. Тот факт, что в пленении была виновата сама Вероника, как‑то опускался.

Опасения Марьи Ивановны были напрасны. Как и обещала Вероника, к двум часам карета была подана. Приехал личный Левушкин шофер и сказал, что все пояснения Инна Сергеевна даст на месте.

— Так Инна тоже в курсе?

— А кто бы за вами машину послал? Она и распорядилась.

Собираться было мучительно. Не без внутреннего трепета Марья Ивановна отнесла Ворсика к Раисе, заставила весь багажник банками с вареньем (раз уж едет в Москву, надо пользоваться случаем), проверила в двух домах шпингалеты, заперла все двери — наружные и внутренние, и отбыла в столицу.

На московской квартире собрались все, кто имел к этому делу интерес: квартиросъемщица Галя — хорошая женщина и банковский работник, участковый милиционер Саямов и верная Вероника. Инны не было. Сказали, что она подойдет, но она так и не появилась.

— Машенька, хорошо, что ты прибыла. Мы здесь ничего не трогали. Да здесь и беспорядка особого не было. Галя уезжала в отпуск, а когда вернулась…Галя, расскажи, как ты вернулась.

— Я уезжала на месяц, — начала рассказывать та деловым бухгалтерским голосом, — а как только вошла в квартиру, сразу поняла — тут кто‑то был. Вначале я решила, что сюда приезжали вы, Марья Ивановна, но потом выяснила, что — нет. От Инны я узнала о страшном происшествии, которое случилось на даче. Бедный Лев Леонидович!

— А здесь как раз я подвернулась, — вклинилась Вероника. — Ты должна посмотреть, что именно пропало.

— А что в доме — не так? — осторожно спросила Марья Ивановна. — Я ведь здесь давно не была.

— Да все не так. Стулья сдвинуты, кресло не на своем месте. И ваза… И в ящиках — не так. Тут кто‑то рылся долго и старательно. И книги…

— Почему вы думаете, что долго? — с интересом спросил участковый Саямов.

— Потому что вор не хотел оставлять после себя беспорядок. Я же вижу. Он перебрал все белье, а потом аккуратно на место положил. Он, или она, словом, некто, все содержимое стенки по нитке перебрал.

Марья Ивановна посмотрела на стенку, как на давнего друга. Хорошее приобретение. Куплена в стародавние времена. Тогда еще муж был жив. Вместе ходили отмечаться, а потом она еще дежурила всю ночь. Утром документы на стенку оформляли по паспортам. Ей потом все завидовали. И правильно. Хорошая стенка — деревянные ручки, никакой тебе лепнины и дешевой позолоты. Все пристойно и строго.

— А что собственно украли? — поинтересовался Саямов.

— Вот, пусть она посмотрит.

Марья Ивановна открыла один ящик, другой. Все, вроде, на месте.

— А у меня украли четыреста баксов квартирных денег, — продолжала Галя. — Как раз плата за два месяца.

— Где они у вас лежали? — спросил участковый.

— В Дале. И ведь нашел, гаденыш!

— Это как понимать - $1дале"? — Саямов был весь внимание.

— Словарь Даля, — быстро сказала Марья Ивановна, поднимаясь с места.

Она вспомнила и о своих долларах — две бумажки по сто, которые она хранила в Диккенсе на случай своего приезда в Москву. Она достала стремянку и стала один за другим перебирать зеленые тома. Помнится, она сунула деньги в "Давида Копперфильда", но не исключено, что в этом принимал участие "Домби и сын". И там нет, и тут нет. Значит надо перебирать все двадцать девять томов. Присутствующие внимательно следили за ее действиями, наконец, Вероника не выдержала:

— Маш, у тебя тоже деньги украли?

— Похоже на то.

— Я говорил, что здесь был кто‑то свой, — твердо сказал Саямов. — Он знал, где деньги искать.

— Да ничего конкретного он не знал. Я сама толком не помню, где у меня лежали эти двести долларов. Просто сейчас каждый вор знает, что вся интеллигенция деньги хранит в книгах. Не на посудной же полке их держать.

— А я опять за свое. Вы живете на седьмом этаже. Шпингалеты все целые, балконная дверь закрыта. Стало быть, нарушитель попал в дом через дверь. Какую–никакую экспертизу я уже сделал. Не первый год в органах. Ваш замок не взламывали, а открыли родным ключом. Вы ключиков часом не теряли? — спросил он у Гали.

— Нет. Они всегда со мной. А дубликат у Марьи Ивановны в деревне.

— Значит, кто‑то чужой вашими ключами на время завладел, слепок сделал и на место их положил.

— Полный абсурд, — не выдержала Марья Ивановна. — Такой сложный путь! И для чего? Откуда вор мог знать про мои деньги, если я сама про них забыла. Что, ему больше воровать не у кого?

— А может быть ты не в Диккенса их положила, а во Франса? — участливо поинтересовалась Вероника. — Они же одного цвета.

Марья Ивановна перевела взгляд на самую нижнюю полку, где стояли менее востребованные книги. Да, Франс… восьмитомник. В третьем томе обнаружилось старое письмо от Улдиса. Господи, когда это было? Целая вечность прошла. И тут как озарение — а не это ли искал неведомый вор? Рядом с Франсом стоял черно–белый альбом: "Дрезденская галерея". Толстый, пухлый, да еще подмоченный альбом, купленный по дешевке. Издание старое, еще тех времен, когда дрезденские шедевры считались нашей собственностью. Репродукции очень плохого качества, потому и заткнуты на нижнюю полку. Но зачем кому‑то понадобились бумаги почти столетней давности? Они же ничего из себя не представляют. Так… пыль, прах. Бумаг на месте не было. Может украли, но не исключено, что она сама их выбросила или переложила в другое место. Трудно вспомнить, если ты сделала это десять… а может быть двадцать лет назад.

— Галя, милая, живите спокойно. Ничего серьезного у меня не украли. Двести долларов я как‑нибудь переживу. А вы можете считать, что за два месяца вы мне заплатили.

— Это как это? — вмешалась Вероника. — Ты что, Маш, богаче всех?

— Давайте нашу потерю поделим пополам, — смущаясь, сказала Галя. — Тогда я буду вам должна триста.

Вероника недовольно фыркнула, они там, в банке, побольше получают, чем пенсионеры. Молодая, и уже такая меркантильная. Но Марья Ивановна уже кивала головой.

— И вот что, Галочка, из моих денег купи, пожалуйста, новый замок и позови слесаря, чтоб вставил. Ключи от дома как‑нибудь переправишь мне с оказией.

— А я в свою очередь поспрашиваю население, — заверил Саянов, уходя. — Вдруг кто‑нибудь заметил, какие неведомые гости к вам наведались. Преступников надо находить и наказывать.

Словосочетание "неведомые гости" вызвало у Марьи Ивановны безотчетный страх. Другой неведомый гость уже посетил ее на даче и в руке у него был пистолет.

— Да. Марья Ивановна, я забыла вам сказать, — обеспокоилась вдруг Галя. — Вам звонил…давно, сейчас посмотрю, у меня где‑то записано, — она с ожесточением листала большую телефонную книжку. — Вот! Вам звонил Натан Григорьевич и передавал привет.

— Какой Натан Григорьевич?

— Ваш начальник отдела.

— Да он умер два года назад, — сказала Марья Ивановна испуганно.

— Этот не умер. Он вами очень интересовался. Говорил, что бывшие сотрудники решили отметить какую‑то дату. Вас тоже хотели позвать. Я сказала, что вы в деревне.

— Когда был звонок?

— В июне. А теперь простите, я должна бежать в банк.

Глядя на помертвевшее лицо подруги, Вероника несколько деланно рассмеялась:

— Маш, это просто дурацкий розыгрыш. Ну их всех к черту. Давай кофе пить.

Обряд приготовления кофе, даже если вы пользуетесь растворимым продуктом, способствует усмирению разгулявшихся нервов. Когда были заданы все необходимые вопросы: "Тебе с молоком? Сколько ложек сахару? Может, хочешь сукразит? У меня израильский…Печенье будешь? Правда, ему, наверное, сто лет…" Марья Ивановна успокоилась и начала важный разговор.

— Верочка, у меня столько неприятных событий последнее время, что голова кругом идет. Может быть, поедешь со мной? Поживешь немного в деревне. Ну, хоть недельку. Тебя и туда привезут, и оттуда увезут. Я все устрою.

— А Желтков, а Муся! Куда я от них могу уехать?

Желтков, эгоист и собственник, всегда вызывал негодование Марьи Ивановны. Муся — пожилая особа неизвестной породы, скорее всего дворняга, вызывала сочувствие, но в данной ситуации ее тоже можно было отодвинуть на задний план.

— Понимаешь, Вероника, вокруг нашего дома происходит что‑то загадочное. Мне стыдно сознаться, но я боюсь.

Но поговорить всласть им не удалось. Вероника вынуждена была прервать беседу на самом интересном месте, потому что электрички ходят редко, а на станции в условное время ее будет ждать Желтков, и он с ума сойдет, если она опоздает.

— В тебе позвоню, — пообещала Вероника. — Я сделаю все возможное и невозможное, чтобы поехать с тобой в деревню. Но для этого необходимо провести серьезную воспитательную и психоаналитическую работу. На это уйдет не менее трех дней.

За три дня, проведенных в Москве, Марья Ивановна трижды пыталась посетить Левушку, но это ей не удалось. Инна клятвенно заверяла, что все хорошо, и он не плохо выглядит, но врачи считают, что все визиты пока надо отменить. Правда, удалось поговорить по телефону. Голос племянника звучал вполне бодро.

Из глянцевых журналов, до которых Галя была большая охотница, Марья Ивановна узнала, что некий англичанин Элтон Джон, по–видимому, очень богатый человек, решил зарегистрировать брак со своим другом Дэвидом Фернишем, что Гвинет Палтроу, прозванная Гви (как же, как же…видели ее по видеку, Левушка фильмы привозил), на самом деле скрытая эротоманка, и не один мужик не может находиться с ней рядом более шести недель, она выматывает его вусмерть. Больше всего поразило, что, оказывается, весь просвещенный мир озабочен тем, как обеспечить секс пожилым, дабы они не ощущали себя ущемленными. По телевизору ей сообщили, что в Польше наводнение, больше двадцати человек погибло, что вулкан Этна опять ожил и грозит многими бедами, что в Бангладеш, или где‑то там, власть поменялась, что тоже плохо. А тут еще американцы, сволочи, не хотят латать озонную дыру, потому что это якобы вредит их экономике. Мир жил беспокойно, нервно, солнце палило как безумное. А может, это протуберанцы вызывают у людей повышенную охоту к вечному соитию и жестокости, и природа отзывается на солнечные вспышки привычным эхом?

Заглянула она и в гороскоп. Он ее не обрадовал. Скорпионам на ближайшее время ничего хорошего не обещали. "В середине недели избегайте авантюр — обстоятельства жизни поставят вас в такую сложную ситуацию, что мало не покажется. Отношения с близкими могут обостриться. Также не исключены поломки домашней электротехники. Не вздумайте ремонтировать ее сами. Иначе травмы вам не избежать". Благоприятный день был один, а неблагоприятных дней целых три. Зато этот единственный — благоприятный — был использован судьбой с толком. Вероника согласилась поехать в Верхний Стан.

22

На следующий день, когда Никсов размышлял, чем конкретно заняться и бодро набрасывал "План работы, связанной с покушением на жизнь господина Шелихова", он получил четкие указания заняться другим делом. Надо было немедленно ехать на одно крупное подмосковное предприятие "в помощь ребятам собрать некоторые данные", и почему‑то там намечалась работа с тестами, то есть он должен был заниматься своими прямыми обязанностями.

— Но я же занят сейчас делами Шелихова, — попробовал заупрямиться Никсов.

Начальственную даму это ничуть не удивило.

— Я знаю, — сказала она, вежливо улыбаясь, — Лев Леонидович в больнице, продолжайте с ним работать. Его жизни ничего не угрожает, а объект, на который я вас посылаю — горячий. Помогите ребятам.

Так Никсов вылетел из сыскной деятельности на целую неделю. Единственное, что он за это время успел сделать — отвез гильзу в государственную гильзотеку на экспертизу. Добраться до гильзотеки помог бывший следователь, который трудился в их агентстве. Естественно, государственное предприятие не имело права делать эту экспертизу без уведомления милиции. Но не в гильзотеке, как и везде, знали, что деньги решают все — такова была общая, тоже государственная, установка. Сошлись на том, что Никсов получит копию с экспертизы, а сама гильза, вкупе с соответствующими документами, пойдет в МВД.

К концу недели, а именно в пятницу, экспертиза была готова. В бумаге сообщалось, что выстрел был произведен из пистолета марки "ТТ", сообщался также завод изготовитель. Кроме того, Никсов узнал, что данное оружие было похищено в девяносто четвертом году при убийстве милиционера. Прослеживался и дальнейший путь пистолета: им завладела преступная солнцевская группировка. Как оный "ТТ" попал в Верхний Стан, было совершенно не понятно. Профессионалы в милиции наверное, от счастья бы зашлись, что получили столько ценной информации, а Никсов совершенно не знал, что с этими ценными данными делать. Единственное, что он мог предположить — оружие было заказано в этой самой группировке и куплено с рук. Мало вероятно, что Артур Пальцев как‑то связан с солнцевской группировкой. Хотя, шут его знает…

Хорошая новость была получена в субботу. Патлатый хирург не поленился позвонить Никсову домой. При этом не было сказано никаких вежливо–дежурных фраз, де, "больному стало лучше, мы можем позволить…", а коротко и ясно:

— Лев Леонидович хочет вас видеть.

Это звучало, как приказ, и Никсов с удовольствием этому приказу подчинился. В больнице ему вручили белый халат, заставили поменять уличную обувь на тряпочные тапки, после чего проводили до самой палаты клиента.

Лева выглядел, как и должен выглядеть человек после ранения в грудь: бледный, расслабленный. Эластичная кожа на лице слегка подвяла, выбрит чисто, а кажется, что щетина все равно видна. Рукава шелковой шоколадного цвета пижамы казались длинноватыми, и очень заметны были подросшие за неделю ногти. "Как на покойнике растут, — подумал Никсов. — Наверное, Инна рвется их подстричь, а он не дает". Но глаза у Левушки были спокойными, значит, дело пошло на поправку.

— Ваше самочувствие, наконец, признано удовлетворительным? — спросил Никсов.

— Их‑то оно удовлетворяет, но меня нет. Что‑то они со мной напутали. Я здесь у них вдруг перестал справлять малые дела. И пошла катавасия. Неприятное, знаете, ощущение. Меня опять на каталку и в томограф типа ЯМР.

Помолчали… Повздыхали…

— Вы меня вызывали, Лев Леонидович, как я понимаю, для важного разговора?

— Именно. У меня был Хазарский. Насколько понял, он в беседе с вами нагнал туману. А ведь не глупый человек. Но природа у него такая — недоговаривать и на любой вопрос отвечать уклончиво. Даже если у него спросить прогноз погоды, он что‑нибудь да утаит.

Посмеялись. Никсов первый произнес фамилию — Рулада. Лев поморщился, как от горького, но повторил рассказ Хазарского про заем и про непомерные требования посредника.

— Вы умный человек. Вы спросили у Хазарского, чем Ваня Рулада меня шантажировал? — здесь Лев замялся, потер подбородок, раздумывая, как бы поделикатнее все изложить, а потом сказал решительно: — Я подставил своего клиента… Это было давно, в самом начале моей финансовой карьеры, то есть лет восемь назад. Если вам нужно будет, можно уточнить дату. Подставил по недомыслию. Клиент погиб. Застрелили его. Позднее я узнал, что он родственник Рулады. Словом, в руках Ванюши оказались бумаги покойного, доказывающие… Я не хочу об этом говорить, понимаете? Тогда мораль вообще была волчья!

— Можно подумать, что она сейчас человечья, — негромко заметил Никсов.

— Что?

— Да нет, я так… Продолжайте, Лев Леонидович.

— А что продолжать? Я уже все сказал. Формально — я по старому делу неподсуден, но если материалы попадут в прессу…Словом, очень нежелательно, очень…Как я теперь понимаю, он мне и деньги в долг достал именно потому, что хотел вытрясти приличную сумму. Привезли‑то мне деньги наличными, в чемодане… Он как этот чемодан увидел! А теперь он требует уже не деньги, а ресторан. Какого лешего я ему должен отдавать ресторан, если сполна расплатился?

— Может он за родственника мстит?

— Ага… мстит. Он сам его и убрал через подставных лиц, только это недоказуемо.

— Насколько я понял из рассказа Хазарского, Рулада ссылается на ваше обещание: личное, на словах, не подтвержденное документально. Вы ему действительно обещали дать деньги?

— Обещал, — как‑то кисло сказал Лева. — Но совсем не в том количестве, которое он от меня теперь требует.

— Жадный?

— Жадный, — согласился Лев и замолчал, ощутив явную двусмысленность сказанного. И он, и Никсов говорили, конечно, о Руладе, но как‑то так получилось, что определение вполне склеивалось и самим Левой, что было обидно.

— Во всем этом есть своя логика, — согласился Никсов, — но зачем Руладе вас убивать?

— А меня никто не убил, — усмехнулся Лев. — Меня только предупредили. Артур, между прочим, замечательно стреляет.

— Но это чудо, что он попал именно в средостение. Насколько я понимаю из "ТТ" да еще ночью так подгадать вообще невозможно. Несколько миллиметров в сторону — и в сердце! Наверняка у вас есть еще доказательства, что это сделал именно Артур.

— Есть. И вполне обоснованные. Артур давно и хорошо знает Руладу. Более того, после развала банка именно Рулада взял его на работу в "Монорул". Но это было давно, и меня не касается. Зато очень задел недавний разговор. И где — в казино. Выбрал место! Подошел ко мне и вдруг ни с того, ни с сего говорит:

— Я давно хотел тебе сказать, вернее, предупредить — не связывайся с Руладой. Отдай ему долг. Отдай и забудь.

Я обозлился страшно. Ему‑то какое дело? Все это просто возмутительно! Я его на работу беру, а он мне такие заявы делает. И тон такой… запанибрата. Я, естественно, спрашиваю:

— Тебя Рулада назначил посредником? У нас сейчас — стрелка что‑ли?

А он:

— Не лезь в бутылку. Просто я знаю этого человека.

— Ты бесплатно пошел к Ване Руладе в адвокаты или за деньги?

А он мне так спокойно отвечает:

— Бесплатно. Я просто хочу объяснить, что Рулада — злобный и хитрый, он и перед убийством не остановится. Но вначале тебя будут пугать… Мы тогда сильно повздорили.

Лева откинулся на подушки, видно, разговор давался ему не просто. На лбу проступила испарина.

— Позвать сестру? — всполошился Никсов.

— Позовите. Пусть она нам чайку принесет.

— Может быть вам нехорошо? Отложим разговор?

— Нет, не отложим, — жестко сказал Лев. — Да у нас и разговора‑то осталось на полстакана чая. Сидите на месте. Здесь кнопка вызова есть. Я все время про нее забываю. Такие кнопки есть в каждой больнице, только они там не звонят. А в этой клинике все работает.

Сестра появилась моментально. И так же моментально была исполнена просьба. Чай был подан в стаканах с подстаканниками, словно в фильме ретро, тут же на подносе стояла вазочка и печеньем и варенье в пиале. Лева с удовольствием потянулся к горячему чаю.

— Слушайте дальше… Разговор с Артуром случился где‑то за полмесяца до выстрела или около того. Конечно, мы помирились. Артур умеет себя поставить. И здесь он так себя повел, что, затаи я обиду, в собственных глазах чувствовал бы себя дураком. Этого я, знаете ли, не переношу.

А тут в пятницу, ту самую, когда мы ехали в Верхний Стан — звонок от Рулады на мой мобильник. Я за рулем, трубку взяла Инна и сразу мне передала. Гнусный голос эдак тягуче говорит:

— Лев, узнаешь? А я тебе подарочек припас.

— Какой еще подарочек?

— Ты ведь сейчас в свою усадьбу направляешься?

Хотел бы я знать, откуда этот стервец знает мои маршруты? Но не буду же я его об этом спрашивать? Молчу и жду, какую гадость он мне дальше сообщит.

— В деревне и получишь. Что да как — на месте поймешь. А передаст тебе подарок человек из твоего окружения… ближайшего. Можно сказать — родственник. Когда узнаешь, удивишься. Ха–ха–ха…

Потом ту–ту–ту. И все.

Чай был допит. Надо было прощаться.

— И вот еще что, Василий, — сказал Лева доверительным тоном, — в зависимости оттого, что вы выясните, я и выстрою дальнейшую линию поведения. Надеюсь, вы разберетесь, что к чему.

— Я бы уже разобрался, — сказал Никсов, если бы меня пустили к вам во вторник.

— Пока следователю о своих подозрениях я ничего не сказал. А они в милиции в бой так и рвутся. Если что — звоните. По телефону мне разрешено разговаривать в любое время суток.

22

Дом Шелиховых опустел, но опер Зыкин не остудил своего азарта и продолжал наведываться в Верхний Стан — опрашивал свидетелей. Логично предположить, что именно "найденный в крапиве" замышлял убийство, но его прихлопнули. Кто же тогда на следующий день стрелял в господина Шелихова?! Если злоумышленник не из московских гостей (а их можно пока откинуть, потому что все уехали), то, значит, кто‑то из местных шляется по деревне с пистолетом. Художников Зыкин тоже решил отнести к "местным". Если они здесь с апреля живут, то вроде бы и аборигены.

Трудно работать в сельской местности! В городе, если случится убийство, сразу создается опергруппа. Тут тебе и следователь прокуратуры, и оперуполномоченный, и участковый с экспертом–криминалистом. Во всяком случае, так его учили в школе милиции. А здесь он один во всех лицах. Младший чин — сержант Матвиенко, с него какой спрос? У него два года до пенсии. А районное начальство, как на грех, в отпуске. Но это ничего не значит. Работать можешь спустя рукава, но бумажки должны быть в порядке!

Флор говорит насмешливо — откуда в деревне пистолету взяться? Он человек новый, не знает всех деревенских подробностей, а Зыкин знает, наслышан. Особое подозрение опера вызывал Петька–бомбист, бывший тракторист, а сейчас просто пенсионер и сельский житель.

Свое звучное прозвище — Бомбист, Петр Петрович получил шесть лет назад, когда запустил в своих дружков боевой гранатой. Спросите — зачем? А не зачем, просто так, обида взыграла. Сидели в избе с Федором и корешем его из Кашино. Пили. Самогон был свой, да еще бутылку покупную кореш приволок. А потом дядя Петя вдруг обиделся и стал гнать гостей из дома. Причину обиды, сколько потом не выясняли, так и не выяснили. Точно помнили, что Петр вдруг ни с того, ни с сего сказал:

— Все, уходите, надоело мне с вами не об чем разговаривать!

А куда идти, если самогона на столе еще полбанки? Гости резонно ответили:

— Ты, Петька, остынь. Никуда мы не пойдем, а ты сядь и веди себя подобающе.

Петр окончательно осерчал, стал хватать каждого за грудки и пихать к двери. Но их‑то двое, а он один. Обозлившись окончательно, Петька скрылся за занавеской, а выскочил оттуда, как партизан, с гранатой в руке:

— Вон отсюда! Мать–перемать!

Гости сразу поняли, что хозяин не шутит и стали пятиться к двери. Толкаясь, выбежали в мартовскую слякоть и полегли кто–куда. Петька потом говорил, что если б в запальчивости не сорвал с гранаты чеку, то непочем бы не бросил ее. А так — что же, самому подрываться?

Грохот был страшенный. Обиженный Федор, которого оглушило взрывом (чудо, что членовредительства не было!), заявил о происшествии милиционеру Матвиенко. Опер Зыкин тогда еще не приступил к своим обязанностям, потому что проходил обучение в среднем милицейском учреждении.

Производивший обыск Матвиенко обнаружил в доме Петра Петровича, считай, малый арсенал: шесть гранат, хорошо ношенный Калашников без боезаряда и некую деталь от пулемета времен гражданской войны. Откуда взялось богатство, Петрович не сказал, но все и так знали — от сына. Вообще, он внятно ответил только на один вопрос, когда Матвиенко возопил:

— На кой тебе это надо?

— На всякий случай.

Сын Петровича служил прапором в военной части километрах в шестидесяти от Верхнего Стана. Человеком он был самостоятельным и бережливым. В те поры он однажды явился в деревню на танке, заявив односельчанам, что боевая машина — его собственность. Танк потом стоял у родительского дома без малого полгода, пока не явились неизвестные штатские люди, очень смахивающие на бандитов, и не увели машину. Кроме собственного танка в деревне тогда появились и плащ–палатки, и неношеные солдатские формы и даже парашюты. Продавал прапор недорого. Деревня скупала — в хозяйстве все пригодится. Понятно, что гранаты и все прочее попали к Петровичу тем же путем.

А почему не предположить, что какой‑нибудь завалящий пистолет не попал в реквизированный домашний арсенал, потому что хранился отдельно. Зыкин начал допрос по–простому. Есть, мол, дядь Петь, подозрение, что стрелял в господина Шелихова именно ты.

Бомбист не испугался:

— Это откуда же такое подозрение?

— А оттуда, что больше некому. И, между прочим, Анна Васильевна видела, как ты в сторону шелиховской дачи ночью шел.

— Вот уж и ерундовина с фиговиной. Я, если хочешь знать, к Линде шел.

— Шел, да не дошел.

— Ты откуда знаешь?

— А в деревне все знают!

Разговор был долгий. Сравнить его можно было с перетягиванием каната. Вначале опер призрачными намеками утягивал Бомбиста в сторону конкретных обвинений, потом сам Петрович, невразумительным, но твердым отказом, брал верх. Наконец, Петровичу все это надоело, и он крикнул в сердцах:

— Что ты мне здесь голову морочишь, если я сам видел, вот этими глазами, того, кто стрелял!

— Кто? — взревел Зыкин.

— Не угадал. Темно было. Я приметил только спину.

— Ты почему‑то, дядь Петь, всех нужных людей только со спины видишь? Я тут бегаю, вынюхиваю, как бобик, ноги сбил до крови, а ты, старый пень, молчишь!

По–человечески Бомбиста можно было понять. Да, он действительно шел к Линде, но по дороге передумал. Во–первых, старую каргу не добудишься, а во–вторых, она, язвить ее, таксу повысила: днем одна, а ночью — другая. Уже по дороге Бомбист решил, что, пожалуй, дождется утра, а пока зайдет на террасу к веселой компании и попросит пивка горло смочить. Ведь разливанное море, пиво прямо из крана течет!

Обходя дом, Бомбист обнаружил, что окно в кухню открыто, а на подоконнике в ряд, как почетный караул, стоят бутылки — винные, иностранные, с этикетками. Попутал грех, взял, но тут же себе и объяснил, что никакое это не воровство. А плата за труд. Калитку Марье Ивановне чинил намедни? Чинил. Обещала на бутылку дать и забыла. Вот теперь будем считать, что в расчете.

Петрович только бутылкой разжился, как окно в соседней с кухней комнате засветилось. Кто‑то там по телефону стал разговаривать. Бомбист затаился, решил переждать разговор, чтоб его за руку как мальчишку не поймали. А в этот момент ка–ак бабахнет! Он в кусты. Тут видит перед ним кто‑то тоже на всех порах от дома убегает.

— Уж не помню, как до дома добрался, — кончил Бомбист свой рассказ. — А винцо оказалось сущей кислятиной. Продешевил я. Одна награда — бутылка хорошая, глиняная, с несмываемой этикетной. В ней что хочешь можно держать.

Рассказ Бомбиста был запротоколирован и заверен подписью. Единственным отступлением от истины было неупоминание украденной бутылки. Петрович уговорил Зыкина остановиться на первом варианте, мол, хотел пивка попросить, да не успел.

— А то, Валер, от людей стыдно. Я тебе ведь как на духу.

— Тебе не людей стыдиться надо, а самого себя. Ты знаешь, сколько такая бутылка стоит? Пять сотен, как копейка.

Совесть свидетеля опер последним заявлением не разбудил. Петрович в эту цифру просто не поверил. Если прозрачное, слабенькое вино может стоить такие деньги, то ведь это — конец света, конец России. Путает что‑то опер.

Не менее ценные сведения были получены и от Федора, который ночью в воскресенье был на реке, и сам видел, как от берега отплыла лодка. Сидел в той лодке один человек, греб отчаянно.

— И видел ты его только со спины, — не скрывая сарказма уточнил опер.

— Почему со спины? Он лицом ко мне сидел, но лица его я не видел. И фигуры не видел, так только — очертание. Он ведь был далеко. На быстрине, где я гулял, на тот берег легко не переправишься.

На обычный вопль опера: "Почему раньше не сказал?" Федор замялся. А что смущаться, если и так ясно. Гулял он, видите ли, на быстрине! Не гулял он там, а ставил сеть или, скажем, другое народное приспособление — телевизор. И все для браконьерского лова рыбы. Но в опросный лист это не пошло. Сошлись на удочке. Сидел в час ночи, рыбачил… это Федор подписал безотказно.

И наконец — третий фактор, самый главный. Архитектор Харитонов вручил Зыкину найденную куртку — хлопчатобумажную, бежевую, испанского производства. В кармане куртки были обнаружены пятьсот тридцать два рубля денег и паспорт на имя Шульгина Андрея Константиновича. Фотография в паспорте прямо указывала, что это и был убитый.

Нашли куртку близнецы, но не сознались сразу, поскольку им категорически было запрещено плавать на тот берег. А она поплыли, и поднялись вверх по откосу. "Смотрим, а под сосной что‑то блестит, — рассказывали близнецы. — А это была молния от куртки. Сосна большая, и корни прямо такие… голые. Кто‑то куртку под эти корни сосны затолкал и землей присыпал".

Укушенный шершнем глаз Харитонова уже принял нормальный вид. Архитектор торопился в Москву и решительно отказался диктовать Зыкину свои показания. Но это опер ему простил, потому что на этот раз показания были подтверждены вещдоком. Показания он сам напишет, а подписать их и потом можно будет.

Зыкин держал куртку в руках, и душа у него пела. На хлопчатобумажной, бежевой, испанского производства верхней одежде следов крови обнаружено не было. А это значит, что куртка была снята с убитого до того, как он упал и напоролся на торчащий штырь. Зато следов пыли и грязи обнаружилось предостаточно. И какая вырисовывается картина бытия? Некто в церкви убил (а может быть только оглушил) вышеозначенного Шульгины, снял с него куртку и столкнул с кровли церкви. А куртку потом спрятал на другой стороне реки. Но на лодке‑то он плыл в воскресенье, после того, как стрелял в господина Шелихова. Что же это он все плавает туда–сюда? Можно, конечно, предположить, что в воскресенье он эту куртку просто перепрятал с глаз долой, думая, что до того берега никто не доберется.

Зачем он спрятал куртку? Чтоб никто не узнал фамилию убитого. Но паспорт и деньги этот некто в куртке оставил. Зачем? Проще ведь паспорт уничтожить, чем под сосну прятать. Вывод один — либо очень торопился, либо боялся. А может быть и то и другое вместе.

Но главное — стрелял чужой. Теперь простор для поиска был действительно необъятный.

23

Возвращаясь из больницы, Никсов на Кутузовском проспекте попал в пробку. В первый момент он даже не огорчился, более того подумал — вот кстати! Можно никуда не торопиться и сделать, наконец, нужный звонок. Давно пора перемолвиться с деревенским опером, как его… Валерой. Да, да, Валерой Зыкиным из города Кашина. Про фотографию трупа можно забыть, пока она не нужна, но поговорить‑то надо! Может быть, он там что‑нибудь на месте и накопал.

Дозвонился он до опера только после получасовой, почти непрерывной работы. Слышимость была отвратительной. Даже простейшая задача — объяснить оперу, кто звонит — поначалу казалась невыполнимой. Но преодолел, доорался. Никсову даже показалось, что Зыкин обрадовался его звонку, потому что тут же стал давать информацию. Оказывается, он обследовал всю округу и нашел "стоянку". Чью — не уточнялось, надо полагать, это не была стоянка первобытного человека. Может, он амнистированных нашел вместе с похищенным "Запорожцем"?

— Их двое было, в церкви… Следов наследили! — продолжал надрываться Зыкин. — Потом подрались. Один другого убил, а после с крыши столкнул. Вскрытие подтверждает… Вскрытие, говорю…

" Это он про убитого Андрея Шульгина, — догадался Никсов. — Надо иметь совесть и немедленно сообщить оперу все данные по трупу".

Теперь пришла очередь Никсова драть голосовые связки:

— Валера! Я знаю фамилию убитого, — прокричал он в трубку. — Записывай. Ты записываешь?

Мобильник вдруг закряхтел, а сидящий в соседнем "жигуле" мужик высунулся по пояс из окна, с интересом прислушиваясь к разговору. Дамочка в синей "вольво", стоящей перед "жигулями", оторвалась от спиц — и в пробке времени не теряет — и вытаращила глаза на Никсова. Тот быстро закрыл окна. Лучше задохнуться, чем распространять секретную информацию на всю округу.

— Ты записываешь? — вернулся он к разговору с Зыкиным.

Нет, опер не записывал, он вообще не слышал Никсова. Далекий голос был слаб, как пульс умирающего.

— Я нашел объезд… в церкви, — каждое слово давалось мобильнику с трудом.

— Что? Какой объезд?

— Объезд в церкви захороненный.

— Повтори. Не понимаю ничего.

— Ну объезд, которым стрелять, — обиделась трубка. Затем очень внятно и важно она произнесла: — Это чувствительный фактор, — и звук исчез навсегда.

Все попытки еще раз достучаться до города Кашино ни к чему не привели.

Однако, это черт знает что! Уже час тут торчим! — обозлился Никсов. Машины стояли затылок в затылок, не было видно ни конца, ни края этого потока. А жарища… асфальт мягкий, как торф. Перед глазами возникла фантастическая картинка — а ну как все это машинное стадо впаяется в асфальт на вечные времена. А случись что — людям по крышам бежать? Одна радость — его "фольсваген" занимал крайнюю левую полосу, значит можно будет в экстремальной ситуации открыть дверцу и выпрыгнуть наружу. А пока можно просто выйти и размять ноги.

Инну за рулем красного "мерседеса" он увидел не сразу. Ее машина находилась метрах в пятнадцати от его собственной в другом потоке, они ехали в разных направлениях. Видимо, Инна направлялась в больницу к Леве. Недолго думая, Никсов направился к ее "мерседесу". Дверцу нельзя было открыть полностью, и ему стоило немалого труда просунуться в образовавшуюся щель.

— Здрасте!

Инна смотрела на него в немом изумлении.

— Как вы меня здесь нашли? — сказала она, наконец. — И что такое могло случиться, если вы отыскали меня в подобной ситуации?

— Ситуация сложная. У меня к вам несколько вопросов, — он позволил себе самую маленькую паузы и спросил — не резко, но внятно, так что каждое слово можно было оценивать на вес:

— Это вы его убили?

Инна так побледнела, что украшавшая ее косметика вдруг приобрела вид инородного тела. Помада на губах, тени на веках, розовые румяна словно отслоились и зависли рядом с лицом.. На нее было жалко смотреть. Инна сразу поняла, о ком идет речь, но не стала выплевывать словесную шелуху, не крикнула истерично, мол, что вы себе позволяете? да как вы смеете? Она только затрясла головой, быстро повторяя:

— Нет, нет…

— Если кому‑то выгодно убийство Шульгина, так это только вам. Во всяком случае, милиция сразу уцепится за эту версию. Я вам сейчас буду задавать вопросы, а вы отвечайте мне однозначно и по возможности просто. То есть без всяких выкрутасов. Это лучшее, что мы можем сейчас сделать в создавшейся ситуации.

Она перестала отрицательно трясти головой, сделала трубочкой губы, и осторожно выдохнула. На Никсова смотреть она избегала. Взгляд ее был сосредоточен на задке ближайшей машины, руки судорожно сжимали руль.

— Вы помните звонок по мобильнику, когда вы были в дороге? Ну, когда ехали в деревню?

— Помню, — голос покорный, словно в гипнотическом сиансе.

— Что вам сказали, когда вы взяли трубку?

— Я не помню. Что‑то вроде — отдай трубку хозяину.

— То есть звонивший знал, что вы сидите рядом в машине?

— Он знал, что Лева рядом. Он сказал это очень уверенно.

— Вы узнали голос?

— Нет, но Лева сказал, что это Рулада.

— Вы знаете, о чем он говорил?

— Да, Лева мне рассказал.

— Вам говорил Лев Леонидович о своих подозрениях? Я имею ввиду Артура Пальцева.

— Говорил.

— И что вы по этому поводу думаете?

— Ничего. Я боюсь думать.

— За что вы недолюбливаете Артура? Это отметили и Хазарский, и Лидия…

— Лидия, — Инна с горечью усмехнулась, — она что хочешь отметит, только чтоб мне на мозоль наступить.

— Вы хотите сказать, что у вас нет неприязни к Артуру?

Никсов спрашивал наудачу, он не ждал ничего существенного от этого вопроса, а когда получил ответ, то внутренне ахнул.

— Этот недоносок, мой муж, раньше служил в банке Артура в охране, — бесцветным голосом сказала Инна, не понимая, что дает ключ ко всей истории.

"Горячо, — возопил Никсов, — наконец, я добрался до "горячо", — в подтверждение своей догадки разом до пяток вспотел. Он отер лоб и спросил по возможности спокойно и участливо:

— Вас это унижало?

— Разве в этом дело? — с горечью отозвалась Инна. — Чем сейчас человека можно унизить? Но когда вы в одной компании, и тебе дают понять, что муж твой — дурак и неудачник…

— Артур давал вам это понять?

— Я его боюсь — Пальцева.

— Как он узнал, что вы жена Андрея?

— Мы встретились как‑то все вместе в казино — и Артур, и Андрей. Там все и обнаружилось. Левы при нашем разговоре не было. И я очень рада, что он его не слышал.

Задавать дальнейшие вопросы, это только разжижать уже полученные. Никсов кончил допрос так же внезапно, как начал.

— Спасибо Инна, что были со мной откровенны.

Он закрыл дверцу "мерса" и побрел к своей машине, увязая каблуками в асфальте, а в ушах его все еще слышался голос Инны: "Я боюсь… я боюсь"…

Теперь Никсов ощущал себя готовым к разговору с Пальцевым. Тот будет вертеться, изворачиваться, врать… но у Никсова есть, чем припереть его к стенке. Ух, слава тебе Господи! Вереница машин вдруг разом вздрогнула, загудела. Уже не раз предпринимались попытки движения — пофыркают моторами и опять встанут, но на этот раз, видимо, где‑то далеко впереди рассосался затор, и машины, нерешительно, двинулись вперед.

24

— Я никому не желал зла. Я был хвалим отцом и любим матерью. Я не ловил рыб в водоеме Богов. Я не подсылал ни к кому убийц. Я чист. Я чист…

— Что это? — спросил Артур.

— Так заклинали в Древнем Египте.

— Образованный, — отчужденно отозвался Артур, и Никсов заметил, что он опять слегка косит.

Решающая встреча происходила в понедельник вечером на квартире Пальцева. Египтян Никсов вспомнил для разгону. По делу и красиво…Но переиграл немного. Он хотел произнести древнее заклинание непринужденно, как интеллигентный человек, вспомнивший к месту нужную цитату, а получилось назидательно и даже, пожалуй, манерно.

— Так вы думаете, что я не чист, а напротив — мутен? Окормлять меня приехали?

— Поговорить надо, Артур.

Окна в комнате были открыты, с улицы доносилась ненавязчивая музыка — вполне приемлемый для серьезного разговора фон. Сквознячок вдруг прилетал неизвестно откуда, шевелил податливую штору.

— Вы, конечно, не будете пить? Пиво есть, — Артур вопросительно посмотрел на Никсова. — Ну, как знаете. А я выпью. Устал, как мул на пахоте, и водки себе купил. Я ведь чувствую, что вы ходите вокруг меня кругами. Только не понимаю, чем я вам не угодил.

Он принес непочатую бутылку водки, стопарь с наклейкой городского импортного пейзажа, тонко нарезанный лимон на блюдце и открытую банку с оливками.

— К допросу готов, — сказал он с интонациями пионера у костра. — Наше здоровье!

"Зря ты бравируешь, дружок", — мысленно усмехнулся Никсов.

— Начнем издалека. Вы ведь продали свой банк?

— Формально — да, а фактически… надо судьбе спасибо сказать, что не посадили, и не подстрелили, как куропатку. Тогда у меня еще была иллюзия, что я пригоден для роли бизнесмена. Но хватило ума не переть вперед рогами, — Артур бросил оливку в рот. — Я сам выбрал, и выбрал — жизнь.

— Как‑то вы очень уж красиво изъясняетесь. А можно и по–простому сказать, что денег за проданный банк не получили.

— Не получил, — согласился Артур. — Помните это время, когда на окружной на пятидесятом километре сплошняком стояли участки виртуальных миллионеров с недостроенными домам. И на каждом, как реклама зубной пасты, аршинный плакат: "Продается!" Так вот, мой недостроенный дом на многие десятки километров был единственным, который продавала не вдова. Этот наш капитализм, который хлынул, как вода в пробоины, многих потопил и сломал. По сути дела это была война. Пацаны эти — дурачки, которые хотели красиво жить, безграмотные, тупые, жадные — сколько их на кладбище червей кормит! Там же и банкиры лежат — вперемешку.

— Вы продали недостроенный дом и… — Никсов удержал паузу.

— Денег хватило как раз на то, чтобы внести плату за обучение и протянуть год, пока не нашел работу.

— Вам ее предложил Рулада?

— Вы знаете Руладу? Это серьезный человек. На работу меня взял он. Вначале разорил, а потом трудоустроил.

— Когда вы говорите — разорил, вы имеете в виду свой банк?

— Именно это я имею в виду. Я был слишком самонадеян. Вас интересуют детали?

— Нет. Мене интересуют ваши теперешние отношения с Руладой.

Артур удивленно наморщил лоб.

— Отношений никаких нет. Что с меня взять? Я служащий и им останусь до конца дней. Большое богатство для меня — ноша неподъемная.

Он еще налил себе водки, но пить не стал, видно весь этот ритуал был задуман для того, чтоб руки чем‑то занять. С полки под столешницей — они сидели за журнальным столом — он достал пресловутую зажигалку- пистолет и закурил.

— Покажите — не выдержал Никсов. — Надо же, как похоже! Не отличишь. Иностранная?

— Наши умельцы сработали. Копия с "Макарова". У меня тут с Левой разговор был, — продолжал он. — Насколько я понял, у моего будущего шефа возникли некоторые проблемы с Руладой. А проблемы породили сомнения.

— Откуда вы про них узнали — про эти сомнения?

— Да Лев сам мне сказал, — ответил Артур беспечно. — Он имел неосторожность пообещать Руладе деньги. А я знаю, что за человек — Иван Вениаминыч. Он просто так накатывать не будет. Он проблемку подготовит. Дождется, пока ты сделаешь ошибку. Но уж если ошибка сделана, Рулада своего не упустит. Здесь он в своих правах, а потому считает себя чистым… как в вашем египетском заклинании, и уж если "он не ловил рыб в водоеме Богов", то стало быть имеет право даже на убийство.

"Ишь, как он ловко обозвал меня краснобаем! — подумал Никсов. — Не надо было начинать разговор с египтян!"

— И что вы сказали Льву Леонидовичу? Вы ведь, насколько я знаю, ему совет дали?

— Дал. Посоветовал, чтоб Лев не хорохорился, а рассчитаться с Руладой сполна.

— Как отнесся Лев Леонидович к вашему совету?

— Плохо отнесся. Я тут же пожалел, что этот разговор вообще состоялся. Понимаете, мы говорим на одном и том же профессиональном языке, читаем одни и те же книги, если вообще читаем, ходим вместе в казино, но между нами… — он улыбнулся, — слово" пропасть" вас не устроит, вы не любите, чтобы я говорил красиво, но другого слова я не подберу.

— Он — хозяин, а вы — служащий? Здесь — пропасть?

— Именно. И я сам выбрал место служащего, как более для себя комфортное.

— А вы откровенны…

— Я хочу, чтобы вы меня поняли.

Артур встал, подошел к окну и стал пристально всматриваться в ночь, словно ожидал от звезды в небе, зажженных фонарей или случайного прохожего какого‑то знака. Фраза — "Вы меня подозреваете?" — на этот раз не была произнесена, но она все время порхала в воздухе, как бесшумная сова с ворохом вопросительных слов в клюве: "что? где? когда?"

Разговор шел совсем не так, как выстроил его Никсов. Артур все время опережал его на один ход. Никсов только собирался задать свой коронный вопрос, а хозяин дома уже давал на него ответ. Или здесь родные стены помогают? Ладно, все это только разгон перед стартом. Следует переходить к главной части разговора.

Версия Никсова, и главный его козырь, была следующий: Пальцев и Шульгин (муж Инны) получили от Рулады задание — припугнуть Льва. Скорее всего стрелять должен был именно Шульгин, а Артур предназначался для страховки. Встреча подельников состоялась в церкви. Что‑то они не поделили, подрались. Буйный характер Андрея известен. На этот раз ему не повезло. Артур сбросил труп Шульгина с крыши…Но теперь он сам должен был выстрелить в Левушку Шелихова — напугать, как и было договорено.

Дальше — баня. Хозяин раньше других ушел спать. Артур резонно предположил, что Лев отправился в собственную спальню. Он проникает туда с Лидией на руках. Но произошло непредвиденное. Вместо Левушки Артур видит в кровати престарелую тетку, на защиту которой бросается кот. Отсюда — оцарапанная щека.

Огорченный неудачей Артур утром уезжает в Москву. Но от Рулады так просто не отвяжешься. Артур вынужден вернуться в деревню. Вот собственно и все. Логично? Вполне…

Теперь надо задать четкий вопрос: " Почему вы не сказали мне, что муж Инны служил у вас в охране?" Нет, так, пожалуй, спрашивать не стоит. Пальцев ответит: "Потому что вы меня не спрашивали?", и будет прав. Похоже, что опять надо начинать издалека.

— Когда мы беседовали первый раз, вы знали, что около церкви в деревни нашли труп?

— Знал, конечно. Об этом тогда все в деревне говорили. Что вы на меня так смотрите? Жалко человека, упал с крыши. Но если по каждому убиенному в России горевать, то надо посыпать голову пеплом и идти в пустынь акриды жрать.

— Он не просто упал. Его предварительно убили.

Артур вскинул глаза на Никсова, но ничего не сказал.

— А какие у вас отношения с Инной?

— Инной? Вы говорите о Левиной секретарше? Хорошие. Она практически Левина жена. Ей бы только развод получить. Но это, я вам скажу, тяжелое занятие. Ее муженек впился в нее, как клещ. Впрочем, чужая душа потемки. Зачем‑то же они держаться друг за друга.

— Откуда вы знаете Андрея?

— Какого Андрея?

— Шульгина.

— Ах, этого? Вы говорите про Инниного мужа? Вы правы, его зовут Андрей. Он у меня в банке в охране работал. Охранник он был неплохой, а человек — странный. По–моему, Инна огорчилась, когда мы вдруг встретились в казино. Представлять друг друга было не надо.

— А Лева был знаком с Инниным мужем?

— Не знаю. Во всяком случае, я их не знакомил. Я вообще не болтлив, с вами вот только разговорился. Но мне кажется, Инна ждала от меня подвоха. Я часто ловил на себе ее взгляд — настороженный, вопрошающий. Встретимся с ней глазами, она не отвернется, а тут же придумает какой‑нибудь пустой вопрос.

— Например?

— Ну… не знаю. Где галстук покупал? Или попросит сигарету. Или скажет, что вечером обещали похолодание. Или безучастным, совершенно мертвым голосом поинтересуется, как я отношусь к Киркорову.

— А вы что?

— Отвечу. И сигарету дам. Она меня как будто дразнила. Ждала, когда я сам нападу на нее, и уже тогда она начнет защищаться.

— А в чем странность ее мужа?

— В чем странность? Идиот. Не клинический, конечно. И никак не герой Достоевского. Наверное, он раньше нормальным был, если его выбрала такая женщина, как Инна. А потом у него крыша поехала. Он очень хотел разбогатеть.

— Какая же здесь клиника? Обычное дело.

— Вот именно. Шульгин хотел любым способом заработать первоначальный капитал, и решил, что самое лучшее для него стать киллером. Он все время ходил в тир и даже брал частные уроки у какого‑то известного спортсмена.

— И в этом я тоже не вижу странности.

— Странно то, что я об этом знаю. Вы не находите?. Киллерство — профессия тайная, как разведка. А этот болван у всех и каждого в банке спрашивал, как выйти на нужных людей. Он даже у "крыши", моей "крыши$1 — бандюков, спрашивал, где принимают к киллеры.

— А Рулада Шульгина знал?

— Рулада знал всех моих сотрудников.

"Это не он", — сказал себе Никсов. Версия рассыпалась на глазах. Можно, конечно, предположить, что Артур дьявольски умен, что он все просчитал и теперь ведет свою игру. Но не похоже. И главное, его никто не загонял в угол. И как Рулада мог заставить его стрелять, если он и так все у Артура отобрал?

Но жалко было сдавать позиции. И Никсов задал последний, ключевой вопрос.

— Вам знакомо имя убитого?

— Которого с крыши столкнули? Нет.

— А это между прочим ваш знакомец Шульгин.

Артур крякнул и со смаком выпил давно налитую рюмку водки. Видно и его проняло. И глядя, как тот морщиться, обсасывая дольку лимона, Никсов вдруг понял, что до этого не понимал. Опер Зыкин орал ему по телефону вовсе не про "объезд", а про обрез. Никсову даже показалось, что он опять слышит далекий голос: "Обрез, из которого стреляют". А это значит, что хотя бы половина его версии выглядит вполне правдоподобно.

Можно было подумать, что Артур подслушал его мысли.

— А с чего бы Шульгина понесло в Верхний Стан? Вам не приходило в голову, что Рулада мог дать ему задание? На серьезное дело он этого дурака не пошлет, а попугать Левушку — самое милое дело. Да еще как пикантно! Потом можно будет шантажировать Инну: "Твой мужик в твоего любовника стрелял! Уболтай Льва, уговори отдать долг, а то я всех выведу на чистую воду, и ты в два дня расчет получишь". Мне это кажется вполне вероятным.

— Мне тоже. Но кто второй?

— Вы думали — я? Но поверьте, я на эту роль никак не тяну. И потом, зачем мне это надо?

Вот именно. На кой тебе это надо? Левушка взял тебя на работу, и зарплату дал приличную. Зачем тебе его пугать? И Лидия поломанный коготок предъявила. Значит, в Марью Ивановну целился кто‑то другой. Кто?

Никсов встал, подошел к окну. Что Артур там рассматривал так пристально, словно подсказку искал? Ничего особенного. Обычная улица: наискосок небольшая площадка перед бывшим универмагом, который, как водится сейчас, отзывается на какую‑то собачью кликуху, обозначенную на входе латиницей. К универмагу прислонилось кирпичное, суровой архитектуры здание. Верхние этажи в нем безмолвствовали и хранили темноту, а нижний призывно горел разноцветными огнями. Оттуда же поступала музыка, которая весь вечер мешала сосредоточиться. Ресторация обильно и весело кормила своих клиентов.

Никсов приехал к Артуру сразу после работы, не заходя домой. По дороге он вспомнил, что не ужинал, но предчувствие близкой удачи, жаркий охотничий азарт намертво отшибли у него аппетит. А сейчас, поняв, что дичь была подсадная, а выстрел — холостой, он вдруг почувствовал лютый голод. И каково ему было смотреть на жрущих и пьющих за стеклами людей в веселой ресторации?

— Слушайте, у вас кроме лимона и оливок в доме что‑нибудь есть?

Артур рассмеялся.

— Могу предложить пельмени под названием "Домашние", хотя каждая собака в городе знает, что их лепят на конвеере. Может, и водки выпьем? Поедете на городском транспорте. Могу пригласить вас остаться ночевать. Ведь если вы пищу из рук берете, значит — "я чист, я чист"?

24

— Ну вот, мы наконец дома, и я могу описать тебе наши события во всех подробностях. Здесь творятся страшные дела!

Но Вероника не хотела ужасаться, не врубалась, как теперь говорят, а потому поминутно перебивала Марью Ивановну и, чуть подсюсюкивая, словно испуганного ребенка успокаивала, говорила:

— Ну, будет, будет. Все позади. Твой племенник жив и ему больше ничего не угрожает.

— Но ему стало хуже! — защищала свои страхи Марья Ивановна

— Это бывает. Но он лежит в лучшей больнице Москвы! Как я могу его жалеть? Ты мне лучше дом покажи. Это же дворец времен Алексея Михайловича, это Коломенское — Архангельское! И такая красота вокруг! Ты знаешь мою хибару на Соколиной горе. Тоже не худшее место, но мои богатые соседи гнушаются строить из бревен и бруса. Там используют гранит, мрамор, туф, ракушечник и черта в ступе. А здесь все так первозданно! Я тоже здесь… первозданная!

Они приехали в Верхний Стан вечером. Освободившись от повседневных обязанностей, как то, готовки, стирки и препирательств с мужем, забыв про зависть, которая время от времени залезала в сердце, как комар в ухо, устраивая там чрезмерный, мучительный грохот (ведь среди новых русских живем!), Вероника почувствовала себя в деревне истинно свободной и как‑то, знаете, не по возрасту легкой. С неуемной прыткостью она сновала с первого этажа на второй, не поленилась обследовать также чердак и подвал, и, конечно, банный дом, и гараж, как же без гаража… И только выкатившаяся из‑за церкви рыжая луна, зримо возвестившая о наступлении ночи, помешала ей немедленно бежать за калитку, чтобы осматривать прочие окрестности.

Чай на террасе с пирогами и вареньем, традиционный дачный чай из самовара (правда, электрического), свет неяркой лампы (имитация керосиновой), над которой суетилась мошкара, остудил ее пыл и настроил на неторопливый, лирический лад.

— Я с того вечера первый раз чай на террасе пью, — сказала Марья Ивановна. — Я ведь трусиха.

— Глупости. Как хорошо, как тихо… И дельфиниум этот — роскошный…

— Цвета перванш, как глициния.

Дельфиниумы были гордостью сада. В грозовую ночь порывы ветра сломали многие кусты, и Марья Ивановна расставила сиреневые, белые и синие султаны по всему дому. Высоких ваз не хватило, и самый большой букет она поставила на кухне в бидон. Потом спасу не было от осыпающихся лепестков. Они были в варенье, в книгах, в корзине с вязаньем, в чашках и плошках. Вернувшись из Москвы, Марья Петровна смела разноцветные лепестки со всех столешниц, выбросила останки соцветий, а на голубые в бидоне — рука не поднялась. И этот дельфиниум поредел, но обилие воды помогло букету сохранить хрупкую красоту. Марья Ивановна вынесла его на террасу, чтоб мусору в доме было меньше.

— Ну вот, когда теперь все вокруг так таинственно, — шепотом произнесла Вероника, — рассказывай свои страшилки.

Ночное приключение, когда кот встал на защиту хозяйки, не столько озадачило, сколько рассмешило Веронику, но история с выстрелом была воспринята серьезно. Тут было и сочувствие, и удивление, и гнев, только резюме показалось Марье Ивановне сомнительным:

— Знаешь, Маша, я тебе завидую. Ощущение опасности — это прекрасно. Я сейчас в таком возрасте, что очень легко стать неподвижной, как колода. У нас ведь все уже случилось, мы все пережили. А зачем мне эта, так называемая, мудрость? Кофты вязать, посматривать на мир через очки и всех успокаивать: и это, мол, пройдет? Я не хочу, чтоб все проходило. Опасность заставляет кровь бежать быстрее. Здесь уже появляется совсем другое отношение к жизни.

Марья Ивановна хотела сказать: " Побыла бы ты на моем месте" и осеклась. Вероника успела хлебнуть опасности и умела с ней бороться. Надо же, за шестьдесят женщине, а решилась на побег.

— Знаешь, Верунь, а у меня все не так. От ощущения опасности я поминутно бегаю в туалет. Почему‑то от страха мочевой пузырь у меня наполняется с невиданной быстротой. Но сознаюсь тебе, я пыталась играть в детектива. Целый день пялилась на руки людей, искала царапины.

— Нашла?

— На руках были разнообразные травмы, и даже царапины были, но не Ворсиковы. Я его руку, то есть, лапу, знаю. Ты не представляешь, сколько людей в сельской местности по тем или иным причинам имеют на руках травмы! И только горожане носят бинты. Например, у Левушки была рука забинтована — обжегся в бане.

— А другие?

— По–разному. Харитонов, это сосед наш, явился вечером в гости с завязанным шарфом глазом. Говорит — шершень тяпнул. Я усомнилась. Думаю, а вдруг это тебе мой Ворсик глаз царапнул. Подкатила к этому Харитонову, говорю, давайте я вам глаз чаем промою. Говорят — очень помогает. А Харитонов — ни в какую. Я, мол, не привык, в таком виде показываться перед дамой. Уговорила таки. Ну, я тебе скажу! Ну и рожа! Правда, шершень. Федора, есть у нас тут колоритная фигура, борец со змеями, цапнула за палец гадюка. Он руку тряпкой завязал, а палец сунул в стакан с водкой, и так целый день проходил. Мужики с ума посходили : зачем людей дразнишь. Не можешь выпить, так дома с водкой в стакане сиди. А он важно так говорит: " Эту водку пить нельзя, В ней змеиный яд". Вечером не утерпел и выпил за милую душу. И даже поноса не было.

Посмеялись.

— Еще у нашего главного художника Флора есть молодые подмастерья. Одного я видела всего пару раз, а другой — Игнат, вообще в перчатках ходит. Какая‑то у него сложная фирма экземы. Если у тебя экзема, то зачем ты работаешь с соломой?

— А что он с ней делает? Жнет?

— Они здесь все жнецы и на дуде игрецы. Завтра увидишь. Тебе понравится.

— Пошли спать…

— Ты иди, а я уберу со стола. Сороки таскают все, что могут поднять: зубные щетки, чайные ложки, конфеты в фантиках. Мыло унести не могут, так все его клювом продырявят… Ненавижу сорок!

Вероника собрала чашки на поднос и двинулась к двери, как вдруг остановилась, развернувшись всем корпусом.

— Что? — Марья Ивановна подняла на нее удивленный взгляд.

— Это ты щелкнула?

— Нет.

— А что тогда? Ты разве не слушала?

— Чем я могу щелкать? Разве что вставными зубами…

— Звук был короткий и резкий. Знаешь, как будто металлическая прищепка кляцнула, — Вероника подошла к перилам и долго всматривалась в темноту. Вид у нее был такой, что только поднос, полный фарфора, мешал ей немедленно броситься в сад в поисках неизвестно чего. Марья Ивановна проследила за ее взглядом. Деревья зашумели вдруг, зашуршали кусты, прогнулись полосатые, декоративные травы у дорожки.

— Ветер…А щелкать в саду может какая‑нибудь птаха. Здесь есть синицы, зорянки, есть пеночки–трещотки.

— Пеночка–трещотка не может щелкнуть один раз и смолкнуть. Плохой был щелчок. Ладно, пойдем спать.

На следующий день никаких разговоров на тему "что бы это могло быть" не возникало. Ясное утро отмело все страхи и подозрения. Вероника опять чувствовала себя помолодевшей, нацепила какой‑то шелковый хитон цвета бордо, шляпу с полями, в нарядную сумку сунула купальник, словом полностью экипировала себя для сельских красот.

Наибольшее впечатление на нее произвел, конечно, угор. Марья Ивановна, которая давно сюда не заглядывала, тоже осматривалась с интересом. Соломенные скульптуры и снопы уже не стояли кучно, а расползлись по склону, каждый своим строем, и только Анна Скирдица пребывала пока под навесом. Там же сидел Сидоров–Сикорский, толстый, потный, всем недовольный, и рисовал эскиз некого панно или плаката, которого надлежало воплотить в жизнь в самое ближайшее время. Молодые художники при появлении гостей тут же ушли, прихватив с собой ведра и кисти. Здесь творили такое искусство, когда на каждый мазок уходило по стакану краски. Аборигены — Федор и Петя–Бомбист — рыли ямы под слеги, а вернее сказать — длиннющие хлысты, к которым собирались крепить отбеленные, льняные полотнища, символизирующее что‑то исконно народное — мудрость, кротость, радость, трудолюбие — без грамотного объяснения не понять.

Но Веронике было достаточно нескольких слов, чтобы схватить самую сущность. Кроме того, ей куда больше хотелось самой поговорить, чем слушать.

— Ах, как у вас чудесно! Я и не представляла, что такое возможно. Искусство, которое не продается! Я это принимаю всем сердцем. Ведь нельзя купить этот дивный склон, останки церкви, вот эту реку и все ваши скульптуры. Вы знаете, я ездила в позапрошлом году в Италию и видела там дивные строения! Старинные базилики в Риме, Колизей, триумфальная арка Септимия Севера… Их тоже нельзя продать. Они стоят там вечно

— Наши скульптуры не будут стоять вечно, — ворчливо сказал Флор. — Зимой они пойдут на подстилки скоту.

Симдоров–Сикорский постарался загладить откровенную насмешку Флора и принялся объяснять саму суть их акции. Праздник, можно сказать — вернисаж, назначен на двадцать восьмое августа, то есть в день Анны Пророчицы, а также Анны Скирдницы и Саввы Скирдника. Как известно в эту пору идет вывоз снопов, и хлеб складывается в кладовые.

День этот выбран очень точно, потому что уже двадцать девятого августа подпирает Иоанн Предтеча или Иоанн Постный, который окончательно закрывает лето и как бы открывает осень, подводя итоги летней страде, о чем и говорит пословица "Иван Постный пришел, лето красное увел".

Марья Ивановна слушала вполуха. Она смотрела на уходящий вниз склон. Река блестела, трепетала, играла, как панцирь огромной рыбины. Солнце слепило глаза, и нельзя было угадать, кто именно мчится вниз по склону. Бежит, не разбирая дороги…

Вот в сторону полетело ведро, он поднял руки. И тут эта стремительно удаляющаяся фигура со вскинутыми, словно в экстазе руками, а может быть в приветствии кому‑то невидимому, оживила в памяти совсем другую картину, и словно занавес раздвинулся, чтоб показать ей сцену из давно прожитого.

Солнечный день на юге. Жарко. И кажется, что далекое море — теплое. Но это обман. В начале мая здесь никто не купается. Можно было зайти в соседний санаторий и за малую плату спуститься вниз на фуникулере. На худой конец в том же санатории, что раскинулся на берегу дикой долины, вернее оврага, можно было идти на пляж по хорошим асфальтированным, затененным растительностью дорожкам. Но Улдису втемяшилось в голову бежать к морю именно по дну дикого заросшего цветущим дроком и маками оврага. И он рванул по откосу вниз. Потом вот также взмахнул руками и, не оборачиваясь, крикнул:

— Ну что же ты? Догоняй…

Что ей оставалось? Она тоже побежала вниз.

И так все бежала, бежала, пока не заметила с грустью, что время давно уже выцвело, продырявилось, моль его сгрызла, и не заштопать его и не перелицевать.

25

— Ты спрашиваешь, что у меня украли? Мираж, пустоту, память, сувенир, который ничего не стоит.

— Расскажи.

И она рассказала.

Это было так давно, что Марья Ивановна забыла и начало, и конец этой истории. Сколько ей тогда было, когда она поехала по горящей путевке в Сочи? Меньше тридцати, это точно. Был конец апреля. Что там только не цвело в весеннюю пору! Больше всего потрясла глициния цвета "перванш", (Марье Ивановне очень нравились эти новые слова — глициния и перванш), азалия кавказская — желтая и азалия индийская — красная. И не только в дендрарии бушевала красота, а на всех городских газонах, во всех парках. Пальмы поражали своим разнообразием и декоративностью — не город, а бесконечный ресторан.

Каждый день Марья Ивановна (а хотите — просто Машенька) ходила и в водолечебницу, и тренажерный зал, и на массаж (хотя что там массажировать‑то — в двадцать восемь лет?) и даже дышала в какую‑то трубку, врачи толковали про астматический компонент — последствия затянувшегося бронхита.

В холле около водолечебницы было всегда холодно, потому что в потолке имела место быть лакуна — овальная дыра. Машенька недоумевала — а как же зимой, если пойдет снег? Но всем прочим холл ей очень нравился. Там был мраморный пол, узорчатые чугунные стулья, вдоль стен зеленели папоротники, а прямо под дырой размещался то ли фонтан, то ли аквариум, в котором зябли золотые рыбки. Около этого фонтана она познакомилась с Улдисом.

Он был красив, застенчив, носил белую панаму, а щеки его горели таким ярким румянцем, что Машенька озаботилась — уж не туберкулез ли у него? Через два дня румянец исчез. Никакого туберкулеза у Улдиса не было, просто обгорел на солнце, но в свои тридцать с небольшим лет он любил и умел лечиться.

Улдис приехал из Риги и был чистокровным латышом, о чем говорил не без гордости. Нельзя сказать, чтобы их роман был бурным. Взявшись за руки, они ходили на море, вместе ездили в экскурсии в Мацесту и Красную поляну, танцевали, конечно. Улдис много знал. Например, он рассказал Марье Ивановне, что лакмус получают из ягеля, что первые печатные книги назывались "инкунабулы" (переводится как "колыбель"), и что крокодилы, подобно птицам, строят для своих яиц гнезда., но ни о чем он не говорил так подробно и вдохновенно, как о болезнях.. И не обязательно — собственных, хоть у него их было пруд–пруди, а о том, как люди болеют и как вылечиваются. Целовались, на то и курорт.

Срок пребывания в санатории у Марьи Ивановны кончался раньше чем у него на неделю. Перед отъездом твердо договорились встретиться, обменялись адресами, телефонами. Улдис сказал, что в сочинскую медицину не верит, а в московскую верит, и попросил взять ему талончики в платной поликлинике к самым разным специалистам, мол, приедет в Москву и разом всех врачей обойдет.

Не обманул, приехал. Остановился у Марьи Ивановны и сразу начал делать обход по врачам. На третий день он сказал, что любит ее без памяти, но жениться сразу не может, потому что уже женат. Но дело за малым. Он получит развод, и они будут счастливы.

Бракоразводный процесс длился полгода, и все это время Улдис мотался между двумя столицами. Говорил, что ездит в Москву в командировку, Марья Ивановна проверяла, и правда — в командировку, на переквалификацию. Живут вместе чин–чином, вдруг сорвется с места и опять к жене — разводиться. Возвращался он оттуда взвинченный до предела. В Риге Улдис умолял, грозил и, как говорится, в ногах валялся, а жена, знай, твердила свое "нет". Марья Ивановна уже по собственной инициативе брала талончики к врачам и никогда не ошибалась, потому что "почки ни к черту, печень опять дала сбой, и вообще я обезвожен, как после дизентерии". Этот сумбурный период жизни Марья Ивановна пережила вполне безболезненно, потому что не верила в счастливый исход и смотрела на все как бы со стороны. Вернулся из Риги — хорошо, исчез бы навсегда — тоже пережила бы, потому что в жизни еще не то бывает.

А тут и счастье подоспело. Улдис развелся, и они поженились. Работу он нашел без труда. Марья Ивановна прописала его на своей площади.

Счастье было трудным. С удивлением для себя Марья Ивановна узнала, что в Риге у Улдиса остался двухгодовалый сын.

— Что же ты мне об этом раньше не сообщил?

— А что бы это изменило? Ты чудная, дивная, добрая. У тебя глаза ангела! Ты не знаешь, как важна в жизни доброта. Русалка моя, фея. Я не могу без тебя!

Приятно слушать такие слова, но Марья Ивановна недоумевала — что он в ней нашел? Кожа хорошая, ничего не скажешь, а так… Лицо — самое обычное, фигура — "такие сейчас не носят", бюст великоват и ноги слишком крепенькие.

И при чем здесь — "русалка"? Знай она, что у Улдиса полноценная семья, может быть, и не бегала бы по поликлиникам, не стояла в очередях, доставая дефицитные талоны. Представляя брошенку и мать–одиночку, Марья Ивановна поначалу угрызалась совестью.

— Покажи мне фотографию жены, — просила она Улдиса.

— У меня нет ее фотографии. Я с ней порвал навсегда.

— Тогда сына покажи…

Неохотно, но показывал. На одной фотографии был изображен младенец в кружевных пеленках, на другой — худенький мальчик уже на ножках, ручка тянется к другой руке, обладательница которой отрезана. Мальчик не вызывал никаких родственных чувств: просто чей‑то ребенок, как вырезка из журнала.

Зато рижская жена, вызывала чувства, и это было отнюдь не сочувствием. Она была особой страстной, изобретательной и сделала все, чтобы жизнь молодых поменяла медовый вкус на полынный. Проводить мефистофельскую работу на расстоянии тысячи с гаком километров было трудно, но мстительница использовала телефон, телеграф, почту, однажды с оказией послала гадюку в банке. Посыльный и не подозревал, что везет. На банке было написано черной краской: "душа Марии Шелиховой". Правда, потом оказалось, что это не гадюка, а уж, но страху было предостаточно.

Каждое напоминание о себе бывшей жены, стоило Улдису ухудшения здоровья. Надо сказать, что Машеньке скоро надоели вечные разговоры о болезнях. Это в старости интересно обсуждать давление, камни в почках и бессонницу, а в тридцать лет ты начинаешь сомневаться — а так ли уж болен муж? Вероятнее всего это просто мнительность и плохой характер.

Но у нее хватило ума и такта не высказать эти сомнения вслух, тем более, что через два года совместной жизни Улдиса не стало. Прободение язвы. Не спасли. О! Улдис был проницательный человек, он чувствовал сомнения жены. Как‑то в шутку он сказал:

— Мне рассказывали, что в Риме есть могила с памятником, на котором написано: "Я же говорил вам, что я болен". Если что — мне, пожалуйста, такую же надпись.

Милый, милый Улдис. Столько лет прошло, а она помнит о нем только хорошее. Но мало осталось воспоминаний. Она послала в Ригу уведомление о смерти мужа. Рижская жена (как ее звали‑то?) сочинила ответ на десяти страницах. Добропорядочная Марья Ивановна, хоть и мука это была мучительная, дочитала письмо до конца. Общая мысль послания (эпитеты и оскорбления опустим) была следующая: ты, курортная шлюха, отравила моего мужа, чтоб завладеть его богатством.

А какое у него было богатство? Смешно. Все добро Улдиса уместилось в одном чемодане. Правда, были кой–какие ювелирные изделия, старинные — от матери остались.

— Это очень дорогие вещи, — сказал он тогда со значением. — Только бы найти достойного покупателя. На вырученные деньги однокомнатную квартиру можно купить.

— Зачем нам квартира? Разве тебе здесь плохо?

— Тогда машину купим. Или дачу строить начнем.

Не собрались они ни продать, ни построить, зато в трудное время, когда Гайдар цены отпустил, Марья Иванов направилась с кольцом в ломбард. Там ей сказали: "Какой сапфир, дама? Вы что — смеетесь? Это…" И назвали совсем другой камень, его название она забыла. Дали очень незначительную сумму. И хорошо! Она потом это кольцо благополучно выкупила. Еще от Улдиса осталась брошь с бриллиантами. Судя по их размеру — с малую горошину — это никакие не алмазы, а стразы. Только очень хорошего качества. Солнце в этих мнимых алмазах так и играет, посылая разноцветные снопики.

Еще от Уолдиса остались документы, уложенные в черный пакет от фотобумаги. Смысл их для Марьи Ивановны был туманен. Написано на глянцевой бумаге с водяными знаками, язык — чужой, разобраться можно только в датах. Одна бумага была помечена тридцать четвертым годом, а другая вообще писалась в прошлом веке. Помниться, обнаружив черный пакет в ящике, Марья Ивановна спросила у Улдиса:

— Что это?

Он рассмеялся.

— Воспоминания. Эти бумаги ничего не значат.

— Зачем же ты их хранишь?

— В память о маме. Это документы, подтверждающие право собственности на дом, в котором я родился. Сейчас в этом доме военкомат. Можно их выбросить.

Можно, но ведь не выбросил. И Марья Ивановна после смерти мужа тоже не отнесла их в помойное ведро. Свернутые вчетверо, глянцевые бумаги, обмахрились слегка на сгибах, но все равно остались красивыми и загадочными, как дореволюционные фотографии. Пусть полежат… в память об Улдисе.

26

Деревня окрестила Веронику "блаженной". Она сама ходила за парным молоком к Анне Васильевне, тут же пробовала пузырчатую пенку, закатывала глаза и говорила:

— Ах, чудо какое! Нет на свете ничего вкуснее!

Еще Вероника играла с гусями, когда те, вытянув шеи и яростно шипя, пытались ущипнуть ее за худую лодыжку, о чем‑то беседовала с коровой, гладила ей бок, приговаривая: "Замшевая моя…" У Зорьки был такой вид, словно ей сообщили наконец какую‑то главную тайну.

— Маша! Милая Маша, я чувствую себя молодой язычницей, — восклицала она за обедом. — Сегодня вечером мы пойдем на угор встречать восход луны.

Молодого восторга Веронике хватило ровно на два дня. Говорят, душа не стареет, и это истинная правда. В мыслях ты и в восемьдесят лет все объемлешь. Так, кажется, вышел бы спозаранку и пошел, и пошел… Но вместилище души — тело, тебя от безумства‑то и уводит, потому что радикулит и артрит, а еще глаза слабые и печень ни к черту. Поэтому ни на какой угор они не пошли, вечернюю прогулку совершили между грядок, собирая укроп и огурцы к ужину, а вечер, как все приличные люди, провели перед телевизором.

Иностранные сериалы уже давно не смотрели — обрыдло. Мексиканско–бразильские утомляли однообразием — все вертится вокруг незаконных, украденных, потерянных, или в коме забытых детей — сколько можно? А в американских всегда кого‑то беспощадно били. И еще надлежало любить главного героя — сильного, гордого и… как бы это по деликатней: не скажешь, что совсем дебил, но вообще‑то все равно одноклеточный. Обычно его не били. Он сам всех бил.

В наших сериалах тоже били, и если отрепетированное до винтика американские тумаки как‑то смахивали на балет, то русское битье было откровенно лютым, настоящим и страшным. Русские сериалы высыпали в телевизор разом, как картошку в суп. Они шли по всем каналам одновременно, рассказывали примерно об одном и том же, и везде играли одни и те же актеры.

Вероника жаловалась:

— Я помню в юности с работы прихожу и еще в коридоре Желткова спрашиваю: "Даль жив, Васильев жив?" и каждый понимает, что речь идет о "Варианте Омега". А сейчас как?

Сейчас было трудно. Сядешь в условный час перед телевизором, нажмешь кнопку и недоумеваешь: она же только что беременная была! Что же она в койку к чужому мужику лезет? Всмотришься, а она уже без пуза. Вчера еще было два месяца до родов, и уже родила. Так быстро в сериалах дела не делаются. И потом, куда она ребенка дела?

Вот и сейчас шел тот же разговор:

— Мань, да это другой сериал!

— Как же другой? Смотри — Абдулов. Он главный бандит. Но положительный. И главный отрицательный герой тот же. Он с помощью интриг, подлости и убийства отнимает у детей банкира деньги.

— Да этот главный отрицательный в четырех сериалах одну и ту же роль играет. И везде он негодяй, и везде отнимает деньги. Переключай на другой канал.

Вероника оказалась права. Вышли с трудом на нужный сериал, но Марья Ивановна все не могла успокоиться.

— Я знаешь, Вер, кого я не понимаю? Актеров. Положим, режиссеры не могут отследить, что все вокруг снимают один и тот же фильм, но актер то должен соображать?

— Как говорит мой Желтков, они люди искусства, они любят только деньги.

На всякий случай сверились с телепрограммой — все правильно. Хорошо…незатейливым ручейком тек привычный сюжет, Марья Ивановна вязала, Вероника раскладывала пасьянс. И актриса та же самая играет роковушку. Страшненькая… дочка известного кинодеятеля — вылитый отец, прикрой ей волосы — ну, просто одно лицо! Удивительно, что на женщину–вамп никого покрасивее не нашлось. А негодяй все–тот же…

— Я где‑то читала, — сказала Вероника, что в войну из Свердловска, туда киностудия была эвакуирована, слали в Москву телеграммы: "Вышлите актера лицом Масохи".

— Какой — масохи?

— Ни какой, а какого? Был такой актер — Масоха, он вредителей играл. Как — не помнишь? В "Большой жизни" с Алейниковым….Так и наш негодяй. Бедный, несчастный… ведь хороший актер, а стал "лицом Масохи"

Так бы и дожурчал этот вечер до конца, если бы Марья Ивановна вдруг не сказала с испугом:

— Слушай, ты Ворсика вечером кормила?

— Нет.

— Где же он?

— Гуляет. Придет.

— К ужину он никогда не опаздывает. Ты форточку не закрывала?

Марья Ивановна подошла к окну. И форточка была открыта, и приставленная к подоконнику доска на месте. По этой доске Ворсик и забирался на окно. Она не поленилась, прошла на кухню и посмотрела блюдце, в которое сама положила мюсли с изюмом и орехами и молока плеснула. Пусть полакомиться кот, он это любил. Элитная еда стояла нетронутой.

— Ой, беда моя! — не выдержала Марья Ивановна. — Похоже, опять надо на свинарню тащиться. Наверняка он там.

— Как ушел, так и придет.

— Ага, придет, и ко мне под бок ляжет. В тот раз я его еле отмыла. После свинарника он не кот, а кусок дерьма…. Свинячьего. Это такое амбре, я тебе скажу!

— Как же ты раньше с котом управлялась?

— А раньше он на свиноферму не ходил. Я когда в Москву по твоему вызову уехала, Ворсика оставила у Раисы. Есть тут у нас одна, жена скульптора. Она женщина не плохая, но к кошкам совершенно равнодушна, за Ворсиком не следила. Он и повадился крутить романы с деревенскими красотками.

— Да сейчас август, какие романы?

— Ой, здесь все к романам всегда готовы. Ты посиди тут, а я быстренько на свиноферму сбегаю. Надо отучить его от этого безобразия.

— Темно же совсем!

— Я фонарик возьму. И резиновые сапоги надену. Там крыша течет, грязь немыслимая.

— Я с тобой пойду. — сказала Вероника, — Прогуляюсь заодно. Надоело мне смотреть, как все эти масохи ради золота готовы друг у друга печень выесть. Мне тоже нужно сапоги?

— Да нет. Ты около двери постоишь.

Подруги неторопливо прошли по деревне. Свинарник, о котором ранее было говорено, находился метрах в трехстах от последнего дома. Это была отчужденная, страшная земля. Вонища начиналась сразу за околицей. Вероятно, именно запах защищал ферму от полного уничтожения. Все, что можно было снять и унести с наружной части, уже унесли, а забираться внутрь здания, чтобы пилить на вынос осклизлые, деревянные балки, пока не решались. Видно не было еще крайне нужды, чтобы тащить в хозяйство эти пахучие деревяшки.

Темнота стояла полная. Казалось, что в это отхожее место даже луна не светит. Однако справедливость ради скажем, что луна просто зашла за тучу, а густая тень образовывалась огромным старым тополем, который, не гнушаясь запахом, рос у входа.

— Жди меня здесь, — уверенно сказала Марья Ивановна, шагнув в темный проем, но тут же замерла на месте. — Вер, послушай, по–моему кто‑то мяучит?

— Не просто мяучит, а вопит. Здесь твой Ворсик.

— Кыс, кыс, кыс, — закричала Марья Ивановна, углубляясь в темноту.

Луч фонарика бродил по грязным бетонным стенам, натыкался на заляпанный навозом сломанные перегородки. Она шла осторожно, пол был скользким. Удивительно, но здесь даже в жару не просыхало. Все знают, что плохой запах усугубляет чувство страха, но у Марьи Ивановны он усугублял только злость. "Вредное животное, думала она про кота, — нашел место, где развлекаться! Вернемся домой — выпорю!"

Она шла по звуку и в конце концов добрела до дальнего конца свинарника. Мяуканье шло сверху. Свет фонаря взметнулся, и глазам ее предстало страшное зрелище. В сумке, которая раньше называлась авоськой и представляла из себя сеть, приспособленную для ношения клади, у самого потолка висело сокровище ее, любимый Ворсик. Сетка была подвешена на косо торчащую балку. Ячейки сетки были крупными, поэтому лапы Ворсика выпрастались наружу, кот был похож на белку–летягу, которая вдруг задержалась в полете. При виде хозяйки Ворсик начал отчаянно дергаться. Авоська принялась раскачиваться, но что‑то не давало ей соскользнуть с угрожающе наклоненной балки.

Марья Ивановна в ужасе огляделась. Как же ей достать кота. Мысль, что можно кого‑то позвать на помощь, ей просто не пришла в голову. Луч фонаря заметался беспомощно, но вдруг наткнулся на странное сооружение. Кто‑то не поленился притащить в свинарник высокие козлы, которыми пользуются маляры. А может быть, козлы давно стояли здесь и использовались всем деревенским сообществом, чтоб сподручнее разрушать ферму. К козлам была прислонена доска, а сверху их лежал длинный фанерный щит, упирающийся одним концом в стену. Очевидно, негодяй, который обрек на муку ее кота, лез к балке именно по этому сооружению.

У Марьи Ивановны хватило ума попробовать доску на крепость. Она была широкой, чья‑то разумная рука набила на нее планки, чтоб нога не скользила. Она поползла по доске на четвереньках, на козлах благополучно встала на две конечности. Теперь только встать одной ногой на щит и можно будет дотянуться до авоськи. Щит выглядел надежным, видимо в стене был выем или пара крюков, которые удерживали его в состоянии устойчивости.

Дальше все произошло одномоментно. Ворсику каким‑то чудом удалось прорвать сеть, и он вывалился из нее, как баскетбольный мяч. А Марья Ивановна, так и не вступив на щит, потеряла равновесие и с грохотом упала на бетонный пол. И что самое удивительно, косая балка, на которой висела авоська, тоже вылезла из своего гнезда и рухнула рядом с поверженной пенсионеркой.

Очевидно, она закричала, потому что, как только очнулась, увидела склоненную над собой Веронику. Фонарь валялся рядом, удивительно, но он не разбился. Луч стелился по земле и освещал Ворсика, который сидел рядом с хозяйкой и яростно себя вылизывал.

— Машка, дура старая, куда тебя понесло? — жалобно причитала Вероника. — Очнись, где болит?

— Нога, — сказала Марья Ивановна. — Больно ужасно!

— При чем здесь нога? Ты же сознание потеряла.

— Как потеряла, так и нашла, — она ощупала голову. — Ой, шишка. Видно, я затылком стукнулась. Я совсем разбита. Где Ворсик?

— Здесь твое сокровище.

— Убийцы, вандалы, садисты…

— Встать можешь?

— Попробую…

Держась за Веронику, Марья Ивановна попыталась встать, но тут же осела на грязный, бетонный пол.

— Не могу стоять. Иди к людям, позови кого‑нибудь.

— Нет уж, я тебя в этом отстойнике не брошу. Здесь же задохнуться можно. Дай я тебя хоть до травки доволоку.

Удивительно, но Веронике удалось вытащить беспомощное тело за пределы свинарника, только до травки она не дотянула. Прислонила подругу к тополиному стволу и перевела дух.

— Куда идти‑то?

— В первом доме Петька–Бомбист живет. Его и зови. Он не откажет. Ты только не спрашивай прямо, где, мол, Бомбист? А то с тебя станется. Его Петр Петрович зовут.

А дальше Петя–Бомбист нес Марью Ивановну на руках. Она была дамой плотного телосложения, поэтому он не единыжды укладывал ее на землю, чтоб отдышаться. Но доволок таки до дому.

— Только на диван не клади, я вся в навозе. У порога меня оставь! — стенала Марья Ивановна, но Петр Петрович не послушался, донес, куда приказала Вероника. Его тут же снабдили бутылкой водки, пивом и всяческой снедью на закуску. Бомбист удалился в самом праздничном настроении — надо же, какая удача подвалила! Так бы каждый день ломанных старух таскать!

— Вначале надо сорвать с тебя эти зловонные тряпки, — сказала Вероника, как только Бомбист ушел..

— Вначале Ворсика вымой.

Но кот, на удивление, оказался чистым. Попахивал, конечно, но была ясно — на этот раз ему не удалось совершить любимый экскурс по злачным ландшафтам свинарника. Похоже, несчастного полонили на чистой территории, а уже потом подвесили на муку.

— Бедный Ворсик! Вандалы, убийцы! Это же такая травма для психики, — опять принялась возмущаться Марья Ивановна, но Вероника прервала ее жестким вопросом.

— У вас тут скорая помощь есть?

— А зачем ему скорая помощь? Он же цел.

— Не Ворсику, а тебе, горе мое.

— Какая там скорая… Флора надо попросить, он довезет до больницы.

На утро Флор повез дам в Кашино. Марью Ивановну осмотрели. ощупали, просветили рентгеном. Диагноз был суровым — перелом щиколотки. Тут же был наложен гипс. Больная рвалась домой, но ее и слушать не стали.

— Хоть неделю, но полежать у нас необходимо. У вас на голове ушиб, возможно, сотрясение мозга. И на теле множественные травмы.

— Синяки что‑ли?

Врач не стала уточнять, только еще решительней поджала губы:

— Вам необходим покой и наблюдение.

Марья Ивановна поняла, что спорить бесполезно. Будь она обычной пациенткой, ей бы наверняка прописали домашний режим. Но она была теткой уважаемого человека, больница ждала от этого уважаемого денежной помощи, а здесь предоставлялась реальная возможность перекинуть мостик… Словом, лежите, дама, и не рыпайтесь!

— Верочка, милая, только не уезжай в Москву, — взмолилась Марья Ивановна на прощанье. — Побудь с Ворсиком. Через три дня я точно буду дома.

— Машенька, я волнуйся. Я тебя не оставлю. Вот разберусь в этом деле, тогда и уеду.

— В каком деле? Не понимаю я ничего.

— А тебе и не надо понимать.

На этом они и расстались.

27

Машина ломается всегда не ко времени, но чтоб сейчас, в разгар работы, когда капризная удача сама стала играть в поддавки! В просторечии это называется "стуканул движок". Зыкин шибанул ногой по лысой шине и с грохотом захлопнул дверцу. УАЗик выглядел сейчас особенно старым, битым и пыльным. Поломанный двигатель казался предателем.

— Ишь, хвост поджал! — опер погрозил машине, а потом перевел суровый взор на мастера: — Когда почините?

Тот сочувствующе хохотнул. Уже был произведен предварительный осмотр, результаты были неутешительны. Очень не хотелось возиться с этой рухлядью. Кроме того, всяк знает, что с милиции деньгами не разживешься. Но с опером выгоднее дружить, чем враждовать, поэтому мастер ритуально просклоняв: "запчастей нет… запчасти с других машин снимаем… а ваша, извиняюсь, машина — сама готовая запчасть", пообещал дня через три (если клапана не загнулись), а вероятнее — через четыре, вдохнуть в уазик жизнь.

Перебился бы Зыкин без машины, такое не раз бывало, но вечером позвонили из Верхнего Стана с настоятельной просьбой прибыть туда и как можно быстрее. Звонила родственница Марьи Ивановны Шелиховой, а может подруга, не в этом суть. А суть в том, что эта самая Вероника якобы имела на руках неоспоримые улики. И в чем, вы думаете, она уличала белый свет? В том, что гражданка Шелихова попала в больницу неспроста, и что все это было подстроено.

— Что — подстроено? — негодовал по телефону Зыкин. — Понятное дело — подстроено. Небось, ее кот немерено цыплят передушил. Вот тебе и вся подстройка!

— Кот здесь совершенно не при чем, — сказала настырная подруга. — Нам необходимо встретиться. Завтра я вас жду.

Это хорошо, что она ждет. Зыкин и сам решил наведаться в Верхний Стан, только горячки пороть не хотел. Вот починят машину, тогда другое дело. А тут вдруг подумал — а почему бы ему не дойти до Стана пешком? Мы уже рассказывали о своеобразном расположении деревни — на машине от Кашино до Стана — тридцать километров, ногами через лес — восемь. Диктовал расстояние мост. Река здесь делала петлю. А пешком по лесным дорогам идти — самое милое дело. Через реку можно и вплавь перебраться.

— Куда ты пойдешь по жаре? — воспротивилась жена. — Возьми мой велосипед. Он старый, но надежный. Шины только подкачать.

— Дорогу объясни подробно. Как бы я в лесу с этим велосипедом не заплутался. А то придется эту железку на себе тащить.

Жена с удовольствием принялась объяснять своему неместному мужу предстоящий маршрут. Сразу от новой бензоколонки — налево по шоссе, дойдешь до барака, ну, где раньше валенки валяли, а теперь — придорожное кафе "Лебедь"…. Так вот от него сразу полем и в лес. Там дорога торная, раньше та дорога широкая была, потому что по ней лес возили, а сейчас заросла. Дойдешь до лесничихи, а там — спросишь.

— Какой еще лесничихи?

— Бабки нашей медсестры Сони. Лесничиху зовут бабка Павла. Соня живет у нее летом и каждый день на работу ездит на велосипеде. Но дом лесничихи стоит не у самой дороги. Немного вглубь леса надо пройти. Направо. Найдешь!

— Сколько до этой лесничихи?

— От "Лебедя", наверное, километра три — не больше. Но вообще, зря ты это, Валер, затеял. Останови любой самосвал на шоссе, он тебя до Стана за спасибо довезет, а назад домой художники подбросят.

Но Зыкин не отступился от первоначальной затеи. И чем больше он ее обдумывал, тем больше она ему нравилась. Ему даже казалось, что все словно нарочно кем‑то подстроено в интересах дела, чтоб он прошел пешком тот самый путь, который сделал неведомый злоумышленник, переправившись ночью через Угру. Конечно, он из Стана лыжи в Кашино навострил, куда же еще? Если б он в Чапаевку пошел или, скажем, в Малинки, то зачем ему на тот берег переправляться глубокой ночью? Можно предположить, что он реку переплыл и помчался лесом неведомо куда, только бы подальше от места преступления убежать. Но это мало вероятно..

Зыкин поднялся на чердак, достал велосипед, повертел его так и эдак и решил идти пешком. Велосипед доверия не вызывал, старый, больной–несмазанный и, похоже, восьмерит.

До "Лебедя" его ребята из шино–монтажа подкинули, широкое поле он миновал бегом, а по заросшей лесной дороге уже пошел неторопливым шагом. Вокруг — красота и великолепие. Птицы поют, насекомые жужжат, издали выводок подосиновиков видел. До бывшего лесничества дошел в два счета, ноги сами несли дальше, но торная дорога вдруг оборвалась, превратившись в веер тропинок. Слева стеной стояли вековые сосны, справа — развернулась неширокая просека — по ней он и пошел.

Дом лесничихи — пятистенка с худой крышей, прогоревшей трубой, но с крепкими кирпичным фундаментом и резными наличниками, стоял под старыми дородными вязами. На незатененном клочке земли раскинулся маленький огородик. На просеке среди невыкорчеванных пней бродила коза с колокольчиком на шее. На двери в дом висел увесистый замок.

Зыкин вдруг обозлился на себя и на весь мир. Ему уже казалось, что затея, казавшейся разумной, обернулась пустой тратой времени. Оперативник фигов! Зачем его сюда занесло? Где искать старую Павлу, которая указала бы дорогу?

Вдруг неприметная, облезлая дверца курятника отворилась, и появилась согбенная старуха в ситцевом платке и цветном, испачканном сажей переднике. Чистая баба–Яга! Она пощелкала вставными челюстями, потом спросила без видимого интереса:

— Ты кто будешь‑то?

— Здрасте, баба Павлина. Я дорогу в Верхний Стан хотел спросить. Чтоб покороче.

— Что? Громче говори‑то! Откуда знаешь, как меня зовут? Ты чей сын‑то?

— Я не сын. Я муж, — Зыкин назвал фамилию жены.

— А… знаю. Она с моей Сонькой работает. И матушку ее знаю. Пойдем…

Она подошла к двери, достала спрятанный за притолокой ключ.

— Я за малиной ходила. Мы двери отродясь не запирали, а сейчас балуют люди. Заходи…

— Что же буду заходить? Мне только дорогу узнать.

— Ко мне даже грибники заходят. Молочка попьешь.

"Всего‑то три километра от советского капитализма, и уже в дом зовут, — подумал опер, входя за старухой в дом. — а с другой стороны — просто ошалела бабка от одиночества, с каждым рада поговорить".

Изба как изба, кухонька тесная, маленькое окошко с Ванькой- мокрым на подоконнике, закопченное устье русской печи, с которым безуспешно боролась побелка, занавеска в выцветших васильках, крытый изрезанной клеенкой стол, над ним — темный лик Николая–Угодника. Икона была украшена алыми, бумажными цветами.

— Козье, — старуха пододвинула чашку с молоком и села напротив, подперев щеку огромной, клещеобразной, коричневой, от сплошной "гречки", рукой.

— Я твою Зинку вот такой помню, — клешня поднялась чуть выше колен. — Привет ей передай. Дети‑то у вас есть?

— Мальчик.

— В Верхний Стан идешь? Сейчас этой дорогой не ходит никто. Все по мосту норовят, по гладкому шоссе. Я в Верхний Стан тоже скоро по мосту поеду.

— А зачем вам в Верхний Стан? — насторожился Зыкин.

— Что ж меня, по бурелому волочить? А место там высокое, сухой песок. Самое милое дело лежать, — Зыкин понял, что она говорит про кладбище.

— И церковь там хорошая, — продолжала старуха, — только разрушили ее люди. Зверье! А когда починят — неизвестно. Уж пора бы. Говорят там теперь капище мастрычат. Это в наше‑то время, ой, ой, грехи наши тяжкие!

— Какое капище? — потрясенно спросил Зыкин, он и не подозревал, что эта ветхая бабка может знать такие слова.

— Языческое, вот какое. К Соньке моей все велосипедист ездит. Оттуда, из Стана. Он и рассказывал. На это капище, говорит, жуткие деньги тратят. А ведь можно было бы их на починку храма пустить. Так я говорю или нет?

— Нет, бабушка Павлина, не так. Никакого капища там не строят. Там идет подготовка к массовому крестьянскому празднику. Называется — акция. Но об этом сейчас спорить не будем. Ты мне лучше объясни, про какого ты велосипедиста толкуешь?

— Так их тех, кто капище строит. Сонька, срамница, меня не стесняется. Ночью его принимает. Я в избе, а сами на терраске гули–гули. При живом‑то муже! Он на заработки уехал.

— Как зовут велосипедиста?

— Сонька беспутная! Ты ее характер знаешь? Ох, и ведьма–баба, ох, и вредна. И все деньги считает. Думаешь, зачем она у меня живет? Хочет на свое имя эту избу переписать. Чтоб, когда я помру, она, мол, наследница. А изба — лесхозовская. Меня здесь терпят за заслуги мужа моего покойного, царство ему небесное, — она перекрестилась, — сорок лет в лесхозе оттрубил. А на кой им Сонька? Да лесхоз лучше дом на бревна растащит, чем Соньке его подарит.

Зыкин уже понял, что старуха не так уж плохо слышит, но играет в глухоту, чтобы не отвечать на никчемные с ее точки зрения вопросы.

— И часто к вам этот велосипедист ездит?

— Да не считала я.

— И все ночью?

— Так днями‑то он своим капищем занимается.

Если поразмыслить, то картинка получалась оч–чень любопытная! Зыкина от возбуждения стало легко познабливать. Вот что значит охотничий азарт!

— Капищем, значит. Как его зовут‑то, баба Павлина?

— Что ты привязался — как зовут, как зовут! Я почем знаю, как его зовут. Будет мне Сонька имена своих вертунов называть. Я что — милиция?

"А побаивается Соньки бабуся", — с ехидцей подумал Зыкин, поняв, что имени добыть ему не удастся.

— Ну, а выглядит он как?

— Самостоятельный такой, красивый. Но неулыбчивый, и еще жадный. Такой же, как Сонька. Хоть бы подарочек когда привез. На шоколадку можешь раскошелиться, если я его в своем дому терплю? Да и Соньку он не больно подарками балует. Сам‑то ее пользует, а отдачи нет. И ведь опять же… простыни за ним постирай, рубашки постирай! Лечиться очень любит.

— Что же он лечит?

— Да все. Чуть что — пошел причитать. То руку себе поранил — прижигай йодом, то колено разбил — примочки делай. Травы цвели, так он весь соплями изошел. И все‑то она его лечит! Они и познакомились в больнице. Как пойдет чихать! Если ты наш сенокос не воспринимаешь, то зачем тебе здесь жить? Поезжай к себе в город. Там камни, кирпич, трава слабая — хорошо…Попил молоко‑то? — вдруг спросила она строго, повинуясь внутреннему, только ей ведомому счетчику, который точно указывает, когда начинать, а когда кончать разговор.

— По этой дороге иди, — указала старуха на тропинку, ныряющую под низкие еловые ветви. — Главное, влево не забирай. А то на болото попадешь. Раньше там бабы клюкву собирали, а сейчас, поди, и пересохло все. Но зачем тебе среди кочек плутать? Выбирай правую тропку и через час–другой к реке и выйдешь.

Зыкин сунул руку в карман. По счастью карамельки, с помощью которых он боролся за чистый быт, были на месте.

— Вот, бабушка Павлина, вам подарочек, — он высыпал горсть упакованных в разноцветную фольгу, чуть подтаявших от жары карамелек в подставленный подол.

Тропинка прерывалась рытвинами, в иных стояла вода, и на глиняной почве ясно прослеживался след от велосипеда. Не обманула старуха. Он прошел почти километр, прежде чем встал столбом и буквально ударил себя по лбу: "Куда иду? Зачем? С травмированным котом разбираться? Ему надо в больницу поспешать, и с Сонькой беседу вести. Уж она‑то имя своего хахаля помнит! А когда имя на руках будет, тогда можно и дальше будет кумекать".

Услышанное от бабки Павлины не просто подтверждало его подозрения, но как бы замыкало круг, придавая предыдущим выводам смысл и правдоподобность. А это что значит? Вторые следы, оставленные в церкви на верхотуре, вполне могли принадлежать не чужаку, как он раньше думал, и именно этому самому велосипедисту. Спихнул гражданина Шульгина с крыши и бегом на реку в лодку, а на том берегу припрятан где‑нибудь в кустах велосипед. Только непонятно, зачем он опять в деревню вернулся? Почему не боится, что его заподозрят? И главное — на кой ему стрелять в гражданина Шелихова? Даже если предположить, что он киллер заказной, то ведь эти ребята так себя не ведут. Странный убийца, ничего не скажешь! Улик против него маловато, и доказать его участие в деле будет нелегко.

Зыкин пошел назад в Кашино.

28

Вернувшись из больницы, куда уложили несчастную Машу, Вероника, выпив чашку кофе и, плеснув молока душевно травмированному Ворсику, который таким отнюдь не выглядел, пошла на прогулку. Расскажи она кому‑нибудь из деревенских о пункте своего назначения, они нашли бы ее желание по меньшей мере странным. Она шла в свинарник.

События прошлого вечера с точки зрения обывателя выглядели совершенно естественными. Сколько раз мы видели (или слышали), как несчастных котов пришибают, изничтожают и топят за их подвиги. И есть за что! Характер у этих особей зачастую совершенно непереносимый. Сама Вероника была собачницей, и должного сочувствия коты у нее не вызывали. Да Маша и сама рассказывала о подвигах Ворсика — настоящий хулиган.

За этим следует большое "но". Если бы Ворсика просто пришибли — нет вопросов. Но кота не убили, а подвесили в сумке к потолку? Чтоб помучился? Но вся деревня знает, что Маша не даст коту умереть. Она будет его искать именно на свиноферме, куда он повадился по своим сексуальным делам. Естественный вывод — Машу хотели туда заманить.

Дальше… Можем предположить, что подвесили Ворсика в назиданье: мол, если ты, Марья Ивановна, за своей тварью следить не будешь, в следующий раз найдешь кошачий труп. Вполне резонно и логично. И ведь даже снаряд для восхождения к потолку построили.

Все до безобразия логично, поэтому Вероника должна была сознаться, что сама не знает, что ищет. Просто ей хотелось посмотреть место неравной Машиной битвы за справедливость при дневном свете.

Днем разрушенная ферма выглядела еще отвратительнее. Только, как не странно, воняло меньше. Может быть утренние сквозняки продули брошенное помещение, а скорее всего зрительные впечатлениия несколько притупляли обоняние.

Пришла, осмотрелась. Грязь, гадость, навоз, разруха. Деревянные козлы стояли на месте, доска повалилась на пол. И еще она заметила некоторую деталь, которая наводила на размышления. Эта деталь как бы подсказывала, что не только ради нравоучения подвесили Ворсика, и что у человека, который это сделал, были далеко идущие планы.

После похода в свинарник Вероника и позвонила оперу Зыкину. Она хотела не только поделиться своими подозрениями, ей надо было нарисовать Зыкину всю картину преступления. Предыдущий опыт подсказывал, если влип в историю, то чем быстрей ты поставишь в известность милицию, тем лучше. Они там, конечно, тугодумы, у них работы сверх головы, но если заявление написано, то в соответствии с этой бумажкой милиционеры будут трудить мозги. А уж если ты сам создашь ситуацию, из которой выпутаться невозможно, то они, люди в форме, тебя спасут.

Она прождала опера до трех часов. Он не приехал. Глупец, тебе же хуже! Будем действовать самостоятельно. После обеда, надев шляпу с полями, которая более напоминала зонт, чем головной убор и, перекинув через плечо матерчатую легкую сумку, Вероника пошла гулять в другую сторону — на угор.

Второй поход имел куда более серьезные намерения, чем первый. На всякий случай она сочинила себе "легенду". Если придется врать, глядя человеку прямо в глаза, рассказ ее должен звучать правдоподобно.

Вначале она удостоверилась, что художники будут работать на угоре до самого вечера без каких–бы то ни было перерывов. Они воздвигали на деревянном помосте Анну–Скирдницу, здесь все были при деле. Теперь у нее были развязаны руки.

Молодые художники Игнат и Эрик жили во времянке в отдельных комнатах. Каждое помещение — четыре квадратных метра, не больше — имело жесткий топчан, подобие стола, сооруженное из коробок, и стул, плотно завешанный одеждой. Достоинство этих клеток с точки зрения Вероники состояло в том, что они были маленькими, потому обыск в них было делать легко.

Она искала разумные улики. Наивно думать, что где‑нибудь здесь обретается черный пакет из‑под фотобумаги. У добра молодца наверняка достало мозгов не везти украденные бумаги с собой. Но паспорта у них есть? Вряд ли подозреваемый решился явиться в Стан под красивой фамилией Крауклис. Наверняка он взял фамилию матери, или жены, или еще что‑нибудь придумал. Но дату рождения он не мог поменять! Должны же у них быть какие‑нибудь документы, подтверждающие, что один из художников родился тридцать два года назад в Риге. Ничего, пусто. Вероника уже мечтала хоть что‑нибудь найти, какую‑нибудь безделицу, позволившую связать ее хозяина с латвийской столицей. Она обследовала каждый метр площади, перелистала книги, не погнушалась порыться в чемоданах, но кроме початой банки "Шпротов", которая стояла в кухне на засыпанном крошками столе, ничего латвийского не обнаружила.

Но уходить с голыми руками тоже не хотелось, поэтому у каждого из обыскиваемых она взяла по маленькой безделице — на память, а также, чтоб иметь отпечатки пальцев. Она вышла на воздух, возблагодарив судьбу, что "легенда" не понадобилась. Художники могли и не поверить, что вчера она забыла на их крыльце книгу — модный детектив, а теперь решила выяснить, не взяли ли они книгу по ошибке. А ей так хочется читать, там такой захватывающий сюжет, и прочая, прочая… для дурака сойдет, а умный может и обозлиться. А наш рижанин шутить не любит. Опомниться не успеешь, как загремишь вслед за подругой в кашинскую больницу, а то и в морг.

Она согласна, на счет рижанина — это только ее предположения. Но ведь все связывается, стыкуется, умещается в рамки! Хорошая придумалась игра, ее стоит продолжать. Объясним сразу, почему называем логические выкладки Вероники — игрой. Да потому, что она сама их так называла.

Приоткроем завесу, назовем вещи своими именами. У бедной Вероники на старости лет появилась тайна, которой она очень стеснялась — неодолимое стремление украсть. Люди называют это клептоманией. Вероника была умна, добра и самокритична. Она поняла, что это болезнь. Прочитанные по данному вопросу книги подсказали, что главное в болезни ни воровство, а ощущение опасности. И она стала придумывать себе опасность повсеместно. И в Верхний Стан она полетела на крыльях за опасностью. А то бросила бы она собаку, цветы и Желткова ради призрачных деревенских красот. Как бы не так!

Именно поддерживая правила игры, Вероника на следующий день пошла на угор, убедиться, что ее обыск во времянке остался незамеченным. Мало ли… В окно могли увидеть, а теперь спросят — что это вы делали в моей комнате? А она скажет: " Я вчера вечером забыла у вас на крылечке детектив… Дверь была не заперта…" Ну и так далее.

Но на угоре было пусто — ни рабочих, ни художников, все ушли купаться. Анна–Скирдница гордо обозревала глиняными очами–блюдцами далекие окрестности. Про фигуру Скирдницы не скажешь — красиво, но впечатляет. Другое дело кони, бежавшие вниз по склону. В них был истинно народный, с дымкинской игрушки скопированный абрис. Увидев лошадей первый раз, Вероника спросила Флора:

— Как вы не боитесь ставить их на угор? Ветер может просто сдуть ваших коняшек. Ведь они такие легкие!

Флор ответил — вовсе нет! Еще он сказал — если ураган, то конечно. Но ураган и дома сносит, а их фигуры — и лошади, и бабы, и, конечно, Анна–Скирдница — сделаны с использованием тяжелой основы. Иногда это дерево — бревно или поленце, иногда мешок с камнями. Когда делали ноги лошадям, то солому наматывали на деревянные палки, которые были заострены на конце, так что веселых лошадок накалывали на склон, как бабочек в гербарии.

Ребячество, конечно, но Веронике стукнуло в голову проверить слова Флора. Оглянувшись по сторонам, не наблюдает ли за ней кто‑нибудь (жест, который с недавних времен стал привычным), она обхватила крайнюю лошадку за тулово и слегка приподняла. Острые копытца без усилия вышли из земли. Так же аккуратно она поставила жеребеночка на место. Смешной, хвост, как опахало. И у этого хвост веером, а выражение мордочки другое, этот конь явно глуповат. Она поднималась по склону, рассматривая соломенную конницу. А эта лошадка явно девица. Хвост ее заплетен в косу, и животик явно выпирает, как у беременной. Она рассмеялась и дернула за соломенную косу. И оторвала. Надо же, так легко дернула, а хвост вылез из своего гнезда.

Вероника обргала себя последними словами. Ненормальная, честное слово! Устроить конское побоище! Нехорошо, если Флор что‑нибудь заметит. Интересно, как хвост крепится к тулову? В основании хвоста — сплетенная петля, значит, внутри жеребенка есть какой‑нибудь крючок. Нервно смеясь, она засунула руку в лошадиный круп. Похоже, в качестве основы для этой коняшки использовали камни. А вот он — крючок! Она потянула его на себя, крючок без малейших усилий вылез из жеребенка наружу, и Вероника увидела, что на ее указательном пальце висит пистолет.

Надо иметь железные нервы, чтобы не заорать при такой находке. Вероника и заорала. Она сбросила пистолет с пальца, как ядовитого жука, попятилась от него, споткнулась и плотно с размаху уселась на землю. Это была уже не игра. Пистолет — это реальность и адреналин разливанный. Выброшенный в избытке адреналин и подсказал ей правильное решение: надо сматываться, и как можно быстрее.

Она схватила пистолет, — тяжеленький и, надо сознаться, красивый — рукоятка с пластмассовой сетчатой накладкой, в центре рукоятки звезда в круге. Она никогда не держала пистолет в руках, и здесь с трудом сдержалась от желания нажать на курок. Но хватит на сегодня глупостей. Вероника аккуратно опустила оружие в сумку, та сразу перекосилась от тяжести опасного предмета. На плече сумку нести нельзя — это ясно. Люди по очертаниям предмета могут догадаться, что она несет.

Но это не главное, сумку можно домой и под мышкой принести, главное, чтоб убийца ничего не заметил. Что именно убийца спрятал в лошади пистолет, она не сомневалась. Вероника распустила косу веером и кое‑как, букетом, засунула ее в конскую задницу. Пусть теперь поищет сое оружие в соломенном табуне!

Вернувшись в домой, она позвонила в Москву секретарше Инне, с которой Маша вчера беседовала. Секретарша сообщила телефон сыщика, который занимался Левушкиным делом, и в десять часов вечера Василий Данилович Никсов уже сидел на кухне в деревенском доме и пил с Вероникой чай.

29

На этот раз Зыкин дурака не валял, а тут же нашел машину, чтобы ехать в Верхний Стан. Сыщик московский соизволил явиться на место преступления! Гусь! По телефону он, вишь, беседовать будет. Ладно, потолкуем, глядя глаза в глаза. Посмотрим, много ли он там накопал — в столицах. Встречи с Никсовым Зыкин не боялся, он был ей даже рад, потому что у него на руках реальные результаты. А что там сыщик нашел — это еще надо посмотреть.

В доме Шелихова он ожидал чего угодно, но то, что перед ним выложат на кухонный стол пистолет, было полнейшей неожиданностью. Зависть — проклятая штука! Так и царапнула по нервам, как нож по стеклу.

— Где нашли? — резко спросил он Никсова.

Но сыщику не нужны были чужие лавры.

— Пистолет нашла Вероника Викторовна. Случайно.

Зыкин воззрился на пожилую даму в немом изумлении, а потом только и нашелся, что буркнуть:

— Что значит — случайно?

Вероника опустила рассказ о том, как искала "разумные улики" в комнатенках художников, а начала сразу с угора. Рассказывала она очень живо, но в ногах все время путалась трагическая фраза: "И в этот момент я почувствовала…". Никак не удавалось поставить точку. Никсов спас положение, перебив рассказчицу вопросом:

— Я не понимаю, почему он спрятал пистолет таким экзотическим способом?

Вот здесь уже Зыкин мог распустить хвост:

— А куда его спрятать? Никакой экзотики! В городе просто — в реку кинул и все дела. Здесь же бросать пистолет в реку крайне рискованно. Я в прошлом году блесну упустил — финскую, дорогую. И что вы думаете? Нашли! Здесь ведь люди промышляют на реке, сети ставят, хоть это и противозаконно, а дачники с масками плавают.

— Можно и не в реке. Можно пойти в лес и закопать.

— Ага… пойдешь в лес с лопатой, а каждый в окне подумает — куда это он пошел? Что это он собирается прятать? Или клад нашел? Я согласен, что и это место — в соломенном коне, ненадежно, но видно он торопился очень.

Вероника слушала мужчин с уважительным видом, в нужных местах кивала, а потом не выдержала.

— Я другого не понимаю. Зачем он вообще спрятал пистолет? Или думал, что он ему больше не понадобиться?

Опер взял в руки оружие, осмотрел. Отпечатков пальцев полно, но скорей всего принадлежат они Веронике. Наконец, изрек:

— Лопух он, этот убийца.

— Почему?

— Сейчас объясню. Это — "ТТ". Со времен Великой Отечественно войны — самый распространенный пистолет. А также — любимое оружие киллеров, — видно было, что оперу неприятно давать пояснения такого сорта какой‑то бабке из Москвы — не ее ума это дело, но если старушенции так повезло, что она пистолет нашла, приходится жертвовать своим мужским достоинством.

Никсов к проблемам пола и возраста относился проще. Видимо, он не видел никакого ущерба для себя в разговоре с Вероникой, а потому сказал вполне доброжелательно:

— Если это тот самый пистолет, из которого стреляли в Льва Леонидовича, то могу поделиться его историей.

— Ишь ты, — проворчал Зыкин. — Докопались, значит. Да если б у меня гильза была, я бы еще не до того докопался.

Мужчина обменялись быстрыми взглядами. Никсов безмолвно заметил: "Пить надо меньше, оперуполномоченный. Тогда и поспел бы к месту преступления". А Зыкин так же безмолвно отвечал: " А тебе какое дело, хлыщ московский….!" (дальше непереводимая игра слов).

— Мальчики, перестаньте препираться! Почему убийца не мог больше воспользоваться пистолетом?

Слово опять взял Зыкин:

— Самый распространенный недостаток "ТТ" в том, что на третьем или на четвертом выстреле пуля может застрять в затворной раме. Поэтому этот пистолет и снят с производства.

Дальше руки опера произвели изящное, быстрое движение, вначале он вынул обойму, потом снял верхнюю раму, из‑за чего обнажилась белая пружина, безобидная, как в безмене.

— Диагноз точен, — сказал Зыкин, красуясь перед Вероникой. — Пуля застряла в затворной раме, и пистолет дал осечку. Хозяин пистолета — непрофессионал. Может быть, он даже в армии не служил, если у него не хватило ума разобрать пистолет.

Вероника смотрела на оружие заворожено. Опер высыпал перед ней пули — семь штук. Она разлеглись веером — тяжеленькие, на каждой аккуратный алый ободок, не пластмасса дешевая, а подлинное, вечное! Вероника и не подозревала в себе такого подобострастного уважения к оружию. Пули были нарядными и харизматическими, как четки. Их так и тянуло перебирать.

— Может, расскажите о ваших успехах в Москве? — спросил опер Никсова — неторопливо, с достоинством. — Что вам удалось выяснить?

— Со временем я расскажу вам об этом во всех подробностях, а сейчас я связан служебной тайной. К счастью мне удалось доказать, что подозреваемый невиновен.

— Стоило из‑за этого заниматься сыском! — усмехнулся Зыкин. — И кто же его подозревал, этого самого — невиновного?

— Клиент. То есть, Лев Леонидович. Я должен был отработать все версии. Но не об этом сейчас нужно говорить, Валера, — добавил Никсов примирительно. — Нам вот что нужно понять. Веронике Викторовне удалось заглянуть внутрь событий. Насколько я понимаю, она перевернула все с ног на голову. Мы искали совсем не то и не там.

— Я не знаю, что вы искали и где, — Зыкин постарался впрыснуть в свои слова все скопившееся ехидство, — но я уже нашел. Осталось только руку протянуть и схватить убийцу за шиворот. Да и улик следует поднабрать, чтобы он ни от чего отпереться не смог.

— Поздравляю. Вы знаете имя убийцы?

— Об имени разговор пойдет дальше. Пока это только догадка. Самое главное — нет мотива преступления. Эти Флоровы помошники мне сразу были подозрительны. Один говорит — у меня паспорт на прописке в Москве, вот, мол, членский билет союза. А у второго вообще никакой бумаги. Мои документы, говорит, в ОВИРе, я себе заграничный паспорт оформляю. Затем, де, и в Москву ездил. А я точно установил — врет! Он к Соньке–медичке на велосипеде ездит. Любовь у них. Для всех он в Москву уехал, а он тут, рядом. Сделает в Стане черное дело и бегом на реку. А на той стороне в кустах — велосипед. Правда, ночью на велосипеде трудно ехать по узкой лесной тропочке.

— Нашли кому сочувствовать, — Вероника оторвалась от игры с пулями.

— Одного не могу понять — зачем ему все это надо? Шульгина убил, в господина Шелихова стрелял. Можно предположить, что его наняли. Но таких лопухов в киллеры не берут!

— Сколько пуль в "ТТ"? — спросила вдруг Вероника.

— Восемь, я что?

— Можно я на курок нажму?

Она щелкнула курком, вслушалась, потом опять щелкнула…

— Я поняла, где у него произошла осечка. Я помню этот звук. В прищепках ведь тоже есть пружина.

Зыкин обиженно вернул патроны в обойму, собрал пистолет. Вот и показывай старухам боевое оружие. Плетут невесть что!

— Он спрятал пистолет за негодностью, но не оставил своей затеи. — продолжала Вероника, обращаясь к Никсову. — Я вам говорила, он подпилил бревно в свинарнике. Если бы кот не вырвался наружу сам, а Маша не упала раньше времени, подпиленное бревно ударило ей прямо по лбу — верная смерть!

Зыкин смотрел на Веронику, как на сумасшедшую.

— И сейчас он попробует еще раз. Благо у него свой человек в больнице… Вставайте! — уже кричала Вероника. — Мы должны немедленно ехать спасать Машу. — И повернувшись к Зыкину, глядя в его чистые, удивленные глаза, она проорала на той же ноте. — Что вы на меня уставились? Неужели вы до сих пор не поняли, что вся эта охота велась на Машу, а ваш олегарх, над которым вы все здесь трясетесь, пятая нога у коровы — и не более того.

30

Он ненавидел эту женщину. Она отняла у него детство, отрочество, юность, счастье, надежду — она отняла у него отца. Правда, надо сознаться, что образ конкретного отца в сознании был мутен. Он его совершенно не помнил, и если бы не мать, вообще бы без него обошелся. Но мать, добросовестная жрица на алтаре разрушенной семьи, создала миф и на протяжении всей жизни украшала его все новыми и новыми подробностями.

Уже став взрослым, он заподозрил, что картины раннего детства, разукрашенные присутствием отца, были чистым сочинительством, наивным пересказом деталей, подсмотренных на телеэкране. Вот отец — большой и прекрасный — берет ребенка на руки, подбрасывает высоко к потолку и ловит его сильными руками, оба хохочут. Или — отец сажает его перед собой на мотоцикл, и они мчатся по лесной дороге, в глазах — счастье. Где он — мотоцикл? У них с матерью сроду не было никакого мотоцикла. Или — они вдвоем, отец и сын, взявшись за руки, бредут по кромке моря и беседуют о чем‑то важном. О чем они могли беседовать, если отец бросил сына, когда тому было два года?

Мифический отец не имел ничего общего с узкоплечим и, кажется, застенчивым человеком, чей образ предъявляли старые черно–белые фотографии. Таким он его и любил. Да что говорить, человеку трудно без отца и в два года и в тридцать два.

Он рос болезненным, впечатлительным и скрытным мальчиком. Мать вынуждена была в неполных три года отдать его в детский сад. Но ходил он туда редко — то ветрянка, то корь, а уж простудам вообще не было счета. Мать не знала, что сын тайком ест снег, даже летом его можно найти в холодильнике. Пусть болит горло, главное — не ходить в детский сад. Туда за всеми детьми приходит отцы, и только он — второсортный, безотцовщина. Это было неправдой, почти треть детсадовский детей имела ополовиненные семьи, но, видно, другие дети так подробно не всматриваются в жизнь.

Отец оформил алименты, как и полагалось по советским законам. Смехотворная сумма больше раздражала мать, чем радовала. Но через два года и этот ручеек пресекся. Мать была совершенно искренне уверена, что "та женщина" свела отца в могилу. Как? Много есть вариантов, например, отравила. Со временем мать совершенно поверила в свою придумку и иногда искренне горевала, что не поехала своевременно в Москву, чтобы "вывести Марью на чистую воду".

— Мама, зачем ей убивать отца?

У нее на все был ответ:

— Чтоб драгоценности присвоить.

Ведь это только так считалось, что отец "оставил им все". А что такое это "все"? Жалкая квартира с дешевыми обоями, поломанной мебелью, разбитой раковиной в ванне и куском пыльного ковра. Так прямо ножницами и отрезали половинку! Другая, наверное, и по сей день в военкомате лежит. Все эти вещи — пыль, прах, а семейные украшения с драгоценными камнями были реальной ценностью.

Ему было наплевать на эти драгоценности, они тоже казались ему придумкой, но была, была некая реальность в материнском мифотворчестве. В любое время он мог поехать на окраину города и убедиться — вот он, стоит! Этой реальностью был дом, в котором отец родился. Он был построен семьей Крауклис в конце девятнадцатого века. За строгий стиль и нездешнее изящество дом и по сию пору зовут "Лондон".

Дом изуродовали, конечно. Советы умели это делать, не прилагая никаких усилий. Но густой плющ по фасаду и круглое окно на лестничной площадке второго этажа казались подлинными. Окно было украшено волнистым, голубоватым витражом, в косом росчерке которого угадывалась летящая чайка.

Отец родился в комнате на первом этаже, куда можно было попасть только с черного хода. Вся прочая площадь принадлежала конторе по сбыту. Это учреждение худо–бедно терпело старых домовладельцев, но когда дом превратился в военкомат, Крауклисов выселили без зазрения совести, предоставив им квартиру в новом районе.

Но он знал из рассказов матери, а она в свою очередь от отца, весь внутренний ландшафт "Лондона", и Эрик, засыпая, часто мысленно бродил по своему "родовому замку". Начинал он всегда с кухни. Садился за стол, крытый синей клетчатой скатертью, и начинал осмотр: медная посуда, связки синего лука и пучки сухих пахучих трав на стенах, на полках фаянсовые пузатые банки, на которых немецким готическим шрифтом написаны названия круп. Оглядев кухню (каждый раз он находил в ней новые детали!), поднимался на второй этаж, проходил мимо круглого окна с чайкой и попадал в столовую. Здесь — камин с синим кафелем (на нем сцены охоты) и резные дубовые буфеты. Вдоль стола — шеренги стульев с высокими резными спинками, украшенным сверху шишками ананаса. Один из таких стульев и сейчас в их обиходе, но как он жалок — весь рассохся и шишка давно отлетела. Кабинет… сюда обязательно надо заглянуть. Золотые корешки книг блестят в темноте, как оклады русских икон. А на полу лежит их ковер, только целый, не разрезанный, краски его ярки и ворс не стерся.

У матери в отношении потерянной собственности не было никаких романтических воспоминаний. Просто жалко было, что Крауклисы ничего не сохранили. У иных и по сию пору на взморье собственные особнячки — скромные, прибранные, с газонами и розами, а у них — все прахом. Огромная ферма (на нее, кстати, и документы целы!) сгорела в войну, земля ушла в колхоз, а городской дом отобрали, потому что слишком хорош был. Хорошо еще, не дознались, что дядя Улдиса в войну был легионером и сражался на стороне немцев. Погиб, наверное, если от него никаких вестей.

И, кажется, чем далекая Марья была виновата в бедах не только малеькой семьи, но всего клана Крауклисов? Но она была русской, и этим все было сказано. Во время длинного бракоразводного процесса, когда отец мотался между Москвой и Ригой, мать узнала и адрес разлучницы, и где работает, с кем дружит и какая родня в наличии. Мать даже раздобыла ключ от ее московской квартиры — вынуть связку из кармана неверного мужа и заказать дубликаты — это ли проблема?

Он с детства хорошо рисовал, а потому учиться поехал в Москву в училище имени "1905 года" и успешно его окончил. Его привязанностью и любовью стали, как не странно, ни рисунок, и не живопись, а мелкая пластика. Говорили, что у него золотые руки.

В революционные годы перестройки, когда Латвия боролась за самостоятельность, он оставался в Москве, потому что был влюблен. Женился, прожили вместе — не важно сколько — мало, потом развелись. В результате развода он стал обладателем комнаты в коммуналке на Пресне.

Мать звала домой. Когда он приехал в Ригу, то очутился совсем в другом государстве. Латыши обрели самостоятельность, народ ликовал! Те, с которыми сосуществовали многие годы, теперь назывались оккупантами. Мать уговаривала навсегда бросить постылую Москву и остаться жить на земле предков. Пока он размышлял — в России работа, друзья, какое–никакое, но жилье — мать оформила ему второе гражданство. Она очень повеселела, мир уже не казался ей столь враждебным. Но в одном все осталось без изменений — ненависть к далекой Марье. Она тоже была оккупанткой.

Ненависть матери подкрепилась общим настроением. Народ стал поговаривать, что скоро будут возвращать незаконно отчужденную Советами собственность — будь то земля, или ферма, или дом. Только тут она выяснила, что покойный муж, кроме семейных драгоценностей, увез в Россию документы на "Лондон".

— Не понимаю, зачем они ему в Москве? Неужели только для того, чтоб досадить мне?

Эрик понимал. Видимо, у отца к тоже было особое отношение к "Лондону". Бумаги на дом были последним вещественным доказательством его присутствия в комнате с черным ходом. Они помогали отцу мечтать и разгуливать по тому же маршруту — от кухни до кабинета.

— Ты должен пойти к Марье и потребовать у нее бумаги. Когда ты едешь в Москву? Пойди к ней и объясни все, как есть. Она чудовище, я понимаю, но бумаги на дом не имеют для нее никакой цены. По хорошему, мы имеем право и на драгоценности, но она их не отдаст… Но бумаги…

И так по кругу. Матери казалось, что она многие годы прожила забыв пароль, эдакий "сезам, откройся", а сейчас вспомнила, и поэтому обрела власть над событиями.

И все‑таки она его уговорила. Приехав в Москву, Эрик поперся, как дурак, по известному адресу. Он не представлял, как будет разговаривать с этой женщиной. Может быть, он вообще не скажет ни слова. Главным было — посмотреть на нее — ненавистную и притягательную одновременно. Но затея сорвалась, на его звонок в дверь никто не вышел.

Спускаясь по лестнице вниз, он столкнулся с плотной, краснощекой особой с потной шеей. Она, задыхаясь, несла сумку полную овощей и разговаривала сама с собой: " Я ему дала семьдесят тысяч… а он мне… нет, не так надо считать". Не поднимая глаз на Эрика, она обтекла его, обдала жарким духом и полезла дальше вверх. Дойдя до двери, той самой, в которую он только что звонил, она поставила сумку на пол и стала орудовать ключом, опять что‑то бормоча под нос.

Мать называла ее обольстительницей, разлучницей, и воображение рисовало что‑то элегантное, роковое, с египетскими длинными глазами и гибким телом. Время меняет облик, но не настолько же! Даже мать, а она уже было больна (тогда они еще не знали, что у нее рак), выглядела гораздо моложе и привлекательнее. И ради этого чудовища — нелепого, старого и сумасшедшего — отец изуродовал всем жизнь? Уже не ненависть, а брезгливость перехватила дыхание. Он, топоча по лестнице, рванул вниз.

Мать сгорела быстрее, чем предсказывали врачи. Она знала, что умирает. Ее предсмертное желание, а если хотите, навязчивая идея, была: "Ты должен любым способом вернуть собственность семьи Крауклис — дом и ферму. От фермы остался один сарай — пусть он станет твоим. К сараю тоже полагаются земля. А дом стоит бесхозный. Советский военкомат ликвидировали. Я узнавала. Нужны только документы, а там хороший адвокат поможет доказать твои права."

С адвокатом он встретился спустя несколько месяцев после смерти матери. Полгода — такой срок он назначил себе в знак траура. Видимо, он был все‑таки больше похож на отца, чем на мать. Она умела говорить: "Немедленно!" — и делала это, а образ отца — сильный, большой человек, подразумевал в себе некоторую неторопливость

Встреча с адвокатом не обнадежила.

— Покажите докуметны…Ага… это ферма. А дом?… По какому он, говорите, адресу.

— Документов на дом у меня пока нет. Но будут. А сейчас я хотел прояснить для себя этот вопрос. Так сказать, принципиально.

— А что тут решать? Имея на руках необходимые бумаги, я смогу доказать в судебном порядке наличие наследственной массы. Но ведь ваш отец был женат. Супруга его жива?

— Насколько мне известно — да, и умирать не собирается.

— Должен вам заметить, что его супруга вашего батюшки, также как и вы, является наследницей. Причем она получает большую часть.

— Дома?

— Всей наследственной массы. Как вы будете с ней все делить?

— Речь идет не о ней, а обо мне. Я ношу фамилию матери, но легко доказать, что мой отец — Улдис Крауклис. Да, у него была жена, но она русская, она живет в Москве и является подданной другого государства. Я думаю, судейские будут на моей стороне.

— Сейчас не время об этом говорить, — сказал адвокат. — Если бы вы полгода назад ко мне обратились, тогда другое дело.

— А сейчас чем плохо?

— Тем, что умники в Брюсселе рассматривают, так называемое, нарушение прав русскоязычных в Латвии, и если европейский суд примет решение в пользу потерпевших, то Латвия будет обвинена в нарушении прав человека. А нам это надо?

— Нам это не надо, — повторил с той же интонацией Эрик.

— Вы понимаете, в чем тонкость вопроса? Сейчас в Риге не захотят ответить московской наследнице отказом. Она одинока?

— Насколько мне известно — да. Детей и близких родственников у нее нет.

— Вот если бы она умерла, тогда другое дело. Тогда бы все решилось само собой.

Адвокат не имел в виду ничего предосудительного. Он просто приводил пример из своей практики. Но Эрик понял его буквально. Адвокат дал совет, и он им воспользовался. Теперь осталось только детально продумать план и осуществить его.

31

Первое, что пришло в голову — нанять киллера. Но Эрик был беден. Все сбережения ушли на похороны матери. Ведь это сейчас стоит безумные деньги — похоронить человека. А убить — еще дороже. Были мысли, продать что‑нибудь из старинной материнской мебели, но все эти комоды–столики пребывали в таком состоянии, что их пришлось бы спустить за бесценок. А чем потом обставлять "Лондон"? Нет, деньги надо искать в Москве.

В казино Эрик и раньше захаживал. Еще в студенчестве он не плохо играл в покер и в преферанс, и в смутные времена решил обновить старую привычку. Играл он по маленькой, но странное дело, выходило баш на баш. Только выиграет приличную сумму, через три дня также незаметно ее и спустит.

В казино понимаешь, что Москва не такой уж большой город. Здесь он их всех увидел: и благодушного балагура с цепким взглядом — Льва Шелихова, и его замороженную Инну, словно взятую напрокат из музея восковых фигур. Но это было потом, когда он все про них узнал. Главное, в казино нашелся человека, согласный выполнить роль киллера. Он‑то Эрику Инну и показал, вот, мол, неверная жена со своим хахалем. Прикончил бы его своими руками. Да пока резона нет. В том, что Андрей хоть и косвенно, но имеет отношение к Марье, Эрику виделся особый завиток, эдакий шикарный и насмешливый росчерк судьбы. Мол, все вы, негодяи, одним мирром мазаны.

На вид Андрей Шульгин был вполне надежным человеком. Но жадным. Может Эрик и не прав, считая, что Андрея жаба душит. В конце концов, киллерствовать — не самая легкая профессия. Просто у Эрика не было таких денег. Шульгин запросил вначале две, потом снизил сумму до полторы тысячи баксов, а дальше уперся, как бык. Эрик решил на нем не зацикливаться. Мало ли, может он кого‑нибудь подешевле найдет.

Но прежде, чем искать киллера, необходимо было добыть документы на дом — свидетельство на право собственности семьи Крауклис. Если он их не достанет (Марья могла выбросить документы за полной ненадобностью, могла их сжечь), все остальное — полная бессмыслица. Если он не найдет старинного свидетельства, то Марья Шелихова, как это не прискорбно, имеет право жить дальше.

Перед отъездом в Москву он хорошо подготовился. Старые материнские записки (когда‑то она писала жалобы и в местком, и в портком по месту работы разлучницы) утверждали, что заведующего отделом, в котором Марья проработала всю жизнь, звали Натан Григорьевич. От его имени он и решил говорить. Марья вначале не поймет, кто ей звонит, а он и напомнит: "Как же так, Машенька… Не хорошо забывать старых друзей…" Марья скажет, что не узнает его голос, а он, как волк из сказки, объяснит, что перенес операцию на гортань. Слово за слово, и он выведает планы Марьи на лето.

Но к телефону подошла не Марья, а ее жилица Галя — очень разговорчивая особа. Эффект с Натаном Григорьевичем сработал как нельзя лучше. Текст по ходу дела был подредактирован: "Старые сослуживцы…та–та–та… решили собраться… А где Машенька?"

А вот где — на реке Угре в Калужской области в замечательной деревне под названием Верхний Стан. И далее полный набор сведений о племяннике Левушке.

— А когда Марья Ивановна будет в Москве?

— Этого я не могу вам сказать. Есть надежда, что она приедет летом в июле, когда я сама уеду в отпуск. Но точно ничего утверждать не могу.

— А вы куда уезжаете?

— В Крым. У меня путевка с десятого июля.

Могло ли прийти ему в голову, что дотошная бухгалтерша Галя не только не выкинет из головы имя неведомого Натана Григорьевича, но даже внесет его в книгу, чтобы потом ее сообщение, как недостающий пазл, легло в общую картину бытия, которую вознамериться составлять Вероника?

Знать где падать, соломки бы подстелил. Эрик повесил трубку с ощущением, что попал не в двух зайцев, а в трех. Да что там — в трех! Он в стадо зайцев пальнул дробью и всех уложил наповал. О такой удаче он не мог и мечтать.

Про деревню Верхний Стан Эрик уже слышал от приятелей–художников. Там Флор Журавский творил свое крестьянское, экологически чистое концептуальное пространство, словом, какую‑то хрень. Говорили, что он зовет братьев по цеху потрудиться во славу некоммерческого искусства. Заработок — минимальный, но зато — жилье, еда и чистый воздух в избытке.

Возможность находиться рядом с Марьей и самому наблюдать за ее поступками взволновала и обрадовала Эрика. Ему казалось, что судьба — неприветливая дама в сером хитоне — сама протягивает ему руку, чтобы вытащить из болота неопределенности. Ты, дескать, держись покрепче, а я помогу. Игната он знал еще по училищу, он Эрика и порекомендовал Журавскому.

В деревне он видел Марью только издали. Она уже не казалась столь безобразной и ужасной, как при первой встрече на лестничной площадке, и даже брезгливости к ней он не испытывал. Взамен прежним страстям пришло спокойное, отстраненное чувство — эта старуха уже отжила свое, скоро она уйдет из жизни, и переживать по этому поводу не стоит.

Жизнь в Верхнем Стане была интересной, но опасность подловила Эрика с неожиданной стороны: аллергия замучила. И попробуй, объясни людям, чего ради ты здесь торчишь, если у тебя сенная лихорадка? Но оказалось, что у Игната от тесного общения с соломой обострился псориаз. Если напарник с такой болезнью страдает во имя искусства, то Эрику сам Бог велел. Оба художника были у деревенских вечным предметом шуток, но подозрения не вызывали.

Приходилось то и дело таскаться в Кашино в поликлинику. Здесь Эрик и познакомился с милейшей женщиной — медсестрой Соней. Вернее сказать — она сама с ним познакомилась и поняла, что этот мужчина ей подходит.

Сославшись на болезнь, Эрик поехал в середине июля в Москву. Он уже точно знал, что квартира Марьи стоит бесхозной. Пресловутая Галя отбыла в отпуск. Значит, он сможет проникнуть туда и выкрасть документы на "Лондон".

Операция с выемкой документов прошла блестяще. Удивительное это существо — Марья Ивановна! За двадцать лет не удосужиться поменять замок! Дубликат с отцовского ключа сработал безотказно. Эрик знал, что в квартире ему можно не торопиться. Ему не хотелось, чтобы следы его пребывания в доме были заметны, поэтому поиск велся предельно аккуратно.

Через три часа работы он нашел черный пакет из‑под фотографий. Найдя "Свидетельство на право собственности", он разволновался. Ну вот — все и решено! Ведя обыск, он обнаружил в книгах доллары. Пока не нашел документов, ему и в голову не приходило взять их. Он не вор! Но став обладателем черного пакета с ценной начинкой, Эрик со всей очевидностью понял, что просто обязан взять эти деньги. Они пойдут на дело! Маловато для киллера, но четыреста баксов у него на это дело уже было накоплено.

И тут ему в первый раз пришла в голову мысль — а зачем ему, собственно, киллер, если он все сможет сделать сам? Марья находится в пределах досягаемости, деревня — не город, где все сидят под замком, а вечерами на улицы не выходят. Спустить курок — не велика работа. А шестьсот баксов, эта как раз та сумма, за которую ему предлагали пистолет. Месяц назад он его не взял, денег не было. А теперь есть!

В этот же день он позвонил по некому номеру. Цена на "Макарова" оставалась прежней. Товар обещали достать через неделю. И черт его дернул заглянуть вечером в казино! Там он на Шульгина и напоролся. Оказалось, что тот помнит про старый заказ и готов хоть завтра пристрелить любого — только укажи. Ах, как жалел в эту минуту Эрик, что назвал в свое время Шульгину фамилию жертвы.

— Что ты все — нет да нет? — накатывал Шульгин. — Говорю, я согласен скостить цену. У меня будет дельце в тех краях, где ты сейчас живешь.

— Откуда ты знаешь, где я живу? — вознегодовал Эрик.

— Да вот уж знаю. Так что жди. Скоро встретимся.

Из казино Эрик с позором бежал. И надо же тому случиться, что этот Андрей Шульгин, действительно пожаловал в Верхний Стан. Где он там остановился, неизвестно, но вечером отловил Эрика на реке и, испуганно озираясь, сказал, что им надо встретиться и поговорить.

— Не о чем нам говорить.

— Есть о чем. Часов в двенадцать с копейками жду тебя у входа в церковь.

— Я вообще сегодня уезжаю в Москву, — Эрик действительно должен был ехать за обещанным пистолетом.

— Очень хорошо. Поезжай, куда хочешь, только предварительно обсудим одно дельце. Не придешь — тебе же хуже. Я на тебя управу найду!

Это была та самая грозовая ночь с пятницы на субботу. Эрик еще накануне объявил Флору, что должен на пару дней смотаться в столицу. Тот не возражал. В конце концов, и художники имеют право на воскресный отдых. Флор даже предложил Эрику подвести его до кашинского автобуса, но тот отказался. Он благополучно дойдет до шоссе, а там проголосует.

Но Эрик не пошел на шоссе. Угроза Шульгина не давала ему покоя. Он решил, что разговора не избежать. В Москву можно поехать и завтра, а сегодня он переночует у Сонечки. На другом берегу реки в кустах у него хранился велосипед. Соня сама дала ему его для ночных поездок.

Сидя на кладбище на лавочке в ожидании Шульгина, Эрик издали видел, как подъехал к банному дому джип. Спустя некоторое время к бане подрулила еще одна иномарка. Еще сколько‑то там натикало, и Эрик услышал голоса. Он обошел церковь и увидел, что Андрей разговаривает с какой‑то женщиной. Подошел поближе — Инна. Кажется, она плакала. Эрик спрятался за угол, а когда выглянул — ни Инны, ни Андрея. Странная способность была у человека. Он исчезал внезапно, словно растворялся в темноте. Меж тем банный дом ожил, все окна его празднично сияли, как у теплохода на реке.

А погода портилась на глазах. Откуда‑то взялся ветер, и уже забарабанили по листьям первые капли. Послать бы этого Андрея к черту, тем более, что в назначенный срок его у церкви не оказалось.

Андрей появился, когда гроза была в полном разгаре, и начал разговор с того самого места, на котором кончил его в казино. Общая мысль была такой: "Я убью старушенцию, о которой было говорено, и даже возьму за это меньшую плату, но деньги за работу я должен получить сегодня же. А если ты, вонючка, отказываешься от моих условий, то я заявлю о твоих намерениях куда следует. Себя не пожалею, а тебя в тюрьму упеку!"

— Я все разузнал, старуха в доме одна, спит на первом этаже. Все в бане. И художники твои там моются. У них там дым коромыслом! Никто ничего не заметит. Сделаю все в самом чистом виде. Только вначале деньги мне отдашь.

— У меня их нет.

— А мы сейчас за ними сходим. Ты ведь из тех, которые тайники любит. Я правильно понимаю?

Он был под хмельком. Не скажешь — пьян, у Андрея бы хватило ума не идти на дело в подпитии, но грамм пятьдесят–сто для храбрости все‑таки принял. И главное, он был ужасно возбужден, иначе никогда бы у Эрика не хватило сил и уменья трахнуть его в разгар драки железякой по голове. Шульгин отрубился сразу. Эрик не сразу принялся обыскивать поверженного врага. Вначале постоял рядом, привел в порядок сердце — оно стучало, как бешенное, обдумал ситуацию. Если он его убил, а похоже на то, лучше труп пусть будет безымянным. В одном кармане куртки у Шульгина были документы, деньги, ключи, носовой платок — полно барахла, а в другом — только пистолет. Эрик стащил с убитого куртку, туго ее свернул и спрятал запазуху. После этого подтащил Шульгина к пролому в стене и спихнул его вниз.

Эрик так никогда и не узнал, какие на самом деле планы бродили в голове у Андрея. Может быть, рассказывать об этих планах следовало в другом месте, подробно освещая запутанные отношения бандита Рулады и умного Льва Шелихова, но автор не уверен, что ему представиться такая возможность. Поэтому скажем кратко: Рулада нанял Андрея, чтоб тот припугнул Левушку. Куда хочешь стреляй — в руку, в ногу, без разницы, но надо, чтоб сквалыга–банкир понял, что угроза не была пустой болтовней.

Шульгину Эрик позарез был нужен. В руку, в ногу, но все равно выстрел. Каждый знает, что убийство, совершенное киллерами, никогда не раскрываются. Но вдруг на этот раз будет не так! Вдруг найдется настырный опер, который ухватит верную нитку и примется разматывать клубок. До сердцевины они клубок не размотают, нитка порвется как раз на нем — на Андрее Шульгине.

Вот тогда и можно будет пустить ментов по ложному следу. Если у этого хлюпика Эрика была необходимость пристрелить старушку, то у него вполне могли быть критические отношения и с ее племянником Левушкой. Эрика во всем и обвинят. Вот такую себе придумал Шульгин подстраховку. А лишние деньги никому не помешают. Правда, дальнейшие события выглядели как бы в тумане, деталей не рассмотришь, но общая догадка дышала правдой.

32

Эрик выбежал из церкви, дождь стоял стеной. Он зачем‑то бросился к реке, но встал столбом. Неожиданная мысль парализовала ноги. А мысль эта была — а почему не расправиться с Марьей немедленно? Оружие у него уже есть. Он пристрелит Марью, а пистолет потом бросит рядом с покойным Шульгиным. Надо только, как учат все учебники по криминалистике, собственные отпечатки стереть, а Андреевы пальцы — отпечатать. За этим дело не станет, времени у него более, чем достаточно.

Он вернулся домой во времянку без опасения встретить там Игната., поскольку знал, что тот в бане. Надел дождевик, шляпу с полями, прихватил черный шарф, чтоб прикрыть нижнюю часть лица. От кого он собирался прятаться, Эрик не думал, не до того было. Он шел на убийство и одевался так, как требовал кинематографический этикет. Пистолет он положил в карман. Никак не мог сообразить, куда деть куртку убитого с документами. Потом решил, что во времянке ее никак нельзя оставлять, а потому вынес из дому и спрятал под ближайшим кустом.

Мысль о том, что он полчаса назад убил человека, его не волновала, но он ужасно трусил идти к Марье. Никакие рассуждения на тему: "Кто я? Тварь дрожащая? И так далее…" его не мучили. Он просто боялся, что застукают, поднимется гвалт, крик, ему придется давать какие‑то объяснения. Это казалось фальшивым и стыдным, как неприличный сон.

Дальше произошла глупейшая история. Мало того, что кто‑то явился в комнату и зажег свет, так еще этот оборотень — немыслимой величины кот, располосовал ему руку от локтя до запястья. Свет к счастью тут же погас. Эрик сам не помнил, как выбежал из дому. Удивительно, что в этом, близком к истерике состоянии он не бросил по дороге пистолет. Более того, он сходу нашел куст, под которым спрятал куртку Андрея, и схоронил ее уже на другом берегу реки под корнями сосны. В карман куртки он предварительно засунул пистолет, не нести же его в дом к лесничихе.

Велосипед в придорожной канаве, он обычно прикрывал его лапником, тоже нашелся сразу. "Не нервничай! — приказывал он себе. — Ничего страшного не произошло. Этот псих Андрей сам виноват. В конце концов, ты только оборонялся. А относительно Марьи — имеется твердое алиби. Ты в Москве, с этим не поспоришь!"

Соня не удивилась, не задала лишних вопросов. С ее точки зрения четыре часа ночи — вполне подходящее время для визитов. Он же не в шахматы пришел с ней играть. Однако рана на руке привела ее в ужас:

— Кто тебя так? Рысь? Вроде в наших лесах, их нет?

Эрик не нашелся, что ответить. Промолчал многозначительно. Рану обработали йодом, потом какой‑то мазью. На утро у Эрика поднялась температура. Соня преданно ухаживала за ним целый день, а после обеда уехала на велосипеде на ночное дежурство. Соню не надо было предупреждать, чтобы она держала язык за зубами по поводу присутствия Эрика в доме лесничихи. Соня скрывала их роман даже от подруг.

С дежурства она вернулась в воскресенье с большим опозданием и ворохом новостей:

— У вас в Верхнем Стане двое амнистированных какого‑то мужика пришили. Его сегодня в наш морг привезли. Говорят, он с церковной крыши сорвался и на металлический штырь напоролся.

— Какие еще амнистированные? — не понял Эрик.

Соня с удовольствием рассказала все, что знала по этому поводу. Загадочных убийств в их районе давно не случалось, так только, драки по пьяному делу или мужик бабу до крови изобьет. А здесь происшествие, как в столице.

— Ужас какой! — вполне искренне воскликнул Эрик — Страшно из дому выходить.

— А ты и не выходи, — ласково заметила Соня.

— Нет. Пойду. Я давно должен в Москве быть. У меня там дела. Я только тебя хотел дождаться.

— Да куда же ты поедешь? На кашинский автобус ты уже опоздал. Где ты в воскресенье попутку найдешь?

Они долго перепирались, обсуждая, опоздает Эрик на последнюю калужскую электричку или нет. В конце концов он настоял на своем. Перед отъездом спросил, нет ли у Сони рубахи с длинными рукавами, а то с расцарапанной рукой на люди показаться стыдно. Нашлась рубаха, белая, мужнина.

Эрик не поехал в Калугу. Он решил, что в Верхнем Стане сама собой сложилась весьма любопытная ситуация. Неизвестный труп… неведомые амнистированные… И если появится в деревне неизвестно кем убитая безобидная старуха, то и ее смерть будут валить на чужаков. Можно будет пустить слух, что здесь орудует секта. Кому придет в голову заподозрить в убийстве Эрика?

Пробираясь на велосипеде по сумеречному лесу, эту дорогу он уже наизусть знал, Эрик не обдумывал, когда и как произведет роковой выстрел. Главное, взять пистолет из тайника, а там жизнь сама подскажет! И она подсказала. Вот они, все как на ладони сидят на террасе и пиво пьют. Одной Марье не сидится. Кажется, уселась на удобном месте, но опять встала и ушла в дом. Но у Эрика хватило терпения дождаться нужного момента. Марья появилась с подносом и стала, как вкопанная. Только какого черта эта ледяная Инна ее заслоняет? Он тщательно прицелился. Пистолет сработал как надо, грохнул на всю вселенную. Последнее, что Эрик слышал, покидая свой пост, был отчаянный вопль Марьи. Попал!

— Ну что? Опоздал на электричку? А ведь я тебя предупреждала! — отчитывала Соня Эрика, когда он опять поднял ее в четыре часа ночи. — Экий ты неуемный. Все тебе больше всех надо!

— Зато я дозвонился до Москвы. Мое присутствие там в ближайшее время уже не понадобиться, — сочинял на ходу Эрик оправдание.

Со стороны, когда пытаешься анализировать поступки Эрика, он представляется полным кретином. Что он мечется туда–сюда, как заяц, потерявший собственный след? В драке он оглушил Андрея, потом сбросил его с крыши. Но уж не такая в церкви большая высота, чтоб он убился на смерть. А все последующее поведение Эрик строил именно на том, что Шульгин мертв. Ну ладно, в первый раз случай помог. Но с Марьей‑то откуда такая уверенность? Выстрелить в человека и попасть, вовсе не означает убить его. Он не профессионал, у него нет оптического прицела. Если у тебя два раза не получилось человека убить — отступись! Зачем надо было заманивать Марью в свинарник? Но у Эрика словно мозги заклинило. Он уже не думал, что по деревне ходят люди и все примечают. Во всяком случае, когда он в воскресенье ночью переплывал в лодке реку, его точно видели, он даже голоса слышал. А когда кота ловил, за ним наблюдали близнецы. Ну и шут с ними, он тоже про их подвиги может порассказать.

Но про кота — это потом. Пока у нас понедельник, Эрик опять едет на велосипеде в сторону Верхнего Стана и размышляет — в лодке ли ему переправляться на тот берег или вплавь. Настроение у него отличное, это оно у него потом испортилось.

Добравшись вплавь до Стана и, узнав, какой "шухер" произвел здесь его выстрел, он чуть не разрыдался от огорчения. Старая ведьма опять жива! И что ему теперь делать? Бежать в Москву он боялся. На тех, которые бегут, подозрение падает в первую очередь. Но и оставаться в Верхнем Стане было нельзя. Вдруг Марья его узнает, вдруг свяжет образ ночного гостя с едва знакомым художником? И тут же он уговаривал себя: "Вряд ли. Если бы узнала, то об этом бы уже знала вся деревня!" Одет он был, как на маскараде. Кроме того, он точно помнит, что Марья закрыла глаза, а потом свет вообще погас. По деревне шатается московский сыщик, со всеми он уже беседовал, а Эрика словно бы и не заметил. Значит, он вне подозрений.

Вероника была права, определив ночной звук в саду — словно прищепка щелкнула — как осечку. Проклятый пистолет заклинило. Он понял, что пуля застряла в раме, но разбирать пистолет побоялся. Ну и прах с ним! Если надо будет, он еще раз съездит в Москву и выкупит обещанный "Макаров". Он сунул пистолет вместе с каменные внутренности лошади и успокоился. Когда обнаружат в соломе страшную находку, он будет уже далеко.

Зато какое удовольствие он испытал, отлавливая ненавистного кота. Я тебе еще раз царапну руку, гад! Бедный Ворсик получил удар по голове и в авоську был засунут в бессознательном состоянии. Это он уже потом в свинарнике очухался и принялся блажить на весь свет. А конструкцию Эрик рассчитал волне грамотно. Марья должна была дотянуться до авоськи и потянуть ее на себя. Тогда балка ударила бы ее точно по темечку, и старуха бы своих костей не собрала. А она упала раньше времени. Мерзкий кот (надо было покрепче сумку найти!) — вырвался на волю и второй раз спас жизнь хозяйке.

33

Мы оставили наших героев на кудрявой фразе Вероники. С нее и начнем эту главу:

— Неужели вы до сих пор не поняли, что вся эта охота велась на Машу, а ваш олигарх, над которым вы все здесь трясетесь, пятая нога у коровы — и не более того. Поехали в больницу!

Эта словесная фигура повергла опера Зыкина в шок. Московская самоуверенная старуха, видите ли, больше всех понимает! Никуда он ехать не собирался, а наоборот — врос в стул и потребовал объяснений.

— Но Машина жизнь в опасности! — не унималась прыткая бабушка.

— Как я понимаю, в больнице в вашу подругу никто стрелять не будет, потому что не из чего. Правильно мыслю? Стало быть, по вашему размышлению, ее будет травить. Так позвоните! Мобильником вы ее наверняка снабдили.

Никсов нашел это предложение разумным. Вероника вцепилась в телефонную трубку, как в волшебную палочку.

— Маша, ты? Мы сейчас за тобой приедем. И помни! Не принимай никаких лекарств, никаких уколов. Не задавай глупых вопросов. Это очень серьезно, Маш! Он ненормальный, он не остановится.

— Вероника, о ком ты говоришь?

— Не кричи! Тебе нельзя волноваться! Я тебе потом все расскажу.

— Кто — он? — возопила Мария Ивановна.

— Фигурант, — Вероника отключилась.

— Ничего не скажешь. Успокоили подругу, — хмыкнул Зыкин.

— О деле будем говорить, или как? — парировала Вероника.

Наконец можно было приступить с рассказу. Никсов активно помогал. Выражение лица у опера было скептическое.

— Значит, вы утверждаете, что преступник стрелял не в господина Шелихова, а в его тетку?

— Да, утверждаю.

— Но ведь он почти в сердце попал. Фельдшер говорит, что всего на полсантиметра, а может и того меньше, промахнулся! И то потому, что у господина Шелихова сердце смещено! Очень меткий выстрел! А вы говорите, он в Марью Ивановну стрелял. Не бывает так!

— Но вы же сами говорили, что преступник — лопух!

— Мало ли чего я говорил!

По мере приближения к финалу Зыкин все больше суровел, мрачнел, потом он вообще сунул карамельку в рот, отвернулся от рассказчицы и стал смотреть в окно. Его жгла обида. Столько всего знать, и ничегошеньки не рассказать ему — главному по раскрытия преступления. Одно утешало — улыбчивый сыщик из столицы тоже ничего не понял и греб совсем в другом направлении.

— Его надо брать, — твердо сказал Зыкин — Вы поезжайте в Кашино в больницу, а я пойду на угор. Там сейчас у художников работа в самом разгаре, убийца наверняка с ними.

— А ордер на арест у вас есть? — поинтересовалась Вероника. Ей тоже очень хотелось пойти на задержание. Такое она только по телевизору видела.

— Сейчас выпишу, — отозвался опер. — У вас найдется чистый лист бумаги?

— Но ордер должен выписать прокурор, — деликатно подсказал Никсов.

— Ага… Где это я его найду? Он в отпуске. Прямых улик у меня маловато. Но пистолет нашли? Нашли. На нем отпечатки пальцев.

— На подозрении у нас двое. Так? — спросил Никсов.

— А вы руки на предмет царапин не проверяли? — поинтересовался Зыкин.

— Проверишь у них, — проворчала Вероника. — Один всегда в перчатках, другой в рубахе с длинными рукавами.

— Тогда обоих и возьму. На месте разберемся.

— Противозаконно… — промямлил Никсов, складывая свои красивые губы в улыбку.

— А если убийца сбежит? Если уйдет, как щука, на глубину? Вы мне дадите чистый лист бумаги или нет?

На составление ордера ушло еще десять минут. Никсов давал бестолковые советы, старая курица смотрела через плечо и шептала в ухо: " В этом слове у вас орфографическая ошибка. Вы же ордер будете в дело подшивать. Это же неприлично — с ошибками". Только третий вариант всех удовлетворил.

Все! Я пошел на задержание, — к восхищению Вероники опер вынул из кармана наручники. — Жаль, только одна пара с собой. Но если что, Флор поможет.

— Я бы в таком деле рассчитывать на Флора не стал, — сказал Никсов. — Он за своих художников грудью встанет. Мы с вами пойдем.

На угоре Зыкин повел себя как собака на гоне, трижды обежал навес, потом стал метаться среди соломенных фигур. Мужики плели из ивы декоративные изгороди. Опер через эти плетенки перепрыгивал, словно на спортивной дистанции.

— Здравствуйте, Валера, — окликнул его Флор. — Кого вы ищите?

— Второго… Эрика вашего.

— Так он уехал.

— Куда? Когда?

— Меня здесь не было. Я в район ездил.

— А кто был?

— Я был, — борясь с одышкой, подошел Сидоров–Сикорский. — Часа полтора назад здесь появилась молодая дама… из местных.

— Сонька из больницы, — подсказал Игнат, он уже был рядом, вырос, как из‑под земли. — Она сказала, что у Эрика какая‑то неприятность приключилась. Звонили из Москвы. Кажется, мать заболела. Он только деньги взял и…

— Вранье, — прошипела Вероника.

— Вы беседовали с Соней? — спросил Никсов у Зыкина.. — Что вы ей сказали?

Зыкин только рукой махнул и, свирепо глядя Игнату в глаза, спросил вкрадчиво:

— Почему из Москвы позвонили именно Соне?

Игнат пожал плечами, мол, мало ли какие у них отношения.

Зыкин уже бежал вверх по склону, Вероника, держась за сердце, семенила за ним. У Никсова хватило ума задать художникам последний вопрос:

— На чем Эрик поехал?

— Он не поехал, а побежал. Соня уговаривала его на тот берег переплыть, у них там велосипеды. А Эрик сказал: "Нет, это слишком долго!" и побежал к шоссе, чтобы там поймать попутку.

Никсов догнал опера только около дома.

— Заводите вашу красавицу. Поехали! — крикнул Зыкин.

— Где же мы будем искать Эрика?

— На станции. Где же еще?

— Я тоже еду. И не спорьте! — просипела чуть живая Вероника.

Погоня, господа, погоня! Никсов гнал машину на предельной скорости, а опер не закрывая рта ругался. Все у него были виноваты, но больше всех доставалось Веронике:

— Если бы вы, дамочка, не давали мне дурацких советов и препятствовали моему желанию арестовывать преступника, то он бы сидел у меня уже здесь, вот на этом самом месте.

— Но вы же не знали, кого из двоих арестовывать?

— Знал. Да я еще раньше догадался. У Игната отношения с племянницей вашей… ну как ее, у которой корова?

— Анна Васильевна.

— Вот–вот… Раз у него в деревне баба есть, не будет он по ночным дорогам к Соньке ездить. Он что — многостаночник? И потом в пятницу он со всеми вместе в бане мылся.

Тут уместно сообщить, что Зыкин с медсестрой Соней не о чем поговорить не успел, потому что не застал ее в поликлинике. Предположения Вероники о том, что Эрик посвятил Соню в свои планы, тоже были ошибочными. Он все хотел сделать сам.

А дело обстояло так. Вернувшись из поликлиники в избушку на курьих ножках, как называла внучка прозвала пятистенку, Соня увидела на столе карамельки в вазочке.

— Откуда?

— Гость был, — сказала старуха.

Слово за слово, и выяснили, что это за гость приходил. И все‑то он вопросы задавал, а старая бабка ему отвечала.

— Что ему надо‑то было? Про Эрика, говоришь, спрашивал? И что ты ему говорила?

Тут бабушка струхнула, вид у внучки был очень рассерженный.

— Что ему говорить, если он и так все знает.

Что именно может знать опер, Соня уточнять не стала, но, как говорится, призадумалась, и решила на всякий случай Эрика предупредить. Уж больно странные события происходят в Верхнем Стане!

Эрика взяли на стоянке такси около станции Калуга II, когда тот уговаривал таксиста везти его в Москву. Таксист канючил, мол, у него бензин на исходе (тоже мне — проблема!) и запаски нет, а потом заломил такую цену, что сам смутился. Тут опер Эрика и прихватил. Браслеты только звякнули на узких запястьях. Никсов заголил арестованному руку. Царапины поджили, но все четыре розовые дорожки от когтей просматривались хорошо.

— Он! — сказала Вероника. — Точно, он.

Эпилог

Не в традициях жанра писать эпилоги. Убийца найден, его накажут — что же еще? Но к героям привыкают не только читатели, но и автор. Кто знает, встретится ли он с ними опять?

Лева Шелихов был вполне удовлетворен результатом расследования. С агентством "Эго" он расплатился по самой высокой таксе и заверил, что будет и дальше пользоваться его услугами. Отношения Льва Леонидовича с Руладой пока так и остались непроясненными. Но это уже совсем другая история.

"Запорожец" нашли и вернули владельцу. В чужих руках машина не пострадала, потому что все, что в ней можно было изуродовать — было изуродовано еще до похищения. Пасечник и раньше, если ехал куда в дождь, зонт брал — протекала крыша‑то, а щели в полу такие, что видно, как земля между колес бежит. Кряхтит машина, а едет. А что еще нужно от средства передвижения? Амнистированных не нашли, они как в землю канули. Вся деревня была за них рада.

Как выяснило следствие, найденный Зыкиным вещдок, а именно обрез, схороненный в церкви, арестованному не принадлежал. Зыкин съездил в Верхний Стан и предупредил всех, что завтра с утра приедет "на поголовное снятие отпечатков пальцев". Опер еще до машины не дошел, когда Петька–Бомбист догнал его и повинился. Бомбист расчитывал, что если сам во всем сознается, то ему немедленно вернут его собственность. А опер развел такую баланду! "Не имеешь право, это огнестрельное оружие, будешь отвечать по закону…" В общем, дело замяли, обрез не вернули. "Тьфу на вас и еще раз тьфу!" — так отреагировал Бомбист на самоуправство властей.

Марья Ивановна давно дома, ждет не дождется, когда снимут гипс. А пока она нашла способ передвигаться без костылей. Берешь табуретку, ставишь колено загипсованной конечности, а здоровой ногой делаешь шаг. Потом, стоя на здоровой ноге, двигаешь табуретку… и так далее. Получается очень ловко, и подмышки не болят.

Верная Вероника все еще пребывает в Верхнем Стане, хотя Желтков, отчаявшись заполучить жену назад, шлет ей угрожающие телеграммы: "Гортензия вянет что делать" или " Ты забыла меня печень".

— Опять экономит на букве "у", на запятых и вопросительных знаках, — ворчит Вероника. — Наверное на телеграфе решили, что его тексты — шпионский пароль. А про гортензию — врет. Просто цветы желтеют. Скоро осень…

Она так и не созналась никому, что похитила в интересах следствия две безделушки. В комнате Эрика ей приглянулась маленькая, керамическая фигурка быка. У Игната она разжилась металлическим стаканчиком. " Это не воровство, — уговаривала она себя. — На глянцевых боках этих штучек замечательно видны отпечатки пальцев. И не моя вина, что Зыкину эти вещи теперь не понадобились".

Мы уже говорили, что при задержании Эрик никакого сопротивления не оказал, но в отделении милиции от всех обвинений отказался. Допрос вел сам Зыкин, поскольку следователь был в отпуске. Потом, перед лицом очевидного, Эрик сознался, что действительно подрался в церкви с гражданином Шульгиным Андреем, но вовсе не убивал его. Гражданин Шульгин сам оступился и упал вниз. А что касаемо гражданки Марьи Шелиховой — не видел, не знаю, в московской квартире ее не был — словом, полный отказ.

Тогда Зыкин решил устроить очную ставку. Что он ждал от этой встречи, он и сам не знал, но как выяснилось — рассчитал правильно. Марью Ивановну привез в отделение уазик. Она категорически отказалась пользоваться костылями и вползла в кабинет Зыкина с табуреткой, о которой уже было рассказано.

Эрик как увидел Марью, так и вскочил со стула, затрясся весь. Потом закричал: "Ненавижу!" и разрыдался. После этого допросы потекли как по писанному. Эрик во всем сознался.

А Марья Ивановна потеряла покой. Днем она была тихая, задумчивая, подолгу сидела, уронив руки в передник и глядя на далекий пейзаж, а ночью никак не могла уснуть:

— Знаешь, Верунь, я как его в милиции увидела, передо мной словно вся жизнь прошла. Объясни, как я сразу не угадала в этом мальчике сына Улдиса? Он так похож на отца!

— Он не мальчик. Он взрослый, злобный мужик. И он хотел тебя убить.

— Я ведь могла отослать в Ригу эти документы? Я просто не знала, что они им нужны. Мне не пришло это в голову. Попроси он у меня эти бумаги, я отдала бы их с радостью. А теперь — такая беда! Его нужно защитить. У меня есть брошка с брильянтами. Она принадлежит его отцу. Если найти хорошего адвоката…

— Спи, глупая старуха, — злилась Вероника. — Тебя ничему не учит жизнь. — Она уходила из спальни и выключала свет.

Тогда Марья Ивановна молча плакала в темноте. Вдоль кровати, растянувшись, как старая горжетка лежал, верный Ворсик. Ему можно жаловаться, он не осудит.

— Он сказал — ненавижу! А я бы могла его любить. Боже мой… Как грустно. Но если найти хорошего адвоката…

Акция всеобщего благоденствия в честь Анны Пророчицы, Анны–Скирдницы, а также Саввы — Скирдиника состоялась во время. Как она прошла, сказать не можем, поскольку там не были, но, наверное, хорошо. У Флора всегда все получается хорошо, а экологически чистое некоммерческое искусство сейчас в большой цене.

Нина Соротокина

Через розовые очки

Часть первая

1

Если бы Даша встретила эту, вторую, а попросту говоря, свою копию, на улице в толпе или в метро, она бы и внимания на нее не обратила — что ни говори, а одежда очень меняет человека. Но здесь встреча произошла в таком месте и в тот единственно возможный миг, когда их очевидная схожесть била в глаза. Они стояли перед большим зеркалом в предбаннике, обе в приспущенных с левого плеча простынях, обе в шапочках, которые за небольшую плату выдавала банщица Нина, чтоб в парилке голову не напекло. Как обычно перед зеркалом, они смотрели не друг на друга, а каждая на себя, но нельзя было не заметить, что у стоящей рядом, на левой груди, прямо над соском, была точно такая же родинка в форме неправильного сердечка. Две совершенно похожие, круглые, нахально выставленные груди… от одного их вида по спине прошел озноб. В висок ударило мистикой начиненное слово: "Начинается!" А что, собственно, начинается? И кроме удивления, оторопи и страха, возникло какое‑то лишнее чувство, похожее на гадливость. Словно зеркало отразило ее сразу в двух лицах.

Даше рассказывали, сейчас не хотелось вспоминать, кто именно, что существует некий вид сумасшествия — у человека возникает чувство двойника. И душа и тело как–бы раздваиваются, и душевнобольной, скажем, находясь на кухне, точно знает, что вторая его часть обитает в этот же самый момент в комнате или на улице, словом, в другом месте. Болезнь эта мучительна, потому что в своем поведении больной совершенно адекватен миру, а свою раздвоенность воспринимает как нечто стыдное, такое, что надо скрывать.

Как обозначить слово "двойник" женским родом? "Двойница?" Пусть лучше будет "копия". Так вот, копию их неправдоподобное сходство тоже поразило, но не испугало, а развеселило.

— Клонирование, — сказала незнакомка, и засмеялась, обнажив короткие клыки. Даше говорили, что для идеальной формы зубов клыки у нее коротковаты.

— Так не бывает, — прошептала Даша и, чтоб как‑то разрядить обстановку, спросила быстро: — Тебя как зовут? Надеюсь, имена‑то у нас разные?

— Дело не в имени, а в фамилии. Я Соткина. Варвара Викторовна Соткина.

— А я Даша Измайлова.

— То‑то… А я в первый момент сдуру подумала, что мы близнецы. Знаешь, как в книгах или в телевизоре… тайна рождения, разлученные младенцы, человек в железной маске. Не у Познера в телевизоре, разумеется, а у Дюма–отца, — она опять рассмеялась. — Ну что испугалась‑то? Я, например, читала, что такие абсолютные сходства в природе бывают. Редко, но случаются. Просто, Бог одну выкройку сэкономил, использовал ее дважды. С ума сойти! — она резко сорвала шапку, тряхнула головой. Темные, цвета крепко заваренного чая волосы на миг встали ржаво–коричневым нимбом, а потом послушно легли в строгую прическу каре, даже в бане она выглядела элегантной. — Теперь ты!

Обнаженная Дашина голова оказалась неожиданно жалкой, длинные до лопаток светло–русые блеклые пряди обвисли сосульками, надо лбом смешно топорщилась мокрая челка.

— Вот мы уже и не похожи. Во всяком случае, не настолько…

— Просто ты не ухаживаешь за головой, — в голосе Вари прозвучало осуждение. — С этим немарким цветом волос следует бороться беспощадно. Краситься надо, милая моя. Это раз. Ты вот вымыла голову какой‑то дрянью, а я сейчас черным хлебом буду мыть. Пробовала когда‑нибудь? У волос появляется естественный блеск. Голова выглядит породистой, как соболиный мех. Что ты на меня так смотришь?

А Даша думала: "О чем ты бормочешь, мое отражение? Чудо произошло, чудо! А оно о волосах и черном хлебе".

— Пойдем в парилку, там и поговорим, — продолжала Варя.

— У меня уже время кончилось.

— Доплатим Нинке — и все дела, — но видя, что Даша медлит, она согласилась, — ладно, я одна пойду. Только ты меня дождись. Если поразмыслить, с нашего сходства можно иметь неплохой навар. Я быстро. Ради такого случая можно и шампунем голову вымыть, — уже на ходу она обернулась, — подожди здесь в раздевалке, а если хочешь на улице на лавочке.

Даша долго, слишком долго вытирала мокрое тело и яростно терла подмышки, словно там, в укромном месте, таились все неожиданности, а проще сказать — неприятности. Ну хорошо, не неприятности, это, пожалуй, слишком сильно сказано. Точнее сказать — неожиданности. А зачем они ей, если ее теперешняя жизнь и так сплошная неожиданность. Девица эта — Варя — сказала: клонирование. Это, разумеется, вздор. Буквально на днях, сама по телевизору видела, было сообщено, что какие‑то шустрые корейцы поделили человеческую клетку аж на четыре части, и каждая из клеток пошла делиться дальше. Перепуганные ученые тут же уничтожили свое творение, потому что под окнами их научного центра уже стояли другие корейцы с плакатами: мол, они не допустят насилия над человеческим естеством. Положим, какой‑то маньяк–ученый не послушался и довел дело до конца, создав две совершенно похожие особи. Ну что за идиотские мысли! Опомнись, Дарья! Ты уже взрослая. Так быстро люди даже в колбах не растут. И потом, где Южная Корея, а где эта баня?

— Чай, лимончик, сушки? — скороговоркой проворковала Нина, глядя на Дашу с профессиональной подобострастностью.

— Нет, спасибо. Ничего не надо.

Банщица обиженно поджала губы, двинулась по проходу прочь, но была тут же окликнута басистым контральто.

— Нинк! Ты баян обещала достать! Или хоть аккордеон. У меня ж юбилей. Я в этой бане состарилась!

Через проход, в кабинке наискосок пировала веселая компания. Даше было видно только мясистое, распаренное бедро, которое мелко тряслось от поминутно вспыхивающего смеха. Пили там отнюдь не чай. Видно, с собой принесли. Десять часов утра, и когда они только успели так набраться? Разговор шел пряный, дамы вспоминали свои любовные подвиги и делились такими подробностями, что хоть уши затыкай.

"Счас, счас…" Банщица умела двигаться совершенно бесшумно. Вот дурдом! Неужели Нинка им действительно баян припасла?

Сейчас эта стриженая девица выйдет. Что узнают люди при знакомстве? Где учишься, кем работаешь, как отпуск провела, где такую хорошую кофточку достала… Но это все вопросы пятнадцатой необходимости. Есть главный — когда ты родилась? Положим, у них одинаковый день рождения… Тогда надо только разобраться, кто чья дочь и почему родители их разделили. Значит, тетя Кира не врала, а только не сказала всей правды. Но Даша не хочет новых подробностей. Пусть будет так, как есть.. Господи, как это осмыслить? Одно точно, девочки были совсем маленькими, если они ничего не помнят. А если у них разные дни рождения, тогда все сложно. Это значит, что родители решились подделать документы о рождении и в основе всего лежит какая‑то гнусная интрига. Тьфу–тьфу, какая чертовня в голову лезет!

Даша накинула на плечи полотенце и пошла к фену сушить волосы. Веселую компанию она задела только краем глаза, но картина врезалась в память, как отпечатанная на фотопленке. Четыре кое‑как прикрытые тетки. Одна красилась, разложив на столе флаконы, единственной одеждой ее были резиновые перчатки, другая возлежала в позе римской патрицианки и лениво, словно обожравшаяся коза, обкусывала пучок зелени — петрушки или кинзы, третья, скелет и кожа, суетливо с приговорками наполняла рюмки. У последней на сдобных тесно сдвинутых голых коленях стоял баян, широкий ремень с золотым тиснением резко перечеркивал пухлое плечо. Потом баян распался веером, застонали меха…

Подробности эти врезались в память, потому что они были столь же нелепы, глумливы, как и ее раздрызганные мысли. Пели из репертуара Пугачевой про полковника, пели надрывно, но не противно, со слухом у них было все в порядке. Помолчите, дайте сосредоточиться! Главное, надо подробно узнать, кто Варины родители, где живут, чем занимаются, сколько им лет. Но захочет ли Варя рассказывать ей о своей семье? Это девица как‑то уж чересчур уверена в себе, как‑то слишком любит командовать. Насколько проще все было бы, если их сходство — игра слепого случая. Даша вовсе не хочет, чтобы стриженая была сестрой. И ей нет дела до ее родителей. У нее есть свои родители — любимые, единственные.

Даша вдруг представила, как они сейчас опять голые встретятся в предбаннике. Нет, только не здесь! Она стала поспешно одеваться. Дверь была тугой, так и ударила по пяткам. А может, быть страстная песня про балет сыграла роль сквозняка.

На лавочке под тополем Даша перевела дух. Время тянулось бесконечно, казалось, липло к рукам, как паутина. Сколько можно ждать? А не лучше ли просто уйти? Зачем ей новые неприятности? Что неожиданная встреча обернется именно неприятностями, а может быть и полновесной бедой, Даша уже не сомневалась. Отец перед отъездом напутствовал, умолял, заклинал: главное сейчас — ждать, сидеть тихо, как мышь — это для нас единственная возможность выжить. Она и так живет на одной ноге, вторую негде поставить, а тут еще эта Варя, или как ее там… "Двойница" — смешное слово. Две плохие отметки — единица и двойка под одной крышкой. Такова теперь и есть Дашина жизнь. И какой навар двойница собирается иметь от их сходства? Самой банк ограбить, а ее в качестве жертвы подсунуть? И вообще, мало ли какую можно придумать пакость. Бежать надо, и немедленно!

И в тот момент, когда измученная долгим ожиданием и дурными предчувствиями Даша решительно поднялась с лавки, чтоб идти на трамвай, она увидела, как из бани вышла ее копия, которую уже и копией‑то нельзя было назвать — стройное длинноногое существо, сошедшее со страниц модных журналов. Она приветливо помахала рукой, направляясь в скамейке, и Даша поняла, что попалась, судьба успела поймать ее за подол.

2

Дашина жизнь обрушилась месяц назад, если быть точной, двадцать восемь с половиной дней, когда она потеряла разом дом, отца и весь тот привычный, безбедный быт, в котором существовала все свои двадцать семь лет. Отец умолял ее ехать с ним, только не говорил куда и зачем, а курил, бегал по комнате и твердил с угрюмой отрешенностью:

— Дочь, я влип. Но я совершенно не виноват. Поверь, я честный человек, только, видимо, несколько безответственный. Можно было выразиться короче — дурак! Дураком был, дураком остался. А последствия могут быть ужасные. Мы должны скрыться!

— Куда я скроюсь? У меня работы в приемной комиссии сверх головы, и опять же — учеба. Ты же сам говорил — надо получить диплом. И вообще, ты можешь говорить толком?

— Чем меньше ты будешь знать, тем лучше. Для твоей же пользы.

— Пап, ты что, убил кого‑нибудь?

Даша, конечно, в шутку это брякнула, разве можно серьезно спрашивать о таких вещах родного отца, а тот вдруг затрясся, как одержимый пляской Святого Витта, и закричал уже совсем на истерической ноте:

— Балагуришь, дуришь? О, подлое время! Ничего святого. Я тебе говорю, что все это очень серьезно. И не хиханьки–хаханьки! Ты посмотри вокруг‑то. Мир обезумел. Ты сидишь в своем институте, учишь никому ненужные вещи и тебе кажется, что все, как раньше, отец тебя кормит красной икрой и бананами, деревья растут, облака по небу туда–сюда… Нет, моя драгоценная. Все переменилось. Правда жизни не здесь, — он направил палец в пол, и Даша покорно устремила взор на пыльный геометрический цветок на ковре, — а там…

Он походя надавил на кнопку пульта, экран послушно вспыхнул и бодрый басок уверенно произнес: драма, триллер, "Похороненные заживо–два". Прямо мистика какая‑то.

Отец с брезгливой гримасой выключил телевизор и продолжал с прежним запалом:

— Слышала? И еще депутаты с их хреновой Думой, Ельцин этот! Ладно, президента пока оставим в покое, он болен, ему не до нас. А потому будем заботиться о себе сами. Нам надо спрятаться, смыться, исчезнуть. На год, может быть на два, — он потер лоб и гулко, как в банку, добавил, — то есть я твердо верю, что не навсегда.

Даша только вздыхала, она не могла настроиться на трагический лад, не родной дом — опера, честное слово. Отец все еще считает ее девочкой–несмысленышем. Скажи толком, что у тебя- на стрелки поставили? Проворовался? Наверняка эта истерика из‑за денег, сейчас все из‑за денег. Но отец не желал говорить толком, он брал новую сигарету, раскуривал ее как‑то нелепо, обжигаясь, и опять начинал пугать и уговаривать. И все по кругу, по кругу… А вот свежая нотка: "Мама бы поняла меня с полуслова. И не стала бы задавать глупых вопросов. Она бы сразу сказала: поезжай с папой".

Авторитет мамы был в доме непререкаем, мама была королевой, и автором мифа был отец. Даше иногда казалось, что сама она вообще забыла, как выглялит мать. Глупости, конечно, картины младенчества, раннего детства и отрочества были почти осязаемы, то есть наделены кучей подробностей, мельчайших штрихов и даже запахов. Другое дело, что в той жизни, которая торопливо кружилась и мерцала вокруг матери праздничной мишурой, Даша воспринимала себя не живым персонажем, а сторонним наблюдателем. Точка ее наблюдения была неподвижной и неприметной. Она просто сидела на маленьком стульчике и безмолвно взирала на материнских друзей, на легкомысленные и веселые пьянки с песнями под гитару и длинными разговорами — все про смысл жизни. Их немудреный домашний быт тоже был сродни тому, который разыгрывался на сцене, то есть картонный, нарисованный.

Более того, Даше казалось, что она помнила и те вечера, когда отец еще не стал отцом, а был просто зрителем, и в театральной уборной дарил матери цветы, она обожала хризантемы. Отец стоял на коленях, а мама говорила — нет, потому что была горда, прекрасна, и вся ее жизнь принадлежала искусству. Отец опять стоял на коленях, а мама продолжала не соглашаться, и кутерьма эта тянулась год или около того. И где‑то именно в этом отрезке времени, пересыпанном в памяти, как нафталином (для лучшей сохранности), хризантемами белыми и желтыми, таилась какая‑то невнятная история, связанная с ее, Дашиным, рождением. Хотя, скорее всего, это чистый вымысел тетки Киры, особы болтливой и ненадежной. Какие могут быть тайны, если пьеса имела хороший конец. Мать, наконец, вложила в сильную, мозолистую от трудов праведных ладонь отца свою узкую, унизанную бутафорскими перстнями ручку — новая семья, счастливая ячейка социалистического общества.

"Мозолистые руки отца" были данью романтике, он любил приукрашивать свою профессию: геолог, путешественник, охотник, эдакий Лондон–Хемингуэй. Он устелил спальню шкурами — "большими экземплярами волков и медведей". На этих шкурах маленькая Даша и засыпала, когда родители забывали уложить ее вовремя. Романтика отца пахла пылью, но стеклянные глаза медведя поблескивали подлинной опасность. А мать говорила: краснобай! Подумаешь, нефть в Сибири ищет! Ему главное из дома сбежать, а потом пыль в глаза пускать женскому полу, дамы попроще обожают романтиков.

Но однажды Даша подслушала мужской разговор. Отец учил походной жизни своего приятеля, который собирался совершить какой‑то мощный туристический бросок. Сидели на кухне, пили водку:

— Идем по тайге, заблудились. Это на Северном Урале было. Комаров туча, жратвы никакой. Пять дней идем голодные, и не так жрать хочется, как опорожниться. Прямо всего тебя пучит и, кажется — вот–вот, сейчас… И будешь счастлив. Говоришь напарнику — погоди, сейчас точно! Он не спорит, останавливается, тупо ждет. А я снимаю рюкзак с образцами, ломаю ветки для костра — с голой задницей не сядешь, комары сожрут. Зажигаю три костра, блаженно сажусь в этот дым… и ничего, даже газов нет. Потом с напарником такая же история… Так и шли. Наливать, что‑ли?

Мелодично звякала бутылка о рюмки, потом раздавался смачных хруст соленых огурцов.

— Теперь я тебе расскажу, как задницу сберечь. Идешь по тайге, рюкзак неподъемный, жара, гнус, по спине катится пот. Тайга — это ведь не просто высокие деревья, это травы выше твоего роста, крапива, листья в лопату, зонтичные всякие, кустарник, ни хрена не видишь, вверху парит. Ты тяжелый, потный, и тебе нужно воздуха` пустить. Так ты просто так сдуру этого не делай. Ты остановись, руками ягодицы разведи и освободи путь воздухам, а иначе волосики на коже газом раздвинутся, потом лягут как ни попадя… Ты пошел, вроде бы нормально, а через час на заднице кровавый мозоль. И ты уже не ходок. Мелочь, но в нашем деле мелочей нет.

Узнай отец, что Даша его подслушивает, он бы в краску впал, а может быть в бешенство. Но эти натуралистические байки не только не принизили образ отца, но окончательно убедили Дашу в том, что отец и вышеозначенные американские писатели — люди одной крови.

И вот теперь этот потомок Лондона и Хемингуэя заламывает в истерике руки, явно трусит и призывает вместе с ним трусить Дашу, а поскольку она не соглашается, он призывает в помошники образ матери. Уж она‑то здесь никак не помошница.

Любила ли Даша мать? Да. Очень. И тем тяжелее было в детстве сознавать, что у нее не хватает на дочь времени. То и дело Даша оказывалась у бабушки, и закидывали ее туда не на вечер и не на день, а на недели и месяцы. Отец был "в поле", мать занята под завязку. Позднее, оценивая свое детство и стараясь быть объективной, Даша решила, что мать была весьма средней актрисой. Отсутствие яркого таланта с лихвой возмещалось творческим горением и безотказностью. Мать играла в детском театре, но при этом без конца ездила со сборной труппой в колхозы на уборочную или посадочную страду, на кондитерские и прочие фабрики, на вручение премий ткачихам и на присягу в воинские гарнизоны. Амплуа — принцесса, вечно юная дочь царствующего отца. Фижмы она меняла на сарафан, кокошник на сари, и, украсив свой чистый лоб круглой, похожей на конфетти, родинкой, все так же томно поднимала голубые глаза и сияла зрителям белозубой улыбкой. В кино не снималась, не звали, а на радио всегда была желанной гостьей — и все о любви, о любви.

Так она жила и потихоньку старела, кожа на юном лице усыхала и сжималась в морщинки. Мать говорила: ах, не играть мне ни Джульетту, ни Анну Каренину, с трона принцессы я сразу пересяду в кресло благородной старухи.

А потом она ушла. В ярком шарфике, в мягкой фетровой шляпке, никто не носил шляпы, а она носила, во французских туфлях на очень высоких каблуках и с дорожным чемоданчиком в руке — ушла, чтобы расстаться навсегда. Автобус спешил на очередной объект, в котором ждали развлечений, и уже на подъезде к клубу столкнулся с самосвалом. Шофер самосвала был пьян. Из труппы погибла только мать, другие отделались ушибами и сломанными конечностями.

Даше было двенадцать лет, когда они "расстались навсегда". Этой фразой отец в разговорах с дочерью заменил корявое для детского слуха слово смерть.

Честного и безответственного отца надо пожалеть — приказала себе Даша.

— Ладно, если мама так хочет, я поеду с тобой. Вам лучше знать. Когда едем?

— Завтра. В крайнем случае, послезавтра. Ты сейчас напишешь заявление в ректорат, что в связи со здоровьем тебе необходим академический отпуск. Я сам отвезу заявление.

— Тогда давай собираться? — Даша произносила слова механически, не веря, что все это всерьез.

— Я уже собрался. А ты возьми только самое необходимое. Пальто и сапоги тоже возьми, не важно, что сейчас лето. Ну и белье, кофты, разумеется…

— Пап, а как же квартира, вещи?

— С завтрашнего дня здесь будет жить совершенно чужой человек. Впрочем, не совсем чужой, а племянник Лидии Кондратьевны, из Саратова. Он какой‑то бизнесмен или вроде того, словом, состоятельный человек. Ты помнишь Лидию Кондратьевну?

— Нет.

— Да, да, конечно, нет… Откуда тебе ее помнить? — отец неожиданно смутился, боясь, что в запале сболтнет лишнее. — Знаешь что, давай спать, уже два часа. А завтра встанешь, барахло в чемодан покидаешь, и порядок.

Он уехал рано, а вернулся много позднее, чем обещал. Вид у отца был донельзя измученный. Из первых же его слов Даша поняла, что события сегодняшнего утра вывернули вчерашний разговор наизнанку.

— Я был в ректорате, поговорил. Разумно поговорил. Тебе не следует бросать институт. Более того, ты можешь опять перевестись на вечернее отделение и пойти работать на кафедру. Ставка лаборантки у них осталась. Это, конечно, копейки, но в нашем положении мелочью не брезгуют.

— Значит, мы не едем?

— Ты не едешь. Ты остаешься в Москве.

— Значит, у нас не будет жить племянник из Саратова?

— Как же не будет, если он мне уже деньги вперед за целый год заплатил. В долларах, разумеется. Я ему уже и ключи отдал.

— А ты скрытный человек, Фридман, — сказала Даша, очень точно копируя интонацию покойной матери. — Ты эгоист, который думает только о себе, а людей просто ставит перед фактом.

Уже веки набухли слезами, а по рукам, по их тыльной стороне, пробежали мурашки, словно током обожгло. Теперь достаточно одного неверного слова, и она разревется в голос. Отец знал это состояние дочери и обычно умел упредить бурю. Подошел бы, погладил по плечу и сказал бы нечего ни значащую фразу: мол, успокойся, моя девочка, или вечную присказку совковых неудачников — все будет хорошо, но вместо этого он встал столбом у окна и, внимательно всматриваясь в подробности уличной жизни, тоже мне, Штирлиц, понес сущий вздор:

— Не следят, и на том спасибо. И это правильно, что она тут, а я — там. Они ее не знают. И никому в голову не придет нас соединить.

Это была идея отца, дать Даше фамилию матери. Видно, с самого первого часа он готовил дочь в принцессы, если не в театре, то в жизни. А зачем принцессе еврейская фамилия?

Даша уже ревела в голос, а он все бубнил на той же ноте:

— Я использовал запасной вариант и снял тебе комнату. В коммуналке, в центре. Там все рядом — и метро, и автобус. Хорошая комната, теплая. Сюда — ни ногой! Это запомни как лозунг! Ни ногой! И нас не найдут. Денег я тебе оставлю не так, чтоб шиковать, но бедствовать не будешь. Я бы тебе все оставил, но не исключено, что мне надо будет купить жилье, развалюху в деревне. Я вначале думал в тайгу дернуть, но боюсь быть от тебя слишком далеко. Письма буду писать на Главпочтамт. Раз в месяц. Чаще за письмами не ходи, не надо привлекать к себе внимание.

— Папа, ты сошел сума! — сквозь слезы выкрикнула Даша.

— Мы все сошли с ума, — покорно согласился отец.

— Скажи хоть, куда ты едешь? Ты же хотел взять меня с собой!

— Да, хотел. Там я мог бы тебя защитить. Здесь — нет. Поэтому ты должна быть разумной.

— От кого защитить? От бандитов? От иностранной разведки? От доблестной милиции? — она уже сама не понимала, плачет или смеется, но при этом знала, до истерики дело не дойдет, минута была такая, что следовало себя контролировать. — И почему мы должны бросить дом именно сегодня?

— Потому что мне дали такой срок. И хватит об этом. Давай собирать носильные вещи.

3

"Тайну рождения" принесла в клюве приехавшая из Штатов на побывку тетка Кира Львовна. Она была троюродной сестрой отца, но, не смотря на дальность родства, отношение ее с семейством Фридманов–Измайловых были самые тесные. В детстве Даша не раз "отбывала срок" на теткиной даче, унылом, фанерном строении на шести сотках. Говорят, евреев отучили работать на земле. Ничуть не бывало! И морковь вызревала, и свекла, уже яблони начали плодоносить. Дети, разумеется, помогали прорежать, поливать, окучивать. Даша ненавидела теткины сотки. Хорошо еще, что "срок" длился не больше месяца. За утомительную заботливость и хлопотливость мать звала Киру Львовну тетя Курица.

Она уехала в Штаты со всем семейством еще в девяносто четвертом. Надо сказать, что дома они совсем не бедствовали, теткин муж давно переквалифицировался из инженера в хозяйственника, а потому пригодился и в новом времени. И не родина предков их манила, об Израиле вообще никогда не было сказано ни слова. Уехали от обиды, от унижения после громкого скандала с родственниками мужа, о которых Даша знала только понаслышке. Там делили какое‑то наследство и Кириных детей обошли самым нахальным способом. Наследство было, кажется, не велико, главной ценностью там вообще были книги, самый дешевый теперь в отечестве товар, но память удерживала то благое время, когда пища духовная была важнее пищи материальной. Кира Львовна называла все эти книги "фолиантами" и говорила, что цена их равна стоимости дачи в Малаховке. Переругались страшно. А тут еще дочь засыпалась на приемных экзаменах. А каждый дурак знает, что бал ей скостили не потому, что она спутала Данте с Сервантесом, а по пятому пункту. Мрак, словом.

В семейные распри вмешалась Муза Дальних Странствий, решительно ухватила Киру Львовну за руку и отвела ее в ОВИР. Документы оформили очень быстро и, продав свою двухкомнатную, яблони и дом, который уже обзавелся каменным фундаментом и кирпичной пристройкой, обматерив родственников–антисемитов и отечество, тетя Курица взметнулась на сильных крыльях…

Обосновались в пригородах Детройта, жизнь была трудной, иногда очень трудной. Сама Кира Львовна была без работы, муж трудился в мастерской при бензоколонке за три доллара в час. Юная дочь — надежда семьи, вышла замуж. Стоило ехать в Америку, чтобы найти там жизнью битого диссидента из Перми, очень духовного, очень честного, но разутого–раздетого, он ни с какими властями не мог жить в согласии. Постепенно, по капельке жизнь стала налаживаться.

И все четыре года Кира Львовна жила одной мечтой: вот она приезжает домой, ходит по подругам и родственникам, пьет чай и дарит подарки. Как только забрезжил свет в конце туннеля, то есть поездка в Россию стала реальностью, только чуть–чуть подкопить, Кира Львовна кинулась за покупками. Вещевые рынки есть и в Америке. Она ходила по лавкам с сантиметром, выбирала любовно, чтоб и по цвету подходило, и по возрасту, дома всё перестирывала, отпаривала утюгом, заново обметывала растянувшиеся петли, меняла молнии — придавала вещам товарный вид. С этим барахлом, упакованным в два чемодана, она и явилась в Москву, встав на нейтральной земле — у Фридманов, седьмой воды на киселе.

Еще с порога Курица крикнула:

— Даш, я тебе подарки привезла!

В своем благодеянии Кира Львовна была настырна. Подарки надо было примерять по нескольку раз, при этом хвалить не переставая, а позже, в разговоре все время возвращаться к этим маечкам — кофточкам — юбочкам и уверять, что без них дальнейшая жизнь была бы совсем ни к черту. На каждом подарке клеймом горело — кто‑то уже относил, запах чужих духов вообще выветрить невозможно. Этого добра, только нового, в Конькове завались. А вообще, спасибо, очень мило, спасибо большое, все очень кстати, как там у вас жизнь — в Америке? Проговорили до трех часов утра.

На следующее утро Даша, только открыв глаза, поняла — горим, но горим как‑то необычайно вонюче, с запахом химических отходов. Дом был полон сизого дыма, тетечка Курица на крик не отзывалась. Оказывается, она ушла в булочную купить сдобу к кофе, а перед уходом поставила на газ полный чайник.

Приезд тети Киры на побывку совпал с тем благостным моментом, когда Фридман устроился "в офис", носил домой очень приличные деньги и обзавелся кучей кухонных игрушек, о которых втайне давно мечтал. Тостеры, миксеры, вафельницы были в его представлении символом обеспеченной и благополучной семьи. Вершиной приобретательного действа стала великолепная газовая плита с электродуховым шкафом. В числе прочего был куплен и электрический чайник. Знаете это белое электрическое чудо с золоченой сеточкой, тефаль, ты всегда думаешь о нас, вода подогревается в нем за считанные секунды? Сейчас эти чайники появились во многих домах — любимец семьи, незаменимый друг!

Оказывается, Кира Львовна в своей занюханной Америке и не подозревала о подобном чуде техники, магазины, в которых там этим торгуют, ей, вишь, не по карману. На газу белоснежный любимец семьи на стал не просто гореть, но плавиться, заливая новую плиту плотной дрянью, которая не отскабливалась потом даже ножом. Понятное дело, тетка ужасно расстроилась, и все повторяла: я куплю, я вышлю…

С этого ужасного утра и началось ее знакомство с новой Москвой. Мы не замечаем, как изменилась наша жизнь за последние годы, Россия — таинственная страна. Да, мы каждый день слышим по телевизору, как невозможно, страшно и ужасно мы живем, более того, мы и в реальной жизни находим этому подтверждение: нищие, беспризорные дети, все изоврались, изворовались… и еще криминал. Но, как и в советские времена, иностранцы, приезжая в Москву, не могли понять, где им купить столь необходимую меховую шапку–ушанку, ни в одном магазине нет, а все их носят, так и сейчас нельзя понять, как существуют люди на нищенскую зарплату. Везде задолженность, никому не платят, а праздничный стол полон яств. Россия таинственная страна, у нас власть, которая для народа, живет сама по себе, а люди сами по себе, газеты во все времена пишут правду, одну только правду, а люди не верят ни одному печатному слову. Впрочем, я отвлеклась.

Кира Львовна ходила по домам, приносила пакеты с выглаженной одеждой, дарила и видела — у людей появился достаток. Телевизоры везде японские… или корейские, черт их разберет, но качественные, здесь стиральная машина, хорошенькая, как игрушка, там белый утюг, великолепный, словно яхта на Адриатике, в третьем доме только что вернулись из тура по Италии и ни о чем, кроме Уффици и Венеции, говорить не желают.

И никто не интересуется, как там у вас в Штатах. Спрашивают только: "Как ты нашла Москву? Изменилась?" Кира Львовна честно отвечала, что, мол, нет, не изменилась, она нашла Москву чудовищной: то же хамство, тот же мат, все пьют, и ни у кого нет времени. Раньше в Москве хоть поговорить можно было по–человечески, а сейчас все куда‑то бегут. И постоянно нарушаются права человека. А Москве как всегда на это наплевать. Как была спесива, так такой и осталась. Собеседники сочувствующее кивали головой, но в прения не вступали.

Но самое потрясающее, что ее любимая подруга Рита, которую она оставила почти в нищенстве, холодную, голодную и стенающую, и которой она привезла плащ на меху, почти новый, только пуговицы поменяла, встретила Киру Львовну веселым смехом и тут же сообщила, что времени на разговоры у нее всего час, от силы полтора. Она работает на трех работах, не передохнуть, и сегодня за ней заедут. Чем занимаемся? Всем занимаемся, и торговлей тоже. А за час что расскажешь? За Риткой действительно заехала напарница, и уже на ходу подруга прокричала:

— Спасибо за плащ! Да, да, замечательный, в плечах не узкий, нет! А это тебе вместо подарка. По магазинам бегать совсем времени нет, а ты так бедствуешь, — и вложила в руку Киры Львовны пятьдесят долларов.

Дурища, конечно, не надо было дарить гостье из Америки пятьдесят зеленых, но такой уж у русских менталитет, чем можем — поможем, а умом мы крепки — задним. Кира Львовна обиделась смертельно.

Может быть, не стоило рассказывать о курицыных злоключениях так подробно, но, во–первых, это "правда жизни", а во–вторых злоключения эти боком зацепили Дашину судьбу. Сложись у тетки в Москве все благополучно, она не стала бы ворошить старые семейные тайны с единственным желанием несколько осадить троюродного братца и племянницу, возомнивших себя слишком счастливыми. А иначе как объяснить — столько лет молчала, а тут вдруг и разоткровенничалась.

Началось все просто — смотрели семейные фотографии. Далекое прошлое с юной мамой и маленькой Дашей разместилось в альбоме с нарядным переплетом, запечетленная недавняя жизнь была кое‑как распихана по черным пакетам из‑под фотобумаги. На всех фотографиях тетя Кира искала себя и своих детей, а при виде садового участка даже всплакнула. Дошло дело и до альбома.

— В молодости мама была красавица, — сказала Даша.

— Искусство грима, — жестко отозвалась тетка. — Я ее всякой видела. Если твою матушку не накрасить, то в тумане не заметишь. Белесая, — заметив, как у Даши вытянулось лицо, она тут же добавила, — но обаятельная. Обаяние тушью не нарисуешь. А здесь она в цивильном. Смотри‑ка, ха! Я это платье помню. В нем она поехала тебя рожать.

— На Арбат?

Невиннейший вопрос, но после него все и посыпалось, как сор из рваного мешка.

— При чем здесь Арбат? Глупости какие. Спасибо, что ее с поезда сняли, а то родила бы тебя на вагонной полке.

— На какой еще полке? Что вы выдумываете, тетя Кира?

— Какие могут быть выдумки, если я твою мать сама на вокзал провожала.

— А папа?

— Как обычно, нефть искал во славу КПСС.

— Ну? Дальше‑то что? И почему именно вы провожали маму?

— Так уж случилось. Я к вам зашла, а Ксения собирается. Вещи в чемодан покидала и коленкой придавила. Очень торопилась, а мне сказала: вызови такси, я еду на Ярославский вокзал.

— А дальше куда?

— Мало ли… Сказала, что на гастроли. Но я потом случайно узнала, что никаких гастролей у театра не было. Правда, может быть, ее одну в провинцию играть пригласили. Но зачем она им — с пузом? Какие–такие роли играть? Но живот не очень сильно выпирал. Ксения следила за собой, носила специальный корсет.

Даша смотрела на тетку во все глаза. Курицу уже не надо было подгонять вопросами, "правда жизни" сама рвалась наружу.

— В Москву она вернулась только через полтора месяца уже с тобой на руках и готовым рассказом, как в поезде, когда она ехала оттуда, начались схватки, ее сняли на какой‑то маленькой станции… Но я думаю, что родила она тебя не тогда, когда ехала оттуда, а когда — туда…

В теткином голосе звучала глупая значительность, которая однако предполагала что‑то очень важное, какой‑то скрытый от понимания, но гнусный намек. Даше казалось, что воздух вокруг нее начинает разряжаться, затрудняет дыхание, и вот уже в этом сухом воздухе потрескивают микроразряды, создавая в ушах шумовой фон, словно в морской раковине.

— Слушай, прекратим этот глупый разговор. Зачем я, старая дура, начала?

Даша не возражала, и, может быть, все бы забылось, ушло в песок, если бы она сама на следующий день не задала важный, как ей казалось, вопрос.

— Теть Кир, а как называется то место, где я родилась? Может быть, кому‑то это и не важно, а я хочу знать. Астрологи говорят, что без точного места рождения точный гороскоп не построишь.

— А ты веришь во всю эту чушь?

— Не верю, но ведь интересно… иногда.

— Названия не помню. Какой‑то маленький старинный городок на "Т"… Или на "К"? Она оттуда Климу телеграмму отбила: мол, поздравь с дочерью.

— Так папа знал, что я не в Москве родилась?! — воскликнула Даша и покраснела.

— Подумаешь, тайна Полишенеля. Уверяю тебя, эта телеграмма где‑нибудь хранится, перевязанная с прочими письмами голубой лентой. Фридман был без ума от Ксении. Собирал все ее бантики–фантики, цветочки и шнурочки. Но я прошу тебя, не говори отцу о нашем разговоре и ни в коем случае не спрашивай название места, где ты родилась.

— Это почему еще?

Тетя Кира затянулась сигаретой, изящно стряхнула пепел.

— Если он тебе раньше этого не рассказал, значит, не счел нужным. И ему неприятно будет, что это Кира приехала и разоткровенничалась.

— Почему? Я не понимаю, — уже кричала Даша.

— А тебе и не надо понимать.

— Теть Кира. Вы уедете в свою Америку, а я здесь останусь одна со своими мыслями. Я же с ума сойду. Вы мне лучше все объясните, а папа ничего не узнает.

Кира Львовна долго молчала, подперев щеку рукой и прихлопывая в раздумье губами. Этот хлопающий звук совершенно доконал Дашу и она крикнула резко:

— Ну!

— Все это только догадки, — осторожно сказала тетка, — потому что я, как говорится, свечку не держала и свидетелем не была. И догадки это не мои, а Аллы Яковлевны, царство ей небесное.

— Бабушка не любила маму.

— Вот — вот. Поэтому догадки эти не принимай на веру. Если бы ты родилась по дороге туда, то, значит, появилась на свет пятимесячной. А ты выглядела тогда как совершенно нормальный, доношенный ребенок. Была, правда, очень маленькой и весила мало, но вполне доношенной.

— Но этому двадцать пять лет, как вы что‑то можете помнить? А бабушка… Откуда она могла знать?..

— Все, баста! Я тебе ничего не говорила, ты ничего не слышала.

Больше Даша эту тему не поднимала, но тетя Кира уже не могла остановиться. Она решила, что достигла в откровениях с племянницей достаточно высокой планки, а потому стала как‑то уж очень вольна в разговорах и предположениях. При этом она разговаривала не с Дашей, а сама с собой, словно кроссворд решала вслух, ожидая от племянницы подсказки. Скажем, варит овсянку к завтраку, пробует, обжигается, косится, на сидящую за столом Дашу.

— Ты же совершенно не в нашу породу, — то ли вопрос, то ли утверждение. — Должна же была хоть как проявиться наша кровь! Ничего общего. Такая же белесая, как мать. Эти глаза… словно синьку в ванну пипеткой накапали, очень неконцентрированная синева.

В следующий раз так же, как бы между прочим, она заявила Даше, что та и на мать не похожа. Она отлично помнить Ксению — ничего общего. И уже перед самым отъездом, так сказать, под завязку, была выдана главная "информация к размышлению" :

— Не могла Ксения поехать просто так, никуда. Чтобы скрыть от родни дату рождения ребенка, вовсе не надо было уезжать из Москвы. Муж в экспедиции, свекровь на даче. Уехала к подруге, и рожай там на здоровье. Ан нет, она куда‑то с Ярославского вокзала отправилась. Она ехала к определенному человеку. Ее ждали, вот что.

За две недели пребывания в их квартире тетка настолько надоела Даше, что она перестала прислушиваться к ее словам. В довершение всего Курица умудрилась поругаться с отцом из‑за ерунды: имеет ли, вишь, или не имеет право Лужков устраивать в столице такое ликование, когда весь народ бедствует. И что это за дата такая — 850 лет! Не настолько круглая дата, что деньги на ветер пускать и дождевые облака разгонять. Экономной в этом случае выступала тетя Кира, заморская мышь, а отец кричал, что народу необходим праздник, да, Неглинка течет по мраморному дну, да, фонтаны с конями, и правильно, что храм восстановили, и не Кире считать деньги в чужом российском кармане.

— При чем здесь православный храм? Тебе‑то до него какое дело?

— Дело не в том, что он православный. Сами его разрушили и сами восстановили — это главное! Храм — это символ победы двенадцатого года, это символ нашего упрямства и, если хочешь, верности традиции и истории!

Потом перешли на Ельцина. Кира рыдала, отец колотил кулаком по столу. И когда тетя Курица отбыла, наконец, в свой Детройт, Даша вздохнула с облегчением и выкинула из головы "тайну рождения".

Могла ли она предположить, что будет потом пытаться вспомнить каждое Кирино слово и корить себя, почему слушала вполуха, почему не пристала к отцу с расспросами. Уж он‑то, добрая душа, вспомнил бы все подробности ее появления на свет. А теперь вот кусай локти, гадай на кофейной гуще и жди, когда позвонит Варя, которой она дала свой телефон, и получила обещание позвонить завтра же.

От автора

Эта история, при всей ее литературности и невероятности, произошла на самом деле. Не все подробности я знаю, кое‑что пришлось додумывать, кое‑что присочинить. Не буду врать, что герои этой повести, которые, по скромности, а также из‑за полного неприятия передачи "Наш дом", не поведали о ней с телеэкрана, решили обнародовать ее через меня. Ко мне они явились не с сюжетом, а за помощью. Можно сказать, сюжет сам на меня упал, как кирпич. Но кирпич не разбил мне голову, я его поймала. И теперь надеюсь, что герои, узнав себя в данном повествовании, не будут иметь ко мне претензий, поскольку я изменила не только их имена, но и профессии.

Бог ты мой, кто только не писал о близнецах! Здесь имеют место быть "Принц и нищий", " Козел отпущения" Дафны Деморье, куча телевизионных комедий и жутких триллеров.

Взяться еще раз за тему близнецов заставила сама жизнь. На моем рабочем столе валяется куча мусора: цитаты, заметки, вырезки из газет, записные книжки — мозаика нашей жизни. Все тексты поют каждый о своем, и каждый — тема для романа. И о чем писать? Я могла бы пренебречь затасканным сюжетом, но соблазн слишком велик. И потом, у меня только женский ум, жизнь, какой бы ужасной она ни была, я вижу через розовые очки. Талантик у меня небольшой, домашней выпечки, как говорится. По мне и шапка. Право слово, этот сюжет — лучший.

Для себя в романе я тоже нашла нишу, поскольку въяви была участницей событий. До времени я спряталась за литературного героя, как за стенку. По ходу прочтения вы меня обнаружите.

Не надо без конца повторять, что мы живем в трудное время. Мы живем в чрезвычайно интересное, очень "незастойное" время, в котором совершенно невозможно просчитать ситуацию заранее. А ведь любопытно — что там, за поворотом? Даже если у нас лично, я про телеэкран я не говорю, ничего чрезвычайного не произойдет, то отличное от сегодняшнего все равно случится. И мы вдыхаем в себя спертый воздух привычки, кашляем, задыхаемся, а потом, с уже расправленными легкими, ждем — вот–вот случится… А чего ждать‑то?

Сейчас, когда я кончаю эти записки, на дворе март этого, с тремя колесами вместо цифр года. Вся прожитая жизнь как на ладони. Вы голосовали? Я голосовала, но по–прежнему переживаю — на правильную ли лошадку поставила или просто деньги выкинула. А может быть, лучше было бы стоять в сторонке, чтоб не запачкать рук, чтоб потом была возможность говорить, я в этом безобразии участия не принимала.

Я очень хорошо помню телекартинку, когда после выборов в Думу в эфир вышел… ну этот, как его… красавец холеный, с усами, из президентской администрации. Он выступал перед журналистами, на первом плане видны были диктофоны, микрофоны, видиокамеры, а он сидел эдак с ручкой, легонько прислонясь к ней щекой, не будем говорить, как эстрадная кокотка, потому что так очень любила фотографироваться незабвенная Изабелла Юрьева, а она никак не кокотка. И вот он так делает ручкой и говорит, что это были не просто выборы, а революция — наша, но вы (народ) пока об этом не знаете. А ручка у него такая белая, нежная, на ней даже от шариковой ручки мозолей нет, не то, чтобы от молотка или лопаты. Стыдно мужчине иметь такие ручки, хоть бы хлеб себе сам отрезал.

То, что он сказал, видимо, правда, и мы, народ, этого не заметили. И что дальше — демократия или диктатура? Или и то, и другое вместе. Это у них, на западе, "две вещи несовместные", а у нас… очень даже может быть. В традиции России иметь правителей более прогрессивных, чем ближайшее царское окружение и сам народ. Это я и о Петре I говорю, и об Александре I и даже о НиколаеI. Декабристов повесил, а потом все думал, как с меньшей болью крестьян освободить. Против свободы было не только дворянство, но и сами крестьяне. Помните известный афоризм, сочиненный Якушкинскими крестьянами? "Лучше мы, батюшка, будем твоими, а земля — нашей".

Одно хочу сказать, господа и товарищи. Не катите бочки на капитализм. Сейчас много говорят о переделе собственности, потому что обманули, присвоили, обокрали… Покричат и перестанут. Капитализм, насколько я понимаю, он вовсе не для счастья и тем более не для справедливости. Он для того, чтоб продукты на полках были. При дележе собственность и должны были захватить пираты, убийцы, авантюристы и воры — люди риска. А если ты порядочен, добр, не любишь суету и хочешь остаться самим собой, то, безусловно, таким не являешься. Но воры и авантюристы должны со временем так раскрутить жизнь в обществе, что в результате тихий обыватель (если не помрет от зависти) будет жить лучше. Правда, слово "должен" явно из другого текста. Они никому ничего не должны, потому что у них психология такая. Раскручивать общество они станут только тогда, когда им это будет выгодно.

И что толку кричать: почему — они, почему — не я? Мы же не кричим голливудским звездам — почему? Потому что есть ответ — по кочану. Но в отечестве этот внятный ответ почему‑то для многих неприемлем. Отлично приемлем. Начнем новый передел собственности — нам опять недостанется. А если делить по справедливости, опять в магазинах продуктов не будет. Замкнутый круг. Правда, наш социализм, где все "по справедливости", еще большая утопия, чем "честный капитализм".

У нас одно лекарство — время. Со временем на бандитах и авантюристах, вернее на их детях, образуется гумус и что‑то вырастет. Вначале, разумеется, сорняк, мать и мачеха, полынь, потом, смотришь, ромашки появились. Значит, уже можно сажать, еще навозику… и огурцы. А вы заметили, как трогательно наш телеэкран лепит образ нового героя — очень богатого, очень щедрого, всех кормит и между прочим (читай — благотворительная деятельность) заключает выгодные сделки. Сущность сделок не раскрывается, потому что он берет воздух в Калужской области и через Казахский банк продает его в Твери с огромной выгодой для себя. Привычный капреализм в искусстве. Дальше хочется добавить слово, которое стало неприличным — "блин".

Самое тяжелое в нашем времени — это поголовное неуважение к чужому страданию, позиция стороннего наблюдателя. Еще в XIX веке Достоевский писал про Россию: "скрепляющая идея совсем пропала". Это тогда, когда они суд присяжных изобрели и крепостное право отменили, пропала идея. Сейчас у нас пропал сам скрепляющий материал.

Но ищем. Один из героев этого романа, фамилию я, естественно заменила, тот, которого Федор Михайлович в насмешку называл "развитое русское сердце", очень любит рассуждать о великой миссии России. А мне этот Полозов чем‑то близок. И даже, пожалуй, понятен. Он говорит всегда отрывочно, возбужденно, увлеченно, и во всем сам сомневается. " Какая‑то мысль… вот здесь рядом, но не ухватишь ее и тем более не выскажешь, "не идет она в слово", потому что в основе ее — дикость. В обществе мужики нужны? Нужны. И они должны быть в почете. Армия — вот слово. Армия должна быть в почете. Потому что это подлинное, это у истока человеческого естества, так нас Господь задумал. Армия, которая защищает… не важно — что. Она и с той и с этой стороны защищает какие‑то ценности, и без этой игры мужикам не жить! Война, бесспорно, гадость, войны без смерти не бывает, не бывает и без ярости. Но человек немыслим без ярости. Поэтому нам без конца и "кажут" ее по телевизору, чтоб хоть так адреналин из крови вывести. Искусственная ярость выживания! Война ужасна, но армия — прекрасна. Сейчас миром правят купцы и реклама. Но в России этот номер не пройдет. Поэтому мы спасем человечество как вид…" Полозов прекрасен тем, что завтра он с той же страстностью может говорить прямо противоположное, и это тоже будет правдой.

А, черт, соседка, стерва тетя Рая. Этого визита я трепещу. У нее отключили телефон за неуплату, и теперь она ходит ко мне звонить два раза на день. Проорет в трубку свои куцие новости, а потом, как вежливый человек, полчаса беседует со мной — неторопливо, с достоинством. А у меня компьютер от безделья дымится. Все ее теория называются "у нас в подъезде говорят". Врет она все, в нашем подъезде только она одна так и говорит. Вот сегодняшний текст: " Разводов много, просто ужас, как много разводов. У нас в подъезде говорят, от знающих людей узнали, что все это происки мирового сионизма. Сионисты, в лице Соединенных Штатов (мало им Березовского с Абрамовичем!), хотят разобщить людей и править миром. Поэтому они подкапываются под самую суть человеческих отношений, гробят уклад семейной жизни и оставляют детей сиротами. Но как бы ни было плохо в моей семейной жизни, мировому сионизму долго придется трудиться, чтобы ее с Егором развести. У них с Егором нервов хватит".

Егор не плохой мужик, только запойный, а во время запоя молотит Раю, как боксерскую грушу. В эти дни она орет благим матом, подъезд безмолвствует, все уже привыкли. Сионизм в эти дни тоже как‑то дремлет, хотя самое время их развести. И вот ведь загадка, дети у них хорошие. Определенно хорошие дети.

А что у нас на сегодняшний день? Учителя в Нижнем бастуют. Псковский десант, восемьдесят четыре человека — погибли. Бедные мальчики, бедные матери. Вот тебе и адреналин. Это всех потрясло. А почему? Мало ли народу гибло в этой войне. "У нас в подъезде говорят", что война эта, и первая и вторая, совершенно продажные, что Степашин жаловался, прямо‑таки волком выл, что его приказы там, в Чечне, не выполняются. Все решают деньги. Зажмут "духов" в ущелье, БТЭРы стеной стоят, а потом загадка — половина чеченцев как‑то сами собой из окружения и вышли. Заплатили кому надо, вот и вышли. А здесь не договорились. Псковские ребятки вдруг послали всех… Это такое естественное стремление в человеке — быть честным. Если хотите, это инстинкт выживания человека, как вида. Вот за их счет и выживем.

Еще наши зеленые очень обеспокоены уменьшением популяции на Камчатке бурого медведя. Богатый немецкий "охотник" за десять тысяч баксов заказывает себе медведя, после этого сидит в засаде, а охотники–профессионалы гонят на него зверя. Попадет — не попадет, не важно, охотники за него все равно медведя пристрелят, а немцу скажут, что убил именно он. Жалко медведей‑то. Такой отстрел у нас только правительство могло себе позволить. Но правительство имеет конечное число. А бездельников с баксами полна планета. Чем‑то мы сами сейчас похожи на камчатских медведей. Хотя не будем обижать благородных животных. Сами во всем виноваты, живем, как бурьян.

Все это только вступление. Захотелось вдруг поговорить, пожаловаться. Но, к делу. Возвращаемся в 1998, в август…

4

Фридман сознательно выбрал для дочери коммунальную квартиру, считая, что длинный замусоренный коридор и восемь дверей, за которыми обитали разномастные и громкие жильцы, смогут защитить его девочку от притязаний кредиторов, а правильнее сказать — бандитов, ведь именно так они себя вели.

Комната принадлежала старухе, которая дожила до восмидесяти лет, да и умерла. Внуку еще при жизни бабки удалось переписать комнату на себя, и как только жилплощадь освободилась, он ее немедленно сдал, опустошив фридмановский карман на довольно кругленькую сумму в долларах. Договор, правда, оформили чин–чином, только квартирную плату на бумаге обозначили в рублях и скостили вдвое.

Комната была просторной, с окном в сквер, который защищал дом от уличного шума и звона трамвая. По утрам в окно заглядывало солнце, разбрасывая по истертому паркету резвые тени, листья вяза шелестели почти музыкально, да что говорить, уютная комната, приведись в ней киношникам снимать ретро, они бы слюни пускали от удовольствия. Здесь все было подлинным, стильным: и обшарпанная темная мебель, и массивный резной буфет, и развешанные по стенам репродукции из "Огонька", обряженные в толстые, с гипсовыми завитками, рамы, и салфетки, вышитые гладью–ришелье. Вышивка, словно арматура в бетоне, спасала истонченный батист от полного разрушения.

В буфете застенчиво прятались от мира тарелки с клеймом общепита, видно их вынесли под полой из какой‑нибудь столовки, разномастные чашки со стертым рисунком, граненые стопки, лекарственные пузырьки, а также множество плошек, пиал, коробочек, словом, разного вида ущербных емкостей, полных такого же ущербного мусора. В минуты тоски по дому, и в Москве можно болеть ностальгией, Даша высыпала на стол всю эту мелкую пластику времен социализма и внимательно рассматривала. Значки Осоавиахима, бусины, застежки от женских поясов, которых уже давно никто не носит, пуговицы, сгоревшие радиодетали и канцелярские кнопки успокаивали, как семечки, лузгаешь их и — все по фигу, и уже не так страшно своих мыслей и прочих ужасов, которыми пугает телевизор.

И только почтенного возраста фикус в кадке выглядел современным. Смешно… какие только нарекания ни сыпались на глянцевые листья этого культового растения. Мирные домашние деревья рубили под корень, как некогда яблоневые сады, хотя с фикусов никто не требовал налогов. Но они были символом мещанства, такой же опасной пошлостью, как канарейки в клетках, и если обладатели этих вещей недотягивали до высшей меры по сумме преступлений, то уж презираемы были полной мерой. А сейчас загляни в любой журнал по интерьеру, вот он — фикус, долговязый равноправный жилец.

Со временем Даша совсем по–родственному привязалась к фикусу и по вечерам в темноте она негромко беседовала с ним, как с живым существом, которое сродни собаке или кошке.

Письмо пришло на Главпочтамт в срок, как обещал… первая неделя месяца. Без обратного адреса, тоже, как обещал. На штемпеле — Калуга… Пишет, что жив, что купил себе угол. Разве можно купить угол? Снять — это я еще понимаю. Но купить… И у кого он его купил и где? В деревне или в городе?

Они расстались с отцом не на вокзале, как того требовала Даша, а в метро, на станции "Красные ворота".

— Ну все, мне в одну сторону, тебе в другую. Давай щеку. И не реви. Я напишу.

— А мне куда писать? Мне куда? — крикнула Даша в надежде, что в эту трагическую минуту отец даст слабину, приоткроет щелочку в тайне.

Но двери захлопнулись. Народу в вагоне было много, громоздкий рюкзак за спиной помешал отцу развернуться, чтобы бросить последний взгляд на дочь. Всё…

Тяжело жить в подполье. В гости не ходила. Первое время кто‑нибудь из прошлой жизни — редко, но случалось — звонил на работу, чтобы задать пару пустых, ничего не значащих вопросов, а потом и эти голоса исчезли, затерялись в общем гуле. Теперь ее мир населяли жильцы коммунальной квартиры в Приговом переулке.

Дашина комната размещалась в торце дома. Соседкой слева — первая дверь — была Ангелина Федоровна, чопорная, вежливая и модная старушка. Дочь привозила ей из Германии много разнообразной одежды, конечно, уцененка или подарки из Красного Креста, но все очень приличное. Ангелина Федоровна надевала новое пальто под замшу, вешала на искривленное артритом плечо новую сумку в тон и шла на кухню: "Ну как?" Все восхищались : Замечательно! Женечка привезла? Ах какая у вас великолепная дочь! Может, и неискренне говорили, может, завидовали, но если у людей хватает ума скрыть зависть, то уже хорошо. Но наверняка у каждого возгоралась утешительная мысль: если этот Божий одуванчик в свои восемьдесят два еще не облетел и крепенько так топает в новых туфлях — прямо невеста на выданьи, то и мне можно не торопиться, еще поживу, зубы вставлю, радикулит змеиным ядом намажу, курить брошу, а главное, конечно, зарядка и свежий воздух. Даше по молодости лет не надо было лечиться змеиным ядом и вставлять зубы, но и она уважала в Ангелине Федоровне ее стойкость и неувядающую женственность.

Справа соседствовала интеллигентная семья Полозовых, они занимали две смежные комнаты. Уже немолодые супруги имели семилетнего сына Ванечку. Хорошие люди, какую книгу у них ни попросишь — по искусству или философии, у них всегда есть. И дадут, не пожалеют, только повторят несколько раз: вы ее оберните, пожалуйста, наш дом такой пыльный, из всех щелей сыпется, а для книг пыль — это смерть.

Дальше жил Петр Петрович, одинокий, где‑то там работал, пил, но не буйствовал. Женщины его жалели, потому что он недавно схоронил то ли мать, то ли жену, из‑за этих похорон все ценные вещи в ломбард снес. Хотя какие ценности могли быть у этого мрачного, неряшливого человека с заскорузлыми руками чернорабочего?

Можно перечислить все восемь дверей правого крыла, второго этажа, можно перекинуться в левый и пройти по комнатам. Разные люди, разные судьбы, но всех объединяла одна забота, а если хотите, мечта — ожидание : когда же, когда, наконец, их ветхий корабль, производства 1814 года, о чем сообщали каменные цифры в виньетке на мезонине, будет разобран, взорван, разметен в пыль, а они, жильцы, получат от государства светлые, отдельные, с единоличными унитазами и кухнями, квартиры.

Обещали так давно, что все уже забыли — когда. Лет тридцать назад, а может быть, и больше, была учтена вся жилая площадь, комиссии просчитали сколько‑то там метров на живую душу. По Москве уже шла волна разрушений, крошили церкви, хоромы купеческие и дворянские флигеля. Но цунами прокатилось и погасло.

Пошел новый слух: теперь старые особняки не будут рушить, решено сохранить лицо города, жильцов будут выселять, а в старых домах вынимать сгнившее нутро и вставлять туда новую начинку. Уже на Садовом кольце у Цветного бульвара появились целые мертвые кварталы, дома стояли с выбитыми стеклами, с сорванными дверьми, вынутое нутро сгрудилось рядом в необъятные мусорные кучи, и только крысы не желали покидать обжитые подвалы. Но жильцам уже не было дела до этого погрома. Они уже были расселены по Ореховым–Борисовым, Коньковым — Деревлевым и Медведковым.

Но до Пригова переулка и этот девятый вал не дошел. Грянула перестройка. Новые веяния, новые русские. Теперь старые особняки получали всякие фирмы под офисы. А с жильцами как? А так же… переселение по форме, ты мне мои законные метры вынь да положь, если один живу — однокомнатная квартира, семья — по количеству человек, и ни в коем случае не ущемить права детей. Но уже звучали трезвые голоса: жилье дадут, но с доплатой, как раньше в кооперативах. А если нечем доплачивать, если нечем? Поживем — увидим. На улицу не выкинут!

Так и жили, но сколько ни всматривались в перестроечный сумрак, ничего новенького, косаемого их личной судьбы и жилищного вопроса, не видели. Уже пол–Москвы фирмы закупили, а их особняк всё обходили стороной. Состав жильцов обновлялся, смерть — общий удел, но количеством не только не уменьшился, но возрос вдвое. На дряхлые, готовые уйти в небытие коммунальные метры, прописывали престарелых матерей, новоиспеченных жен и еще рожали — в эдакую‑то бескормицу! Людей можно понять. Зачем покупать квартиры за безумные долларовые тыщи, если здесь можно на дармовщинку получить. А если на ожидание полжизни уйдет, то и ладно, пусть, мы не гордые — потерпим. Мы семьдесят лет коммунизма ждали и были счастливы. Русский человек, а вернее сказать, российский, социализм все национальности стер, счастлив бывает не когда получает свои потом заработанные, а когда мечта есть — о большом, светлом и дармовом. Такой у нас, у советских, менталитет.

Даша смотрела на своих соседей и недоумевала — на что живут эти люди? И ведь не стонут, не плачут, копошатся где‑то, как муравьи. Можно и спросить — ответят с полной откровенностью. Это у них на западе нельзя, неучтиво, неприлично интересоваться, какая, мол, у вас зарплата? У них только о погоде и спорте прилично спрашивать. А у нас с удовольствием расскажут во всех подробностях, и никакой тебе коммерческой тайны.

С Ангелиной Федоровной и без вопросов понятно, ей дочка подкидывает, она, говорят, деловая да шустрая, на германские марки себе особняк под черепичной крышей сочинила. А горбатенькая Сима–швея? Много ли сейчас настрочишь в ателье платьев, если весь город — одна сплошная барахолка, в "секендхенде" вещи прямо на полу трехметровым слоем лежат — ползай, примеряй, на рупь двадцать на старые деньги полностью экипируешься. Но по макаронам, гречке, маслу подсолнечному и коровьему, по всяким там бушьим ножкам и свиным почкам секендхенда нет, за все это надо тысячами платить. С Верпалной из первой комнаты тоже ясно, никто этого вслух не говорит, но все знают — нищенствует. Прямо с утра надевает страшного вида робу, платок драный, всем, кто под ноги подвернется, говорит, я дескать, в сквер за бутылками пошла, что надо понимать — соберу сейчас брошенную посуду и сдавать понесу, но все знают, что направляется она в метро, чтобы сидеть в переходе или по вагонам ходить, изображая из себя погорельца. Вечером приходит — сыростью пропитанная, дымом пропахшая, снимает рабочую одежду, моется, а на кухню выходит нормальным человеком. Не шикует, нет, но все прилично: халат байковый в подсолнухах, тапочки свежие с помпонами. И что примечательно, ванну после себя, боясь нареканий соседей, моет очень тщательно с использованием иностранных порошков, а вся эта косметика для раковин очень недешева.

Про себя Варя знала, на что живет, отец доллары оставил. Большой был соблазн мотануть перед занятиями на недельку в Крым, но она быстро остудила порыв. Деньги без всякого Гурзуфа быстро потратятся. Что будет потом, когда в заповедном конверте останется одна пыль, Даша старалась не думать. На отца в такой ситуации расчитывать нельзя. Кто знает, сколько будет продолжаться его добровольная ссылка? И пойдет она, как Верка Сохова из третьей комнаты — мать–одиночка с двумя девчонками, по чужим квартирам убираться. Веркины клиенты все больше иностранцы, кто‑то ей их находит, не бесплатно, конечно, приходится отстегивать, но Верка не в накладе. Иностранцы народ чистоплотный, в понятие "уборка" входит и машинная стирка, и пиджаки в химчистку снести, и продукты закупить. А платят зелеными.

Но Верке Соховой не привыкать, она и в доперестроечной жизни подрабатывала через Бюро добрых услуг, основная профессия кочегар. А если курсовая по Тациту… скажите на милость, как согласуются древние римляне с грязными мужскими носками неведомых представителей далеких стран?

Но что теперь чваниться? Глупая жизнь, зазорная, распустить бы эту перестройку, как плохо связанное полотно, постирать нитки, выбросить гниль и связать все заново. Да не распустишь, свалялись нити, срослись узлами.

В этом утлом царстве–государстве под сенью фикуса и произошла их вторая встреча. Телефон свой Даша дала сразу, дала без всякой опаски, потому что придумать встречу с двойником лихим людям не под силу, здесь работала рука судьбы.

Итогом встречи были две фразы, произнесенные гостьей с основательной, прямо‑таки гипнотической силой. Первая — странная и оскорбительная: "Я хочу, чтобы ты стала моим вторым "Я". Ну как вам это понравится? И вторая, поданная на десерт: "Я никогда, слышишь, никогда, не сделаю тебе ничего дурного".

5

Нет, двумя этими фразами их тайный сговор никак не объяснишь, здесь необходимы подробности. Разговор их начался вполне бытово.

— Ты меня легко нашла?

— Легче не бывает…

— А я сдуру твой телефон не взяла. Ты мне его оставь, а то потеряемся. У меня это жилье временное.

— У меня тоже не постоянное. Я себя рассекречивать не хочу, а потому тебе мой телефон не нужен.

Ладно, твое право. Поговорим о сущем. Как и предполагалось, Варя не больно‑то хотела говорить на главную тему.

— Что ты меня все глупости спрашиваешь? Когда родилась, про маму, про папу? Разные у нас с тобой дни рождения. Год один, а месяцы разные. И опять же, зачем тебе мои родители и еще бабушка в придачу? Папенька мой — научный сотрудник, физик, бесплатно колдует с атомной энергией. Мама стяжает славу и копейки в детском педагогическом журнале. Пойми, они нам не помошники, они — обуза. Беспомощные, несовременные люди с птичьими мозгами, а еще пытаются воспитывать. Я их содержу, а они меня за это со света сживают.

— Ну зачем же ты так?

— Жестко? Иначе нельзя. Человек, который делает карьеру и хочет добиться определенных высот, я имею в виду уровень управленца, должен перешагнуть через все.

— То есть как это? Отца заложить, друзей предать?

— А много их у тебя — друзей?

Даша смутилась, жесткая Варвара лезла в душу, как бормашина.

— Сейчас — мало. Время такое… Отец мне велел — не высовываться.

— Вот так, да?.. Отец хорошего не посоветует. Отцы — люди ранимые. Им главное, чтобы их оставили в покое, потому что жизнь, — Варя насмешливо поджала губы, — несправедлива.

— Мой отец совсем не такой.

— Да ладно тебе. Все они на одно лицо. Ты лучше скажи, как я выгляжу?

Даша посмотрела на нее с некоторым смущением. Можно сказать традиционное "хорошо", можно добавить " как из модного журнала", но эти слова не передавали сути. Варя светилась — ослепительная, морем пахнущая, белая блуза без рукавов, белые же, шелковые, ветром подбитые брюки. Назначением узкого золотого пояска было не столько подчеркнуть талию или закончить образ, так сказать, последний мазок, сколько удержать эту белизну в узде, не дай ей взвиться легким облаком. Но Варино лицо никак не соответствовало этой воздушности: глаза в коричневом гриме смотрели холодно, ресницы, как стрелки, нос явно великоват, что за чертовня, не вырос же он за неделю, значит, гримом подчеркнула его величину. Главным украшением лица был рот — помада не яркая, но в глубине губ коричневым мазок, словно Варя закусила их в приступе страсти и кровавая капелька припечаталась навечно.

— Как ты выглядишь? — переспросила Даша. — Чужая…

— Вот! — Варя подняла палец. — Молодец! Верно найденное слово — "чужая"! Мы должны изменить качество жизни и создать свой стиль. Для этого надо быть во всеоружии. Сейчас в моде марсианские лица, — она рассмеялась, радуясь Дашиному удивлению. — Канонизированная греческая красота, обывательская миловидность и даже сексуальность с эдакой девичьей наивностью — все это вчерашний день. Сейчас в цене самобытность, стиль нордический, черты лица резкие, решительные, но при этом выражение полной безмятежности и силы. Это надо в себе воспитывать.

Варя умела четко выразить мысль, не мямлила, не замирала на полуслове, каждое слово точно било в цель. Даша попробовала было воспротивиться — нельзя с такой серьезностью и напором говорить о вещах пустых и суетных, но передумала. Варе нравился разговор, лицо ее оживилось, похорошело и даже утратило часть своей нордичности.

— Ты меня совсем запутала. Модным может быть одежда, но не характер.

— А что ты лобик сморщила гармошкой? — спросила Варя вполне дружественно, с потугой на шутку, но шуткой подперченной, с легкой ехидцей. — Ты его расправь. И никогда, слышишь, никогда, не сосбаривай. Этого сейчас не носят.

— Мне до полной безмятежности жить и жить.

— Ты хочешь сказать, что у тебя неприятности? А у кого их нет? Мы супервумен! Поняла. Внешность современной молодой женщины должна балансировать на грани "мен" и "вумен", мужское и женское, инь и ян…

— Хочешь чаю?

— Хочу. Все что я говорю тебе, очень важно, ты уж мне поверь.

— Господи, ты меня словно в секту вовлекаешь… и с такой строгостью, — приговаривала Даша, накрывая на стол. — А я человек незамысловатый. Лаборантка не может быть супервумен. У нее другие мозги. Через неделю занятия начнутся, все вечера заняты, а днем — работа. Можно было бы работу бросить, платят очень мало, но я привыкла там, к людям привыкла. Одной в этих стенах сидеть… знаешь, иногда такая тоска!

Даша прятала за скороговоркой смятение. Главное остаться самой собой и не начать подыгрывать гостье, изображая столь понятную женскую зависть. И особенно противно было сознавать, что она стесняется своего жилья и убогого угощения, всего‑то вчерашний початый кекс, Варя свалилась как снег на голову, неделю не звонила, а потом вдруг сразу — давай адрес, и теперь чашки–калеки с коричневыми выщербленными краями, налет этот не смывался даже содой. Но Варя в старухиной комнате, как видно, ощущала себя вполне комфортно, сидела, безбоязненно опершись белыми локотками на суровую скатерть, не разберешь — где штопка, где вышивка, курила длинную коричневую сигарету и смотрела в никуда с безмятежным, как и положено кодексом моды, взглядом.

— Ты все пытаешься убедить меня, что мы сестры. Зачем тебе это надо? Любые родственные связи — только помеха. Я предлагаю тебе другое. Я хочу, чтобы ты стала моим вторым "я". Да, да… и не смотри на меня так… Если нас будет две, мы куда больше успеем. Помнишь, как две черепахи или два ежа состязались с зайцем в беге на длинную дистанцию. Заяц бедный еле доскакал, а черепаха ему — "я уже здесь.".

— Положим, в твоих словах есть логика. И почему я должна стать твоим вторым "я", а почему не ты моим?

— Это мы потом обсудим. Могу и я тобой стать. Выберем эталон путем эксперимента.

— А что будет мерилом?

— Успех, — коротко сказала Варя и добавила, смягчившись: — Хороший у тебя чай. И комната хорошая. Здесь спокойно.

— А как же с качеством жизни, — насмешливо спросила Даша. — Здесь все ветошь и рухлядь.

— Не скажи. В этом жилье есть свой стиль. Но главное, здесь можно расслабиться.

— Отпустить мышцы лица?

— Вот именно. Как я понимаю, ты согласна попробовать. Я много думала о нашей встрече, о ее необычности. У меня нет подруг. Раньше были, а сейчас нет. А ты для меня словно кем‑то выбрана. Понимаешь — выбрана. Мне нравиться так думать. Теперь будем знакомиться. Даша… — она впервые упомянула ее имя, и Даша невольно вздрогнула, — мы должны быть абсолютно откровенны друг с другом. Ты согласна со мной? Я вижу, что согласна. Ты расслабься. Никогда, слышишь, никогда за всю жизнь я не сделаю тебе ничего дурного. А теперь рассказывай.

— Что рассказывать? — Даша ослабла вдруг вся, и ноги стали ватными, не иначе как гипнотизирует ее сестричка–самозванка.

— О себе. Все, что считаешь нужным. Я знаю, что ты москвичка, а живешь в чужой комнате. Ты тоже поссорилась с родителями?

И Даша рассказала. Это был не гипноз, конечно, и не давление, хоть Варя умела надавить на нужные клавиши, это была давно ожидаемая возможность облегчить душу. Так и хлынуло все потоком, и будь собеседница другим человеком, Даша всплакнула бы от жалости к себе, а так — только факты, голые факты с кой–какими подробностями. Рассказ получился кратким, уместился в пять минут, и, видимо, произвел на Варю впечатление.

— Он что — еврей, твой Клим Фридман?

— Его в честь Ворошилова назвали. Бабушка и дедушка познакомились в Сочи в санатории имени Ворошилова. Там было очень красиво. Она считает, что их Ворошилов повенчал.

— Разве евреи венчаются?

— Ну… это в переносном смысле. И потом — бабушка русская.

— Наплодили полукровок, — проворчала Варя. — Это правильно, что он слинял. И плохо, что он еврей.

— Да уж чего хорошего! — взорвалась Даша, она зоологически боялась антисемитов.

— Да я не в этом смысле. В уголовном мире обычно считают, что еврей не может лопухнуться, потому что по своей природе он ростовщик.

— Это ты про Березовского, что‑ли?

— И про Березовского тоже. Евреи знают прикуп.

— Ну что ты плетешь!

— Это не я плету. Это жизнь плетет. Я просто хочу сказать, что от него не отстанут. Но ты ничего не бойся. Сейчас многие в бегах, их гораздо больше, чем ты думаешь.

Варя замолчала, внимательно рассматривая Дашу, потом выражение лица ее изменилась, мысли явно переключились на свое. Она подошла к окну, вгляделась в сумрак. За деревьями в свете фонаря можно было различить сизую, как тень, длинную как сигару, машину неведомой ихней марки.

— Это за мной.

Даша тоже вскочила с места, припала к стеклу.

— Как же… А если…Зачем ты дала адрес?

— Он и не знает, куда я поехала. Просто ему велено было ждать на этой улице.

— Богатый поклонник?

— Еще какой богатый… Потом расскажу. Ну, гудбай–покедова. Я позвоню.

6

Они стали встречаться раз в неделю, по средам, всегда в одно и то же время — в семь. Варвара не только не брезговала коммунальным тараканьим бытом, вонючими сквозняками, шелушащимися стенами и прочим, прочим… а чувствовала себя здесь вполне естественно, словно рыба в воде. Может быть, аквариум этот и не свеж, но у нее кислород в запасе, не задохнется.

Соседи к Вариному приходу никак не относились, словно не замечали ее. Невнимательно люди живут, каждый в своей беде копошится. Да и что можно разглядеть в коридоре, если там висит всего одна лампочка в сорок ватт. Варя со смехом говорила:

— А со мной в вашем коридоре опять поздоровались, как с тобой.

— А ты что?

— Что? Ответила.

Дашу вполне устраивало, что соседи слили их с Варей воедино. Только иногда приходилось давать объяснения. Сима горбатенькая поймала на кухне, всплеснула руками: "Какое на тебе вчера нарядное пальтишко‑то было! Нарисуй фасончик. Моим клиентам может понравиться." Наивная душа! Да разве твоим клиентам по карману кашемир, да еще сшитый в мастерских Лондона или Парижа. А Петр Петрович, пьющий сосед, однажды ухватил Дашу за пуговицу и повел длинный разговор, мол, вчера принял, а дозу не соблюл. "А потому в глазах двоилось. Иду по коридору, а ты из комнаты выходишь, но в двух лицах. Каково, а?"

Варя приходила, и они сразу начинали пить чай. Ну и разговаривать, конечно. Разговоры их были похожи на разбросанные в пространстве черновики, где главное написано наспех на обороте листа, а потом забыто намертво. В словах остался только отзвук сказанного. И отзвук этот казался Даше мучительным, потому что она понимала — все дело в формулировке. Варя хоть и не гений, но явно парадоксов друг и эгоистка с вывертом. Когда говорит — все вроде логично, а потом начнешь вспоминать — и кривишься, как от кислого. Точный смысл сказанного казался утерянным.

Уже во второй свой визит Варя принесла сумку со своей одеждой, конечно, ношеной, но чистой и очень нарядной.

— Примерь, будем тебя перелицовывать, — сказала она серьезно, как всегда абсолютно уверенная, что Даша не будет сопротивляться.

— Я не буду это покупать.

— Ты что — крези? О какой покупке может идти речь! Можешь считать это подарком. Мы же с тобой договорились. Все что мое — твое тоже.

— А то, что моё — твое? — с нескрываемым сарказмом спросила Даша.

— Это как знаешь. Хватит препираться. Надевай. Это, конечно, не экстракласс. Богатые люди так не одеваются. Это носят во внеслужебное время служащие солидных фирм.

— А чем богатых эта одежда не устраивает?

— Я неправильно выразилась. Богатые могут позволить себе даже обноски, у них свои причуды. Но для тех, кто понимает, это, — она взяла двумя пальцами темно–синюю, неведомой ткани, похожей на шелк, кофточку с перламутровыми пуговичками, — уже устарело.

— А что не устарело?

— Сейчас у богатых в моде минимализм. Никаких лишних деталей. То есть, просто и лаконично. Это касается и дизайна, и украшений и одежды. Фактура ткани — самая дорогая, если, скажем, шерсть — то двухслойный кашемир, если кожа — тончайшая лайка. Никаких кричащих цветов: белое и как оттенок черного — серое. Причем обыватель даже не поймет, что ты действительно хорошо одета. Одежда не должна привлекать к себе внимания.

— Это чтоб не обворовали?

Варя фыркнула, как мышь ка крупу:

— Кто сейчас об этом думает? Просто это одежда для людей своего, определенного круга. Сейчас в моде не выпячивать свое богатство.

— Такой у них, значит, у богатых, пароль. А ты в минимализме? — Даша посмотрела на Варины серьги, похожие на запасные детали некого прибора для медицинских или астрономических нужд.

— Дура ты, — заметила Варя беззлобно. — При минимализме никаких украшений не носят. А эта юбка тебе великовата. Впрочем, мне она тоже была великовата. Нужно по талии ушить.

— Ладно, я буду это носить. Но ты мне расскажи про своих родителей. Подробно.

— Дались тебе мои родители! Ну ладно, отец — Виктор Игоревич Соткин… Мать — Марина Петровна… Еще бабушка есть, помешанная, но добрая.

Кое что удалось выжать. На прощание Даша попросила:

— Слушай, узнай у своей мамы — где ты родилась?

— Как где? В Москве.

— Это по метрике. Я по метрике тоже в Москве родилась, а на самом деле совсем в другом месте.

— Я, кстати, тоже родилась в Ярославле. Во всяком случае, существует такая семейная легенда. В чем там дело было, не помню. То ли мать просто поехала в гости к своей тетке, а ее там и прихватило, то ли она сознательно поехала туда рожать, потому что у тетки в роддоме были связи, могли в случае нужды и наркоз применить. А почему это тебя интересует?

Даша подробно рассказала про приезд американской тетки. Варя слушала внимательно, но должного впечатления рассказ на нее не произвел.

— Просто Кира Львовна за что‑то не любила твою мать. А теперь все что угодно можно сочинить. Ну хорошо, тебя родили не в Москве. Но это вовсе не означает, что мы потерявшиеся близняшки.

В следующий свой приход Варя потащила Дашу в парикмахерскую, чтобы сделать точно такую же стрижку каре, а заодно и покраситься в орехово–рыжий цвет. Даша не ожидала, что ее так изменит новая прическа.

— Как я в эдаком виде в институт пойду? Меня же не узнают.

— Познакомишься заново. Человек должен время от времени менять свой имидж. Людям свойственно его недооценивать. Они думают, что они хозяева своей внешности, а на самом деле именно имидж формирует личность.

— Это для меня слишком сложно.

— Привыкнешь. А когда привыкнешь, поймешь.

Встречи их были столь наполнены, что Даша про себя стала их называть "семинарами". И странно, раз от разу поведение Вари менялось. Нордический стиль присутствовал в полной красе, как обязательная печать в конце документа, но текст разнился. И не потому, что Варя демонстрировала разные углы и повороты своей натуры. Создавалось впечатление, что в очередную среду приходит новый человек.

Может быть, настроение гостьи менялось с погодой? Осень была слишком поспешной. Листопад длился всего неделю. И это была вовсе "не прекрасная пора, очей очарованье", когда кружится в голубом воздухе золотой лист, а на душе покой и умиление, а нечто чавкающее, мокрое, с напряженно дрожащими ветвями и выгнутыми от ветра зонтами. Это "Тафт–три погоды" ликует от такого безобразия, а красивая молодая женщина может впасть в депрессию. А в ноябре как‑то сразу началась зима.

Даша не знала, какой след на Вариной судьбе прочертила роковая дата — 17 августа. Это уже потом все стали говорить — "кризис, кризис", и цифрой его обозначили, а вначале никто и не понял, что это такое. Если десять лет людям твердить, что они валятся в бездну, то слова про кризис они воспримут как очередное словоблудие. Да и что может осмыслить человек в момент падения?

Про свои рабочие дела Варя никогда не рассказывала, только иногда морщилась — ну их к черту, а про их совместную предпринимательскую деятельность и планы на будущее словно забыла, но продолжала "готовить подставу", торила дорожку в Дашину душу, а ей открывала свою. Но делала она это уже не по надобности, а по естественному желанию познакомиться поближе.

Однажды Варя устроила настоящий экзамен, стала спрашивать — какие у нее любимые писатели, художники? Она оказалась образованным человеком, и между делом с удовольствием сообщила Даше, что передвижников не переносит, к французам–живописцам относится так себе, любит Босха, боготворит Брейгеля… ну и итальянцев, конечно. Дашу увлек разговор, она обожала говорить про литературу. Но Варя не дала ей сесть на своего конька. При чем здесь Гоголь? Он устарел. И оставь в покое Лескова с Тургеневым! Сама Варя любила в литературе тех, кого следует любить современному человек. Из иностранных назвала Борхеса, Маркеса, Бальзака, Набокова и, как ни странно, Дефо.

— Ну уж он‑то не из этого списка. За что ты его любишь?

Ответ Вари удивил:

— В запасе у каждого человека должен быть необитаемый остров, на котором можно спрятаться от бурь житейских.

А потом Варя сообщила вещь удивительную. Все‑таки она очень странный человек — иметь такую информацию и не выплеснуть ее сразу, а затеять дурацкую игру в писателей. И только когда времени осталось под завязку, уходить пора, Варя удосужилась обнародовать свои новости. Даша прямо дар речи потеряла.

Оказывается, и это доказано наукой, генетический материал так устроен, что время от времени у природы должны появляться одинаковые результаты, то есть копии. Как‑то там компоненты между собой взаимодействуют… это Даша не очень поняла, процесс очень сложный! Раньше, когда людей на планете было мало, у природы не было возможности создавать копии, недоставало генетического материала. Но при нынешнем народонаселении у каждого жителя земного шара должно быть семь, или около того, двойников.

— Ну и как? Ты по–прежнему считаешь, что мы сестры?

— Мне так проще, — выдохнула Даша. — Мне страшно жить в мире, где кроме нас с тобой еще едят, спят и на работу ходят пять наших копий.

— Ладно. Имеешь право. Но если ты считаешь, что мы с тобой кровные близнецы, то почему не ищешь этому доказательство?

Опять двадцать пять. Даша только вздохнула. Варя отлично знает, что ответить на этот вопрос могут только родители. Она у отца ничего не может спросить, он вне досягаемости, а выяснять что‑либо у своих Варя оказывается. И еще смеет задавать подобные вопросы.

6

Даша спросила у соседа Полозова:

— Вот вы психолог, вы все знаете. Расскажите мне с точки зрения вашей науки, что такое близнецы?

Сосед очень оживился и с удовольствием принялся рассказывать. В психологии существует метод близнецов, с помощью которого можно выявить общие характеристики поведения, свойственные парным особям. Особенно ценны полученные данные в том случае, когда близнецы были разлучены и воспитывались порознь. Таким образом, путем тестирования в зрелом возрасте близнецов можно определить в процентах, что мотивирует их поступки — наследственность или внешняя среда.

На протяжении веков боролись две школы, два направления мысли. Одни утверждали, что все в человеке определяется его природой и наследственностью, другие отдавали предпочтение воспитанию, то есть влиянию среды. В частности, советская школа… Лысенко, скажем, утверждал, что если сосну воспитывать должным образом, то из нее вырастет ель. Но Лысенко здесь вовсе не оригинален. Это просто доведенные до абсурда идеи, которые исповедовали энциклопедисты. У них тогда разгорелся могучий спор между Гельвецием и Монтескье.

— А про близнецов? — нетерпеливо напомнила Даша.

— Приближаемся, — с энтузиазмом сказал Полозов, весь его вид говорил — ну дай поговорить! — Восемнадцатый век — это поездка на остров любви Цецеру, красные каблуки у дам, парики в полтора метра высотой, Буше с полногрудыми нимфами, жилистые сатиры, — глаза у Полозова поблескивали, — и книга Монтескье "О духе законов", в которой он рассматривает психологию и нравы разных стран. Монтескье утверждает, что характер человека определяется географией, как то, климатом, почвой, рельефом местности. Скажем, северные народы живут среди снега и скал, отсюда твердый характер, сильные тела, а южане характеризуются темпераментом, горячей кровью…. ну и так далее. А Гельвеций в своем трактате "Об уме", тоже человек круга энциклопедистов утверждал, что все в человеке зависит не от окружения, а от его способностей. Слово "близнецы" тогда не произносилось, но уже обозначились два полюса — среда (воспитание) и природа (генетика). Это, между прочим, в значительной мере способствовало французской революции, которая утверждала — все люди равны от рождения! Как часто отвлеченные идеи перерастают в политические, иногда весьма кровожадные.

— Борис Николаевич, вы что, собрались прочитать мне курс "введение в психологию"? Этому меня еще в школе учили.

— Сейчас я расскажу тебе, чему не учили. Терпение… Этот спор получил свое продолжение в Англии. У Дарвина был кузен — блестящий ученый Френсис Гальтон. Его умственный уровень, хотя его тогда никто не измерял, был очень высок. Он ввел понятие тестов, само слово было произнесено позднее его учеником. Гальтон был человеком неистощимым на выдумки и изобетения. Например, он обожал парады королевской гвардии. Эти парады любила вся Англия, естественно, собиралось очень много зрителей. И вот, для того чтобы увидеть через головы все подробности парада, Гальтон изобрел перископ. Такой небольшой, ручной приборчик. Это уже потом, много лет спустя, перископ взяли на вооружение подводных лодок. Гальтон просто сорил изобретениями, делал это походя. В молодости он путешествовал по Африке и открыл природное явление — антициклон. Потом он тридцать лет председательствовал в метеорологическом обществе Англии. Импозантный человек, три жены и четырнадцать детей. Всем он дал блестящее образование.

Разговор тек уже совсем по другому руслу, но Даша не перебивала, ей было интересно. Она любила в Полозове эту особенность — уходить от главного ствола в боковую ветку, и вот уже забыли, с чего начали, и боковая ветка сама становится стволом, могучим и благоухающим.

— Не желая отставать от своего гениального родственника, Гальтон решил заняться теорией наследственности. При этом он вспомнил не только Дарвина, но и всю родню, где было много умных, деятельных и талантливых людей. И первый вопрос, который он себе задал — а не наследуется ли талант? Задав себе такой вопрос, он немедленно предпринял экскурс в Большую Британскую энциклопедию на предмет выяснения, не производят ли талантливые люди талантливых потомков. Кстати, со временем он доказал, что талант передается, как правило, в третьем поколении, на детях природа отдыхает. Но исключений здесь тьма! Итак, он начал ворошить информацию, как сено. Труд титанический! Он выписывал имена, сравнивал талантливых людей, выяснял их родственные связи и подсчитывал проценты. В результате обнаружилось, что человек, обладающий талантливыми предками, имеет в пять раз больше возможностей быть талантливым, чем тот, чьи родственники в энциклопедии не упомянуты.

— Бред, — сказала Даша.

— Пойдем дальше. Гальтону нравилось листать энциклопедию. Он выписал всех знаменитых людей Англии XIX века, а также всех знаменитостей эпохи Перикла. Затем он поделил количество великих греков на число жителей Афин, то же самое проделал с англичанами, и обнаружил, что за две тысячи лет с копейками человечество поглупело в десять раз. Каково?

— И у этой теории есть последователи?

— А как же! — Полозов прямо‑таки ликовал. — Далее Гальтон начнет сравнивать с англичанами немцев, французов и выведет коэффициент интеллекта. Естественно, у него получилось, что англичане талантливее. Но не будем забывать, что полем сражения служила Британская энциклопедия, а она своих современников лучше знает и больше ценит. На другие национальности Гальтон не разбрасывался — до Китая недосвистать, Россия вообще за гранью смысла. Но древние греки выдержали все сравнения. И надо учесть, что за две тысячи лет человечество могло растерять имена, но никак не приобрести. Представим также, какое количество англичан попадет через две тысячи лет в энциклопедию. Это еще вопрос, что их будет много.

Гальтон решил экспериментировать. Для эксперимента надо было создать разработки для оценки умственных способностей человека. Он создал пятьдесят методик. Это то, что мы называем тестами. Они были очень разнообразны. Скажем, с помощью специальной аппаратуры выясняли, какую частоту звука улавливает испытуемый, какая у него световая чувствительность и так далее.

Собрать материал Гальтону помогла всемирная выставка. Рядом с павильонами он на собственные деньги открыл антропологическую лабораторию, где любой за три пенса мог узнать о себе всё — рост, вес, силу удара. При этом всем испытуемым задавалось пять вопросов на интеллект. Кстати, именно Гальтон изобрел нужнейшую вещь — прибор для измерения роста. Да, да, тот самый, где планкой по башке…

Через лабораторию прошло десять тясяч человек. Другой бы с ума спрыгнул от обилия материала — как его обработать? А Гальтон просто создал новую науку — математическую статистику!

А вопрос все тот же: какой процент возможностей человека наследуется, а какой приобретается? И тут он вспомнил, что природа создала близнецов. Через центральное адресное бюро, он находит всех близнецов Англии и высылает им вопросники. Особенно интересовали его сорок пар близнецов, разлученных в раннем детстве. То есть они встретились через жизнь. Ну и что же? Обнаружилось, что однояйцовые близнецы дают по тестам девяносто пять процентов совпадений.

— Господи, да я это и без вашего Гальтона знаю. Это все знают. Стоило придумывать науку.

— Тебе неинтересно то, что я рассказываю?

— Интересно. Но хотелось бы подробнее про близнецов.

— Получай подробнее. Что такое близнецы для науки? Не более, чем исследовательский материал.

— Как крысы?

— Все божьи создания. Важно другое. Гальтон убедился, что способности наследуются, подобно цвету глаз. Гальтон создает науку евгенику, науку об улучшении рода человеческого. "Ев" — "благо", "генос" — "род".

Почему так талантливы были древние греки? Условия жизни — суровые, горы, неприступные скалы, море. Горы отгораживали их от всего мира. Древние греки ни с кем не смешивались, их можно назвать чистой расой. Для выживания в суровом климате эта раса должна была обладать изобретательностью, предприимчивостью, смелостью, знать мореплавание… Вернемся в современную Гальтону Англию? Военный или чиновник уезжает в Индию на двадцать лет, там женится, появляются дети. От отца они наследуют логические способности, от матери — возможность выживать в жарком климате и не бояться укуса змей. Этот ребенок будет меньше защищен от укуса змей, чем индийский мальчик, но с другой стороны волевые качества у него будут меньше развиты, чем у жителей Альбиона. Когда смешивается все большее количество генетического материала, неминуемо наступает царство посредственности. Ну что ты на меня глаза таращишь? Это наука. С точки зрения выживаемости смешанные особи лучше приспособлены к среде, к любой среде, но вероятность того, что ребенок от разных рас откроет закон относительности очень мала.

"Стоп, это уже нацизм, — сказала себе Даша, — уйти или дальше слушать?" Но от Полозова, если он хотел ответить на вопрос, не так‑то просто были отвязаться.

— Смешивание — это размывание качеств людей. Смешиванию рас очень способствуют войны, поэтому империя через двести–триста лет гибнет.

— И каков же практический вывод?

Полозов не заставил себя ждать, ответ, видимо, у него был давно готов:

— Правительствам надо задуматься. Необходимо, пока не поздно, прекращать перемешивать этнос.

— Больше у нашего правительства дел нет.

— Это — важнейшее. Это — будущее страны. Государство должно следить, чтобы в брак вступали близкие в расовом отношении, а также близкие по интеллекту люди. Жениха и невесту надо тестировать на близкие интеллектуальные задатки. Надо создать специальные конторы, и чиновники на должности… ну, вы понимаете. Только тогда мы сможем сделать попытку вернуться к уровню античности.

— Это фашизм.

— Ну, в каком‑то смысле Гитлер отталкивался от идей Гальтона. Они, действительно пытались вывести чистую породу людей, но интересовал их не интеллект, а нечто другое… Они молились не грекам, а римлянам.

— А я‑то вас держала за порядочного человека, — продолжала Даша, — а вы исповедуете черт знает что… И еще прикрываетесь красивым словом "интеллект".

Полозов даже руками всплеснул от негодования и стал вдруг похож на обиженного ребенка.

— Да не фашист я, не фашист. У меня у самого в крови намешано — страшно сказать. Дворняжка я. Татарин в каждом русском сидит, а у меня одна бабка вообще цыганка. Но красивая теория, согласитесь!

— Красивая… Но вот если человек от природы дрянь — это наследственность или среда?

— Среда! Еще раз говорю. Человек суть природой созданный компьютер, а все остальное — программы, заложенные обществом!

— А дурак — это генетически?

— Абсолютно. Ум — инстинкт выживания рода. Ум — это определенная характеристика вашего быстродействия по объему переработки информации. Но информацию дает общество.

— Значит, близнецы могут быть разными? Один — добрый, другой — злой. Одна — чистюля, а другая — неряха. Один — порядочный, другой — негодяй. Список можно продолжать…

— Все зависит от того, в какой среде этот близнец живет.

— Зануда — это генетический тип? А трусость?

— Труса описал Феофраст. "А трус — это такой человек…"

— При чем здесь Феофраст. Я по нему курсовую писала. А слабый характер — это генетика?

Наверное, Полозову уже надоел этот разговор. Во всяком случае, он не ожидал такого напора от Даши.

— Пожалуй, слабый характер — это генетика.

— Долго отвечаете. Если на четко поставленный вопрос в ответ слышите: "Э… ме…", а потом фразу с тремя сложно подчиненными предложениями, то, значит, в науке с этим вопросом ясности нет.

— Но ведь хорошо поговорили! — радостно воскликнул Полозов. — Главное — хорошо поговорить! Пошли к нам чай пить. Машка плюшек с маком напекла.

7

Марина Петровна смотрела по телевизору прямую трансляцию Думы. Обсуждали бюджет. Господи, да слышат ли они друг друга? В переводе с латыни "депутат" — это "уполномоченный". Мы, народ, их уполномочили. Понятно, что они только люди. Но из стада можно было бы выбрать более породистых. И с ума сойти… этот бывший клоун, который совсем недавно веселил студентов на площадях тем, что он говорит на всех языках мира: шидер, миндер, апатиндер — кто проверит, что это не язык древних племен с озера Чад или затерянных в джунглях народов Амазонки — так вот этот шут гороховый сейчас в Думе более всех понятен и по делу. Зюганов — что? Спроси у него невинную вещь, например, какой он предпочитает кофе — растворимый или арабику в зернах? Он тут же нахмурится, выражение личика примет устрашающее и начнет: "Сейчас, когда собственность страны разворована, когда наши дети умирают от туберкулеза, когда население России сократилось на сколько‑то там процентов, когда учитель Ульяновска, который перенес афганскую войну, а в наше жесточайшее время умер от голодовки… "Все верно, но кофе‑то вы утром то пили?" - "При преступном режиме Ельцина, Черномырдина, Гайдара и Кириеенко… кофе пьют одни негодяи". Вот и весь ответ.

Чему выучились наши уполномоченные за десять лет, так это надлежащим образом одеваться. Носить, правда, не всегда. Скажем, спикер. Пиджак почти черный, рубашка, конечно, белая, галстук тоже приличный, но все какое‑то мятое и сидит плохо. При этом видно, что жена, а может домработница, все ему с утра отутюжила с любовью, но он из тех, кто быстро умеет привести одежду в негодный вид.

Жириновский глаголет, что нельзя ущемлять детей и армию. Всех остальных можно. Юристов сын отличается от всех не только речами, но и костюмом. Пиджачок на нем ярко–синий, рубашечка в тон — голубая, и галстук яркий, как павлиний хвост, с голубыми глазами на синем фоне. Зал слушает Жириновского как очередную трескотню, а ведь, смешно сказать, он иногда дело говорит. "Надо повернуть социалку… Мы даем деньги инвалиду, а он кормит семью. А надо, чтобы молодые работали". Что он так горячится? У нас именно молодые и работают. А старье после сорока на свалке истории. "Пенсию следует давать первым в тех губерниях, кто лучше собирает налоги. У нас дурная демократия… А в тюрьмах сидит половина невинных…"

— Вить, — позвала Марина мужа. — Иди сюда. Посмотрим заседание Думы.

— Я их всех ненавижу, — раздалось из кабинета.

— Других писателей у нас нет… — вздохнула Марина и пошла на кухню, приготовить себе кофе. Это Зюганов не может себе позволить кофейку попить, а она не большевичка, она позволяет.

Шохин… неправдоподобный человек с разными глазами и унылым носом. Мало того, что некрасивый до безобразия, так еще зануда, но при этом обаятельный, и как‑то думаешь, что помани он пальцем, за ним любая пойдет. Потому что умен и не злобен. Что‑то он там говорит? Грассирует, как всегда, ни на кого не обижается, никому не грозит. А… вот он о чем… "Не сеять политическую склоку… потому что решение по бюджету, это решение политическое и не более того". Понятно, денег нет, и неоткуда им взяться.

После 17 августа пресса в один голос толковала, что это настоящая беда и что кризис отбросил страну на пять лет назад. Видели и толпы людей у банков, слышали и стенания особ известных и уважаемых: мол, сколько они потеряли. Но как всегда — виртуальная реальность и подлинная выглядели совершенно различно. В семье Соткиных, и в среде им дружественной, по поводу кризиса не горевали. В магазине быстро образовались очереди. По первости хватали вещи первой необходимости: крупу, макароны, чай, подсолнечное масло, консервы и соль. За последние годы люди отвыкли от очередей и, кажется, должны были злобствовать, стоя в этих длинных человечьих "хвостах". Ничего подобного! Как сказал Явлинский в одном из своих ранних выступлений, после того, как в отставку подал — "навык не утрачен". В очередях царило полное благодушие. Во–первых, привычно, очереди всегда духовно воспитывают, во- вторых, все стоящие были твердо убеждены, что это у НИХ кризис, а у НАС, поскольку мы и так бедны, никакого кризиса нет. Иные, причем вполне разумные люди, только уж совсем обездоленные, скажем, из среды библиотекарей и искусствоведов, говорили — и хорошо, что кризис, потому что дальше так жить нельзя. Потому что — обворовали, унизили, оплевали…

У тех, кто покупал в очередях вещи первой необходимости, деньги скоро кончились. Те, кто немного побогаче, стали шуровать в мебельных и ювелирных магазинах. Доллар растет, завтра все будет стоить в три раза дороже. Если есть рубли, трать на что угодно. Разумнее всего было купить доллары, но их‑то как раз в это смутное время нигде не продавали. Соткины давно собирались купить новую тахту. Но привычная инерция заставила отложить покупку на день, на два, на неделю… А ведь друзья говорили: "Спешите в "Досуг", там полно диванов по старым ценам." Когда Марина наконец вытащила мужа за покупкой, магазин был пуст. Огромный, как ангар, и в нем ничего, что можно было бы купить. Уборщица подметала пол, смачивая веник в новеньком помойном ведре.

— А когда еще завоз будет? — спросила Марина.

— Какой же теперь завоз, если мы уже подмели, — отозвалась умная женщина, а потом сжалилась, выдавила из себя объяснения: — Теперь надо ждать, когда на мебеля новую цену поставят. А сейчас они пересчитывают.

Ну и черт с вами, подумаешь, убыток! Позднее Марина поняла, что и их семья пострадала от кризиса. Варя… Уже поползли по городу темные слухи, что всех банковских ждет, в лучшем случае, понижение зарплаты, а в худшем — отставка от должности. Но тогда она об этом не думалаь, да и осознай она эту заведомую потерю, вряд ли огорчилась бы. Марина была искренне уверена, что если бы дочь столкнули с ее банковского высока, то это бы ей пошло только на пользу.

Явлинский выступает. Разумен, корректен. Рубашка белая, галстук бордовый, пиджак синий. Как они все любят синий — цвет богатых и представительных! " От имени фракции "Яблоко"…" Явлинский против бюджета, он всегда против всего. Говорят, что у него и жена, и дети живут в Лондоне. И зачем ему наше кровное, если все, чем он в жизни дорожит, упрятано им за кордон? Интеллигенция на нем помешана. Главная мысль "Яблока" — Россия объявила дефолт правительству.

Мало кого в Думе Марина ненавидела так, как Явлинского. Зюганов и вся его камарилья злили меньше, чем этот корректный, интеллигентный, разумный. Что взять с тех? На них злиться так же неразумно, как на стихию. У Ампилова разума не больше, чем у града или шквального ветра. А Явлинский свой. И этот свой — всегда обижен, не улыбчив, чванлив, неразумен, капризен. И когда друзья Марины начинали защищать Явлинского, она говорила в запальчивости: "Я никогда ему не прощу, что по его милости мой голос отдали коммунистам". История давняя. Гайдар перед выборами в Думу предлагал Явлинскому объединиться. Последний, естественно, встал в позу. Ему, с его правдолюбием, не нравилось, как Гайдар пишет прописную "Б" или "П", как он выделяет абзацы, еще было расхождение в отношении к летнему отпуску и оценке месяца января. Марина верила Гайдару, за него она и голосовала. Заставь ее кто‑нибудь объяснить с помощью экономических выкладок, почему она ему верит, этому "Всаднику, скачущему впереди", не смогла бы. Во–первых, у него лицо умного человека, во–вторых, он хороший экономист, а главное, у него в женах дочка Стругацкого, а значит, своя. Про Примакова, нового главу правительства, сейчас говорят, что его любимый писатель Ля Карре. Марина тоже любила Ля Карре и уже поэтому считала, что Примакову можно доверять.

А кого любит Явлинский? Себя и здравый смысл. И всегда в отказе. Мол, если вы мне создадите условия, чтоб никто не мешал реформы ладить, и чтоб народ подчинялся безоговорочно, и чтоб не крали, не убивали, а жили разумно, то тогда я для вас счастье и зажгу. Ему бы инкубатором править, там все стерильное, а человеки — они со страстями, они спорщики, они и разума и глупости слуги. Он с этим "Яблоком" эдакая Ева, которой змей искуситель в нужное время в нужном месте и вручил запретный плод. Ладно, пусть живет.

Аграрии… Ах, Евгений Максимович, ох, Евгений Максимович, так и ластится перед Примаковым, а потом пошло–поехало: бездарные реформы, которые принимали бездарные политики… Неужели товарищ Харитонов всерьез считает, что он умнее Гайдара? Пиджак у Харитонова синий, галстук сине–белый в голубизну. Они согласны поддержать бюджет.

Слово взял спикер. Лицо довольное, и вид уже совсем не мятый. Понятно, жена за ним с утюгом не бегает, в перерыве костюм заново погладить не могла, значит, общий вид человека зависит от выражения лица и от фокусов операторов с телевидения.

А у Евгения Максимовича пиджак синий, почти черный, словом, цвет весьма достойный, рубашка чуть в голубизну, а галстук бирюзовый, или бордовый? Но галстука этого переливчатого почти не видно, весь в пиджак упрятан. Глаза умные, подбородок маленький.

Рыжков–старый, тот, который плакал. Пиджак синий, но с химическим оттенком, галстук бордовый мелкого рисунка. Седина на прямой пробор, очень, как всегда, приличен. "Мы из года в год катимся вниз…" Как‑то не по–русски сказано. " Россия — казино, воровская машина, где за бесценок покупают краденое… Россияне прожили 1998 год в безумном мире, где брат грабил брата, а ложь и обман стали нормой поведения". Ну что же, все правильно, но не вам бы, коммунистам, такие слова говорить.

За что Марина любила Ла Карре? В каждом своем романе он неустанно ругает Советский Союз, но при этом всегда получается, что у них там, в их свободном мире, дерьма тоже по самую маковку. А коммунисты в Думе даже не стараются быть справедливыми. Борис Годунов, вишь, страну к Смуте привел! Не Борис, батеньки мои, а Иван Грозный вкупе с вашим Иосифом Страшным–Сталиным. Вы вначале посовестились бы, прежде чем демократов ругать. Да, они воры, про социалку не думают, а думают только про собственный карман. Но у них и задача была другая. У них задача была разрушить. Большевистский строй выглядел столь гранитно и монументально, что вначале вообще не верилось, что это кому‑нибудь под силу. Внешне разрушили, а на деле создали капиталистический большевизм. И Ельцин всему этому гарант. Ну и что? Гайдар что ли это безобразие создавал?

Морозов от независимых… пиджак синий, рубашка белая, галстук зеленый с геометрическим рисунком. И как‑то очень заметны на лице очки. "Мы на краю пропасти…" Мол, это был ораторский штамп, а сейчас он стал реальностью. Ну и что? Подумаешь, удивил. На краю пропасти и будем жить. Вспашем этот край, картошкой засеем, малину разведем. Это очень привычно — жить на краю пропасти. Тем более, что это только слова. Как будто в самой пропасти жить нельзя? Там, небось, тоже картошка кой–какая родится. Мало? А мы не прихотливы.

Примаков взял слово, поблагодарил всех депутатов за понимание ситуации и заботе о стране. Хитрован он, конечно, и дипломат, но это и хорошо. Приняли бюджет, приняли! И уже картинку съезда сменили, а звук не успели выключить, и примаковское "спасибо" раздалось, казалось, из окна, от мерцающих звезд, а не с экрана телевизора. Бюджет, конечно, будет потом трещать по швам, а Явлинский (весь в белом!) будет строго говорить — я предупреждал, мы были против этого бюджета. "Яблоко" думает, что народ их за эту высокую принципиальность будет любить. Как бы не так! У нас народ любит хитрых и незлых, а вовсе не умных и справедливых. Да и что такое справедливость? Господи, решай по уму своему, но не по справедливости, потому что при ней слабому и грешному не жить.

В комнату неслышно вошла Варя, встала за спиной.

— Мам, я хочу тебя спросить. Где я родилась?

Марина повернулась к дочери всем корпусом.

— Как где? В Ярославле.

— И в свидетельстве о рождении дата указана точно? Иногда бывают путаницы.

— А почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Ну, положим, из праздного любопытства. — Варя не хотела злить мать, а потому просто пожала плечами, но Марина увидела в позе дочери надменность, а в глазах нахальную, словно бы угрожающую, ухмылку.

— Нет, вы посмотрите на нее! Тебя днями и ночами не бывает дома, я не знаю, чем ты живешь, кто твои друзья, не знаю, какие у тебя планы на будущее, я не понимаю твоей морали… а ты являешься в неурочный час и задаешь праздные вопросы. Почему ты не на работе?

— Может быть, ты еще хочешь, чтобы тебе мои сны показывали? — со злостью сказала Варя.

Ночью Марина извертелась. Политика правительства казалась совершенно непонятной. И очень жалко было Примакова. Потом она вспомнила про дочь. Они не понимают друг друга, а это может привести к самым тяжелым последствиям. Заболело сердце, и она опять стала думать про Примакова, а с него переключилась на роман Ля Карре, который лежал рядом на тумбочке. Замечательно, что девочки из журнала достали ей эту книгу. Кто‑кто, а уж Ла Карре ее бы понял. Все говорят, что он ненавидит Россию, которая, де, его главный враг. Да наплевать ему на Россию. Он ненавидит милитаризм, несправедливость, власть сильного над слабым. А по–настоящему, нутром, подкоркой Ла Карре ненавидит Штаты, пресловутых "кузенов". И не каждого американца конкретно, а символ сытого, богатого, снисходительного родственника, у которого старая, добрая Англия стала приживалкой. Ах, как она это понимала! Мы были великой державой, Англия была великой державой, а купцы из Штатов нас под себя и подмяли. После разрушения берлинской стены нас лучше всего немцы понимали, и мы, и они пережили великую войну и великие разрушения. А теперь нас должны англичане понимать.

Опять защемило сердце, и уже на грани яви и сна скользким угрем мелькнула мысль: не помереть бы во сне, а то так и не дочитаю " Шпиона, который вернулся с холода".

8

Даша привязалась к Варе. Да и как было не привязаться, если та опекала, одевала, носила в дом еду. И если на первых порах их отношения были встроены в непонятную, почти мистическую программу: совместный бизнес или в какой‑то другой вид деятельности, главное — схватить судьбу за хвост, то сейчас, когда план этот сам по себе истаял, альтруистическая сторона отношений была и вовсе Даше непонятна. Но из песни слов не выкинешь.

В начале декабря Варя вдруг попросила разрешения переночевать. Именно попросила, хотя еще месяц назад ей бы и в голову не пришло воспользоваться вежливой, вопрошающей интонацией. Она просто поставила бы Дашу перед фактом, мол, сегодня я лягу вот здесь, доставай подушки. А тут вдруг снизошла до объяснений.

— Дома нехорошо. Отец болен. Атмосфера непереносимая.

— Что с ним? — встревожилась Даша. — Что‑нибудь серьезное?

— Оклемается. Дело здесь не в болезни, а в мифе, который на этой хвори выстроили. Эта главная особенность моих родственников — сочинять мифы и верить им безоговорочно.

Даша сочла за благо смолчать. Варя всегда начинала злиться, когда говорила про родителей. То ли они ее любовью обделили, то ли она их. В принципе и не важно, кто именно. Осадок всегда один — обида.

Они лежали вдвоем на продавленной софе и смотрели в незашторенное окно. В свете фонаря бесились снежинки, глухо тикали старухины часы, за стеной надсадно кашлял сосед. Интеллигентный человек, а курит, как сапожник. Склеенные никотином легкие никак не могли освободиться от мокроты, и Даше было ужасно стыдно, что не в ее воле создать для гостьи приемлемые условия для сна. Но Варя и не думала засыпать.

— Знаешь, я их с детства боюсь.

— Кого? — не поняла Даша.

— Кого–кого!… Маму и папу. С ними нельзя разговаривать о том, что тебя действительно волнует. Только и слышишь: у папы гипертоническая болезнь, его нельзя травмировать. А любой откровенный разговор — это травма. Иногда, конечно, сорвешься… Мне надо устроить свою жизнь, — добавила она строго.

— Ты про замужество?

— Я про того, кто меня будет содержать. Сколько бы я ни зарабатывала, самой мне собственные запросы никак не удовлетворить.

— Наговариваешь на себя. Ну зачем ты так?

— Как?

— Как куртизанка.

— А я и есть куртизанка, — Варя нащупала на стуле сигареты, закурила, шумно выпуская дым, потом устроилась поудобнее.

Оказывается, у нее есть жених. Зовут Антон. Впрочем, женихом он сам себя называл, Варя на этот счет другого мнения. А Марина (это она о матери), говорит, что они "дружат". Именно что — дружат. Антон в постели никакой. А форсу! Клянется в любви на шекспировский манер. Обожает говорить страстные речи. Подлавливает ее на улице, дарит розы и все говорит, говорит. Полное ничтожество. Не яппи.

— Кто‑кто?

— Яппи — это современные молодые, деловые люди на западе. И не забивай себе голову. Тебе этого не надо.

— Зачем тебе яппи, если ты в России живешь?

— На России свет клином не сошелся. У нас тоже есть яппи. Просто они иначе выглядят. Не так, как Антон. А он ничтожество. Квартиру ему отец купил, мама одела, тетя научила книжки читать.

— А кто он по специальности?

— Был какой‑то там инженер. Теперь холодильниками торгует. А может моечными средствами. Не важно.

— Ты не хочешь связывать с ним судьбу, потому что не любишь его?

— Слушай, дай пепельницу, — Варя с яростью затушила окурок. — Да не знаю я! Люблю — не люблю… Если любовь когда‑нибудь явится, я буду бороться с ней как с болезнью. Любовь отнимает у человека силы.

От столь неожиданного заявления Даша только охнула и села в постели, пытаясь рассмотреть в темноте Варино лицо, а потом спросила первое, что пришло в голову.

— А зачем тебе силы? Для счастья?

— На свете щастья нет, — отозвалась Варя, прошипев буквой "Щ." — А силы мне нужны, чтобы жить. Это я давно поняла. Натура у меня такая, что выжить я могу только сильной. А если вдруг стану слабой, то просто исчезну, растворюсь во вселенной. А Антончик мой все норовит меня заарканить, чтобы потом ноги вытирать. Будет о меня вытирать ноги и конючить: " Ты меня любишь?.. Нет, ты точно скажи." Он совсем не такой, каким хочет казаться. Он романтик. Он никогда не разбогатеет, но будет обещать, обещать, и при этом верить, что его обещания сбудутся. Он пустое место, и его романтика мне поперек горла. Вот ему, — изящная рука сложилась в фигу, полированный ноготь блеснул, как кинжал.

— А мне нужна именно романтика, — Даша не за себя заступалась, а за неведомого Антона, жалко вдруг стало этого дуралея с розами.

— Помоги Бог… Есть, конечно, в мире определенный процент мужчин, для которых одежды Ромео впору. Но я таких не встречала. Мой батюшка, например. Он меня с собой в туристические походы брал. Присмотрит смазливенькую, и в кусты. И уж не мальчик был.

— Ты что, подсматривала за ним?

— Специально не подсматривала, но когда само в глаза лезет… Ночь, палатки. Проснешься, а отца нет рядом. Пойдешь его искать. Словом, он обманывал мать по–черному. Поэтому я не переношу, когда он мне читает морали. И заметь, бабники в семье самые отчаянные моралисты. У него даже имеется теория на этот счет, правда, он не сам ее придумал. У мужчин, видишь ли, есть ген неверности. Ген этот очень стойкий, цивилизация и мораль на него не оказывают никакого влияния. Это инстинктивное желание покрыть как можно больше женщин. Ну, чтоб вывести потомство. Инстинкт этот идет еще о обезьян или от первобытного пещерного человека. Я вообще‑то не верю, что люди произошли от обезьян. Желание раскидывать семя по свету у мужчин скорее от одуванчиков. Природа, вся природа — цветы, растения, стрекозы, минералы, люди — создана по одной формуле. Был создатель, был. Это видно невооруженным глазом.

— Как странно ты говоришь! Что же получается — любви вообще нет?

— У тебя будет. Поэтому хочу предостеречь. То, что у тебя связано с высшим напряжением сил, со слезами, томлением, мучительными и сладкими воспоминаниями — как он мне руку вот сюда положил, как в висок дунул, чтоб прядь волос распушить и так далее, словом, весь этот пасторальный бред, для мужиков что пописать. Правда, если он эстет, он захочет, чтоб унитаз был золотой, а плитка на стенах импортная и самого высокого качества. Справил нужду, отвернулся к стене носом и захрапел.

— Я не могу этого слушать, не могу!

— Просто у тебя опыта маловато. А у меня было. И сейчас надо решить, кому отдать пальму первенства — Жорику или Митричу.

Даша рассмеялась.

— Что это за кликухи такие?

— Это я их так зову. Но вообще‑то они вполне респектабельные люди. Жорик на нефти деньги сделал. Когда‑то в юности сидел. Говорит, что по диссидентским делам. А я думаю — проворовался.

— А второй? Этот… Митрич?

— Этот эстет. Этот своими руками карьеру сделал. Начал с того, что матрешками на Арбате торговал. Знаешь, Ельцин в Горбачеве, в Горбачеве Брежнев… Потом банк. Деньжат он за бугром накопил выше крыши. А теперь при кризисе, когда банк вот- вот прикроют, не будет же он свои кровные деньги вкладчикам раздавать. Поэтому надо собирать монатки. Ты бы кого выбрала?

— А Жорик — какой он внешне? — нерешительно спросила Даша.

— Как паровоз, плотненький такой, очень любит рубашки с короткими рукавами. Руки у него красивые. Их даже где‑то лепили. Представляешь — отдельно руки. Он со скульпторами знался. И главное украшение — не только рук, но и всей личности — часы. Он просто помешан на дорогих часах.

— А лицо?

Варя задумалась на мгновение.

— Умное. Впрочем, все мои мужики на одно лицо. Даже у Антона лицо умное, но нервное. Иногда доорется до тика. Он очень этого тика стесняется. Его в детстве коза боднула. И теперь вот здесь, у губы, шрам. Обычно шрама не видно, но когда он бесится, шрам краснеет. У него большой палец с таким характерным утолщением, и ноготь положен не вдоль, а попрек. Я его руки ненавижу!

— При чем здесь руки, — в сердцах воскликнула Даша. — У моего бывшего руки как руки, а лицо, как у дурака.

Она ожидала, что Варя скажет — вот и правильно, что бывшего, такого давно пора бросить, но та промолчала. И молчала так долго, что Даша подумала было — спит, но Варя вдруг открыла глаза и спросила бодрым, деловым тоном.

— Вот ты говоришь, что мы сестры. И не ищешь никаких доказательств. Почему?

— А где же я могу их найти?

— Во–первых, надо узнать, что это за место… Ну то, откуда твоя матушка посылала телеграмму. Ты, помнится, говорила, что у твоего Клима Фридмана все старые письма в сохранности.

— Здесь очень много "но". Совершенно неизвестно, сохранилась ли эта телеграмма. Потом, отец мог забрать все письма с собой.

— В бега не берут старые письма.

— Положим. Если отец не забрал их с собой, то они лежат в нашей старой квартире, а там живет чужой человек.

— Ну и хрен с ним, с чужим человеком. Пошла и взяла.

— Отец не велел мне высовываться из окопа.

— Один раз можно, — Варя засмеялась. — За один раз снайпер не поймает. Хочешь, я пойду. Я не боюсь.

— Ну что ты! Совсем чужой для тебя дом. Я тоже не боюсь. Чего мне бояться? Да и потом, я этого Петелькина… нет, Петлицу, племянника Лидии Кондратьевны, и не видела никогда. Ну а дальше что? Положим, я найду старую телеграмму.

— А дальше придумаем, что делать. Главное занести ногу, чтоб сделать первый шаг. А уж потом найдем место, где ее поставить.

Даша вдруг поняла, что сосед давно уже не кашляет, угомонился, и ветер за окном приутих, снежинки так и липли к стеклу. И вообще трудно было понять, Варя ли ей сказала про занесенную ногу или внутренний голос, вводя в сон, нашептывал в ухо свои размышления по поводу будущего.

9

Банкир и бизнесмен Шурик Петлица оказался долговязым молодым человеком со светлыми рассыпающимися волосами, близорукими глазами и с таким значительным носом, что невольно вспоминался Киплинговский любопытный слоненок той поры, когда он еще не побывал в пасти у крокодила. А в общем, приятный и улыбчивый юноша.

— Здрасте, — сказал он Даше, не приглашая ее войти.

— Я — Даша Измайлова, — торопливо пояснила она. — Я живу в этой квартире. Вернее, не живу, а прописана здесь. Мне нужно забрать кой–какие вещи. Извините меня, пожалуйста. Отец не договаривался, что я могу зайти, но возникли непредвиденные… словом, крайняя необходимость.

— Да? Вот как? Непредвиденности, говорите… — выпалил он скороговоркой, впуская гостью в квартиру, потом выглянул на лестничную клетку, пытливо всмотрелся в полумрак, словно Даша была шпионом и могла привести "хвост", и только после этого осторожно прикрыл бронированную дверь. Ключ в замке хрустнул, словно больной сустав. "Как в бункере, — подумала девушка, — наверно немалые деньги заплатил за эдакое заграждение".

Она стояла в знакомой с детства прихожей и боялась осмотреться. Запах чужого жилья забивал нос, глаза и уши, словно вода в реке, когда ныряешь на глубину. Ее квартира занята новым вражьим миром, но Шурик Петлица в этом не виноват. Он только солдат в хищной армии предпринимателей.

— А как я могу быть уверенным, что вы именно Даша Измайлова? Простите, мы ведь не знакомы. А сейчас такое время, знаете…

— Знаю. Я документы могу показать. Вот.

Он долго и внимательно изучал ее паспорт, фотографию сверил, хотел посмотреть прописку, но Даша ловко выдернула документ из любопытных рук. Неприятный тип. Она бы не удивилась, если Петлица, словно таможенник, решил заглянуть ей в сумку на предмет — не принесла ли она с собой взрывное устройство.

— Все точно. Пожалуйста, проходите. Что вам нужно взять?

— Мне в мамину комнату.

Какая это мука, идти по собственному дому, как по чужом! Кажется, обычное дело, сдали квартиру и сдали, так жило пол–Москвы, масса людей сдали квартиры и переехали на дачи, если таковые имелись в наличии. Иногда сдавали большую квартиру, а сами жили в снятой, маленькой. Тяжело, да, но от этого пока никто не околел, не приобрел заразной сыпи или чумы. И потом, квартиросъемщик квартиросъемщику рознь.

Петлица ходил по пятам, шаг в шаг, не желая выпускать Дашу из поля зрения ни на одну секунду. Она осмотрелась. Много было в доме чужих вещей — оккупантов, много. Шторы поменяли… кресло новое, приземистый журнальный столик на пузатых ножках. Посуду из застекленного буфета Петлица куда‑то спрятал, а вместо старой поставил свою, позолоченную.

Даша прошла в родительскую спальню. Письменный стол, благодарение судьбе, стоял на месте и был заперт. Она сунула руку в открытую полку, где обычно под старыми "Известиями" лежал ключ. Давняя отцовская привычка — оставлять газеты, в которых содержалась значительная для страны информация, скажем, о том, как Хрущева сняли, как космонавты взлетали, как Брежнев умер. Этот старый хлам чрезвычайно раздражал мать. "Твои покойники и знаки истории — прибежище пыли", — говорила она. В перестройку отец вообще голову потерял и в 87 или в 89 году сохранил всю подписку "Известий", теперь пласт истории — "эпоха правды и несбывшихся надежд", лежит где‑то на антресолях, обвязанный шпагатом.

Дашина рука шарила по полке и ничего не находила. Петлица молча дышал в затылок. Потом смилостивился.

— Вы что, ключ ищите? Вот он, пожалуйста. Я взял на себя смелость переложить его в буфет. Для лучшей сохранности.

— А от кого его сохранять‑то? — против воли в голосе Даши прозвучало раздражение.

— Ко мне ходит женщина убираться. Мало ли…

Очень не хотелось рыться в отцовских ящиках под присмотром банкира и бизнесмена, но Даша понимала, от Петлицы не отвязаться. Ну и черт с ним, наверняка он уже обследовал содержимое ящиков самым прилежным образом. Мало ли… Боится молодой человек. Может хозяин квартиры поставил ему мину очень замедленного действия, такую, чтоб через год сработала.

Отец постарался навести в ящиках стола кой–какой порядок, но выбросить ненужный мусор рука не поднялась: старые счета за квартиру и телефон, пропуска, по которым уже никуда не пропускали, рабочие геологические тетради десятилетней давности. Сюда же он положил фотографии и главный семейный альбом, посвященный маме. А вот и письма, обвязанные, как и газеты, бечевкой. Даше хотелось сразу поискать в этой плотной пачке телеграмму, но бдительные близорукие очи Петлицы отвратили ее от этой затеи.

Она сунула письма в полиэтиленовый пакет, туда же пошли альбом и пакеты с фотографиями, их ни в коем случае нельзя оставлять в этом доме. Даше хотелось забрать отсюда и отцовские газеты, и старые записные книжки, но всего не унесешь, это только черепаха носит свой дом на спине.

— Все. Я могу идти.

— Рад был помочь.

И уже в коридоре, когда Даша, что называется, взялась за дверную ручку, он ударил себя по лбу.

— Ах, дуралей! Как я позабыл? Вам же письмо. Уже месяц, как лежит или около того. Сейчас принесу.

Он бросился в комнату и тут же вышел с конвертом в руке. Во всем его поведении была какая‑то наигранность, и Даша могла поклясться, что он помнил о письме все время, но по каким‑то соображениям оставил его на потом.

Письмо было от Вадима. Ни от тети Курицы из Штатов, ни от Иркутской родственницы, престарелой маминой тетки, которая писала раз в полгода с точностью часового механизма, а от Вадима, которому писать было нечего, потому что все забыто и быльем поросло, и вообще, зачем писать, если ты живешь в Москве и можешь пользоваться телефоном как все люди. Даша оторопело смотрела на конверт и не знала, радоваться ей или негодовать. Вадим — гаденыш, Вадим — любимый, оплаканный, забытый, вычеркнутый, похороненный… и вдруг на тебе, зачем‑то опять понадобилась. Подняв глаза от конверта, Даша поняла, что Петлица уже долго и настойчиво ей что‑то втолковывает.

— Простите, я прослушала.

— Я говорю, письма еще могут приходить, вы оставьте свой телефон, как только придет письмо, я вам сразу позвоню.

— Да, да… спасибо. Записывайте.

Она продиктовала телефон на автоматизме, ей и в голову не могло прийти, к каким это приведет последствиям. Вынырнувший из прежней счастливой жизни Вадим притупил ее бдительность, мысли текли явно не туда, вернее сказать, они вообще не текли, а застыли, как вода в пруду с первым заморозком.

— Вот и отлично, — сказал Петлица, пряча записанный на карточку телефон. — Теперь, если что, я сразу дам знать.

— Только этот телефон никому не давайте.

— Конечно, я понимаю.

Даша решила, что письмо будет читать дома. Что ж он такого важного мог написать, чтоб немедленно вскрывать конверт. Однако до троллейбусной остановки она не дошла, заглянула в сквер. Лавка была мокрой от подтаявшего снега, вокруг валялись окурки и грязная бумага, словом, место совсем неприглядное, но Даша, не замечая всего этого беспорядка, положила на скамейку целлофановый пакет, уселась на него и вскрыла письмо.

Вадим желал продолжения их отношений. Да, да, именно так, он не писал о любви, не взял себе в труд хотя бы сообщить, что соскучился. Он просто хотел, чтобы все было, как раньше. Даша хотела было разорвать письмо, но потом передумала. Дома в тепле она еще раз обследует эти прыгающие строки. Может быть, и найдет в них что‑нибудь человеческое. Хотя вряд ли.

Полгода они целовались где ни попадя. Нет, ни полгода, а три месяца. А потом, как говорится, стали жить. Правда, этих "жить" было четыре раза. И все это была мука мучительная. При первой же близости Даша поняла, что он ее не любит. То есть не любит так, как должно, как мечталось. И дело не в том, что он ее замуж не позвал, она, скорей всего, и сама бы за него не пошла, а просто он был создан для таких вот случайных связей. От страсти он не горел, не плавился, не торопил ее по телефону, мол, сегодня непременно увидимся, а то помру. А потом вдруг как‑то разом остыл и исчез из поля зрения. Вначале Даша, ничего не понимая, обрывала его телефон, даже на работу звонила, унизилась и до того, что поджидала в парадной. Он что‑то вякал, мол, работы много. Так и расстались. А теперь, мерзавец, посмел написать подобное письмо.

На остановке трамвая на подходе к дому Даша достала из сумки ненавистный конверт и разорвала его пополам, потом еще раз пополам. Обрывки бумаги усеяли грязный ноздреватый сугроб. Все эти глупости остались в прежней жизни, и не хочет она теперь засорять ими новую.

10

В этот же тусклый, ничего не предвещающий вечер, произошла неожиданность, мало сказать, неожиданность, а из ряда вон, счастье непредвиденное, но с оттенком грусти, когда Даша полной мерой ощутила свое сиротство — позвонил отец.

Ее позвали к телефону в тот момент, когда она тщательно, как учила Варя, наносила на лицо вечерний крем. Тыча в рукава халата жирные руки, Даша шепотом ругала Петлицу, дала дураку телефон, он теперь будет названивать по делу и без дела. И вдруг: "Доченька, родная, это я!" Слезы полились сразу и были тяжелыми, как глицерин, который вешают актрисам на ресницы в драматических ситуациях, ручейки по маслянистым щекам, потом в пол кап–кап…

— Хорошо, у меня все хорошо, — твердила Даша сквозь всхлипывания. — Когда ты приедешь?

— Не трави душу, — сурово отвечал Фридман, — спасибо, что я жив.

— Ой–ой–ой! — голосила Даша.

— Ну успокойся. У меня все благополучно, — отец явно боялся сорваться на истерический тон. — Ответь только, у тебя деньги есть?

— Куда тебе послать?

— Глупая девочка. Мне ничего не надо посылать. Я за тебя волнуюсь. У меня все нормально. А позвонил я потому, что соскучился. Прямо невмоготу стало. Но больше я звонить тебе не буду. Мне сложно добираться до телефона. И вообще это опасно. Никому не давай свой телефон! Поняла? Может статься, что они сейчас нас подслушивают.

— Кто — они?

— Дашка, не задавай глупых вопросов. Ты телевизор смотришь? Кто у нас в стране самый сильный?

" Понятно, — подумала Даша, — значит уголовники", — но вслух ничего не сказала.

— По телефону они могут найти адрес, — продолжал надрываться Фридман. — А ты в подполье. И еще… можешь мне написать в Калугу до востребования. Главпочтамт. Но больше одного письма в месяц не пиши. Чаще я все равно туда не попаду. И никакого обратного адреса. Это опасно.

И так далее, и в том же духе — поток слов и все увещевания и вопли:

- … та–та–та… Я за тебя извелся! Какой я дурак, что оставил тебя в Москве, — а потом фраза и вовсе неудобоваримая: — счастье еще, что я каждый месяц получаю о тебе сведения от верного человека.

— Какого еще человека? — опешила Даша.

— Который знает, как ты живешь и как работаешь. Это человек, которому я могу полностью доверять.

— Кто он?

— Ах, не важно. Не думай об этом. Главное, живи тихо.

Пятнадцать минут надрывались в трубку, а что узнали друг о друге? Да, почитай, ничего.

— Сугробы на душу давят, — кричал отец. — Очень много снега в полях. Дорогу приходится прямо прорывать…

Ей бы спросить — ты что, дорогу строишь? Не спросила. Уже лежа в кровати и прокручивая весь разговор назад, она только и могла, что представить эти заснеженные поля. Значит, отец живет в деревне или в поселке, словом, не в городе. Но с Фридмана станется жить в Туле, а за письмом ездить в Калугу. Любимая его пословица — "Дя бешеной собаки семь верст не крюк". Ведь это надо, как напугали человека!

Если он спросил про телевизор, следовательно, он и сам его смотрит. Значит, живет в человеческих условиях. Хотя, телевизор не показатель. Сейчас и в чуме телевизор смотрят. И вопросы отец задавал какие‑то дурацкие, не по делу. Например, спросил, где она встречала Новый год? Отца, конечно, можно понять. Новый год — это традиция, воспоминание о светлой жизни в своем доме. А что ответить? Да нигде она его не встречала, сидела у телевизора и смотрела глупейшую передачу — старые песни на новый лад. Но она зачем‑то сказала, что была у соседей, и было очень весело. Слово "весело" само втиснулось в текст.

Но рассказывая про Новый год Даша не лукавила, потому что действительно случился в ту пору настоящий праздник. На Рождество Полозовы организовали детскую елку и пригласили Дашу. Она, правда, не ребенок, но праздновать каждому приятно. Накормили до отвала домашним печевом, обогрели и все спрашивали: нравится вам? Даша отвечала восторженным — да!

Родители постарались на славу: соорудили из коробки из‑под телевизора вертеп, представление разыгрывали куклы на нитках. Над марионетками трудились образованные люди, угадывалось не только знание русской иконы, но и влияние живописи немецкого Возрождения. Дева Мария была рыжеволоса, в платье синих и красных тонов. Негр–волхв тоже очень удался.

Дети были потрясены, сидели не шелохнувшись. Вертеп — это не телевизор, здесь все живое. Потом хозяйка Марья Полозова стала задавать вопросы, мол, какой сегодня праздник? Здесь дети были единодушны — ёлка! "Ёлка и еще…?" — упорствовала Маша. "Рождество", — выручил всех юный Полозов. "А кто сегодня родился? Ваня, ты молчи, — приказала она сыну. — Чей сегодня день рождения?" После долгой заминки мальчик в бархатном сюртучке, словно срисованный со страниц Толстовского "Детства", тоненько пискнул: "Христос". Но Марье и этого было мало, она продолжала задавать вопросы. Родители толкали детей в бок — ты же знаешь, отвечай, я тебе рассказывала… В конце концов, взрослые ответили на все вопросы сами, сели за взрослый стол и под водочку с селедочкой принялись сетовать на плохое религиозное воспитание детей.

— Что вы хотите, если все педагоги потомственные атеисты?

— А у нас в детском саду…

— Я твердо решила отдать Валерика в православную школу. Там замечательный учитель по математике. У них уже с четвертого класса учителя по специальностям неустанно заботятся, чтоб дети поступили в институт.

— Что ты, Катерина, плетешь? Разве это главная забота православной школы?

Дети меж тем устроили опасную возню. Кто‑то подрался, одна девочка чуть не повалила елку, другая уже собралась плакать, недосчитавшись конфет в подарочном пакете. Родители как‑то разом поднялись и активно, весело, напористо принялись развлекать своих чад, пополняя между делом их религиозное образование — тут и стихи, и шарады, и песни под гитару. Славный был вечер.

В разгар веселья Марья спросила шепотом у Даши:

— Ты Полозова не видела?

Не видела, и никто, оказывается, не видел. Полозова искали всем миром, но так и не нашли, и только когда гости разошлись, Даша обнаружила пропавшего соседа у себя за шкафом. Он лежал на тахте и с упоением читал книгу в яркой обложке.

— Борис Васильевич, что вы тут делаете? — Даша в себя не могла прийти от смущения, но сосед не понял сложности ситуации.

— А… Дашенька, — он потянулся, потом сел. — Разошлись, наконец? А я, знаете ли, обалдел. Я вообще детские праздники плохо переношу. А здесь еще разговоры — тю–тю, сю–сю… религиозное воспитание… Ладно Машка, она верующая и всю жизнь такой была. А я тут зачитался, знаете…

На пестрой обложке черными буквами — "Гитлер и его фельдмаршалы", и опять Даша подумала, а не антисемит ли Полозов? С одной стороны смешно — спрятаться от детского визга и читать про Гитлера, а с другой… А что с другой‑то? К своему стыду, Даша должна была сознаться, что у нее тоже плохо с религиозным воспитанием. На половину Марьиных вопросов она не знала ответа. А ведь получает гуманитарное образование. Думать про Полозова, кто он такой, антисемит или не антисемит, это просто подло, тебя накормили, напоили. И чем, собственно, фельдмаршалы Гитлера хуже, чем наши Ворошилов или Берия? И что же, все это отцу рассказывать?

И вообще забыть надо про детский праздник. Этим ли сейчас забивать голову? Куда больше будоражил вопрос — кто этот верный человек, который тайно сообщает отцу о ее жизни? Вначале она решила, что это кто‑то из соседей. Отец заплатил этому господину или госпоже X, и она аккуратно отчитываются перед Фридманом в письмах. К чести Даши, скажем, что подобное предположение заняло у нее минуту, не больше, а потом она отмела его как вовсе негодное. Не мог отец доверить ее жизнь новому человеку, будь он хоть трижды честный. Этот соглядатай должен был принадлежать прежней жизни. Странно только, что Даша его не знает.

И еще корила себя Даша, что не спросила у отца про старую телеграмму из города Котьма. Куда ехала мать, если была на сносях? Уж наверняка отец это знал. Но если спросишь про Котьму, то надо непременно объяснить, с чего это она вдруг заинтересовалась этим городом и зачем рылась в его письмах. Но разве это объяснишь в двух словах, да еще по телефону? Главное событие ее одинокой жизни — встреча с Варей, тоже пришлось скрыть от отца. Расскажи она, Фридман всполошится, вообразит себе невесть что. Об этом по телефону не говорят. Написать — другое дело. Какое счастье, что у нее теперь есть отцовский адрес.

Но после мучительных раздумий Даша поняла, что и писать про Варю она не будет. Одно дело, если бы они обе явились в дом и предстали перед Фридмановскими очами — вот мы, чудо природы, давай вместе искать ответ. Но совсем другое дело задавать вопросы издалека. Как бы хорошо все Даша ни объяснила на бумаге, у отца может создаться впечатление, что дочь ему не доверяет, более того, подозревает в чем‑то покойную мать.

А потому и про визит в родной дом к банкиру Петлице Даша тоже не сказала отцу. И уж тем более не упомянула, что оставила их квартиросъемщику свой номер телефона. О последнем, как о полной безделице, Даша и думать забыла.

А Петлица не забыл. Более того, он записал Дашин телефон в свою книжку, вдруг потеряется квиток, на котором девица нацарапала свои циферки. А так случилось, что циферки эти были для банкира залогом спокойной жизни.

11

— В Котьме, значит, ты родилась, — сказала Варя глухо, внимательно рассматривая выцветшую телеграмму. — С ума съехать. Сколько же этой бумажке лет?

— Столько же, сколько нам.

— Разве может город носить такое название — Котьма?

— Может, это не город, это поселок. Я в атласе его название нашла. Ярославская область, стоит на реке Сухона. Возраст — старше Москвы, — в Даше заговорил исследователь. — Мать попала в эту Котьму случайно. Я же тебе говорила. Ее сняли с поезда.

— Но согласись, что это странно — начать рожать в поселке с таким смешным названием, — Варина рука потянулась к семейному альбому.

Старые фотографии рассматривали прилежно и сосредоточенно. Даша почему‑то шепотом, словно надо было таиться от стен и самого этого времени, давала пояснения — это родители до свадьбы, а это сразу после моего появления на свет, вот здесь отец в форме, на сборах, кажется, погоны он не любил. Это дядя Николай из Ульяновска, а это бабушка покойная, а дальше всё — костюмированная мама. Варя вернулась к свадебной фотографии. На ней отец выглядел эдаким удальцом, сами собой угадывались закрученные кверху усы и кольт за поясом, а мать была — сама женственность, несколько сладковатая и томная.

— Здесь ты на нее не похожа, — сказала Варя, — а вот здесь похожа.

Она ткнула пальцем в глянцевую, большого формата фотографию. Мать смотрела прямо в глаза, улыбаясь весь рот. Волосы свои, не парик, нарядное платье немецкой крестьяночки, гордо упертая в бок рука.

— Если я на нее похожа, то и ты похожа, — рассудительно заметила Даша. — И характер у нее больше твой, чем мой. Здесь мама выглядит такой задиристой.

— Ну не знаю. По–моему я вовсе не задиристая. И потом ты не видела фотографию моей Марины. По–моему я на нее тоже похожа.

— Ну так принеси. Я давно жду.

— Ну дак принесу, — передразнила ее Варя. — Когда люди живут вместе, они всегда друг на друга похожи — жестом, взглядом, голосом и манерой говорить. А фотография часто совсем не передает облика человека. Вот если бы они были озвучены, снабжены живым человеческим голосом… И вообще, эта Котьма у меня из головы не идет.

Даша посмотрела на нее искоса. Что‑то она сегодня совсем на себя не похожа. Упакованная в свои минималистические одежды с сухой фактурой тканей, Варя обычно была уверенной, застегнутой, захлопнутой, а здесь вдруг размягчилась и заговорила совсем другим голосом. Это было так же странно, как если бы она вдруг запела. И уже прощаясь, на бегу, она бросила:

— Вообще- то у меня есть одна идейка. Выясню кой–какие подробности, тогда и расскажу.

В следующий свой визит Варя обнародовала вышеозначенную идейку. Идея имела имя — Элла Викентьевна Расточина. О, господа хорошие, какой только экзотический бизнес не увлекает сердца в наше смутное время! Правда, может быть столь значительный термин здесь неуместен. Бизнес — это нефть, банк, чиновничье кресло или рекет. А делопроизводство Эллы Викентьевны было сродни рукоделию, но рукоделию столь искусному, что заслуживало самой высокой оценки. Даже самому невзрачному заказчику, судьба которого напоминала скучнейший пейзаж, скажем, брошенный и забытый в нечерноземных хлябях сарай, она умела угодить, пристроив рядом небольшую усадьбу с парком и прудом. Раскроем карты — речь идет о составлении родословной.

В благое застойное время Элла Викентьвна именовалась детской писательницей и жила безбедно. Сферой ее действий была проза для пионеров, стихи для октябрят и книжки–раскладушки для самых маленьких. " Под кустом растет грибок, под дождем он весь промок". Помните? "Мягкие у кошек лапки, но на лапках есть царапки"… ну и всё такое прочее. Текста мало, тираж огромный, сногсшибательный — игра стоила и свеч, и карт, и зеленого сукна.

Потом ее книгопроизводство пошло на убыль. Не потому, конечно, что наша печатная промышленность пришла в упадок. Наоборот, она расцвела. В первое перестроечное время именно печать стала зримым примером успеха. И еще цветы… Около каждого метро торговали гвоздиками. Их ставили в стеклянные кубы, внутри зажигали свечки для тепла. Снег таял на кубах, стекал слезами, гвоздики полыхали пламенем — призрачная картина, поминки по нашему призрачному благополучию.

Ремесленников отечественной литературы перестали печатать, потому что у них появились могучие конкуренты. Вся мировая литература, доселе у нас запрещенная, была к услугам книгоиздателей, и те расправили грудь, опьянели от пряного заморского воздуха, тем более, что изголодавшиеся по чужой культуре читатели тянули руки: дай, дай, подпишемся, купим все… Почты тогда задыхались от подписных изданий, толстые журналы громоздились на всех полках. Романтическое время!

Элла Викентьевна села писать исторические романы. Работа сжирала все свободное время, платили мало, но теперь не до жиру. Главное, был заказчик. Но и эта синекура с тощим кошельком выдохлась. Рынок был насыщен. Романы из жизни русских государей и их фаворитов вытеснили словари — толковые, английские, финские, военные, ветеринарные, астрологические, собачьи и кошачьи, энциклопедии народной медицины и черной магии.

Жить стало совсем невмоготу. К чести Эллы Викентьевны добавим, что она не подалась в знахарки, не стала лечить алкоголиков по телефону и не начала писать мемуары. Она полностью сменила имидж, выкрасила волосы в черный цвет, выстригла ровную — по бровям, челку, добавила к фамилии букву "п" и стала называться Анной Васильевной Растопчиной — потомком, знаете, тех самых, которые…

Декадентская челка не прибавила Элле Викентьвне внешнего благородства. Она как была, так и осталась водевильной клоунессой — круглолицей, пухленькой, носик кнопкой, на ручках перевязочки, пальчики маленькие, цепкие, как у младенца, и когда Варя познакомилась с ней в некой развеселой компании, то посмеялась и над нелепой внешностью ее и над способом зарабатывать деньги. Но умные люди сказали: "Что ты? Она бабец что надо! Работает как конь, копает глубоко и всегда добудет такие документы, что только ахнешь".

Это было правдой. Родословные клиентам Элла Викентьевна сочиняла не у себя на кухне, а честно моталась по местам, где могли наследить предки заказчика. В ход шли не только средняя полоса России или, скажем, Крым. Поистине кладезем идей была Сибирь, там тебе и декабристы, и петрашевцы, и народники, и поляки, и раскулаченные и те, которых Советы окрестили "бывшими". Из Сибири все ниточки — расплетай всласть. Труд свой Элла Викентьевна оценивала недешево, но для среднего класса приемлемо — двести зеленых за услугу плюс расходы. Расходы иногда были огромны: бумага, ленты для принтера, интернет, телефон и, конечно, стоимость транспорта.

Но дело процветало. Так называемый средний класс пока вполне благополучно обходился без предков, а вот богатенькие так и липли с заказами. Оглашая родословную, Элла Викентьевна вела себя как портной: здесь не жмет? под рукавчиком не тянет? а как вам оборочки? Обычно не жало, было в самую пору, оборочки радовали глаз. Как уже говорилась, Элла Викентьевна умудрялось в личностях самых заурядных обнаружить кровь либо дворянскую, либо купеческую, разгоряченную большими миллионами, а если речь шла о людях известных, то в их генах без труда обнаруживались гены Рюриковичей, Гедиминов или Романовых–Кошкиных. И это чистая правда. Например, актер Таганки Серебрухин и этот, второй, забыла фамилию, ну, который Тиля играл — оба царских кровей. А что, может быть. Если Элле Викентьевне хорошо заплатить, то она, покопавшись в бумагах, найдет реальный способ доказать, что все мы произошли от Адама и Евы и даже документы представит, подтверждающие наше родство.

Даша отказалась категорически: ей не нужна родословная, она не хочет быть княжной, и потом, не будет она выбрасывать на ветер последние деньги.

— Деньги я уже выбросила, — спокойно сказала Варя, — заплатила и за услуги и за расходы. Приблизительно, конечно. Вот телефон Эллы Викентьевны, не потеряй. Но вообще‑то ты права. Котьма не на Сахалине, туда надо ехать самой. Элле я ситуацию объяснила, путь роет. Сходит в котьминский роддом, поговорит, может там остался кто‑нибудь из старого медперсонала.

— Не надо Эллу Векентьевну. Мы поедем туда сами. Мы поедем туда вместе.

— Нет, не вместе. Потому что пришла пора… — Варя задумчиво похлопала пальцем по нижней губе, как делала в минуту задумчивости, — скоро я буду рвать копыта.

— Уезжаешь, что‑ли? — упавшим голосом спросила Даша.

Да, она уезжала. С Митричем, у которого в России трудности. Который носит перстни, закалывает галстук булавкой с рубином и говорит " в натуре", но уж если из совков кто‑то похож на яппи, так это именно он. Уезжала потому, что она теперь безработная и делать ей в Москве совершенно нечего, не к родителям же идти.

12

История, происшедшая с Климом Леонидовичем Фридманом настолько обыденна, что и пересказывать ее скучно. Изюминка ситуации состояла в том, что, когда он в полном озверении прохрипел крепким и ражим, трое их было, что платить ему нечем, цена трехкомнатной квартиры никак не покроет долгов, и если надумали, сволочи, убить его — убивайте, ражие макнули его головой в пруд и предложили продать почку и глаз, мол, покупатели у них уже на примете. Срок — три дня. Вот тогда‑то он и решил дать дёру. Это думать о смерти тяжело, а сама смерть — миг, небытие, нереальность. Умереть легко, а вот жить бомжем без почки и глаза — это уже реальность. Этого уже, прошу прощения, не надо.

Предыстория макания в пруд следующая. Встретились два одноклассника, а может однокурсника, не суть важно, главное, что они были когда‑то "не разлей вода", сидели за одной партой, и все их звали "А" и "Ф" сидели на трубе". Сорок лет не виделись и вдруг столкнулись в метро нос к носу.

— Фридман, ты что ли?

— Мать честная, Александров!

— Поистрепала тебя жизнь!

— Да и ты не красавец. Вон лысый совсем.

— Лысина — это хорошо. Седины не видно.

Помолчали… Потом Александров словно спохватился:

— А как жизнь? В бизнесмены вышел?

— Какое там? В полном дерьме. На мою пенсию не забалуесся.

— А мне как раз честный человек нужен. Иди ко мне финансовым директором.

— Откуда ты знаешь, что я честный?

— Но ведь я у тебя курсовые списывал, не ты у меня, — хохотнул Александров.

— А что делать?

— За столом сидеть и документы подписывать. Оклад — тысяча баксов.

Что тут раздумывать? Пошел работать. Смущало только, что Фридман никак не мог вспомнить, как этого Александрова, дружка закадычного, зовут. Федор? Или Альберт? Впрочем, они редко виделись.

Контора, которую все называли офис, выглядела очень прилично, мягкая мебель, обитая черной кожей, пальма какая‑то диковинная, из Италии привезли, компьютеры, принтеры, факсы. Контора занималась поставкой продовольствия с очень маленькой предоплатой. Заключат, например, договор, на поставку куриных ног, а предоплата всего двадцать процентов. Ног этих бушевских было до черта, рука устала договора подписывать. Был еще и левый товар — икра черная и красная, которую брали напрямую у браконьеров. Через месяц у Фридмана создалось впечатление, что не только продовольствие поставлял их офис. Не наркотики, упаси Бог, а какие‑то железки, наверное, краденые. Словом, фирма работала с размахом.

Зарплату платили исправно и продолжалась эта райская жизнь пять месяцев. А потом пришел в офис, там никого. Кресла на месте, пальма торчит в углу, и полное безлюдье. Полез в сейф. Там какие‑то бумаги, имена незнакомые и странный гриф в углу — БАМ. Какой такой — БАМ? Железнодорожный, что‑ли? Непохоже. Никакими–такими делами, связанными со строительством его офис не занимался. Запер сейф, ключ на шею и стал ждать.

Первый день было тихо, как в гробу, потом начались звонки по поводу поставок и денег. Фридман, как мог, отбрехивался, но в офис, наивная душа, ходил аккуратно, верил, что начальство вернется.

Среди звонивших одни попались особенно настырные. Устав трещать по телефону, они нанесли визит.

— Мужик, твоя подпись?

— Моя.

— Давай либо товар назад, либо деньги.

— Это вы про куриные ноги?

— Я тебе дам — ноги! Ты знал, что подписывал‑то? Вылезай, поехали.

— Куда?

— Поговорим.

— Так давайте здесь и поговорим.

— Там сподручнее.

Первый раз только избили. Ключ от сейфа, что на цепочке висел, с груди сорвали и назначили две недели сроку. А потом состоялся глобальный разговор на мостках за котельной. Ребятки были уже другие, но, видно, одна команда, те же бицепсы, тот же прикид. Здесь они уже знали про него всё, вплоть до паспортных данных. Бить не били, а только тыкали в шею дулом пистолета.

— Где бумаги?

— Какие бумаги?

— Ты нам голову‑то не дури.

— Вы про те, что в сейфе? Так они там и лежат.

— Нет там ничего.

— Значит в этот сейф кто‑то еще заглянул.

— Кто же это мог быть? И кто о них вообще знал?

— Понятия не имею. Я вообще куриными тушками занимался, а к поставкам на железной дороге никакого отношения не имел. Я про БАМ говорю.

— Ах, ты про БАМ? Об этом ты лучше забудь. — И опять: — кто бумаги взял? Сдается нам, что ты именно их и прихватил. Сознавайся, гад, с кем торговаться хочешь?

Пистолетом давили сильно, синяк потом месяц держался. И все мат–перемат, словом, хороший мужской разговор.

Вначале про почку Фридман не поверил. Шестидесятилетних не берут в доноры. Но Лидия Кондратьевна, у нее головка хорошо работала, сказала рассудительно:

— Очень даже берут. У некоторых в двадцать лет почка ни к черту, а ты здоровый. И потом, мы не знаем, кто их заказчик. Не исключено, что им твой возраст как раз подходит. Но не в этом дело. Понимаешь, эти люди не убийцы. Они — как ты и я. Они просто хотят получить назад свои деньги. Если бы им нужна была именно почка, они бы отловили десять человек и среди них нашли то, что им нужно.

— Какие ужасы ты говоришь!

Лидия только фыркнула, мол, обычный разговор, и тут же сочинила план. Он, Фридман, должен отсидеться где‑то месяца три–четыре, а она за это время попытается выяснить, кто эти люди. Она потребовала фамилии поставщиков. Фридман вспоминал с трудом, фамилий было много, и всё безликие, Петровы да Сидоровы. Про поставки на БАМ разговор быстро погас. Мало ли куда можно продукт поставлять. Лидия записывала и морщилась, информация нулевая. Понравилась ей только кличка одного из поставщиков — Дедок. Фридман запомнил ее в связи с каким‑то делом, а сейчас она наружу и выскочила.

— Это уже что‑то. В уголовном мире клички куда больше в ходу, чем имена.

— Тоже мне, знаток уголовного дела!

— Знаток не знаток, а связи имеем.

Словом, Лидия помогла дельным советом. И потом, когда думаешь не только о себе, голова лучше работает. В последние дни все его мысли были заняты дочерью, и уже лежа на верхней полке и прилежно рассматривая пробегающие мимо поля и перелески, он попытался заглянуть вперед — три месяца пройдет, а что дальше? И какого он, собственно, черта едет в Орел? Ну, друг, … Ну, старый друг… Сейчас, как все прочие, без работы, живет садовым участком. Зачем он будет вешать на шею Борьке Обросимову свою расхлюстанную судьбу? В Москве думалось, будет хоть на первое время где переночевать, потом осмотрюсь, сниму угол, найду работу… Но если Борька не может найти работу, то с чего он ее найдет? И чем он особенно хорош, этот город?

Для усталых нервов ему нужен не город, а деревенский дом на околице, молоко в крынке, сон на сеновале. И еще… в своем отчаянном положении он хочет слышать, как падают в траву переспелые яблоки и видеть, как, задевая за еловые верхушки, скатывается за горизонт солнце.

Не предупредив проводницу, он тихо сошел на полустанке, где задержали из‑за ремонтных работ поезд. И пошел, как в сказке, куда глаза глядят. И все случилось. Сыскалась в мире бабушка Настя, опрятная говорливая старуха. Несколько покосившийся дом ее стоял не на околице, а в середине тянувшейся вдоль высокого берега деревни. Фридман задержал взгляд на ее доме из‑за огромной, яркой рябины в палисаднике. Так и застыл с открытым ртом. Из‑за соседнего щелястого забора выглянула девочка — редкозубая, нос кнопкой, волосы — лен, словом, все, как надо.

— Кто в этом доме живет?

— Бабушка Настя с козой, — быстро ответила девочка, потом сморщилась, пропела: "Лохматый — пойди покакай, лысый — пойди пописай", — убежала.

— И пойду, — согласился лысый Фридман.

От добра добра не ищут, здесь и надо было жить. Большая часть домов в деревне уже была перекуплена городскими, и они трудолюбиво возводили на своих участках новые жилища. Бабушка Настя относилась к новостройкам скептически:

— Поменяли крестьянство на дачников. Сейчас городские здесь все застроят, разведут цветники. А кто будет пшеницу–картофель производить? Кто будет народ кормить? Европа?

Фридман вздыхал сочувственно. Бабушка Настя была бедна и стара. Каждый вечер она вспоминала о том, что смерть–околеванец на подходе. Смерти она не боялась, но очень жалела нажитое добро. Детей у старушки не было, но имелась орда племянников, которые работали в соседнем совхозе. Племянников кроили по одной выкройке, все они были голенастые, горластые и всегда под хмельком, но не так, чтоб падать, но чтоб видеть сущее через некую линзу, которая хорошее увеличивает, а плохое уменьшает до минимума. Каждую неделю кто‑нибудь из них приезжал по бездорожью на мотоцикле, привозил хлеба белого, масла подсолнечного и импортного печенья, до которого старушка была большая охотница, и она, в свою очередь, нагружала сумки родни яичками, творогом, яблоками, репой…

Племянники уезжали, а баба Настя заново переписывала записочки — кому что пойдет после ее смерти. И волновали не коза, молодая и дойная, не куры, забьют всех этих дур, туда им и дорога, а чашки дулевского завода синие с золотом. "Разобьют ведь, паршивцы. Я‑то их берегла, только по праздникам доставала, а молодежь сейчас такая, что никакого уважения к вещам". Кроме этих чашей и темной иконы Николая Угодника в избе ценностей не было.

Постояльцу баба Настя была рада, лишних вопросов не задавала, жили душа в душу. Так и вплыли в первые заморозки. Теперь на вопрос: А долго ли жить у меня будешь, мил человек?" Фридман отвечал уклончиво. Виной тому был разразившийся в стране кризис. Старенькое радио каждый день сообщало новые и крайне неприятные подробности о разорившихся банках, ограбленных вкладчиках, крутых разборках. Ясное дело, денег у населения сильно поубавилась, а при такой ситуации бывшие поставщики не только не отвяжутся от его почки и глаза, но могут потребовать для пересадки само сердце. Им теперь живые деньги позарез нужны. А значит, жить ему у бабы Насти не три месяца, а тридцать три года.

Два раза в месяц Фридман ездил в Калугу на Главпочтамт. Лидия писала исправно. Без этих писем он, право слово, сошел бы с ума. Иногда просыпался ночью, от ужаса душа съеживалась, как сушеная груша. Только бы сволочи не нашли его дочь! Им поди все равно, какую почку клиенту предложить. У Лидии хватало ума начинать свои корреспонденции со слов о Дашке: учится, работает, живет в Приговом, всё нормально. Дальше обычно шли призывы к бдительности: "Сиди тихо и носа не высовывай, весь бизнес в Москве трещит по швам". О себе ничего конкретного не сообщала, но ясно было, что и ее дела под угрозой.

Ноябрь коротали за разговорами. Телевизор у бабы Насти был плохонький, картинка мутная, но голос диктора звучал внятно и нахально. А пошли вы все на….

Хорошо, что хватило ума накупить в Калуге книг. Фридман грузил их в сумку, как дрова, дома разберусь, главное — не брать яркие глянцевые обложки. У старика, который торговал сантехнической мелочовкой, резиновым клеем, бумажными лентами для проклейки окон и прочей убогой ерундой, он приобрел Диогена Лаэртского, издания 79 года, в книжном магазине купил беллетристику издательства Терра и Олма. Ну и дурацкие названия у этих издательств! Рука не ошиблась, выбрала что следовало. На этажерке бабы Насти хозяйски разместились Кант, Достоевский с рассказами и повестями и вышеупомянутый Диоген. Всю жизнь Фридман мечтал разобраться с наукой философией, теперь вот, как в анекдоте, есть место и время.

Платон о благе и зле говорил: " Конечная цель заключается в том, чтобы уподобиться Богу. Добродетель довлеет себя для счастья. Правда, она нуждается в дополнительных средствах — и в телесных, каковы сила, здоровье, здравые чувства, и в сторонних, каковы богатство, знатность и слава. Тем не менее и без всего этого мудрец будет счастлив". Вот так‑то!

Фридман читал запоем, но стоило ему поднять от страницы глаза, как хозяйка говорила:

— Ну хватит, пора чай пить. А то очень умным станешь, а это не к добру.

И старушка права, большие знания — большая печаль.

Пить чай, это значит, она будет говорить, а он слушать. Баба Настя любила рассказывать. Но при этом — никакого тебе народного говора, никакой деревенской мудрости и основательности Арины Родионовны. Да и не рассказы это были вовсе, а длинные, необычайно подробные и вязкие бессюжетные повествования. При этом они обладали явно лечебным качеством, сродни гипнозу. Начнет, например, рассказывать, как прошлой осенью крыс травила, необычайно урожайный был год на крыс, и повадились они таскать зерно из мешка на терраске, и вспомнит вдруг маму, которая была необычайная аккуратница, зерно хранила в амбаре, и крысы его обходили стороной. В амбаре и гречу хранили, а мама готовила гречневую кашу как никто. Баба Настя тоже сготовила бы как надо, но где взять чистую гречу? В ней сейчас полно черненьких. Раньше, когда Бодулай гречу возил, она была всегда чистая, зернышко к зернышку, а Пашка–дурак, новый продавец, что ему предложат, то и берет. В прошлом месяце ему макароны подсунули — труха, и еще говорят люди, что он не только водку, но и уксусную эссенцию водой разбавляет, такой вот жук навозный.

Фридман блуждал в этих подробностях, совершенно терял нить разговора и дремал уже не над чашкой, а прикорнув на диванчике, и только поддакивал в нужных местах. Но баба Настя не давала ему заснуть в полную силу, главный сюжет опять всплывал из недр сознания, крысы вырывались наружу и бросались к зерну на терраске. Словесная вязь начинала плестись сначала уже с другими подробностями, где вместо покойной мамаши выступала зловредная соседка Клавка, которая одолжила банку трехлитровку на день, да так и не вернула.

13

Однажды в рассказ про капусту, которую в этом году пожрали личинки бабочек, с которыми баба Настя безуспешно боролась, и про курей, которые повадились нестись в непотребных местах, а именно под баней, там в завалинке бревно прохудилось, они, дуры, туда и шастают, неведомо как вкрался приятель одного из племянников по имени Толик. Он, оказывается, по пьяни угодил на зону еще в нежном возрасте — из ПТУ, а может, из техникума, не знаю я точно, но когда вышел, за ум взялся, теперь "новый русский", храмину отстроил — видел в конце деревни? — всем на диво, а жить в ней не живет. Народ в деревне ушлый, дождется Толик, когда крышу его черепичную по плошке растащат. К концу рассказа взгляд бабы Насти из размягченного и безучастного превратился в цепкий, им она словно ощупывала Фридмана, а потом сказала:

— Толик давно сторожа ищет, в деревне‑то одна пьянь. Я ведь вижу, ты у меня от жизни прячешься, а деньги тают. Ты подумай, я тебе дело говорю.

Только на первый взгляд работу сторожа можно счесть оскорбительной для значительного человека. Второй взгляд по заслугам оценивает ее неоспоримые преимущества, и хоть зарплату Толик положил в рублях, сумма эта значительно превышала заработок обычного инженера. Правда, когда Толик заявил, что "давно ищет сторожа и честного человека", Фридман несколько напрягся, но потом отпустил мышцы. Если история повторится, то, как учат мудрецы, она будет выглядеть фарсом. А если он пережил трагедию, то как‑нибудь переможет и фарс.

Кирпичная храмина о трех этажах стояла на совершенно голом, ни травинки, глиняном участке, обнесенном кирпичным же забором. Снега несколько облагородили усадьбу, в ней появилась брейгелевская суровость и изысканность. Когда Фридман переехал туда, сугробы доставали до окон.

Над внутренним убранством трудился калужский архитектор. Просторный холл загромождала лестница в два пролета, люстра, живопись — все как положено. По периметру дома лепились друг к другу маленькие, пустые комнаты, на подоконниках валялись дохлые мухи, вода из колодца, удобства — во дворе. Блага цивилизации были представлены электричеством и телевизором "Сони". Телевизор стоял в гостиной. Эта комната с камином и печью–голландкой, была полностью обставлена. Фридману она не понравилась, потому что чем‑то неуловимым, наверное скороспелостью, напоминала роковой офис друга Александрова. Однако именно в этой комнате Клим Леонидович и обосновался.

Утром вставал, топил печь, потом шел на колодец, потом к бабе Насте за молоком. Обзавелся собакой. Маленькую, черную, как уголек, трусливую и вздорную сучку по имени Ночка подсунула благодетельница баба Настя: "Возьми, хоть голос живой будешь слышать". Ночка подавала голос на любой незнакомый звук, кроме того она отвечала каждому лаю, даже если он возникал на другом конце деревни. Обалдевая от бесконечной Ночкиной брехни, Фридман гнал собаку на улицу, и тогда она скулила. Необычайно грустным, почти похоронным был мотив ее завываний.

Другим живым существом в доме был телевизор. В заснеженном безлюдье его голубое око приобретало особое значение. Фридман часто ловил себя на мысли, что он его боится. Конечно, концентрированный телевизионный мир куда страшнее, чем реальный, слишком много тебе разом показывают. "Боится", пожалуй, не точное слово. Этот яркий цветной мир был неприличен, Фридман словно не смотрел, а подсматривал за обнаженными телами и душами, которые занимались непотребством.

А может вырубить его на…. Но газет‑то нет. А тут каждый день тебе на блюдечке подносят очередное смачно пахнущее блюдо. Импичмент президентам — и ихнему и нашему. Ладно. Понять бы, за каким лядом Ельцин помчался в Иорданию на похороны короля Иордании Хусейна. Ну жить мы без Хусейна не можем! "Политический бомонд"… опять неприличное словосочетание. Скандал с главным прокурором. И эта фотография… а потом смятое, испуганное лицо Швыдкого, по чьей милости скуратовский срам выпустили в эфир. И главное, теперь спорят — было или не было, подлинная фотография или фикция. Это уже не важно, господа! Если вы подобное показываете через голубое окно, то все правда, и про вас — правда, и про него — тем более. А церковь, оказывается, ждет своих реформ, потому что христианство — единственное мировоззрение, которое признает, что на земле победит царство Антихриста. Признавай — не признавай, а что тут делать, если Он уже победил! Да и год на дворе странный. 1999–й… это же не год, а цена залежалого товара. Рублик скостили, чтоб покупатель не пожилился. А может, пора уже рвать тенета и вступать в борьбу? Не–ет. Товарищ Аристотель, друг закадычный, что говорит? А он говорит, что готов заниматься государственными делами и блюсти существующие законы, а по возможности даже законодательствовать на благо человечества, если только положение дел не окажется вконец безнадежным из‑за повальной испорченности народа. Отрешенность — вот смысл его жизни.

А может, это просто старость? Удивительно, как меняется человек в течение жизни. Мало того, что ухудшается зрение, исчезают зубы и распухают суставы. Это понятно. Но и характер меняется, более того, меняется сама сущность. В молодости он ощущал себя суперменом, ему все было под силу, а сейчас это кажется смешным. Это что же получается? В его шкуре проживали разные люди? Именно так. Кто‑то из умных говорил: никогда не стыдитесь переживаний своей юности. А он стыдился, совестно было, каким был дураком.

В одиночестве появляется возможность видеть. Например, живешь активно, бежишь по тайге, перепрыгнул через бревно и дальше… Ты этого бревна просто не увидел, оно забылось, потерялось, словно его и не было. А тут есть возможность остановиться, посмотреть. И оказывается, что это пихта старая, очень старая, но не сама завалилась, а срубили ее люди. А вот и кострище рядом. Кто эти люди, что они делали в этой глухомани? Тайга — это хорошо. Это свобода и надежда. Так и стоит перед глазами распадок, где потом нефть нашли.

Он теперь сам себе библиотека, картотека событий, расфасованных в памяти. Вынимай по вкусу сюжет и переживай заново. От иных прожитых сюжетов — слезами обольюсь, и это хорошо. Но можно ли так жить, вынимая из себя по кускам прожитое и поднося к свету, чтоб рассмотреть подробности? Да и жизнь ли это? Отрешенность — вот состояние человека, который живет сейчас в нем. И это хорошо.

Чтобы занять делом не только голову, но и руки, Фридман придумал себе занятие, стал плести корзины. Ивняк сыскался в сарае. Для каких нужд он был припасен, неизвестно, не сожгли этот хворост — на том спасибо. Но скоро выяснилось, что ивняк был пересушен. Первая корзина получилась как блин, комом. Но вторая — не стыдно летом за грибами пойти. Для второй корзины он не поленился сходить на реку, нарубить лозы, вымочить ее в кипятке. Так и жил… читал про Зенона и Феофраста из Эреста, плел корзины и переругивался с телеведущими:

— Не говорят — "у меня нет время". Есть время, но нет времени. Слышишь, идиот? Пламени, знамени, вымени, времени…

Его, фридмановское время, замерло. Оно не двигалось, не рождало новых ситуаций, оно тихо бродило, как прокисшее молоко в забытом пакете.

А потом судьба послала друга. Ну ладно, не друга, только приятеля — говоруна, "дачника" и пчеловода Родиона Романовича, и жизнь сразу обросла подробностями, случайными встречами, появился вкус к нехитрой и пряной деревенской интриге и долгим разговорам, которые, казалось, только здесь, под бесконечным небом и начищенными до блеска звездами и можно было вести. Познакомились за рубкой ивняка и сразу перешли на "ты".

Мирская профессия Родиона Романовича осталась для Фридмана за скобками. Где‑то он и на лесоповале побывал, и учительствовал, и науку популяризировал, а потом все променял на пчел. Крестьянский ладный тулуп, под ним суконная толстовка, явно ручного производства (не исключено, что сам и сшил), руки длинные, жилистые, глаза голубые, невыцветшие, как у Врубелевского пана. Брови, словно козырек над крыльцом, приглушали эту голубизну, придавая лицу насупленное, значительное выражение.

За окном пурга, ветер сыпет снег горстями в окно, какой‑то вой далекий, может волки, а в комнате у буржуазного камина — такая благость.

— Мне отец в юности говорил: "Родька, не пей. Все пройдет: волосы пройдут, глаза пройдут". Я не верил, — он проводил по голове с аккуратно подстриженным ежиком, никакого намека на лысину, — а здоровье загробил. Теперь прополисом лечусь. Хорошо сидим. Зимой в деревне работы мало, а уж весной или летом… пожрать некогда.

Плечеловод вел жизнь одинокого человека, то есть в обозримом прошлом никакой жены у него не наблюдалось, но был далекий тесть, которого он часто с неодобрением, а иногда с откровенной ненавистью цитировал. О тесте он говорил, как о живом человеке, но возраст последнего трудно было представить, потому что самому Родиону Романовичу было за семьдесят.

— Мой тесть город любит, — рассказывал гость под чаек, хорошо заваренный, с мятой, — а того не понимает, что жить можно только в деревне. Город съедает человека. Для моего тестя закаты, восходы, звезды — нуль. Жизнь для него — есть и пить, и еще магазины, и люди, которые вокруг толпятся. А в деревне ведь все живое. Ты ощущаешь? Здесь все живое, растущее — ветер, огород, река. С ней ведь и поговорить можно — звенит в ответ.

— С фонтаном тоже можно поговорить.

— С фонтаном — нет. Фонтан — эгоист! А города — осьминоги, которые высасывают из людей соки. Там все куплено государством. Я если хочешь знать, за то новому времени благодарен, что оно меня в деревню запихнуло. Социализм нас из деревни выгнал, чтоб к светлому будущему ходко шли, а перестройка удавкой за горло схватила. Бог долго терпит, да больно бьет. Я в деревню от бедности сбежал, и глаза уже тут открылись.

Были у Родиона Романовича и дети и внуки, но сколько и где, говорено не было. Про женский пол он отзывался неодобрительно:

— Это было уже после второго развода. Танцую в клубе краковяк со смазливенькой, эдакая, знаете, с золотыми кудряшками. И она мне игриво, как бы в шутку: " Возьмите меня в жены", а я ей тоже игриво: "Ладно". А через два дня приезжает ко мне на работу с чемоданом и телевизором. Я даже имени ее не знаю! Над этой историей я два года смеяться не мог, а слово "краковяк" и сейчас не переношу.

Родион Романович обожал разговоры на научные темы и очень сердился, если Фридман не понимал сути, или еще хуже — не верил.

— Грядет новое тысячелетие, и нам вплотную предстоит встретиться с мальтусовской проблемой — переселением. А земной шарик лысеет… Лысеет и опустошается. А сколько можно из одной кладовки таскать? У человечества путь один — переселяться на другие планет. Согласен?

— Вполне, — охотно кивал головой Фридман.

— И я согласен. Но как преодолеть гравитацию?

— Так вроде преодолели уже.

— Я про глобальный масштаб говорю. На всех людей топлива не напасешься. Сейчас в науке рассматриваются две возможности покинуть планету. Первая — это метод пращи. Раскрутят тебя и бросят — лети потихоньку. А второй вариант — канат. Как, спросишь? А так… Цепляем канат за спутник и по нему взбираемся вверх.

— Привет от Мюнхагузена…

— При чем здесь Мюнхгаузен? — Родион Романович немедленно начинал горячиться. — Ты почитай "Знание–сила" шестой номер. Весь вопрос — в прочности каната. И мало ли из какого материала мы его сделаем. Здесь разговор о чем? Мы согласны тратить энергию на преодоление гравитации, но этой энергией должен быть необязательно керосин. А энергии на земле пока много. Ее можно собирать, соединять, копить…

Хорошие шли разговоры. В Москве бы он от их бессмыслицы с ума сошел, а здесь все как‑то к месту. И про политику Родион Романович любил вкусно поговорить, Фридман с удовольствием простил гостю его политическую ориентацию, пасечник жаловал современных коммунистов:

— Большевики, конечно, суки. Сожрали Россию. Но сейчас‑то кто‑то должен с бесприделом "новых русских" бороться! Нет, ты не спорь… Бывают приличные люди, согласен… Но ты мне лучше скажи, что в великой литературе — нашей, ихней — не важно, хищническое лицо капитализма защищал? Если детей и стариков грабишь, то как тебя называть? И не надо — антисемит. Не надо! Я дело говорю. Вот мы сейчас с тобой по пьяни подеремся в кровь, это я к примеру говорю, потому что на одну бабу загляделись. У тебя будет фингал под глазом, а у меня нос в лепешку. И сразу я буду антисемит, а ты — "просто погорячился".

Фридман хохотал довольный. Говорили и про экологию, и про СПИД, и про национальную идею. Очень интересовало пчеловода клонирование. Здесь Родион Романович выражался очень определенно.

— Клонирование вещь опасная и неизбежная. Раз научились, значит, будем использовать. А это что значит? Как только для восприятия потомства не нужны будут отдельная личность и семья, мы начнем двигаться в сторону муравейника или пчелиных сот. А это значит, будет совершенно другая организация общества! Я про пчел все знаю. У них разумнее, чем у людей быт устроен. Но все‑таки пчелой быть я не хочу. Равно как и муравьем. Так выпьем, Клим Леонидович, за счастье понимать, что мы до этого времени не доживем.

Вот так, под разумные разговоры, думал Фридман, люди и спиваются.

14

Соглядатаем Дашиной жизни и верным другом Фридмана была, как уже говорилось, Лидия Кондратьевна Горшкова, женщина очень неглупая и, как, ей самой на удивление, показала жизнь, цепкая. Однако последнее качество, а именно цепкость, не сразу к ней пришло — жизнь заставила.

В молодости Лидия Кондратьевна была человеком романтическим, бескорыстным и добродетельным до глупости. Зло, в его литературном понимании, она просто отметала, оно ей было неинтересно, поэтому выстроенный ею мир выглядел уютным, несколько зыбким и скучновытым. От доброжелательности и застенчивости она сохранила детскую привычку подсюсюкивать в разговоре, при этом закатывала глаза, пряча от собеседника взгляд, словно роль играла. Всё это делалось как бы в шутку, и большинство тех, с кем общалась Лидочка, потом привыкали и просто не обращали на ее странные манеры внимания, но свежего человека этот театр на дому очень раздражал. Хорошенькая Лидочка жаловалась подругам: "Опять пережила острое платоническое чувство, а дальше — крах".

И еще у нее была привычка… В минуту задумчивости или испуга, который мог застигнуть ее в самое неподобающее время, а именно при разговоре с потенциальными женихами, она устремляла взгляд в пол и отрешенно замирала, сложив на коленях руки с открытыми ладонями. Древние мудрецы толкуют этот расслабленный жест как знак высшего доверия, но Лидочкины руки словно просили подаяние, и потенциальные женихи давали деру. "Она как плющ, — думали они, — ты ей всю жизнь будешь должен, а она тебе — ничего". Так и въехала она одинокой кукушкой в возраст, которой принято называть средним.

С Фридманом Лидия Кондратьевна познакомилась в то время, когда тот был неутешен в горе. Познакомила их Анечка из бухгалтерии: "Видишь мужик? Ты не смотри, что он на возрасте. Замечательный мужчина. Одинокий. Сейчас он неутешен в горе. Поговори с ним. Ты это умеешь".

Фридман месяц назад похоронил жену, дни на работе проводил в мертвой тоске, а вечерами, прячась от дочки, пил. Потом нашел себе занятие, которое странным образом его успокаивало — начал писать маслом портрет покойной. Для передачи сходства он увеличил фотографию жены, разбил ее на квадраты. За спиной стояла маленькая Даша и молча следила за неуверенной кистью отца.

Когда Фридман счел портрет законченным, он спросил у дочери:

— Похожа?

И Даша честно ответила:

— Не знаю.

Он и сам не знал. Изображенная на портрете дама имела вполне пропорциональные лицо и фигуру, и каждая часть тела, а если хотите, деталь, была точной копией фотографии, но вместе это "не работало".

И вот в компании, пили, кажется, по поводу 8 марта, он встретил женщину, которая странным образом была похожа на написанный им портрет. Потом слово за слово… А чем же она похожа‑то? Взглядом, который не был устремлен на собеседника, а все время как‑то юлил, убегая в сторону. Этот прячущийся взгляд показался Фридману таинственным.

На вид — ничего особенного, типовой кадр. Таких полна Россия, на "Доске почета" они висят, удои у них фантастические, а потому в каждой районной газете имеется их клишированное изображение: волосы венчиком, нос вздернут, губешки хлоп–хлоп и уже растянулись в улыбке, миловидная, пожалуй, никакая. Но Лидия Кондратьевна прятала от людей взгляд, и уже этим с точки зрения Фридмана обретала индивидуальность.

В свои тридцать с большим гаком, а проще говоря, почти сорок, она окончательно поняла, что жизнь не сложилась. Жить пришлось с крайне сварливой, глупой и больной теткой, работа, что‑то она там проектировала гидротехническое, опротивела окончательно. И вдруг — Фридман. Утешение он получил сказочно быстро, но внезапный и бурный роман оказался тем бременем, которое нести ему было не по силам. Он постыдно бежал.

Да и то сказать, русские любовные связи сами по себе трагичны. Это у них — секс, а у нас — драма. Лидия Кондратьевна не могла привести любовника домой, тетка была на страже нравственности, заниматься любовью, как говорят у нас сейчас на американский манер, у Фридмана они тоже не могли. Там жила дочь и обитал неистребимый дух высокой тоски по умершей. В гостиницу, как известно, без штампа в паспорте не пускают. И даже закрой администрация глаза на пресловутый штамп, мест все равно никогда нет. Остаются пустующие по той или иной причине квартиры друзей. А в чужих квартирах какая любовь? Здесь только сильнейшие выживают. Лидия Кондратьевна не проститутка какая‑нибудь, а обычная женщина с совковой психологией. Для нее каждый скрип чужой мебели, каждый звонок телефона и крик соседей за стеной, это призыв к тому, чтоб немедленно вскочить с кровати. Главное, успеть натянуть платье, чтоб потом, если что, успеть сделать вид, что ты просто гостья… гостья, и ничего более. А тут еще Фридман, как молодой монах, начал к месту и не к месту склонять слово "грех", тоже мне, моралист нашелся. Лидию не удивил разрыв. Она понимала заботы Фридмана, а потому сочла все происшедшее закономерным.

Дальше скажем словами рекламы: прошли годы… и все тот же чай, все тот же вкус. Словом, они опять встретились. Но прежде объясним, как эти двенадцать, которые прошли, прожила Лидия Кондратьевна.

А сделала она это вполне успешно. Перестройка стала трамплином для деловых людей, и хоть Лидия Кондратьевна не считала себя деловым человеком, ей удалось попасть в струю, а лучше сказать, в колею. А по хорошей колее и худой тарантас пройдет.

Учителем в бизнесе стала подруга Наталья К. Сейчас она со всеми своими миллионами в Америке, а тогда, в начале девяностых у нее была небольшая контора и неисчислимый запас жизненных сил. Лидия называла Наташу "мои университеты". И ведь, кажется, ничем особенно не помогла, только словом, но слова эти Лидия Кондратьевна запомнила как молитву.

Наташа К. учила: если хочешь начать бизнес, необходимо помнить — изначально не потратить на этот бизнес ни рубля из собственных денег. Начинать надо с нуля, с пустого места, а деньги тратить только с процентов, то есть с прибыли. Это раз!

Главное, это придумать, что ты будешь делать. Вариантов бесчисленное множество. Однозначно только то, что конечный продукт ты будешь продавать. Желательно, но на первых порах необязательно, найти человека за бугром, лучше в Америке. Человек, естественно, должен быть из наших. Он в чужой стране тоже мучается и понимает, что корни его дома, и подпитывать эти корни может только Родина. Этого человека надо готовить к тому, что он, хотя бы частично, будет реализовывать твою продукцию за рубежом.

Ты хочешь примеров? Пожалуйста. Я тебе советую использовать ручной труд. Машин на западе достаточно. Лучше, чтоб сделано было ручками. Скажем, вышивка. Причем вышивка не на одежде, потому что одежда должна иметь размеры и хорошо сидеть на покупателе. Тебе больше подойдут скатерти и салфетки к ним с использованием старинной русской традиции. Дальше — ищи вышивальщиц. Это работа — телефонные звонки, личные контакты, ну и так далее.

— Но ведь вышивальцищам надо платить? — робко возражала Лидия Кондратьевна.

Ответ отрезвлял:

— Ни в коем случае! Плата — это потом. На первых порах ты делаешь пробные скатерти, так сказать, эталон. Необходимо ведь понять, подходит тебе эта вышивальщица или нет. Это людям надо очень подробно и доходчиво объяснить. И каждый поймет, что ты просто так, с улицы людей не принимаешь. Претендент должен пройти конкурс. И даже если это блатной — чей‑то родственник, без пробы ты его не возьмешь. Это касается любого вида продукта, скажем, сшить, нарисовать, написать, отредактировать, что хочешь. И продукт на реализацию ты берешь бесплатно! Это правило жирно подчеркни и отправь себе в подкорку. И еще… Тебе все вокруг будут говорить, что вышитые скатерти у тебя не купит никто, потому что Венгрия или Испания завезла этих скатертей немерено, и что фирма Цептер, знаешь такую, вначале освоила металлическую посуду и фарфор, а теперь собирается завозить к нам скатерти невиданной красоты. Никого не слушай! Главное — хорошие вышивальщицы в русских традициях. И начать. А дело пойдет… Слушать надо только собственный внутренний голос… и меня.

Пойдем дальше. Для работы тебе надо будет арендовать помещение. Оно должно быть маленьким, побольше лифта, поменьше кухни, и, конечно, бесплатным.

Как это сделать? Искать человека, которого можно заинтересовать. В разговорах, а их будет несколько, одним никак не управишься, ни в коем случае не упирай на то, что ты хочешь делать деньги. Твоя цель — работать для людей. Ориентироваться надо не на всё человечество, а на локальную его часть — конкретный район Москвы. И в разговоре необходимо ориентировать человека на что‑то хорошее. На чернуху и пустые посулы хозяин помещения не клюнет. Если, несмотря на твои уговоры, он продолжает сомневаться, предложи ему войти в долю, то есть тоже стать учредителем. Мол, пока больших денег нет, вы будете получать свою долю, небольшую, но надежную.

Логика‑то у начальника какая? Половина помещения пустует. Здесь раньше работали люди, "ковали что‑то железное", щелкали на счетах, трещали машинками, пили чай, то есть вели неторопливый канцелярский советский быт. Теперь работники давно уволились и торгуют турецким барахлом на Коньковском и Бирюлевском рынках, а комната пустует. Что он с помещением делает? Да ничего! А в угловой, где старые кресла, фикус и пепельница в виде банки из‑под кильки, он, видишь ли, курит. Эту комнату и проси. Она совсем бесхозная, ее не жалко. А в голове у начальника мысль — а вдруг будет прок? Мало того, что он собирается делать людям добро, так и сам при этом будет не внакладе.

Поняла? По документам у него аренда помещения бесплатная, а на деле он при наваре. И при этом все для народа. И помни, уговаривать надо так, чтобы начальник не заподозрил подвоха. Он совершенно искренне должен быть уверен, что делает доброе дело. Советский человек на слово "деньги" плохо реагирует, оно его раздражает, а на "доброе дело" он готов разбазаривать государственную площадь в любом количестве.

Правило четвертое… или пятое? Я уже со счета сбилась. Будем считать — шестое. В бизнесе можно доверять только браткам, то есть уголовникам. Ни с милицией, ни с ФСБ дел отнюдь не иметь. Эти отнимут, выгонят, присвоят, осудят. Уголовники, конечно, бяки–буки, но у них многолетние традиция подпольного бизнеса и свой кодекс чести. Если им платишь, они тебя действительно охраняют. Но помни, помимо того, что ты им платишь большие деньги, с ними надо еще общаться и при этом считать их людьми. Людьми не на обочине, не внизу, а вполне тебе равноценными. Игра не проходит. Они, как собаки, чувствуют малейшую фальшь в твоем поведении.

Предупреждаю, это трудно. Во–первых, они страшные. Не внешне… Они не просто необразованные и некультурные, Верди не любят и Борхеса не признают. Они другие. Как марсиане. И общение с ними иногда… Трудно, одним словом. А их надо звать в дом, пить с ними чай и разговаривать так, словно у вас не просто общий язык, но и понятия, которые за этими словами стоят.

Семь? Да, семь. Когда дело на мази, надо искать деньги. Банк дает кредит, но ему нужен залог. Запомни, никогда, ни при каких условиях не бери деньги под собственное имущество. Это в рамку и в подкорку. Это главный закон. Нет вариантов, когда можно брать деньги под квартиру, дачу и так далее. Потому что ты не успеешь оглянуться, как у тебя это отнимут. Деньги в банке можно брать только под дело.

— Не дадут! — Лидия положила руки ладонями вверх и замерла отрешенно.

— Их надо убедить, уболтать. В банке тоже не дураки сидят. Анасиса помнишь?

— Какого Анасиса? Ах… этого?

— Этого, этого. Все началось после войны. Анасис пришел в банк и сказал: "Америке понадобиться нефть. Везти нефть надо будет морем. Пришло время строить танкеры".

Ему сказали : "А кто вы, собственно, такой? Есть ли у вас хоть рубль, франк, доллар?" И он ответил: "Не важно. Я буду работать у вас бесплатно. Главное, вложите доллар в первый танкер, который я построю". Кто теперь возит нефть в Америку? Кто самый богатый в мире? Вот так надо делать дело!

— Наташ, ты знаешь, там все было как‑то не так. Я читала…

— Не важно, что ты там читала. Для нас важен миф. И не дрейфь, с банком я тебе помогу. Первые деньги получишь с моей помощью, а дальше — сама. И никогда не соглашайся на беспроцентный кредит. Это опасно. Но это так, к слову. Идем дальше. Получила ты деньги. В банке посмотрят, как ты провернула дело. Удачно, ага… Потом второе дело, потом третье… Здесь очень точно надо вычислить момент. Наступит день, когда банк навяжет тебе такую ситуацию, на которой ты часть денег потеряешь и кредит вовремя выплатить не сможешь. Тебя обкрутят процентами. После этого ты должник банка на всю жизнь.

Ну и наконец…

Не будем длить список до бесконечности. Лидочка все поняла, а Наталья вовремя помогла, и дело пошло. Когда Лидия Кондратьевна встретилась с Фридманом, она была вполне состоятельным человеком. Любовь их была полноценна, и если ее волновали какие бы то ни было проблемы, то они имели уже совсем другой вид.

На ниве бизнеса Лидия Кондратьевна затратила очень много нервов. Вы заметили, как, выходя в жизни на передний край, люди быстро стареют? Вот вам, граждане, очередной премьер–министр. На экране появляется эдакий бодрячок, которому все по плечу — он обещает народу справедливость и верит в то, что пообещал. Месяц пройдет, и с главы государства слезает здоровый лоск, и вот уже, словно патиной, покрыто лицо, и синяки под глазами, и как‑то обрюзг весь.

А Лидия Кондратьевна потеряла волосы. Конечно, она не совсем облысела, но спереди волосы приходилось начесывать, чтоб через них не просвечивала кожа. Находчивая женщина купила парик, очень дорогой, из натуральных светло–каштановых волос. Фридман, простая душа, ничего не заметил. Но одно дело, встречаться от случая к случаю, и совсем другое — совместное проживание. А Лидия Кондратьевна твердо решила сделать Фридмана своим мужем, но из‑за парика оттягивала последнее объяснение. И вдруг — все к черту. Жених бросился в бега. Но и это не страшно. Разлука, если чувства надежны, только укрепляет любовь. Они переписывались с жаром и страстностью молодых, Лидия Кондратьевна была по–настоящему счастлива.

Вот только "дело" Фридмана как висело подвешенным, так таким и оставалось. Братки, то есть ее "крыша", не помогли Лидии Кондратьевне делом, но, как и Наташа, помогли внятным словом. В разговоре она упирала на кличку Дедок, но собеседники пожимали плечами. Нет, не знаем такого, этих Дедков полна Москва. А хоть бы и знали. Деньги должен, значит, отдай!

— Да не брал он никаких денег! Его подставили.

— А ты не подставляйся. А проще говоря, Лидия Кондратьевна, — добавил Серый, он же Сергей, боксер с перебитым носом и персонаж настолько типичный, что зона, откуда он прибыл, воспринималась не как юдоль плачевная, а как гримерская вселюдского театра, — проще говоря, пусть ваш дружок сидит и не высовывается. Жизнь сама куда надо выведет. А искать ваших обидчиков бесполезно.

Она не стала настаивать. Неприятностей было сверх головы, ее фирма ползла по швам. И тем обиднее воспринималось услышанное в словах братков снисходительное недоверие. Вопреки советам Наташи К. Лидия Кондратьевна так и не нашла общего языка со своей "крышей", не смогла войти к ним в доверие, и теперь они кобенились, держали фасон, мол, помочь мы могли бы только по дружбе, а какая у нас с тобой дружба? И вообще, хозяйка, это дело вам не по зубам. Может твой Фридман и не виноват, но он не из тех, кто решает дело силой. И ты не из тех. Даже если мы найдем тебе Дедка с компанией и на хвост им сядем, качественного разговора у вас все равно не получится. Потому что ты, дама, лопух (читай — идеалист) и жизни не знаешь. Боялась она своих братков, что и говорить.

Но беда пришла с другой стороны. Наступил день, когда банк навязал ей такую ситуацию, в которой она не смогла во время выплатить кредит. Ведь предупреждала Наталья! — можно крикнуть в голос. Но Наталья здесь ни при чем, и сотрудники банка не злодеи. Виной было роковое число — семнадцатое августа. Четыре месяца барахталась кое‑как, а потом — все, крышка!

Лидия Кондратьевна не стала заложником банка, ее не опутали процентами. Она осталась свободным человеком. Свободным, но бедным. Кроме пары тысяч долларов, которые схоронила у себя в диване на черный день, у нее не осталось ничего.

15

— День ли царит, тишина ли ночная, — пропел хрипловатым, но приятным баском сосед Полозов и добавил, подмигнув, — Дашенька, вас к телефону… джентльмен.

Поведение соседа настроило Дашу на лирический и несколько игривый лад, и, пока, теряя тапки, она поспешала к понуро лежащей трубке, перед глазами уже обрисовался Вадимов контур и заполнился всяческими, несвойственными душе гаденыша качествами, как‑то: совестливостью, верностью, умением любить… Он нужен ей как прошлогодний снег, но если позвонил, то, стало быть, переживает, а это, хочешь — не хочешь, волновало.

— Даша? Даша Измайлова? — спросил незнакомый мужской голос.

— Положим…

— Вот что, девонька. Я тебе привез привет от Клима Леонидовича Фридмана. Мы с ним вместе шабашили.

И опять, как при разговоре с отцом, тело ее от затылка до пяток обдало теплой волной и нестерпимо заломило виски от набухающих слез. Слово "шабашили" звучало паролем. Оно все объясняло. Конечно, шабашили, строили дорогу в белых снегах. Что же отцу делать на чужбине, как не шабашить?

— Что же ты молчишь‑то? — продолжал мужчина. — Подай голос.

— Как он там? Здоров? — выдохнула Даша. — Я здесь извелась совсем.

— А зря. Здоров он, как бык. И возраст не помеха. Мужик сильный. Он кроме привета еще посылку тебе передал. Говори, куда везти.

И тут в голове щелкнуло, негромко так, настораживающе. Даше показалось, что она слышит этот звук, похожий на клацанье бельевой прищепки. Пружинка растянулась и сжалась, ухватив за хвостик опасную, страшную мыслишку.

— Опять умолкла, — хмыкнул мужчина. — Называй адрес.

— А вы где его видели? — Дашин голос вдруг неприятно охрип. — Отца, то есть…

— Вот встретимся и расскажу.

— Это он дал вам номер телефона?

— А кто же еще? Вот ведь недоверчивая попалась.

— Знаете, я не могу вас дома принять, — зачастила Даша. — Понимаете ли, люди… много. Ко мне родственники из Котьмы приехали. Тетка, племянники… двое. Давайте встретимся…. Нет, нет, не на улице. На улице холодно. В метро. Ну почему вас не устраивает метро? Ах, согласны? Тогда Коньково? — Даша нарочно выбрала станцию подальше от Пригова переулка. Кроме того, Коньково хорошо просматривалось. — Вот и славно. Вы как выглядите? Как вы будете одеты? Ага… поняла. А я буду в шубе. Каракуль такой мелкий. Волосы распущены. Нет, я шапок не ношу. Уже весна на подходе. Я буду в шубе, а в руке у меня будет мороженый судак. Какой судак? Это из классики, из Ильфа и Петрова. Ну что вы привязались к этому судаку? Я просто пошутила. Ровно в семь. Договорились. Второй вагон, если ехать от центра.

Она повесила трубку и отерла пот над губой. Лоб тоже был мокрым, она вообще вся спеклась. А может, дура пугливая, она все выдумала? Нет, и еще раз нет! Отец ни при каком варианте не стал бы посылать ей "посылочку". В предыдущем письме об этом не было ни слова. Были только прежние призывы — живи тихо. И еще целая страница про Достоевского. "Кроткую" он, видите ли, наконец прочел. Нашел место и время! И еще "Бобок". Даша попросила у Полозовых этот "Бобок". Рассказ отвратительный. Про какого‑то психа и покойников на кладбище. Лежат трупы, душа отлетела, а мысли остались. И о чем эти разложенцы мыслят? О сексе… гадость! Нашел что в бегах читать! Но ей‑то что делать? Господи, сохрани! Кто этот человек?

В запасе у Даши было два часа. Во–первых надо изменить внешность. Хотя зачем ее менять, если речь идет о незнакомце? Ладно, не будем тратиться на пустые мысли. Ты сейчас труп, и душа у тебя отлетела. А потому ни о какой каракулевой шубе речь, разумеется, не идет. Шубу из коричневой каракульчи до полу, на пуговках, роскошную, носила Варя. Сочиняя свой мнимый образ, Даша плохо соображала, и потому пользовалась подручным материалом. Непокрытая голова в любой мороз — это тоже Варины заморочки. Впрочем, она в машине ездит. А Даша как раз всю зиму проходила в шапке и только недавно перешла на берет. А что сказала про волосы длинные, распущенные, так это хорошо. Если у шабашника есть ее фотография, то она из старой жизни, и на ней Даша должна быть с длинными волосами. Но с какой стати у этого джентльмена с шабашки будет ее фотография? Дичь, чушь, как в плохом кино! Но как страшно!

Краситься или не краситься? Краситься, но умеренно. Шапку надвинем на глаза. Дубленку не надо… куртку. Серая, неприметная, спортивная… Может, лыжи взять для конспирации? Но какие в марте лыжи? И потом, лыжи остались дома на балконе. Идиотка, девушка с веслом! А про судака она хорошо сказала. Этот тип поймет, что если у нее есть силы шутить, то значит нет места подозрениям. А если она не подозревает, то, значит, и не боится. Да и что они (вот уже и "они"!) могут ей сделать? Народу полно, час пик. Но с другой стороны… "Улицу разбитых фонарей" все видели? Шабашник может взять ее под руку, плотненько так, и сказать: "Гребем к выходу, а пикнешь, мое перо под твоим сердцем". Ой, мамочки!… Какого лешего так сильно наваксила ресницы? И это называется спортивный стиль? Может постучаться к Полозовым? Мол, если сегодня не вернусь, звоните в милицию. Не–ет… Не тот случай. Это в "Разбитых фонарях" рекомендуется обращаться в милицию, а делать это в повседневной жизни, только телефонную сеть засорять.

Народу в метро было гораздо меньше, чем рисовало себе Дашино воображение. Оно и понятно. Трудяги уже дома чай пьют или водку, зрители добрались до партера и амфитеатра, в ресторан и казино еще рано. Хотя кто в казино на метро ездит?

Даша перешла с кольцевой на радиальную и села в четвертый вагон. Она вовсе не собиралась сходить на Конькове. Ей надо было успеть в те короткие мгновения, когда поезд остановится, выпустит пассажиров, а потом тронется, набирая скорость, успеть поймать взглядом и запомнить навек мужчину с посылкой. То, что в руках у него будет какой‑то пакет, хоть кирпич в газете, Даша не сомневалась. "Посылочка" была вещью знаковой, он ее так держать будет, чтоб она издали была видна.

Теперь надо решить важнейший вопрос — стоять ей в вагоне или сидеть. В сидячем положении ей придется вывернуть голову на сто восемьдесят градусов, а это обращает на себя внимание. Но глупо как‑то стоять в вагоне, где полно сидячих мест. Но с другой стороны — кому какое дело? Может, у нее как раз "такой день", а памперсы она не купила. Нет — памперсы это для грудных, а у нее нет денег на "Олвейс". Решено, она стоит в центре вагона, непринужденно взявшись за перекладину и отвлеченно глядя в окно.

Никогда раньше Даша на слышала, как громко в метро стучат колеса. А может, это не колеса, а сердце ее колотится о ребра. Почему пассажиры не реагируют на звук? Они должны все на нее коситься. Следующая станция Коньково. Сердце сейчас зазвонит, как будильник.

Люди выходят, потом входят. Нет его! Просто она приехала слишком рано. В Теплом Стане Даша пулей вылетела из вагона, перебежала на другую сторону платформы и поехала в обратном направлении. На Конькове она вытянула шею, как гусь, но опять не увидела шабашника. Впрочем, народу как на зло подвалило много, и был явный перебор черных курток.

На Беляеве Даша опять села в четвертый вагон, поспешая в опасную зону. На этот раз сидячих мест в вагоне не было. Рядом с Дашей стоял пузатенький дядечка лет под пятьдесят и читал сложенный вдвое глянцевый журнал. На Дашу, вредно ухмыляясь, мельком глянул Пушкин, жирный заголовок сообщал, сколько дней осталось до дня его рождения. "Если что, спрячусь за Александра Сергеевича и этого пузатого", — трусливо подумала Даша.

В лицо ударил свет платформы, и как‑то сразу появились расположенные в центре зала лавки. С дальней, той, что ближе к головному вагону, неторопливо поднялся мужчина с обьемистым, перевязанным бечевой пакетом, и Даша, пискнув про себя, поняла — он! Черная кожаная куртка, красный шарф навыпуск — все, как было оговорено. Высокий, фигура атлета, гладкие, словно набриолиненные волосы. Только бы не встретиться с ним через стекло глазами, а то он сразу все поймет.

Как и предполагалось, Даша спряталась за спину соседа с журналом. Она смотрела на шабашника всего миг, просто удивительно, что так хорошо запомнилась его внешность. Лицо как лицо, даже, пожалуй, приятное. Не старый, лет тридцать пять или около того. Скуластый, да скуластый. Глаза его, яркие и очень внимательные, так и шарили по выходящим, искали девушку в каракулевой шубе. Долго тебе, дружок, там стоять! Да, еще деталь — складочка на переносье. Не морщинка, которая идет вдоль, а именно складочка, положенная поперек. Федька Коклюшкин, знайка из шестого класса, доказывал когда‑то, что такая складка на переносье — признак палачей. Не тех палачей, что маньяки и убийцы, а которые на должности. Какая‑то семья во Франции или в Швеции из поколения в поколение справляла эту должность, и складка у переносья была их родовым признаком. Как, скажем, выступающий подбородок у Габсбургов или огромный нос у Бурбонов. Удивительно, как засорена наша память ненужной информацией, а потом вдруг в неожиданный момент эта ненужная и выстреливает. И что смешно, такая же переносица со складкой была у физика — жуткий тип! Он совершенно замучил Дашу с гравитацией, а потом с оптикой, она никак не могла нарисовать, как пересекаются лучи в линзах. При чем здесь, скажите на милость, Федька Коклюшкин? Почему не трогается поезд? Авария у них там, что ли?

Даша опомнилась, заметив, что сосед опустил журнал и уставился на нее с крайним удивлением. "Извините", — она отлепилась от пузатого, чувствуя, что щеки ее прямо‑таки набухают краснотой. Неужели этот старый дурак подумал, что она к нему прижималась из сексуальных побуждений? Даша отошла к двери и стала кашлять. Никогда она не думала, что кашель может появиться на нервной почве.

Шабашник позвонил в тот же вечер. На этот раз к телефону подошла Ангелина Федоровна, и пока соображала, кто звонит и к кому, Даша успела стать рядом и показать жестами — ее нет дома, нет, нет!.. и неизвестно, когда будет. Дождавшись от старушки понимающего кивка, Даша ушла на цыпочках в свою комнату. Через приоткрытую дверь было слышно, как Ангелина воркует:

— Ей что‑нибудь передать? Ах, сами позвоните? Хорошо. Вечерами она обычно дома. А я кто? Какой любопытный молодой человек. Ха–ха… Я просто соседка.

На следующий день соседи стали жаловаться, что телефон барахлит. Возьмешь трубку: алло, алло!.. а в ответ — молчание. Можно предположить, что их внезапно разъединяют. Один звонок нормальный, потом опять заклинивает. Хотели на станцию звонить, но Марья сказала:

— Там кто‑то дышит! Сима, послушай. В телефоне кто‑то дышит и молчит.

Сима горбатенькая внимательно послушала — правда, дышит. Петр Петрович так и вырвал трубку, обдал молчуна трехэтажным матом. Ангелина Федоровна, уж на что нетерпима была к подобным выражениям, на этот раз не стала морщиться и делать замечания. Даша стояла рядом и тряслась от страха. Она‑то знала, что это ей молчат, ее пугают.

Больше звонков не было. Объявился человек с признаками палача и исчез в никуда. И что теперь делать? Можно, конечно, напроситься ночевать к Виктории Ивановне — доцента с кафедры. Сказать, что, мол, ремонт или тараканов травят. Виктория не откажет, она добрая. Ну переночует она в гостях день–два, а дальше что? Если "эти люди" ее разыскивают, то они устроят за ней слежку, а потом поймают в подъезде. Поймают, увезут, чтобы… О дальнейшем думать не хотелось.

Если с кем‑то стоит посоветоваться, так это с Варей. Ее жорики и митричи люди с опытом, если их уговорить, то они помогут не только советом, но и делом. А Варя — уговорит, она кого хочешь уговорит.

А пока — из дома ни ногой. На работу она тоже не пойдет, при ее зарплате даже бюллетень не нужен. Про учебу вообще забудем. Скажет — заболела, сейчас никто справок не требует. Только бы хватило круп, соли и сахара.

16

Явилась наконец и выглядела как принцесса крови, как коронованная королева некого государства, где обитают юные и раскрепощенные, у которых мода в преддверии третьего тысячелетия замерла в ожидании новых технологий и мировоззрений, а потому сегодняшний крой одежды лаконичен, а фактура тканей сухая и неброская, и только норковый жакет мог подсказать обывателю, что дамочка эта из богатеньких, а потому на надменный вид и неулыбчивый рот вполне имеет право.

И как всегда при встрече со своей копией, Даша почувствовала прилив сил. Теперь можно перевести дух. Варина уверенность в себе передавалась как нечто материальное — из рук в руки. Ошметки вчерашних мыслей и страхов — расплывчатых, студенистых, как медузы, оформились вдруг в четкие фразы, смысл которых сводился к одному — она все придумала. Реальный человек от реального отца хотел передать ей посылку, а она, дура, не пришла на встречу, и человек этот отбыл по своим делам в неизвестном направлении.

А скорее всего не в Варином визите здесь дело. Просто наступило выздоровление. Страхом надо переболеть, как корью, потом все встанет на свои места, а Варя — предвестница этого с трудом обретаемого здравого смысла.

— Я тебя ждала, — в голосе Даши звучало ликование. — Почему ты так долго не появлялась?

— Суета заела. Я попрощаться зашла. Уезжаю.

— Ой! Когда?

— Прямо сейчас, как говорят в американских фильмах. Эту фразу нельзя переводить буквально. Уж очень не по–русски она звучит. " Я умираю прямо сейчас"… или "Я хочу быть любимой прямо сейчас". Никогда не думала, что уезжать навсегда так грустно.

— И с кем ты — прямо сейчас?

— С Митричем. Мы не просто уезжаем, мы бежим.

— И ты с одной сумкой в новую жизнь?

— В новую жизнь я с пятью чемоданами. Они в машине за углом. А сумка — тебе.

— Бог мой, ну зачем мне эта сумка? Я тебя ждала, а не сумку.

За минуту на Дашином лице сменилось несколько выражений, и, в конце концов, оно видимо приняло настолько затравленный вид, что Варя положила ей руку на плечо и спросила с искренним участием:

— Подруга, у тебя неприятности?

— А ты как думаешь? — крикнула Даша с вызовом. — Я к тебе привязалась, я тебя люблю, а теперь ты исчезаешь, и неизвестно, когда мы увидимся. Да и увидимся ли…

— А вот это я тебе обещаю. Вообще‑то у меня виза только на полгода, и Митрич талдычит, что мы вернемся, но я ему не верю. Пока мы летим в Швейцарию.

— С родителями попрощалась?

— Угу… Я сказала, что уезжаю на месяц. Зачем им лишние переживания? Я им напишу. Думаю, что издалека отношения наши будут куда лучше, чем вблизи. А тебе я позвоню. Хочешь за границу? Думаю, что через месяц или около того я смогу оформить тебе приглашение. Через аборигенов. Митрич поможет. Так что делай заграничный паспорт. А там посмотрим. Вот такие у Бога пироги.

"Надо же… вспомнила о Боге, — подумала Даша. — Видимо этот отъезд действительно много для нее значит, и, наверное, пугает. Ну пожалуйся, сестричка! Расскажи, в чем трудности. А потом я тебе расскажу."

Куда там… Делиться бедой не в Варином характере, она такой человек, что в любой среде найдет безопасную нишу. А её, Дашу, куда ни помести, она вечно будет болтаться между небом и землей. И берег, кажется близко, но все плывешь, плывешь, а он не приближается.

— Теперь о наших предполагаемых родственных связях, — продолжала Варя. — Дело у Ростопчиной пущено. Она идет по следу. Если он сыщется, конечно. Позвони ей через неделю. Могут потребоваться еще деньги. Вот пятьсот зеленых.

— Нет, нет! — Даша отгородилась ладонями.

— Хватит! Умеешь ты, Дарья, испортить высокую минуту мелочной суетой, — деньги стопочкой легли на край стола. — В сумке всякое барахло. Тебе пригодится. Что‑то я еще забыла… — она похлопала пальцем по нижней губе.

Вот сейчас, пока она вспоминает, самое время рассказать про события прошлой недели. Страсти в метро на станции Коньково можно представить с шутливой подкладкой. Вся эта беготня из поезда в поезд теперь и впрямь казались смешной. Какой‑то мужик, явно проездом, хотел ей передать посылку от отца, а она напридумывала всяких ужасов и прямо‑таки голову потеряла от страха. Варя бы внимательно выслушала рассказ, наверное, рассмеялась бы, но. скорее всего, скептически поджала губы. Сказала бы: меня просто поражает твоя наивность… и еще — как ты всегда умеешь строить Эйфелеву башню из комаров! Это в том смысле, что делать из мухи слона, у Вари ни одного слова в простоте.

— А твоего Митрича как зовут? — спросила она вдруг.

— Юрий. Юрий Владимирович Митричев, — вид у Вари был удивленный. — Очень известный человек в определенных кругах. А почему ты спрашиваешь?

— А почему бы мне не спросить, с кем уезжает моя сестра?

— Вспомнила, — Варя полезла в сумку. — Я оставлю у тебя российский паспорт. Зачем мне его таскать через все границы?

— А если ты вернешься?

— Тогда я зайду к тебе и заберу этот серпастый–молоткастый. Ну, давай прощаться.

Она неожиданно сильно обхватила Дашины плечи, прижалась щекой к щеке, замерла на мгновение, потом горячо дунула в затылок и прошептала ласково, обращаясь, может быть, к Даше, но, скорее всего, к себе самой: "Не дрейфь".

Провожать до машины запретила — зачем рвать душу? Так и сказала — "рвать душу", и, хотя слова эти были явно не из ее лексикона, на этот раз они прозвучали вполне правдиво и убедительно.

Грустно, ах, как грустно, как томительно и пусто. Как она сказала? Готовь паспорт, я тебя вызову. А ведь это — решение проблемы. Отец пересидит бурю в Калужских снегах, а она — в Альпах. Смешно! Это же смешно и весело. Учеба подождет. Сейчас получить академический отпуск не проблема. Тем более, если она объяснит все, как есть. Варе можно верить, она слов на ветер не бросает. И вообще, что ни есть, все к лучшему.

Теперь самое время посмотреть подарки. Брюки, юбка, кофты, косметика… На дне сумки лежал плотный бумажный пакет, а в нем маленькая лаковая шкатулка из Палеха. На крышке среди заснеженных елок стояла Снегурочка, глаза васильковые, личико чистенькое, конфетная девичья стыдливость и невыразительный характер. Около узких, чуть выступающих из‑под шубки стоп, нахальный заяц изогнулся в прыжке. "Это не подарок, — подумала Даша, — это память, мелкая пластика". Эфемерная, невесомая Снегурочка, кажется, дунешь, и она улетит, была знаковой фигурой детства, когда семья казалась нерушимой и вечной, как луна в небе, и пахло хвоей, мандаринами и надежностью. И особая радость взрослых — ты счастлива? И мы все, вся семья, причастны к твоему счастью. Куда все делось, почему обратилось в прах?

В шкатулке лежало колечко с сердоликом, золотая старинная цепочка с крестиком, какие‑то бусины и маленькая керамическая картинка, на которой были изображены Кижи. Еще в пакете были фотографии. Это, наверное, Марина. Умница, Варя, принесла, как и обещала. Печальная женщина… Вот здесь она явно делает попытку улыбнуться, и не получается. Виной тому скорбные складочки у рта. А фотографии отца нет. Не пожелала Варя рассекретить Виктора Игоревича. Марину мы поставим на полку, а все эти вещички надо положить рядом с паспортом. Варя вернется и получит назад свое добро.

Все, хватит играть в затворницу! Сегодня она начинает новую жизнь. А в новой жизни надо хотя бы поесть по–человечески. Сколько дней человек может обходиться без свежего хлеба?

Из подаренной Варей одежды особых слов заслуживало короткое, на вид бархатное, на ощупь кожаное пальто. Цвет — оливковый. Правда, при вечернем освещении не сразу поймешь, какой у него цвет. Сидит, как влитое.

Даша сунула в карман деньги и отправилась за едой. Час был поздний. Все большие магазины были закрыты, но в конце сквера, на углу Пригова сиял огнями беленький магазинчик нового раскроя, который все по старой памяти называли "стекляшка". Там торговали всем, что твоя голодная душенька пожелает. Хлеб там был всегда "еще теплый", ветчина — свежайшая. Заодно Даша купила помидор, корейской моркови, сдобного импортного печенья и мороженого. Сейчас она устроит себе пир.

На выходе из стекляшки Даша столкнулась с парой, мужчиной средних лет в черном берете, наверное лысину прикрывает, и женщиной, тоже в берете, но в белом. Они весело переговаривались, очевидно у них было очень хорошее настроение, потому что и Даше достались их улыбки.

В замечательном настроении и с глупой улыбкой на лице — отзвуком чужой радости, Даша пересекла улицу, обогнула неудобно припаркованную машину. Назад она решила идти через сквер. А чего боятся‑то? Весь их скверик просматривается насквозь. Раскисшая от талых вод, но вполне проходимая тропинка увлекла ее в колеблющуюся тень деревьев. Даша порылась в пакете, с трудом разорвала целлофановый столбик, в котором было упрятано печенье. С изюмом… и еще с орехами. Вкусно! Она была так уверена в благосклонности к ней судьбы, что даже отлепившаяся от дерева мужская фигура ее не напугала. Высокий, в длинном в темном, длинном до пят пальто, может, просто к стволу прислонился, может, прятался. Он вступил в полосу света и совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки возникло знакомое, приятное лицо с генетическими признаками палача.

Даша не собиралась звать на помощь, да и некому было помогать в этом пустынном месте. Крик — дурнотный, истошный, сиренный вырвался сам собой. Это был не страх, а возведенное в степень чувство брезгливости, когда по телу — мыши, тараканы или чужие руки. О–о–о!

Ноги не слушались, как в дурном сне. Ей казалось, что она бежит вечность, а всего‑то и удалось, что добежать до неудобно припаркованной машины. Боковым зрением она видела, как из стекляшки вышла веселая пара и замерла, вглядываясь в темноту сквера, а потом мужчина стремительно кинулся на ее крик. Сзади лязгнула дверца, цепкая рука схватила за рукав пальто. Она рванулась, кого‑то лягнула ногой, и сделала это, очевидно, ловко, потому что в ответ последовала смачная мужская брань. И тут же короткий удар по затылку… Темнота обрушилась на Дашу с грохотом, и этот грохот отозвался непереносимой болью во всем теле. Последней мыслью было — так и не поела перед смертью по–человечески.

Часть вторая

1

Соткин Виктор Игоревич в молодости был красавцем, туристом и подающим надежды физиком. Можно написать иначе, сначала физик с надеждами, потом красавец и турист. Но от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Эта равнозначность слагаемых и сыграла в его жизни роковую роль. Надежды не оправдались, звезду с неба Виктор Игоревич не схватил.

Но это понимали только избранные. Для обывателя он был весьма уважаемый муж, доктор наук, начальник лаборатории, лауреат премий и автор множества статей. Но что об этом говорить? Сейчас и удачники и неудачники — все в дерьме.

На Марине он был женат третьим браком. О первой женитьбе и сказать нечего. Виктору Игоревичу было девятнадцать лет. Тогда все женщины для него были на одно лицо, и он всех любил. Вместе прожили двадцать пять дней, копейка в копейку, и разбежались тут же, забыв о существовании друг друга.

Второй брак был более длительным. Развелись по обоюдному согласию, хотя друзья говорили, что он жену бросил. Не знали они Ирину, она была не из тех, кого бросают. Женщина она была язвительная, разумом быстра и при этом необычайно ленива. В отсутствие мужа Ирина целыми днями валялась на диване с детективом в руках, а за час до прихода мужа занимала вертикальное положение и начинала стремительно наводить порядок в доме. И вот супруг появляется, в квартире формальная чистота, а на плите аппетитно булькает в кастрюле какое‑то варево. Все как в лучших домах!

Но Ирина не учла, что физик–теоретик может позволить себе не отсиживать в институте от сих до сих. Виктор взял манеру являться домой в неурочное время. Заваленная грязной посудой раковина и дикий беспорядок в комнатах, словно после обыска, приводил хозяина дома в состояние прострации. Он не мог сесть работать, а потому начинал ругаться с женой и разгребать эти авгиевы конюшни. А тут еще случилось… В общем, Ирина его застала… был страшный скандал, и она вернулась к своему прежнему мужу.

Марине он достался уже с гипертонией, битый жизнью, половина волос на голове осталась на чьих‑то подушках. А… что об этом говорить. Было время…

Кандидатскую он защитил играючи. Впрочем, кандидатская — это только пропуск в науку, это сообщение высокой комиссии, что ты разобрался в данной конкретной теме и теперь претендуешь заниматься физикой самостоятельно. И он приступил к этому, засучив рукава. Порукой успеха была уверенность не только в себе самом, но и во всем клане физиков. "Что‑то лирики в загоне, что‑то физики в почете"… А как же? Именно физики творят историю, они самые–самые, они аристократы духа и авантюристы, эдакие мушкетеры короля!

И только много позднее пришло осмысление. Общество наградило физиков лавровыми венками и дало первые ряды в партере не за красивые глаза и высокий ум, и не за гуманную идею прогресса, проводником которого они себя мнили, а за то, что все они — чванливые теоретики и неутомимые экспериментаторы, были всего лишь солдатами невидимого фронта, воинами экстракласса огромной Советской Армии, готовой воевать со всем миром. Не лирики тогда были нужны, а ракеты, ракеты и еще раз ракеты (как в нашем сознании завязла эта ленинская триада: это, это и еще раз это!). А без физики какое же вооружение?

Но тогда об этом не думалось. Избранники, они были приобщены к тайне мироздания, они умели видеть особую красоту в коряво написанной формуле и в изгибистой кривой, они часами, сутками могли взахлеб говорить об электронном спектре твердых тел, или про сверхтекучесть, или про гармонию низких температур, и жены уходили на цыпочках, закрывали плотно дверь и шептали благоговейно: работают…

При этом широкость во взглядах необычайная, стиль в одежде самый демократический: джинсы, свитерок–самовяз, куртка, которую носили три, пять сезонов. Светило физики академик Леонтович вообще ходил читать лекции в подшитых валенках, и модники от науки, бывали и у них, у небожителей, слабости, умудрялись доставать изъеденные молью пимы и щеголять в них в институтских коридорах.

Еще не были забыты сталинские времена, когда все иностранные научные журналы были украшены грифом "секретно" и были доступны только избранным. А в благое время оттепели можно было пойти в Ленинку и заказать любой иностранный журнал по дисциплине — читай–не хочу! И они читали, и не только научную литературу. Книжный голод рождает инстинктивное желание его утолить. "Мастер и Маргарита" — первая часть опубликована в декабрьском номере "Москвы" 65 года, а вторая уже в следующем — 66–м. Ради второй части романа платали за всю годовую подписку. Но кто тогда считал деньги? Они‑то как раз были, товара не было. А здесь появился такой "товар"! Еще, конечно, толстые журналы, "Новый мир" — певец призрачной свободы. Всё читали и Платонова, и Солженицына, но истинным любителем научной братии были братья Стругацкие, которые заманивали сюжетом, и при этом решали глобальные задачи мироздания и гуманизма.

Все это верхушка айсберга, но был еще и самиздат. Молодым не объяснишь, как доставали тогда книги. Магазинные полки были пусты, нужное, вожделенное покупали из‑под полы, переплачивая втрое. А самиздат по блату не купишь, его распространяли только среди своих. Хотя и свои могли настучать. Ведь подумать только — чтение книг имело опасный, подпольный характер, и самый средний человек, эдакая мышь серая, уже мог ощущать себя героем. И ощущали…

В понятие самиздата входили не только отпечатанные на машинке тексты и фотографии страниц, но изданные за границей журналы, "Континент" или "Эхо", и компактные маленькие книжечки, которые привозили из‑за бугра. Тут тебе и "Лолита", и Лимоновский "Эдичка", и трактат по экономике социализма. Слепые машинописные тексты читать было трудно, но продирались, главное — достать. И случались заковыки. Например, "Улисса" Виктор Игоревич читал в переводе с немецкого — четвертый машинописный экземпляр — пухлая папка вмещала кое‑как сложенные, обмахренными по краям страницы. Как известно, Джойс писал по–английски. Значит, нашелся энтузиаст, который привез из Германии переведенный там роман, а потом дома в тиши создал русский вариант. Неплохой, кстати, был перевод, вопрос только, что потерял автор при двойной переплавке. Ладно, не в этом дело. Главное, что ты хотел прочитать "Улисса" и прочел, прорубил дыру в железном занавесе и приобщился к мировой культуре.

Романы на фотобумаге упаковывались в черные пакеты. При фотопечатании брака тоже было достаточно, но и в этом была своя романтика. Виктор Игоревич на всю жизнь запомнил, как читал "Приглашение на казнь". Вначале ужасно раздражали смазанные при фотокопировании последние абзацы, последнюю строку вообще нельзя было прочитать. Потом он вошел во вкус и печатный брак стал воспринимать как задумку автора, как некий код, мол, додумывай сам. Эдакий авангард в прозе. Потом он перечитал набоковский роман в нормальном издании и несколько разочаровался. Роман по–прежнему был замечательный, но тайна исчезла.

Ну и еще, конечно, туризм. Вы не позволяете нам увидеть мир, но дома тоже есть где развернуться, тут тебе и Арал, и Урал, и Байкал, и Самарканд, и славный красавец Эрцог. Катались на лыжах, натирали мозоли на плечах неподъемными рюкзаками, месили байдарочными веслами водицу и пели. Эдак знаете, костерок догорает, угли раскаленные, гитара уже охрипла, а певец только в раж вошел. В каждом походе мимолетный, такой приятный… адюльтер, роман? Ни то, ни другое, но что‑то красивое, языческое, он — фавн, она — нимфа. Много встреч было на дорогах, нацеловался он всласть. Все это — и туризм, и книги, и дружба, и вольные разговоры с друзьями позволяли сохранить чувство собственного достоинства. Тирания отступала. У правительства свои игры, у нас — свои, и давайте не путать компании.

А потом пришла свобода, пришло счастье, до которого не мыслилось дожить. Ведь как думалось‑то? Все поколение считало, что нас спасет слово правды. Как только люди обнародуют то, о чем многие годы трепались на кухне, так тут же темницы рухнут и свобода… тра–та–та–та–та, тра–та–та–та.

Но все пошло вкось. Неужели этот бородатый еврей все‑таки прав, и все решает экономика? Виктор Игоревич не хотел додумывать, правильно это или туфта. И поговорить толком было не с кем. Теперь все в одиночку смотрели телевизор, потом перекрикивались по телефону, обсуждая последние новости, и опять бежали к экрану.

Потом жизнь как‑то чересчур стремительно сжалась в пружину. Виктор Игоревич не успел отследить подробности. Товары вдруг дико и неправдоподобно вздорожали. Все накопленное пошло прахом. Появились очень богатые люди. Кто они — ожившие мамонты или новый вид жизни, гнилостные бактерии, выросшие на питательной свалке? В институте пыльной завесой повисло слово "конверсия". Стали закрываться темы, пошли дурацкие разговоры, что научные лаборатории будут заниматься… сборкой компьютеров, или лужением чайников, или приборов для устранения перхоти. Виктор Игоревич еще не осознавал размер беды. Связей в научном мире было накоплено много, оставалось ощущение, что достаточно только позвонить, договориться, и ты будешь востребован. Но время физиков, лириков и чистой романтики безвозвратно ушло. Виктор Игоревич был соавтором множества статей, но из длинного списка авторов выбирали и звали куда‑то — в дело, не его — завлаба, а неприметного младшего сотрудника, и тот поспешно со всем семейством перебирался в штат Алабама или в Германию, или в Париж — словом, туда.

Виктор Игоревич объяснял свои просчеты отсутствием деловой хватки, но ведь раньше была! А между тем лабораторию прикрыли. Его не уволили за ненадобностью, а перевели в другой отдел старшим научным. Зарплату положили, не скажешь — нищенскую, потому что по самым скромным подсчетам нищий должен получать в месяц значительно больше, чем он, доктор наук. Что еще сказать? Облысел, как‑то вдруг весь пропылился. На работу ходил два раза в месяц, получал свои жалкие рубли. Институтское начальство пропадало за границей, наводило какие‑то мосты, оформляло контракты, а в отделе жизнь текла в полном соответствии со старой социалистической формулой — вы не платите, мы не работаем. Два раза в неделю Виктор Игоревич ходил в библиотеку, а прочие дни проводил дома. Часами сидел за письменным столом над чистым листом бумаги, а если Марина входила в комнату, он вздрагивал и начинал быстро писать, прикрывая, словно школьник, ладошкой свои жалкие формулы. Это от жены‑то! А может и не формулы он писал, а мемуары, подводил итог своей опустевшей вдруг жизни.

Но надо было как‑то обживать новый сюжет. Не бывает в жизни все плохо, в это трудное время взгляд его отдыхал на дочери. Хорошая получилась девочка. Не красавица, но с лица воду не пить, зато умница, ласковая, и еще самоуглубленная, умела думать и принимать решение. В университет поступила без намека на блат, успешно сдала первую сессию, вторую.

И тут случилась неожиданность. Ни с кем не посоветовавшись, Варя бросила биофак и поступила в Академию управления где‑то в Выхине, стала заниматься финансами и бухгалтерским учетом. Родители принялись охать и ахать, мол, как ты могла, но скоро стихли, молодежь сейчас своим умом живет. А Варя, между тем, параллельно определилась на двухгодичные курсы английского, потом на курсы вождения, и еще стала заниматься аэробикой и теннисом. Все ведь это денег стоит. У родителей, однако, не просила, значит, зарабатывала. Где, когда, если весь день в учебе? Случалось, что не ночевала дома. Где была? Ночевала у подруги в Выхине, там Академия рядом, очень удобно. Марина говорила мужу: "Оставь Варьку в покое, не приставай с расспросами. Она и так от усталости чуть на ногах стоит". Он и не приставал.

В какой‑то день родители узнали, что Варя работает в банке. Бабушка Наталья Мироновна обрадовалась: "Отродясь у нас в семье банкиров не было. Но сейчас, говорят, хорошо своего человека в банке иметь. Вклады целее будут". Варя ответила : "Твои сбережения мой банк не примет. Мы не работаем с нищими". Конечно, Виктор Игоревич вспылил: "Как ты смеешь так разговаривать с бабушкой?" Но жена не дала ссоре разгореться: " Да будет вам, Варька просто шутит". И ладно, пусть. По своему дочь права, она имеет право шутить, потому что ни от кого не зависит. И потом, никому в доме она не досаждает, всегда вежливая, деловая, аккуратная.

Когда случилось Виктору Игоревичу подслушать некий разговор? Может, месяц назад, а может, год. Время для него сейчас медленно поспешало, не торопилось. Впрочем, можно вспомнить. Это произошло в тот день, когда Черномырдина из премьеров поперли. Помнится, Виктор Игоревич тогда огорчился. Черномырдин — мужик деловой, а на ниве русской словесности у него вообще нет конкурентов. Все идет вкривь и вкось, а премьер–министр вдруг и развеселит. Тут еще вылезла на первый план учельница в синей кофте с кофейным пятном. Ну… там, где бесконечное застирывание. Он видеть не мог эту трудолюбивую учительницу, важность ее в оценке стирального порошка была непереносима. Он поспешил выключить телевизор и услышал, как в соседней комнате Марина испуганно спрашивает дочь :

— Откуда у тебя эти часы?

Невиннейший, кажется, вопрос, что же так пугаться, с чего у Марины голос дрожит, вот–вот взовьется криком. Он, помнится, еще подумал тогда, что она привязалась к Варьке? Хочет, чтобы ее дочь тоже что‑то "бесконечно застирывала"?

— Купила.

— А это?…

— Стразы. Камни такие — искусственные, — голос дочери тоже набирал высоту. — Ну что ты на меня так смотришь? Я тебе тысячу раз объясняла, что о человеке в банке судят по трем вещам : обуви, сумке и часам. А это хорошая швейцарская фирма. И сейчас принято украшать часы стразами. На бриллианты я еще не заработала.

Ему бы пойти в другую комнату и посмотреть, уже что‑что, а стекляшки от бриллиантов он бы отличил. Не пошел, опять стал слушать, чем хорош Кириенко. Пусть женщины сами разбираются.

Но наступил день, когда Игорь Сергеевич дольше обычного задержал на дочери взгляд и остолбенел вдруг. Он не узнал свою девочку. Перед ним стояла красивая, даже, пожалуй, очень красивая, прекрасно одетая женщина с ногами "от под мышек", необычайно яркими, блестящими волосами, с каким‑то особым изгибом талии и чужими, пухлыми, как бы распущенными губами. Во всем этом был тщательно скрываемый налет вульгарности. Или не было этого налета? Просто она была пленительна, обворожительна… и этот откровенно надменный и притягательный, словно у женщины–вамп взгляд! Он только и нашелся спросить:

— Откуда у тебя этот костюм? И серьги…

— Как откуда? Купила, — и быстро ушла, хлопнув дверью, а Марина вдруг привалилась к спине мужа и заплакала, приговаривая: "Я не могу больше… не могу!"

Тон этих всхлипов был явно истеричным, так не начинают разговор, на этой ноте его кончают после долгой брани. А что он, собственно, спросил? Их семья никогда не болела вещизмом, но каждый имел право на самобытность. Хочешь одеваться модно, красиво — пожалуйста. Сама заработала, сама купила.

— Ах, заработала? — прямо‑таки взвизгнула Марина.

Здесь ее и прорвало. Он, Виктор, живет в скорлупе, в коконе, в футляре, и она, Марина, сама виновата, потому что не открыла мужу во время глаза. Жалела его… а самому ему открыть глаза вроде бы и ни к чему. Он живет печаль свою пестуя, а дочь меж тем… а дочь… Дальше Марина говорить не могла, слезыдушили горло, как удавка.

— Да говори же, черт побери! Что у нее — чума, СПИД, долги, угроза жизни?

Марина с трудом прикурила, закашлялась, потом вдруг начала икать через слово:

— Ты знаешь, я не ханжа. То, что у нас было под запретом, у них вылетело на свободу. Бойфренд — так это у них называется.

— Ты про Антона, что ли? Я думал, это называется жених. Что‑то он у нас последнее время мало бывает.

— То‑то и оно. Если бы она у Антона ночевала — пусть. Живут вместе не расписываясь… Такое время на дворе. Один… постоянный… для секса.

— Ну что ты несешь?

— Но ведь их у нее несть числа! Она ходит к мужикам, как на работу. К некоторым ради удовольствия, к другим — ради дорогих подарков.

— А банк? — тупо спросил Игорь Сергеевич. — Разве в банке она не работает?

— Одно другому не помеха. И ведь какой цинизм! Она мне сама все это рассказала. Ты, говорит, довела меня своими понуканиями. Мне, говорит, надоело видеть шоры на твоих глазах. Ты и папенька мой, это она про тебя, динозавры, а мне предстоит жить в третьем тысячелетии. Да, мне нужны деньги. Да, на часах бриллианты, ты не ошиблась. Правда, плохонькие. Заработаю — получше куплю.

Когда смысл услышанного дошел до Виктора Игоревича, он не просто пришел в ярость, а обезумел и, конечно, стал во всем винить жену — не досмотрела, не уберегла, не запретила. Марина не спорила. Она только сказала жестко:

— Вот сегодня вечером и запретишь.

Наверное, Виктор Игоревич неправильно начал разговор, да и время выбрал неподходящее время. Хотя где его взять — подходящее. Варя красилась перед большим зеркалом, вернее, наносила последние штрихи, что‑то там поправляла у глаз, а отец встал в дверях, сжал руки в кулаки и сказал, как ему показалось, спокойно:

— Я хотел бы, чтобы ты осталась сегодня дома. Нам надо поговорить.

Варя никак не отреагировала на отцовские слова, продолжала так же прилежно колдовать с макияжем, и только спина ее слегка выпрямилась, приняв еще более независимый и отчужденный вид. Он повторил свою фразу. Дочь положила кисточку и взяла карандаш. Узенькая кровавая полоска оконтурила верхнюю губу, потом нижнюю. И эдак аккуратно, неторопливо. Тут и началось! Он ведь почему кулаки сжал? Боялся, что не сдержит себя, ударит по этим распущенным, наглым губам. Никогда в жизни он дочь пальцем не тронул, но сейчас перед ним — кто? Язык не повернется сказать — шлюха! Уже Марина прибежала на крик и, что называется, повисла на руке мужа.

И когда язык повернулся и все было названо своими именами, Варя отвернула от зеркала гневный лик, вперила в мать зеленые глаза–окуляры и сказала спокойно и внятно:

— Мам, объясни ему, что я его сейчас кормлю. Что не я у кого‑то там на содержании, а он у меня. И еще ему объясни — жить вашей тараканьей жизнью я не желаю.

Виктору Игоревичу было в пору уже волидол принимать, а он все еще воздевал руки, кричал что‑то нечленораздельное, дрянь, такая–сякая, а Варя балетным движением скинула с ног домашние тапки, вдела ножки в замшевые туфельки, каблук двенадцать сантиметров, все на ремешках–перепоночках, и легонько так по паркету застучала. Уже в дверях обернулась и спокойно сказала:

— Я, мам, одного не понимаю. Зачем ты с ним живешь? От него проку никакого? Стираешь на него, готовишь, в игры играешь — ах ты мой талантливый. А он потом в позу становится и пытается жизнью руководить. Смешно…

— Ах ты, стерва! — тихо сказала Наталья Мироновна в чуть приоткрытую дверь, но слово правды не достигло Вариных ушей, она уже ушла.

Есть правда жизни и правда разговора, и далеко не всегда первое соответствует второму. Именно это пыталась втолковать Марина мужу, в ругани не бывает справедливости, а под горячую руку чего не выкрикнешь. Но Виктор Игоревич не слышал жену. Он допускал, что дочь действительно выкрикнула страшные слова с одной целью — позлить, а на самом деле так не считает. Но не это выбило из колеи. Главное, в Вариных словах каким‑то образом уместилась вся горькая правда, которую он гнал от себя, потому что нутром чувствовал — ему с этой правдой не выжить. И, наверное, случилось бы страшное, но от самоубийства спас инфаркт, который приключился с ним ночью.

Болел он долго. Правда, врачи скоро признали, что инфаркт его не обширен, можно даже сказать, это микроинфаркт, но ввиду крайне истощенной нервной системы и ипоходрии, так и сказали — на старинный лад, больному приписывается строго постельный режим. Главное, не нервничать, и чтоб все было тихо.

Варя приняла новый распорядок и тишину в доме берегла, не показываясь отцу на глаза, но при этом не выказывала не только сострадания, но даже любопытства. Ведь это ужас, что такое! Как жила, так и живет: утром минута в минуту в банк, она всегда серьезно относилась к работе, вечером — часок — другой у телевизора, когда хочет — ночует дома, когда не хочет — отсутствует, фигуру спортом холит, цвет лица улучшает румянами и кремами, все, как с гуся вода. Однажды сказала матери:

— Лекарства сейчас дорогие. Деньги будут нужны — скажи.

Мать ухватилась за возможность поговорить по душам:

— Денег пока хватает. Ты понимаешь, что это у отца из‑за тебя? Живи как хочешь, мы тебе не указ. Но с отцом тебе под одной крышей сейчас нельзя. Он этого просто не переживет. Потом, наверное, все как‑нибудь образуется, но сейчас… Может, тебе комнату снять? Или квартиру?.. Ты же можешь себе это позволить?

— Могу, — ответила Варя. — Но это пока не входит в мои планы.

Вот и весь разговор. Бабушка вошла в кухню, налила воды — запить то ли мочегонное, то ли желчегонное. Она очень заботилась о своем пищеварении и вечно пила какую‑то дрянь, уверенная, что если настойка не поможет, то уж, во всяком случае, не навредит.

— Ну и гадость, — сказала Наталья Мироновна с удовольствием, и нельзя было понять — про настойку она говорит или про внучку. — Оставь ты ее в покое. Деньги не проси, а даст — не отказывайся. Главное — не зли. Сила в Варьке бесовская. Это я тебе точно говорю.

2

Однажды в парке я подслушала разговор. Впереди меня по мощеной тропинке шли две очень немолодые приятельницы (прямо скажем — старухи) и разговаривали сердечно. У одной из них была модная стрижка, шелковая юбка и туфли на тонких каблуках. Тропинка была мощеной, стройные ноги выбивали звонкую дробь. Вторая — в туфлях на толстой подошве, сказала:

— А все‑таки каблуки поднимают тонус. Они так хорошо цокают.

— Только позволь себе распуститься. Сразу запишут в бабушки, — отозвалась дама на каблуках. — А я хочу быть бабушкой только собственному внуку.

Теща Виктора Соткина, Наталья Мироновна, тоже носила каблуки, уточним — в восемьдесят шесть лет!

Есть такая притча: столетнего старца спрашивают, как он дожил до столь преклонного возраста и при этом великолепно сохранился? Тот отвечает: очень просто, я никогда не спорил.

— Так‑таки и никогда? — удивляется оппонент.

— Никогда.

— Ну, знаете, в это я не поверю. Дожить до ста лет, и при этом никогда не спорить!

— Однако, это именно так.

— Не верю. Так не бывает! Вы просто морочите мне голову!

— Спорил, спорил, спорил… — отозвался умный старец.

Хороший анекдот? Так вот — он не про Наталья Мироновну. Всю жизнь она только и делала, что спорила, спорила и ходила на каблуках, чтоб поднять жизненный тонус. Последнее ей было совершенно необходимо, потому что на ее долю, как и всему ее поколению, выпало много работать, пережить войну, писать письма на зону, хоронить близких, принимать убогий быт за благополучие и верить в светлое будущее.

Главным качеством этой королевны Лир и тещи на хлебах, как она теперь себя называла, была простодушная спесь, которая успешно маскировалась под чувство собственного достоинства. Старушка совершенно искренне почитала себя безгрешной, чем вызывала шутки, иногда обидные, от родственников и от соседей.

Рассказав анекдот, Наталья Мироновна, смеялась кокетливо и стреляла глазом, мол, про нее байка, а через минуту, забыв напутствия старца, опять начинала активно отстаивать свою точку зрения. А как иначе докажешь, что ты самая справедливая, самая добрая, заботливая и отзывчивая, самая, самая… Виктор Игоревич немедленно заводился, и Марина говорила устало: "Оставь ты ее в покое. Все равно она тебя уболтает. Этих стариков не переубедишь."

Наталья Мироновна переехала к дочери, когда муж, советский начальник и ярый партиец, умер после долгой и продолжительной болезни. Родной кров и сам город Тверь стал для Натальи Мироновны непереносим, все напоминало о недавней утрате. Марина сказала : "Мам, поживи у меня, а там видно будет". Ехала в Москву на месяц, а застряла навсегда. Как‑то само собой случилось, что в ее квартире в Твери поселился старший сын с семьей, а жить под одной крышей с невесткой Катей, и несправедливой и незаботливой — нет уж, увольте. А в Москве Варенька — девочка вежливая, смышленая, ласковая. Родители целыми днями на работе, кому же за внучкой смотреть, как не бабушке? Хорошая могла бы быть жизнь, если бы не демократия, язви ее в душу! Было государство — великий Союз, а стало прибежище бедности, воров и криминалитета.

Муж умер в первые годы перестройки, и Наталья Мироновна любила повторять : "Какое счастье, что Петя не увидел всего этого безобразия". Фраза эта давно была названа в семье "бабушкиным заклятием", то есть этим словам приписывалась мистическая сила, потому что Виктор Игоревич неизменно сатанел и тут же, багровея от крика, начинал кричать про язвы большевизма, ГУЛАГ и столь долгожданную свободу слова. Наталья Мироновна невозмутимо кивала в ответ — согласна, конечно, согласна. Все, что рассказало ей новое время, она поняла и приняла. Кроме того, она любила читать, и книги помогли ей сделать правильный вывод — большевизм есть зло.

Однако, если обратиться к высшему правосудию и мысленно положить на одну чашу весов демократию русского разлива, а на другую — прожитую при социализме жизнь, то высшее правосудие, то есть Бог, "затруднялось с ответом". Небесные весы начинали судорожно дергаться туда–сюда, и явно показывали, что если демократия и уничтожила кое–какие пороки предыдущего строя, зато добавила свои, не менее отвратительные. И соглашаясь со страстными призывами зятя, Наталья Мироновна продолжала прясть свою нитку:

— Вот ты говоришь — ложь. А мы честно жили. Потому что верили. Без веры человеку жить нельзя. Ты говоришь — советская нищета. То‑то ты сейчас в золоте купаешься. Это сейчас — нищета, а тогда мы жили поровну — и в счастье и в горе. И все у нас было: и квартира, и мебель, и дача…

— Мама, ну о каком "поровну" ты говоришь? — врывалась в спор Марина, она видела, что муж уже держится за сердце, — это у тебя была квартира, у других не было. И еще отец паек на заводе получал, и в отпуск ездил за государственный счет, и лечился в четвертом управлении…

— Конечно, мы имели преимущества, — строго замечала Наталья Мироновна. — У Пети пятьдесят лет партийного стажа. Когда продуктов не стало — уже при Горбачеве, он получал килограмм мяса сверх того, который давали по талонам. Мы хорошо жили. И дача — большое подспорье. Вот вы ленитесь на земле работать, а у нас было все свое — и помидоры, и клубника, про картошку я уже не говорю. А сейчас, когда зарплату не платят, люди вообще только землей живут.

Заклятие уже полностью лишило Виктора Игоревича сил, поэтому он соглашался устало:

— Это уж точно. Россия сейчас — один большой огород. Ни науки, ни промышленности. Только парники целлофановые, да торговые палатки.

Потом он надолго замолкал, какой смысл разговаривать, если тебя не слышат, а Наталья Мироновна продолжала загибать пальцы, пересчитывая достоинства прежней жизни. Дочь права, не было полного равенства, но и различий таких не было. Подруги жили в коммуналке, но каждая верила, что получит отдельное жилье. А ей, Наталье Мироновне, раньше других повезло. И машина, и шофер. Петя запрещал пользоваться государственным транспортом для личных целей, и она не пользовалась — ни- ког- да! Но мысль, что при крайней необходимости она может сесть рядом с шофером и приказать ему ехать на вокзал или, скажем, в больницу, давала ощущение хозяйки жизни, человека, живущего под присмотром удачи. И не мешало бы всем помнить, что Петя заработал это право самоотверженным трудом. А трех детей вырастить — это разве не труд? А сейчас что? Одно утешение, она, домохозяйка со стажем десять лет получает четыреста рублей пенсии, и Татьяна Петровна из двенадцатой квартиры при стаже тридцать пять лет имеет в месяц те же четыреста. Все знают, что на такую пенсию не проживешь, но зато — равенство.

Это она потом стала домохозяйкой, когда детей родила, а юность ее была рабочей, веселой, синеблузой. Юная Наташа свято верила, что сможет, как писал ее любимый писатель Платонов, "посредством механизмов преобразить весь мир для блага и наслаждения человечества". "Индустриализация всей страны!" — этот лозунг был выбит на советских скрижалях, и страна строила, дымила паровозами, насыпала плотины, рыла котлованы и шахты, вгрызалась в планету, и с трудолюбивостью муравьев перетаскивала землю иногда машинами, а чаще в неподъемных козлах за плечами и вертких, норовящих завалиться на бок тачках.

Следуя второму лозунгу социализма — учиться, учиться и т. д. — Наташа окончила техникум по специальности глиноземщик и была направлена на алюминиевый завод под Харьковом. Это было очень в духе времени, алюминий был нужен социализму как хлеб. Она попала в цех мокрой обработки, стала мастером и жизнью своей была вполне довольна.

У Натальи Мироновны в ее восемьдесят шесть лет была великолепная память, она помнила имена своих школьных подруг и учителей, помнила, как звали начальников смен, сослуживцев, дату их дней рождения и имена детей, и страшная обида была, если кто‑то, по легкомыслию говорил — ну, здесь вы напутали, не так все было. А я вам говорю, что именно так! Она помнила все, и сейчас с закрытыми глазами могла представить цех, в котором работала шестьдесят пять лет назад. Что там было? Здесь дробильное отделение, в нем шаровые мельницы. Агрегаты, да, большие, внутри — барабан, а в барабане — шары, барабан крутится, и шары дробят бокситы. В отделении страшный грохот, хорошо, что она там не работала. При этом пыли не было, на заводе чистота была идеальной. Это сейчас на всех заводах грязь, посмотришь по телевизору — даже если производство работает, все так пропылено, неустроено, прямо плакать хочется. А на первых советских стройках везде была идеальная чистота.

Она любила рассказывать, был бы слушатель, как из дробильного отделения измельченный боксит по шнеку подавался в чаны: "Огромные, великолепные, семь метров высотой, сбоку лестница. Туда же шлангу подавался содовой раствор." Она помнила и про аппараты Дорра, и про нучфильтры — огромные вращающиеся барабаны с сетками и вакуумом внутри. Жидкость барабанами всасывается, а осадок остается на сетке.

Однажды случилась неприятная история, которую тем не менее Наталья Мироновна любила вспоминать, потому что вышла из трудной ситуации, как и всегда! победительницей. А случилось ЧП — в ночную смену переполнился бак с содовым раствором. Соду в бак сыпали вручную, вода подавалась насосом. Задача рабочего была смотреть по шкале уровень воды. А он уснул, разиня. Насос себе работал, и вода полилась через край. Особых потерь не было, но изоляция бака была повреждена.

Скандал разразился страшный. На дворе 37 год, цифра для русского уха сакральная, понятная, роковая. Юную Наташу вызвали на партком и задали вопросы, на которые она внятно и толково ответила: он уснул, он перелил, а она, будь на его месте, никогда не уснула бы и не перелила. Речь звучала убедительно, но всем было понятно — Никитина мастер, ей и отвечать. И заметьте, ни один из партийцев не произнес вслух слово "вредительство". Была в Наташе такая чистота, такая уверенность в себе, и так было ясно, что ничего дурного она сделать не может, а если ты обвиняешь ее в чем‑то дурном, то ты сам негодяй, что ее единогласно решили — пощадить. Ограничились "строгим выговором с занесением".

Юная Наташа возмутилась. Она подошла к столу, посмотрела в глаза главному и, чеканя слог, сказала:

— А мне этого не надо. Выговора вашего — не надо! — и ушла, хоть ее еще никто не отпустил.

Любой, прослушав эту историю, скажет — повезло, хорошие люди попались. Любой, но не Наталья Мироновна. Она говорила: понятное дело, за что им было меня сажать, если я совершенно не виновата, потому что смена не моя, я все делала правильно, о чем и сказала им прямо в лицо. Гипнотизировала она людей ощущением своей правоты, не иначе.

Однако через пятнадцать минут секретарь парторганизации вдруг опомнился, вспомнил звенящий Наташин голосок, занервничал и подозвал молодого коммуниста. Не прерывая собрания, он зашептал ему в ухо:

— Слушай, ты последи за Никитиной. Дивчина горячая, справедливости ищет, а мы тут ее обидели зазря… Как бы она того… не сотворила с собой чего…

Наташу искали долго и наконец обнаружили на крыше общежития. Она загорала, лежа на линялом одеяльце. В руках Тургенев — "Дым", рядом соломенная шляпа, полная черешен. Молодой коммунист очень обиделся за подобное легкомыслие. Спустя полгода он стал ее мужем.

А какие праздники были в то благостное время! Например, МЮД — международный праздник молодежи. Вначале митинг о достижениях, потом колонной, — сатиновые шаровары до колен с напуском, белые блузки — идут на стадион песни петь и играть в полезные спортивные игры. Девушкам тогда дарили букеты цветов, было очень весело. Наташа кроме цветов получала каждый раз еще и грамоту, потому что висела на Доске почета, была хорошим пропагандистом и ударницей.

Все помнила, все знала, только кому это сейчас расскажешь. Варя, когда маленькая была, слушала, даже вопросы задавала. Теперь не задает.

Наталья Мироновна очень болезненно относилась к изменениям в характере внучки. В отличие от отца, она замечала все, видела, как по капельке, по пылинке создается новый образ. Вначале поменялись разговоры, потом одежда и наконец взгляд. Глаза оставались такими же ясными, словно росой умытыми, а взгляд стал невидящим. Смотрит на своих близких и не замечает их, будто они тени, снуют в доме, суетятся, а толку от их возни никакого.

Мать бранилась с дочерью, замучила ее придирками, вопросами, увещеваниями, а Наталья Мироновна ничего этого не делала, понимая — бесполезно. Равнодушие, как болезнь, этим надо переболеть, а лекарство — одно. Когда жизнь по тебе шарахнет из всех орудий, так про родных и вспомнишь. А пока она старалась говорить с внучкой на нейтральные темы — про маленькую пенсию, про дороговизну, погоду, про ужасы Чечни и прочей современной жизни. Хоть телевизор не включай. А журналистам мало реальных неприятностей, для них каждая новая беда — хлеб. И пугают, и пугают… Раньше "Итоги" такая хорошая передача была. А теперь Киселев соберет главных партийцев, сейчас этих партий, что колючек на лопухах, и начинают с этими фруктами прямо с экрана крушить все подряд. И так передача закручена, словно Киселев со товарищи прямо на твоих глазах переустраивает мир, и опять в худшую сторону. И до того договорятся, что хочется к окну подойти и посмотреть — держится ли там Ельцынская власть или уже начались вселенские беспорядки. Также фильмы… очень они нервируют пожилых людей. Кнопку нажмешь на НТВ — он в тебя целится, переключишь на другой канал, а он уже выстрелил и теперь норовит зрителя ножом достать. Варя всегда поддерживала видимость беседы, со всем соглашалась, но при этом сама никогда вопросов не задавала, так только — поудивляется для виду, и нет ее.

Правда, однажды внучка вопрос задала, и настолько странный, что Наталья Мироновна сразу и не поняла, о чем она толкует. Разговор, помнится, шел о киллерах. Оказывается, после 17 августа, Татьяна Петровна из двенадцатой квартиры об этом точно говорила, услуги киллеров очень подешевели. Сейчас убить человека стоит всего двести долларов. " Ты представь, — негодовала старушка, — это цена холодильника!"

Вот тут Варя и задала свой вопрос:

— Ты не знаешь, я в Ярославле родилась или где‑то в другом месте?

— В Ярославле, у тети Кати. А где же еще? — удивилась Наталья Мироновна и продолжила тему. — И был бы холодильник хороший, а то ведь Минск с маленькой холодильной камерой. Мясо в нем, конечно, можно хранить, но уже ягоды, клюкву, например, в нем не заморозишь.

— Ба, не отвлекайся на всякий вздор! Какое тебе дело до киллеров? Вспомни, может мама до тети Кати не доехала?

— А я почем знаю, доехала она или нет. Я тогда в Твери была. И зачем Марине говорить, что ты не в Ярославле родилась, если ты родилась в Ярославле. А метрики на тебя получали уже в Москве. Знамо дело, хотели тебя москвичкой записать. А если тебе так нужны эти подробности, то лучше об этом у матери спросить.

— Ничего я у нее спрашивать не буду.

— Ну и не спрашивай. Так я что говорю‑то… Получается, если я накоплю двести долларов, то уже могу нанять убийцу?

— Не накопишь, баб. Так и помрешь честным человеком.

На этом разговор и увял.

Потом произошел скандал с Виктором Игоревичем. Здесь уже и Наталья Мироновна закусила губу, перестала разговаривать с внучкой о чем бы то ни было. А той все нипочем. Но ведь гибнет девчонка на глазах. А точное место рождения ей нужно для каких‑нибудь астральных гаданий — не иначе. Сейчас все на этих гаданиях помешались, и ведь не проверишь — врут или правду говорят.

Телефон экстросенса–целительницы принесла опять же Татьяна Петровна. Подумать только, два высших образования у человека, Цветаеву наизусть читает, на старости лет крестилась — и на тебе, предлагает идти к шаману в девятом поколении снимать сглаз.

Хотя, если вдуматься, магия всегда была. Игорь, ученый–умник, читает немыслимую книгу под названием "Маятник Фуко". И увлечен, между прочим. Вечерами цитирует. Наталья Мироновна заглянула как‑то вечером в этот толстенький фолиант и тут же под пальцем обнаружила фразу: "Средневековье — это время, когда границы между магией и наукой были зыбкими".

Можно подумать, что они сейчас не зыбкие. К третьему тысячелетию подошли, и вдруг все стали верующими. Причиной тому суровая жизнь общества и еще, конечно, экран телевизора, потакавший суеверной части человечества. Слаб человек, ему подпорка нужна. Ну ладно, службу на Пасху транслируют, хочешь смотри, хочешь спать ложись. Но зачем после двенадцати показывать всякую мухоморину с мистикой? С телеэкрана проповедуют, обещают и клянутся облегчить жизнь экстрасенсы, колдуны и гадалки всех мастей. И все они очень убедительно и доходчиво рассказывают, какое сейчас темное время на дворе. И, дескать, только они в состоянии защитить людей от напастей. В одной из этих передач Татьяна Петровна, добрая душа, и услышала про сглаз и тут же с экрана переписала номер телефона.

— Там все про Варю точно сказано. Другой человек. Не улыбается — раз, не огорчается — два, родных ненавидит — три… Адрес я узнала. Это на Пироговке. Осталось только в список вас внести.

Надо сказать, что инициатива Татьяны Петровны совпала с окончательным уходом Вари из дома. Вначале внучка отказывалась съезжать, но, видно, семейная атмосфера давила на нее, и она стала исчезать — то три дня ее дома нет, то неделю. Каждый раз вежливо предупреждала, мол, меня столько‑то времени не будет, так что нечего больницы и морги обзванивать. А потом заявила — все, ухожу. Куда, к кому — не удостоила ответом. Хоть адрес оставь! Пальтишко надела, чемодан в руки, мать чмокнула в щеку, потом бабушку. "Я позвоню", — и исчезла.

Через десять дней Марина не выдержала, и хоть это было ей строжайше запрещено, позвонила в Банк. Вежливый и безучастный, словно автомат, мужской голос сообщил, что Соткина Варвара уже полгода там не работает. Банк, видите ли, испытывает финансовые затруднения, и всех сотрудников сократили.

— Как — не работает? — потрясенно спросила Марина. — На что же она живет?

— Об этом вам лучше узнать у самой Соткиной, — посоветовал автомат–паршивец и ту–ту–ту…

На следующий день Наталья Мироновна поехала на Пироговку. Обычная квартира, сколько в ней комнат — не разберешь, но коридор солидный и дверей в избытке.

Шаман в девятом поколении оказалась тучной, красивой дамой. Пышную грудь ее украшали бусы и амулеты, на голове сооружение из иссиня–черных волос, раньше такую башню называли "халой". Перебирая амулеты холеными наманикюренными пальцами, шаманша сверилась со списком, попросила отдать деньги вперед, сообщила, что с Натальей Мироновной работать будет не она, а ее ассистент Анатолий, потом как‑то неестественно выпрямилась и произнесла речь. Голос у нее был томным, ласковым, а набор слов столь непривычным для уха Натальи Мироновны, что прошло некоторое время, прежде чем сквозь фразы начал просвечивать смысл. Полногрудая дама, оказывается, поклоняется силам природы. Горы и степи для нее святое. Строй в душе свою чистую юрту, и будешь спасен. И еще… она, мол, видит, что дело у клиентки сложное и требует полной самоотдачи, а ей сейчас необходимо что‑то там сделать со своей аурой, потому что много зла в мире и какая‑то деталь в ее сознании, или еще где‑то, притупилось. Огромные, величиной с булыжник, камни в кольцах слепили глаза игрой шлифованных граней, бисеринки пота оторочили ярко накрашенные шаманские губы, а она все куковала и куковала, глупая птица.

Наталья Мироновна уже пожалела, что пришла в эту дыру, но тут ее как‑то ловко втолкнули в ближайшую дверь, и она предстала перед ассистентом. Молоденький, худенький, как кузнечик, волосики торчком, словно он уже в утробе матери стал панком. И еще этот взгляд! Наталья Мироновна вдруг заробела. Взгляд у Анатолия был необычайно цепкий, он заглядывал прямо в душу и одновременно ощупывал юрким зрачком все вокруг. Когда первая оторопь прошла, Наталья Мироновна сообразила, что у ассистента просто сильнейшее косоглазие.

Не будем описывать действа, которые производил косоглазый ассистент. Кому очень надо, пусть заплатит сотню и сам на себе попробует силу колдовских чар. Наталья Мироновна назвала все это одним словом — "морок". Зачем‑то он очень внимательно рассматривал Варину фотографию, потом положил ее ликом вниз и принялся шептать и делать какие‑то пасы бледными узкими руками. Наталья Мироновна немедленно фотографию отобрала, а тот и не воспротивился, заявив, что уже "проник в суть". Ска–ажите, пожалуйста… Еще присовокупил, что сглаз необычайно сильный, а потому объекту (это Варя‑то объект!) для очищения требуется пройти через обратную ломку, а может быть, даже через травму. Здесь уже Наталья Мироновна не нашла нужным себя сдерживать. Она им все сказала. А Анатолий только кивал безучастно, ну совсем как Варвара, тебя самого — птенца сглазили, и приговаривал, что через два месяца, не позднее, следует повторить сеанс.

Она не сразу вернулась домой, зашла в двенадцатую квартиру к Татьяне Петровне, рассказала все в лицах. Посмеялись. Потом подруга предположила, вроде бы в шутку — а вдруг будет прок? И тут же усомнилась — дуры мы дуры, лучше бы тортик купили и чаю хорошего.

Дома у Натальи Мироновны роток был закрыт на замок. А если Виктор и Марина ничего не знают о ее визите к шаманше, то его, этого визита, как бы и не было. И выкинем этот вздор из головы. Наталья Мироновна поставила Варину фотографию на место — за стекло в книжный шкаф, приняла ванну, чтобы смыть с себя неприятные воспоминания, и улеглась с книгой в кровать. Книга была из ее любимой серии ЖЗЛ про Сеченова, а может быть Вернадского или Чижевского. Она читала с упоением. Какой человек! Сейчас таких нет. И неизвестно, будет ли когда‑нибудь подобный. Одиннадцать… Она уже потянулась к торшеру, чтоб выключить свет. И в этот момент в прихожей зазвонил телефон.

3

Марина подоспела к телефону первой. Крайне нелюбезный, можно сказать, злой, женский голос спросил:

— Это квартира Соткиных?

— Да, это мы, — подтвердила Марина.

— А Соткина Варвара здесь проживает?

— В данный момент не проживает, она уехала за границу. Но вообще, это ее дом. Простите, с кем имею честь говорить?

Особа на том конце провода плевала на Маринину честь, она не пожелала представиться и продолжала с прежним напором.

— Ни в какую заграницу она не уехала. Она у нас в травме лежит с трещиной в черепе. Вы кто ей будете?

— Мать, — прошептала Марина.

Она отказываясь верить услышанному и, инстинктивно защищаясь от беды, уцепилась за трезвую мысль- все это розыгрыш, все сделано по Варькиному наущению, знать бы только, какую цель преследует жестокая дочь.

— Хороша мать, — прокаркала трубка. — Безобразие! Поздно теперь плакать‑то. Расскажу, конечно, что ж не рассказать. Нашли ее на улице без признаков жизни. Ни денег, ни паспорта — ничего! Одни ключи в связке. Благодарите Бога, что нянечка в раздевалке честная попалась. Могло бы это пальтишко кожаное висеть на вешалке до второго пришествия. А она подумала — дай‑как я потайные карманчики проверю. В таких импортных пальтецах много карманчиков бывает. Иные не сразу и заметишь.

— А сейчас… Ах ты, Господи. Моя дочь пришла в себя?

— Пришла…

— Вы же у нее могли узнать имя и адрес.

— Да не соображает она ничего. Молчит, как пенек.

" Какая непроходимая хамка! — пронеслось в мозгу. — Так говорить о пострадавшей… Неужели все это правда и пострадавшая — Варя". В дверях стояли с одной стороны Виктор Игоревич, с другой Наталья Мироновна. Виктору ничего не надо было объяснять, он и так все понял, а Наталья Мироновна воздевала руки и подпрыгивала от напряжения, порывалась вставить фразу.

— Когда это случилось? — продолжала Марина. — Когда ее нашли?

— Уж неделя прошла, а может и того больше. Надо по книге регистрации посмотреть.

— Неделю она у вас лежит, а вы только сегодня позвонили! Ну как так можно?

— Так визитку эту старую час назад нашли. И не кричите на меня! Вместо благодарности, честное слово…. Если у вас дочка пропала, ее разыскивать надо было — по больницам, моргам. Время‑то какое на дворе. Записывайте адрес больницы.

Записала… Потом аккуратно положила трубку на рычаг и уставилась в пол невидящими глазами. Лицо ее было не просто бледным, а серым и мятым, как солтатская портянка. Потом рука стала шарить по столешнице в поисках сигареты. Виктор Игоревич тут же подскочил с зажигалкой, а Наталью Мироновну наконец прорвало.

— Да не молчи ты, скажи хоть слово. Варвара в больнице? Внучка моя в больнице, да? Виктор, убери свою зажигалку, ты же ей пальцы сожжешь. Марина, да ты слышишь ли меня? Ее вспрыснуть надо, вот что!

Наталья Мироновна "вспрыснула" дочь по всем правилам, набрала в рот воды и пшикнула Марине в лицо, словно на пересушенный пододеяльник. С трудом раскуренная сигарета немедленно погасла, а Марина обрела голос. Рассказ ее был бестолков и невнятен, она все время перескакивала с одного на другое и во всем винила себя. После третий раз повторенных слов "вообразите, злоумышленники ударили по голове", Виктор Игоревич не удержался и сказал мрачно:

— Ну вот, доигралась в красивую жизнь. Этого надо было ожидать.

— Как ты смеешь так о родной дочери? Если бы не ваши размолвки, она не ушла бы из дома. Ты сам довел себя до инфаркта. Нервы тебе надо лечить, тогда и сердце будет нормально работать.

— Так ты хочешь сказать… хочешь сказать…

Далее последовала бурная сцена с обидами, выкриками, оскорблениями. Наталья Мироновна тоже внесла свою лепту.

— Я вам все скажу!

— Мама, умоляю. Никогда не говори всё! Оставь эту дурную привычку.

— Ах, привычку? Правда в лицо — это не привычка! А я вас предупреждала. И вы меня не слушали. Ты уши‑то не затыкай!

А потом разом все замолчали, опомнились. Они тут воздух сотрясают, а в больнице их девочка — одна, в палате, с травмой…

В больницу приехали без сколько‑то там двенадцать. В такси о происшедшем не было сказано ни слова, никаких версий, предположений и междометий. Марина даже курить забыла, а Виктор Игоревич как сцепил руки на коленях, так и просидел в одной позе всю длинную дорогу. Когда остановились у больничных ворот, он почувствовал, что не может разнять руки — затекли.

Не отпустив такси, направились к больничным воротам. По счастью, они были открыты. В стылом, туманном воздухе мерзли американские клены. Центральная аллея была пуста, а вбок уходили бесчисленные, стоптанные, залитые грязью тропочки. Куда идти? В каком из темных корпусов лежит их девочка?

Кошка перебежала дорогу, потом из темноты вынырнула женская фигура, кто‑то из медперсонала припозднился на работе и теперь бежал к троллейбусной остановке. У этой испуганной девицы они и узнали, где хирургия, где травма и с какой стороны следует войти в нужный корпус.

— Ку–да!? Вы что, оборзели? — встретила их могучая особа в белом халате. — Какой врач? Кто это вас ночью пустит? Как с луны свалились, честное слово. Приходите утром! Тогда и поговорите с лечащим врачом.

— Но ведь есть дежурный врач… — умоляюще прошептала Марина.

— Да не буду я никому звонить. Вы мне здесь свои порядки не заводите. Не помню я вашей дочери. У нас с травмой каждый час поступают. Это же конвейер!

Марина попыталась деликатно и ненавязчиво всучить медсестре деньги, но та еще больше взъярилась.

— Вот люди! Вот нравы! Вы думаете, все на деньги можно купить? А что у нас карантин по гриппу для вас ноль без палочки!? Мы государственное учреждение, а не частная лавочка!

И тут случилось непредвиденное — на Виктора Игоревича обрушился припадок. Ну не припадок, может быть, а приступ в состоянии крайней истерии. Короче говоря, он разрыдался. Слез при этом не было, просто он, по–детски всхлипывая, уперся ладонями в стену и стал неторопливо оседать на пол.

— Он после инфаркта! — взвизгнула Марина, пытаясь удержать мужа на ногах.

Медсестру как подменили. Она заботливо уложила Виктора Игоревича на кушетку, в руках ее появился шприц, и пока Марина хлопотала у поверженного, испуганного и все еще всхлипывающего мужа, в приемный покой вошла милая женщина, ей бы передачу "Здоровье" по телевизору вести, и спросила домашним голосом:

— Кто здесь к Варе Соткиной?

Да, она дежурный врач. Лечит Варю другой доктор, но именно в ее дежурство привезли девушку с черепно–мозговой травмой. Только сегодня удалось установить ее имя и адрес. Девушку привезла пара — муж и жена, телефон и адрес их записаны, и, если мать потерпевшей пожелает, она может им позвонить. На девушку было совершено покушение. Покушавшиеся хотели увезти ее в своей машине, но мужчина, такой здоровяк, знаете, помешал им сделать это. Номера машины ни муж, ни жена не запомнили и, надо сказать, не пытались это сделать. Просто схватили такси и привезли потерпевшую в больницу.

Потом врач долго и внимательно читала историю болезни, иногда произнося вслух отдельные фразы.

— Вот… Рентген показал явно выраженную трещину. Больная находилась три дня в состоянии комы, потом пришла в себя. Но молчит. Насколько я знаю, у нее и следователь был, но разговора не получилось. Полная потеря памяти. Все это последствия травмы и шока.

— Покажите нам ее! — взмолился Виктор Игоревич. — Насколько я понял, в карманах была найдена Варина визитка. Но, может быть, она попала туда случайно. Бывают ведь такие роковые ошибки!

Врач неожиданно согласилась.

— Можете посмотреть на потерпевшую. Но провести я могу только одного человека. Пусть это будет мать. Агнеса Ивановна, дайте нам халат и тапки.

Путь в палату показался Марине бесконечным. Коридор, тупик, закоулок, потом грузовым лифтом на четвертый этаж и опять коридор, поворот, холл, еще коридор… Если у вас тесно в палатах и койко–мест не хватает, то зачем строить километры коридоров–кишок? В американском сериале "Скорая помощь" вообще обходятся без коридоров, одни палаты. Нет, все‑таки один коридор у них есть. По нему они все время и бегут, одержимо борясь за выживание потерпевших. Зато у нас тишина и полное безлюдье. И еще стерильность. Даже в ночном, приглушенном свете было видно, что чистота вокруг идеальная. Но убого… Голенастые металлические столы, кто думал про их дизайн, треснувший линолеум на полу, страшненькие каталки вдоль голых стен.

— Здесь — тихо сказала врач. — А, пожалуй, хорошо, что вы сразу приехали. Соткина действительно требует опознания.

"Как в морге", — прогрохотало в голове у Марины и стихло, она переступила порог палаты.

Четыре койки, четыре беды. В палате было душно. Кто‑то дышал со свистом, а потом вдруг принимался стонать в забытьи. Выпростанные из‑под одеял серые руки и ноги были такого же цвета, как непростиранные простыни, и казались гипсами, лежащими отдельно от тела. Марина внимательным взглядом обследовала каждую фигуру, не находя здесь свою дочь.

— Да вот же она, — прошептала врач.

Марина безмолвно уставилась на спящую. Это — она? Господи, неужели это ее девочка? Как она изменилась! Неживое, с желтизной лицо, застиранная рубаха с завязками у ворота, впадины на висках, впрочем, может быть, это игра теней. Только косо положенный на лоб пластырь выглядел вполне реально.

— У нее была резанная рана на лбу, очевидно поранилась при падении, — зашептала врач в ухо. — На затылке тоже многочисленные ссадины.

Марина затрясла головой, мол, молчите, не пугайте, не мешайте смотреть. Понятно, что в этой Варе ничего не осталось от той гневливой красавицы, которая уходила из родного дома стуча каблучками, все это осталось за бортом, но уличная трагедия не только стерла старый образ, но и добавила нечто новое к облику дочери. Это незнакомое пугало. Варя никогда не лежала, закинув руки за голову, и тем более не смогла бы уснуть в таком положении. Руки без маникюра, ногти без лака и даже, кажется, обкусаны. Нет, просто очень коротко пострижены. Наверное, в больнице постригли. Бедная девочка, какая она жалкая…

— Это моя дочь, — одними губами прошептала Марина. — Не будите ее, пусть спит, — поторопилась она добавить, когда врач направилась к изголовью кровати.

И вдруг, не меняя положения тела, сохраняя все то же бесстрастное выражение лица, свойственное человеку во сне, больная открыла глаза. Блестящие, темные, они уставились на Марину. Наталья Мироновна сказала бы про этот взгляд — "прям дырку в платье прожег". Марина встрепенулась, протянула руки, но дочь словно остановила ее, заслон поставила все тем же немигающим, горячим, ничего не выражающим взглядом. А потом, как занавес упал — опустились веки, она опять спала.

— Дочь вас не узнала, — заметила огорченно врач.

— Когда я могу ее забрать?

— Да хоть завтра. По старым временам, я бы сказала — не торопитесь. Жизнь ее вне опасности, но пока ей показан больничный режим. Однако сейчас у нас горе, а не лечение. Лекарств нет, медперсонала мало, санитарки, можно сказать, вообще отсутствуют, эту обязанность по совместительству выполняют медсестры. А ей нужен уход. Возьмете домой, и она будет находиться под присмотром районной поликлиники. Только помните — обязательно лежать.

— А память к ней вернется?

— Всенепременно.

— Когда?

— А вот этого вам никто не скажет. Это может произойти в любой день. Побудительные причины могут быть самыми различными. Не волнуйтесь. Я видела и более серьезные травмы. Со временем все наладится.

Первое потрясение сменилось у Марины странным чувством, которое она пока не хотела себе объяснять. Не до того было. Кроме того, в новом ощущении было что‑то кощунственное, потому что это было ощущение покоя. Ей было безумно жалко дочь, и все материнское естество протестовало против подобной жестокости и несправедливости — ее кровинку, Вареньку — тупым предметом по затылку. Но при этом в душе росло чувство, которое можно обозначить как завершенность — конец пути. Ее девочка к ней вернулась. Варя прошла уже через предназначенные ей огонь, воду и медные трубы. Сколько раз она говорила дочери, что с судьбой нельзя играть в прятки, жизнь любит прямой взгляд. И в конце концов, жизнь покарала ее девочку и ее близких. И все, и хватит. Покричали, поругались, ну их всех. Цена наказания — опыт. И с этим опытом дочь поймет, что на свете у нее нет никого ближе родителей. А это такое счастье — быть нужным своему ребенку.

4

Не было у нее никакой потери памяти. Она все помнила. Вначале, правда, когда очнулась, никак не могла сообразить, где находится, но потом все встало на место, и даже лицо палача–шабашника нарисовалось, как живое. Теперь она лежала и размышляла, как ей себя вести. Мысли ворочались тяжело, как облепленные глиной ноги на грязной дороге. Душа ее, не та душа, что отлетает со смертью, а душа как вместилище мыслей, напоминала помойное ведро, наполненное сверхом. Вот такие у нас, Дарья Климовна, дела.

Чего она не знала, так это того, как попала в больницу. Спросить у лечащего врача Даша, естественно, не могла. Если начать вопросы задавать, то, значит, надо и самой отвечать, а потому игра в потерю памяти становилась бессмысленной. А так можно валять дурочку, пока хватит сил. В американских и бразильских фильмах нет более распространенной болезни, чем кома. Насморка нет, проказу победили, хирургическим путем заменяют тазобедренные суставы и само сердце, но редкий фильм обходится без комы, которая может тянуться годы — в зависимости от сюжета. К сожалению, ей кома не подходит. Раз она из нее уже вышла, то опять в нее впасть, с медицинской точки зрения, не имеет права. Эта та дверь, в которую дважды не входят. А вот потеря помяни — самое милое дело.

— Не надоело на мокром‑то лежать? — проворчала санитарка, вынимая из‑под Даши судно. — Все мимо прилила. Я одна, а вас вон сколько.

— Ей не велят вставать, — заступилась за Дашу больная у окна — Кристина.

— Ну и пусть себе лежит, — отозвалась санитарка. — Но до туалета‑то дотащится, не рассыпется, чай.

Даша отмолчалась, но потом, в тихий час, когда все спали после обеда, спустила ноги на пол и острожно сделала первый шаг, потом второй… Это было счастье — самой, без посторонней помощи справить нужду. Кажется, такая мелочь — унитаз, но сколько из‑за него приходилось переносить мук и унижений. Так бы и сидела в туалете всю жизнь. Хорошо, только мутит и голова кружится. Врач говорит — сильное сотрясение мозга. Еще бы его не сотрясти. Удивительно, что ее мозг вообще в черепушке остался.

Путь назад был труднее, пришлось отдохнуть, привалившись к дверному косяку. Теперь надо найти положение, при котором ломота в затылке постепенно затихает. Голова, конечно, сильно болела, но не так, что, мол, нет сил терпеть — пристрелите меня. Наверное, главная боль пришлась на то время, которое она валялась без сознания.

В палате лежали толстуха Мария Сергеевна с поломанными руками, Кристина с ожогом и старуха неизвестно с чем. Считалось, что у старухи тазобедренный, но сама она насчитывала у себя столько болезней, одна другой страшнее, что совершенно нельзя было понять, с чем именно она попала в больницу.

Мария Сергеевна, видимо, была хорошим человеком, родных и друзей у нее было, как у кролика, и все они носили в палату полные сумки вкусной еды. " От нашему стола — вашему" — кричала она, и очередной родственник нес к Дашиной тумбочке пирожки или фрукты. Кристине носил еду муж, экономный мужчина на возрасте. У него была большая розовая лысина и венчик волос на затылке такого нестерпимого рыжего цвета, что Даша готова была поручиться — подобный колер не мог появиться без вмешательства красного стрептоцида. Именно такой рыжины достигала бабушка, закрашивая свои седые кудри. Но бабушка не выглядела при этом смешной, более того, она не использовала в качестве одежды клетчатых панталон горчичного цвета и желтой рубашки. А этот клоун использовал. К своему удивлению, Даша со временем узнала, что Кристинин муж имеет ученую степень и преподает в каком‑то престижном институте. Старухе передач никто не носил, у нее и так была полная тумбочка еды и еще в холодильнике всякого добра почти полка.

Словом, в палате всегда толклись люди, а потом объявили карантин и стало тихо. Родственников Марии Сергеевны перестали пускать в больницу, и те, чтоб больная не зачахла от тоски, приволокли в палату телевизор. Пульт не слушался травмированных пальцев Марии Сергеевны, и потому она передала его Кристине. Смотрели все подряд, кроме "Новостей", "Времени", "Сегодня" и так далее.

— Ничего хорошего они не скажут, — заявила Мария Сергеевна, — а мне выздоравливать надо. Зачем мне от их информации валокордин пить?

— Я их тоже ненавижу, — согласилась старуха.

Кристина смолчала. Она, как поняла Даша, больше всего любила смотреть "Культуру", но это ей редко удавалось.

— Включи первую программу, там скоро мультики будут, — командовала старуха.

Кристина покорно щелкнула пультом. Вместо ожидаемых мультиков в палату вползло серое небо, подтаявший снег под унылым кустом.

— Вот здесь я ее изнасиловал и убил, — сказал плотный мужчина с сырым лицом, невозмутимо глядя на голую женскую ляжку.

Кристина немедленно переключилась на "Культуру", но старуха, которая помимо мультиков обожала всяческие ужастики, завопила, как обиженный ребенок:

— Оставь, оставь эту программу. Интересно. У… изверг!

— Вы в таком положении оставили труп? — вежливо поинтересовался следователь.

— Да.

— А почему вы голову отделили от тела и бросили отдельно.

— Не знаю.

— Тьфу на вас, — закричала Мария Сергеевна, — немедленно уберите эту гадость!

— Это не гадость, это жизнь, — обиделась за передачу старуха.

Но невзрачный зимний лесок уже исчез, лощеный молодой брюнет, нежно держа в руках жвачку, вопрошал с экрана — хотите взбодриться? — такая–сякая с деролом и морозной свежестью!

— Взбодрились уже, — проворчала Мария Сергеевна.

Даша перевела дух. В больнице она забыла бояться. Здесь хорошо, но покой не будет длиться вечно. Пора ей обживать новую ситуацию. Смотреть в глаза, как это… правде жизни. Если этот сюжетец не про нее, то где‑то совсем рядом. Ужас… валяться вот так в лесу голой! Что от нее хотят? Взять в заложницы. Видно, решили, что она местопребывание Фридмана сообщит. Не на такую напали! А если пытать начнут? Им не обязательно знать точный адрес. Их вполне устроит "почтамт, до востребования". Если написать Фридману, что его драгоценная доченька у них в руках, он немедленно примчится как полоумный.

На экране уже весело блажили молодые люди с татуировками на цыплячьих голых предплечьях.

Но сейчас‑то она в безопасности. Никто в больнице не знает ее имени. Значит, бандиты не смогут ее найти, даже если станут обзванивать все больницы. Ей надо опередить палача. Она напишет письмо отцу и уедет в его Калужский рай. Вот так! Только где взять денег на конверт? И вообще, как она может кому бы то ни было писать письма, если у нее потеря памяти?

Кристина добралась до своей "Культуры". Ах, как полезно сейчас знать, что ученые открыли 114–й элемент таблицы Менделеева. То есть не открыли, а создали. Он и жил‑то всего несколько минут… или секунд? Потом рассыпался. А ей какое от этого счастье? Был смешной анекдот: "Следователь Менделеев создал таблицу алиментов, которая вручается всем брачующимся. По этой таблице любой судопроизводитель в течение минуты может вычислить сумму причитающихся семье алиментов". Вот это действительно помощь обществу и конкретным людям. Окуджава запел. Хорошо…"Моцарт на старенькой скрипке играет…" Моцарту у нас не место, он такой молодой, беспечный, доверчивый…

Есть еще вариант. Рассказать все лечащему врачу. У нее умное лицо, она поймет. Понять то поймет, но тут же из самых добрых соображений позвонит следователю — больная заговорила! А видеть опять этого скользкого типа… б–р–р–р. И вообще, похоже, отец боится ментов не меньше, чем бандитов.

Несмотря на снотворные, засыпала Даша поздно. Лучшим успокоительным были бесхитростные рассказы старухи. Самой обыденной, безобидной теме она умела сообщить детективный оттенок. Считалось, что она рассказывает Кристине, хотя та не отрываясь читала роман в приличной, не современной обложке.

— Я зимой‑то мерзну. У меня два платка. Один большой пуховой, я его берегу, а второй — белый, от свекрови остался. Я и забыла о нем. А тут полезла в шкаф — сверток какой‑то. Что такое, думаю. Точно — не бомба, потому что очень легкий и веревочкой перевязан. Видно, внучка перевязала — узлом. Сейчас она к родне уехала в Сыктывкар. И полезла я ту бечеву развязывать. Раньше в таких делах зубы помогали, а сейчас зубов нет. А вставной челюстью не больно поразвязываешь. С трудом, но удалось. Размотала я бумагу, смотрю — белый платок… и почти целый, только в уголку молью траченный.

Сны были ужасны. Черно–белые, бесцветные, по уголкам молью траченные. То за ней кто‑то гнался, то она кого‑то пыталась догнать, и путь всегда кончался заснеженным леском, из которого не было выхода, потому что он был зажат с одной стороны неприступной, гнилой, как больной зуб, скалой, а с другой какими‑то решетками или каменными щелями, через которые не протиснуться.

Однажды ночью Даша проснулась, как от толчка. Прямо на нее внимательно смотрели чьи‑то глаза. Пытливо так смотрели, настойчиво, неприятно. Когда тебя так рассматривают, хочется обхамить за подобную бесцеремонность. Словно породистую собаку выбирают.

Свет из коридора падал на спину этой, которая смотрела. Да, да, женщина в белом халате, незнакомая. Даша зажмурилась от злости, и в памяти тут же всплыло лицо с фотографии. Марина! Причудится же такое. Когда Даша опять открыла глаза, в палате никого не было, и только белое лицо казалось еще висело в воздухе. " Чеширская кошка, — подумала Даша сквозь сон. — У всех людей она улыбается, а у меня глаза таращит. Не к добру это".

Утром ночной бред обернулся явью. Еще до врачебного обхода сестричка Анечка — сама доброта и руки золотые — делая укол, шепнула.

— Сегодня за тобой придут. Домой поедешь.

Даша так дернулась, что игла выскочила из вены, а с курносого носа медсестры слетели очки. Другая бы на месте Анечки выдала поток бранных слов, а та только ойкнула, ввела до капли раствор в вену, и уже потом стала водружать на нос свою оптику.

— Ты что испугалась? Ты что‑нибудь вспомнила?

— А кто за мной приедет? — через силу выдавила Даша.

— А я почем знаю? Муж, наверное. В раздевалке говорили. Только ты меня не выдавай. Я тебя ни о чем не предупреждала. Поняла? Ну что молчишь‑то?

— Поняла.

— Я еще говорят, память потеряла, — донеслось из коридора. — Психованная, конечно, но все понимает. Я‑то думаю, она как раз лишнее помнит. Помнит и боится, — жаловалась кому‑то Анечка.

До прихода лечащего врача Даша пережила страшные минуты. Какой еще муж? Если кто‑то решил назваться ее мужем, это, значит, бандитам стало известно ее местоприбывание, и они нашли простейший способ до нее добраться. Или здесь в больнице тоже все купленные? "Я не поеду — решила Даша. — Я буду кричать." Как на грех разболелась голова. Иногда ей приходилось играть головную боль — только чтоб отстали, а теперь словно кошки вцепились в затылок, свора драных когтистых кошек, будь они прокляты!

Именно головная боль помешала Даше сочинить первую фразу, упреждающую фразу, которую она скажет лечащему врачу. Клара Антоновна взяла ее за руку, и, когда Даша спросонья начала лепить все подряд: "Я вот что хочу сказать… я против, я не хочу… категорически…", она перебила ее нарочито четко:

— Успокойся, Варя. Видишь, мы знаем, как тебя зовут. Все твои страхи позади. Сегодня мы готовим тебя к выписке. Поедешь домой.

— А кто за мной приедет? — Даша с трудом заставила себя не спрятаться с головой под одеяло.

— Как — кто? Родители. Мать уже была здесь ночью, но будить тебя не стали.

5

Вот как все было… Приехала чета Соткиных, отец и мать. Пока оформляли документы, Даша сидела на койке, ждала. Тело было тяжелым, как колода, все время потели ладони и сердце вдруг ни с того, ни с сего начинало стучать набатно — бух–бух, но сознание было спокойным. Она ничего не помнит — и все, в такую игру только идиот не сыграет.

В раздевалке Марина бросилась к дочери — помогать, но та отстранилась — я сама. Марина покорно отошла к окну, а потом и вовсе отвернулась, чтоб не смущать больную. На выходе из раздевалки их ждал Виктор Игоревич. Даше в голову не пришло, что она должна знать этого человека, поэтому ничего не надо было играть, она прошла мимо "отца" с равнодушным лицом. Виктор Игоревич смутился, испуганно посмотрел на Марину. Та расширила глаза — я же тебя предупреждала!

И только когда Виктор Игоревич распахнул перед Дашей дверцу такси, она сообразила, что к чему. Так вот он какой — папенька! Непонятно, почему Варя так взъелась на него — красивый, пожилой, видно, деликатный мужчина. Можно вообразить, как он сейчас переживает.

Внимательный взгляд дочери, никогда она на него так не смотрела, а потом чуть наметившееся выражение доброжелательности, вернее сказать — сочувствия, напугал его еще больше, чем откровенное неузнавание.

В такси Марина не закрывала рта. Дома все благополучно, бабушка пьет пустырник и зверобой, жалуется на поджелудочную и без конца ходит в гости к соседям — ну, ты знаешь. Вчера на газу кастрюлю сожгла, и меня же во всем обвинила. Я, видите‑ли, не тот горох купила. Папе лучше, ты сама видишь, он уже ходит на работу. И вообще, у него в институте просвет. Появился долгожданный заказчик. На папу теперь весь отдел молится. Да… пока тебя не было, кактус зацвел. Оранжевый такой цветок, очень красивый. Журнал надоел до чертиков. Очень сырой материал. Впечатление, что люди вообще разучились разговаривать по–русски. Авторы считают, что если дикторы на телевидении перестали склонять числительные и лепят что ни попадя, то в статьях тоже все можно. Алина наша, главный редактор, ты знаешь, всегда была со странностями, а сейчас и вовсе с катушек съехала, всем урезает зарплату, потому что тираж падает.

Марина сыпала все новости в одну кучу, потому что врач ей определенно сказала — с больной надо разговаривать, и совершенно непредсказуемо, какая информация послужит побудительным сигналом к возвращению памяти. Должен быть толчок, взрыв. Этим толчком может быть знакомая чашка или картинка на стене, или привычное слово в устах матери, словом — все что угодно, поэтому Виктор Игоревич не вмешивался в рассказ жены, и только когда совершенно неожиданно в ее монологе появилась война в Сербии, он воскликнул протестующе:

— Ну зачем девочке знать про бомбежки в Косово?

— А почему ей не знать, если это — главное событие в мире, — немедленно отозвалась Марина. — Ты знаешь про эту акцию, — она опять обращалась дочери, — которую затеяли Соединенные Штаты?

— И вовсе не Соединенные Штаты, ты это отлично знаешь, — в голосе Виктора Игоревича явно прозвучали истерические нотки.

Так вот что Варя называла словом "ругаться". Родители постоянно ругаются из‑за всякой ерунды, говорила она.

Спору не дано было развернуться полным полотном, потому что такси подрулило к подъезду. Приехали… У дочери был такой отрешенный вид, словно она входила в совершенно незнакомый дом, и у Марины появилось неосознанное желание сказать: "Хочешь, а покажу тебе квартиру?" Не сказала, конечно. Таким вопросом можно травмировать ребенка.

Даша отыскала взглядом вешалку, повесила пальто, разулась. Какие из этих тапок ее? Марина тут же достала из шкафа новые тапки, но не успела предложить их дочери. В коридор ворвалась Наталья Мироновна. Бабушку предупреждали — никаких громких возгласов, никаких связанных с травмой вопросов и тем более слез. Невозмутимость — вот наше оружие. Конечно, Наталья Мироновна все сделала наоборот.

— Боже мой! Затылок выстрижен, лоб с наклейкой! Негодяи! Мы тут чуть с ума не сошли. Бедная девочка! Больно было? Мне бы встретиться с ними. Я бы всё им сказала! — она обхватила внучку, уткнулась ей в плечо и зарыдала.

— Ну что вы, что вы? — беспомощно прошептала Даша. Обращение на "вы" не было замечено, она обращалась как бы ко всем — к семье.

— Сразу лечь, — строго сказала Марина.

Четырехкомнатная квартира — это только звучит важно. Всего лишь одна комната, которая служила гостиной, имела разумный размер, а три прочие были до смешного малы — клетушки. Предметом гордости хозяев была их раздельность. В торце коридора размещался кабинет, он же служил спальней супругам, крохотную комнатенку у кухни занимала Наталья Мироновна. Варина комната была смежной с гостиной, в этом было свое удобство, через открытую дверь можно было, лежа в кровати, смотреть телевизор.

Квартира Соткиных не вязалась в Дашином представлении с жизнью ее двойницы. Варе должны были сопутствовать такие понятия, как евроремонт, бассейн, зимний сад, итальянская мебель и персидские ковры, а эта квартира просто доживала свою небогатую и трудную жизнь. Наверное, тридцать лет назад она считалась роскошной. Со временем эта советская роскошь обветшала, выцвела, пожелтела, но, удивительно, при этом сохранила жизненный тонус и достоинство.

Что было главной мебелью московской интеллигенции в доперестроечный период? Книжные полки, конечно. Их выстраивали по вертикали, имитируя книжный шкаф, развешивали по стенам в геометрическом беспорядке, создавая продолговатые ниши–оконца, в которые помещали дорогие сердцу акварели и безделушки, в подражание Эрзе — из древесных коряг. Потом эти ниши заполняли новые порции книг, и вот уже живешь в библиотеке, книги расползаются по всему дому, не обойдя присутствием даже кухню и туалет. Робкая красота за диваном в углу — на деревянной подставке дагестанский жестяной кувшин с осенним сухим букетом, на узком подоконнике домашние растения в плохих горшках, среди них пыльный обещанный кактус. Буйные ветры нового времени обошли эту квартиру стороной.

Варина комната, в отличие от всей квартиры, была совершенно безликой, даже книг здесь не было — так… ошметки какой‑то детской литературы — сказки, стишки. Еще обширный шифоньер, письменный стол в одну тумбу и продолговатое зеркало в углу. Даша глянула на себя мельком, с опаской. Существо, которое ответило ей тем же испуганным взглядом, было не похоже ни на нее саму, ни на Варю. Ну и хорошо. Она теперь единая в двух лицах — третий вариант клонирования.

На диване было уже постелено. На подушке лежала шелковая пижама в цветочек. Диван был удобный. Даша переложила подушку так, чтобы телевизор не был в поле зрения, и как только Марина вышла из комнаты, тут же закрыла за ней дверь. Наконец‑то одна, можно передохнуть. Даша очень боялась, что Марина сядет рядом, еще, чего доброго, за руку возьмет. Сейчас Даше это было совершенно не по силам. Конечно, пройдет время, неделя–две, и ей придется с ними разговаривать. Должна же к ней хоть по капле возвращаться память. Что‑то она сможет "вспомнить", так сказать, извлечения из Вариных рассказов. Ах, как она сейчас корила себя, что так мало выведала у Вари подробностей ее жизни. Двойница дарила ей тряпки, заставила перекрасить волосы, выучила пользоваться косметикой, но не рассказала, где служит отец, в каком–таком журнале работает мать, какие у них привычки и обычаи. Трудность еще состояла в том, что откуси она себе язык, но назвать этого холеного "папой" — никогда! Даже обращаться к ним на "ты" она не могла.

Обед ей принесли на подносе: суп–лапша куриная, салатик из свежих огурцов, чай и очень вкусное печенье — хворост. Сейчас его редко готовят, а бабушка пекла. Вернее, не пекла, а варила в масле ромбиками нарезанное тесто. Даша поела, вытерла бумажной салфеткой рот и спросила вежливо у Марины:

— Простите, а где у вас туалет?

У Марины дрогнуло лицо, вздохом вырвалось: "О Господи!", хотелось крикнуть: "Варька, если ты нас дурачишь, то это жестоко!" Но она тут же взяла себя в руки, сдержалась, отвела в туалет, подождала, когда выйдет.

— Пойдем, я тебе все покажу. Вот здесь у нас ванная, здесь кухня. Когда врач разрешит, будешь здесь завтракать, а пока даже зубы чистить велено в постели. Больше по квартире разгуливать не будем.

— У меня еще к вам просьба. Вы не могли бы дать мне косынку или платок? У меня затылок мерзнет.

— Теплый? — не поняла Марина.

— Нет, шелковый какой‑нибудь, плешь на затылке закрыть.

Марина поторопилась выполнить просьбу дочери. Та завязала платок по–крестьянски вокруг шеи и не снимала его ни днем, ни ночью.

— Хочешь, я с тобой посижу?

— Нет. Спасибо.

— Может, тебе телевизор включить?

— Не надо.

— Но ведь скучно одной. Хочешь, я бабушку пришлю?

— Мне не скучно.

Даша говорила правду. Какая может быть скука, если ей так много надо обдумать и решить. Сейчас она сама себе телевизор. Газеты, книги, весь окружающий мир тоже упрятан в ее сознании. И в этой чащобе надо проторить тропинку. Нужен план действий — с этой мыслью она просыпалась, но в течение дня эта главная мысль рассыпалась на слова, и каждое слово мешало жить, как тесная обувь. "План" — это для тех, кто быстро соображает. И какие могут быть "действия", если голова временами не просто болит и ноет, а просто отказывается думать. Может она действительно что‑то забыла и теперь не может вспомнить? И вместо того чтобы придумывать, как выкарабкиваться из сложившейся ситуации, она начинала штопать свой прохудившийся мир, то есть метила словами воспоминания детства, перечисляла мебель в родном доме и в Приговом переулке, вспоминала темы своих курсовых. Использовала при это только существительные — сущее, никаких эпитетов и глаголов. Теперь имена… Отец — Фридман Клим Леонидович, мать покойная Ксения…

И тут же, не словом, а каким‑то пятном неопределенного цвета, в сознание влезало неприятное ощущение, вернее, воспоминание ее истового желания выяснить природу их сходства с Варей. Нас родила одна мать, твердила она тогда, мы сестры. Какими наивными казались ей теперь эти разговоры. И сознаемся, в ней жило подспудное желание обрести вторую мать — живую. И вот Марина рядом. Играй в свою новую судьбу. Но это была именно игра, не более. Представить Марину своей настоящей матерью было совершенно невозможно. Это было чудовищным, именно так, чудовищным предательством по отношению к той — покойной. Только она, уже истлевшая на кладбище была настоящей, а Марина — всего лишь подстава. От подобных мыслей было не просто тошно. Возникало знакомое чувство брезгливости и страха, сродни тому, какое она ощутила в бане, увидев рядом свою голую копию.

Вечерами семья собиралась в гостиной. Каждый приходил с какой‑то работой, которую, может, и не собирался делать, но имел под рукой. У Марины обычно это были тексты для редактирования, у Виктора Игоревича — газета, у Натальи Мироновны — грибная корзинка, в которой лежали предназначенные для штопки носки. Корзинка всегда была полной. И не потому, что в этой семье быстрее, чем в прочих, притирали пятки. Закон прост — если из какой‑то емкости ничего не забирать, то она полной и останется. Наталья Мироновна находила иголку с всунутой туда накануне ниткой, втыкала ее в натянутый на сгоревшую лампочку носок, говорила рассеянно: "Ни черта не вижу" и устремляла взор в телевизор. Его вроде бы и не смотрели, но и не выключали. Хочешь — смотри: кто, куда и зачем движется по улицам мира, а можешь вообще не обращать на них внимания.

Звук, чтоб не потревожить больную, приглушали. Но это была только дань подспудной деликатности, правда жизни брала своё. Диктора можно заставить говорить шепотом, а собственные страсти Соткины не могли унять. Они начинали спорить на приглушенных тонах, а потом кто‑то срывался и возвышал голос, чаще это была Наталья Мироновна. Марина не заставляла себя ждать, а там уже и папенька ввязывался. В основном обсуждали политические темы — война, Ельцин, безобразник генеральный прокурор, — но случались споры и на житейские темы. Один из вечерних разговоров показался Даше очень интересным, прямо скажем — открыл глаза.

Семья разругалась из‑за молодежной передачи "Акуна матата" — чтоб ей! Это когда подросток сидит в кресле и ниспровергает всё и вся, аудитория восторженно улюлюкает, а высокая комиссия взрослых и вполне уважаемых людей ненавязчиво и деликатно делает оценки.

— Да они же просто заигрывают с молодежью, — горячилась Марина. — В мое время быть проституткой — это же стыд, позор! А у этих морды наглые и все вокруг, кроме них, естественно, виноваты. А этому недоумку, современному Ромео, надо прилюдно штаны снять и по заднице всыпать. А комиссия слюни пускает.

— В тебе говорит советский педагог, — снисходительно басил Виктор Игоревич.

— И вовсе не советский, а просто педагог. Я вообще не понимаю теперешнего отношения к сексу.

— А я понимаю. У Советов не было секса. Отсюда ханжество, тупость и ранние аборты. И молодежь надо соответственно воспитывать. Человек — свободное существо, и имеет право жить так, как считает нужным.

— Демагог ты! Когда человечество перестанет соблюдать десять заповедей, оно вымрет. И еще я хочу сказать — свободный секс убивает любовь. Любовь — тайна великая, а не просто соитие!

"Во дают, — думала Даша. — Шестьдесят лет, а страсти как у двадцатилетних".

— Секс должен быть столь же естественен, как нужду справить! — уже в полный голос прокричал Виктор Игоревич, а Наталья Мироновна, умела старушка смотреть в корень, спокойненько так спросила:

— Что ж ты тогда дочку гнобил? — она мельком, с видом заговорщицы глянула на Дашу. — Ведь, почитай, из дома выгнал.

И сразу стало тихо. То есть они еще что‑то шелестели там за стенкой, подводили итоги, но уже ни слова нельзя было разобрать. Это, значит, их Варвара свободной любовью допекла. И теперь Даша в Варином обличье как бы блудная дочь. И ей все простили. Они хорошие люди, добрые люди, они пригрели ее, но имеет ли право Даша пользоваться их гостеприимством? Ответ один — нет.

Она выберется отсюда. Дайте только срок. Оклемается немножко и напишет письмо отцу. А дальше — ту–ту, только ее и видели. Но на квартире у Соткиных написать письмо еще труднее, чем в больнице. Ей необходим не только конверт. Надо как‑то выйти из дому. А как это сделать, если за ней следят неотступно? Забота в этом случае хуже подозрения. Но ведь можно и с другой точки посмотреть. Даше они рады. И вообще, все довольны. И главное, она здесь в безопасности, в кармане у Бога. Чье это выражение — про карман? Бабушкино? Неужели и правда память играет с ней в прятки?

Ночью Даша проснулась от горечи во рту. Приснилось что‑то ужасное. Она распрямила сведенные судорогой ноги. Нет смысла вспоминать кошмар, главное понять, чем он вызван. Какая‑то мысль неотвязно толклась, будоража сознание. Отец! Все эти недели она думала только о своей безопасности. А главная‑то беда с ним. Как она могла забыть о тайном соглядатае, который каждый месяц шлет отцу отчеты о ее, Дашиной жизни? Не письмо надо посылать отцу, а телеграмму. И немедленно! Завтра же! А там будь что будет. А может, отец уже сидит в ее комнате в Приговом переулке? Если, конечно, бандиты не добрались и до него.

Ах, эти Соткины! Наталья Мироновна даже к соседям забыла в гости ходить. Стоглазый Аргус, что сторожил несчастную Ио, меркнет перед неотлучной заботой семейства. Но Даше было за что и себя корить. Она сидит, как пришпиленная, в своей комнате, а здесь требуется совсем другая тактика. Ей давно надо было присмотреться к обстановке. Наверняка днем, когда мать и отец на работе, Наталья Мироновна отлучается в магазин. Может же такое случиться, что Марина хлеб забыла купить? Они стерегут Дашино здоровье, а она должна стеречь минуты и дождаться той, когда останется наконец одна в доме.

6

Дашу забрали домой в мае. А месяц назад, в конце марта, начали бомбить Сербию. Весь апрель Марина прожила как в угаре. Виктор сразу встал на сторону западной демократии, а Марина первую неделю присматривалась — что там происходит в телевизоре, а потом ее прорвало. Столько за жизнь было просмотрено фильмов про войну, что казалось, все свои пятьдесят лет она только и делала, что воевала. И сейчас она сама находится в Косове.

Марина ненавидела американцев. Это было стыдно, не по–человечески, не по–христиански. На первом месте в иерархии чувств должна стоять жалость как к сербам, так и к албанцам, и те и другие терпели ни за что, и она жалела их до слез. Но главным чувством была все‑таки не жалость, а ненависть.

Виктор говорил: "Опомнись, девятнадцать самых прогрессивных стран мира борются с государственным терроризмом. Милошевич — гад, фашист! Если бы Гитлера вовремя разбомбили, то не было бы ужаса второй мировой войны!" А она отвечала: " Ах, все это слова! Не надо демагогии: Сталин–Гитлер! Как бомбежку не называй, она все равно бомбежка. Я бы еще могла понять, если бы твои прогрессивные страны с Америкой во главе решили поменять в Сербии власть. В кино они вон какие смелые! Пожертвуй жизнями американцев — бравых, сильных, непобедимых, как в боевиках, и убей Милешовича. Так нет же. Они стали бомбить мосты и электростанции. И, как водится, людей. А это международный терроризм. Главное для них — прокричать правильные лозунги, а там круши все подряд. А чем же тогда они лучше нас? "

Марина давно невзлюбила Штаты и стеснялась этого. Нелюбовь пришла с перестройкой. Сколько лет мы жили в уверенности: у нас плохо, зато у них хорошо. Мы пристально всматривались в Америку, вчитывались в ее классиков, уверенные, что американцы идут не на один шаг впереди человечества, а на сто, на тысячу, на многие километры. Инка ездила туда, рассказывала — это другая цивилизация, прежде чем начать у них просто жить, эту жизнь надо освоить. И дело не в том, что у них чище, красивее, что там идеальные дороги. Да плевали мы на быт! Нас окопами не напугаешь. Главное, что мы, люди рабской идеологии, корячились в тоталитаризме, а американцы вкушали от древа свободы и демократии. И вдруг эти самые демократичные сошли с ума!

Травма дочери, а потом появление ее в доме отодвинуло "страсти по сербам" на второй план, но прошла неделя, и былая горечь и ненависть ожили в Марине с новой силой. Летящие в Сербию бомбы виделись символом Штатов — самоуверенной, спесивой нации, которая возжелала диктовать свои условия миру. И ведь трусы еще! На Россию небось не нападают, прощают ей Чечню, и в Англии ирландский вопрос пропускают мимо ушей, и турецких курдов не слышат, а в Сербии, "подбрюшье Европы" (кажется, Черчиль так говорил), сразу кинулись защищать бомбами права человека.

И что это за нация такая, которая с неистовством подростков лезет в брюки своему президенту, чтобы подсмотреть соитие? Виктор, ради Бога молчи, я без тебя понимаю, что дело не в интрижке, а в том, что президент нарушил присягу. Да пошли они все со своей присягой, если могут неделями с угрюмостью идиотов — и уважаемые все люди! — трясти, как флагом, невыстиранным вовремя платьем с остатками мужской плоти. Как все это… неаппетитно!

Поиграли в игру с мужской неверностью — наскучило. И тогда они решили устроить виртуальную войну. С той же детской непосредственностью Америка вскинула руки в согласии — бомбить. А эти беженцы… В скопище людей на границе Македонии было что‑то библейское, переселение народов — исход. Дождь, холод, есть нечего, дети плачут… Марина смотрела на красивое, нервное, вдохновенное лицо Робина, какой‑то он у них крупный начальник, и шептала экрану:

— Ненавижу! У… гаденыш!

Естественно, Виктор возражал. Все совсем не так. Ни у кого и в мыслях не было делать Сербию полигоном для испытания вооружения. Европа сама попросила Штаты о помощи. Потому что Европу захлестнули жертвы режима Милошевича. Виктор Игоревич подбадривал себя кадрами с расстрелянными албанцами — их щедро показывали по НТВ — рассказами "Свободы" об изнасилованных сербами женщин, лозунгами о высшей справедливости и твердой уверенностью, что не может весь прогрессивный мир сойти с ума.

Еще как может, говорила Марина. Сошли же мы с ума в семнадцатом. И психическое заболевание длилось семьдесят с гаком лет.

И вообще мир был опасен, неуравновешен, странен, грядущее тысячелетие придало всему какой‑то значительный и непередаваемо пошлый вид. Единодушны супруги были только в оценке пушкинской вакханалии.

— Я вчера в "Глобусе" был, — жаловался Виктор Игоревич, — куда ни посмотришь — одни бакенбарды. И Лотман штабелями. Толстенные такие тома — в человека запустишь, убить можно.

— Этот шабаш вокруг Пушкина должна прекратить интеллигенция, — поддакивала Марина. — Надо заткнуть телевизор, как выхлопную трубу. Но интеллигенция у нас гниль и подпевала.

— И ведь каждая сволочь норовит взять поэта под ручку! Эдак — Вась–Вась! Достоевский говорил, — продолжал Виктор Игоревич тоном доверительности, — что у русских натура такая — все доводить до крайности. Уж если негодяй, то истинно дьявольская фигура. Если русский принял католичество, то стал католиком больше, чем сам папа. Ну а если Пушкину поклоняться, то уж чтоб лоб разбить, а потом синяками похваляться. Кто больше набил, тот больше и любит.

Марина не хотела сознаться, что ее повышенный интерес к косовским проблемам позволял ей отдохнуть от собственных. И ничего в этом нет удивительного. Мы все излишне политизированы. Ругаем истово коррупцию, депутатов, президента, мафию и дороговизну и получаем от этой ругани удовлетворение. И вроде ты уже не равнодушный человек, и мыслишь широко, и к миру не равнодушен. И уже можно не думать, что тебе самому завтра сделать, чтобы ты и твои близкие лучше жили. Все делают не так, один ты правильно!

Приходя с работы, Марина неизменно спрашивала мать:

— Ну как она?

— Лежит.

— Так весь день и лежит? Врач говорил, что ей уже можно вставать.

— Еще книжки читает. Я иногда смотрю на нее, — Наталья Мироновна перешла на шепот, — странная. На себя не похожа. Может, она, а может, и не она.

— Мам, ну что ты глупости говоришь?

— Но ведь может такое быть, чтоб ее сглазили? Не курит… А ведь раньше не стеснялась, дымила, как паровоз. А как она чашку держит? Двумя руками. Сегодня взяла с полки книгу. И, думаешь, какую? — она нагнулась к самому уху дочери, — "Божественную комедию". И читает‑то не сам текст, а сзади, где комментарии. Да Варька отродясь таких книг не читала.

— Мама, не говори вздор! А что она в последнее время читала, не дано знать ни тебе, ни мне. Последний год она прожила в доме, как чужая.

— Ладно. Я тебе еще одну вещь скажу. Только без нервов, руки не заламывай и голоса не повышай. Я ведь к знахарю ходила. Ну что ты глаза выпучила?! Это было еще до Вариного возвращения. И знахарь мне сказал — изменится ваша внучка, станет, как все. Только должна она для этого пройти через страдания. Я в эту мистику тоже не верю, но ведь подумай, как все легло!

Марина проделала именно то, что ее просили не делать. Она сцепила руки, затрясла ими перед носом Наталья Мироновны и выдала на полном голосе речь. Она, оказывается, устала от нелепых, несообразных идей, ее окружают пустоголовые, скудоумные люди и хотя бы дома она имеет право отдохнуть от бредового и идиотского мира. Выкрикнув все на одной ноте, Марина села почти вплотную к телевизору, один ты мне друг–приятель, приглушила звук. Хорошенькая Миткова, пряча улыбку в уголках губ, немедленно сообщила Марине, что Дума относительно спокойно утвердила кандидатуру Степашина, и поскольку Думе не нужна сейчас взрывоопасная ситуация, то неделя обещает быть относительно спокойной. Потом потолковали о Совете Федерации… коммунисты… ханжески–пуританская мораль, туда–сюда. Потом перешли к вопросу о Балканах, и Марина успокоилась, вернее, гнев ее направился по другому руслу, которое никак не пересекалось с потоком сознания Натальи Мироновны.

А зря. У той‑то как раз было что рассказать, да теперь она язык прикусила. Теперь Наталья Мироновна корила себя, что не с главного происшествия начала рассказ, но человек задним умом крепок. А случилось утром вот что. Она прилегла после завтрака. В глаза накапала и прилегла, а потом вдруг звонок в дверь. Кому бы это — в столь неурочный час? Открыла дверь и сослепу не видит ничего, а потом так и обмерла — Варя! В том самом пальто, в котором ее из больницы привезли, голова не покрыта, веселая такая. Вошла в дверь, чмокнула Наталью Мироновну в щеку и говорит:

— Простите меня, бабуленька, что я без вашего спроса вышла воздухом подышать.

Старушка так и обмерла. Отродясь ее Варя бабуленькой не называла. И какой–такой ей воздух нужен, если дождь на дворе. И вид‑то у внучки был такой, словно она все замечательно понимает и все до последней точки вспомнила, но зачем‑то всех морочит.

Вечером, когда Марина и Виктор все "Новости" просмотрели и угомонились в своей комнате, Наталья Мироновна подошла к комнате внучки и тихонько приоткрыла дверь.

— Можно я с тобой посижу?

— Угу…

— Варь, скажи мне как на духу, это ты или не ты? Странная ты стала, на себя не похожая. И опять же, потеря памяти. Не может быть, чтоб ты ничегошеньки не помнила. И куда ты ходила сегодня? Скажи правду. А хочешь, давай вместе будем вспоминать.

Даша слушала старушку, закрыв глаза. Потом сказала негромко:

— Ба, расскажи мне про столовую… про фабрику–кухню на твоем заводе.

— На каком заводе? — опешила старушка.

— Ну там… где алюминий производили. На фабрике–кухне было чисто и все залито солнцем. Ты мне в детстве рассказывала.

— А… вспомнила, — Наталья Мироновна достала платок и долго сморкалась, потом взяла Дашину руку и поцеловала ее в ладонь. Я знала, что ты вспомнишь, но как странно, что именно это. Ты же там не была никогда. Я сама тогда была еще девочкой.

— Расскажи…

— А что рассказывать‑то? Там были высокие стеклянные стены, зал огромный, а внутри блестящий металлический круг, — лицо у старушки разгладилось, помолодело, — и по этому кругу движутся блюда, еда, то есть.

— Как у Замятина, — пошептала Даша.

— Какого еще Замятина? Ты мне голову‑то не морочь.

— Это писатель такой, ба, — тихо засмеялась Даша.

— А дальше посудомоечная машина. Красавица! Ячеечки… можешь в них сам поставить использованную тарелку. Ячейки движутся к корыту с содовым раствором. Девушки в белых халатах, все красавицы, мытую посуду вынимают и стопочкой складывают Все очень нарядно и гигиенично.

— Знаешь, баб, я у тебя из кармана пальто деньги взяла. Очень мороженого захотелось. Я выздоровлю и отдам.

— Ах ты, хорошая моя… Отдам, да будет тебе. Вспомнила, значит. А кто тебя по голове ударил тоже вспомнила?

— Нет, ба, я только из детства кое‑что помню.

— Ну и ладно. Пока и этого достаточно. Дай я тебя поцелую.

Наталья Мироновна направилась к дочери, надо же ей сообщить радостную весть, но у закрытой двери задержалась. Зачем их будить? Можно и до утра погодить. Она явно длила удовольствие, гордясь, что подробности именно ее заводской жизни вернули внучку на путь сознания.

А Даша перевела дух и неожиданно для себя перекрестилась. Ну вот, главное дело она сделала, телеграмма отцу отправлена. И ничего лишнего. Жива, здорова. Хорошо было бы еще попросить отца сообщить адрес. Но куда он будет его сообщать? Как, куда? Москва, Главпочтамт, до востребования… Но об этом сейчас поздно думать. Все равно бы у нее на такой длинный текст денег бы хватило. А позвонить в Пригов переулок хватило. И в институт удалось позвонить. Она в академическом отпуске, и все дела!

А какая славная старуха, эта Наталья Мироновна. Как замечательно, что Варе пришло в голову рассказать про ее алюминиевый завод. Вот и влезла она в доверие к Соткиным. Но как противно вести двойную игру. Ладно, дайте срок, и все встанет на свои места.

И первый раз с тех пор, как отец уехал и оставил ее одну в ставшей вдруг чужой и непонятной Москве, у нее появилось чувство покоя и обретенного вдруг дома.

7

А потом появился Он. Его приходу предшествовал длинный, рваный разговор в коридоре, который Даша толком не расслышала, но поняла, что дело касается ее и некого гостя, которого она, скорее всего, не захочет видеть. Даша ожидала сообщения от Марины, мол, сегодня придет такой‑то или такая‑то. Все Соткины играли в игру, разговаривая с дочерью так, словно она все помнила. Однако на этот раз ни о каком визите сказано не было, а вечером того же дня, когда Даша вздремнула под бормот телевизора, а потом внезапно и тяжело пробудилась, она увидела склоненное с выражением участия незнакомое мужское лицо. Она вжалась в подушку и, ничего не соображая со сна, испуганно прошептала одними губами:

— Ты кто?

Незнакомец отшатнулся с резвостью марионетки, лицо его смяла секундная судорога, а около резко очерченных губ ясно обозначился короткий, неровный шрам. Услужливая память выудила из прежних разговоров имя и, не раздумывая, стоит ли его обнародовать или лучше повременить, Даша вполне внятно произнесла:

— Антон…

Реакция его была неожиданной. Он разом обмяк, уткнулся головой в Дашин живот, потом ощупью отыскал ее руку и, что называется, покрыл поцелуями.

— Да подожди ты, — беспомощно прошептала Даша. — Дай я посмотрю на тебя.

Он оставил в покое Дашину руку и выпрямился на стуле, словно позировал перед объективом, смотри, дорогая, вот он я — весь твой. Пауза затягивалась. Не выдержав ее пристального взгляда и напряженности, заполнившей комнату, как дым, он вскочил и отошел к окну.

Высокий, прямой, как линейка. Почему Варя не сказала, что он такой длинный. Глаза, как чистая вода в стекле, красивые, и очень мужские скулы, кожа на них так туго натянута, что казалось, тронь подбородок пальцем, и он загудит, как африканский барабан. Что же о нем еще рассказывала Варя? Брошенный жених… батюшки мои. Ну еще, еще… Квартиру купил, чем‑то там торговал вполне успешно.

Накаленная до предела атмосфера требовала разряжения. Даша явно не собиралась это делать, но Антон сам вернулся в сидячее положение, сцепил руки перед грудью, хрустнул суставами и заговорил. Ему не нужен был разбег, он сразу нашел нужную тональность, речь его была страстной, и в то же время чувствовалось, что он настороже, а потому при неблагоприятных обстоятельствах сможет в любом месте поставить точку или, в зависимости от нужды, восклицательный знак.

— Родная моя, драгоценная! Когда я узнал, что с тобой приключилось, я голову потерял. Думал, просто сойду с ума. Я прибежал в первый же день, но Марина Петровна меня не пустила. Сейчас без конца слышишь всякие ужасы — того убили, этого продали в рабство. Но всегда кажется, что этого не может случиться с тобой или с твоими близкими, — он откашлялся, ожидая ее реакции, но Даша молчала, а потому продолжил с прежним пылом. — Мы плохо расстались. Согласен, виноват я, пусть. Но это потому, что я слишком тебя люблю.

— Нельзя любить слишком, — в голосе Даши прозвучала обида.

Это была отрыжка трудных бесед с Вадимом, отзвук старых обид, но Антон понял эту фразу буквально и решил, что она развязывает ему руки. Он явно осмелел, даже как‑то приосанился, и после короткого колебания поцеловал Дашу на этот раз уже в губы. Поцеловал, словно клюнул, коснулся губ и тут же отшатнулся с испугом на лице — а не слишком ли он осмелел? Все произошло так быстро, что Даша ничему не успела воспрепятствовать, а покраснела, как дура, и отвернулась к стене.

Антон не собирался сдавать с трудом добытые позиции, он опять овладел Дашиной рукой и, засучив рукав пижамы, стал целовать ямку на сгибе. Это было щекотно, но приятно, и хоть она приказывала себе строго — веди себя соответственно сценарию, пошли этого Антона подальше — вырывать у него руку совсем не хотелось.

— А розы? — спросила она тоном строгого отца из рекламы.

Он засмеялся счастливо, нырнул под диван. Букет у него, оказывается, лежал на полу. Это были бледно–желтые хризантемы, мелкие, пушистые, они пахли хвоей и здоровьем. Антон не отдал их Даше, а с ловкостью фокусника стал выхватывать стебли из целлофанового, золотой лентой схваченного плена, и укладывать вокруг ее головы.

— Прекрати! Я как Христова невеста в гробу.

Вслед за Дашей он тоже начал смеяться, потом попытался поцеловать розовый шрам на ее лбу, на этот раз она защищалась, и, когда в комнату заглянула Марина, отношения молодых людей можно было обозначить словом "дурачатся". Вот уж чего не делала ее дочь весь последний год!

— Ухожу, Марина Петровна, ухожу, — заторопился Антон. — Я все понимаю. Вареньку нельзя утомлять. Главное, что она меня вспомнила. Вспомнила все лучшее, что у нас было. Я приду завтра в это же время. Счастье‑то какое! — он подпрыгнул по–мальчишески, воздев руки. Даше показалось, что он коснулся потолка.

— Ты не находишь, что Варя очень изменилась? — шепотом спросила Марина в коридоре.

— Не нахожу, — засмеялся он счастливо. — Просто в Вареньке ожило все лучшее, что свойственно ее натуре.

"Её натуре свойственно выставить тебя за дверь, бедный мальчик", — подумала Марина, оставшись одна.

Он пришел завтра и послезавтра. С этого времени и началось активное Дашино выздоровление. Она с явным удовольствием вспоминала свою жизнь, в этом ей помогала вся семья. Дочь требовала обновления забытых историй из дачного детства, с упоением рассматривала семейные альбомы, тыча пальцем в лица, спрашивала : "А это кто?", и тут же соглашалась, конечно, тетя Вероника, как я позабыла, а это ее дети, а это мы с папой в байдарочном походе. Да, да, я не умела тогда плавать. Ах, умела? Ну разумеется умела, просто вода была очень холодная… все‑таки Карелия… Ну, конечно, Кольский, как я забыла, память моя дырявая, Мы же не были в Карелии.

Родители переглядывались, как много она путает, но Марина с легкостью находила объяснение. Антон, сам того не ведая, подсказал ключ к разгадке Вариных блужданий в потемках памяти. Она вспоминает только хорошее, то, что вызывает положительные эмоции, а до плохого еще время не дошло. Поэтому стоит повременить с некоторыми вопросами. "Пока моя дочь, как бы выразиться помягче, неполноценна — говорила себе Марина, — она без тени. А может, так лучше, и следует сделать так, чтоб до плохого вообще время не дошло? Такой ее легче любить".

Марина уже знала, что на ее дочь напали в сквере на углу проспекта. По телефону она связалась со спасителями, милейшей парой археологов. Потом они с мужем ездили к ним с цветами и шампанским. Археологи описали сцену нападения во всех подробностях, но как очутилась Варя в этом месте Москвы и что связывало ее с бандитами, объяснить, разумеется, не могли.

Проплешина на Дашином затылке заросла, затянулась светло–русым, мягким волосяным подлеском. Теперь можно было обходиться без косынки. Лицо сразу удлинилось, отросшая челка падала на глаза, и ее пришлось зачесывать назад, у корней волос ясно обозначилась незакрашенная полоска.

— Позолота с меня слазит, — грустно сказала Даша, рассматривая себя в зеркало. — Марина, как ты думаешь — мне краситься или нет? — само собой вылетело, она и не заметила, что обратилась к матери на "ты".

Отношения с отцом наладились сами собой. Дочь словно перенеслась во времена палаток и байдарок и опять стала девочкой, для которой слово родителей — закон. Увидев на одной из фотографий в руках Виктора Игоревича гитару, она немедленно попросила спеть "нашу любимую". Виктор Игоревич вначале отнекивался, он не брал гитару в руки уже десять лет и забыл пресловутые пять аккордов, но, поймав укоризненный взгляд жены, смирился.

— Ну, что будем петь?

— Вспоминай, что я больше всего любила, — настаивала Даша смеясь.

И он вспомнил неуклюжее творение юных туристов — "Его по морде били чайником". "А у жирафа шею длинная…" — подпевала Марина. Замечательный был вечер.

Потом Виктор Игоревич, упреждая дальнейшие просьбы дочери о музыкальных вечерах, принес кассету "Песни нашего века". Оказывается, при содействии "Эха Москвы", "Радио ретро" и прочих на пленку записали любимые песни уважаемых бардов. Проект некоммерческий, все вырученные деньги идут на благотворительные цели.

— Как бы я тоже хотела петь, — сказала Даша. — И чтоб деньги шли на благотворительность. На бездомных, на вынужденных бомжей.

— Ты кого имеешь ввиду? — осторожно спросила Марина.

Дочь взглянула на нее испуганно, даже головой встряхнула, отгоняя от себя наваждение:

— Это я просто так…

С этого дня она слушала кассету с утра до вечера и даже подпевала ей. "Крылья сложили палатки, их кончен полет, крылья расправил искатель разлук самолет…" Эта любовь к туристской песне пугала Марину. Память возвращалась к дочери, это ясно, но вспоминала она кого‑то другого, не себя.

Но мир был в доме, прочный мир. К этому времени и в Сербии дела как‑то поправились. Так, мелочевка осталась. НАТО и полевые командиры Сербии не могут договориться, в какой последовательности будет осуществляться вывод войск сербов, ввод миротворческого контингента и прекращение бомбежек. Договорятся, куда им деться… Непонятно только, где, куда и как войдут в Косово наши миротворцы. Но вообще‑то она как‑то недосмотрела подробности всех этих важных событий, выздоровление дочери волновало ее гораздо больше, чем косовские албанцы.

Даше разрешили прогулки, и гулять она ходила с Антоном. Варя ерничала, рассказывая о своем женихе: " Мой верный рыцарь". Ничего смешного в этом Даша не находила. Именно верным рыцарем он и был. Правда переигрывал иногда. Видимо, излишняя восторженность была свойством его натуры. А может, он просто пытался таким образом поднять Дашин жизненный тонус? При слове "любовь" он совершенно заходился, глупел на глазах и лепил эпитеты про "пряный весенний воздух, роскошь голубого неба, упоение счастьем и светлые надежды на будущее". При этом "светлые надежды" он никак не конкретизировал, ни семьи, ни дома, ни быта, только вечная прогулка под персидскими сиренями. С поцелуями не лез, это он в первый раз осмелел, а потом заклинило, рыцарь…

Хотя вообще‑то, если честно, она не прочь… Откуда эта смешная фраза — " Баркис не прочь…"? Да из "Дэвида Копперфильда". Извозчик Баркис, желая предложить руку и сердце, просит маленького Дэвида передать его няньке Пегготи, что "Баркис не прочь…" Конечно, Антон ничего про Баркиса не помнил, но на имя Дэвид Копперфильд отреагировал правильно. То есть вспомнил не того, который морочит публике голову, летая под куполом цирка (какая все‑таки наглость — взять подобный псевдоним!), а героя Диккенсовского романа.

И вообще, он совсем не дурак, как говорила Варя. Можно даже сказать — умница, холодильиками торгует, правда, не любит об этом говорить. И правильно. Что умный человек может сказать про холодильник? Но кажется, холодильники были раньше. Сейчас он перепродает нефть. Да хоть воздух! Главное, он добрый. А есть ли у него чувство юмора? Фридман считал отсутствие чувства юмора чуть ли не главным недостатком мужчины. Но улыбается Антон хорошо. Даша смотрела искоса на его упрямый, прямо‑таки римский подбородок и думала, почему таким подбородком снабдили столь сентиментальную особь? И еще думала, а не влюбилась ли она?

Однажды вечером Антон пригласил Дашу "навестить его одинокое жилье". Даша отказывалась категорически — она не предупредила домашних, это во–первых, уже поздно, во- вторых, и потом это вообще невозможно, куда это она вдруг поедет на ночь глядя?

— Но ты же ездила раньше.

— Я этого не помню.

— И не надо. Начнем все с чистого листа.

— Начинай прямо здесь. Я не могу ездить в городском транспорте. У меня голова разболится.

— Да у меня машина за углом на стоянке. А Марине мы позвоним. Темнеет сейчас поздно, я привезу тебя домой засветло. Мы так давно не были одни, совсем одни… Просто попьем кофе. Ну не буду я тебя насиловать, обещаю.

Последняя фраза решила дело. Понятное дело, он шутил. Ведь не насиловал же он Варю в самом деле, размышляла она в машине. Но не мешало бы сообразить, как повела бы себя в подобной ситуации ее копия. А никак не повела бы! Такой ситуации просто не могло быть. Варя прогнала бы Антона в первый же вечер. Так что она, Даша, может считать, что поездка к Антону ее личная инициатива, а потому и ответственность за все нести ей одной.

Как красива Москва в первые летние дни, когда зелень еще чиста, свежа, а газоны пестрят цветами. Правда, в центре город теперь хорош в любое время года. Даша хорошо помнила, как угнетала ее паутина замшелых, угрюмых в своей бедности переулков. Линялые, уродливые особнячки–старички выстроились вдоль проезжей части, как солдаты, забывшие строй, они подпирали друг друга плечами, не давая соседу завалиться на бок. Особнячков старались не замечать, и только надеялись, что эту рухлядь когда‑нибудь снесут, а на освободившееся место поставят крепкого панельного современника в восемнадцать этажей. Если этот сборный красавец и не будет вписываться с городской пейзаж, то хоть надежен будет и вместителен. И вдруг эти особнячки отмыли, заштопали, подкрасили, вставили новые рамы… А Москва, оказывается, разноцветный, веселый и соразмерный город. А все эти старинные здания — жемчужины, право слово.

Антонова однокомнатная размещалась на десятом этаже очень ладного коммерческого дома, даже консьержка была. Как только они переступили порог квартиры, Антон не слово ни говоря, плотно обнял Дашу сзади и замер, уткнувшись лицом в ее затылок. При этом он слегка закинул ее назад. Стоять в таком положении было неудобно, и она попыталась освободиться. Даша хотела только развернуться, в конце концов, люди целуются стоя лицом друг к другу, но он просто оттолкнул ее от себя и быстро прошел в комнату.

— Должна же я осмотреться, — беспомощно крикнула Даша ему вслед.

— Не насмотрелась еще? — буркнул он сквозь зубы.

В этой квартире ей нельзя удивляться и задавать вопросы. Интересно, сколько раз Варя была здесь? Комната была огромной и напоминала скорее не жилье, а рабочий кабинет: голые стены, породистый письменный стол, компьютер, тумбочки на колесах. Широкие красные кресла оживляли в памяти какие‑то американские, ганстеровские сюжеты, и даже кровать в алькове выглядела казенной.

— Ну что ты так сморишь? Жилье клерка… так ты, кажется, говорила. Можешь переделать здесь все по своему усмотрению.

— А почему клерк не может позволить себе живопись?

— Потому что клерк разбирается только в настенных календарях.

По его раздраженному тону Даша поняла, что это тоже Варина цитата. И вообще почему‑то он раздражается. Или нервничает? Как‑то в этом доме их отношения сразу пошли не туда.

— Ты кофе обещал.

— Да, да, конечно, — и скрылся на кухне.

Книжных шкафов нет, подумала Даша, одни журналы. Однако что‑то он читает?.. На тумбочке под стопкой детективов и ярких проспектов, рекламирующих электропечи, стиральные машины, какую‑то мелочь типа фенов и тренажеров обнаружились большие, сделанные в сдержанной цветовой гамме фотографии. По подиуму навстречу Даше шли решительные молодые люди с насупленными лицами, все в шляпах, взгляд исподлобья, левая рука в кармане. Даша готова была отложить фотографии, меньше всего ее интересовал сейчас показ мод. Но тут она с удивлением узнала в крайней фигуре Антона. Бежевое свободное пальто, мягкие брюки гармошкой, вид весьма элегантный. На другой фотографии Антон обитал в одиночестве, голова чуть повернута, рука непринужденно сжимает трость. Лорд, да и только.

— Я тебя здесь с трудом узнала. Красавчик!

Он слегка встряхнул поднос, ложечки болезненно звякнули о блюдца. Право, он готов был бросить поднос с чашками на пол, чтобы успеть вырвать из ее рук пачку фотографий. Не бросил, аккуратно поставил кофе на стол.

— Положи на место!

Даша покорно спрятала фотографии под проспекты.

— А что ты злишься?

— Я и не думаю злиться.

— Почему же ты не хочешь показать мне эти фотографии? Ты участвуешь в показе мод? — Даша тоже начала заводиться, поэтому вопрос нее прозвучал насмешливо, мол, нашел себе женское занятие.

— Но ты же сама этого хотела!

— Разве? — она замерла на мгновенье, словно вслушивалась в себя, а потом сказала беспечно. — Мало ли что я говорила. Ты не верь!

— У тебя сейчас на все отговорка. Я уже не знаю, действительно ли ты не помнишь, или морочишь мне голову.

— Полегче на поворотах. Разве я давала тебе повод для подобных мыслей?

— Сейчас дала. Раньше я упреждал эту ситуацию. Разве ты не поняла? Мы говорили о чем угодно, только не о главном.

— А что главное? — с некоторой опаской спросила Даша.

— Главное, что я тебя люблю.

Даша быстро вскинула на него глаза, и тут же спрятала взгляд, уставившись на ковер на полу. Почему‑то вспомнился дом и их ковер с пятном, прожженным сигаретой. Господи, что можно ответить на такое заявление?

— Что же ты молчишь? — не выдержал Антон.

— А что ты хочешь, чтоб я тебе ответила?

— А что отвечают в таких случаях?

— Мы разговариваем как идиоты, — обозлилась Даша.

— О, мамочки мои! Сколько раз, сколько раз я зарекался ни о чем с тобой не говорить! Но ты сама дала мне повод. А теперь все вернулось на круги своя. На слова ты реагируешь как мебель, будто тебя ничего не касается. Почему ты считаешь, что человек, мужчина моего возраста не может испытывать такого чувства, как любовь. И почему ты мне не веришь? Можешь мне внятно, без истерики объяснить? Объяснить так, чтобы не обижать, а чтобы я просто понял.

Он стремительно вскочил с кресла, подошел к окну, ударил кулаком по раме, а потом прижался любом к стеклу. Спина его выражала полное отчаяние, очень по–ребячьи выглядели вздыбленные лопатки. Даше стало его ужасно жалко. Она тоже подошла к окну и осторожно положила руку на сгиб локтя.

Он оглянулся стремительно. Даша думала, что он ее обнимет — нет, ничуть не бывало. Он ждал ответа. Сейчас ему были нужны слова, а не поцелуи. Весь ужас был в том, что Даша готова была целоваться, а вот разговаривать — не имела права.

Выяснению их отношений помогла гроза. С юга приползла темная, пузатая туча. Тут же упруго и угрожающе завыл ветер. На балконе противно лязгнуло что‑то металлическое. Такой престижный дом, а не могли крепко прибить жестяные покрытия. Листья на кустах и деревьях выгнулись, и матовая их изнанка изменила окрас всего зеленого мира. Тревожно, темно… Мимо окна вдруг пролетел пустой целлофановый пакет, ветер трепал его и гнал все выше. Поддутый воздухом он стал похож на белесый воздушный шар… и на презерватив. Фу! Потом сразу хлынул дождь. Ветер искривил водяные струи, на полу балкона образовалась лужа.

— Потоп, — беспомощно сказала Даша. — Как же я домой доберусь?

— А не надо никуда добираться, — сказал Антон вполне буднично, только в глаза ей избегал смотреть. — Сейчас я позвоню Марине Петровне.

— А что Марина скажет?

— А Марина ничего не скажет. Она улыбнется.

8

Антон Румегов возобновил отношения с мнимой Варей в трудное для него время. Ему предстояло сделать окончательный выбор. Зюганов, ругая в Думе оппонентов, приспешников Запада, как‑то обронил в запальчивости: "У них есть два выбора…" Если б так… Явно оговорился человек! Выбор — всегда один, и это очень трудно — стоять на перепутье.

А жизнь заставляла поторапливаться. Фирма, в которой Антон стяжал счастье и славу, уже вдвое сократила сотрудников, втрое уменьшила зарплату и теперь грозилась не платить отпускных. Это называлось удешевлением рабочей силы. Сам Антон еще удерживался на плаву, потому что каждый месяц из Нижнего Н. (или из Великого Н. — что не суть важно) на фирму звонил отец. С генеральным директором он состоял в давних приятельских отношениях.

Вообще, всему, что Антон приобрел в жизни, он был обязан родителю, человеку значительному и смекалистому. Вершить дела родителю помогали не столько ценные деловые качества, сколько крепкие связи, "многолетняя дружба на региональном уровне". Отец был партийным работником старой закалки. Перестройка его отнюдь не сокрушила, деловые, крепкие люди всегда нужны. В губернаторское правление он тоже оказался на хлебном месте — в заместителях. Нигде и никогда он не был первым, и даже не вторым, но уж третье место занимал очень плотно, пускал крепкую грибницу и становился незаменимым, тем, кого в нашей политической иерархии обычно кличут "серыми кардиналами".

В свое время отец помог Антону поступить в институт, он же приобрел со временем ему квартиру в Москве по смехотворно малой цене, а потом, поскольку всегда держал нос по ветру, заставил сына изучить совокупность современных принципов, методов, форм и средств управления предприятиями в условиях рыночной экономики — в просторечии "менеджмент", а также совокупность приемов и методов изучения покупательского спроса (читай — маркетинг) и прочие мудрые вещи. Считалось, что Антон организует собственный бизнес, и он бодро начал, но как‑то всё… всё что‑то… не заладилось, одним словом. Сын стал высокооплачиваемым наемным работником, но показать не стыдно — и одет великолепно, и штангой занимается, и словечками нужными сорит. В провинции каждый был уверен, что без Антона Румегова рыночная экономика — никуда!

Но природу не переспоришь. Накачанные мышцы под модным пиджаком вовсе не означают натренированных мозгов. Антон как был маменькиным сынком, так им и остался. В противовес пословице он замечательно горел в огне и тонул в воде. Если его жизнь за ручку вела, то он и шел ходко, не испытывая при этом разочарования, обид, не уязвляясь честолюбием и дешевым тщеславием.

Жизнь его перевернула Варя, та, прежняя Варя, еще до больницы. Они познакомились в школе менеджеров. Варя училась успешно. Антон звезд с неба не хватал, но в группе его любили и по своему выделяли за яркую внешность, покладистость и провинциализм, который принимали, и не без основания, за искренность. Варя тоже его отличала. Завелись отношения — она ему без конца что‑то объясняла. Так и играли на компьютере, как пианисты, в четыре руки. Сходили вместе в ресторан, в бассейн, потом на шумное, безвкусное и очень дорогое шоу в концертный зал "Россия". Подружились, проще говоря.

Потом слово за слово, и как‑то все само собой, появился секс, койка, если по–русски. За пуговицу Антона ухватила Варя, сам бы он не сделал первый шаг, и не потому, что женщин боялся, были у него и раньше женщины, а потому что с Варей до ночных отношений он еще не дозрел. К Варе у него было особое отношение. Он считал, что вначале надо объясниться в любви, услышать в ответ заветное "да", ну а потом — как повезет.

Естественно, он потерял голову. Эта девушка — обаятельная, дерзкая, решительная, была в некотором смысле его идеалом, и не только идеалом женщины, но идеалом личности, той, к которой нужно стремиться. Варя несла в себе что‑то, как бы это сказать…э–э–э… бесстыдное, свежее, неуловимое, такое, что он пытался разбудить в себе и не мог — ощущение современности. Варя пахла бушующим морем, вернее, его преодолением. Она входила в эту новую, непонятную жизнь, как нож в масло. Прорвемся, потому что у штурвала сам Джонсон! Она везде была своя, умела точно угадать, как себя вести, подчинить себе всех и каждого и сразу занять такую нишу, оттаять такое пространство во льду человеческих отношений, что Антону было с ней как у Христа за пазухой. Рядом с Варей он становился другим человеком, сильным, уверенным, духовным, если хотите. И теперь, когда судьба подарила чудную ночь и расставила все точки над i, будущее стало понятным. Она — его девушка, она его любит, всю жизнь, до гробовой доски… Но Варя только рассмеялась. С чего ты взял, дурачок? Какая любовь? Секс и любовь совсем не одно и то же. И не дури мне голову. Какая я тебе невеста? Они приятели, не больше, а секс только расцветил их отношения.

— Ну ладно, пусть. Но хотя бы любовницей моей я могу тебя называть? — спросил Антон с вызовом.

— Нет, конечно. Любовники, это когда платят. И радуйся, что тебе не надо мне платить. Я дорогая штучка, тебе не по карману.

Конечно, она его дразнила, она его всегда дразнила. Но ведь обидно, если вдуматься. Антон решил не вдумываться, и продолжать поступательное движение в том направлении, которое выбрал. Он попросил Варю познакомить его с ее родителями.

— Изволь, — сказала Варя чопорно и привела Антона к себе в дом — знакомьтесь.

Встретились, чайку попили перед телевизором. Виктор Игоревич помалкивал, Марина Петровна очень интересовалась, как Антон относится к Гайдару. А как к нему относится? Гайдар и Гайдар. Помнится, родитель говорил, что Гайдар — бандит, жестокий и аморальный. Самому Антону до Гайдара было дело как до лондоновского Тауэра. Стоит и стоит. Здесь важно было угадать, что от него хотят услышать. Антон замял ответ, перешел на Чубайса. Здесь уже бабушка не дала рта открыть, она, де, рыжим всегда не доверяла. Чубайса, мол, этого за чуб… Варя вела себя безукоризненно, только все время называла Антона "жених" с такой интонацией, словно это обидная кличка.

Но это все мелочи, был очень теплый, родственный вечер, Антон почувствовал, что Вариным родителям он явно понравился, и тем более было удивительно, что на следующий день она сказала решительным тоном:

— Все. Пора кончать этот базар. Как партнер в сексе (так ведь и сказала, паршивка), ты еще туда сюда, но как друг семьи и жених — ни в какие ворота. Разбегаемся.

Антон потерял дар речи.

— Но почему?

— Потому что ты человек не моего круга.

— Что за чушь ты несешь? Ты дворянка, я — крепостной, так, что ли?

— Не совсем так, но рядом. У тебя психология крепостного. Ты не яппи.

Антон уже знал это словечко, конечно, знал, что термин этот был от него так же далек, как бетманы и шварценегеры. Поэтому он не стал заводиться с оборота, а решил изучить этот вопрос досконально.

Объясним читателям суть проблемы. Яппи — это аббревиатура слов "young urban professionals" и мечта московских барышень. Это — работоголики, делающие деньги, молодые городские дельцы западных кланов. Они безукоризненны — прекрасны, образованы, независимы и хорошо одеты. У них есть в жизни все, а если не хватает чего‑то, так это времени, потому что время — деньги в прямом смысле этого слова. Проспал с утречка важный звонок — потерял миллион, не отследил сообщение по факсу, судьба заначила у тебя еще пятьсот, какой‑то болван не дозвонился до автоответчика, занято, вишь, было, и все сделки прошлой недели псу под хвост. А потому они, эти самые яппи, всю жизнь начеку, в обнимку с телефонной трубкой.

Через неделю Антон вернулся к этому разговору.

— Согласен, пока я не яппи, но я могу им стать.

— Не можешь. Ты носишь тройку и хорошие часы, у тебя хватает ума не носить на пальце перстень, но любой конкретный пацан с барабаном больше яппи, чем ты. У тебя нет главного — мозгов и уверенности в себе.

Обидно? Ужасно, но Антон не сдавал позиций, в запальчивости чего не наговоришь.

— Если бы я был яппи, — продолжал он упорствовать, — мы бы вообще не виделись. У меня на тебя просто не было бы времени.

— Меня это устраивает.

— А любовь?

— Ты опять про любовь… Я тут у Даля справилась. Думаю, какая странная фамилия — Румегов. Ну, и нырнула в толковый словарь. Знаешь, что такое — румега? А ведь имя в жизни человека очень много значит.

— У меня хорошее имя.

— Румега — это мякина. Там еще были слова — "обивки и охвостья".

— Соткина лучше? — скривился Антон. Сколько можно терпеть оскорбления?

— Да, Соткина лучше. Соткина — это соты, пчелы, это вечное движение. Как пишет Петрушевская — с ведрами туда–сюда. Я и есть пчела с ведрами. Я эти ведра не сама таскаю, да. Но зато всегда найду, кто их за меня будет наполнять и таскать. А румега — это корм скоту. Не пчелам, а скоту!

Они поссорились, крупно. Варя перестала у него бывать, а Антон забыл номер ее телефона. Жил, как на вулкане, внутри все время что‑то гудело, рвалось наружу. Когда совсем стало невмоготу, не выдержал — позвонил. Варя приняла его как ни в чем не бывало. И опять приятельствовали, а ночью редкий секс, как нужду справить. Справили, уснули, разбежались.

А гнездо вить, а птенцов выводить? Хоть вой! Антон решил бороться за эту женщину. Да, у него нет уверенности в себе. Но она поможет ему обрести эту уверенность. И потом, черт побери, ему с ней спокойно. Несмотря на все оскорбления, он с ней защищен. Варя каким‑то образом гасила в нем тоску по родному дому, вмещая в себе и родителя, которого все уважают, и дачу на берегу Оки с огромными соснами, и альпийскую горку с цветником. гордостью маменьки, и необычайно крупную, пахучую малину у забора в тенистом углу их сада. Варя называла его провинциальные воспоминания "грезы на диване". Может и так, в каждом русском сидит Обломов. Конечно, Варины выкрики оскорбительны, но они побуждали его к действию.

Как‑то она обронила фразочку:

— Ты все в жизни сделал чужими руками. (Ей можно, а ему почему‑то нельзя, так и вспыхнул Антон). Твоя главная задача — стать самим собой. И на полную катушку использовать то, что дала тебе природа.

— А что она мне дала?

Антон думал, что Варя начнет перечислять какие‑то еще не перечеркнутые ей черты характера, не совсем же он безнадежен, но она окинула его критическим взглядом и четко сказала:

— Рост, походка и смазливое лицо. У тебя свежий рот, ясный взгляд, на тебе хорошо сидит одежда.

Он криво усмехнулся.

— В альфонсы, что ли идти?

— Это твое право, но я не об этом. Из тебя получилась бы отличная фотомодель. Я тебя вижу на подиуме. Красиво. И перспективно. Мода объединяет нас на рубеже веков.

— Господи, какая пошлость.

— Если ты будешь делать то, что умеешь и любишь, может быть в тебе расцветут еще какие‑нибудь таланты. Это я тебе по дружбе говорю. Ты дышишь сквозь вату. Слава нам — стремительным, и горе им — нерасторопным!

— Это еще что?

— А это, батенька, лозунг древних викингов.

Хоть и странной, почти дикой, была высказанная Варей мысль, она пустила ростки. Как‑то все совпало, объявление в газете о двухмесячных курсах само попало на глаза. Сходил, посмотрел, как вышагивают по подиуму безучастные нимфы и мрачные молодцы. Понравилось. Ну и быть тому. Записался на курсы.

Но Варя не успела порадоваться его первым успехам, потому что вдруг резко порвала их отношения. Он не отчаялся, не в первый раз, и аккуратно, раз в неделю звонил ей домой, но она не подходила к телефону. А потом Марина сообщила, что дочь ушла из дому:

— Она плохо ушла, со скандалом. Все у нас, Антончик, плохо. Виктор Игоревич заболел. Очень серьезно, между прочим. И не без Вариного участия. Она оскорбила, унизила отца. А ты знал, что Варька уволилась из банка? Я места себе не нахожу. В мире все так тревожно. Антон, как ты относишься к Примакову?

— Все о–кэй, Марина Петровна. Примаков мне друг и брат, под одним парусом будем плыть дальше.

— Мне не до шуток. Я серьезно. Коммунисты считают его своим.

— Да какие сейчас коммунисты? Коммунисты, Марина Петровна, давно перевелись. Этих заединщиков объединяет не идея, а инстинкт выживания. Где сейчас Варя живет? Вы не знаете ее телефон?

— Не знаю. Эти заединщики очень опасны. Я совершенно не понимаю ситуации. И это новое понятие в политике — "семья". Неужели нас всех дурят? Через полгода выборы. Может быть, нас всех уже вычеркнули? Мы только прах под ногами. Я буквально не сплю по ночам.

— А вы спите, Марина Петровна. Мы не прах, мы корм скоту. А Виктор Игоревич поправится. И на "семью" наплюйте. У нас есть две семьи, две священные коровы — семья Ельциных и семья Пугачевых. Первых ругают потому, что модно, вторую семью не трогают, потому что не смеют. Но главы семей — и Ельцин, и Пугачева, мастера шоу–бизнеса. Они заслуживают славы.

— Ты все шутишь.

Поговорили…

А потом появилась Варя — после болезни, другая, чужая, но не менее прекрасная. Она не задавала никаких вопросов. Более того, она словно забыла о своих оскорблениях и странных советах. От прежней Вари осталась только чуть язвительная, намеком, усмешка, она по–прежнему готова была над ним издеваться. Но не издевалась, медлила. В ее словаре появилось слово любовь. И как‑то незаметно все, что было его недостатком, превратилось в достоинство. Антон пугался, ждал подвоха, смотрел испытующе — дурит она его или нет? А она продолжала низать слова на гнилую нить — ты нежный, красивый, умный, только слишком серьезно относишься к себе самому, здесь тебе отказывает чувство юмора.

Ну и что ему теперь делать, если заявление об уходе из фирмы он уже написал, но положить его на стол начальству духа не хватает, потому что большая мода, которая объединяет народы на рубеже веков, хоть и согласна принять его в свои объятия, не гарантирует при этом ни твердой зарплаты, ни постоянной занятости.

9

Сколько раз за свою бессобытийную жизнь Лидия Кондратьевна слышала этот упрек: "Хорошо тебе. Ты богатая. Ты спокойно живешь и жизни не знаешь". Ты не знаешь, а мы знаем, потому что у одной — муж алкоголик, у другой — сын афганец и инвалид, у третьей отец с туберкулезом, а у четвертой какая‑то сволочь украла кошелек с полной получкой. А ты кто? Бабочка–однодневка, сосуд недолитый. У тебя все люди хорошие, мир прекрасен и никто ни в чем не виноват".

Было время, когда Лидия Кондратьевна искала ответа на мучивший ее вопрос в хороших книгах, но авторы хороших книг тоже смотрели на нее с укоризной, потому что любили и ценили других героев — отверженных, злобных, несчастных, а уж негодяев и вовсе лелеяли. Почему, спросите? Негодяи и непорядочные с жизнью боролись, а потому видели ее изнанку. А она, Лидия–благополучная, только плывет по жизни, радуясь окрестным пейзажам.

Здесь уж ничего не поделаешь. Зачастую люди мыслят именно так. Только тот знает жизнь, кто уже валялся пьяный в канаве и пережил все возможные унижения, кто был бит, да так, чтоб исковеркали внутренности — почки или селезенку, а уж совсем полноценен в понимании жизни тот, кто ночевал на нарах в тухлой камере на сорок человек, кого насиловали или кто сам насиловал… ну, и так далее. Отрицательный опыт больше тянет на вселенских весах, потому что носитель этого опыта заглянул в бездну. А у обывателя какая бездна?

Но ведь и сытый опыт, тоже опыт. И человек может прожить отпущенный ему срок, иногда немалый, в полном внешнем благополучии и так и умереть " не зная жизни". Так? Нет, не так. Потому что у каждого свой крест и свой ад.

Адом Лидии Кондратьевны была ее тетка Клавдия Захаровна, особа вздорная, странная, а под конец жизни, совершенно выжившая из ума. Но Лидия, по скромности, вовсе не считала тетку адом, мол, обычное дело. Вот если бы она любила тетку, когда, конечно, тогда — слезами обольюсь. А без любви страдать, вроде бы это и не страдание. Клавдия Захаровна занимает в нашем повествовании небольшое, но, как окажется, важное место, поэтому стоит рассказать о ней поподробнее.

Они съехались двадцать лет назад, когда умерла мать Лидии. У каждой было по однокомнатный квартире, поэтому при обмене тетка и племянница получили трехкомнатуную в новом районе. Никогда бы Лидия не стала улучшать таким способом жилищные условия, если бы не материнский наказ. Та даже на смертном одре горевала, что оставляет дочери столь тяжкое наследство. Но отказаться от тетки Лидия не имела права. "Помни, — говорила мать про свою старшую сестру, — она меня воспитала, выучила и на ноги поставила. И вообще… Ты знаешь, как мы ей обязаны".

Слово " вообще…" было в этом наказе ключевым. Подробности истории, за которую Клавдию надо всю жизнь благодарить, Лидия знала очень вчерне. Мать не любила об этом рассказывать. Родителей Лидии Кондратьевны, дело было уже после войны, должны были арестовать, а Клавдия как‑то там вмешалась и спасла беременную сестру от ареста, но зятя, Лидочкиного отца, он работал в конструкторском бюро, обвинили в шпионаже и расстреляли. О расстреле узнали много позднее, мать считала мужа живым и через сестру в ГУЛАГ посылала фотографии маленькой дочки. Ой, давно все было, что вспоминать…

В новом доме тетка повела себя хозяйкой. Ее бывшее жилье имело преимущество — второй этаж и "лоджу" застекленную, кроме того, и кухня у нее была на три метра больше, у Лидии кухня совсем недомерок — пять квадратных метров. Клавдия Захаровна любила подчеркнуть, что облагодетельствовавала племянницу, а со временем вообще стала говорить: "Ты у меня живешь, так уважай мои правила".

А правила эти были тяжелыми. Тетка была неприятным человеком. Можно бесконечно загибать пальцы, считая ее недостатки, такие, как жадность, сварливость, подозрительность, мнительность, мелочность, глупость… Лидия для простоты вместила все в одно емкое определение — дура. Была бы умна, так спрятала бы букет личных качеств от человеческих глаз. Ведь смердит!

Дура дурой, а карьеру сделала. Тетка, начав рабочую жизнь в охране большого завода, со временем дослужилась до начальника отдела кадров. И всегда в парткоме, в профкоме, и везде на хорошем счету. Значит, не лишена была определенного обаяния. Сидя за красным кумачом, она читала анонимные письма, сводила и разводила людей, выясняла, имеет ли муж право на супружескую измену, распределяла путевки на юга и в пионерские лагеря. И почему‑то люди ей это доверяли. Уму не постижимо!

В новой квартире тетка поделила комнаты по справедливости — себе самую большую с окнами на юг, Лидии — угловую с балконом, а третью — самую маленькую, назвала гостиной и обустроила на свой вкус. Тетка была ветераном труда, поэтому за квартиру, свет и телефон сразу стали платить вдвое меньше. По недомыслию (а может, нарочно придуривалась), она не усматривала разницы между ветераном труда и лауреатом государственной премии, поэтому относилась к себе с очень большим уважением и требовала уважения от других. При этом она путала слова, "сертификаты" называла "супинаторами", "памперсы" — "сникерсами", "синтетику" — "сантехникой". Гости были уверены, что она шутит, иногда едко, чаще мрачновато, скажем, когда Андрониковский монастырь назывался Андроповским. Родня, зная ущербность Клавдии в лингвистике, ехидно посмеивалась, а Лидия бесилась, потому что не могла понять, дурит ее Клавдия Захаровна или впрямь дремуча, как тайга.

И, конечно, тетка следила за каждым шагом племянницы. Если Лидия не отвечала на какие‑то вопросы, мол, где была вечером и как к ней на данный момент относится начальник, Клавдия узнавала требуемое по телефону у сослуживцев, а потом устраивала сцены. Лидия давно поняла, что лучше не возражать, и своим непротивлением совершенно выводила тетку из себя. "Ну что ты молчишь? Хочешь сказать, что согласна? Но ты бы видела, какое у тебя при этом лицо!"

Из всех незадачливых Лидочкиных ухажеров именно во Фридмане она почувствовала угрозу своему благополучию, а потому сделала все, чтобы они разошлись. На все телефонные звонки она отвечала, что Лидии нет дома и не будет никогда, и вообще — "как вам не стыдно, вы ей не пара, вы жену похоронили". Самой Лидии она ругала Фридмана на все лады и особенно упирала на то, что он еврей. Последнее было в ее глазах таким недостатком, который затмевал все остальные. " Он же еврей!" — кричала тетка со слезой в голосе. Обычно у антисемитов хватает ума скрыть этот порок, а тетка блажит во весь голос. Ну дура, что с нее взять!

К бизнесу племянницы она относилась крайне негативно, кляла Лидию черными словами, обзывая ее "приспешницей Рейгена" и "агентом мирового капитализма", а еще "эксплуататоршей и воровкой". А эти ее капризы — "готовить не умеешь, разве так куриную лапшу варят?", а эти ее болезни — то радикулит, то артрит, то черт в ступе.

Но это была жизнь, трудная, склочная, но жизнь, а потом началась преисподняя. Лидия вдруг обнаружила, что отлучаясь из своей комнаты в туалет, тетка "запирает" свою комнату красной ниткой. Нитка была перекинута через дверную ручку, а другим концом накручена на крохотный, едва заметный глазу гвоздик, специально вбитый в деревянный косяк. Надо сказать, что все годы тетка оберегала свою комнату, как Синяя Борода пресловутую кладовку. Она и раньше, уходя из дома, запирала комнату на ключ. Лидии разрешалось заходить туда только при крайней необходимости — еду принести, если тетка не хочет (или не может) сама дойти до кухни или поясницу ей растереть змеиным ядом. А в прочие дни — ни–ни, как в коммуналке. И даже если ты с подносом, то обязательно постучись и дождись отклика. А тут на три минуты в туалет отлучилась, и комнату — на запор, и уже не ключ, а нитка.

При этом тетка делала все, чтобы Лидия не увидела, как она стреноживает ручку с гвоздиком. Клавдия Захаровна выходила из своей комнаты медленно, как бы по частям. Вначале показалась ее большая, обутая в пушистую тапку нога, потом возникло туго обтянутое полой халата колено, отекшая рука в кольцах цепко хваталась за косяк и, наконец, в коридор втекла вся фигура с прихмуренный лицом, выражающим скрытую угрозу. Лидия бросалась помогать. Тетка отпихивала племянницу: "Уйди, я тебе говорю! Я сама. Оставь меня одну". Потом натужное сопение, пыхтение, потом лязгает задвижка, она уже в туалете, а в дверной ручке зеленая шерстяная нитка.

Вскоре состоялся мучительнейший разговор в гостиной.

— Что ты делала в моей комнате? Сознавайся.

— Я не была в твоей комнате, — опешила Лидия.

— А кто же тогда из моих подушек перо крадет?

У Лидии по спине пробежал холодок.

— Какое перо?

— Ты и крадешь. Я проверяла. У тебя подушки полные, пушистые, а у меня тонкие, как блины.

О, Господи!

— Ну возьми мои подушки. Я буду только рада, — пролепетала Лидия беспомощно.

— Я‑то возьму. Но зачем ты в мои комнату шастаешь. Ключ к моей двери ты давно подобрала. Хи–итрая! Я думала ниткой оберегусь. Так нет! Я вчера дверь красной ниткой завязала, а потом смотрю — зеленая. Что ты у меня ищешь?

На Клавдию Захаровну обрушился маразм. В этот период времени, когда она еще не слегла окончательно, тетка затопила соседей, несколько раз оставила открытым газ — удивительно, что не отравилась, полностью разбила чайный сервиз и устроила в доме чудовищный беспорядок.

К этому времени "дело" Лидии Кондратьевны уже окончательно ухнуло в бездну, остались мелочи — с арендой разобраться, с последних заказчиков деньги получить. Словом, хоть изредка, но надо было уходить из дома. А тетка уже не вставала. Врач осмотрела больную и сказала: "Это не лечится. Это старость".

Уход за теткой был пыткой, и добро бы, если бы та ничего не соображала. Иногда к ней возвращался разум, но этот период никак нельзя было назвать минутами просветления, потому что это были минуты полного мрака. И не потому, что разум ее оживал по ночам, а потому что ужасны были Клавдины слова. Тетка словно испытывала племянницу на прочность, выдержит ли Лидия ее душещипательные откровения или придушит в ночи. То, что было только подозрением, предчувствием, обрело плоть и смысл. Лидия узнала, что Клавдия Захаровна была стукачкой со стажем и гордилась этим. И не в заводской охране коротала она свою молодость, а в тюрьме, где трудилась на благо Родины в женском отделении."И что бы там ни трепали языком, — такой была присказка ее ночных откровения, — я прожила честную жизнь". Она говорила высокопарно, парадно, как на митинге, а потом вдруг вцеплялась в плечо Лидии и начинала просить прощения. Ты у Бога проси, не у меня, хотелось крикнуть племяннице.

Зубные протезы были сняты, голые десны не смыкались, звук через них шел сиплый, со свистом. Иногда и разобрать было невозможно, что она там шепчет. Сними зубы — надень зубы! Я жевать не могу! А что тебе жевать? Слова? Все об одном и том же, все по кругу. Боже мой, как страшно подступала смерть к этой женщине. Она держала Клавдию Захаровну за горло, сжимала сильно, а потом отпускала — помучься еще.

Днем спали обе. Тетка словно впадала в обморок, а Лидия спала чутко, вздрагивала от малейшего шума. Меж тем ночной старухин бред украшался новыми подробностями. Вначале она могла себя удержать у какой‑то черты, не доходить до предела, а потом и прорвало: "Ты прости меня, прости"… — а потом и пояснила, за что простить. Оказывается, она не хотела, ее бес попутал. Он сам виноват.

— Кто виноват?

— Кондрат, отец твой виноват. Она сам виноват, что его расстреляли. Он ведь меня любил, а потом с Лялькой спутался (так звали мать Лидии). Конечно, она молоденькая, свеженькая, на такую всякий клюнет. Он и клюнул. А мне каково?

Рука опять вцепилась в плечо племянницы, слюнявый рот стал выплевывать неизменное "прости", но Лидия Кондратьевна отодрала, отлепила от себя ее руки, как клешни мерзкого насекомого, и вышла из комнаты. Хотелось одного, чтоб старуха умерла — немедленно. Но та не хотела умирать, она боролась за жизнь руками, ногами и голосом. Вначале раздавался звук разбитой чашки, потом вопль — где же ты, наконец! И Лидия, которая пряталась от жизни на кухне, опять шла выполнять роль сиделки. Когда все чашки были перебиты, в ход пошла металлическая кружка, но тетка вместе с бульоном бросила ее на ковер: " Ты нарочно! Ты хочешь чтоб я обожглась!"

За ужасом ночных бдений, когда путаешь день и ночь, Лидия Кондратьевна совершенно забыла, что давно пришел срок писать отчетное письмо Фридману. Но ехать к Дашиному институту и ловить ее издали взглядом ей было совершенно не под силу. Поэтому она просто позвонила Даше на кафедру. Раньше Лидия никогда этого не делала. Вдруг девочку позовут к телефону, и что она ей скажет? Поэтому когда женский вежливый голос ответил, что Даши Измайловой сейчас нет, она вздохнула с облегчением. Сейчас нет, вышла, но вообще‑то есть. Если бы у Даши случились какие‑нибудь неприятности, на том конце трубки непременно поинтересовались бы — а кто ее спрашивает? Или стали задавать вопросы, мол, вы разве ничего не знаете? А здесь все тихо- мирно. И Лидия Кондратьевна с чистой душой написала в Калужскую область, что у Даши все благополучно, что у нее, Лидии, дела обстоят более–менее, только тетка больна, а потому приехать летом, как было обещано, в Калужскую область, она, пожалуй, не сможет.

10

Если бы Марина положила перед мнимой дочерью это письмо с заграничным штемпелем, и не откуда‑нибудь, а из Монте–Карло, письмо, которое начиналось словами "мам, пап, здрасте, и ты, ба, здравствуй тоже!", Даша, конечно, сразу во всем бы созналась. Но Марина не могла позволить себе такой следственный эксперимент.

Штемпель на письме сообщал, что оно было отправлено месяц назад, то есть в то самое время, когда они уже привезли Варю домой. Марина на цыпочках пробралась в ванную, закрылась на задвижку, включила воду и, дрожа всем телом, углубилась в текст.

А ведь так хорошо все было! Какое фантастическое, легкое, дурманящее чувство охватило Марину, когда она увидела по телевизору, как наши вдруг, на удивление НАТО, Европе и Вашингтону вошли в Приштину. Теперь, дорогие мои, вы можете орать, негодовать, рвать на себе волосы, но мы уже там… Иванов, наш министр по иностранным делам, для виду извинился, мол, ошибочка вышла, завтра же выведем наши войска с Косовского аэродрома. Запад якобы удовлетворен, но все знают, и мы, и они, никого мы ниоткуда не выведем, а наоборот, будем теперь этот вакуум наполнять десантом с воздуха.

Но Марине было мало телевизионной картинки и скупых слов комментатора, она побежала вниз к почтовому ящику за "Известиями". И рядом с газетой обнаружило это новенькое, с яркими марками на полконверта письмо от собственной дочери.

Боже мой, что это такое? Мелко исписанный текст на шести, нет, семи страницах явно не вмещал восторг, который так и выплескивался из каждого предложения. Она была в Швейцарии, "это, мам, чудо", потом она была в Италии, "всего несколько дней, мы потом вернемся туда", а потом прибыла на Лигурийское побережье, потому что "её хахаль", так и написано, "возжелал пожить в Ницце, пока нет настоящей жары. Все новые русские обожают Ниццу. Я не знаю, что у них называется настоящей жарой, но днем на солнце здесь ад! Ну, то есть как на сковородке".

А дальше — они поехали в Монте–Карло, посмотреть экзотическое государство Монако и зайти в игорный дом, потому что игорный дом — это символ той самой жизни, которую вела ее беспутная дочь и ее непонятный хахаль.

"Я не могу, мам, не рассказать про это удивительное государство. Все оно размещается на скале, которая нависла над Средиземным морем. Страной правит дом Гримальди. Там была какая‑то удивительная история, очень давняя. Во Флоренции враждовали две политические партии — гвельфы и гиббелины, может, я их неправильно пишу, но это не важно, главное, о них писал Данте. И вот одна партия проиграла, другая выиграла, и представитель проигравшей партии по фамилии Гримальди убежал в свою колонию на Лигурийском побережье. Тогда, в незапамятном веке, на скале находился францисканский монастырь. Гримальди тоже нарядился монахом, пришел в ночи к воротам монастыря и попросил убежища. Как только доверчивые монахи распахнули ворота, отряд, который пришел с Гримальди, бросился в монастырь и перебил всех его обитателей.

После этого они, мам, захватили власть и правят Монако уже семьсот лет. Вообразите, родители! Все государство состоит из трех городов, диаметр каждого города, как от нас до дальней булочной. Первый город — столица Монако, второй город — Монте–Карло, а третий, я забыла его название — находится внизу. А вокруг всё — Франция и, естественно, море. Если ты хочешь идти в нижний город, то нужно пользоваться просто лифтом или лестницей. На лестницу попадаешь через туннельчик, около которого стоит бронзовый монах — памятник в честь той роковой ночи.

Последняя королева Монако была любимой актрисой Хичкока, я забыла ее фамилию. И вот она бросила сцену, выкинула псу под хвост свою кинематографическую славу и вышла замуж за последнего Гримальди. Мам, я первый раз в жизни стала вести дневник. Боюсь забыть то, что увидела.

Можете меня поздравить, в Монте–Карло я спустила в рулетку пятьсот франков. Мам, не пугайся, это немного, меньше, чем сто зеленых. Мой благоверный спустил гораздо больше. Вообразите — эдакая купеческая красота внутри, стены и потолок все в резьбе, завитушках и позолоте, и еще картины приличного эротического содержания — томные обнаженки начала века. Что меня потрясло, так это атмосфера удивительной серьезности, которая царит в стенах этого дома. Мужики в зеленых смокингах с эдаками лопаточками на длинных стеблях — ими они сгребают фишки, преисполнены такого достоинства, словно они вершат самое главное дело в жизни. А может, так и есть? Может, все остальное — блеф?

Мне тоже захотелось попытать счастья. Но учиться, мам, надо было дома. Меня звали в казино, но почему‑то я их не люблю, какие‑то потуги, подделки под западную жизнь. А здесь все настоящее. Я поставила фишку на семь, это моё любимое число — и проиграла, потом я поставила на шесть — это тоже мое любимое число. Тот же результат. Тогда я поставила на линию между числами. Мам, удивительное дело, все это пьянит. Причем я была абсолютно спокойна, в конце концов, я проигрывала чужие, и к слову сказать, ворованные деньги! Но оказывается, азарт, это вовсе не искусанные в кровь губы, истерика и трясущиеся руки. Это совершенное спокойствие и вдруг возникшая в тебе упругая, в общем мутная, мам, сила, которая руководит твоими желаниями. Противостоять ей нет никакой возможности".

К тексту прилагались открытки. Марина вертела их и так и эдак, словно они были паролем, ключом, к тому безумию, которое плясало вокруг нее болотными огнями. На первой открытке изображался каменный, узорчатый двухбашенный красавец — игорный дом, вокруг пальмы, на переднем плане купол фонтана, а на горизонте полоска моря. Следующая картинка представляла замок правящего семейства, башни с флагштоком и часами. Фоном служили необъятные серые горы с порослью зелени. А это уже не открытка, это фотография: туго спеленутый парус, красный спасательный круг, снасти, словом, яхта, качающаяся на ослепительно ярких волнах. Они плескались вблизи этого фантастического берега.

Марина спрятала письмо на груди, во избежание неуместных вопросов Натальи Мироновны обильно смочила волосы, потом вытерла их насухо и пошла в спальню. Наконец можно было закурить.

11

Как только Виктор Игоревич вернулся с работы, она увела его в спальню и приложила палец к губам, требуя абсолютного молчания.

— Что случилось? — немедленно всполошился муж. — Что‑нибудь с Варей?

— Вот именно, — прошептала Марина и протянула письмо.

Он читал долго и внимательно. Ни слова не говоря просмотрел открытки. Потом поднял на Марину совершенно больные глаза и сказал:

— Какими извращенными мозгами надо было обладать, чтобы написать нам такое письмо!

— Но кто его написал? Кто? — крикнула Марина и тут же смолкла, с ужасом глядя на дверь.

— Как — кто? Наша дочь. Она заранее его заготовила, нашла человека, который собирался в Ниццу. И в назначенный срок он зачем‑то послал это письмо. Причина здесь единственная — продолжать нас мучать. И обрати внимание, она не пишет о себе, а сообщает энциклопедические знания, которые можно почерпнуть в любом путеводителе. Но и здесь она верна себе, — продолжал Виктор Игоревич, нервно теребя руки, — она могла написать про Уффици, про красоты Швейцарии. Так нет! Она выбрала игорный дом. Вот вам, мама и папа, чтоб не скучно жилось! Знайте, милые родители, чем я там буду заниматься. Ко всем своим порокам она присоединила еще и этот — рулетка. Живите здесь своей постной жизнью, считайте копейки, а я, вольная птица и дочь эфира, буду жить так, как мне хочется.

— Ты всегда был к ней несправедлив, — взвилась Марина. — А чего особенного? Я бы тоже пошла в игорный дом. Просто посмотреть. Любопытно же!

Виктор Игоревич повертел пальцем у виска.

— Твоя дочь в это время валялась в больнице с черепно–мозговой травмой. И заметь — это лучший вариант, если она решила просто помотать нам нервы! Все может быть гораздо страшней. Кто на нее напал? Почему ее хотели убить. Может быть, она связана с каким‑то мокрым делом? И вообще, что мы о ней знаем?

— То есть ты считаешь, что письмо написала она? — Марина кивнула в сторону двери, думая о веселой и кроткой девочке, которой стала ее дочь.

— Дурдом. А кто же его мог написать? Или у тебя есть варианты?

— А ты уверен, что это ее почерк?

— Во всяком случае, очень похож. Я уже не знаю, какой у нее теперь почерк. Я вообще никогда не получал от нее писем.

— Витя, я схожу с ума, я схожу с ума, я схожу с ума…

— Прекрати. Давай думать, что делать. Изнутри систему не понять. Надо выйти из ситуации наружу и взглянуть на все другими глазами.

— Давай посоветуемся с мамой.

— С Натальей Мироновной из системы наружу не выйдешь. Сама не выйдет и тебе не даст, а поднимет базар на весь дом и тут же броситься с этим письмом к Варе. Напугает ее до полусмерти.

— Неправда. В ответственные минуты мама бывает очень разумна.

— Она путает ответственные минуты с абсолютно безответственными.

— Сегодня вечером Варя уедет к Антону. Он обещал заехать за ней после семи. Что‑то она туда зачастила. Ах, как не хочется…

— Чтобы Варя все это вспомила? Мне тоже не хочется.

Вечером состоялся глобальный разговор. Все сидели на кухне. На чистом, пустом столе были разложены открытки. Наталья Мироновна то и дело поправляла очки, которые сами, в бессильном удивлении сползали на нос. По мере прочтения лицо ее мрачнело, а когда последний листок лег на стол, она сказала дочери:

— Накапай мне валокордина.

Она пила лекарство, как коньяк, мелкими глотками, потом отерла губы, поставила рюмку на стол.

— Это Варькино письмо. Она здесь, как живая. Вот что я вам скажу. Оборотень пришел к нам в дом. Кто она — не знаю. Оборотень прикинулся ангелом.

Виктор Игоревич был ко всему готов, но не к этому. Он застучал кулаком по столу, опрокинул на пол рюмку, обозвал Наталью Мироновну старой дурой. Ему тоже накапали валокордин. Наталья Мироновна тихо плакала.

— А мне‑то что? Разбирайтесь сами. Мне и такая Варька хороша. Но я прожила жизнь, я знаю — в мире есть тайна. Я ведь предупреждала Марину, что ходила к шаману девятой степени… или колена, забыла уже. И он мне всю эту картину зримо нарисовал. Но Марина со мной говорить не пожелала. И вот вам! А за Варьку только радоваться можно. В Ницце живет!

Виктор Игоревич уже взял себя в руки.

— Наталья Мироновна, успокойтесь, пожалуйста. Мы не обсуждаем сейчас, Варя это или не Варя. Мы просто думаем, как себя вести. Та девочка… то есть та Варя, которая осталась по ту сторону смысла…

— Попроще, Вить, — перебила мужа Марина.

— Ну, Варя до болезни зачем‑то написала нам это письмо У нее были какие‑то планы. Ей зачем‑то надо было уверить нас, что она уезжает за границу. Но мы же не возражали. Поезжай куда хочешь. И это письмо часть какого‑то адского плана. Мы вполне можем предположить, что Варя принадлежала к какой‑то бандитской группировке.

— Можно предположить, что Варька — папа Римский, — всхлипнула Наталья Мироновна. — Что из того?

— Она могла спутаться с совершенно непредсказуемыми людьми, — продолжал Виктор Игоревич, не слушая тещу, — и эти люди не знают, что она попала в больницу. Мы можем фантазировать как угодно, но мы должны спасти нашу девочку. А для этого надо, чтобы она все вспомнила.

— Вот и поговори с ней.

— Прямо так? Напрямую? А если это приведет к необратимым последствиям, и память ее вообще рухнет?

Разговор шел уже спокойно, Марина между делом подала чай. Выражение мрачной неуверенности сошло с лица Натальи Мироновны. Но она остерегалась давать советы, и пугливо прислушивалась, не зазвонит ли звонок, возвещающий о приходе ее драгоценной внучки.

В конце концов, было решено, что они письмо просто подкинут, положат его на такое место, где не заметить его будет просто невозможно. Если письмо оживит ее память, то она расскажет все. Но если она по каким‑то причинам морочит их, то… Пусть лучше горькая правда, чем заведомая жестокая ложь.

— А по мне так лучше сладкая ложь.

— Ты всегда так, от жизни прячешься, — возразила дочери Наталья Мироновна. — Ты пряники в булочной покупала? Свежие… Демократия хороша тем, что у нее пряники всегда свежие.

12

Письмо пролежало на подоконнике два дня, и все это время семья пристально и взволновано следила за Дашей.

— Так полгода может пройти, прежде чем она его заметит! — негодовала Наталья Мироновна.

— И хорошо, — отзывался отец. — Она воспитанная девочка. Она не читает чужих писем.

— Так это ее собственное письмо.

— Но конверт‑то чужим почерком подписан.

Марина отмалчивалась, а потом вдруг неожиданно для всех сказала, что не будет травмировать ребенка, письмо надо спрятать и забыть о нем. Виктор Игоревич с охотой согласился. Оба они боялись неизвестности, и им хотелось продлить душевный комфорт, от которого они отвыкли за последние годы. Однако Наталья Мироновна на этот счет имела свое мнение. Как только дочь и зять отбыли на работу, она переместила письмо на журнальный столик перед телевизором, предварительно убрав с него газеты и журналы. Голая столешница, конверт в ярких марках — очная ставка.

Даша обратила на него внимание во второй половине дня. И не сам конверт ее заинтересовал, а непривычная нагота стола. Она посмотрела на обратный адрес и обмерла. Может это только пустой конверт? Нет, с начинкой.

Она бросилась в свою комнату, плотно закрыла дверь и с трудом подавила в себе желание придвинуть к двери диван — забаррикадироваться, хотя отлично знала — без стука к ней не заходят. Как она забыла о Варином обещании написать родителям? Буквы расплывались перед глазами. Что ей застит глаза — пот или слезы? Или она ослепла вдруг? Странная писулька. Могла бы написать, что соскучилась, сообщить о видах на будущее, а она пишет об игре в рулетку. Хотя почему бы нет? В этом была вся Варя. От спешных, дугой выгнутых строк веяло… нет, веяло здесь не подходит. Здесь место слову "дуть", сами строки были выгнуты парусом, Борей истово надувал щеки и морской, монте–карловский ветер нес ощущение праздника, кричал вечный Варин лозунг — хочу и буду! А она, жалкая копия, вечно плетется за сюжетом, трясется от страха и сейчас ей хочется одного — выброситься из окна, чтобы не пережить стыда общения с Соткиными. Но куда выбрасываться‑то? Третий этаж. С третьего этажа в иной мир не переместишься, а поколечиться можно основательно. То‑то радость будет Соткиным катать ее до смерти в инвалидном кресле.

Ясно одно — передышка кончилась. Интересно, что думали Соткины, читая это письмо? Много чего думали… И не случайно оно здесь валяется. Его подбросили, это ясно. Мол, объясни, доченька, кто ты такая.

И что им сказать? Продолжать играть в игру ничего не помню? Но она же все "вспомнила"! Она распевала с ними туристские песни, она "узнала" тетю Катю из Ярославля и чью‑то тетку в Пензе, она морочила голову доброй старушке воспоминаниями об алюминиевом заводе, а они ее безропотно кормили и поили, пылинки с нее сдували.

Она оставила письмо там, где его нашла, и, огибая журнальный столик, привычно бросила взгляд за стекло шкафа. Там за парадными чашками и серебряными рюмками лежали ключи от ее дома в Приговом переулке. Три месяца назад Соткины вынули их из кармана пальто и положили на видное место в надежде, что дочь бросит на них взгляд и что‑нибудь вспомнит. А потом про ключи забыли, они переместились вглубь полки, стали частью этого быта, и только Даша ненароком поглядывала на эту связку со знакомым брелоком — крошечным кроликом, подаренным ей Полозовоми на счастье. Ключи связывали ее с прошлой жизнью, в которую ей рано или поздно предстояло вернуться.

Стараясь не звякнуть чашками, Даша схватила ключи, плотно, словно замочная скважина, обхватила их пальцами. К входной двери она шла на цыпочках, бдительная Наталья Мироновна могла перехватить ее в коридоре. Почему‑то очень важным ей показалось вынести из дома пальто — подарок Вари. Пальто казалось уликой, по которой ее могут найти. Не дыша она отодвинула язычок замка. Все… она в другом мире, в другом измерении.

Очутившись на улице, она сразу бросилась бежать и только в сквере у метро на задах многочисленных палаток перевела дух. Отдышалась, перевесила пальто с правой руки на левую и быстро пошла дальше, не глядя по сторонам. Теперь можно подумать, как жить дальше. Мысли были похожи на запутанный пестрый ворох ниток. Она тянула за одну нить, та шла вначале легко, потом упиралась, крепким узелком цепляясь за нить другого цвета, и Даша легко перепрыгивала с мыслей об отце — дура–дура, не потребовала вовремя адрес! на жгучие воспоминания (уже воспоминания!) — о Соткиных, перед которыми было непереносимо стыдно. Интересно, почему они сразу не показали ей это письмо? Из деликатности, из‑за трусости? Боялись взглянуть в ее лживые глаза? Ведь это очень трудно, уличив близкого человека в неблаговодном поступке, посмотреть ему в глаза и начать разговор. Многие предпочитают ничего не заметить. Уличать — трудно. Хотя, если вдуматься, чего она, собственно, трясется? Она не украла, не предала, не убила, она не совершила ни одного из смертных грехов. Сейчас главное решить — куда ей идти. Можно просто продолжать жить как раньше, как будто ничего не произошло. А бандиты?

Даша буквально наткнулась на лоток с мороженым. "Извините", — сказала она высокому громкому старику с окладистой бородой, могучие плечи его обтягивала вышитая русская рубаха. Лоток висел у него на шее на широком крепком ремне, на груди красовался плакат, призывающий всех и вся покупать отечественный продукт, сам старик кричал примерно то же самое. Торговля шла бойко. Даше безумно захотелось отечественного продукта. Она вспомнила, что так и не пообедала. Мороженое сейчас казалось не просто лакомством, но насущной необходимостью. Как курильщик мечтает, что с первой же затяжкой он успокоится и на спокойную голову сообразит, как выйти из трудной ситуации, так и Даша уверилась вдруг, что с утолением жажды и голода в голове у нее все прояснится и встанет на свои места. Почти машинально она сунула руку в карман пальто, которое несла перекинутым на руке. Какая же она идиотка! Откуда там взяться, деньгам? У нее с собой нет ни копейки. Желание ощутить вкус мороженого было столь сильным, что она решила попросить у старика хотя бы мятый, подтаявший стаканчик. Она скажет, что потеряла деньги или что она беременная, да мало ли что… Но к старику вдруг подвалила мамаша с детьми, которые прыгали, как мультипликационные обезьяны, и лоток враз опустел, а Даша села на лавку и расплакалась, силы ее оставили.

Хорошая лавочка, хорошие деревья, только пыльные. Дождя давно не было. Но и пыльные, они дают замечательную тень. Такую пеструю, живую, подвижную тень. Мысль о деревьях была приятна, на ней можно было отдохнуть, но Даша не могла удержать внимания на приятных ассоциациях, вызванных зеленой кроной, на это не было сил, сюжет умирал на глазах. Уже другая мысль выталкивала предыдущую. Как жарко‑то. И пить хочется.

Деньги ей нужны, деньги. А деньги лежат в бывшей Вариной сумке, которая теперь стала ее собственной. В конце концов, можно вернуться домой как ни в чем не бывало (как естественно она называет квартиру Соткиных своим домом)… Можно сделать вид, что она не читала никакого письма, а просто вышла подышать воздухом, а теперь вернулась. И так же, как ни в чем не бывало, взять сумку и выйти на улицу. Но это не ее, это их деньги. Можно было есть их еду, спать в их доме, когда они принимали ее за дочь, но сейчас, когда они в этом сомневаются… Никогда! Даша вдруг обиделась на Соткиных за их глупую деликатность, за то, что не снизошли до разговора с ней. Куда как естественно было сесть за стол и, попивая горячий чай, все рассказать. Неторопливо, по порядку… Иногда вот так, читаешь книгу, и думаешь, почему герой вовремя не покаялся? Кажется, чего проще, расскажи тайну, собеседники все поймут и обрадуются, а герой всё что‑то мудрит, накручивает, громоздит глупые мысли. Если Бог есть, то он отличный романист. Он ставит людей в такие условия, чтобы развязка не появилась раньше времени.

Но сейчас о возвращении к Соткиным не может быть и речи. Вдруг Марина уже вернулась. Да она по Дашиным глазам все сразу поймет. Но Дашина тайна ей совершенно не нужна. И вообще, как нормальная мать отнесется к фразе: "Понимаете, мы с Варей в некотором смысле близнецы…" Это в каком таком смысле? Даша помнила свой испуг в бане, когда обнаружила рядом свою копию. Но в истории с близнецами, если таковая имела бы место, Даша была бы пассивным персонажем, а Марина главным действующим лицом. И какая первая мысль ей придет в голову? Хорошая не придет. Или подменили ребенка, или украли ребенка — одного из близнецов, словом какая‑то пошлая, глупая мысль, как в бразильском сериале, над которыми все смеются, но смотрят не отрываясь, потому что там "все как в жизни". Нет, с Мариной объясняться сейчас она не может. Ей можно Лучше позвонить… со временем, как только появятся деньги. Главное, не смотреть в глаза. Просто крикнуть в трубку: "Ваша дочь в Монте–Карло, она жива и благополучна, а в доме у вас был совсем чужой человек — жертва природного клонирования". И все! И никаких объяснений и вопросов.

А деньги у нее есть, только они лежат на столе под хлебницей в Приговом переулке. Пятьсот долларов как один пенс, или шиллинг, как у них там? Лежат, если не ограбили, конечно. И еще пятьсот, их оставил ей Фридман, в простынях в шкафу. Надо вернуться в Пригов переулок и продолжать жить дальше. Ей совершенно нечего бояться. Сейчас в одиннадцать ночи еще светло. И не будут все эти месяцы бандиты или урки, как правильно‑то, охотиться за ее тенью. Глупости какие… Даша уговаривала себя прилежно, но чем больше уговаривала, тем менее ей хотелось идти в Пригов переулок. Со стороны может показаться, что она сумасшедшая… Пожалуйста… тем более, травмированная голова дает сбой. И потом, туда очень долго идти.

Надо же, дождичек вдруг дали. Такой ласковый, меленький. Даша не успела додумать, куда бы спрятаться, а он уже сник. И все‑таки, где же она находится? Она повела головой, потом встала, чтоб получше рассмотреть табличку на доме. Так и есть, Ленинский проспект. Ничего толком не соображая, она бежала в сторону Антонова дома.

13

— Ты что здесь делаешь — на лавочке?

— Тебя жду.

Антон, кажется, совсем не удивился Дашиному появлению, но очень обрадовался. В каждой руке он держал по большому, плотно набитому продуктами пакету, из правого женственно выглядывали кудри кинзы, из левого жизнеутверждающе топорщился зеленый лук.

— Пойдем в дом.

— У меня к тебе разговор.

— Замечательно. Мне тоже надо кое‑что обсудить.

В лифте не проронили ни слова. Антон только нежно поглядывал на Дашу и улыбался. Казалось, что он вот–вот подмигнет от переполнявших его чувств. На кухне он нашел применение своим чувствам и стал заботливо выгружать на стол разнообразную и роскошную снедь. На столе появились оливки, кукуруза, икра красная, нарезки ветчины, рыбы и мяса, все было нарядно упаковано, даже молодая картошка была упрятана в целлофан с импортными буквами, и только истекающая жиром селедка в узлом завязанном пакете, имела явно отечественный вид. Даша окинула все это богатство рассеянным взглядом, залпом выпила стакан минералки, отерла ладонью рот и села за стол.

— Давай почищу.

— Селедку? — он искренне удивился. — Вот уж не знал, что ты умеешь делать столь грязную работу.

— Я все умею.

— В этом я не сомневался. Но селедка! Горчичную подливу я сделаю сам. По маминому рецепту. Мама у меня замечательная кулинарка. Очень простой рецепт, но нужно точно соблюсти пропорции — сахар, масло, уксус… ну, ты понимаешь. Пальто только повесь. Зачем ты его взяла — в эту жару?

— Я тебе все объясню. Вначале объясню, потом займемся кухней, — умоляюще сказала Даша.

— Ну уж нет, — он забрал у нее пальто, отнес на вешалку. — Сегодня у нас праздник, а какой, потом скажу. На вот… положи на доску.

Он протянул Даше старый "ТВ Парк". Даша плюхнула селедку на полуобнаженную фигуру кино–дивы, жир растекся по глянцевым ногам и встал мутной лужицей на перламутровых туфельках.

Когда отделяешь у селедки кости от тулова серьезный разговор невозможен. И хорошо. Она сделала попытку — не получилась. И замечательно. Больше всего сейчас она жаждала именно отсрочки. Важный разговор лучше было начать сразу на лавочке. Он бы сел рядом, обнял ее, полез целоваться… Пока ждала, сцена придумалась во всех подробностях. Она, конечно, не выдержит, расплачется, а он станет ее успокаивать, будет целовать шею и шептать испуганно: "Что случилось? Я сделал что‑нибудь не так"?

На этой сцене Варя мысленно замирала, длила ее до бесконечности, а потом отматывала назад, и опять Антон целовал, на этот раз руки, а она собиралась с силами и произносила роковую фразу: " Антон, я должна сказать тебе что‑то чрезвычайно важное. Ты только не волнуйся. Я не Варя Соткина. Так получилось, что я воспользовалась ее именем… и судьбой". Дальше следовал ответ Антона, скорее, не ответ, а возглас, или вопрос, или недоверчивый смех… вариантов было множество. Главное, все объяснить по порядку. Но с пакетами в руках не обнимаются, а испачканные селедкой руки захочет целовать только извращенец.

Откуда Варе было знать, что именно в этот день Антон принял наконец окончательное решение, положил на стол генерального заявление об уходе и теперь, удивленный собственной решимостью, находился в приподнятом и возбужденном состоянии. Теперь он собирался "обмыть" поступок. По замыслу, он должен съездить за Дашей на машине и привести ее уже накрытому столу. Но она пришла сама. Первый раз за все это время — сама, и это было хорошим предзнаменованием и залогом успеха.

— Начнем с того, — приступил он к разговору оптимистическим тоном, энергично перемешивая в высокой английской кружке горчицу с подсолнечным маслом, — что на работе у меня дела швах. Бизнесмена из меня не получилось, чиновник на должности я тоже никакой, фирма у нас вот–вот рассыпется.

— Как ты весело об этом говоришь.

— А потому, что Зайцев–младший твердо обещал меня взять. Но вообще‑то, как ты скажешь, так я и сделаю. Говори — идти мне на подиум или нет?

— Нет! — решительно сказала Даша, и это был ее первый прокол. Слово "нет" прозвучало таким диссонансом тихой кухонной обители, что Антон замер с ложкой в руках и посмотрел на нее удивленно:

— Что‑то ты сегодня не в себе. Случилось что‑нибудь? Плохое настроение?

— Я себя сегодня чувствую… Знаешь, якуты, а может не якуты, а другие северные люди, которых лечат шаманы, не говорят — у меня болит рука. Они говорят — у меня есть рука. То есть в обычной жизни они ее не замечают. Появилась боль, появилась и рука.

— Ну и что у тебя сейчас есть. Голова? У тебя болит голова?

— Ничего у меня нет. В этом и беда. Правильнее было бы сказать — я себя не чувствую, потому что болеть нечему.

Но Антон не желал говорить на отвлеченные темы. Он уже внес судьбе лепту, теперь следовало это обсудить и непременно в положительных тонах.

— Но ты же сама хотела. У меня уже и партфоле есть.

— Уже есть? Выброси.

Он поставил кружку на стол и стремительно вышел, чтобы вернуться через минуту с нарядным листом, похожим на почетную грамоту.

— На вот смотри.

Ага… Сертификат… Агенство моделей Вячеслава Зайцева и Театр Мод… По пятибалльной системе Антон, оказывается, отличник. Пластика — пять, чувство ритма — пять, а также профессиональные данные и актерское мастерство.

— С этим сертификатом я могу успешно работать и меня берут! Понимаешь?

— Берут, так иди, — устало сказала Даша. — Меня вот никуда не берут.

Антон приободрился.

— Если хочешь знать, на первом отборе нас была тысяча, а осталось только сто человек. Потом набрали группы. После двухнедельного обучения треть вообще ушла. Бросила занятия.

— Почему же они бросили?

— Физические нагрузки большие, вот почему, моя милая. На подиуме так напрыгаешься, что потом уснуть невозможно. Голень болит… А я, между прочим, спортивно неплохо тренирован.

— Где это ты спортивно тренировался?

Антон посмотрел на Дашу с испугом:

— Как — где? Штангу поднимаю. Я же с четырнадцати лет занимаюсь тяжелой атлетикой. Или ты забыла?

— Ну дальше, дальше… Рассказывай дальше о своих успехах.

— Никаких особых успехов не было. Просто у меня хорошие данные. Нас при отборе сразу поделили. Те, у кого рост где‑то около двух метров, может рассчитывать на театр.

— И ты можешь рассчитывать?

— У меня метр девяносто семь без каблуков, — отозвался Антон с достоинством.

— Продолговатый юноша.

Антон не почувствовал насмешки, а наоборот, уловил в Дашинах словах доброжелательность и одобрение, и потому яростно принялся скоблить молодую картошку. И все бы пошло не так, если бы Даша отнеслась к этому разговору серьезно. Но она настолько была занята собственными проблемами, что легковесную Антонову похвальбу воспринимала только как разбежку к главному — ее разговору. Она не поймала вовремя его обиженной интонации, не увидела, как гасло его настроение. Весь разговор сам собой переместился в другую тональность. Антон уже не ликовал, а оправдывался. Опять оправдывался!

— А партфоле получилось что надо. И не жалко шестисот баксов за такую работу.

— А что это за зверь — партфоле?

И опять Антон посмотрел на нее с удивлением, граничащим с испугом.

— Ну ты же видела. Партфоле — это набор фотографий, которые я заказал.

— Ну хорошо. Положим, ты все бросишь и станешь, как дурак, синхронно гулять по подиуму. Поднимать руки–ноги, потом резко поворачиваться и уходить куда‑то вдаль. Но это же не вечно. Не за горами тридцать лет. А дальше куда?

Он был терпелив, ему не хотелось повышать голос, поэтому он давал пояснения спокойно и рассудительно.

— Ну, положим, можно прилично выглядеть и в сорок лет, тем более, что многие модельеры ищут сейчас мужественный тип. Спорт поможет мне сохранить форму. Но в этот бизнес чужих не берут. Поэтому, когда выходишь в тираж, ты можешь организовать собственное агентство, можно стать менеджером этой профессии или, наконец, податься в фотографы. Они очень прилично зарабатывают. Надо только решиться.

— Не решайся, — разговор пошел по второму кругу, как блуждание по темному лесу, в котором нет никаких ориентиров.

— Ты же сама…

— Слушай, я устала слышать этот пароль — ты же сама… При чем здесь вообще я? Раньше хотела, а теперь перехотела. Там все голубые.

Антон громко, несколько показно, расхохотался.

— Ой, мамочки мои, ты городишь вздор. Я думал, мы сейчас сядем, выпьем за мой успех. Думал, что ты меня поддержишь, наконец, и я начну новую жизнь. Мне осточертел мой офис! А здесь передо мной горизонты. Я могу, наконец, что‑то сделать сам. А ты про голубых. Прямо как мои родители.

Даша давно кончила чистить селедку и теперь прилежно выбирала маленькие косточки. Уже эта прилежность казалась Антону оскорбительной, но если бы он мог прочитать Дашины мысли, то за голову бы схватился и взвыл от обиды. А Даша думала про кино. Если человек вначале фильма заявлен как разгильдяй, врун, любитель выпить, можно присочинить для него и другие полупороки, то можно быть уверенным — в финале он неизбежно сделает откровенно ясное и доброе дело. Ругаясь и кляня "эту подлую правду" он обязательно кого‑то спасет, обогатит или полноценно полюбит. Таков закон жанра. Так делают фильмы, по этим же сценариям кроится жизнь. И если Антон как действующее лицо заявлен без недостатков, то к нему сразу нужно относиться с подозрением и ждать беды. И вот она пришла, только совершенно с другой, непредсказуемой стороны. Рыцарь в роскошных доспехах на глазах стал уменьшатся, пять сантиметров с каблуками, его можно в руки взять, а латы и металлические нарукавники стали похожи на старинную чернильницу, которая стоит в кабинете у Виктора Игоревича. Карманный такой, маленький рыцарь с чувством ритма. Но почему все так глупо! Она его любит, а он говорит пошлости. Скоро ее Антон будет похож на девиц из " Космополитен" — ненавистного ей журнала. За что ей такая беда?

— Конечно, около модного бизнеса пасутся голубые, — продолжал Антон как ни в чем не бывало втолковывать ей тонкости своей новой профессии, — как, впрочем, и около балета. Всякие люди бывают. Ребята иногда говорят: " Не вздумай ухаживать за той девушкой. Она не женщина". Ну и что? Я и не ухаживал. Мне и не надо этого ничего. А между прочим, если хочешь знать, по статистике девяносто восемь процентов людей имели в жизни бисексуальную связь.

Час от часу не легче. Кто это их считал?

— Другое дело — нравится тебе это или нет. В человеке заложено и то и это, и мужские гармоны и женские.

— Антон, в нормальном сексе заложен инстинкт продолжения рода, а в этих связях — только желание получить удовольствие.

— Почему только удовольствие? А любовь? Голубые тоже люди. Но только ко мне это не имеет никакого отношения. Ты спрашиваешь — я отвечаю.

— Я воспитана в семье, которая ко всему этиму относилась брезгливо.

— Нашла чем хвастаться. Я, может, тоже в такой семье воспитан, но надо и свою голову иметь. Мы на пороге третьего тысячелетия.

Все, хватит, она устала и хочет есть. А еще она хочет вымыть руки. Может быть, даже принять ванну. И голову вымыть, потому что очень ноет затылок.

Даша ушла в ванную и долго терла пальцы губкой под горячей струей. Разговор с Антоном не получился. Зачем ему подиум? Он просто хочет угодить Варе? Его истовая любовь к ней, это любовь победителя, который долго бился за свой придуманный образ. Прирученное счастье тем более требует жертв. Это счастье надо все время подкармливать. Антону нужно любым способом закрепить успех. Это Варька–негодница довела его до подобной, неустойчивой жизни. Тоже мне, пример для подражания! А что, собственно, имеет в жизни эта нордическая дива? Уехала за границу, нашла кучу богатых любовников, которые готовы служить всем ее прихотям. Подумаешь, счастье! Она, Даша, тоже человек, человек со своим духовным миром, богатым, между прочим, она любит работать, и она устала бегать от бандитов.

Но, если честно, какими бы маленькими не были Варины успехи, та получила все, что хотела. Она поставила планку на большую высоту, и счастлива. А у Даши вообще нет планки. Она себе не нравится, никогда не нравилась, всегда хотелось того, не знаю чего, и все‑то ей мало, и чего‑то недостает. Ясно только, что она совсем не хочет иметь двух богатых мужиков, из которых один увез бы ее за границу. И она имеет право на Антона. Имеет право совсем не меньше, чем Варя. Тут Даша хмыкнула. Ведь Варя на него и не претендует. "Да забирай его со всеми потрохами", — вот бы что она сказала. Здесь уместно обозначить не ее права на этого рыцаря от моды. Здесь уместно спросить — а нужна ли ему Даша Измайлова взамен Вари Соткиной. Пришла пора бороться за Антона. А это значит, что сейчас она выйдет из ванны и скажет, что он любит не Варю — нимфу глянцевых журналов, а ее — дурнушку из Пригова переулка.

Стол уже был накрыт и выглядел очаровательно. И салфетки были в тон тарелок, и дымящаяся картошка была посыпана укропом, и салат был полит майонезом. Как через вату вспыли в ушах знакомые рекламные призывы: "Мама… Вовочка… мама… кальве". Тьфу, черт!

Но вначале она поест. Она поест, а потом все скажет.

— Что будешь пить? Водку, мартини или сразу с шампанского начнем.

— Водку, мартини и шампанское, все смешать. И еще дай мне картошку, селедку с маминой подливой, и еще дай мне икры, ветчины вот этой со слезой и зелени… много.

— Оголодала, девочка, — счастливо рассмеялся Антон, ловко наполняя тарелку.

Они церемонно чокнулись — за твой партфоле, выпили — вначале по доброй русской привычке водку. Ох, так и обожгло! Жевательный процесс — один из основных в жизни, это ясно. На сытый желудок все страхи выглядят почти безобидно. Потом они еще раз выпили — за нашу любовь, еще раз закусили.

— Что ты там бубнишь себе под нос? — Антон потянулся через стол, вот уже и целоваться захотелось.

— А забавно… подиум в древнем Риме — это площадка вовсе не для актеров, а для привилегированной публики, для зрителей в цирке или амфитеатре.

— Какая ты умная, сил нет.

— А сейчас все поменялось местами. А может и не поменялось, потому что сейчас актеры самые привилегированные и есть.

— Значит, мне идти на подиум?

— Конечно, иди. Ты будешь разгуливать по площадке, трудить голень, а я буду приносить тебе в узелке пироги с грибами и молоко в бутылке.

Еще выпили, потом Даша поняла, что если она сейчас не скажет главного, то просто завалится спать — где угодно, хоть на полу. Оказывается, на голодный желудок водка с шампанским действует как‑то особенно.

— Твое дело мы обговорили — теперь я. Можно?

— Все можно, говори, родная.

— Вот что, Антон, я хотела тебе сказать. И это очень важно. Понимаешь, я не Варя…

— Это в каком смысле?

— В том смысле, что я просто похожа на нее. На самом деле я совсем другой человек. Ты такой красивый, а я — жалкая копия. Меня зовут… — она тяжело вздохнула и пригубила шампанское. — Впрочем, мне‑то без разницы — Варя я или Даша. Все дело в тебе. Да, мой мальчик… Сейчас я испытаю тебя на крепость. Запомни, я — Даща Измайлова.

— Как пожелаете, — дурашливо согласился он. — За Дашу Измайлову! — и опрокинул в рот водку.

Нет, он не вдрызг опьянел, и Даша пока форму держала. Он просто пытался понять, что она от него хочет. Дурит? Хотя сознаемся, фраза эта дурацкая очень настороживала. По пьяному делу они играют в полное понимание, мол, до всего договорились, но дураку ясно — он ее опять не устраивает, опять он с подиумом не угадал. Может быть, она хочет его бросить таким вот варварским способом. От Вареньки–вострушки всего можно ожидать. Посмотрим, что она дальше выкинет. Главное, не задавать вопросов. Он наполнил рюмки. Даша посмотрела на водку испуганно:

— Нет, я пожалуй, больше пить не буду.

— А я, пожалуй, выпью.

— Мы встретились в бане, — продолжала Даша. — Ты в баню ходшь? А мы ходим… С легким паром! Каждый год тридцать первого декабря… Впрочем, это из кино. А мы встретились в августе. В мире, оказывается, уже накоплено столько, как это… генетического материала, что природа в состоянии создавать копии. Да и не только природа. Овцу Долли знаешь? Ну ту, полученную методом клонирования. Правда, Долли удалось получить только с двести двадцать седьмой попытки. А уж с какой попытки я получилась, не знаю. Я тоже — овца, только явный брак. Если хочешь, можешь называть меня Долли Измайлова. Двести двадцать восьмая попытка… или двадцать девятая? Что‑то я запуталась.

— Варька, что ты плетешь, не пугай меня, — тряхнул головой Антон, словно призраков отгонял, не желая ступать с твердой земли на топкую, опасную тропку.

— Боишься? Я тоже испугалась. Правда, есть вероятность, что мы близнецы. Это моя идея. А Варе больше нравится природное клонирование. Ее право. Но неприятно, скажу я. Вообрази, два одинаковых распаренных лица, с вытаращенными глазами в зеркале. Это как раздвоение личности. Есть такая болезнь, мне рассказывали. Человеку кажется, что его два, и он одновременно находится в двух местах. Один пьет водку в Москве, а другой играет в рулетку в Монте — Карло. Рулетка… Ничего смешнее не придумаешь. Я тоже хочу в Монте–Карло, но овец туда не пускают.

Стоп! Как‑то сумбурно она говорит, не по порядку. Даша посмотрела на Антона и испугалась. В глазах мелькнула какая‑то яркая искра, как у испуганного кота, потом глаза его замешкались на тарелке с остатками еды, потом на рюмках и, наконец, с выражением участия и боли вперились в Дашу.

— Ты думаешь, что я сумасшедшая? Я просто не могу связно рассказывать, день у меня был очень тяжелый. И еще напилась так некстати! Я ведь к тебе пешком шла, у меня денег не было. Не у Соткиных же их брать. Такой огромный путь… Я шла, как в бреду. У меня все в башке перепуталось. Я думала, ты меня обнимешь, а ты всё подиум, подиум. Господи, при чем здесь твой подиум? Проблемки твои — маленькие, а я вообще не знаю, как мне дальше жить. Я в бегах, понимаешь? Бегущая… только не по волнам, а по земле, а земля — дыбом. Уходит земля из‑под ног! — она ударила открытой ладонью по столу и рюмки дружно подпрыгнули в полном согласии.

— Варенька, тебе надо лечь. Это последствие травмы.

Даша рассмеялась.

— Да послушай ты, наивный человек. Какие последствия? Травма была, не отрицаю. Мне по башке дали бандиты. Они за мной охотились. Они и сейчас за мной охотятся, поэтому я домой не иду.

— Никто за тобой не охотится. Это была случайность, — прошептал одними губами Антон. — Ты стала жертвой хулиганского нападения. Они могли напасть на кого угодню, но подвернулась ты… такая красивая! А мания преследования — всего лишь последствие травмы. Это все лечится, просто нужно время. И я, и Марина решили, что ты выздоровела. Но, очевидно, это не так. Умоляю, не пей больше! — закричал он, увидев, что Даша потянулась к бутылке.

— Антон, ну не будь дураком. Ты всмотрись в меня, вспомни. Я ведь так часто попадала впросак. Ты все списывал на болезнь, да? Я не Варя. Не нравлюсь я тебе, да? Я так и думала. Мы ведь такие бабочки… коконом похожи, а содержание разное. Впрочем, у нас и крылышки одинаковые, но судьба — у каждой своя.

Антон был в ужасе. И главное, сама поставила диагноз — раздвоение личности. Что делать? Марине звонить или сразу вызывать неотложку. Ведь сил нет слушать весь это бред.

— Я позвоню Марине.

— Ни в коем случае! Я ушла из дома. И вообще им ничего не надо знать. Боюсь, что им на первых порах понять все это не по силам. Варя в Монте–Карло, а я здесь. Я просто заняла ее место. И не молчи, пожалуйста. Говори, кого же ты все‑таки любишь — Варю или меня?

— Варенька, поверь, я люблю тебя больше жизни.

— Я — Даша. И не надо — больше жизни. Ты просто люби, как нормальный человек.

— А я нормальный. Хочешь, будем считать, что у нас здесь Монте–Карло. Такое маленькое, уютное с видом на Москву. А тебе надо лечь, — руки его обняли Дашу за талию, он без остановки говорил с ней, как с ребенком и пытался ласково, без усилий поставить на ноги, а она сопротивлялась, потом оттолкнула его с негодованием.

— У тебя просто не хватает мозгов, чтоб все это вместить. У тебя там порожнего места не осталось, все занято пластикой и чувством ритма. Лосьон для загара, гель для бритья. И еще модные мужские запахи. Духи мужские "Кориолан" — тень воина. Мужчина должен пахнуть смолой, морем, ветром и чуть–чуть древесной корой. Такой вот раскрой тебе по росту. С одной стороны "на парусах взяты двойные рифы", а с другой — стиль "унисекс" между мужским и женским. Ты трус, да? И что бы я тебе ни говорила, ты всегда будешь прятаться в скорлупу. И ждать, когда основной выбор за тебя сделают другие.

Она нормальная, совершенно здоровая и, как всегда, несправедливая! А он, дурак недоношенный, накрутил всяких страхов, хотел неотложку вызывать. Эта мысль была озарением, но он никогда не думал, что озарение сопряжено с физической болью. Что‑то ныло внутри, и совершенно невозможно было понять, что именно.

— Так ты меня просто дразнишь? Наговорила всяких ужасов, а я развесил уши и начал тебе сочувсвовать. Если тебя не устраивает мой подиум, то надо было прямо об этом сказать. И не стоило разыгрывать дурацкие спектакли. В конце концов, это просто жестоко. Не просто жестоко — подло, подло!

В глубине квартиры вдруг зазвонил телефон. Антон бегом бросился в комнату. За телефонным трепом можно передохнуть, а потом сменить тему разговора. Звонила Марина.

— Антончик, Варя у тебя?

— А где же ей быть?

— Как она себя ведет? Как обычно?

— Обычней прежнего.

— Ладно. Не по телефону.

Еще пару слов, о том, о сем… От Марины сразу не отвяжешься. Она вдруг начала рассказывать про "Минотавр" — большую халяву в Сочи. Антон послушно кивал. " И ведь кому премию дали! Говорухин — ладно, пусть. Но дать премию "Одному дню из жизни Гитлера"… не вкусно как‑то. Но тоже ладно… В конце концов в нашей стране настолько неприлично и опасно делать фильм из частной жизни Гитлера, что автор невольно заслуживает уважения. Про Бога сделать фильм кишка тонка, так пусть ваяют про дьявола. Если можно говорить, мол, получилось или не получилось, то это уже кино. А вот "Мама" — это не кино. Ты согласен? Нет, ты скажи — согласен? Вместо великой актрисы — дырка от бублика. Потому что она не знает, кого играет. И режиссер не знает. Собрал лучших актеров, как маляр посредственный, покрасил каждого в паскудный цвет и думает, что сделал народное кино. Наш кинематографический бомонд — это такая обманка. Я не про актеров, я про критиков и околокиношное пространство. И так трогательно. У двух очень талантливых женщин, одна поет, другая лицедействует и режиссирует — дети. Дочь певицы — милая девочка, некрасивая, но очень старательная и трудолюбивая тоже решила стать певицей. Вот только голоса нет. Совсем. А сын режиссера тоже решил стать режиссером… И вот обе мамы ездят друг к другу на концерты и хвалят своих детей…"

— Согласен, Марина Петровна. Согласен полностью. Но что делать? Мать есть мать… И потом, дочка очень хорошо смотрится в рекламе, а сын, говорят, талантливый человек. У всех бывают неудачи…

— И еще, объясни мне, ты всегда в курсе всех дел. Что ты знаешь о Грише Константинопольском? Мне тут в гостях показали его фильм про сколько‑то там долларов. А, вспомнила, этих долларов восемь с половиной, как у Феллини. Все хотят, чтобы хоть что‑то было как у Феллини. По–моему, эти "Доллары" — чушь, большая реклама прокладок. Но некоторые, из тех, кого я уважаю, велят Константинопольского любить, потому что он — новое слово. И вообще, это кличка или фамилия? Смешно, как Ваня Ньюйоркский или Эдик Парижский… Вообрази, у него в кино страус!

Отвязалась, наконец. На кухне было пусто. Антон подождал, решив, что Варя в ванной. Подождал, повздыхал обиженно, а потом обнаружил под бутылкой шампанского записку.

" Я взяла у тебя пятьдесят рублей. Если увидимся когда‑нибудь, сразу отдам. В противном случае считай, что я их украла. Даша Измайлова".

Часть третья

1

Замшевый, затертый по углам до блеска, размером чуть больше кисета, мешок с вензелем, Лидия обнаружила, когда после смерти тетки стала разбирать ее барахло. Мешочек лежал в шкафу под стопкой льняных полотенец. Видимо. когда‑то его стягивали тесьмой, а сейчас он был просто зашит грубыми, спешными стежками. Вензель из переплетенных букв был вышит золотистыми нитками, которые от времени потускнели, а в некоторым местах протерлись, поэтому надо было напрячься, чтобы угадать буквы "С" и "Ф". Ни у кого из родни подобных инициалов не было. Все Горшковы — бабушки–дедушки до революции были деревенскими, какие там вензеля.

Лидия взяла мешок в руки — тяжелый! Внутри что‑то позвякивало нежно, как речная галька. Самое забавное, что она до самой последней минуты не понимала, в чем дело, а из‑за тяжести мешка решила, что в нем награды — значки, ордена, медали. Лидия Кондратьевна аккуратно вспорола уголок. Как из беспечно открытой бутылки шампанского брызнет вдруг искрящаяся пенная жидкость, так и из этого мешка полились под напором, сверкая, драгоценные камни… вначале камни, потом кольца. На дне мешка лежали браслеты. Это было настоящее богатство. Хорошо хоть золотых коронок нет, — подумала Лидия. Вот они — подарочки, вот загубленные души. По этим колечкам и камешкам можно сосчитать, кого Клавдия "спасла". А скольких загубила? Длиннехонький список наверное. И этой гадине мать считала себя всю жизнь обязанной. Лидия запихала камни в мешок и неожиданно для себя выругалась грязным, матерным словом. Никогда она себе такого не позволяла.

Тетка умерла в мучениях, со скорой помощью. Тело ее раздула водянка, живот был огромным, как бурдюк. Жидкость сочилась даже из мертвой, старуха лежала в луже сукровицы. Это так напугало Лидию, что она наняла людей, тело отвезли в морг. Суеты с похоронными делами было много, и Лидия Кондратьевна просила Петлицу помочь. Племянник довольно нагло отговаривался крайней занятостью. На кремацию, правда, приехал, постоял с отвлеченным видом. Родня ждала поминок. Но Лидия сказала жестко: " Вам надо, вы и поминайте".

Кисет с богатством к этому времени уже был найден, и даже одно колечко к бриллиантом отнесено в скупку. Лидия решила, что для своих нужд не использует ничего из этих окровавленных побрякушек, но на похороны Клавдии Захаровны одно колечко разрешила себе употребить. Хозяйка этого кольца, наверное, давно в могиле. Но если бы можно было спросить у нее согласия, ответ наверняка был бы утвердительным. Для всех загубленных душ смерть Клавдии Захаровны, почитай, праздник.

После крематория Лидия приехала в пустую квартиру и опять принялась за уборку. Предметом ее забот на этот раз было окно в старухиной комнате. Ей казалось, что смрадный дух помещения осел на стеклах в виде желтого, гнойного налета: уничтожить его, стереть, чтобы солнцу было легче продезинфицировать всю квартиру. За мытье Лидия принялась почти с вдохновением, но потом активность увяла, стекла упорно не хотели становиться прозрачными, на границах, у рамы появлялись все новые потеки и разводы. И все какая‑то лукавая, не ко времени пришедшая мысль сверлила мозги. Почему кисет был зашит? Ясное дело, старуха зашила кисет, чтобы не было соблазна доставать из него все эти кольца и драгоценности. От жадности? Да уж наверное жаба мучила… Вряд ли здесь имел место моральный аспект. И все‑таки… Отчего не предположить, что старуха стеснялась нажитого подлостью богатства? Стеснялась, смешно, застенчивая такая… Нет, может быть, правда, стыдилась? Иначе с чего бы она в бреду все Бога поминала, и всё словно его уговаривала, жаловалась и просила понимания. И даже про то, что Лидиного отца под расстрел подвела созналась, а про кисет — ни слова. Не может быть, чтобы она забыла о существовании драгоценностей. Или сама мысль о них была так глубоко запрятана в подсознании, так накрепко завязана нитками, красными и зелеными, что и в бреду хозяйке не было туда доступа.

Недаром Лидия была идеалистка и жизни не знала. Мысли о покойной так ее замучили, что она бросила уборку, спустилась к соседнему ларьку и купила бутылку водки. Еще не было случая, чтобы она в одиночестве пила. Но Лидия не представляла, как иначе можно помянуть усопшую. Теперь она уже корила себя, что не заказала отпеть тетку в церкви. Раньше ей сама эта мысль казалась кощунственной, а сейчас мучил вопрос — разве ты судья? Как там?… "Отпусти нам долги наши, как мы прощаем должников наших…" Мы готовы простить всех должников, когда они безликие, и не люди вовсе, а символ каких‑то там долгов. Неужели такие монстры, как ее тетушка, тоже достойны прощения?

Вторая рюмка водки обогатила новой мыслью. Пришедшая в голову идея была разумна и обжигающе правильна. Все эти драгоценности надо обратить в деньги, а на них выкупить у бандитов Фридмана. О, это вполне справедливо. Грязные деньги — грязным людям. Имя Фридмана вызвало новый прилив энергии, желание что‑то немедленно делать. Фридман — это ее золотой фонд, ее надежда. Вот сейчас она выпьет еще рюмку, и баста. С точки зрения поминальных традиций, этого вполне достаточно. А после этого сядет писать длинное и нежное письмо Фридману.

Вот только — Даша… В первую очередь Фридману надо сообщить, как поживает его драгоценная дочь, а уж потом разливаться соловьем в мечтах о светлом будущем. Она тут же набрала номер института. Девица на другом конце провода, что именно девица, а не дама, Лидия поняла по тону, наглому и раздраженному, мол, только от дела отрываете, сказала, что Даша Измайлова у них не работает.

— То есть как?

— Как, как? У нас каникулы. Я вообще вашей Даши не знаю.

— Она что, уволилась?

— Да уж, наверное, не просто так сбежала. Завтра Мария Федоровна будет на работе, у нее и узнаете.

Когда Лидия Кондратьевна набирала номер Пригова переулка, у нее дрожали руки. Она уговаривала себя, что это не от испуга, ничего с девочкой не случилось, и руки дрожат не от страха, просто она перепила. Тетка с того света шлет привет, гадит, как может. К телефону подошел какой‑то пьяный мужик:

— Нету Даши. Давно нету.

— А куда же она делась?

— Это вы у нее спросите. Мне она не докладывает. Комната ее закрытой с весны стоит. Вот здесь подсказывают — с марта.

— Как с марта? — завопила Лидия Кондратьевна, но мужик в Приговом уже повесил трубку.

Как — с марта? — спросила Лидия Кондратьевна уже себя. Она в апреле писала Фридману, что все благополучно, а в мае получила от него ответ. И оба были уверены, что Даша живет в Приговом переулке. Что же делать‑то? Лидия драматически заломила руки, но потом они привычно упали на колени.

Много событий для одного дня, слишком много… Хорошо, что дни летом длинные, все можно успеть, были бы силы. Но сил как раз у Лидии Кондратьевны не было. Она так и заснула сидя и увидела сон, который показался ей вещим. Длинная красивая улица с небом и деревьями. В нарушение всех законов перспективы было видно, что улица бесконечна. И по этой улице уходил человек. Со спины он выглядел молодым и стройным, но Лидия знала, что это Фридман. Ах, как грустно, сказала она себе. Как грустно… На этой ноте и проснулась.

До Пригова переулка Лидия Кондратьевна добралась около девяти вечера. Кнопки звонков у двери — прямо баян. На какую кнопку давить? Весь муравейник собрался под крышу, каждый муравей под свой телевизор. Лидия ткнула наугад. Появилась особа неопределенного возраста в байковом халате, щеки, как лунный пейзаж — все в кратерах.

— Дашка уехала, да.

— Вы видели, как она уходила?

— Я не видела, это соседка видела. Ангелина Федоровна, пойди сюда!

Свеженькая, благоухаящая дорогими духами, старушка, с готовностью сообщила, что действительно видела, как уходила Дашенька — нарядная такая, в норковом жакете, вот тут, знаете, воротник такой стоечкой…

— Откуда у нее норка? — не поняла Лидия Кондратьевна.

— Вам нравится этот запах? — спросила вдруг старушка, поднося к носу свою узкую, худую лапку. — Я новый флакон вскрыла.

— Тиной пахнет, — поморщилась особа в халате.

— Очень, очень хорошие духи, — заторопилась Лидия Кондратьевна, — но я про Дашу…

— А что про Дашу? Какие у нее духи были, не помню, но уж тиной не пахли. А одевалась она нарядно. Богато. В кухню иногда выйдет в каком‑нибудь халатике задрипанном, а потом посмотришь — красотка, ночная бабочка!

Меж тем в коридор подтягивались другие жильцы, тоже желая принять участие в разговоре. Это в отдельных квартирах эгоизм заводится, а тут каждый был готов помочь. Да и интересно, о чем базар?

— Да что ты, Верпална, плетешь? Оборзела на старости лет. Зачем напраслину наговариваешь? Я тоже видела, как Даша в манто уходила. И никакая она не бабочка!

— Да это не та ушла, это другая ушла… А на Даше, когда она уходила пальтишко было, короткое, модное такое…

Лидия почувствовала, что голова ее в буквальном смысле пошла кругом, лица говоривших вдруг превратились в один общий говорящий разными голосами блин.

"А я тебе говорю — одна", — твердила старушка. — "А я тебе говорю, их две", — басил мужской голос. — "Пить надо меньше… Двоится в глазах‑то. В нашем коридоре, при нашем освещении, еще не то увидишь".

— Ее никто не разыскивал? — спросила Лидия, просто так спросила, чтоб перекрыть общий гвалт, но, к удивлению, тут же получила четкий ответ.

— Звонили Дашеньке. Один раз даже междугородний звонок был. Из Испании. Звонила какая‑то Варя. Сказала, что перезвонит.

— Из Испании?!

— И еще молодой человек много раз звонил. Он даже телефон свой оставил. Я записала. Странная такая фамилия. Какой гад обои над телефоном оторвал? А вот, нашла. Петлица его зовут. Вначале он часто звонил, а сейчас и перестал.

— Петлица? А почему, собственно… — Лидия в себя не могла прийти от изумления.

— Дело молодое, — сказал кто‑то кротко.

На сцене появилось новой лицо.

— Уложила Ванечку, — объявила она всем собравшимся. — Вы Дашеньку разыскиваете? Она в отпуске. Я не помню, где, кажется, в Твери. С ней муж по телефону разговаривал. Его сейчас дома нет. Может быть, зайдете, чайку…

— Нет, нет, спасибо. Когда Даша звонила?

— Дайте сообразить… Давно… В апреле, наверное. Или в мае. Это у мужа надо спросить. У него безупречная память.

В машине Лидия Кондратьевна несколько приободрилась. Если Даша звонила, то она, во всяком случае, жива. И не лишилась почки и глаза. Но племянничек хорош! Какое он имеет отношение к Даше? Как он здесь объявился? Не может быть, чтобы этот угорь скользкий завел с ней роман. Откуда он вообще знает, что на свете есть Даша Измайлова? Фридман сдавал квартиру в условиях полной конспирации.

Водитель левой машины попался разговорчивым. На одной ноте с непроходяшей яростью он ругал правительство, Думу и всю эту "приблатненную кодлу". Фамилии сыпались как горох из мешка, и каждой горошине он находил емкое и уничижительное определение. Лидия представила, как он целый вечер развозит по Москве пассажиров и с каждым обсуждает жгучую и незапретную тему, а потом, словно спустив всю накипь, и всех, кто эту накипь производит, в унитаз, спокойно засыпает, чтобы на следующий вечер начать ту же говорильню, украсив ее новыми подробностями. А за подробностями дело не станет. Каждый день — что‑нибудь новенькое и еще гаже, чем старенькое.

Удивительно, но водитель успокоил Лидию Кондратьевну, его гневливые речи пахли стабильностью и как бы убаюкивали. Да, так вот и живем. Если водитель с любым пассажиром может быть так раскован, значит, страх у людей ушел. Люди боятся, но боятся совсем другого. А старый страх перед властью испарился. Вернуть его так же невозможно, как впихнуть в тюбик уже выдавленную пасту. Обидно только, что вся эта ругань, хоть вживую, хоть с экранов телевизора или через радиоволны, воспринимается, как громкая песня на английском языке: передает напор, настроение, но смысловой нагрузки не несет. Когда она звонила в квартиру Петлице, то была уже совершенно спокойна.

2

— Теть Лид, вот неожиданность! Что ж не предупредили? Меня ведь могло и дома не быть. Я сейчас на работе днюю и ночую.

На столе, как на скатерти самобранке, тут же появилась еда, чашки, рюмки и выпивка — выбирай любую. Сервируя стол, племянник, как давешний водитель, без остановки говорил, право, все заразились словесным поносом. Голос Петлицы звучал весело, оптимистически, что никак не соответствовало смыслу сказанного — дела с банком — хуже не бывает, он на грани полного банкротства, и, видимо, скоро придется отбыть в родной Саратов, чтобы попробовать там заново поднимать дело.

— Очень домой хочется, — доверительно закончил он свой треп.

— Вот матери‑то радость, — съязвила Лидия Кондратьевна. — Я слышала, что в твоем банке дела плохи, но уверена, что не настолько, как ты пытаешься мне изобразить. И клиентура у тебя надежная, и "крыша" серьезная, и вклады были долларовые. Так? Я было даже пожалела, что не в твоем банке кредиты получала. Может быть, и помог бы мне вывернуться. Но с другой стороны, что‑то мне подсказывает, что я была права. До тюрьмы бы ты меня, конечно, не довел, но уж обобрал бы полностью. А от племянника это обиднее, чем от чужого человека.

Петлица с видом простодушным и ужасно обиженным тряс головой, пытаясь возразить, но Лидия Кондратьевна и слова не давала вставить.

— Но я к тебе пришла не банковские дела обсуждать. Скажи мне, откуда ты знаешь Дашу Измайлову? Зачем ты ей звонил и какие у тебя с ней дела?

Вопрос этот застал Петлицу врасплох. Геометрия лица его враз изменилась, глаза стали узкими, как щелки, кожа словно забугрилась. Лидия Кондратьевна знала эту особенность, в критические минуты племянник " темнел лицом", как говорили в семье, ярко проступали веснушки и даже проявлялись какие‑то пигментные пятна. Все его простодушие разом испарилось, он набычился, ища какой‑то простой и естественный ответ. И еще почувствовала Лидия Кондратьевна, что племянник напуган и изо всех сил старается это скрыть.

Ей бы промолчать, дождаться, когда Петлица начнет "колоться", но Лидию Кондратьевну смутил этот откровенный ужас, и она, желая помочь, задала следующую фразу.

— Откуда у тебя ее телефон? Шурик, скажи мне честно, откуда ты вообще ее знаешь?

Петлица перевел дух, правду говорить легко и приятно, как говорят мудрецы.

— Телефон она сама мне дала. Давно. Еще прошлой осенью, — и он стал подробно рассказывать, как Даша пришла в собственный дом, чтобы забрать какие‑то семейные реликвии — письма и альбомы.

— Ну забрала реликвии… А зачем ей понадобилось делиться с тобой номером телефона?

Петлица уже совершенно оправился от первоначального шока и без всякой натуги сообщил, что некто Вадим, Дашин приятель, ну, словом, близкий ей человек, прямо телефон оборвал и умолял, верьте, теть Лид, просто заклинал дать Дашин новый телефон.

— Был бы этот некто Вадим близким человеком, он бы сюда не названивал. Он бы знал, где Дашу искать, — с сомнением сказала Лидия Кондратьевна. — Ну и что дальше? Дал ты этому Вадиму Дашин телефон?

— Нет, — быстро сказал Петлица. — Он больше не позвонил.

— Понятно. А сам ты зачем Даше звонил?

— Опять же по поручению Вадима.

— Что‑то ты заврался, Шурик. Кажется, этому Вадиму куда проще самому Даше позвонить. Ты знаешь, что она пропала?

И опять Петлицино лицо запестрело, словно гречкой щеки осыпали, но он не застыл, как в прошлый раз, а стал суетливо наполнять рюмки.

— Давай, теть Лид, старушку помянем. Такой день, а мы все о делах да о делах.

Водка на этот раз шла с трудом, Лидия Кондратьевна даже поперхнулась, а потом долго нюхала яблоко, желая отбить сивушный дух. Закусили… Колбаска была свежайшая… Петлица ел с удовольствием, особенно налегал на оливки. Наливая по второй, он спросил вдруг:

— А вы знаете, где Даша?

— Знала бы, не спрашивала. Мне больше не наливай. И сдается мне, что ты каким‑то боком к ее пропаже имеешь отношение.

— Это каким же боком? — взъерепенился вдруг Шурик. — На что вы намекаете? Сейчас полно народу пропадает. Только и слышишь по телеку, вышла вечером и не вернулась, кофта розовая, пальто бежевое.

— Не пугай ты меня, — прикрикнула Лидия Кондратьевна, но тут же взяла себя в руки, даже на секунду она не хотела представлять этот ужас. — Я одного понять не могу. Тебе‑то какое дело до Даши? Звонишь, беспокоишься. А после этого так спокойно заявляешь — ушла и не вернулась.

— Я потому так спокойно говорю, что знаю — ее не похитили. Она по доброй воле скрылась, только куда — неизвестно, — отбарабанил Петлица с таинственным выражением лица, а потом произнес задумчиво, словно это только что пришло ему в голову. — Может, она к отцу, к этому Фридману уехала?

— А что ты знаешь про ее отца?! — вскричала Лидия. — Говори, несносный мальчишка.

Петлица меж тем не спешил с ответом. Он принялся делать тетушке очередной бутерброд, хоть та его об этом вовсе не просила. Руки его словно гипнотизировали Лидию Кондратьевну. Ведь полчаса воду в ступе толчем, она так ничего толком и не узнала.

— Ну! — прикрикнула она грозно.

— Знаю, что он в бегах, — ответил наконец Шурик.

— И откуда тебе это известно? Даша не могла тебе этого рассказать. Или у вас роман, и она с тобой откровенничать вздумала? — последнее было только приманкой, вдруг Шурик на это предположение клюнет и решит разговориться.

— Ой, — племянник деланно рассмеялся. — До романов ли мне сейчас, милая тетушка. Даша ваша…, ну, словом, совсем не в моем вкусе. Ладно. Я скажу. Тем более что тайна эта меня изнутри распирает, жить спокойно не дает. А виновница всего этого — вы, моя драгоценная благодетельница. Вы одной рукой помогаете, а другой топите.

Не иначе, как само провидение подсказало Шурику выход из трудного положения. А может, и без провидения обошлось, Петлица был очень неглуп и что‑что, а выжидать умел. Вот и в этом, крайне трудном для него разговоре он нашел щелку и бросился в нее со скоростью ракеты. Сейчас он чувствовал себя человеком уверенным и перед чужими тайнами чистым. Лидия Кондратьевна забыла про бутерброд и смотрела на племянника с открытым ртом.

Петлица выждал паузу.

— Вы меня тут про банк спрашивали — как у нас дела идут. Выстояли мы. Долгов, правда, полно, не дыша живем, на цыпочках. Но не в этом главная драма моей жизни. Хотел бы я знать, Лидия Кондратьевна, с какой–такой мыслью вы мне эту квартирку подсуропили? А квартира‑то темная, плохая квартирка… Могли предупредить хотя бы, — он многозначительно замолчал, выпил водки, поморщился и с той же гримасой отвращения продолжал, — они явились ко мне в сентябре. Я это запомнил, потому что доллар уже взвинтился до двадцати с лишком, я тогда даже ночевал в банке, а потом пришел домой помыться, только в ванну залез — звонок. Я в глазок посмотрел — три мужика. Куда же я им буду открывать — голый. Я опять полез в ванну. Через час — опять звонок, но не дверь, а по телефону, зовут Фридмана. Я, естественно, отрапортовал, что, мол, только квартиросъемщик и ничего про Фридмана не знаю. А он: " Чего же ты нас не пустил? Мы же знали, что ты дома. Боишься, что ли?"

Я бросил трубку, зачем мне с дураками общаться, но мужики эти были отнюдь не дураки. В следующий раз они меня у банка подловили и в мою же машину сели. Езжай, говорят, мы скажем, когда остановиться. Я перетрусил страшно, но виду не подал. Не били. Поговорили мирно. Я стоял на своем — знать ничего не знаю, я посторонний человек. Только сказал им зачем‑то, можете, типа того, в ЖЭКе справиться. Правда, это они бы и без меня доперли. Тогда в машине они паспорт, права, все документы взяли… Думал все, хана, это же не восстановить. А они только данные записали, и все назад в бардачок засунули, а потом говорят: "Мы к тебе еще раз придем, только ты не дури, дверь открой, чтоб не ломать. Мы тебе ничего плохого не сделаем, но при условии, что ты будешь вести себя хорошо".

Следующий наш разговор состоялся уже здесь, на этой кухне. Видимо в ЖЭК они уже сходили, потому что твердо знали, что у Фридмана есть дочь. И наказали, что если у меня появятся какие‑нибудь сведения о Фридмановской дочери — Даше Измайловой, то чтоб я немедленно им об этом сообщил. Я сказал, что в глаза этой дочери не видел, и уж если отец в бегах, то и дочь в бегах.

— А они? — всхлипнула Лидия Кондратьевна.

— А они говорят, ты не умничай, а делай, что тебе говорят. А вздумаешь с этой квартиры съехать, мы тебя в твоем банке словим. Твоя квартира теперь явочная, а ты наш Штирлиц. Какая бы родня не явилась, у всех под любым предлогом бери номер телефона, а мы с ними сами разберемся.

Тут логическая цепочка в голове Лидии Кондратьевне четко выстроилась, все звенья цепи сомкнулись, и была эта цепочка похожа на удавку, накинутую разом на их шеи.

Шурику хотелось быть до конца искренним, потому что он сам себе сейчас нравился. Такая вот страдающая сторона. Можно даже сказать — герой. Он совсем было собрался рассказать, что попросил у Даши номер телефона не из‑за Вадима, плевал он на Вадима, а в соответствии с ситуацией. Не помирать же ему, в самом деле, из‑за чужой глупости! Тем более, что сам он с Дашиным номером никуда не высовывался. Более того, он бумажку с цифрами четыре месяца в банке прятал, под дурака косил. Это уж потом… Но строгий тон тетки подействовал отрезвляюще.

— Дальше можешь не договаривать. К тебе пришла Даша, и ты обманом выцаганил телефон.

— Да не выманивал я у нее ничего. Она сама мне его дала. Я же говорил… Вадим прислал письмо.

— Ты говорил, что он, этот Вадим, телефон обрывал. Запутался ты, Шурик.

— Сами вы запутались, теть Лид. Даша взяла семейные письма и исчезла. А троица моя словно растворилась — не звонят. И я носа не высовываю. Моя хата крайняя. Потом явились, опять трое, но уже не те, другие, но по разговору можно понять, что они не с пустого места начали, про Дашу уже все знают. И сразу начали бить. Кавардак устроили чудовищный. Половину сервиза побили, люстру потом тоже новую покупал. И все из шкафов повыбросили — форменный обыск. И записочку с Дашиным телефоном нашли в записной книжке.

— Ты же говорил, что в банке эту бумажку хранил.

Петлица пожал плечами.

— Да вот зачем‑то принес домой — дурак.

Здесь он опять лукавил. Дашин телефон он сразу же прокричал, потому что выучил его наизусть. Мало ли…

Лидия Кондратьевна сидела с серым, как школьный мел, лицом.

— А кто они были — твои гости? Блатные или обычные люди?

— А кто их поймет. Сейчас по языку и одежде блатных даже от милиции не отличишь. И первые, и вторые говорили по–русски, без этих ярких приколов. Может чья‑то крыша, может, бандиты, а может, и ФСБ.

— Ты что плетешь‑то? При чем здесь ФСБ? Фридмана просто подставили. Они на куриных ногах деньги делали. Фирма деньги сгребла, и все разбежались. А этот, пионер старый, остался один с флагом. Слушай, у тебя корвалол есть?

— Нет у меня, теть Лид, корвалола. Так уж перебейся. Я хочу спросить, что ты знаешь про эту фирму? И сам отвечу — ничего не знаешь. Под видом куриных ног можно быть посредником чего угодно. Понимаешь? Чего угодно. И на это "чего угодно" могут быть документы. Мне почему‑то кажется, что именно документы они и ищут. Очень уж как‑то грамотно обыск делали, а что вещи попортили, так душа играла. Вот я и подумал про ФСБ.

После их ухода я день отлеживался, боялся на улицу нос высунуть. А потом позвонил Даше — предупредить, мол: мотай куда глаза глядят. А ее уже не было. Соседи сказали — в отпуске. Я тогда сильно перепугался. Думаю — все, попалась птичка. А потом, уж недели две прошло, а может и того больше, опять звонят бандюги эти.

— Первые или вторые? — с жадностью спросила Лидия Кондратьевна.

— А шут их разберет. И опять вопросы — где Даша, да что Даша? Адрес ее называют — Пригов переулок. Что‑то у них там сорвалось. В апреле вдруг домой наведались: "Нет ли каких вестей?" Повеситься хотелось…

— Опять ты врешь! Почему они так запросто к тебе ходили? А охрана твоя где? Ты же богатый человек.

— Черта лысого я сейчас богатый. А охрана у меня была, да… Только гости всегда так подгадывали, когда я домой без охраны приезжал. С охранником дома ночевать — тоже не обрадуешься. Пашка Рыжий храпит, как… нет в русском языке таких слов, чтоб объяснить, как. Сидит в прихожей и храпит. Второй, Костик — боров прожорливый. Если холодильник битком не набит, его в дом не зови. Он, охраняя, тебя же и съест. Да и не верю я никому.

— А про почку у бандитов разговоров не было?

— Какую еще почку? — зло переспросил Шурик, и Лидия Кондратьевна смолкла.

В эту минуту высочайшего сочувствия Дашиным бедам, можно сказать, скорби, она не столько головой, сколько животным инстинктом почувствовала бесконечное облегчение из- за того, что Петлица ничего не знает об ее истинных отношениях с Фридманом. Так… старый знакомый, попросил квартиру сдать, вот и вся информация. И в какие бы белые, невинные одежды ни рядился племянник, Лидия Кондратьевна отчетливо понимала, что уж ее‑то он бы в первую очередь заложил. Просто это как‑то не пришло ему в голову. Да и те, фээсбешники липовые, тоже лопухнулись. Им бы только спросить — а как ты, милый, в этом доме очутился? Кто тебе эту квартирку порекомендовал? Господи, как страшно‑то! По канату ходим, а канат над пропастью, и узкий, как острие ножа.

— Ты мне вот еще что скажи… Не упоминали ли эти твои гости какие‑нибудь имена. Может, от тебя по телефону кому‑нибудь звонили, — и она стала перечислять названные Фридманом фамилии, особенно упирая на кличку Дедок.

— Да ты что… У них там знаешь какая конспирация! Ни одного слова в простоте. Да и не слушал я их болтовню. Не до того было. Представьте себя на моем месте.

— Не буду. Корвалола нет, так хоть сигарету дай.

— Ты же не куришь, теть Лид.

— Позволяю в трудную минуту.

— А ты хорошо выглядишь. Я еще в крематории хотел тебе об этом сказать, но место неподходящее. Лично у нас в семье мама определяла душевное состояние по волосам. Как по шерсти на породистой собаке. Если волосы блестят, значит, дела хорошо идут, а если тусклые и висят сосульками, значит я в депрессии.

— Я у меня, значит, блестят, — скривилась Лидия Кондратьевна.

— А то…

Догадался, стервец, про парик или нет? Если догадался, гаденыш, и так дразнить меня вздумал… Ее мягкие ладошки вдруг сжались в кулаки.

— А вы сами‑то знаете, где Фридман? — невиннейшим голосом спросил Петлица.

— Что ты? Откуда? Пятая вода на киселе, — заторопилась Лидия Кондратьевна, но тут же одумалась, пора все выворачивать наизнанку и начинать новый разговор. — Ты можешь найти этих людей?

— Нет. Они меня сами находят.

— Ты же говорил — телефон оставили.

— Да они номер мобильника меняют каждые две недели. Сейчас же все разговоры прослушиваются. Может, и нас сейчас прослушивают. Я ни за что не поручусь.

— Вот и хорошо. Не удивляйся, но мне надо встретиться с ними. Да, да, с твоими незванными гостями. Когда позвонят, скажешь им, что, мол, ты ничего не знаешь, ты только посредник. Имени моего не называй. С ними будет общаться сам Фридман. По телефону, разумеется. И пусть они тебе место назначат, где с ними можно будет встретиться.

Шурик смотрел на тетку в таким видом, словно она на его глазах теряла рассудок.

— Ну что ты глаза таращишь? Фридман хочет расплатиться. Тебе за комиссию тоже отстегнет.

— Где же ты эти деньги возьмешь, теть Лид? — печально спросил Шурик. — Или наследство получила?

Ах, не дурак был племянник, не дурак. И уже не жаром, а холодом обожгла Лидию мысль, что сейчас она, именно сейчас, все ставит на карту. Одна надежда, самому Шурику не с руки ее продавать. И вообще, если никому не верить, то и жить нельзя.

И все, хватит. На дворе звезды сияют, за хорошим разговором она совсем забыла о времени. Сейчас в домой, выспаться, а завтра чуть свет — на вокзал. Она едет к Фридману. И слабенькая, розовая, как сильно разведенная марганцовка, мелькнула в мозгах искорка–надежда, а может быть, там она встретит Дашу?

3

Июль выдался одуряюще жарким. Пришла великая сушь. Лес еще бодрился, в сберегших влагу низинках вызрела земляника, а поля, обычное зеленеющие об эту пору сытыми травами, даже косить не стали, зачем зря расходовать дорогой бензин? Над худосочной порослью высились палки прошлогоднего бурьяна, придавая полю нежилой, сентябрьский вид. А ромашки? Разве это ромашки? От цветка осталась одна желтая сердцевина, а лепестки словно ножницами остригли. Засуха!

Огороды тоже угрожали оставить людей без урожая, и трудолюбивые поселяне неутомимо качали воду насосами "Малыш" из многочисленных чистых ключей, бивших из каменистого бедра речного русла. Начальство соседствующего поселка хваталось за голову из‑за невиданного перерасхода электроэнергии, но установленные в избах счетчики наотрез отказывались фиксировать столь высокий расход. Помогали им в этом нехитрые приспособления с нежным названием "жучок". Фридман ставил их всей деревне с необычайной ловкостью.

В деревню направлялись отряды, чтобы застать ворьё врасплох, но весть о появлении наряда распространялась с головокружительной быстротой, и, когда стражи закона являлись в избы, все насосы и шланги были спрятаны, растратчики электроэнергии пили согретый на газу чай или вовсе отбыли в неизвестном направлении, повесив на дверь амбарный замок.

Солнце полыхает, как сбесившееся, ни травинка, ни листок не шелохнутся, небо белесое. Днем стаи ос, мух, какого‑то ядовитого гнуса, вечером, таким же душным и липким, спасу нет от комаров. И еще слухи о саранче и личинках какого‑то прожорливого страшного мотылька — по телевизору показывали. Тот же ящик сообщал о невиданных до сих пор катаклизмах, как‑то наводнениях, граде, ливнях и засухе. Венчик укропа обжирала невиданной красоты гусеница, на капусте прочно поселились белые бабочки, огурцы облепила белесая тля и даже в Дашиных письмах, что стопочкой лежали на подоконнике, обосновались двухвостки — мерзкие твари.

Каждую ночь на Фридмана накатывала аритмия и, держась за сердце, он с яростью клял себя за бестолково прожитую жизнь. Быть на старости лет изгоем и изгнанником — это ли не пытка? И вообще, устал он бояться. Сейчас в Москву ехать рано, жить все равно негде. Но как только он обретет права на свою квартиру и выдворит Петлицу, тут же… А может, и не тут же…

В это тревожное время в деревне по рукам начал ходить некий паскудный журнальчик. Привезли его с собой москвичи. В журнале речь шла не больше, не меньше, чем о конце света. И ведь убедительно написано!

Тема стара, как мир. Сколько стоит белый свет, столько и говорят о его конце. Но в этой статейке не фигурировали Конь Бледный и Звезда Полынь, там вообще не было никакой мистики, а если религия и была приплетена, то очень боком. Некая дама подавала материал бойко и доходчиво, как бы с научной точки зрения. К чести дамы. можно сказать, что в статейке было много ссылок на ученых и обилие знаков вопросов. Сама сомневалась, значит, но молчать не могла. Но особенно автор упирала на здравый смысл. И это у нее как раз получилось. Читаешь про все эти ужасы и думаешь, а почему нет? Очень даже вероятно. Некоторую надежду на то, что это все‑таки бред, внушали разночтения, помимо ссылок на научных авторов, дама ссылалась также на миф об Атлантиде, библейские тексты и Нострадамуса. Как только лекарь объявляет, что лечит все болезни с помощью силы, даруемой космосом, и пиявками, сразу понятно — шарлатан и обманщик. Потому что либо космос, либо пиявки. Эти две "субстанции" одновременно не работают. Либо наука, либо Нострадамус. Ты вправе верить в то или в это, но не одновременно!

В деревне статья имела необычайный успех, и хоть насосы "Малыш" работали в полную силу и отраву на колорадского жука прыскали вовремя, по вечерам, собираясь по домам, люди закатывали в испуге глаза и говорили шепотом: "Пока всё совпадает. Вы помните такую жару? Я не помню. Наверное, мы уже начали переворачиваться". — " Как раз к выборам в Думу и перевернемся" — вторили другие.

Объясним суть проблемы. Почему в одночасье вымерли динозавры, а потом с зеленой травкой во рту отошли в мир иной мамонты? Почему был потоп? А потому, что земля перевернулась. То, что было полюсом, стало экватором, а экватор переместился в Антарктиду.

Виной всему — центробежная сила. Наша Земля- волчок. Под действием центробежной силы вода, песок, донные отложения в океане сползают к экватору. А на полюсах год от года, от тысячелетия к тысячелетию скапливается снег.

Ноев потоп произошел девяносто три века назад — утверждал автор с завидной точностью. Атлантида ушла под воду — восемнадцать тысяч лет назад. В среднем потопы случаются плюс–минус, туда–сюда через восемь с половиной тысяч лет. А мы сколько живем? То‑то же!

Все дело в Грендандии. Чем теплее климат земли, тем больше снега и льда в Гренландии и Антарктиде — на полюсах. Земля — не шар, она чуть–чуть сплющена, в этих впадинках на полюсах снега и лежат. Но достаточно хорошего толчка, чтобы снежные шапки сдвинулись со своего места и поползи к экватору. А что может быть толчком? Ну, скажем, комета… А она прилетит к нам 12 августа, в день полного солнечного затмения.

Конечно, цитировался катрен Нострадамуса, де, в июне 1999 года спустится с небес Царь Ужаса. Страшна ведь не сама комета, а ее осколки в хвосте, каждый осколок величиной с Лужники. И пошло–поехало… Тут же предсказания современных ясновидящих, пророков, шаманов, и колдунов. Эдгар Кейси — величайший предсказатель нашего времени утверждает, что в недрах пирамиды Хеопса есть документ, предсказывающий весь путь человечества, а путь этот кончится в 1998 году. Ну ошиблись предсказатели на год, бывает, но уж в 1999 году конец света гарантирован. Опять же — священный календарь майя. И не забывайте, мы уходим из водного знака Рыбы, тут без хорошего потопа просто не обойтись.

Страшно… Фридман, уж на что был разумный человек, и тот не сразу засыпал по ночам, рисовал себе страшные картины. Эдакий голивудский титаник вселенского масштаба. Журнал был конкретен. В первый день литосферной катастрофы вода в гавани Нью–Йорка поднимется на 75 метров. Но это в лучшем случае. В худшем — дно Атлантического океана наклонится в сторону США, и вода рухнет на бедную Америку. Другая, инерционная волна обрушится на Северо–Сибирскую низменность. Балтийское море начнет переливаться в Атлантический океан, Архангельск будет полностью уничтожен. Далее… Испания станет островом, от Англии останется несколько голых скал, далее… Москва под водой, а с ней Белорусская, Украина, Узбекистан, Азербайджан. А в январе 2000 года произойдет кольцевой разлом земли. Дальше шли еще более фантастические и страшные подробности.

"А ведь это только "географическая" часть катастрофы!" — с оптимизмом восклицала автор. Надо еще помнить, что жалкие остатки человечества лишатся всего — электричества, тепла, дорог, поездов — цивилизации, словом. Все ядерное, что есть на земле — взорвется к чертовой матери. Кончалась статья словами: "Бояться — глупо. Бежать — некуда. Но предупрежденный — вооружен". Чем? — хотелось бы знать.

В этом же журнальчике сообщалось, что Лолита разводится с Сашей, драматург Инин боится холодного моря, а Филипп не мог присутствовать на празднике дня рождения Арбакайте (всенародный праздник, надо же!) по каким‑то своим сугубо личным, концертным делам. И эти мирные слова утешали деревню. Пожалуй, огород все‑таки стоит поливать.

Фридман в конец мира никак не верил, а потом и на приближавшееся солнечное затмение мысленно наплевал. Пусть живут, как хотят. Огород ему поливать не надо просто потому, что его у него нет. Деревня трудилась, а он бездельничал. Хорошо…

Река от засухи обмелела, но ключи, ее питающие, были по–прежнему полноводны. Пробиваясь к большой воде, ручьи промыли в каменных берегах глубокие овраги. Склоны оврагов поросли молодыми березами. Ветер клонил пушистую крону, и казалось, что березы неторопливо и осторожно движутся к реке, но все никак не могут спуститься и подойти к воде вплотную. В том месте, где ключ выбивался на поверхность, запустив корни в свежую воду, стояла огромная, вся в багряных ягодах рябина. Ключевые воды даже в это безумное лето дали зонтичным травам вырасти в полный рост. Осы где‑то рядом гудят, ручей поет.

В молодости часто думалось — какая она, старость? Наверное, гадкая, но углубляться в эту тему не хотелось, потому он тут же переводил стрелки в свое время и жил дальше, поигрывая мускулами. Теперь вот доплыл до дальнего берега. Там болит, здесь ноет… Но все это только разговоры. И на краю жизни можно жить. Иногда только потрясает непохожесть себя теперешнего на себя же прежнего. И не только потрясает — унижает. Начинаешь стесняться своей оплывшей фигуры, сосборенного морщинами лица, неизбежной неряшливости в одежде, все почему‑то к штанам солома пристает. Но вообще‑то все не так плохо.

Самому‑то себе можно сознаться, что жизнь его в деревне сложилась вполне счастливо. А угрозы — почку отнимем, глаз вынем — глупости все это. Может быть, и во благо, что всё так случилось. Не напугай его клиенты до полусмерти, он бы остался в городе, нашел бы какую‑нибудь пыльную, глупую, почти бесплатную работу и тянул лямку, чертыхаясь и проклиная все и вся. И, конечно, ему просто в голову бы не пришло приехать в деревню. Жизнь его сюда сама вытеснила. И еще подумалось отвлеченно про синие бусы на потной, загорелой шее.

Только бы у Дашки было все хорошо! Ради нее теперь только и стоит жить. Ну и Лидия, конечно, преданный друг… чудная женщина. Но только поздно ему на старости лет думать о женитьбе, а амуры крутить, когда челюсть вставная, это, простите, смешно.

Коровы пошли по верхней дороге, подняли пыль, никакой идиллии — ни пастуха, ни свирели, малое стадо пасли по очереди деревенские старухи. Старый раздолбанный уазик промчался, имитируя бешеную скорость, вернее проскакал по дорожным кочкам, как себе Пашка задницу до синяков не отбил.

В палатках, расположившихся на другом берегу, туристы вдруг на полную мощь включили магнитофон. Музыка была нахальная, безапелляционная. Тишина разрушилась на глазах. И ведь в бурьян от музыки не спрячешься, она вопит под каждым кустом. Фридман встал, отряхнул брюки и неторопливо направился вверх по взгорку. Уазик промчался в обратном направлении. У бывшего сельпо, давно купленного москвичами под дачу, он вдруг встал, как остановленный на скаку конь, и потрясенный Фридман увидел, что из него вышла Лидия и застыла, озираясь.

4

Спит дом в Приговом переулке, и только Полозов, любитель отвлеченных идей, не может уснуть. Кашляет он не от курева, а от бронхита. Простудиться в такую жару! Фанты холодненькой попил, гланды и взбунтовались. Шепотом чертыхаясь, опять кашель рвет грудь, он вылез из постели и поплелся на кухню, поставил чайник на газ. Потом сел и задумался: почему у нас, у русских, так? Петр I убил сына, Иван Грозный убил сына. Понятно, нехорошо, и проклятие пало на голову Рюриковичей и на весь приплод Романовых. Кашель опять вцепился в бронхи. Где‑то тут у Машки мед был.

Так о чем я? А… вот. И триста лет потомки пытались понять Петра, имел ли он право или не имел право убить сына во имя процветания нации. И фильмы делают об убийстве сына, в одном Алексей — откровенная дрянь, слизняк, идиот, такого и убить не жалко, а в другом фильме Алексей уже образ–загадка. И все мучаемся, и всех жалко и люто до страсти, и по колено в подлости.

Возьмем другой пример. Англичане, "Лев зимой", вчера по кабельному показывали. Замечательная пьеса, хорошо экранизирована. Речь идет о Генрихе II Плантагенете, батюшке незабвенного Ричарда Львиное сердце. Сыновья у этого Генриха откровенные тщеславные подлецы, матушка — жена Генриха, та еще интриганка. Сам Генрих — почти чудовище. И все на экране обаятельны. Да и миф о них — люди как люди. Ни о каком патриотизме ни слова. Зритель им сочувствует и думает — ловко написано, ловко поставлено. А у нас все о патриотизме и о любви к отечеству, все о том — имел право или не имел право.

Находятся умники, говорят, православие виновато. Мол, у протестантов образец добродетели труженик и накопитель, а у нас — юродивый, который не только богатство, но и мозги Господу отдал. Эфиопы тоже православные. Посмотреть бы, как они живут. Как на лабораторию… Неужели в Эфиопии идея патриотизма тоже главенствующая?

Фактор пространства безусловно играет здесь роль. Большие просторы — большая ответственность. Опять же — климат. В Эфиопии тепло даром дается, а мы должны его мускулами и потом зарабатывать. Морозы подталкивают к объединению и патриотизму. Тяжело живем, тяжело… И потом, в Эфиопии, бардак почище нашего.

Главное, не верить рекламе. Ведь они, паршивцы, не просто шампунь и прокладки пропагандируют. Они внедряют новый образ жизни, новое мышление. Стремись к самому лучшему! На первый взгляд правильно и совсем безобидно. А это что значит? Немедленно руби старый письменный стол и покупай новый, освобождайся от целых и совсем еще приличных штор, чашек, пиджаков, ну и так далее, чтобы купить все новое, лучшее, дорогое. А для того чтоб это все купить, вкалывай с утра до вечера в ущерб чтению и самой возможности просто посидеть тихо и подумать о жизни. Не говоря уж о том, что ради этого "стремись к самому лучшему" мы без зазрения совести грабим недра.

Пока у нас этот лозунг не проходит. Нет такой силы, которая заставила бы советскую женщину надеть в сапоги целые колготки. Есть у них здоровый инстинкт донашивать до конца, до пыли. Но это пока мы бедные. А если, не приведи Господь, разбогатеем? Тогда будем по двадцать часов в сутки работать на помойное ведро.

Петр Петрович вошел в кухню в подштанниках и сильно полысевшей меховой кацавейке. Он явно не допил и смотрел теперь на весь мир с гневливым прищуром.

— Закурить есть? — спросил он, не скрывая раздражения.

— На.

— Цены на сигареты повышают. Слышал?

— А чего слышать? Глаза есть.

— Крадут все, вот и цены растут. Ни у кого нет сознательности. Ведь до чего страну довели, а? Цены надо остановить. Пересажать всех. А тут, видишь ли, смертную казнь отменяют. Я бы их сам всех поголовно перевешал.

— За что?

— А вот за то. Не воруй.

— Всех?

— Всех.

— И меня?

— Тебя вешать, только веревку тратить. Выпить есть?

— Нет.

— Я бы сходил, — сказал Петр Петрович с неожиданным энтузиазмом. — На углу ларек все ночь работает.

— Что ж не идешь? Мани–мани?

— Чего?

— Это в смысле, чтоб я тебе рублик–два. У меня тоже нет. А Машку будить я не буду.

— А что твоей Машке сделается, — дальше пошла безобидная, ласковая матерщина.

— Не можем мы без огненной воды разговаривать, — усмехнулся Полозов.

Петр Петрович обиделся, сдвинул брови, отчего они стали похожи на не к месту выросшие буденовские усы и, явно отвергая насмешку Полозова, важно произнес:

— Во Франции наш самолет на ихней выставке екнулся. И тут вредители.

— Наш главный вредитель — природа человеческая. Человек — главный враг себе. От этого и бедность.

— Говорят, у них хорошо живут, а спирт в аптеках вообще бесплатно.

— Европейские политики выдвинули лозунг — Европа без бедных, Золотой миллиард. И вся планета чтоб на них горбатилась. А все хорошо жить не могут, потому что на шарике перенаселение.

— Это у нас‑то перенаселение? — удивился Петр Петрович. — Да у нас земли непочатый край. Пространство, — он широким жестом обвел рукой закопченную кухню.

— Да пространство это не больно пригодно для жилья. Мы — единственная нация в мире, которая живет на берегах Ледовитого океана. Ледовитый — слово‑то какое. Канаду не считай, у них зимы мягкие, а у нас сорок девять процентов вечной мерзлоты.

— Да плевать мне на эту цифру — сорок девять. До полста не дотянули… — взъярился Петр Петрович. — У нас есть один Чубайс, и этого достаточно. Пока его не повесят, о хорошей жизни можно не мечтать.

— Почему именно Чубайс?

— Да любого из них возьми… хоть Ельцина, хоть Горбачева, мне по фигу, — Петр Петрович опять злобным взглядом обшарил кухню, задержал взгляд на подсолнечном масле, форма сосуда напоминала о сущем. — Все у нас не так — и земли плохие, — сказал он с обидой, — и океан не соленый, и луна светит вполсилы… натощак. Такой вот подавляющий факт, — он поднялся, и, хромая от негодования, поплелся в свою комнату.

Полозов закурил еще сигарету. Ему хотелось вспомнить, о чем он думал до прихода Петра Петровича. Какая‑то мысль была… может и не очень мудрая, но красивая. Мысль эта, при полной ее абсурдности, не унижала, а даже как‑то возвышала. Заболевает он, что ли, окончательно? Может, и температура поднялась. Из‑за шкафчика Ангелины Федоровны выползла вдруг эмблема третьего тысячелетия — песочные часы в виде троекратной римской цифры десять, эдакое выразительное перекрестье. Две первые цифры были закупорены, а в третьей песок сыпался прямо в вечность, мол, время пошло. На эмблему был объявлен всемирный конкурс, победили русские… Талантливый народ! А сейчас, в эти самые минуты, из вторых, еще не окончательно закупоренных песочных часов, высыпаются последние песчинки.

Ему вдруг ужасно жалко стало уходящего столетия. Это что же получается? Пройдет несколько месяцев, и об Шукшине можно будет сказать, что он жил в прошлом веке? И "Мастер" с "Маргаритой" тоже сразу отодвинуться на сто лет назад, и Окудажава. Про Достоевского вообще страшно подумать — двести лет назад, почти рядом с опричниной. А как же "возьмемся за руки, друзья"? И с кем теперь браться, и где плечо друга? В затылок дышит всякая мразь. И ведь главное, совершенно трезвый, а мысли, как у идиота.

Странно, что на таком расстоянии, входная дверь от кухни в пятнадцати метрах, а то и все двадцать будет, коридор коленом изгибается, он услышал, как повернулся в замке с мягким щелчком ключ. А может, он просто присочинил для красного словца, что услышал? Уже звуки всякие мерещатся… Спать надо идти, спать… Пробираясь к своей комнате впотьмах, он увидел в отражении лунного света темную фигуру. Сам‑то Полозов рассказывал потом, а повторять ему пришлось несчетное количество раз, что пошел он именно на звук замка и думал при этом — а не грабитель ли пожаловал в их спящий дом? Мысль была шутливая, что у них грабить‑то? И тут как раз он увидел фигуру, обомлел и крикнул в голос:

— Вы кто?

— Ой, как вы меня напугали! Перебудите весь дом. Что вы орете?

Он узнал Дашу.

— Д–а–а–шенька! Вернулась! Вот славно. А мы уж и соскучились. Где вы пропадали? Хорошо отдохнули? А где ваши вещи?

Он потом рассказывал, что Даша не ответила ни на один из его вопросов и только тяжело дышала в темноте, и даже, кажется, вхлипывала. Но это все задним числом вспоминалось, при ответах на прямые вопросы, а сам он в первый момент ничего этого не заметил, а только обрадовался страшно — вот, есть человек, с кем поговорить можно в бессонницу, и, конечно, Даша не будет клянчить у него деньги, а Марья не будет ревновать, шут ее поймет, почему именно к Даше она не ревнует. Но главное, лучшей слушательницы, чем Дашенька. во всем мире нет.

— Что же это вы ночью? Прямо с вокзала? А у меня чай горячий и мед. Есть еще варенье сливовое. Я сейчас посмотрю в холодильнике, не исключено, что Марьина ватрушка осталась.

Даша не сопротивлялась и без всяких отнекиваний пошла на кухню. Пошла, не заходя в собственную комнату, и Полозов вспоминал потом, что вроде бы ей и не хотелось туда идти. Чай подогрели еще раз — до крутого кипятка, ватрушки осталось совсем мало. Полозов поделил кургузый кусок пополам, чтобы было что Ванечке наутро подать.

А дальше пошел разговор, временами обычный, но по большей части, странный донельзя. На свету Полозов сообразил, что на отвлеченные темы сейчас беседовать с Дашей не стоит. В самом первом и обычном ее вопросе прозвучал надрыв, она каждое слово произносила через запятую, а сама выглядела какой‑то совершенно размягченной, безвольной. Помнится, ему даже пришла в голову мысль про наркотики.

— Ну… как вы здесь живете? — спросила она.

— А мы, моя ласточка, не живем. Мы выживаем. Такая у нас, у россиян теперь скрепляющая идея.

— Меня никто не искал? Сюда не приходили… такие… люди?

— Никто не приходил. А кого ты ждешь?

— Я вот именно… никого не жду.

— Правда, кажется, тебя искала какая‑то женщина. Не знаю, кто. Меня тогда дома не было.

Слова про женщину Даша оставила без внимания, видимо, ее волновали только мужчины.

— Я вам сейчас одну вещь скажу, только это тайна. Я не в отпуске была, и не в Твери. Я пряталась.

— От кого?

— От этих людей, которые могут прийти, — сказала Даша с брезгливой гримасой, и тут Полозов, сочувственно к ней наклонившись, понял, что она пьяна. Правильнее будет сказать, была пьяна, потому что хмель вроде и выветрился, но запах перегара, столь чуждый Даше, остался.

— Где вы напились‑то? — спросил Полозов весело, стараясь сбить ее с мрачной точки. — Я вас пьяной не видел никогда.

— Я сама себя не видела, — согласилась Даша. — А когда увидела… омерзительная картина. И теперь не знаю, как жить дальше. А мне никто не звонил?

— Было, было… Полозов с готовностью рассказал про заграницу и неведомого Петлицу, который жаждет немедленного общения.

— А чего Петлице надо?

— Это он вам сам скажет. Телефон на обоях написан.

— Да знаю я его телефон.

— Он так и говорил. На стене написан рабочий. И велел непременно, сразу же…

— Ну до утра‑то он подождет. Плевать мне на Петлицу… Дело в том…

Знай Полозов, как важны все подробности, все случайно оброненные Дашей фразы, он бы не только запомнил все в точности, но и в дневник занес, была у него такая привычка — переводить услышанное в буквы. Но в ту ночь ему и в голову ничего подобного не пришло, и все Дашины слова он воспринял не более чем метафору сильно пьяного человека. Да и как прикажете понимать фразу о том, что она живет чужой жизнью. А все мы как живем? И еще… она все время бежит, и не может остановиться, ей негде приткнуться, потому что она украла имя… или у нее украли. Все эти излияния он отнес за счет хмеля, который внешне почти исчез, но в мозгу продолжал свою разрушительную работу. Поэтому Полозов беззаботно завалился спать, а когда утром встал, Даши уже не было. И ушла она не в магазин, не на минутку, а как бы навсегда.

5

Вслед за Полозовым рассказ продолжила Сима. Ей нравился Фридман, нравилось выражение его лица, сосредоточенное и одновременно доброжелательное, как бы подбадривающее — я вижу, ты убога и горбата, но именно поэтому и верю каждому твоему слову, и прощаю в твоем рассказе не относящиеся к делу подробности. Счастливые люди эгоистичны и беспечны, они слишком много думают о самих себе, а убогий человек всматривается в мир внимательно, потому что откуда еще черпать силы для жизни?

Да, именно так, на будильнике было семь с небольшим, как раз по НТВ шла передача про убийства, криминал, одним словом, она ее каждое утро смотрит, когда садится за машинку. Это зимой позволяешь себе понежиться, потому что темно и глаза болят за строчкой следить, а летом — главная работа, можно хоть по двадцать часов шить. Правда, новое сейчас мало шьют, новое теперь в магазинах покупают, потому что ткань продают по такой цене, что простой человек не подступится. А перешивать много несут — то юбку обузить, то платье приталить — худеют люди, такая жизнь.

— Ну дальше, дальше, — с разражением всунулась женщина, миловидная, одежда неперешитая, а новенький импортный трикотаж.

— Я пошла на кухню за молоком для кошки. Моя комната рядом с телефоном, очень удобно, когда заказчики звонят. Вышла я с блюдцем, смотрю — Дашенька набирает номер.

— А почему вы думаете, что она звонила именно к Петлице, — опять перебила Симу женщина.

— Так она по стене пальцем водила. Там, где его телефон записан. Там этих цифр целый забор. Я прошла на кухню, иду назад с молоком, а она кричит в трубку: " Вы откуда знаете? Объясните все толком!" С раздражением кричит, знаете так — с надрывом. Потом трубку повесила и чуть не плачет.

— Она вам не объяснила причину своих слез? — вежливо спросил Фридман.

— Да она не плакала, а только была как бы на пределе. Спрашивать я ничего не стала, позвала к себе чай пить. А она говорит: " Нет, спасибо. Я очень тороплюсь".

На женщину Сима старалась не смотреть. Эта Лидия Кондратьевна, также, как Фридман, вслушивалась в каждое слово очень внимательно, но в выражении ее лица было что‑то лишнее, не подходящее к ситуации. Про актеров в таких случаях говорят, что они "неубедительны". Откуда было Симе понять, что для Лидии Кондратьевны весь этот рассказ был сущей пыткой. Фридман не знал, что Петлица был носителем только отрицательной информации, Лидия поберегла нервы жениха и о подвигах своего племянника нечего не рассказала. Что случилось на этот раз?

— И это все?

— Это все, — согласилась Сима, — если что вспомню, потом расскажу, — добавила она, явно цитируя увиденный по телевизору детектив, и Лидии захотелось, тоже цитатно, объявить — "все свободны!", но Фридман опередил:

— Спасибо вам большое. Я надеюсь, что у Даши все благополучно. Просто мы разминулись.

Полозов, Мария и Сима дружно поднялись и вышли.

— Чем скорее мы отсюда уедем, тем лучше, — сказала Лидия. — Эта комната не внушает мне доверия.

— Я должен позвонить Петлице.

— Я сама позвоню.

Он не возражал. Лидия ушла в коридор, и Фридман порадовался возможности остаться один на один с Дашиным жильем. Он все пытался уловить, почувствовать недавнее присутствия здесь дочери. Почти год, Боже мой, почти год прошел… По утрам она смотрела на этот вяз, потом всовывала ноги в розовые тапки, ах, как беспомощно они сейчас смотрятся подле дивана, и бежала занимать очередь в ванную, чтобы почистить зубы. Часы стоят. Они показывают не время, а миг, когда дом умер. Бедный фикус почти засох, но ствол еще зеленый. Фридман пощупал землю в кадке — влажная. Перед уходом Даша вспомнила, что цветок нужно полить. Значит, ничего страшного не произошло. Когда люди бегут от настоящей опасности, они забывают подливать воду в фикусы.

Он прошелся по комнате, заглянул в шкаф, на плечиках аккуратно висели незнакомые ему наряды. Дашка стала модницей, подумал он, и чем‑то эта мысль была ему неприятна. Никто из соседей не говорил прямо, но намеков было хоть отбавляй: норковый жакет… куда‑то исчезла, потом явилась неизвестно откуда — пьяная. Дорогие мои, нравственные качества моей дочери не обсуждаются. Все ваши намеки говорят только о том, что у нее появились некие трудности. И с чего это вдруг Даше звонит Лидин племянник и дает распоряжения? Цепкий юноша, деловой, неприятный… Что в нем Дашка нашла? В следующий момент Фридман выкинул племянника из головы, сознавшись, что пустил мысли по этому безопасному руслу потому только, что до дрожи в коленках боялся за Дашку.

Он не хотел ехать в Москву, о чем и заявил Лидии. Действия одного ряда — ворваться, вломиться, вклиниться, это когда в мягкую сочность арбуза — топором. Именно таким был ее неожиданный приезд — и сладко, и ни к месту. Пока по деревне шли — удивлялись и радовались, а как вошли в закрытое помещение — смутились, и стало грустно. Припав к его груди, Лидия начала жаловаться. Про распад своего "жалкого бизнеса" она рассказывала с юмором, про болезнь и смерть тетки с ожесточением, а потом вдруг стала нежно плакать, при этом улыбалась и говорила, что непременно его спасет. Она толковала о свободе и цене этой свободы — драгоценностях в потертом кисете. Вначале Фридман отказывался понимать, какой–такой клад, какое к шуту, грязное наследство? А когда наконец понял, категорически отказалась принимать помощь из мягких Лидиных рук.

— Вот ведь гадость какая!

— И я говорю, — с готовностью поддакнула Лидия. — Эти камни надо отмыть, как теперь говорят. А где же их отмывать, как не у твоих бандитов?

— Я не могу принять от тебя такую жертву.

— Какая же это жертва, Клим?

— С наследством, если обратить его в деньги, ты могла бы начать новое дело.

— Какое? Эти драгоценности обитают под чертовым знаком. На них разве что личный маленький ГУЛАГ с бараками и колючей проволокой можно организовать. Такой вот личный бизнес.

Даже из вежливости Фридман не хохотнул, а продолжал с мрачным видом твердить, что он один ответственен за свои ошибки и отвечать за них тоже намерен один.

Фридман лукавил. Не в теткиных драгоценностях было дело. Просто они появились не ко времени. Он решил начать новую жизнь. Этот год в деревне многому его научил. От бандитов можно откупиться и другим способом (жизнь подскажет), но это при условии, что они его найдут. А пока… кишка тонка. Фридман решил остаться в деревне навсегда. Фермерствовать в этом благом месте — что может быть лучше? Московскую квартиру как сдавал, так и будет сдавать, это даст некоторой доход, на первых порах он необходим. Взять землю в аренду сейчас не проблема. Он разведет всякую живность: кур, гусей, овец, кроликов и пчел. На это уйдет года два, не менее, он видел, как это делается. Опыт Родиона Романовича, как говорится, в его распоряжении. Трудно, да… но он никогда не боялся трудностей. Просто удивительно, что он этого уже не сделал. Словно ждал чего‑то, и именно приезд Лидии перевел его замысел из области мечты в практическую плоскость — хоть завтра беги в сельсовет… или как там у них теперь это называется.

Конечно, он отдавал себе отчет в том, что Лидия вряд ли согласится жить в деревне, она городская, а потому, как фонтан — эгоистка. Бескорыстно предложенный теткин кисет говорил об обратном, но сейчас об этом думать не хотелось. И тем более не хотелось что‑либо объяснять. Да, первое время он очень тосковал без Лидии. Ее письма из Москвы были живительны. Но время — лучший лекарь. Уже весной он поймал себя на том, что пишет про любовь, скорее, по инерции, чем тоскуя.

К этому времени в голове уже пульсировала некая мысль, как бы предвестие, а если хотите, тезис, что по Гегелю есть исходная ступень диалектического развития. Мысль эта была столь расплывчата, что до времени не хотелось облекать ее в слова. Так только — дуновение… Она касалась учительницы на пенсии, вдовы со странным именем Павла Сергеевна. У нее было справное хозяйство, очень прямая спина и ярко–синие бусы на теплой, всегда вспотевшей от неустанной работы шее. Никаких таких слов меж ними сказано не было, Фридман только ходил к ней за газетами, пару раз яиц у нее купил. Но деревня не город, здесь все на виду, и баба Настя не единый раз говорила: подрули к Павле, все знают, что она на тебя глаз положила. Фридман только посмеивался про себя, но мечта о фермерстве и красивой жизни на природе оформлялась, принимала четкие очертания и даже дарила подробности.

Намедни он к Павле ходил картошки купить.

— Так не созрела еще, Клим Леонидович. Я вчера копнула — горох.

— Я на молодую и не рассчитывал. Я старую картошку прошу.

Пошли в погреб, что стоял через дорогу в саду. Он сказал : "Давай я полезу вниз". А Павла: "Нет, я сама. Картошка вся скукожилась и ростками оплелась. Очистить надо". — " Так я и очищу". — " Не найдете вы там ничего. Слева там для поросенка мелочь отложена, а крупная у меня рогожей прикрыта". Такой вот состоялся трепетный разговор. Кончилось дело тем, что в погреб полезли оба, он первый, Павла за ним. А потом она стала на лестнице юбку руками поддерживать, и с крутой лестницы прямо ему в руки упала. Тело крепкое, ладное, влажная шея блестит. За ведро картошки деньги брать отказалась категорически…

А тут вдруг он должен на какие‑то сомнительные драгоценности купить себе призрачную свободу и уехать в ненавистный город, опять искать работу, получать за нее копейки… Нет, и еще раз нет!

Утром опять вернулись к этой же теме. Лидия была необычайно деловой и четкой.

— Сейчас разговор не о том, согласен ты или не согласен отдавать бандитам теткины драгоценности. Главное — найти тех, с кем мы должны расплатиться. (Конечно, Фридмана тронуло это — "мы"). А одна я не найду. Искать негодяев надо вместе. Я приехала за тобой. Завтра же мы поедем в Москву.

— Нет!

И тогда она сказала про Дашу. У Лидии хватило ума не произнести слово "пропала". Она просто сказала, что Даша не живет в Приговом переулке, что она уволилась с работы, и где сейчас обитает — неизвестно. Фридман не поверил, он был уверен, что в Москве все как‑нибудь само собой объясниться, а тут вдруг появились новые вопросы.

Лидия вернулась в комнату, не удержалась, провела пальцем по пыльному экрану телевизора, хотела сесть, но передумала, стул тоже был пыльным. Дашину комнату она уже ненавидела.

— Шурика нет ни дома, ни на работе. Слушай, поедем ко мне. Я не могу здесь звонить, соседи шмыгают мимо и прислушиваются. У всех ушки на макушке. Поедем ко мне и оттуда позвоним.

— Сейчас, поедем…

Сказал, чтоб отвязалась, а сам продолжал топтаться в комнате, словно ждал, что мебель, щербатые чашки в шкафу, старые, стянутые аптекарской резинкой счета и засохшая корка в хлебнице сообщат ему что‑то важное, что он найдет зернышко в шелухе и мусоре. И нашел‑таки. Сдвинул хлебницу с места и обнаружил паспорт. Его оставила на столе перед отъездом за границу Варя, Даша сунула паспорт под хлебницу и забыла о его существовании.

Представьте теперь потрясение Фридмана, когда он понял, что его дочь ушла в свой загадочный мир без документов. Как всякому совку Фридману представлялось это совершенно недопустимым, советская гражданственность въелась в душу, как угольная пыль в легкие шахтера. Удивление перед беспечностью дочери было столь велико, что он даже не обратил внимания, что на фотографии у Даши была новая прическа, и вообще, зачем бы, кажется, ей менять фотографию в паспорте.

Лидия была более наблюдательна. Во всяком случае, она увидела, что Даша значится в документе под другой фамилией. Теперь главной ее задачей было не заострять на этом внимания Фридмана. Лидия нутром чувствовала, что если сейчас не уведет его отсюда, то не уведет никогда.

— Все! Бери паспорт, и поехали. Я помыться хочу, я есть хочу. Мы сможем вернуться сюда в любой момент.

Она сунула паспорт Даши в сумку и решительно направилась к двери. Фридман покорно последовал за ней.

6

Перед отъездом в деревню Лидия Кондратьевна особенно тщательно убрала квартиру, но сколько ты ее не скобли, не мучай мокрой уборкой, стойкий запах лекарств сразу не выветрится. Избалованный экологически чистой жизнью, Фридманов нос сразу уловил этот тяжелый дух, и потому все как‑то болезненно, и как казалось Лидии, брезгливо, морщился.

Поели, кофе попили, закурили… Лидия Кондратьевна с трудом подыскивала тему для разговора, нельзя же все время молчать. Говорить же о главном она остерегалась, потому что чувствовала себя предательницей. Петлица, пачкун, опять высунулся на первый план. Теперь его подвигов от Фридмана не скроешь. А мало ей позора! Про тетку–стукачку она полностью отчиталась, а предательство племянника хотела если не скрыть, то затушевать, провести его как‑то боком. А тут в самый кульминационный момент он, придурок конопатый, опять выскочил, как кукушка из часов.

— Позвони еще раз…

Ах, не так все представлялось, не так. Она ехала к любимому, неся на крыльях ему свободу, и всю дорогу сладко предвкушала встречу — безумное удивление, безумная радость, ну и все такое прочее… А тогда, на деревенской улице, любимый не столько удивился, сколько растерялся. Он даже обнять ее на глазах деревни не посмел, а суетливо повлек на околицу в чужие хоромы, которые стали ему домом.

Поскольку вопрос о Даше не был задан, Лидия Кондратьевна опять ухватилась за наивную надежду, которой грела себя всю дорогу — Даша здесь, в деревне, куда же ей ехать в минуту опасности, как не к отцу. Тогда растерянность Фридмана была вполне объяснима. Он не знает, как представить дочери неожиданную гостью. Но, переступив порог, Лидия Кондратьевна поняла — Даши здесь нет. И опять она смолчала. Любая женщина ее поймет, не смогла она сразу заполнить его сердце дочерью, потому что ей самой не осталось бы там места. А тут Фридман сам, упреждая ее отчет, сказал весело, что получил от Дашки письмо, у девочки все замечательно, она даже мечтает поехать в Крым. Здесь Лидия Кондратьевна на Дашкин счет совсем успокоилась, Крым многое объяснял.

Она позволила себе расслабиться и целиком отдаться собственным заботам. Лидия приехала, чтоб мужа обрести, и обретет. А что жених пуглив и не жарок, так ведь не виделись почти год! Слова и буквы иногда разжигают страсть до неимоверных размеров, но письма — это особый мир, порой он вовсе не зеркален реальному. Если прямо говорить, они очень немолодая пара. Но она была отверста любви… и все ее надежды теперь были на полноценную ночь. А как мечталось‑то? Он обнимет ее так сильно, что легкие не смогут расправиться, чтобы ухватить новую порцию воздуха, и она задохнется, почти задохнется… И когда он зароется лицом в ее волосы, она оттолкнет его слегка и скажет: "Сюрприз…" Нет, лучше не так. Пусть обнимет, зароется лицом в волосы, потом все, как у людей, а когда они блаженно, расслабленно закурят, она вдруг захохочет весело, это непременно — весело, заразительно засмеяться, чтобы он спросил? "Ты что?" И тогда она скажет: "Сюрприз!" и с хохотом, шутовским жестом, эдакое — о–ля–ля! — снимает с головы парик. " Тебя мои волосы волнуют? А у меня пучок на затылке с малую луковичку. Кудрявую каждый полюбит, а ты бери меня полысевшую — нестяжательницу. Главное ведь — душа!" И Фридман тоже расхохочется и станет ее целовать, целовать…

И не посмела. Любовь, конечно, случилась, но все было так добропорядочно, обстоятельно, запрограммировано. Только и посмела, что схулиганничать. Когда закурили, она сказала: " Совсем мы, мой милый, поизносились. Я все хотела у тебя спросить, завел ли ты часы." Фридман всполошился — какие часы, где часы? У Стерна, в романе про Тристрама Шенди, от его имени и ведется рассказ. Действие идет во всю прыть, но герой романа все никак не может родиться. Наконец, с трудом, в плотное полотно текста всунулась тема зачатия. Здесь уже недалеко и до рождения. Зачали родители героя по недомыслию. Они были очень благоразумные люди. Любовь у этой пары случалась по расписанию раз в месяц и совпадала с важным делом — в этот день, тоже по расписанию, заводились часы. А здесь из‑за каких‑то неурядиц в доме про часы и забыли. И вот в момент соития, презрев все законы страсти, супруга вдруг спросила :"А не забыл ли ты, милый, завести часы?" Супруг так перепугался, что соитие кончилось беременностью.

Фридман внимательно выслушал рассказ, развеселился, но через минуту уже сопел в подушку. Где же здесь парик снимать?

Мука ожидания, ее знают все. Вертящийся телефонный диск вводил Фримана в состояние прострации, она боялась, что, в конце концов, он жахнет по телефону чем‑нибудь тяжелым. В наше время всем свойственно одушевлять предметы и делать их, безвинных, носителями зла. В конце концов, Лидия Кондратьевна усадила Фридмана на диван, подушку положила, может, соснет с дороги, поставила на стул пепельницу, включила телевизор, а сама ушла на кухню единоборствовать с телефоном.

Фридман действительно задремал, когда с кухни раздалось громоподобное:

— Я дозвонилась!!

Он вскочил с дивана, не понимая, где находится, ужасно ныло плечо, которое отлежалось от неудобного положения. С кухни доносился Лидин голос:

— Почему не можешь сказать? Что значит — перезвоню. Когда?

Шурик перезвонил как и обещал — через пятнадцать минут. Оказывается, он не хотел говорить из банка, потому что его кабинет прослушивается. А номер мобильника он только что поменял, поэтому чувствует себя в относительно безопасности.

— При чем здесь твой мобильник? Зачем мне надо знать в эту минуту, что ты номер поменял? Где Даша?

— Тетя Лида, мой мобильник — не тема для обсуждения. Вы спросили, я ответил.

С Шуриком говорили по очереди, говорили долго, уточняя каждую деталь, задавая вопросы дельные, а иногда совсем нелепые. Сущность случившегося умещалась в одной фразе: " Я сказал ей, чтобы она немедленно сматывалась с Пригова переулка, потому что там опасно", но Шурик готов был пятьдесять раз повторять одно и то же. Он опять чувствовал себя героем. Кажется, и не сделал ничего значительного, но судьба выдала ему шанс показать себя порядочным человеком, он шансом воспользовался и этим полностью реабилитировал себя не только в собственных глазах, но и в теткиных.

— Насколько я понял, она была в больнице, — орал натужно Шурик. — Нет, напрямую ничего, только намек. Но я понял также, что из больницы ей удалось бежать. С чем лежала? Не знаю. Может, воспаление легких, а может, ветрянка. Не в этом суть. Мир не без добрых людей. Что? Я говорю, не без добрых людей.

— А сейчас‑то где Даша?

— А я почем знаю. Оно и хорошо, что не знаю. Мне не звоните. Если что, я сам позвоню. Да успокойтесь вы! Чует мое сердце, что она в безопасности.

Бледный, мокрый, совершенно обессиленный Фридман с трудом добрался до дивана. Лидия накапала в рюмку валокордин. Он безропотно выпил, крякнул, словно спирт принимал. Взгляд его на мгновение осоловел.

— Ну, рассказывай теперь все. Ты же скрыла от меня главное, верно? Почему твой племянник все время повторял :" Я, теть Лид, теперь перед вами чист"? А камнями тетушкиными ты от меня откупиться хотела, да?

— Клим! Одумайся, что ты говоришь?

— Да ладно, чего там…

И бедная Лидия Кондратьевна поведала обо всем, и про предательство Шурика, и про то, как Дашу бандиты искали.

— И ты все это знала и ничего мне не рассказала. Девочка лежит в больнице, а ты мне пишешь, что все хорошо.

Несправедливо было говорить ей такие слова, но в голосе Фридмана звучала такая кромешная мука, что стыдно было объяснять и оправдываться. И не Лидию корил он в первую очередь, а себя. Подставил ребенка, а сам скрылся в райские кущи.

— Ты что, думаешь, ей там почку вынули? Такие операции делают совсем в других местах. И потом, ты же получил от Даши письмо. На штемпеле — июнь… Она пишет про Крым… — лепетала Лидия Кондратьевна.

— Какая почка! — простонал Фридман.

Не мог же он сознаться Лидии, что сам думал то же самое, и тут же одергивал себя — старый дурак! Только деньги, живые деньги нужны были темным охотникам, деньги, полученные не через призрачный медицинских бизнес, а через шантаж, взятку, грабеж и убийство. Видно мало он в своих деревенских просторах смотрел телевизор, а то бы ему с экрана внятно объяснили современную мораль, да еще бы и по плечу похлопали, мол, так держать, товарищ Фридман, плохо тебе — иди торговать или убивать, третьего не дано.

Лидия прилежно следила за мимикой любимого, все лицевые судороги брала на заметку и все пыталась почувствовать, какое место во Фридмановских мыслях занимает она сама. А он вдруг глянул ей в глаза, отер ладонью мокрый лоб и хмыкнул:

— Тристрам… — имя английского джентельмена прозвучало, как ругательство.

"Ну вот и все", — спокойно подумала Лидия. Он цитатку из господина Стерна никогда не простит. Видно, ей на роду написано, чтоб любовь обходила стороной. Размечталась на старости лет… Но в сумраке этих обидных и горьких мыслей Лидия Кондратьевна твердо решила, что чашу унижений допьет до конца: Фридмана у бандитов откупит и Дашку найдет. И там, Клим Леонидович, живите, как хотите.

— И ты, и я знаем, что сейчас Даша жива и здорова. Так что все твои выпады ни к чему, — в голосе Лидии звучали трезвость и деловитость. — Дело совсем в другом. На вот, посмотри… — она достала из сумки паспорт и протянула его Фридману.

Это был правильных ход. Увидев рядом с фотографией дочери совершенно незнакомую фамилию, Фридман настолько обалдел, что тут же перестал заниматься самоедством и даже простил Лидии "тайные игры за его спиной". Положим, Дашка вышла замуж, но зачем ей менять имя, отчество и день рождения? И фотография какая‑то странная, взгляд чужой, вызывающий. Что же его дочери пришлось пережить, если фотографируясь на документ в темной и безликой лачуге фотоателье, она не смогла придать взгляду нейтрального, доброжелательного выражения.

— Выглядит совсем, как настоящий, — задумчиво сказала Лидия. — Смотри, паспорт выдан восемь лет назад. Как ты думаешь, зачем Даше понадобилась эта ксива?

— Ты считаешь, что это подделка?

— Разумеется. Только зачем она Даше понадобилась — вот вопрос.

— Ты подозреваешь ее в чем‑то плохом? Сознайся.

— Брось, Клим. Я убита, понимаешь? Убита.

— Ну прости… Что‑то я совсем не в себе, сердце стучит, как африканский барабан. Прописка‑то здесь должна быть, — он полистал паспорт — Все на месте — улица, дом номер…

— Да липа все это, — Лидия со злостью вырвала паспорт из его рук и бросила на стол.

— Может и липа, но не исключено, что там живут какие‑то люди и кое‑что знают.

7

Ошибка Фридмана и Лидии Кондратьевны состояла в том, что они пришли к Соткиным днем, когда Марина и Виктор Игоревич были на работе, а в доме была одна Наталья Мироновна, которой было строго настрого запрещено открывать дверь чужим людям. Грабителей они не боялись, что у них красть‑то? Но в последнее время появились грабители иного сорта, с личиной благостного обмана, на крючок одного из них старушка и клюнула накануне, то есть полностью заглотила приманку.

Звонок в дверь был очень решительным. Наталья Мироновна не стала открывать сразу — спросила: кто? За дверью проблеяли что‑то невнятное. "Уже собственной тени боимся", — подумала Наталья Мироновна, нерешительно открывая дверь, решив, что сразу захлопнет ее в случае опасности.

Перед ней стоял молодой человек. Амплуа его в жизни можно было определить как роль четвертого или пятого плана — злодей, а может быть, простак, но в обоих случаях личность невыразительная: лицо серое, нос большой, глаза круглые. И вдруг при виде Натальи Мироновны он совершенно преобразился. В совиных глазах его появился чистейший, лазоревый цвет, а на губах заиграла детская радость.

— Вы программу ТВ-6 смотрите? — спросил он вкрадчиво.

— Нет, у нас нет такой программы, — Наталья Мироновна очень хотела закрыть дверь, но воспитание не позволяло.

По телу молодого человека, словно ликующая мелодия, пробежала дрожь. Так жизнеутверждающе умеет встряхиваться породистые собаки, выражая безусловную преданность хозяину.

— Это совершенно не важно, — прощебетал он. — Я упомянул эту программу только потому, что на ней завтра будут показывать материал о нашей акции. "Финитбанк" проводит благотвортельную акцию. "Финитбанк" лучший и самый надежный в мире банк, таких акций не устраивает ни один банк на свете, — он поднял длинный, утолщеный в суставе палец. — Наш банк решил вручить населению две тысячи комплектов подарков. На ваш район выделили сорок!

Он говорил радостно и очень слаженно, каждая фраза подгоняла другую, лицо лучилось счастьем. Смоляное чучелко, подумала Наталья Мироновна, трудно будет от него отклеиться.

— И сегодня, о, счастливый день, мы дарим согражданам подарки. Я представитель банка. Я принес вам благую весть. Я выбрал именно вас!

— Не надо меня выбирать! — крикнула Наталья Мироновна.

— Нет, нет! — В его жесте была неумолимость рекламы "Тайда", — я выбираю только вас. Сейчас трудное время. Канун третьего тысячелетия так болезнен. Вы слышали про полное затмение? Находятся негодяи, которые говорят о конце света. А я несу людям радость. Чистую радость! Я должен сделать вам подарок!

Но Наталья Мироновна продолжала упорствовать, сердце подсказывало, что здесь какой‑то подвох.

— Я не люблю получать от жизни подарки просто так. Сейчас по телевизору всем делают подарки, вещами и деньгами. Я считаю, что это голый разврат. Разврат души. И потом, если тебе жизнь задарма делает подарок, то она непременно отнимет в другом месте. А у нас и так неприятностей выше головы.

Он не понимал. Он не мог понять. Он весь был запрограммирован на ликование. И главное, не делал никаких попыток войти. Он торчал на пороге, как вбитый гвоздь, вернее ноги в потертых башмаках изображали вбитые гвозди, а тулово извивалось, как трава в ручье.

— Но хоть показать вам подарки вы позволите?

Она непроизвольно чуть–чуть приоткрыла дверь, и он тут же сделал шаг вперед. "Господи, зачем я это делаю? Сейчас ударит по башке — и кранты". Но паническая мысль тут же исчезла, в квартире молодой человек выглядел еще более хилым. Площадка перед дверью была пуста, сообщники не угадывались.

Он втек, влился в коридор, а оттуда в кухню и тут же стал доставать из породистого пакета яркие коробки. Вещички выглядели заманчиво. На каждой коробке ярко горело "made in japan ", на каждой была указана цена в долларах — весьма внушительная. Здесь были бритва, миксер, утюг и великолепный набор ножей. Только коробка для ножей была трухловата, яркая, красочная, но мятая.

Нежданный гость стал показывать, как пользоваться всем этим богатством. Дивная американская бритва… сюда палец, вот так в розетку на два часа и бреешься двое суток.

— А что я буду брить? — неуверенно спросила Наталья Мироновна.

— Подарите! А вот утюг… отпариватель, разбрызгиватель. О, японцы в этом знают толк!

Утюг выглядел внушительно, емкость для заполнения водой подкупала матовой коричневой. Миксер был обычным, ничего особенного.

— Ну как, берете?

— Ну ладно, беру.

— Я счастлив, что доброта победила! — воскликнул молодой человек и почему‑то несколько напрягся. — Всё это, — он царским жестом обвел вскрытые коробки, — стоит триста рублей. Вы видите истинную цену этих вещей. Она обозначена в долларах. Тысячу рублей банк вам дарит, а взамен просит вернуть только триста на организационные расходы.

— Так они платные что ли? Вы же говорили — подарок.

— Подарки бесплатные. Вы посмотрите. Вам дарят в долларах, а оплатить нужно только дорожные расходы. Рублями.

Она растерялась, не ответила сразу — нет, помедлила всего малую секунду, и этого было достаточно. Он понял, что деньги у старушки есть, и опять принялся жонглировать словами. Наталья Мироновна его не слушала. Она подсчитывала. Такой утюг один стоит триста рублей. Ну, не такой, но похожий. У них‑то утюг совсем ни к черту. И Маринка порадуется. В доме от Варькиных подвигов, как после извержения вулкана — гарь в воздухе стоит. Виктор так и говорит — воздуха не хватает. И все время держится за сердце. Левая рука всегда в согнутом положении, как в гипсе. А здесь — новый утюг! Подарок от хороших людей. И миксер. А старый миксер увезем на дачу. Не век же мы будем собственную дачу проходимцам сдавать, настанут и лучшие времена. Миксером будем сбивать сливки с малиной. Только малина сейчас по такой цене идет, что не подступишься. Да и сливки в доме нечасто бывают. Купишь иногда к кофе малый пакет, семья сядет за стол да сразу и выпьет. Что их взбивать‑то?

— "Финитбанк" дарит вещи первой необходимости. Эти вещи с такой харизмой…

Принял триста рублей и тут же смолк. Веселье его поднялось еще на один градус, хотя, кажется, и подниматься было некуда. И уже на лестничной площадке, видно бес попутал, он сделал‑таки неверный ход.

— Вы видите, я несу людям счастье. Все просто в восторге. Многие просят два подарка. "Финитбанк" столь щедр, что не отказывает никому. У меня как раз было два пакета. Может, вы возьмете еще один? Всего шестьсот рублей за такие прекрасные вещи!

— Шестьсот? А не много ли для дорожных расходов?

Он тут же одумался.

— Вы чудесно выглядите. Главное — здоровье! Счастья вам, счастья и радости, — цепко сжимая в руке деньги он быстро, почти бегом, бросился вниз по лестнице.

Наталья Мироновна ушла на кухню, разложила перед собой подарки и поняла, что настроение у нее окончательно испортилось. Как противоречив человек. Только что радовалась подаркам, и вот она их уже ненавидит. Почему этот банк должен ей что‑то дарить? Это так унизительно. Все эти харизматические банки ограбили ее дочь и зятя, увели из дома внучку, довели людей до бедности, и готовы за все откупиться миксером.

Она взяла в руки маленький нож. Он был удивительно легким, на стали все те же иностранные слова, край поддочен зубчиками. Она попробовала чистить им картошку. Нож был ни к черту. Правда, длинная пила перепилила батон весьма успешно. Секач доверия не внушал, он был такой легкий, что им разве что тесто рубить… или кашу.

Ладно, посмотрим миксер. Одна насадка вставилась легко, вторая — никак. Душе стало просторнее. Понятно, брак… обманули. Лучше брак, чем подарок. Потом и вторая насадка влезла в гнездо. Включила в сеть. Воздух миксер перемешивал довольно бойко. Бритва полное барахло, но утюг хороший.

Вечером Наталья Мироновна предъявила подарки дочери, и разразился чудовищный скандал. Как плотину прорвало. Видимо, старушка нарушила важный закон энтропии, пробила дыру в мироздании, и все обиды и недоразумения, которые скопились под крышей после "второго Варькиного побега" устремились в эту дыру, образуя грохочущую воронку. И, как всегда, ни слова по сути. Все вылилось в привычный, каждодневнй всхлип: " Мы тут копейки считаем, а ты… Ты!…"

— Я езжу на оптовый рынок, чтобы сэкономить тридцать рублей. Мы отказываем себе в покупке книг. Виктор, профессор, доктор наук, целыми вечерами делает переводы каких‑то ужасных текстов для глупых журналов — помесь мистики и идиотизма! А ты знаешь, во что мне обходятся твои лекарства? А ты покупаешь уцененку, залежалую дрянь, и еще уверяешь меня, что это подарки.

У Натальи Мироновны, что бывает крайне редко, дрожали губы.

— Но утюг‑то хороший.

— Ты посмотри на его дизайн (выучилась доченька новым словам!). А шнур… Разве японцы будут делать шнур к утюгу в двадцать сантиметров? Этот японский утюг клепали в подвале под нашим гастрономом.

— В конце концов, я могу себе позволить заплатить за дорожные расходы из собственных денег… — старушка уже плакала.

— Собственных денег! Скажите, пожалуйста! Я стараюсь у тебя пенсию не брать, так только, иногда… чтоб у тебя было на карманные расходы. Но не на глупость… Не на поощрение всяких проходимцев!

И главное, Виктор стоял рядом, и вторил жене — бу–бу–бу…

— И запомни, мама — никогда, ни при каких обстоятельствах не открывай дверь чужим людям.

Ночью Наталья Мироновна глаз не сомкнула, все думала, ломала голову. Что и говорить — бедность унизительна. И ведь не пожалуешься никому. Все говорят — плохо тебе, иди торговать. Видно этому в худой обуви — плохо было, он и пошел. И легенду сочинил в лучших традициях, мол, дарим. Но если все пойдут торговать, тут же возникает вопрос — чем? Положим, товар из‑за океана подвезут. А дальше что? Так этот товар по кругу и продавать? Да кто же его купит, если ни у кого денег нет. Вот ты и купила — грустно подвела черту и заснула, наконец, уже под утро.

На следующий день опять пришли. Наталья Мироновна их в глазок хорошо рассмотрела: двое, мужчина и женщина, без пакетов, наверное, их в машине оставили. И ведь немолодые люди, а тоже пошли в торговлю. Звонили долго, настырные попались, а потом ушли ни с чем.

Вечером Наталья Мироновна с удовольствием рассказала дочери о своей бдительности. Марина рассеянно ела суп и только приговаривала, мол, правильно, так и надо. А потом вдруг спросила с раздражением:

— Что они к нам повадились? Что они у нас тут вынюхивают? Никому дверь не открывай.

Вечер прошел спокойно, а на следующий день состоялся телефонный разговор, после которого Марине пришлось впустить в дом незнакомых людей. Позвонил мужчина.

— По этому адресу проживает Варя Соткина?

— Положим, — строго сказала Марина, сердце тут же заколотилось, как бешеное. Она все время жила в предчувствии какой‑то страшной развязки.

— Вы не могли бы позвать ее к телефону.

— Вари нет дома. Что вам от нее надо? И кто вы такой, черт подери?

— Это говорит ее отец. Мы могли бы встретиться?

8

Отворилась дверь, и они вошли, первым — Фридман, за ним, настороженно осматриваясь, Лидия Кондратьевна.

— Это я вам звонил, — сказал Фридман. — Позволите пройти?

Марина не посмела предложить опасным незнакомцам сменную обувь, но гость сам снял башмаки и стал шарить глазами в поисках тапок. Все выглядело ужасно глупо. У Марина дрожали руки, и она никак не могла подобрать пары. Осанистый мужчина в стоптанных банных тапках, один вообще рвань, выглядел слишком нелепо и безобидно, словом, никак не соответствовал роли, в которую его обрядила Марина. Для женщины, к счастью, подобралась приличная обувь. Гостей проводили в большую комнату. Помолчали. Потом Марина тонко крикнула:

— Мама!

Наталья Мироновна появилась сразу, видно, за дверью стояла. Она села на стул, чопорно сложила руки на коленях и прошептала, не разжимая губ:

— Они…

— Мама, вот этот человек утверждает, что он Варькин отец, — Марина закурила и порадовалась, руки перестали дрожать, следовательно, она вполне владеет собой.

Если Наталья Мироновна и удивилась, то только чуть, явно не в стиле ситуации. Она была готова к любым событиям. Она упорно считала купленную уцененку подарком. А если судьба что‑то задарма дарит, то тут же сервирует неминуемую гадость.

— Вы меня шантажировать пришли? — продолжала Марина. — Вам это не удастся.

— Я бы не стал с этого начинать наш разговор, — примирительно заметил Фридман, он не хотел ссориться. — Для начала я представлюсь.

Марина с невозмутимым видом выслушала его фамилию, имя, отчество, потом представилась женщина.

— Это ваша жена?

— Это мой друг.

— Ну слава Богу. Я‑то я решила, что эта дама предназначена на роль матери.

Лидия Кондратьевна поежилась, искоса взглянула на Фридмана, но тот был всецело сосредоточен на хозяйке дома. Видно было, что он в высшей степени на взводе, но старается держать себя в руках.

— Я ни в коем случае не собираюсь вас шантажировать, — доброжелательность Фридмана была явно наигранной, он всеми силами старался не дать разговору спуститься до пустой перебранки. — В конце концов, в наше трудно время каждый зарабатывает, как умеет. Мы сейчас девушку в метро видели, в руках плакат — покупаю дипломы, школьные и институтские. Если уж милиция считает, что это правомочно, то я пас… в таком сумасшедшем доме — я пас… Правда, я совсем иначе представлял эту квартиру, честно скажу. Но я, знаете, год жил в деревне и совершенно отвык от московской жизни. Вы ведь просто посредники, правда? А производством надлежащих документов занимаются где‑нибудь в другом месте, в подвале, скажем. И смешно думать, что подпольная фирма, как собственное клеймо, будет писать в документах свой адрес. Тем более удивительно, что вы Соткины и есть.

— Клим, прости меня, — вмешалась Лидия Кондратьевна, — но ведь мы не знакомиться сюда пришли. Мы пришли узнать, где твоя дочь.

Марина уже поняла, что гости ее не сумасшедшие и не шантажисты. По манере держаться, по языку, по легкому надрыву, который проскальзывал в словах Фридмана, она поняла, что это люди ее круга, что они стали жертвой какой‑то ситуации, в которую замешана Варька, и теперь с помощью глупой выдумки ищут свою правду. Чтобы добраться до истины, надо дать им высказаться.

— Да, — тут же подтвердил Фридман. — Именно за этим мы и пришли. Вряд ли она живет в вашем доме. Хотя — кто знает… Я не видел ее год. Она пропала. Скажите, где мы можем ее найти? Если за услугу нужны деньги, мы согласны на любую сумму. И ни в коем случае не будем приплетать сюда милицию.

Лидия Кондратьевна с готовностью закивала. Разговор опять зашел в тупик. Тьма беспроглядная, косматый лес вокруг! Марина беспомощно посмотрела на мать, но та была вся внимание, явно видя в происходящей сцене какой‑то смысл.

— Вы нас с кем‑то путаете, — беспомощно начала Марина, но Наталья Мироновна тут же ее перебила:

— Сами бы рады узнать, где она. Да не знаем. Сбежала. Второй раз сбежала. Первый раз со скандалом, а во второй, это уже после больницы, тихая была. И все равно сбежала, тайно. Дочь по ней все глаза проплакала, а про зятя и не говорю.

— Вам‑то что так убиваться? — с горечью произнес Фридман.

И тут, как флюс над гнилым зубом лопнул, все вдруг разом закричали. Каждый вопил о своем: Наталья Мироновна про колдовство, Марина — про загадки, которые она устала решать, Лидия все пыталась обозначить вещи своими именами, то есть "назовите сумму", а Фридман укорял собравшихся в нежелании говорить искренне.

— Да замолчите вы, ужасная женщина! — крикнула истерично Марина, повернувшись всем корпусом к Лидии, та захлопнула рот и вдруг стала икать.

— Скажите мне пожалуйста, — продолжала Марина, голос ее прерывался, как после долгого бега. — Что вы здесь толковали про мою квартиру? Как вы узнали наш телефон?

— По адресу.

— А адрес?

— Вы не могли бы дать мне стакан воды? — встряла Лидия

— Потерпишь, — жестко бросил Фридман и полез в карман за паспортом. — Да вот же, вот, — он протянул липовый документ Марине.

— Откуда это у вас? Мама, посмотри… — Марина всхлипнула. — Она жива?

— Надеемся, — жестко крикнула Лидия, борясь с икотой, и тут же, понимая недопустимость подобного тона, добавила: — Мы у вас хотели узнать.

— Мы сейчас разберемся, разберемся. Спокойненько, на свежую голову. Здесь просто какое‑то недоразумение. Мы не–до- разумеваем. Мама, может. чаю? Дама икает… За чаем всегда как‑то сподручнее.

— Да подожди ты со своим чаем, — ворчливо сказала Наталья Мироновна. — Вы нам на вопрос ответьте. Как к вам Варькин паспорт попал?

— Он на столе лежал. В ее комнате. Под хлебницей. Видимо, она его забыла. А может, в данный момент ей этот поддельный документ не был нужен, — четко ответил Фридман, осознав вдруг, как приятно отвечать на прямо поставленный вопрос.

— И вы утверждаете, что Варька — ваша дочь?

— Моя дочь — Даша Измайлова. Но в мое отсутствие она купила себе новый паспорт. Девочку можно понять, у нее были стесненные обстоятельства. Но вас я ни в чем не виню. Я скорее благодарить вас должен.

Марина совершенно сомлела от вороха непонятных слов, но Наталья Мироновна уже не выпускала ситуацию из рук.

— Это никакая не Даша. Это внучка моя — Варенька, а это, — она взмахнула рукой, — ее дом, из которого она и сбежала.

— Это моя дочь, — закивала Марина. — Отец ее на работе. Он сейчас придет.

— Зачем вы меня дразните? Этот паспорт в Дашкиной комнате лежал, — потрясено сказал Фридман.

— А почему я должна вам верить? Кто вы такие? — Марина даже кулаком по столу стукнула от вспыхнувшей вдруг ненависти к этим двум испуганным, взъерошенным, явно больным людям.

— Клим, а может это правда — не она? — робко спросила Лидия Кодратьевна. — Ты же сам говорил — взгляд чужой. И вообще, фотография так иногда искажает человека.

Наталья Мироновна меж тем принесла да так и шмякнула на стол семейный альбом. Не вставленные в гнезда фотографии рассыпались по столешнице веером. И на каждой фотографии Фридман увидел свою дочь. Вот ей два года, вот пять, она стоит по пояс в морской воде и хохочет беззубым ртом. И так хорошо видна на цыплячей грудке родинка в виде неправильного сердечка. Было от чего сойти с ума. Изображение Дашиного первого школьного дня. Именно таким он и отпечатался в памяти. Она сидит за партой, рядом букет с гладиолусами, руки сложены, как у примерной ученицы, и та же самая красная кофточка с белым воротничком, он сам ее и покупал. Или синяя была кофточка? Забыл, все забыл. А это групповой детский сад. Та же воспитательница–толстуха, те же дети. Хотя помнит ли он детсадовских детей? А воспитательницы сплошь и рядом толстухи. Просто все настолько похоже, что не отличишь — параллельный мир, в котором многие годы проживала ее дочь, а он и не знал об этом.

Лидия давно уже пребывала в столбняке, а Марина приободрилась, сейчас эти странные люди встанут и уйдут, все уже разъяснилось. Впрочем, просто так их отпускать нельзя. Они должны дать исчерпывающее объяснение и рассказать все, что им известно про Варю.

— Я отказываюсь что‑либо понимать, — устало сказал Фридман, — если это какая‑то интрига, то почему так сложно? И уж совсем непонятно — зачем?

— Да все тут понятно! — вскричала Наталья Мироновна. — Их две. Одна — наша Варька, другая — ваша дочь. И никакое это не колдовство, а полная реальность. Так сказать — факт! И где они только снюхались? И теперь наша Варька в Монте–Карло в рулетку деньги просаживает, а ваша дочка — в бегах.

— Неужели они так похожи?

— В этом и загвоздка. И почему они как две капли — это у родителей надо спросить? Может они близнецы?

Марина испуганно посмотрела на Фридмана и вдруг смутилась. Гостю тоже явно было не по себе.

— Как девочки могут быть близнецами при разных родителях? — негодующе воскликнула Лидия.

— Мало ли… перепутали в роддоме. А может. сознательно подменили. Люди, знаете, какие бывают…

— Мама, ну что ты, право. Еще скажи, что и меня подменили в роддоме, и ты мучаешься со мной всю жизнь. Ставь лучше чайник.

В этот момент и раздался звонок в дверь.

— Виктор опять забыл ключи, — сказала Марина и пошла открывать.

Наталья Мироновна посмотрела в след дочери и заговорщицки пошептала гостям:

— Я прожила с Петей честную жизнь. Мы никогда друг другу не изменяли. А у вас как? Сейчас разберемся…

— В чем? — смиренно усомнился Фридман, лицо его выражало полную растерянность.

Комедия абсурда сделала разворот, чтобы, грозя новыми скандалами и разоблачениями, пойти назад по кругу.

9

Сейчас телевизор у нас проводник религии, культуры, миропонимания, он наш гуру, и потому жалко, что зачастую он бывает так недалек и агрессивен. Днем программы еще можно смотреть, там клуб путешественников, что‑нибудь про животных, беседы с неглупыми людьми, а вечером только та информация, которая ниже пояса. Главный действующий герой — грубая сила и точный прицел. Убивают подробно и долго, а потом занимаются соитием. И почему‑то ящику очень важно, чтобы за этим наблюдали миллионы. Это ведь, знаете, как общественный туалет без одной стенки. Секс — такая интимная вещь! Или это особый вид наслаждения — чтоб прилюдно? Но ведь это насилие над естеством. Это болезнь, при которой особь мужеска пола обнажает прилюдно крайнюю плоть. Называется… забыла, как называется, но точно есть медицинский термин.

Здесь недавно забастовку показываали. И вместе с бастущими по улицам шел Тулеев… или Лебедь, забыла. А может, каждый из губернаторов шел по собственному городу с плакатом "Так жить нельзя". Естественно, я тут же представила на улицах Москвы с подобным плакатом Ельцина, идет он, государь наш, и требует — немедленно заплатите шахтерам, запретите чернуху и порнуху, ну и прочее… И ничего смешного. Требуй — не требуй, все делается как‑то само собой. Впрочем, когда Бог хочет наказать, он лишает людей разума.

TV показывает лютые убийства, а само тоже с плакатом — дайте, сочините, придумайте положительного современного героя. И тогда мы не будем каждый вечер целиться в вас с экрана. Совершенно советская постановка вопроса. Соцреализм также натужно искал положительного героя, эдакого передовика производства с крыльями. А сейчас позарез нужен "новый русский", и чтоб без красного пиджака, без распальцовки и блатного жаргона, он должен быть деловит, удачлив, красив, словом, всё как у них на Западе, но при этом "развитая русская душа".

Я к тому, чтоб объяснить читателю, почему написала этот роман. Хотя он и сам поймет, не дурак.

Вся столичная субкультура бьется, аж вспотела, чтобы привить нам то же понимание красоты и счастья, как у них, за бугром. Все эти глянцевые, зовущие к успеху журналы — для одной тысячной (а может, для миллионной) части населения. А кто интересуется теми гражданами, которые мечутся, как угорелые мыши, в поисках хлеба насущного? Им тоже нужны "печатные площади". Издайте для них хоть маленький журнальчик на плохой бумаге, но чтоб он был им впору, чтоб хоть каким‑то боком соответствовал их убогому быту. Журнальчик можно назвать "Бедные люди" или "Маленький человек", словом, вполне в традициях прошлого века.

При социализме я была "человек с большой буквы" и "звучала гордо", а теперь, чтоб по миру не пойти, составляю родословные для состоятельных людей. Бедный ко мне не пойдет, у него денег нет, да ему и не надо. А богатые за малую мзду очень хотят приобрести приличных предков. Не скажу, чтобы каждому нужно было иметь непременно знатную дворянскую родню. Это я в самом начале работы каждому старалась угодить. А теперь вижу, многие хотят иметь хоть каких‑нибудь реальных предков, потому что все предки в советское время за полной ненадобностью были потеряны. А иных и вовсе опасно было иметь. Поэтому их не только вычеркнули из памяти, а придумали вместо них других, социально годных.

С этими, которым нужна подлинная родня, работать интересно, но настоящее творчество, сознаюсь, начинается тогда, когда заказчик ждет от тебя чего‑нибудь такого–эдакого. Напрямую он об этом не говорит, только бросит вскользь, что, мол, по семейному преданию прабабка с маминой стороны была столбовой дворянкой. Ну а дальше — пошло поехало.

Вначале я пользовалась только энциклопедией Брокгауза и Эфрона. На мое счастье, там перечислялись все княжеские, графские и вообще сколько‑нибудь знатные российские фамилии. Бывает, что и сыщешь покойную дворянку и всю родню ее. В этих случаях я на хорошей бумаге отпечатывала, несколько отредактировав, энциклопедический текст и ставила свою подпись. Естественно, при такой работе родословное дерево моих богатых заказчиков имело чрезвычайно тонкий ствол, ветвистость которого была немногим больше телеграфного столба.

Как меня клиенты находили? По объявлению в газете. Чистая самодеятельность! Это уже потом я узнала, что есть генеалогические агентства, что можно получить лицензию и работать в Государственном архиве древних актов, а также в областных исторических архивах. Узнала, что главный источник информации — метрические книги города и домовые книги в ЖЕКе, что есть Военный архив в Лефортово, где хранятся материалы о русской армии. Не стоило обходить вниманием и церковные книги, в которых имеются даты рождения и смерти всех прихожан. Церковные книги при советской власти практически не велись, но от царского времени сохранились, потому что писались в двух экземплярах. А можно просто поехать в деревню или в провинциальный городок и порасспрашивать. Людская память удерживает в себе три поколения.

За тщеславие люди согласны платить большие деньги, вот только кроить часто было не из чего. Помню, появился у меня некий Сергей Сергеевич Кравченко. Отца расстреляли за месяц до его рождения, но мама перед смертью твердо говорила, что он… Голицын. Клиент не предъявил ни одного документа, ни единой фотографии, на руках было только желание приобщиться к высокому роду. И при этом еще спесиво утверждал, что является не только Голицыным, но и потомком Дмитрия Донского, потому что одна из внучек Донского вышла замуж за родоначальника рода Голицыных. Он говорит, я согласно киваю головой. Кончилось дело тем, что Кравченко начал орать:

— Вы все еще сомневаетесь? Посмотрите на мое лицо! Я же похож!

Он достал вырезанную из старой "Нивы" фотографию с изображением царской семьи и свиты. Где‑то там из‑за аксельбантов выглядывал его предполагаемый предок. У меня было очень мало опыта в работе, но я все‑таки понимала, что за экстерьер в графья не принимают.

— Ну хорошо, положим, вы Голицын.

— Что значит — положим? Подтвердите.

— Подтверждаю, — произнесла я важно.

Он смертельно обиделся.

— Мне нужна бумага. Вы же удостоверяли личность других заказчиков.

— Да, на основании документов. Но мое удостоверение, это только подтверждение проведенной работы, подтверждение моего поиска. А на ровном месте я документ выдать не могу. Я — не Запись актов гражданского состояния. Да и для дворянского собрания мои поиски — не документ.

— Да был я у них, — сказал Кравченко, — с ними вообще невозможно иметь дело. Такие снобы!

Мы расстались. Спустя месяц он мне позвонил и сказал, что купил графский титул у знающего человека и получил соответствующий документ на пергаменте. Теперь он Сергей Сергеевич Голицын–Кравченко. Каков гусь! Я, помню, посмеялась, а потом задумалась. Лет через пятьдесят, когда он уже помрет, внуки обнаружат этот пергамент и ни в чем не усомнятся — Голицыны мы! А мне оставалось только обругать себя, что упустила заработок.

У следующего заказчика не было породистого экстерьера. Внятных документов тоже не наблюдалось. Но у него была целая сеть бензоколонок и секретарь, похожий на опереточного негодяя - "юноша мрачный с видом голодным". Очевидно, в уличных, а может, боксерских боях ему повредили челюсть, поэтому говорил он с треском и хрустом, словно щебенку жевал. И вот, лязгая фарфоровыми зубами, секретарь сказал, что хозяину, тут он снизил голос до тишайшего шороха, Джуна предлагала оформить любой титул с документами, все чин чином, мог бы стать князем, графом и даже маркизом. Но хозяин "все это считает за обман и хотел бы иметь хорошую родословную законным путем". Это я‑то законный путь! Умрешь со смеху. Но, видимо, моя репутация была уже лучше, чем сама работа.

И что вы думаете? Имея на руках только потертые метрики бабушки и дедушки, а также название деревни, в которой их раскулачили, я совершенно честным и законным путем доказала, что предки их были однодворцами. Для неграмотных скажу, что Петр I записывал детей боярских, не имеющих собственных крестьян, в однодворцы, то есть в крестьянское сословие. В конце работы я имела честь познакомиться с самим хозяином бензоколонок. Та–акой, я вам скажу, денди! Теперь на дворянских балах танцует.

Не могу не рассказать еще об одном клиенте, тем более что он появился после кризиса 17 августа, который подрезал мою клиентуру, как бритвой. Седовласый, с военной выправкой — бывший бармен, он имел в собственности кроме ресторанов пару–тройку казино, словом, деньги лились рекой. Он был умен и не без юмора. Мы с ним очень сердечно поговорили. Он принес мне ворох бумаг из семейного архива с прабабушками и прадедушками, там были дворяне, священники, мещане, военные с приличным чином, имелся даже подполковник царской армии — он сгинул на Соловках. Непонятно, зачем "бармену" была нужна родословная моей кухни, если он и так все про предков знает. Он тут же сознался, что затеял весь этот сыр–бор ради внучки, хочет ей подарок сделать ко дню рождения.

— Странный подарок.

— Почему странный? — он пожал плечами. — Мне, например, на шестидесятилетие звезду подарили.

— Героя? — не поняла я и внутренне скривилась, как‑то не вязалось в сознании мысль, что человек с такими всепонимающими глазами будет носить купленный на рынке чужой орден.

— Нет, ну что вы, — рассмеялся он и ткнул пальцем в окно. — Мне подарили звезду в небе с сертификатом, подтверждающим права собственника. Где‑то в созвездии Льва. Хотели этой звездочке дать мое имя, но я воспротивился. Так и называется она теперь астрономическим языком с цифрами и латинскими буквами.

Я, помню, была тогда потрясена (эдак ведь и солнце можно купить) и спросила, как идиотка:

— А это дорого?

— Не знаю, это подарок, — ответил он весело, а потом добавил тоном делового человека, — но думаю, что в допустимых пределах.

По моим понятим, его пределы были беспредельны, до созвездия Льва. Сознаюсь, я несколько выделила его из прочих клиентов, и хоть он меня об этом не просил, его родословное древо под моими руками расцвело прямо на глазах. Работу он принимал очень скрупулезно, рассматривал каждую деталь, то бишь колено, замечаний никаких не делал и только когда прочитал, что его пра–пра–пра принимал участие в Бородинском сражении и пал героем, покосился на меня несколько настороженно. Родословная была принята на ура. И высшей похвалой были не дополнительные деньги, которые он отстегнул щедрой рукой, а короткая фраза: "Внучка будет довольна".

И никакой здесь для себя беды в нравственном отношении я не вижу. Может быть, с Наполеоном бился его однофамилец, согласна, но доказать это никому не под силу. Кроме того, огромному количеству внучек совершенно наплевать, участвовал ее предок в Бородинском сражении или нет, а этой, оказывается, "будет приятно". Да я бы сюда Ливонскую войну приплела и битву при Грюнвальде, если б была уверена, что внучка знает, кто с кем воевал. Вырастет хорошая девочка с достойной родословной, а от деда получит в наследство звезду. Интересно, каким представляется человеку жизнь — во всем ее объеме — если у него есть собственность в созвездии Льва, удаленная от владельца на сколько‑то там миллионов световых лет.

Как я уже говорила, заказчики на предков после кризиса у меня сильно поубавились. И вдруг в компании у Верочки Луковой, есть у меня такая приятельница из богатеньких, я получила совершенно неожиданный и щедрый заказ, который шел несколько стороной от моих привычных занятий. Дело касалось не столько родословной, сколько установления родства двух молодых особ. Читатель, если таковой нашелся, уже наверное. догадался, что я и есть автор, но не сочинитель, а пересказчик. Но пересказывать иной раз и труднее.

Эта Варя Соткина меня сразу заинтересовала. Она явно играла "вамп", хотя усмешка ее и реакция на застольный треп говорила, что девочка много умнее созданного ей образа. При этом в ней был стиль. Сама она мало говорила и вообще вела себя, как случайный человек, случайный не только в этой компании, но как бы вообще в любом застолье, где много едят и пьют. Нас познакомили. Она была суха и деловита.

Позднее, уже у меня дома, я рассмотрела ее получше, хотя она по–прежнему застегнута до подбородка и очень в себе уверена. А вообще‑то, девочка явно обиженная, хотя вроде бы и обижаться было не на кого. Она очень ловко прятала свою обиду за внешнюю броню. Мне даже показалось, что броня здесь и диктует, и тем неожиданнее прозвучали добрые, даже, скажем, ласковые слова, адрес ее двойницы — неведомой мне пока Даши Измайловой. О себе она несколько надменно сказала, что ей совершенно все равно, связаны они родственными узами или нет, но "Дашу это заботит", а посему вот вам деньги, фотографии и исходные данные, подробнее обо всем расскажет сама Даша.

Мы договорились, что она же принесет недостающие документы и ответит на все вопросы. Была там какая‑то размытая семейная тайна, о которой, скорей всего, и не знает уже никто, потому что участники событий умерли. Я, помню, тогда решила, что девочки — сироты, и потом была очень удивлена, обнаружив, что "носители тайны" пребывают в добром здравии.

Поскольку деньги были заплачены, я послала запрос в Котьминский роддом с просьбой сообщить о рождении близнецов в указанный мной период. Ответ я оплатила, и он был получен довольно быстро: были такие роды, и не в единственном числе.

На этом работа с предполагаемыми близнецами кончилась. Даша Измайлова так и не появилась, поэтому я имела право отложить их дело в долгий ящик, а потом вообще забыла о существовании девушек.

Однажды утром в страшную жару раздался телефонный звонок. Здрасте, я Даша Измайлова… Я сказала, что дело ее на нуле, что она в этом сама виновата, потому что не напоминала о себе, и что я готова встретиться в любое удобное для нее время.

— Сейчас, — тут же согласилась Даша.

Но именно "сейчас" я не могла принять мою клиентку. Я вела чрезвычайно интересное дело, настолько интересное, что даже руки чесались. В двух словах, буквально в двух… Представьте себе ситуацию. Офицер и коммунист с весьма известной фамилией под Ленинградом попадает к немцам в плен. Зная, что немцы расстреливают офицеров и коммунистов, он переодевается в шинель убитого солдата, в кармане шинели- документы. Из плена офицеру с товарищами удалось бежать. Он был зачислен в полк солдатом уже под новой фамилией, предположим, Петров, так звали убитого солдата, мир праху его. На этот раз офицер боялся уже КГБ. Война кончилась, он вернулся в Москву к матушке. Мать была умной женщиной — Петров так Петров, оно, может, и к лучшему. Под этой фамилией он женился, родил сына, умер тоже Петровым. И вдруг внук узнает, что он никакой не Петров, а носитель известнейшей княжеской фамилии, потомок Гедиминов, клянусь не вру! Как доказать?

Сколько я проторчала в архивах, лучше не рассказывать. А кончилось дело тем, что мы нашли в домовой книге запись о том, под какой фамилией жил этот офицер до войны. А тут и свидетели сыскались. Со временем суд подтвердил права внука носить законную фамилию. Не последнюю роль сыграло здесь то, что клиент был богат. Во время звонка Даши Измайловой дело потомка Гедимина находилось в самом разгаре. Словом, я попросила перенести нашу встречу на завтра. Она настаивала на сегодняшней встрече.

— Я вас подожду. Назовите мне, пожалуйста, ваш адрес.

Я опешила. Мне показалось странным, что она будет ждать меня не в собственном доме, а на улице на лавочке. Но у меня не было времени задавать вопросы. Надо тебе — жди на лавочке! Я внятно, два раза повторила свой адрес и пообещала быть в два, ну. в крайнем случае, в три. Она согласилась.

10

Я напрочь забыла, что меня кто‑то там ждет на лавочке возле дома. По делам я задержалась дольше, чем предполагала, клиент попался дотошный. Явилась домой только в два, приняла душ, переоделась. Жара стояла страшная, паркет плавился. Разделась до лифчика и панталон. Есть у меня такие шелковые порты под условным названием "никербокеры" (для тех кто не знает — никербокеры надевают для игры в гольф). Я их в жару надеваю, чтоб ноги в кровь не стереть. Я потому так подробно описываю свой наряд, чтоб вы поняли, какое впечатление я произвела на Дашу. Словом, переоделась, поела, послушала последние известия — ничего утешительного — кто такой Путин? Почему вместо Степашина — Путин? Одно понятно — он нам по менталитету необходим. ФСБ в России, как Пушкин, "наше всё". Преображенский приказ, тайная канцелярия, Третье отделение, охранка, КГБ… ну и так далее. Мы самые бестолковые в мире, ленивые, с характером размазанным, душа у нас загадочная, а в ФСБ — никакой загадки, только уверенность и верность долгу.

И ведь организовано все в этом ведомстве великолепно! Почему, например, в военном Историческом архиве приятно работать. Я про Лефортовский дворец говорю. Я там много предков своим клиентам сыскала. В военном архиве хранятся материалы с конца XVII века: "Коллекция послужных списков русской армии". Для пользователя коллекции великолепно сработан алфавитный ключ по трем первым буквам — имя отчество, фамилия. А кто заказчик ключа? НКВД… Им нужно было быстро, сразу найти российского офицера и приплод его, и на свет вытащить. Вот выберут Путина в президенты, и он начнет насаждать у нас западное мышление как брадобритие. Равняясь на Петра I. А что с нами делать, если свободой пользоваться не умеем и все норовим украсть — чужую нефть, чужой никель, чужую жизнь. Если принудительное брадобритие начнется, я опять пойду книжки–раскладушки писать, оно безопаснее, чем работать с военным архивом. А может, двинусь в правозащитники… соблазнюсь, стану штатным сотрудником справедливости. Впрочем, рядом с Новодворской я себя не вижу.

Однако я отвлеклась. Вспомним события этого дня. Я уже сидела за компьютером, когда раздался звонок, и не по телефону, а в дверь. Ненавижу общаться с населением, когда у меня работает компьютер. Соседка, конечно, опять у нее телефон не работает. Я никербокер подтянула и в голом виде прошлепала к двери. Думаю, если Райка — убью!

Открыла дверь — девица. Я ее не узнала. То есть я и не могла ее — узнать, потому что не видела никогда. Но она была двойником Вари Соткиной, а Варя из тех женщин, которые запоминаются. А тут стояло измученное, обиженное создание с челкой, прищуренными глазами, которые пристально, и, как мне показалось, злобно меня рассматривали. Только тут я сообразила, что это та, которая прождала меня полдня на лавочке. Понятно, ей не за что меня любить, тем более что в никербокере я похожа на городскую сумасшедшую.

— Входите. Вы — Даша?

— Да, я Даша Измайлова. Вам заказали работу и оставили деньги.

— Садитесь, пожалуйста.

Я не стала выключать компьютер. Все наши дела мы решим в пять минут.

— Это хорошо, что вы пришли, наконец. В свое время мы договорились с Варей, что я примусь за работу, как только получу дополнительные документы. Еще, кажется, вы мне должны были что‑то рассказать, а вы исчезли. Естественно, я ничего не сделала.

— У меня и сейчас нет никаких документов. Только метрика о рождении.

— Ну вот видите. Задаток я верну, а делом вашим, простите, заниматься не буду.

Она вскинулась вся, вернее, как говорят в романах, по телу ее пробежала дрожь (куда она там пробежала — не ясно), а потом пролепетала?

— Как же так? Вы моя последняя надежда.

— Так уж и "надежда". Вам только так кажется. Вы не представляете, как часто я это слышу. Приходит клиент и заявляет, что для него сейчас самое главное, самое насущное — доказать его дворянское происхождение. Как будто сейчас без дворянского титула прямо жить невозможно, шагу ступить нельзя. В эпоху перемен все воруют, кто недра, кто заводы, а кто титул. И обывателя преследует настойчивая мысль — если я сейчас не украду, то, значит, никогда. То есть, если я сейчас князем не стану, то и всем моим потомкам тоже придется прозябать в "гражданах". А так хочется, чтоб дети мазурки танцевали на дворянских балах.

— Мне не надо быть дворянкой.

— Ваше дело я помню только в общих чертах. В последнее время я запретила себе браться за дела, которые кажутся мне сомнительными. Начинала я, теперь я могу позволить себе быть откровенной, как неуч и авантюристка. Такими же были и мои клиенты. "Врач мне сказал — курить для вас смерть. Я дал ему пятьдесят баксов, он и позволил". Помните этот анекдот? Я и вела себя, как этот врач. Энциклопедии мне было вполне достаточно, чтобы выдать клиенту информацию, сомнительную, разумеется. Удивления достойно, сколько у нас было князей. Раньше я думала, что князья у нас только удельные, но оказалось, что в XVII- XVIII веках был огромный приток обрусевших князей из татар, которые приняли православие. Все эти Кудашевы, Тенишевы, Кугушевы, Дашкины, Еникеевы, Чигадаевы… Зачем я вам все это рассказываю? Привычка, знаете, хвост перед клиентом распускать. Но за ваше дело я не возьмусь. У меня сейчас лицензия, я плачу налоги и стараюсь делать работу по возможности честно.

Я достала выданные мне для работы двести долларов, положила их перед Дашей, но она даже не взглянула на деньги. На меня она тоже не смотрела. Взляд ее был сфокусирован на ножке кресла, но эту ножку она тоже не видела, перед мысленным взором моей гостьи разворачивались другие картины, видимо, безрадостные. Безусловно, чем‑то она была похожа на Варю Соткину, но, во всяком случае — не характером. Да и черты лица ее были словно размыты, во всем сквозила вялость, безучастность. И главное, она вовсе не собиралась уходить.

— Хотите соку… или кофе? — а что мне еще можно было спросить в этой ситуации.

— Хочу.

Кофе она пила жадно, прихлебывала маленькими глоточками, явно не чувствуя вкуса. Взгляд там же — на ножке кресла, но что‑то в голове у нее крутилось, какие‑то мысли завихрялись, как смерчи.

— Ну, подумайте сами. Что мы сможем найти в роддомах с вашей етркой на руках. У нас даже устойчивой семейной легенды нет. Кто сможет подтвердить ваши родственные связи? Акушерки, что ли? Но ведь это было двадцать семь лет назад. Кажется, куда проще поговорить с родителями. Но для этого я вам не нужна.

— Послушайте, — заторопилась она вдруг, — как вас теперь называть? Элла Викентьевна или Анна Васильевна?

— Элла, конечно. Я вернула себе прежние имя и фамилию. Какая я Ростопчина? Это только вызывает лишние вопросы и недоразумение.

Вы видите, в наших диалогах, я была очень многословна. Это оттого, что мне все время приходилось чем‑то заполнять паузы. Даша обладала удивительным качеством образовывать вакуум в разговоре, а долгое, многозначительное молчание для меня вообще непереносимо.

— Послушайте, Элла, вы моя последняя надежда, потому что я потеряла лицо. Я только тогда смогу стать собой, когда докажу, что у меня есть сестра, с которой нас кто‑то разлучил по недоразумению или злой воле. Я уже сама не знаю, кто я, где мне жить, кого любить. Я говорю — меня не слышат. Не слышат, как сумасшедшую. Я хочу вернуться на свое место. Но для этого все надо объяснить людям.

— Девочка моя милая, ну я‑то здесь при чем? Уверяю вас, все ваши беды от наших поисков никак не зависят. Всё в вас самой. Загляните в себя и разберитесь.

И тут произошло нечто, что меня до глубины поразило. Можно просто сказать — Даша заплакала, но это значит — ничего не сказать. Она заслезоточила. Все произошло без всякого внешнего мускульного усилия, лицо ее не исказилось, не сморщилось, не напряглось. Так слезоточат иконы. Въяви не видела, только по телевизору. По прекрасному нарисованному лицу льются слезы или кровь. Как достигают этого эффекта, да и эффект ли это, не моего ума дело, но так льются слезы к большой беде, это я точно знала. Мне стало ее безумно жалко.

— Может, поешь чего? — сказала я с интонацией полной дуры.

Она подумала и сказала: "Нет!", потом еще подумала: "Хочу. Но если я поем чего‑нибудь, я сразу засну. Я лучше расскажу вам вначале. У вас доброе лицо, и мне кажется, что вы мне поможете. А деньги у меня есть. Я вам на расходы еще дам".

Я все‑таки настругала бутербродов, салатик овощной сообразила, сок поставила в высоком бокале и выключила компьютер. И еще я надела кофту. Мне казалось неприличным сидеть перед слезоточившей в одном лифчике. И вот, откусывая попеременно от всех бутербродов, мешая шпроты и сыр, забыв про вилку и ухватывая помидоры пальцами, Даша поведала мне свою неправдоподобную историю.

Понимаете, я не верила, что они похожи, как две капли воды, а задаток полгода назад взяла, потому что я у всех тогда задатки брала, мол, там разберемся. Увидев Дашу воочию, я удивилась, с чего эти девочки взяли, что они близнецы? Но если Дашу Измайлову Варина мать признала, то это, знаете ли, серьезное свидетельство в пользу моих клиенток.

Я оставила у себя Дашу не потому, что я добрая самаритянка, а потому что ей совершенно некуда было идти. Броситься сразу заниматься ее делами я не могла, Кроме потомка Гедимина имелся еще один важный клиент. А заплатил он мне так, что все близнецы мира могли на время успокоиться. Даше я велела написать письмо отцу с подробными объяснениями и ждать ответа. Фридман, конечно, заберет девочку к себе в деревню, и все ее беды рассосутся, насколько это вообще возможно в подобной бандитской истории в нашем бандитском государстве.

Ответа от Фридмана ждать нужно было долго, но Дашу это не волновало. По–моему, главным раздражителем в ее истории были не отец и не бандиты, а этот мальчик — Антон, которому Даша непременно хотела "все доказать". Была и еще причина, по которой я решила поехать с ней в пресловутую Котьму. Мне нужна была концовка. Сознаюсь, именно тогда я решила описать эту историю. Как бы ни была я увлечена теперешней работой, писать‑то все равно хочется. А тут готовый сюжет! Если страна под охраной ФСБ опять свалится в советский вариант социализма, то мою лавочку сразу прикроют. Но… не каркать! Скажу только, что копаясь в чужих родословных, я накопила кучу сюжетов. Вопрос только, будут ли они востребованы читателем, потому что убийца там обычно государство, оно же и вор, секс там в ночных рубашках и при выключенном электричестве, к голубым относятся в старых традициях, а про наркотики просто не знают.

Мы с Дашей хорошо жили. Она была тихая, как мышь, окна мне перемыла, безропотно стояла у плиты. Отоспалась, отдохнула, а потом утром за завтраком я вдруг присмотрелась и увидела Варю Соткину, право слово, одно лицо!

11

Фридман отказался искать "своих бандитов". Впрочем, не откажись он, Лидия Кондратьевна все равно не пустила бы его в эти игры. Он был совсем какой‑то ватный, без стержня, потому что пребывал в состоянии ожидания. Ждал он, вестимо, Дашу, при этом не давал волю нервам, потому что верил — с его дочерью никакой беды произойти не может, это он пять раз на день повторял, как молитву, но взгляд при этом имел отсутствующий. Похоже, что и все существо его отсутствовало в Лидиной квартире. Он пребывал в каком‑то другом мире, где слова жить и ждать — синонимы. Ел мало, спал много, категорически отказывался от телевизора — там все врут, от книг — у меня от них голова болит, и читал только "Известия", лениво отказываясь обсуждать прочитанное.

Иногда говорил с тоской:

— В горы хочу… Знаешь, в Средней Азии удивительные закаты. Лиловое и желтое — эти два основных цвета и для гор, и для неба… и чтоб киргиз на косматой лошадке по отлогому склону. Красиво.

— Средняя Азия теперь заграница, туда ехать никаких денег не хватит. Париж дешевле.

Он ее не слышал. Ну и пусть его. Видимо, в средне–азиатских горах ему легче ждать Дашку, а киргиз на лошади — символ гонца с хорошей вестью.

О странном совпадении, тайне, если хотите, или как Фридман определил — "знании", полученном при общении с Соткиными, они не говорили. На эту тему в первый же вечер было наложено вето. Лидию это "знание" поразило куда больше, чем Фридмана, и она тоже начала высказывать предположения — разлученные близнецы, ошибка в роддоме… В этом состоянии душевного шока и любопытства Лидия настолько потеряла бдительность, что рискнула, правда, неопределенно, размазано, предположить: " А может быть ты, Клим, не все знаешь? В конце концов, когда Дашенька родилась, та был "в поле…" Фридман, который до этого что‑то мямлил неопределенное, мол, да, удивительно, чего только в жизни не бывает, мол, бедная девочка, сколько ей пришлось… после невинного предположения Лидии впал в такую ярость, что она рот ладонью прикрыла и мысленно поклялась — никогда, ни при каких обстоятельствах не поднимать больше эту тему.

Словом, ясно было, что освобождение Фридмана из долгового плена ложиться целиком на ее хрупкие и немолодые плечи. Она не роптала. Россия — женская страна, ради мужика любая готова пойти на подвиг. Нормальная женская работа — чего там.

Ой, как про уголовников писать не хочется. Братва лезет из всех щелей — кино, театр, конечно, телевизор, он отдает бандитам куда больше времени, чем информационному каналу. Про криминалитет обыватели знают больше, чем про собственную жизнь. Ментов с крыльями любят беззаветно, хотя и считают лакировкой действительности, а вот вампиры, оборотни, воры и убийцы — здесь всё правда, всё, как в жизни.

В первую очередь Лидия рассчитывала на Петлицу. Уж если ребятки столько времени пасли Шурика, а потом напали на Дашу, то дело было действительно важным. Правда, Фридман уверял, что уж очень больших денег через его руки не проходило. Да и сумма, которую ему поставили в недочет, тоже выглядела странной — восемьдесят тысяч баксов, даже до сотни не округлили.

— Шурик прав. Им бумажки были нужны, — попробовала Лидия привлечь Фридмана к разговору. — Одним — деньги, другим — бумажки.

— Угу…

— Вот и будем искать тех, кому нужны деньги.

— А бумаги? Бумаг‑то у нас нет.

— Бумаги я для них потом сама напишу, — ответила Лидия беспечно, хотя шутить совсем не хотелось, даже как‑то жутковато было. Шурик тоже на эту тему не шутил, а закатывая глаза говорил шепотом — ФСБ.

Почему на эту тему писать трудно? Про участие уголовного мира в этой истории Фридман вообще молчал, а Лидия, если и делилась с автором чем‑то, то очень неохотно, крохами, словно буханку хлеба воробьям крошила. И не потому, что ей жалко было подарить лишний сюжетик, просто она была напугана.

И только про Петлицу Лидия рассказывала без внутреннего запрета. Видимо. считала, что при любом обороте дел любимый племянник все равно вывернется, потому что по беспринципности и наглости явно относится к людям риска, а главное, он ей ничем не помог. Она говорила племяннику:

— Шурик, ты должен найти мне этих людей. Я тебя об этом уже столько времени прошу, а ты словно не слышишь.

— Ну не знаю я, где они! Они мне домой звонили, а теперь смолкли. Пропали!

— Как же пропали? Ты же сам говоришь, что банк прослушивается.

— Это, теть Шур, совсем другая команда. Приезжают с утречка, машину ставят в пределах видимости и в наушники. И главное, совершенно этого не скрывают. Теперь пронюхали про черный ход, иногда машину во дворе ставят. Но поверьте, теть Лид, это совсем другие люди, это — по моему банковскому делу. Они у меня банк перекупить за бесценок хотят. Я знаю, это не Фридмановская подстава.

У Лидии вспыхивали родственные чувства:

— Ты их не боишься что ли? Как ты с ними справишься?

— Информационная война, — хитро щурился племянник. — Здесь, как в покере, у кого нервы выдержат, тот и куш возьмет.

Словом, выходило, что племянник глупо и некстати напугал Дашу, велев ей убраться из Пригова переулка, но Петлица стоял на своем:

— Нечего ей глаза людям мозолить. Один раз получила по башке, может и другой раз схлопотать. И это в лучшем случае. Она ведь им как заложница была нужна. А Фридман за ней — тут как тут.

— Да пойми ты, глупый человек. Мне это и надо. Я с теми, кто Фридмана ловит, в переговоры вступить хочу.

— В разговоры вступать надо по телефону–автомату, чтоб держаться от всей этой мухорайки на расстоянии. Даша в безопасном месте, и это хорошо.

Лидия Кондратьевна надеялась на помощь своей бывшей "крыши", но из трех ребятишек, которые посещали раз в месяц ее канувшую в лету контору, нашелся только один. Он категорически отказался обсуждать криминальную тему, потому что стал законопослушным человеком, работал на бензоколонке за твердую зарплату и даже вспоминать не хотел о своих "юношеских подвигах". Скажите, как за год повзрослел!

И все‑таки Лидия Кондратьевна вышла на человека, которого в уголовном мире зовут "авторитет". А может, ей только показалось, что вышла. Подсказку дала, как это не странно, Лия Сергеевна — лечащий врач. Лия Сергеевна работала в районной поликлинике на полставки, но средства для жизни получала из частной практики. И покойную тетку она пользовала частно. Врачица лечила кожные заболевания, у старухи от долгого лежания были не только опрелости, но и экзема. Словом, они плотно познакомились.

А тут вдруг встретились на улице, потом зашли к Лие Сергеевне чайку попить. В разговоре хозяйка сообщила, что у нее недавно гараж попытались вскрыть.

— В милицию, сами понимаете, жаловаться бесполезно. Но нашелся человек, помог. Кто такой? Клиент мой, естественно.

— Богатый?

— Не то слово. Кожа — как ковер, вся грудь, руки, живот — в татуировках. Причем таких, что осматривать его было стыдно. На зоне художники без моральных предрассудков. По наколкам они своих видят. Мой больной этими рисунками очень гордился. Думаю, что в уголовном мире он — генерал.

Лидия Кондратьевна очень оживилась.

— Представьте меня ему, — страстно начала она, не замечая, что изъясняется в традициях девятнадцатого века. — У меня к нему дело. На него можно положиться? Порядочный человек?

— Вполне, — на полном серьезе ответила Лия Сергеевна, и рассмеялись обе. — Я хочу сказать, что если он пообещает, то сделает. Это уж точно. И болтать не будет.

— Понятно, слепок с итальянского мафиози. Крестный отец.

— Услуга, конечно, платная. Но беда в том, что обычно он берет не деньгами.

— Вряд ли он покусится на мою честь, — залихватски расхохоталась Лидия Кондратьевна, но Лия Сергеевна не поддержала ее веселья.

— Еще неизвестно, что понимать под словом — честь, — заметила она философически. — Но это все так, гарнир. Я думаю, вы договоритесь.

Видимо, они договорились. Я хорошо представляю, как Лидия сидела перед этим разукрашенным наколками богатырем, руки ее, ладонями вверх, лежали на коленях, прося подаяния. А авторитет, я не знаю даже, был ли он молодым или старым, красавцем или уродом, но скорее всего, неприметным человеком толпы, слушал ее не перебивая и, наверное, жалел. Убогая картина…

Где они встретились, как договорились о встрече, дала ли врачица Лидии телефон или сама выступила в качестве провожатого- все это совершеннейшие потемки. Через неделю после тайной встречи поступили первые сведения.

— Знаешь, где сейчас твой Александров? — спросила Лидия, гордая своей осведомленностью.

— Какого еще Александрова? — Фридману не хотелось возвращаться на грешный мир из воздушной Киргизии, а может быть с Северного Урала или с Енисея.

— Альберта Александрова, дружка твоего. Ну, который тебя подставил? Вспомнил? Так он за бугром, то ли на Канарах, то ли на Филлипинах. Островной житель. Большие деньги, говорят, вывез. Такие деньги на куриных ногах никак заработать невозможно.

— Тоже мне — новость. Был бы он здесь, пошел бы и морду ему набил. Или убил бы к чертовой матери.

— Это новость означает, что мы на верном пути. Подожди немного. Всех бандитов найдем, до единого.

— И со всеми расплатимся, — грустно сказал Фридман.

В упоении от первого успеха Лидия Кондратьевна не почувствовала насмешки. Теперь время за них. Надо будет, господин Икс, как она условно называла своего татуированного знакомого, и Дашу поможет сыскать. Но это в случае крайней необходимости. Пока она даже заикаться об этом Фридману не смела.

На очереди стояло другое неприятное дело. Надо было наконец захоронить прах тетки, который она все еще не забрала из крематория. Фридман, как только услышал об этом, тут же вынырнул на поверхность реальности и вызвался поехать за урной. Лидия не препятствовала.

Кажется, чего проще, получили урну и теми же ногами на кладбище. Но на кладбище‑то надо ехать вдвоем. Фридман привез урну домой и поставил ее на полку, рядом к книгами. Потом передумал, спрятал за шторой в спальне, чтоб Лидии на глаза не попадалась. Уже ночью он сообразил, что не гоже ночевать в одной комнате с покойником. Встал, отнес урну в ванную, поставил на пол. Утром Лидия пошла чистить зубы и, конечно, сбила урну ногой. Крику было!

Поехали на Немецкое кладбище. "Восьмерка" у Лидии была в ремонте, взяли такси, не в городском же транспорте прах перевозить. На этот раз Лидия Кондратьевна сама держала урну на коленях, ей казалось, что это ее родственный долг. На улицах были пробки, приходилось подолгу стоять у каждого светофора, еще и жара изматывала. Когда машину на обгоне сильно качнуло, Фридман предупредил:

— Аккуратней держи. Там пробка плохо притерта.

Только тут Лидия воочию поняла, что везет на коленях не просто сосуд юдоли, а саму незабвенную Клавдию Захаровну. И хоть от нее ничего не осталось, дух ее сейчас пребывает где‑то поблизости, летает над машиной, скалится. Первым порывом было — выбросить урну в окно, но она сдержалась. Фридман понял все без слов, принял урну и поставил на пол под ноги.

Кладбище было прекрасным. У подножий вековых лип и кленов залегла благодатная тень. Сочная живая трава окаймляла решетки, на заброшенных могилах стеной стояли сорняки, но главные дорожки были тщательно подметены. Звуки города сюда не долетали. Словом, покой и благодать, но на беду свою Лидия заблудилась. Грех, конечно, так долго не посещать семейное кладбище, да и перед Фридманом вдруг стало ужасно неловко.

Пришлось идти искать служителя. Он нашелся быстро и очень обрадовался посетителям.

— Захоронить? Это мы мигом. Сейчас приведу вас к родовому гнезду. Можете гордиться, что в таком месте будете лежать. Кладбище у нас сейчас знатное. Престижное кладбище! Такие люди сподобились лежать.

Служитель был одноног, но необычайно ловок. С протезом обращался как с родным, и костыль служил ему не столько подпоркой, столько указкой. Круглое, приветливое лицо венчал неопределенного цвета кепарь с пупочкой, рыжий завиток волос на потном лбу сообщал ему что‑то опереточное. О покойниках, лежащих обочь дороги, он рассказывал, хоть его об этом никто не просил, с явным удовольствием. Тон рассказов был таким, словно все они — его приятели, там, за стенами кладбища, в другой жизни, они были сами по себе, а здесь, в тишине, все стали единым и дружным коллективом.

За болтовней служителя Фридман не заметил, как они свернули с главной аллеи на боковую, потом дорога превратилась и вовсе в тропочку, всюду могилы без оград, некуда ногу поставить. И вдруг — лужайка, огромный ухоженный газон. И как‑то неожиданно мажорно запели птицы. В центре газона стоял черного мрамора постамент, на котором в кресле восседала бронзовая фигура мужеска пола. Затылок его был толст и надменен, как у Нерона.

— Сюда, пожалуйста. Обойдите вот здесь. Отсюда лучше видно. Произведение искусства! Высшая проба!

— Кто это? — оторопело спросила Лидия Кондратьевна.

— А это новые русские так хоронятся, — палка его нацелилась прямо в бронзовое переносье еврея в кресле. Это вот — папенька. Убит. Разборка была.

— Кто же его убил? — пролепетала Лидия.

— Пойдемте, покажу, — служитель, услужливо отодвигая перед попутчиками ветки, заковылял по тропочке. За старым кленом и кустами шиповника открылась другая лужайка, не уступавшая размерами первой. Такой же постамент, и тоже — бронзовая фигура, на этот раз не сидящая, а стоящая, романтический бронзовый плащ развивался, как у Лаэнгрина. В скульптурных чертах покойного явно угадывались черты кавказской национальности, а плащ при ближайшем рассмотрении оказался буркой.

— Вот они и убили.

— А этих кто убил?

— Родственники первого, а руководил всем сын. Вы разве сына не заметили? Слева от папеньки разместился, чуть вниз.

Служитель опять резво побежал назад. Лидия хотела было воспротивиться, но не успела, Фридман кинулся за добровольным гидом с полным энтузиазмом.

— Вот, — представил могилу служитель. — Сынок.

— А сына кто убил?

— Так родственники тех… — палка указала на соседнюю лужайку. — Сейчас они на время угомонились, но, я думаю не надолго. Ждем.

— Идем отсюда скорее. Я не могу больше, — взмолилась Лидия, — мне страшно. Клим, да ты слышишь ли меня?

Он ее не слушал. Взгляд его был прикован к золотым буквам на мраморной доске. И только когда Лидия с силой дернула его за рукав, он повернул к ней лицо. Выражение этого лица было сложным, полный коктейль из удивления, радости, сочувствия и брезгливости.

— Ты на фамилию посмотри, — сказал он.

— Бам Григорий Абрамыч, — прочитала Лидия, потом оглянулась на могилу сына, — Бам Илья Григорьевич… Так это люди? Ты же говорил, что поставщики с БАМа.

— Мало ли что я говорил, идиот. Я с этими бумагами не работал. Они мне только раз на глаза попались. А слово "БАМ" в советских мозгах… Ну ты сама понимаешь. А на инициалы я и внимания не обратил. А здесь вдруг как вспышка в голове! Вот почему они не звонят, голубчики.

Лидия вдруг стала задыхаться. Кладбищенского воздуха ей явно не хватало.

— Все это замечательно, — сказала она прерывисто. — Хотя и грех так говорить. Все- таки люди… Но я бы хотела похоронить мою тетку, она из их компании. Пропади они все пропадом! Закопаем ее быстро — и бегом отсюда. Фридман, ты меня слышишь?

12

Значит, их было две… Это Марина точно подтвердила. У второй, которая Даша Измайлова, оказывается, есть реальный отец. Твердила про любовь, а потом тоже сбежала. И в последней, главной записке, написала, паршивка, что украла пятьдесят рублей. В этой части рассуждений Антон всегда бил кулаком — по столешнице, по подлокотнику кресла, по собственной коленке, если ничего другого не подворачивалось.

Вначале, естественно, он просто ничего не понял. Вначале, когда они обе были в одном лице, главным ощущением было чувство брошенности. Горько — до воя. Ты — ветошь, румега, которую выбросили за ненадобностью. Любовь обладает неоспоримым качеством возводить все в степень. Уж если ты счастлив, то сердце съезжает с ритма, дыхание зашкаливает, а уж в горе… эпитетов не подберешь. Тоска стояла в доме неподвижная, вязкая, как старый клей — хоть стихи пиши… или дневник, где подробненько, каждый изгиб страдания… Писать дневник он начал было на компьюторе, но потом опомнился, бросил. Чтобы где‑то там на жестком диске запеклось его живое, студенисто дрожащее штучное страдание! Безумие, честное слово!

Второй раз он сел за дневник, когда Марина по телефону рассказала ему про посещение Фридмана. На этот раз он взял ученическую тетрадку в клеточку и исписал в едином порыве десять страниц. А может и больше, не считал. Фразы выходили корявые, но его это мало волновало. Он хотел разобраться в невероятной, фантастической ситуации. И разобрался. Опять выходило, что виновата во всем (непривычное имя!) Даша. Ведь только она понимала ситуацию! И так и объясни все по–человечески, без оскорблений! Да видно уж натура у нее такая, не может, чтоб не обижать. В какой‑то момент вдруг, как электрическая вспышка, мелькнуло что‑то, перевернув всё с ног на голову, и даже затасканное слово — истина, вспыхнуло перед глазами. Не слово, конечно, мелькнуло, а ожило Дашино лицо с затравленным выражением. Но этот миг не хотелось закреплять в памяти, потому что он только рождал новую боль.

Весь их последней разговор был чистой нелепицей. Он был не готов к осмыслению подобного — я не Варя! Да и какой нормальный человек может предвидеть подобное. Нет, вы представьте, господа, к тебе приходит друг, или, того круче — приезжает мать, сидит с тобой за столом, чай пьет, а потом вдруг между делом сообщит, что она тебе вовсе не мать, а просто похожая на нее женщина. А ты ее люби как мать, потому что она хоть и не мать, но человек неплохой и любить тебя готова.

Именно такие мысли пришли Антону в голову, когда он сидел с Ольгой Константиновной на кухне и жевал домашний пирог с яблоками. Мать была озабочена, но виду не показывала. Она приехала в Москву по настоянию мужа, который впал в панику после длинного телефонного разговора с недавним начальником сына. Начальник рассказал, что Антон пришел к нему в кабинет, буквально "дверь ногой открыв", "швырнул" на стол заявление, и. когда услышал естественный вопрос, почему он увольняется, и не получил ли он выгодное предложение от конкурентов, "пошел пятнами" и стал лепить что не попадя. Оказалось, он уходит в "никуда", работать у них отказывается, потому что каждый день ждет сокращения, и уж лучше самому уйти, чем ждать, когда тебя вышвырнут на улицу. После этого начальник стал горячо уверять Антона, что если они и будут дальше кого‑то сокращать, то его сократят в последнюю очередь. И еще присовокупил, что фирма сейчас процветает, и утверждать обратное есть предательство по отношению к самой сути их работы. Тогда Антон крикнул, что "у них тут не работа, а скука смертная", потом вдруг смутился, извинился и ушел.

Отец так и видел, как его собеседник на другом конце провода прижимает руку к лацкану пиджака и клянется, что все так и произошло, словом, "похоже на стресс". Было от чего запаниковать.

Отец не понимал молодых. Хочешь деньги делать — делай, но облеки свою деятельность в приличные слова! Правду, они, видишь ли говорят. А кому нужна такая правда? Это уже не правда, а откровенный цинизм. Их снисходительная вежливость была оскорбительна. Ладно бы, если бы глумились над бывшими партийными зубрами. Если точно сказать, то зубров, если те в силе, они как раз уважали. Осмеянию подвергались святая святых — "шестидесятники". В лучшем случае всех этих диссидентов в политике и культуре молодые девятидесятники просто не замечали — старье! Мог ли он когда‑нибудь предположить, что будет обижаться за Тарковского, Галича, кто там еще?… Он сам с ними всю жизнь боролся. Но одно дело бороться и уважать, и совсем другое — снисходить, через губу…

А что вы сами можете? Позволили хитрым старикам разорить страну, сами в этом тоже преуспели, обворовали всех, кого только смогли, унизили, а теперь — "через губу"? И все только "бабки, бабки" на уме. Отец ненавидел все, что выходило из‑под руки молодых — безумные клипы, нелепые подтанцовки, страшненькие, убогие, бумажные фильмы. А это откровенная ориентация на запад! Что без конца Америке в рот‑то смотреть? Или у нас собственные мозги совсем усохли?

И вот теперь сынок… Можно понять, что тебе невмоготу стало в этой конторе. Не каждому в радость нефть из пустого в порожнее переливать, посредники, блин! Но ты предварительно позвони домой, посоветуйся. Каково это слышать от чужих людей! Не умеешь быть счастливым, так стань хотя бы богатым. При родительских‑то связях — дерзни!

Он три дня ждал звонка от сына. Потом не выдержал — позвонил сам. И тогда в дом страшненькой "глокой куздрой" вползло словосочетание "высокая мода". Мать тут же стала собирать чемоданы.

В молодости про Ольгу Константиновну говорили, что она похожа на японку, хотя никакой раскосости в ее спокойных, карих глазах не наблюдалось, но красивая была женщина. Теперь она огрубела, когда‑то миниатюрная фигурка ее стала коренастой, крепенькой, былая экзотичность в повадках сменилась трезвым отношением к жизни. Она не стала жадной, ни в коем случае, и если все делала своими руками — и помидорную рассаду на подоконниках растила, и обои переклеивала, без конца кроила и подшивала новые шторы, окон в новом доме было, как в казарме, и меняла плитку в ванных — то вовсе не из экономии, хотя, конечно, она тут присутствовала, а из‑за укоренившейся привычки к работе. Все эти дела, которые муж называл придуманными, были для нее поручнями, вцепившись в которые она брела по жизни. А как иначе жить? Деньги есть, дом огромный, но чем занять день? Желание сына идти в чужой мир фотомоделей и подиума казалось ей верхом расточительности. У них с отцом там блата нет. Ну кто так делает, Антон?

Сын молчал. В конце концов, Ольга Константиновна вынуждена была перейти от риторических вопросов к прямому нападению. Естественно, она цитировала мужа (его авторитет был непререкаем), то есть нападала не на столько Антона, сколько на все его поколение. Иногда только прорывался личный, от сердца идущий всхлип: я из‑за тебя поседела, ты еще наплачешься на моей могиле, пощади хоть отцовскую печень!

— Вы думаете, что вы "не такие". Что вам — все можно. Подожди, дорогой. Ничего нового вы не придумаете. Так же будете детей рожать и пеленки сушить. Разве что легче будет с тайдом и памперсами. Но разве в этих игрушках дело? Подождите, еще ваши детки подрастут, покажут вам, где раки зимуют.

"Что она говорит? — думал Антон. — Что это за фраза — " вы не такие?". В словах ее нет смысла, одни ученические прописи. Про себя он твердо знал, что он именно "такой", плоть от плоти, ген от гена, обычный сынок, все получивший по блату.

— Ну, положим, на квартиру я сам заработал.

— Да без отца!.. — Ольга Константиновна даже задохнулась. — Кто бы тебе ее по такой цене продал?

— Договаривай! Отец считает, что я неудачник?

— С чего ты взял? — смутилась мать.

— Да это слепому видно. Теперь он переживает, что я за бесценок колбасную фабрику не смог купить у государства… или металлургический завод. Ну не Абрамович я! Ну нет у меня такого таланта, чтоб взять и сразу полвселенной украсть. И вообще не хочу я в этом участвовать! Я лучше в затишке пересижу.

— То есть, ты отказываешься делать карьеру?

Это было обиходное и очень привычное словосочетание в семействе Румеговых. Грубо мир делился на тех, которые не хотели и не могли сделать карьеры и на тех, которые и могли и хотели.

— Там видно будет.

— Растащат Россию по соломинке… — сказала мать грустно.

— Буду на жестком спать, — иронично буркнул Антон, патриотическая тема в устах матери была совершенной новостью и показалась ему смешной.

Подтекстом последнего замечания Ольги Константиновны была недавно услышанная по телеку лекция модного социолога, который не столько рассказывал, сколько пугал. Оказывается (и это закон!), в государстве, которое проходит модернизацию, через пятнадцать лет приходит к власти поколение, которым сейчас восемнадцать. И что мы видим? У Зиновия Яковлевича, например, сын анархист. Поступил в университет на философский и сразу помешался на Кропоткине. Теперь орет на всех углах, что анархизм трактовали неправильно, что батько Махно был выразителем народной идеи, и при этом не только не был антисемитом, но всеми силами стремился помочь обездоленному еврейскому народу. А у Кирилла Ивановича, промышленника, настоящий человек — гордость города, сын по Павлу Корчагину панихиду служит, потому что тот был христиански чист, целеустремлен и начисто лишен эгоизма — все для людей, для светлого будущего. У Зинаиды — секретарши — сынок наркоман, хоть она это тщательно скрывает. Да разве скроешь… И вот они, значит, вернее, их идеи, будут править Россией. Муж прослушал передачу очень внимательно и, пренебрегая привычной партийной лексикой, бросил озабоченно: не приведи Господь!

— У тебя деньги есть?

— Пока есть, — равнодушно отозвался сын.

— И какие у тебя ближайшие планы?

— Планы? — Он помедлил мгновение, — женюсь…

Признание само вылетело, хотя он об этом сейчас меньше всего думал. Главное было — стенку перед матерью возвести, и чтоб она за эту стенку ни ногой.

— Та–ак. И позвольте узнать — на ком?

— На близнецах.

— Одновременно? Сразу на двух?

— На той, которая за меня пойдет. Я бы хотел, чтобы это была Даша.

— Может, познакомишь? — в голосе материя звучала явная насмешка.

— Обязательно познакомлю. Ее пока нет. Но она скоро появится. Я в этом абсолютно уверен.

Антон ждал шквала негодования, но его не последовало. Нельзя сказать, чтобы Ольга Константиновна совсем не поверила глупым словам. Ясно, что сын сейчас просто ёрничает, но что‑то за этим явно кроется. Однако не следует торопить события.

— Поезжай‑ка ты куда‑нибудь развеяться? На Канары, например, или в Анталию. Денег подбросим.

— Нет, мам. Спасибо, конечно.

И нечего с ума сходить. Мальчика не убили в Чечне, не пристрелили в собственном подъезде. Он жив, здоров, красив. Пусть поосмотрится в жизни, поиграет на подиуме, а когда у него деньги кончатся, он все равно к родителям приползет. Рембрант, "Блудный сын", мы тоже грамотные.

С этими тихими мыслями Ольга Константиновна поехала по магазинам, прикупила себе черный костюмчик, лиф вышит стеклярусом — ручная работа, юбка до полу. Может, он на ее фигуре и странно сидел, но при полноте, говорят, следует длинное носить. Главное, что надо было купить в столице, это хорошие зимние сапоги, но летом их в Москве почему‑то не продавали. Глупейшие порядки завели.

А потом она позвонила мужу, сказала, что все не так ужасно, у мальчика не стресс, а просто возрастная дурь, кажется, он влюблен. Пусть поиграет в показ мод, а мы тем временем ему новую работу подыщем. И еще, вагон у нее седьмой, и пусть Андрюша приезжает вовремя, а не так, как прошлый раз, когда полчаса пришлось с чемоданами торчать на платформе!

Антон остался один на один со своей обидой, но она к этому времени, надо сознаться, уже порядком пообветшала. Кроме того, он знал, что ему нужно делать. Слово сказанное иногда есть сделанное. Именно так думал Антон, приняв решение ехать к Фридману знакомиться. Как только Даша решит покинуть свою конспиративную бездну, вынырнет она непременно рядом с отцом. Вот тут‑то Антон с ней и объяснится.

Фридмановский номер телефона Марина сообщила сразу, а вот с адресом заупрямилась, ее, видите ли, предупреждали, как это опасно, надо соблюдать осторожность. Потом смилостивилась.

И вот уже адрес в кармане и нога занесена, но тут Антон вспомнил, что жениху пристало иметь виды на будущее. Увлеченный своей бедой, он совершенно забыл, что начал новую жизнь. Пора бы забросить удочку в быстрый и мутный поток под названием "высокая мода". Если в струю не попадешь, ничего не получится. На быстрый улов он не рассчитывал, но предъявить‑то себя надо, отдать в Агенство партфоле, потолкаться среди ребят, напомнить, какой у него рост без каблуков и какие оценки в сертификате. Предъявил, отдал, потолкался, напомнил. Теперь все, назад дороги нет.

В последний день августа, отглаженный, глянцево выбритый, словом, в парадном брачном оперении, он сел в машину и направился на другой конец Москвы. Розы, как дурак, купил, все‑таки ответственный шаг. С утра был очень осмотрителен, ожидая от жизни "знака на пути". Бытовые мелочи должны были стать приметой, подтверждающей правильность его шага. Ведь что такое поездка к Фридману? Это как загодя вбитый в стену гвоздь, на который он повесит картину, которую уже присмотрел и купит, если сговорится в цене. А какие могут быть знаки? Во–первых — в пробку не попасть, и чтоб нужный дом быстро обнаружился, чтоб лифт работал и, наконец, чтоб Фридман был дома. Предварительно позвонить он себе категорически запретил. Они должны познакомиться вживую, а дальше — по судьбе.

На светофоре оглянулся. Брошенные на заднее сидение розы на длинных стеблях, холеные, обрызганные росой (водичкой из пластмассовой бутылки) выглядели необычайно красиво, как‑то уж слишком из мыльных опер. Только и успел подумать — фальшивка, как накладная борода, нельзя к Фридману с розами, неприлично, и опять сосредоточился на дороге. Она была трудной сегодня. Говорили, что из‑за какого‑то "членовоза" перекрыли центр, и все машины устремились к Садовому кольцу. В пробке проторчал полчаса, хорошо, что не больше, и наконец, о, чудо! — вырулил на проспект Мира.

Путь Антона лежал к Звездному бульвару, а оттуда по Второй Новоостанкинской в нужный переулок. Он помнил, что с попаданием на Звездный бульвар была какая‑то сложность, поэтому встал на обочине и еще раз заглянул в "Атлас". А далее произошло невозможное — он заблудился. Проспект мира вплоть до Дома моды Зайцева был им хорошо изучен, но дальше на машине он никогда не забирался, нужды не было. А тут вдруг выяснилось, что как раз там, где находился требуемый поворот, проспект перерыли, перегородив все щитами.

Пришлось поехать назад. Он нырнул в первую подвернувшуюся улочку, но она уверенно и ловко повела его вправо, куда ему было совсем не нужно. Некстати выскочила железная дорога, загрохотала товарняком, потом какие‑то ведомственные гаражи, шлагбаумы, мордатые парни начали качать права. Назад, к печке — к проспекту, от него и танцевать. Отмена сегодняшнего визита ничем не грозила, можно было поехать и завтра, в конце концов, если он приедет к вечеру, тоже ничего страшного, но Антон запаниковал. "Потемнело вдруг и сделалась метель", — повторял он, как идиот. Знаки на пути были таковы, что ему вообще никуда не следовало ехать, а дома сидеть и на улицу носа не высовывать! И уже опять сизым дымом стала сгущаться в машине тоска — он неудачник, бездарь! "Путь к счастию" чреват неприятностями, как там еще… тернист, то есть обильно порос колючим терновником, это кусты такие или деревья. В моторе послышался какое‑то лишний звук… тах, тах, тах… это он днищем об железку на повороте… Уж если не везет, то по–крепкому!

И тут вдруг с таблички на доме его приветливо окликнул господин Бычков. Кто ты, неведомый? Тебя мне как раз надо. А далеко ли до Жадрина? С улицы твоего имени, дорогой Бычков, до Звездного бульвара рукой подать, главное, никуда не сворачивать.

Дальше все шло как по маслу. Нужный дом стоял выпятив грудь с бляхой–номером, подъезд был всего один, код сломан, лифт работал. В открывшем дверь человеке Антон сразу признал Фридмана, у Даши была совершенно такая же привычка клонить голову набок. Впрочем, у Вари тоже была такая привычка.

— Не открывай, спроси, я сама! — раздалось из глубины квартиры, и в коридор вышла немолодая особа с пышными, медью отливающими волосами, сразу видно — парик.

— Здравствуйте. Вы Клим Леонидович? Я правильно угадал?

— Правильно. Но зачем вам надо угадывать?

— Кто вы такой? — с вызовом спросила обладательница парика.

— Я Дашин жених, — быстро сказал Антон.

— Так она у вас?! — вскричали оба.

— Нет. Я не знаю, где она. Я так же, как и вы, жду. Позволите пройти?

Фридман еще хмурился, а женщина, то есть Лидия Кондратьевна, уже улыбалась лучезарно, до женщин все быстрее доходит.

— Так вы Дашенькин жених? — спросила она ласково, и добавила с легкой ехидцей: — А где же розы?

13

Элла Евгеньевна сто раз повторяла:

— Чего ты меня ждешь? Поезжай сама в свою Котьму. Зачем я тебе нужна? Боишься, что ли?

А Даша отвечала:

— Боюсь. Но совсем ни того, что вы думаете, не бандитов. Я боюсь, что без вас ничего не смогу узнать. Да они там в Котьме и разговаривать со мной не захотят.

— И только? — с напором спрашивала Элла Викентьевна. — И ты не боишься, что лишней информацией можешь испортить чью‑то жизнь и свою поломать?

И Даша с вызовом отвечала, что ее жизнь и так поломана, и ей нужна правда, только правда, ничего, кроме правды. Дурочка, молодые и влюбленные все умом не крепки.

Они поехали в Котьму как раз после солнечного затмения, о котором столько трубили в прессе. Элла Викентьевна нашла щелку в работе в первых числах августа. Богатый заказчик, получив в руки график родословного древа и кучу пояснений к нему, перестал претендовать на ее время, но на этот раз отложить поездку попросила Даша. Солнечное затмение необходимо пережить дома, так она сказала.

В конце тысячелетия каждое событие, даже покупка колготок, приобретает особое значение — их надену в другом столетии. Что же говорить о редком астрологическое чуде! " В Англии в графстве Корнуэлл затмение начнется в два часа четырнадцать минут…" В этой точности таилось что‑то мистическое. А уж когда тень от солнца добралась до Румынии и поплыла от Рымника к Вылче, Даша так и впилась в телеэкран. Там на холмах и долах тысячи, миллионы людей в черных очках с задранными вверх головами целых сорок три секунды будут стоять днем в полной темноте. Вот сейчас, сейчас… Голос диктора нагонял ужас: " Солнце закрылось полностью… похолодало вдруг… поднялся ветер… солнечная корона… люди замерли в ужасе".

— В этом есть что‑то библейское…

— Угу… Только похоже на американскую рекламу жвачки, — заметила Элла Викентьевна. — Наши такой рекламы никогда не сделают, у нас еще осталось уважение к божеству и великим катаклизмам, а в Штатах и из конца света устроят шоу. Хотя, пожалуй, я идеализирую наших. Скорее всего, у них на вселенские рекламы просто денег нет. И вообще, хорошо, когда мало денег. Голова лучше работает…

Даша не слушала Эллы.

— Где‑то там Варя, — шептала она. — Я уверена, что она в этой толпе. Такое она не пропустит. Мне кажется, что она создана природой для того, чтобы увидеть все, что мне не дано.

— Природой, создано… Глупости какие! Зачем начинять природу мистичиским смыслом. А я вот, например, слышала, что в Европе сейчас стало рождаться очень много тройняшек, четверняшек… у одной вообще — семь детей. Говорят, что этот феномен наблюдается после длительного употребления противозачаточных таблеток. Кто бы мог подумать… После долгой засухи наводнения бывают особенно сильными. Семь близнецов, и все друг на друга похожи, как семь капель — каково? Их разлучили, и все ищут своих родителей.

— Я бы этого не перенесла…

В Котьму они приехали ночью. Поезд и минуты не стоял, еле успели выскочить. Маленький, дореволюционной постройки вокзал был пуст, потом сыскался сонный милиционер.

— Гостиницы, дамочки, у нас две. Одна хорошая, другая дешевая. Но ведь ноги‑то не казенные, а автобус только в шесть на линию выйдет. Поэтому идите в дешевую — бывшее общежитие сельскохозяйственного техникума. И стучите крепче, Анастасия Ивановна, ночная дежурная, уж если заснет…

Достучались. Анастасия Ивановна тут же повела их в "номер", тускло освещенную комнату на десять кроватей.

— Нам бы номер на двоих.

— А вы тут вдвоем и будете. Почивайте.

Элла Викентьвна попробовала всучить дежурной паспорта, но та отмахнулась: "Утром, все утром…" и ушла досматривать сны на широкий зеленый диван, который стоял в вестибюле.

Уже давно не было тех студентов, которые спали на этих матрасах, строчили на широких подоконниках конспекты и вешали одежду в хлипкий, незакрывающийся шкаф, но запах жареной картошки с луком так и не смог выветриться из помещения. Бывают запахи и похуже, но этот тоже не радовал. Однако простыни были чистые, пол отмыт до блеска, форточка покорно распахнулась в сад — все о`кей, господа! Они завалились спать, и в десять часов уже направили стопы в роддом, который размещался в бывшей земской больнице.

И здесь сразу начались неожиданности. Роддом, ввиду аварийного состояния, был закрыт на капитальный ремонт. Денег было мало, и ремонтировать его должны были до бесконечности. В обязанность оставшегося на этом тонущем корабле персонала входило принимать "аварийных" рожениц и транспортировать их в поселковую больницу. Поскольку в Котьме, как и во всей России, рожали сейчас мало, обязанность эта не была обременительной.

На удивление, заведующая сыскалась сразу. Эта очень немолодая, уставшая, очкастая (глаза ее за линзами были огромными, как у лемура) женщина рассудила вполне разумно: вначале необходимо отремонтировать собственный кабинет, пока ты на рабочем месте, на пенсию не отправят. В чистенькую, со свежим линолеумом комнату уже внесли китайскую розу в огромной кадке и повесили над столом нехитрый пейзаж местного художника. Вот только окна не успели отмыть до полного блеска, истинная мука — соскабливать бритвой со стекла масляные подтеки. Без штор кабинет выглядел голым, солнце било в лицо, и заведующая все время загораживалась от него рукой. В конце концов, она не выдержала, позвала санитарку.

— Закрой окна хоть газетой, что ли! Или старый плакат возьми. Ведь это мука так сидеть! Как в Сахаре.

Доля раздражения досталась и неожиданным посетителям.

— Прошу вас покороче. У меня мало времени.

Элла Викентьевна знала, с чего начать разговор. Прежде всего она положила на стол деньги в долларовом исчислении, сумма была небольшой, но не унизительной. Заведующая посмотрела на них испытующе, потом слегка отодвинула в сторону.

— Ну зачем вы так? — в надтреснутом голосе послышалась укоризна. — Я и без денег согласна с вами беседовать.

Санитарка опять пришла в кабинет и стала прикнопивать к оконной раме плакат с изображением Горбачова. Ее явно интересовало, зачем явились в роддом эти две иногородние, может, даже столичные. Так под присмотром последнего Генсека и потек их разговор.

— Дело в том, — голос Эллы был профессионально четок и безукоризненно доброжелателен, — что нас интересует давние дела, которые случились здесь двадцать семь лет назад. Нас интересуют близнецы.

— Так это вы нам писали полгода назад? Простите, а для чего вам это надо?

Элла тут же достала паспорт, лицензию, какие‑то бумаги, среди них была даже справка из ЖЭКа. Все выглядело очень представительно.

— Оплата услуг предусмотрена моими правами, все затраты оплачиваются клиентами.

— Эта девушка — ваш клиент?

— Именно.

Деньги незаметно перекочевали в стол. Лицо заведующей разгладилось. Приятно, когда можно и провинциальное достоинство соблюсти (мы здесь не взяточники!), и доллары получить.

— Так что же вас конкретно интересует?

— Нас интересуют роженицы, которые поступили к вам в сентябре 1972 года. Предполагается, что одна из них — мать моей клиентки.

— Что значит — предполагается? — она обратилась к Даше. — Вы не знаете этого точно?

Даша открыла было рот, но Элла Викентьевна поспешила с ответом.

— Знает, но недостаточно точно. Это мы и хотим выяснить.

— Вам нужны документы или очевидцы?

— И то, и другое.

— Я работаю в в этом заведении только десять лет, до этого практиковала в области. Но персонал у нас старый, город небольшой. Сейчас, правда, большинство сотрудников в поселковой больнице или на пенсии, но я дам вам адреса и фамилии. Записывайте.

Список получился внушительный, чтоб всех обойти, трех дней не хватит.

— С архивом вам, можно сказать, повезло, — продолжала заведующая. — Мы должны хранить документы двадцать пять лет. Но по безалаберности и отсутствию средств устаревшие карты рожениц не перевели в городской архив. Правда, сейчас в связи с ремонтом наш архив опечатан.

Элла положила на стол еще двадцатку, доллары неторопливо и с достоинством были препровождены заведующей в ящик стола.

— Архивом заведует Инна Васильевна. На этой неделе она не работает, но попробуйте ее уговорить прийти на работу.

— Ну, с кого начнем? — спросила Элла Дашу, когда они очутились на улице.

— С архивариуса, наверное.

Что ни говорите, а в провинции другой воздух, у домов и деревьев отличная от столиц аура. Время и человеческие мускулы работали здесь в другом ритме, поэтому в маленьких городках звучит отголосок того способа существования, который назывался земством. Это тогда были построены вокзал, почта на главной улице, гимназия мужская, в ней и по сей день школа, гимназия женская, каланча кирпичная красная с островерхой кровлей… Но больше всего здесь было купеческих особняков. Вид их не претендовал на красоту и изысканность, главным в раскрое домов были основательность и крепость. И еще лабазы, мучные ряды, крупяные и рыбные лавки… Иногда вдруг инородным телом вклинивался в этот ряд новострой — жилой дом, клуб или контора. Жалкая судьба у этих тридцатилетниех стариков. Его, бедолагу, позавчера комиссия приняла, вчера ключи жильцам вручили, а сегодня уже пошел крошиться бетон и потекла кровля.

Шаг в сторону от главной улицы, потом еще пятьдесят — сто метров, и ты обнаруживаешь, что город прилепился к изгибистой речке, опушенной ивами, ольхой черной и черемухой. В низинках речки образовались запруды с зеленой ряской и ржавыми листьями кувшинок, к берегу жмутся посаженные на цепь лодки. Из‑под деревянного мостка выплыла стая гусей и последовала к противоположному берегу с важностью древнегреческой флотилии.

Заросшая муравой, тихая улочка отличалась от всех прочих тем, что все ее частные строения принадлежали к "домам образцового быта". Об этом свидетельствовали фанерные, любовно обновленные доски на фасадах. Хотя шут их знает, котьминцев, может, у них все дома, как брошками, украшены такими досками.

Архивариус Инна Васильевна оказалась богатырского сложения женщиной с лиловым лицом, высоко взбитыми, в химической завивке волосами, серьгами–кольцами, сильно оттягивающими морщинистые мочки и тяжелым, чугунным взлядом. Она была пьяна, поэтому долго не понимала, что от нее хотят, а когда поняла, стала настойчиво звать к столу. Из раскрытых окон доносился многоголосый хмельной рокот.

— Поминки у нас, — сказала она весело. — У квартирантов дед помер. Земля ему пухом. Хороший был человек. Третий день гуляем.

Все просьбы Эллы она обещала выполнить, приговаривая "завтра, все завтра", даже предложенные доллары не взяла:

— Завтра я свою контору распечатаю, тогда и расплачиваться будем. А сегодня мы ваши зеленые быстро уговорим. У нас же мужики за столом, — в голосе ее звучала явная гордость. — Вы пока к Шуре–санитарке идите. Она старенькая, она не пьет. А лучше к врачице Евгении Федоровне, она здесь рядом живет- в башне.

Врач–акушерка Евгения Федоровна жила в многолюдной семье. Квартирка была крохотная, совершенно негде приткнуться. Разговор начали на кухне, продолжили за шкафом в закутке, а заканчивали на балконе, плотно заставленном банками с вареньем и свежезамаринованными огурцами. Столичный вид гостей смущал хозяйку, и она все время прерывала свой рассказ извинениями и заполошными восклицаниями: " Зачем вы обувь‑то сняли? У нас такая пыль! Может, вам чайку подать? Можно прямо на балкон. Табуреточки поставим…"

Да, она помнила этот год, потому что тогда у нее первый муж умер. И вы правы, этот год был урожайным на близнецов. Было несколько пар. Вас разлученные близнецы интересуют? От детей тогда редко отказывались, не то, что сейчас. Но ведь их могли разлучить и вне стен роддома, то есть позднее. Я помню, была одна неприятная история. Год надо уточнить в архиве. Мать — совсем девчонка. Там муж очень негодовал. Он сына ждал, а она ему, словно в насмешку, двух девочек родила. И кажется, они не состояли в браке. Простите, но подробностей я не помню. Но что он отказалася от детей — это точно. Гнусность, одним словом.

— Мы завтра поработаем в архиве, а после этого обратимся к вам вторично. Вы не против? — спросила Элла Викентьевна, доставая доллары.

— Да, помилуй Бог, за что же деньги? Вот если бы я у вас роды принимала, тогда другой разговор. Да мне и за роды столько не платят. Ну раз такое дело, без чая я вас никак не могу отпустить. Коля, забирай тетрадки, будешь уроки в большой комнате делать. Ну что же, что там Миша! А телевизор можно выключить, между прочим. Ты поговори у меня, поговори… У всех завтра контрольная. А у меня гости из Москвы. И закрой рот! Ты что, гостей из Москвы никогда не видел?

Ритуал был соблюден полностью. За чаем опять шел разговор о близнецах. Даша держала чашку с блюдцем на весу. Руки дрожали, лоб потел. Вытиря его левой рукой, Даша панически боялась уронить эту фарфоровую старинную красоту с фиалками на пол. И еще очень не хотелось оказаться одной из тех крох, от которых отказался отец. Фридман бы никогда не отказался. А этот — сапоги гармошкой, пиджак нараспашку… или наоборот, весь утонченный, в импортном костюмчике, в золотых очках, с нервным лицом… Последний образ чем‑то неуловимым напоминал Соткина.

— Все, пошли к тете Шуре–санитарке. Эта врачица тоже говорит, что у старухи память уникальная.

На Ручейной, где обитала тетя Шура, досок, сообщающих об образцовом быте не было, но сам пейзаж мог поразить любое воображение. Дом, забор, дом, забор, из‑за заборов ветки яблонь с красными плодами. Видно, всем жителям недавно завезли дрова. Березовые чистые бревна лежали у каждой калитки в живописном беспорядке. Некоторые были распилены, иные уже обработал топор, оставив груду поленцев. Улочка упиралась в ручей и холм, на который, минуя мостик, взбиралась трудолюбивая тропка. Холм венчали развалины церкви, украшенные строительными лесами. Маленькая часовня рядом была уже полностью отреставрирована и теперь слепила глаза обитой жестью главкой.

— В каком хорошем месте я родилась, — сказала с улыбкой Даша.

— Может. домой поедем. Увидела Родину, и хорошо. И хватит.

— Не хватит, — отозвалась Даша, помрачнев.

Тетя Шура, худенькая, ловкая старушка, трудилась на огороде, и идти в дом для обсуждения важных дел, о чем Элла Викентьевна откровенно намекнула, отказалась категорически. Вначале она обрабатывала помидоры, "жара такая, а эта сволочь фитофтора, гниль по–нашему, все погубила", потом собирала "остатний" горох и, наконец, принялась за клубнику, которую сегодня непременно надо было "освободить от усов и рассадить вольно". Трудно вести разговор, если видишь перед глазами согбенную спину и тощий, обтянутый сатиновой юбкой зад.

— Вы говорите, говорите, — поощряла старушка Эллу, — я ведь все слышу, не глухая.

А сколько можно задавать вопросы, не получая ответа. Даже Элла Викентьевна, на что болтливый человек, и та иссякла.

— Ну и что вы нам на это скажете? Вы не думайте, мы платим за услуги.

Старушка выдержала паузу, потом, не разгибая спины, неторопливо, с интонациями сказительницы, повела повествование. Года, она, конечно, не помнит, потому что живой человек, а не настенный календарь. А случаи помнит. Была у них одна негодница, уж такая дрянь… Медсестра, ребеночка на сторону продала. Ее уличили потом, а ту, кому она продала, и искать не стали. А случилось все так… Рожала мать двойню. Девочки. Одна‑то хорошая родилась, а вторая не закричала. Матери и сказали, мол, погибла ваша вторая дочка. Мать в слезы, но хорошо хоть первая жива. А ту, мервенькую, оказывается, оживили, выходили и при роддоме оставили. А потом и покупатель подвернулся. Это в смысле удочерения. Говорят, что дрянь эта, медсестра, живет сейчас в Старой Руссе и в ус не дует. Правда, история эта не в нашем роддоме приключилась, но все так и было, я вам правду говорю. Бывает, что и умирают матери родами, те, которые близнецов рожают. Детей, естественно, забирает родня.

Случаи из жизни роддома сыпались, как из рога изобилия, им не было конца. Надежды, что они иссякнут, не было никакой, разве что рассказчица когда‑нибудь утомится и прервется хоть на мгновение.

— Помоги‑ка, — обратилась она вдруг к Даше, — я эту каменюку давно вытащить мечтаю. Да глубоко сидела, зараза! А сейчас на поверхность и вылезла.

Даша покорно запустила пыльцы в рыхлую землю, нащупала острый конец невидимого камня, потянула вверх. Старуха ей активно помогала.

— Нет, не сдюжим, — сказала она наконец.

— Лом надо…

— Сейчас принесу.

Камень поддели ломом, надавили в четыре руки на рычаг. Элла Викентьевна опомнилась и тоже бросилась помогать. Плоский, гранитный камень, выворачивая с корнями клубнику, лениво выполз на поверхность.

— Ух, молодцы, бабы! — радостно крикнула старуха. — Ни от камня плода, ни от вора добра. Пошли руки мыть.

У рукомойника, подвешенного к старому столбу у сарая, Даша и задала вопрос, который давно жег язык, но не было возможности спросить.

— А вы не помните женщину, которую с поезда сняли… она куда‑то ехала, и в вагоне рожать начала…

— Это артистка, что ли? — улыбнулась санитарка, и тут обнаружилось, что у старухи нет переднего зуба. Во всей своей жизни Даша не видела улыбки милее. — Да как же мне ее не помнить, если я ей сама потом в Ярославль телеграмму посылала. Она, бедненькая, плакала, убивалась, что в кино свое не поспеет. " У меня, — говорит, — съемки, а тут все так не кстати."

— Она двойню родила? — спросила внимательно прислушивающаяся к разговору Элла.

— Да какую там двойню. У нее и живота‑то не было. Ху–уденькая. Семимесячную родила, и роды были трудными. Ей девочку кормить не давали, а она все плакала. А потом, когда узнала, что ребенку опасности нет — выходим, говорит мне: "Александра Егоровна, раз дочка моя жива будет, то и мужу телеграмму отбейте".

— И вы дали телеграмму?

— Отбила. Куда — не помню. Давно это было.

— А как ее звали?

— Артистку‑то? Забыла, милая. А зря. Она у нас долго лежала. На прощанье мне платок крепдешиновый подарила. Я его потом внучке отдала. Красивый платок, с хризантемами.

У Даши глаза переполнялись слезами, сейчас заполнят глазную впадину всклеть и потекут вольно. Элла судорожно искала в сумке кошелек.

— Ну ладно, поговорили и будет. Каменюку у меня завтра сосед заберет для забора. В дом не зову, простите… Сами видели, клубника вся разворочена.

— Мы к вам завтра зайдем… — пролепетала Даша и, схватив Эллу Викентьевну за руку, повлекла ее к калитке.

Вот оно, значит, как бывает. Невообразимое, но такое естественное событие — встретить человека, который своими руками принял тебя в этот мир. Конечно, баба Шура только санитарка, ее обязанность — полы мыть и за роженицами ухаживать. Но ведь очень может быть, что именно она приняла спеленутый кулек и отнесла его под колпак… или где там у них лежат недоношенные…

Мысль, что в городе Котьме, о котором она раньше и не подозревала, живут люди, чья память зачем‑то сохранила факты ее появления на свет, совершенно потрясла Дашу. Она вдруг представила себе, что ее скромное существование протекает сразу в нескольких плоскостях, и живет она, оказывается, не только в конкретной точке и в данный миг, но и в фанерной ракете, в которой пряталась в детском саду от воспитательницы, и на даче, где купалась в пруду, и в убогой комнатенке в Крыму, которую снимали родители в Новом свете у хозяйки–ведьмы, и в школе… нет, в школе не надо… а на последнем экзамене по истории — пожалуйста, она так и стоит там со счастливым билетом в руке. И ощущение этого разнообразного существования не только не было болезненным (раздвоение личности!), но давало чувство надежного тыла. Сообщество людей, стая, род, братство, все вместе… ну и все такое прочее — ясные, добрые мысли.

— Перестань слезоточить! — прикрикнула Элла Викентьевна. — Сейчас в кафе зайдем и коньячку хлопнем. Как‑то все это чересчур просто и до идиотизма трогательно.

На следующее утро могучий архивариус Инна Васильевна, так и не утратившая за ночь лиловости щек, в тех же самых впаянных в мочки ушей серьгах–кольцах и в еще более пышной прическе восседала за колченогим столом, а рядом на стульях и подоконнике уже лежали отобранные медицинские карты, в которых сообщались подробности появления на свет людей в семьдесят втором году. В них Даша и нашла себя. Советуем иным, неуверенным в себе людям заглянуть в подобные документы. Они оживляют генетическую память. Даша не просто увидела, она почувствовала себя лежащей на твердом столе, — жалкое, голое тельце, морщинистая ручка схвачена веревочкой, где на вырезанной из клеенки бирке написано имя матери. Сама она пока никто, только что вылупившееся из кокона нечто, а впереди — жизнь.

Документы повествовали о состоянии роженицы, опять температура поднялась, мастит, черт побери… Бедная мама… как она боялась, чужой город, чужие звезды… Сразу ли она полюбила этот кулек кило семьсот весом или по прошествии времени? Семимесячная, очень маленькая, но, как выяснилось, крепенькая. Никаких близнецов не было и быть не могло. Только здесь, в Котьме, Даша поняла, что искала она не сестру–близняшку. Она искала мать. Нашла… и устыдилась своей нелепой суеты.

Теперь надо было все брать в свои руки. Даша поблагодарила Инну Васильевну, сказала, что никаких выписок делать не надо, и Элла поняла, что дело закрыто.

— До поезда целый день, — сказала она Даше на перекрестье улиц. — Давай спросим, может, здесь краеведческий музей есть. Надо же как‑то убить время.

— Я бы предпочла убить время где‑нибудь у речки. Очень хочется тишины. Вы покурите, я помечтаю.

После получаса блужданий, которые обе с удовольствием назвали прогулкой, была найдена круглая лужайка, разместившаяся на изгибе крутого берега. Огромная, с разломанным надвое стволом ива, слала колеблющуюся тень, рядом красная бузина тонула в зарослях бурьяна. Сиреневые соцветия бодяка уже отцвели и превратились в пушистые кисточки. От малейшего ветерка они распадались на глазах, легкий их пух взвивался вверх и неторопливо следовал к реке. На сухую ветку ивы уселась сорока, повертела глянцевым хвостом, застрекотала зло и улетела.

— Элла Викентьевна, а вы в Бога веруете?

— Что за бестактный вопрос! У нас не принято об этом спрашивать. Ты пойми… В Америке, например, ты можешь без натуги узнать все о вероисповедании собеседника, можешь спросить о стоимости его машины, отношении к сексу и количестве жен. Но Боже тебя избавь поинтересоваться, сколько он получает в месяц. Это сакральное! То есть не лезь другому в душу с пустым любопытством.

— Значит, верующая, — вздохнула Даша.

Еще помолчали. Элла Викентьевна прикурила вторую сигарету от первой, затянулась с сиплым кашлем, потом с силой дунула на пролетающий пух бодяка.

— О чем ты думаешь?

— О чем? Трудно сказать словами. Я думаю о том, что моя жизнь вышла за рамки моего существования. Это понятно. Жизнь как‑то расширилась и поток этот пошел заполнять пустые ниши, о которых я даже не подозревала.

— Ты знаешь, я о том же думаю. То есть о незаполненных нишах. Значит, матушка твоя — Измайлова Ксения Петровна. Это мы точно теперь установили. А дедушка? Что ты о нем знаешь.

— Он на войне погиб в сорок четвертом. Теперь бабушку надо?

— Теперь надо бабушку.

— Зачем вам моя бабушка, Элла Викентьевна? Она умерла через пять лет после смерти мамы. От рака.

— Бабушка была москвичка?

— Да, а дедушка из Твери…

— Вот я сейчас докурю, ты домечтаешь, и мы с тобой пойдем в библиотеку. Здесь наверняка есть хороший читальный зал. И, конечно, в этом зале есть Брокгауз и Эфрон. В таких городках всегда есть старые энциклопедии.

— Вы мне хотите дворянскую родню найти? У меня же отец Фридман.

— Да хоть король Хусейн! В Москве уже четыре тысячи человек или около того доказали свое дворянское происхождение. А традиция передается не только по прямой. По закону Екатерины, поскольку брак есть " честное учреждение", дворянка, выходя замуж за недворянина дворянства своего не теряет, но не может передать его мужу и детям. Но у нас сейчас в дворянском собрании много допусков. Брак твоей матушки может быть и не очень хорош для крови Рюриковичей, но если ты будешь дорожить дворянской традицией…

— Да с чего вы взяли, что я вообще имею отношение к русскому дворянству?

— О! Измайловы — очень известная фамилия. Ее носило несколько дворянских родов, там были и военоначальники, и писатели, и ученые. Я эту фамилию только краешком задела, подробно не вникала, но как текст увижу, сразу вспомню. Ну очень хочется в библиотеку!

Даша привалилась к круглому плечу собеседницы.

— Элла, голубушка, вы не обидитесь, если я с вами не поеду? Поезжайте без меня, а? Я в Котьме поживу. Пойду к бабушке Шуре. Она меня пустит на постой. Я уговорю. И обещаю обязательно сходить в библиотеку. Ну что вы на меня так смотрите? Я сделаю все выписки по семейству Измайловых. И если вам очень хочется, я согласна быть дворянкой. Вы не обиделись, Элла Викентьевна?

Она не обиделась. Более того, ей уже казалось, что она сама хотела предложить девочке задержаться в Котьме. Лучшего места для отдохновения и восстановления душевных сил, чем сад на Ручьевой улице трудно было сыскать на всем белом свете.

— Хорошо. Я тебя оставляю. Живи спокойно и жди моей телеграммы. А теперь — пойдем на вокзал. Может быть, удастся что‑нибудь придумать

Долгое изучение расписания железнодорожного и автобусного, а также дельные советы аборигенов помогли Элле уже через час тронуться в сторону Москвы. Путь ее начинался автобусом, который как раз поспевал к узкоколейке, а паровозик уже довозил до главной магистрали, по которой курсировала московская электричка.

— За сумкой в гостиницу не пойду. Там только плащ да зубная щетка. Привезешь, — говорила Элла Викентьевна тем быстрым деловым тоном, каким разговаривают люди на вокзалах перед отъездом. — И еще скажи, кому первому звонить? Петлице? Или в Пригов переулок? Может быть, Соткиным?

— Пока никому не звоните. И помните — это опасно. Но если уж вам так приспичло… позвоните Антону. Я его телефон тоже записала. Позвоните и все ему расскажите — как вы умеете. Толково и просто.

Автобус был, что называется, видавшим виды, полинявший, трудовой, заляпанный грязью, крестьянский конь. Народу было мало, "обилечивали в салоне". Мотор фыркнул, потом затарахтел отчаянно и рванулся вперед. Пока объезжали площадь, Элла Викентьевна истово смотрела на Дашу. Ей хотелось взглядом передать свою надежду, и уверить девочку, что все обойдется, только не надо бояться, жить лучше без страха. Губы ее беззвучно шептали: "Я позвоню, позвоню"…

Эпилог

О том, как встретились мои молодые герои, я умолчу. Как‑то все это у них было очень заповедно. И потом, какие я могу сообщить подробности? Антон и Даша ни в коем случае не подпустят автора наблюдать в замочную скважину. А придумывать не хочется. Наверное, у них произошло что‑то вроде… (вспомним крылатого с бакенбардами, который наше все). "Боже мой, боже мой… так это были вы?" Бурмин побледнел и бросился… к ее ногам". Во всяком случае, я так это вижу.

Теперь по порядку. Уже в ноябре, в разгар выборной компании, Марина совсем покой потеряла — кого выбирать в Думу (наивно полагая, что от нее что‑то зависит), раздался телефонный звонок.

— Дашенька! Как я рада тебя слышать!

— Мам, ты что? — взорвалась телефонная рубка, — совсем соображение потеряла? Это Варя, твоя дочь. Ты мой голос перестала узнавать?

Марина смутилась только на мгновение.

— Доченька! Наконец‑то! Ну разве можно с нами так обращаться? Отец совершено изнервничался, про бабушку я и не говорю. Когда ты перестанешь нас пугать? Откуда ты?

— Из Дюссельдорфа. Я решила обосноваться в Германии. Дома все здоровы? Ну и хорошо.

Дальше пошли охи, ахи, вздохи, Марина даже всплакнула. Дочь не писала и не звонила, потому что, мам, закрутила жизнь. Митрича она бросила. Кто такой Митрич? Тебе, мам, это имя ничего не скажет. И вообще она выходит замуж. Его зовут Курт. Мам, слушай меня внимательно. Дальше шло подробное и четкое перечисление дипломов, сертификатов и прочих документов, которые ей нужны для трудоустройства за границей и которые следует переслать с оказией. Да, она собирается работать. Да, у нее будет собственное дело. Какое? Она потом напишет, ну не плачь же, не плачь! Расскажи про отца.

Потом с новой, размягченной интонацией.

— Мам, я рада, что у вас все хорошо. Ты мои деньги получила? Ну, значит, получишь. Просто, он до тебя еще не доехал. Кто? Деловой партнер, зануда, но толковый.

— Я бы хотела познакомиться с женихом, — вопила в трубку Марина.

— Познакомишься, дай срок. Куда он от нас денется? Я вышлю приглашение, когда назовешь срок. У меня к тебе просьба. Мам, ты должна найти одного человека — девушку. Только не испугайся, когда с ней встретишься. Ее зовут Даша Измайлова. Я ей обещала помочь.

— Варенька, родная! У нас тут произошла удивительная история. И как раз с Дашей. Нет, по телефону не расскажу. Здесь важны детали, а перечислять их — никаких денег не хватит. И успокойся, доченька, я не кричу. Куда тебе писать? Продиктуй адрес. Ты называй русские буквы, а я буду писать их латинским шрифтом.

Как и обещала Варя, спустя небольшой срок в доме появился "зануда, но толковый" — очень приличный, среднего возраста человек с акцентом русского эмигранта. Он передал Марине конверт с запиской от дочери. Помимо записки там лежала солидная пачка немецкой валюты. Визит посыльного был недолгим. Он с удовольствием попил чайку, сказал, что торговые контакты в Москве налажены, отвесил комплименты Варе (у вас гениальная дочь, Марина Петровна!). После этого он забрал оговоренные дипломы и документы и отбыл в Шереметьево-2.

Вечером Марина с радостью предъявила мужу конверт. Виктор Игоревич был очень доволен, но деньгам обрадовался куда меньше, чем крохотной писульке, мол, здрасте, мама–папа, поменяйте на рубли, на первое время вам хватит, а там еще пришлю. Деньги Виктора Игоревича последнее время мало интересовали. Он пришел к неоспоримому выводу: черт с ними — с безденежьем, с унижением фундаментальной науки и потерей чувства собственного достоинства. Главное, чтоб в жизни была цель. А цель его теперь называлась загадочным и звонким словом — кварк.

Когда дома за чаем его спрашивали — что это за зверь и с чем его едят, он с удовольствием рассказывал. Оказывается, сейчас у нас новое представление о материи. Совсем недавно мир состоял из атомов, а теперь вот, радуйся все сущее, мы из кварков. Дальше шли термины, произносились красивые слова, такие, как хромодинамика, температура три триллиона градусов… плазма… ядерные частицы, шесть кварков… Автор не будет углубляться в подробности физического состояния мира, потому что ни шута в этом не понимает. Скажем только, что Виктор Игоревич очень приободрился. Получая такую зарплату, которую вслух и произносить нельзя, он вдруг обрел веру в светлое будущее. Правда, приобрести эту веру помогло ему не менее загадочное слово "Грант", то есть иностранное денежное воспоможествование. Ну и ладно. Не будем оскорбляться. Делай то, что умеешь делать, и судьба тебя не оставит.

Марина живет, засунув голову в телевизионный ящик, и вынимает ее только для того, чтобы припасть ухом к голосу "Свободы", который, как известно, существует на средних волнах среди таинственных цифр… Жизнь ей кажется необычайно интересной. Каждый новый день дарит невероятное событие. Трудно живем, страшно живем, но ведь интересно!

Элла Викентьевна по–прежнему выращивает экзотические генеалогические древа на незаконно приватизированных землях. Однако будем справедливы. Она редко позволяет себе откровенную фальсификацию — уж если только деньги позарез нужны. Случай с Дашей особый. Здесь никакой выгоды нет, здесь бескорыстное желание дать радость. Хочется для девочки достойной судьбы. Под словом "судьба" она понимала не только время, которое течет вперед, но и движение вспять — некий генетический путь во тьме веков.

Здесь, главное дело, выбор великолепный! Брокгауз и Эфрон предоставляли кучу совершенно замечательных вариантов. К ее услугам были Владимирская губерния, Тверская, Тульская… Там в свое время произрастали, например, Измайлов Александр Ефимович, баснописец и журналист, который получил воспитание в горном кадетском корпусе, по окончании оного работал в министерстве финансов, а в отставке в 1799 году выпустил в свет роман под названием "Евгений или пагубное следствие дурного воспитания и сообщества".

Хотите предка с военным уклоном? Пожалуйста. Тут вам и морские и сухопутные. Андрей Андреевич Измайлов — деятель Петровской эпохи. Он был послан царем учиться за границу морскому делу, а по окончании учения ездил посланником к курфюрсту.

Но можно и побогаче биографию найти. Вот вам… Воевода Измайлов воевал в Смутное время с Болотниковым, участвовал в освобождении Москвы и России от поляков, а позднее в 1632 году, после неудачной осады Смоленска, вместе с известным Шеиным пошел на плаху по навету бояр. Роскошная судьба, прямо как у Марии Антуанетты! Эта линия казалась Элле Викентьевне особенно заманчивой, и ей хотелось именно туда приткнуть Дашу. Но были еще варианты. Был губернатор Архангельска — тоже Измайлов. Наблюдался среди Измайловых известный писатель и последователь Карамзина… А вот еще предполагаемый предок — известный самодур, командир драгунского полка, после воцарения Павла вышедший в отставку.

Словом, предстояла серьезная работа, материала немерено. Элла Викентьевна уже вызнала у Даши всех родственников по материнской линии, готова была выслушивать семейные предания и сверять документы. Остужало только полное равнодушие Даши ко всем этим идеям. Но Элла Викентьевна думала — молодая еще, мало ли, может, и заинтересуется. Тем более, что у Антона, когда он слушал разглагольствования про Измайловых, явно начинали блестеть глаза.

Фридман и Лидия Кондратьевна твердо решили обосноваться в деревне. В глубине души Лидии было жалко оставлять привычный и уютный городской быт. Контуры деревенского существования были размыты, даже в мечтах эта жизнь не имела формы и растекалась, как сметана по клеенке.

Фридман угадывал ее сомнения, поэтому швырял словесные жемчуга горстями. Про бычков, которых они поставят в крепком стойле и будут обихаживать, как малый детей, он говорил мельком, кролики, куры и огород тоже занимали очень небольшое место в его рассказах. Больше всего он упирал на окрестные пейзажи и красоты погибшего, не ставшего от этого менее привлекательным, дворянского быта. И неведомый деревенский ландшафт украшался древними, седыми, растрескавшимися тополями, которые, прочерчивая среди леса аллею, шли от реки к лужайке. Здесь на месте разросшегося, как баобаб, могучего орешника стояла барская усадьба, спаленная рассерженными крестьянами восемьдесят лет назад. За лесом было поле. Дугой выгибалась дорога в овсах, где ветры сорились друг с другом, вороша зеленые всходы. С этой дороги закаты за рекой видны во всей полноте и силе. Участникам Фридмановских рассказов были и дальние Барские пруды. От тех прудов уже ничего не осталось, они давно пересохли, превратившись в топкое болотце. По осени там среди карликовых серебристых берез вызревает крепкая, нанизанная на стебли–ниточки, кровавая клюква.

Конечно, Лидия не спорила. Зачастую она и не вникала в эти пейзанские поэтические речи. Зачем ей радоваться опятам на болоте, если у нее и по сию пору стыдливо замирает сердце, когда она видит в шкафу среди блузок и платьев основательно и крепко расправивший плечи фридмановский пиджак. Подкладка его пахнет по–мужски надежно. Во Фридмане ее умиляло все. И как он ест, и как он пьет, и даже беспорядок в доме, который он устраивал с необычайной легкостью. Всюду валялись его книги с закладками. Роль закладок мог выполнить клочок фольги из сигаретной пачки, обгоревшая спичка или чайная ложка, воткнутая в страницы черенком. У иного все аккуратно, носочки, тапочки, закладочки, и не десять книг он читает, а одну, но. ясное дело, тонкости, полета мысли — никакого. Здесь же полет мысли был налицо.

Она за ним куда хочешь пойдет, хоть в тундру. Впрочем, для безлесой болотистой топи Фридман тоже нашел бы яркие краски, будут там, конечно, необыкновенной яркости незабудки и особо ценные, только ему известные полезные ископаемые Но ей, Лидии, не недра нужны, а он.

Слова об окружающих красотах она воспринимала, как музыку, но как только на шелковом фоне мечты появлялось нечто реальное, а именно — их будущий дом, они начинали спорить. Ей хотелось унести в деревню часть городского быта, то есть приобрести землю и затеять новострой, а Фридман настаивал на старой обаятельной развалюхе. Теремок–теремок, кто в тереме живет? Да, да… Ему необходимо было приобрести в собственность скрипучее, готовое разъехаться под ногами крыльцо — починим, застекленную в мелкий переплет веранду с облупившейся голубой краской — покрасим, и чтоб стояла русская задымленная печь с выпавшим из, аркой выложенного устья, кирпичом — вставим. А Лидия, простая душа, настаивала на теплом нужнике и паровом отоплении.

— На какие шиши? — горячился Фридман.

Лидии Кондратьевне оставалось только смолчать и потупиться. Ее отношение к теткиному наследству претерпело некоторые изменения. Из‑за пустой суеты — как‑то, покупка новой машины, дорогой шубы или сервиза фирмы Цептер залезать в кисет — ни–ни, а на хорошие, жизненно необходимые дела тратить драгоценности, пожалуй, и не грех. И не говорите ей, что она на чужие погремушки мужа себе покупает! Но устроить ему достойную жизнь она просто обязана.

Построим дом, обеспечим крепкое хозяйство. Дашенька переедет к Антону, фридмановские хоромы как сдавали, так и будем сдавать, в ее трехкомнатную тоже можно пустить семью бездетную и без собаки. А грязые деньги — на черный день. Черный день она видела зарытым под яблоней где‑нибудь в саду. Над кисетом, над всеми этими кольцами и алмазами несчастных политкаторжан, она разобьет клумбу — цветник в память загубленных душ. И надо чтоб цветы были неприхотливые, многолетние, яркие. Семена она заранее купит, сейчас полно магазинчиков, которые торгуют ипортными семенами. Зацветут ирисы или цинии… А если что, можно со стороны подкопать маленьким совочком. Кисет не зашит, колечко само выкатится. Фридману о таком преломлении мечты она, разумеется, ничего не говорила, боясь гневливых и брезгливых речей.

Весной, как раз накануне выборов президента, они поехали на Угру подыскивать деревенский дом. Машину бросили на околице, там, где кончалась гравийная дорога, а дальше, утопая по щиколотку в жидкой, замешанной на льду грязи, потащились по деревне. Лидия озиралась испуганно. Безлюдье было полным. Потом из куцего сарая вышел пьяный старик и, злобно матерясь, потащил куда‑то упирающуюся, по вымя заляпанную навозом, корову. Деревенская жизнь распахнулась перед глазами Лидии в полной своей неприглядности, заржала, заквохтала, закукорекала. " А парик? Как же парик?" — вопила смятенная душа ее. А внутренний голос отвечал ехидно: "Косынку будешь подвязывать на ночь".

Она покосилась на Фридмана. Тот вышагивал рядом, строго, как на параде, глядя прямо перед собой, кадык на его жилистой шее был выставлен вперед так уверенно, что Лидия подумала — обойдется как‑нибудь, всё будет хорошо! Заметим между прочим, что фраза эта — искони русская, и не смущайтесь глаголом "будет". Она говорит не о будущем, а о настоящем, в котором пока всё плохо.

Что еще? Они живут среди нас, открытые всем ветрам, готовые к новым бедам и неприятностям, но и к счастью. Потому что блазниться, мечтается, мелькает где‑то надежда, что вот–вот бурная, мутная, все разрушающая вода начнет входить в свои берега, проложатся новые колеи и станут видны горизонты.

К слову сказать, для понимающего человека это яснее пространных объяснений: Виктор Игоревич и Лидия Кондратьевна, не зависимо друг от друга, голосовали за Явлинского, Фридман и Марина — за Путина, Наталья Мироновна за Эллу Панфилову, Родион Романович за Зюганова, Даша — против всех, а Антон вообще голосовать не пошел, не до того было.

Content

Нина Соротокина
Через розовые очки. Летний детектив

Летний детектив

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Эпилог

Нина Соротокина Через розовые очки

Часть первая

1

2

3

4

5

6

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Эпилог