Буковски Чарльз

Рассказы журнала [Иностранная литература]

Жизнь в техасском публичном доме

Перевод Виктора Голышева

Я вышел из автобуса в техасском городке, было холодно, у меня был запор, и кто их там разберет, комната большая, чистая, всего за 5 долларов в неделю да с камином, и только я стащил одежду, как в комнату вбегает старик негр и начинает шуровать в камине длинной кочергой. Дров в камине не было, и я не мог понять, что он там делает своей кочергой. Потом он оглянулся на меня, схватился за ширинку и произвел такой звук: исссссс, иссссс! Я подумал, ладно, почему-то он принял меня за петуха, но, поскольку я не петух, помочь ему ничем не могу. Ладно, подумал я, таков уж мир, так уж он устроен. Негр сделал пару кругов с кочергой и вышел.

Тогда я залез в постель. От автобусов у меня всегда делается запор и бессонница, хотя и без автобусов тоже.

Словом, негр с кочергой убежал, а я вытянулся на кровати и подумал, денька через два, может, и похезаю.

Дверь опять открылась, и входит правильно налаженное существо, женщина, становится на колени и начинает мыть пол, моет пол и задом шевелит, шевелит, шевелит.

— Хорошую девушку не надо? — спросила она меня.

— Нет. Устал как черт. Только что с автобуса. Мне одно нужно — поспать.

— А потом знаешь как хорошо спится? И всего пять долларов.

— Устал очень.

— Хорошая, здоровая девушка.

— Где она?

— Это я.

Она встала и повернулась ко мне лицом.

— Извини, я правда очень устал.

— Всего два доллара.

— Нет, извини.

Она вышла. Через несколько минут я услышал голос мужчины.

— Это что же, ты никого не могла ему подложить? Мы сдали ему нашу лучшую комнату всего за пятерку. И ты не смогла никого подложить ему?

— Бруно, я старалась! Ей-Богу, Бруно, старалась!

— Сука паршивая!

Я узнал звук. Не пощечина. Хороший сутенер следит, чтобы лицо не распухло.

Бьет по щеке ладонью, ближе к мочке, подальше от губ и глаза. У Бруно, наверно, большая конюшня. Звук был определенно от удара кулаком по лицу. Она закричала, стукнулась о стену, и братец Бруно вмазал ей еще раз на встречном движении. Она летела от кулака к стене и обратно, а я вытянулся на кровати и думал: да, иногда жизнь становится интересной, но я не очень хочу все это слышать. Если бы я знал, чем дело кончится, я бы ей не отказал.

Потом я уснул.

Утром встал, оделся. Понятно, что оделся. Но в сортир сходить не смог. Вышел на улицу и стал искать фотостудию. Зашел в первую же.

— Слушаю вас. Вы хотите сфотографироваться?

Она была рыжая, хорошенькая и улыбалась мне.

— С таким лицом, как у меня, для чего фотографироваться? Я ищу Глорию Уэстхевен.

— Я Глория Уэстхевен, — сказала она и, закинув ногу на ногу, подтянула юбку. Я подумал: человеку умереть надо, чтобы попасть в рай.

— Что с вами? — спросил я. — Вы не Глория Уэстхевен. С Глорией Уэстхевен я познакомился в автобусе, по дороге из Лос-Анджелеса.

— А у нее что есть?

— Ну, я слышал, что ее мать держит фотостудию. Я хочу ее найти. В автобусе кое-что произошло.

— Хотите сказать — в автобусе ничего не произошло?

— Я с ней познакомился. Когда она выходила, у нее были слезы на глазах. Я проехал до Нового Орлеана, а потом на автобусе вернулся сюда. До сих пор ни одна женщина из-за меня не плакала.

— Может, она плакала из-за чего-то другого.

— Я тоже так думал, пока соседи по автобусу не стали меня ругать.

— И кроме того, что у ее матери фотостудия, вы ничего не знаете?

— Кроме этого, ничего.

— Ладно, слушайте. Я знакома с редактором главной здешней газеты.

— Это меня не удивляет, — ответил я, глядя на ее ноги.

— Знаете что, оставьте мне ваши фамилию и адрес. Я расскажу ему по телефону эту историю, только мы ее изменим. Вы познакомились в самолете, ясно? Любовь в воздухе, вы расстались и тоскуете, ясно? И прилетели обратно из Нового Орлеана — знаете только, что у ее матери фотостудия. Поняли? Завтра утром это будет в колонке М…К… Хорошо?

— Хорошо. — Я в последний раз взглянул на ее ноги и вышел. Она уже набирала номер.

Вот я во втором или третьем по величине городе Техаса, и город — мой. Я отправился в ближайший бар…

Для этого времени дня народу в баре было очень много. Я сея на единственный свободный табурет.

Нет, свободных было два — по обе стороны от здоровенного парня. Лет двадцати пяти, метр девяносто с лишним и килограммов сто двадцать без тары. Я сел на соседний табурет и заказал пиво. Выпил и заказал другое.

— Такое питье мне нравится, — сказал здоровый. — А эти хмыри только сидят и нянчатся целый час с одним стаканом. Мне нравится, как ты держишься, незнакомец.

Что поделываешь и из каких ты краев?

— Из Калифорнии, — сказал я, — и ничего не делаю.

— Чего-нибудь задумал?

— Нет, ничего. Так, болтаюсь.

Я выпил половину второго стакана.

— Ты мне нравишься, незнакомец, — сказал здоровый, — и я скажу тебе одну вещь по секрету. Только тихо скажу — парень я, правда, здоровый, но, похоже, мы тут в меньшинстве.

— Валяй, — сказал я, допивая второй стакан.

Он шепнул мне на ухо:

— Техасцы — вшивота.

Я оглянулся и осторожно кивнул: да.

Кулак его еще описывал дугу, а я уже лежал под столиком, одним из тех, которые обслуживались по вечерам официанткой. Я выполз из-под него, обтер рот платком, посмотрел, как надо мной смеется весь бар, и вышел…

В гостиницу меня не пустили. Под дверью лежала газета, а дверь была чуть приотворена.

— Эй, пустите меня.

— Кто такой?

— Я из сто второго номера. Уплатил вперед за неделю. Буковски фамилия.

— Ты не в ботинки обут?

— В ботинки? Какие ботинки?

— Патрульные.

— Патрульные? Какие патрульные?

— Ладно, заходи, — сказал он…

Через каких-нибудь десять минут я уже лежал в постели, окруженный сетями.

Вокруг всей кровати — а она была большая и как бы с крышей — висела сетка. Я задернул ее и лег, как судак. Чувство было чудное, но по тому, как шли дела, я решил, что чудное чувство в моем положении — еще не самое плохое. И словно этого было мало, в дверь вставили ключ и дверь открыли. На этот раз — приземистая негритянка с довольно добрым лицом и неописуемой ширины задом.

И вот эта добрая толстая черная девка раздвигает мои чудные сети и говорит:

— Пора менять белье, золотко.

Я говорю:

— Да я только вчера въехал.

— Золотко, мы тут белье меняем не по твоему расписанию. А ну-ка подвинь свою розовую попку и не мешай мне дело делать.

— Ага, — сказал я и выскочил из постели совершенно голый. На нее это, кажется, не произвело впечатления.

— Ох и большая у тебя кровать, золотко, — сказала она. — У тебя самая лучшая комната и кровать в нашей гостинице.

— Видно, мне повезло.

Она расстелила свои простыни и показала мне весь свой зад. Показала весь свой зад, а потом повернулась и сказала:

— Ну вот, золотко, постелено. Что-нибудь еще?

— Хорошо бы литров десять — двенадцать пива.

— Я принесу тебе. Только надо денег:

Я дал ей денег и подумал: плакали мои деньги. Потом затянул чудную сетку и решил заспать все это. Но толстая черная девка вернулась, я раздвинул сеть, мы сели и начали пить пиво и разговаривать.

— Расскажи о себе, — попросил я.

Она засмеялась и рассказала. Конечно, жизнь у нее была нелегкая. Не знаю, сколько времени мы пили пиво. В конце концов она забралась в постель и порадовала меня, как мало кто в жизни…

Проснувшись на другое утро, я вышел на улицу и купил газету. Все как есть в колонке местного знаменитого журналиста. Названо мое имя. Чарльз Буковски, романист, журналист, путешественник. Мы познакомились в небе, красивая дама и я. И она приземлилась в Техасе, а я улетел в Новый Орлеан по заданию газеты. Но прилетел обратно, милая дама поселилась в моей душе. Знаю только, что ее мать держит фотостудию.

Я вернулся в гостиницу, добыл бутылку виски и литров пять пива и наконец опростался — какой восторг! Наверно, подействовала статья.

Снова забрался в сеть. Потом позвонил телефон. Звонили через коммутатор. Я взял трубку.

— Вам звонят, мистер Буковски. Это редактор…. Желаете говорить?

— Да-да, — сказал я, — алло.

— Вы Чарльз Буковски?

— Да.

— Как вас занесло в такое место?

— Что вы хотите сказать? Здесь очень приветливые люди.

— Это самый скверный публичный дом в городе. Мы уже пятнадцать лет пытаемся его прикрыть. Что привело вас туда?

— Было холодно. Я зашел в первое попавшееся место. Приехал на автобусе, было холодно.

— Вы прилетели самолетом. Помните?

— Помню.

— Хорошо. Я имею адрес дамы. Сказать вам?

— Хорошо, скажите, если вы не против. А если не хочется, то Бог с ним.

— Все-таки не могу понять, что вы делаете в таком месте.

— Ну ладно, вы — вы редактор самой большой городской газеты, вы говорите со мной по телефону, а я живу в техасском публичном доме. Знаете, давайте плюнем на все это. Дама плакала или вроде того; у меня это засело в голове. Следующим автобусом я отсюда уезжаю.

— Подождите!

— Чего подождать?

— Я дам вам ее адрес. Она прочла статью. Она читала между строк. Она мне позвонила. Она хочет вас видеть. Я не сказал, где вы живете. Мы, техасцы, гостеприимный народ.

— Ага, был я вечером у вас в баре. Убедился.

— Так вы и пьете?

— Не просто пью, я пьяница.

— Не уверен, что надо давать вам адрес вашей дамы.

— Да пошло это все в жопу, — сказал я и повесил трубку.

Телефон зазвонил снова.

— Мистер Буковски, вам звонят, это редактор….

— Соедините.

— Слушайте, мистер Буковски, нам нужно продолжение этой истории. Масса читателей заинтригована.

— Скажите вашему автору, чтобы употребил фантазию.

— Разрешите узнать, чем вы занимаетесь для пропитания?

— Я ничем не занимаюсь.

— Просто разъезжаете на автобусах и доводите до слез молодых дам?

— Такое не каждому дано.

— Слушайте, я решил рискнуть. Я дам вам ее адрес. Сбегайте к ней, повидайтесь.

— А может, это я рискую.

Он дал мне адрес. — Объяснить вам, как найти дорогу?

— Не стоит. Публичный дом нашел, найду и ее.

— Что-то в вас мне не совсем нравится, — сказал он.

— Плюньте. Если барышня приветливая, я вам отзвоню.

Я повесил трубку…

Дом был маленький, кирпичный. Открыла мне старуха.

— Я ищу Чарльза Буковски, — сказал я ей. — То есть, простите, я ищу некую Глорию Уэстхевен.

— Я ее мать. Вы человек из аэроплана?

— Я человек из автобуса.

— Глория прочла статью. Она сразу поняла, что это вы.

— Отлично. И как мы поступим?

— Ах, входите же.

Я вошел же.

— Глория, — крикнула старуха.

Вышла Глория. Выглядела она хорошо, до сих пор. Очередная рыжая цветущая техаска.

— Заходите, пожалуйста, — сказала она. — Мама, извини нас.

Она провела меня в свою спальню, но дверь оставила открытой. Мы оба сели, вдалеке друг от друга.

— Чем вы занимаетесь? — спросила она.

— Я писатель.

— Как мило! Где вы печатались?

— Я не печатался.

— Тогда вы в каком-то смысле ненастоящий писатель?

— Вы правы. И живу в публичном доме.

— Что?

— Я сказал, вы правы, я ненастоящий писатель.

— Нет, я о том, что вы потом сказали.

— Я живу в публичном доме.

— Вы всегда живете в публичных домах?

— Нет.

— А почему вы не на фронте?

— Психиатр не пропустил.

— Вы шутите.

— Я рад, что я не на фронте.

— Вы не хотите сражаться?

— Нет.

— Они бомбили Перл-Харбор.

— Я слышал.

— Вы не хотите сражаться против Адольфа Гитлера?

— Не очень. Лучше, если этим займутся другие.

— Вы трус.

— Да, трус, и не в том дело, что я не особенно хочу убивать людей, просто я не люблю спать в казармах, и чтобы вокруг храпели, а потом меня будил измученный сухостоем идиот с трубой, и не люблю носить говенное хаки кусачее: у меня чувствительная кожа.

— Я рада, что у вас хоть это чувствительное.

— Я тоже рад, только жаль, что это — кожа.

— Может быть, вам стоило бы писать кожей.

— Может быть, вам стоило бы писать писькой.

— Вы гнусный. И трус. Кто-то должен остановить фашистские орды. Я помолвлена с лейтенантом флота, и, будь он сейчас здесь, он бы вам показал.

— Наверно, показал бы, и я бы стал еще гнуснее.

— По крайней мере, научил бы вас быть джентльменом в присутствии дам.

— Наверно, вы правы. А если бы я убил Муссолини, я бы стал джентльменом?

— Конечно.

— Я сейчас же запишусь.

— Вас же забраковали. Помните?

— Помню.

Мы долго сидели молча. Потом я сказал:

— Слушайте, можно задать вам один вопрос?

— Задайте, — сказала она.

— Почему вы попросили меня выйти с вами из автобуса? И Почему заплакали,

когда я не вышел?

— Ну, из-за вашего лица. Знаете, вы немного уродливы.

— Да, я знаю.

— Да, оно уродливое и какое-то трагическое. Мне жаль было расставаться с этим «трагическим». Мне стало жаль вас, и я заплакала. Почему у вас такое трагическое лицо?

— Ох, мать честная, — сказал я и встал. И вышел.

Я пошел прямо в публичный дом. Швейцар узнал меня.

— Эге, боец, где тебя разукрасили?

— Да тут, из-за Техаса.

— Из-за Техаса? Так ты был за Техас или против?

— Конечно, за.

— Умнеешь, боец.

— Да, я знаю.

Я поднялся к себе, снял трубку и попросил соединить меня с редактором газеты.

— Друг мой, это Буковски.

— Вы встретились со своей дамой?

— Я встретился с дамой.

— И как это было?

— Чудесно. Просто чудесно. Провел, наверно, час в наслаждениях. Скажите вашему автору.

Я повесил трубку.

Потом спустился на улицу и отыскал тот бар. Там ничего не изменилось. Здоровый парень сидел все так же, слева и справа — свободные табуреты. Я сел и заказал два пива. Первое выпил залпом. Потом половину второго стакана.

— Я тебя помню, — сказал он, — что там с тобой было?

— Кожа. Чувствительная.

— Ты меня помнишь? — спросил он.

— Я тебя помню.

— Я думал, ты больше не придешь.

— Пришел. Давай сыграем в одну игру.

— Мы, техасцы, в игры не играем, незнакомец.

— Ну?

— Ты все равно думаешь, что техасцы — вшивота?

— Кое-кто из них.

И я снова очутился под столом. Я вылез из-под него, поднялся на ноги и вышел.

Вернулся в публичный дом. На другой день в газете написали, что роман не получился. Я улетел в Новый Орлеан. Я собрал барахло и пошел на автобусную станцию.

Приехал в Новый Орлеан, снял нормальную комнату и стал сидеть. Недели две я хранил вырезки из газеты, потом выкинул. А вы бы не так поступили?

Звездный Мальчик среди бифштексов

Перевод Виктора Голышева

снова пошла у меня полоса неудач, и в этот раз я нервничал — из-за того, что слишком много пил вина; глаза вытаращены, слабый; и так подавлен, что не мог перекантоваться где-нибудь экспедитором или кладовщиком, как обычно — устроиться не мог. тогда я отправился на мясокомбинат и вошел в контору.

я тебя раньше не видел? спросил конторский.

нет, соврал я.

я был здесь года 2 или 3 назад, заполнил все бумажки, прошел медосмотр и так далее, и меня повели вниз, на 4 этажа под землю; становилось все холоднее и холоднее, и полы покрывала кровяная патина — зеленые полы, зеленые стены, мне объяснили мою работу: нажмешь кнопку, и через проем в стене доносится шум, словно сшиблись на футбольном поле две команды в шлемах или слон свалился со слонихи, а потом появляется что-то мертвое, большое, кровавое, и он показал мне: берешь его и забрасываешь на грузовик, а потом нажимаешь кнопку, и подается второй, — и он ушел, когда он ушел, я снял спецовку, стальную каску, ботинки (мне выдали на 3 размера меньше), поднялся по лестнице и вон оттуда, теперь вернулся, приперло.

староват ты для этой работы.

хочу подкачаться, ищу тяжелую работу, настоящую тяжелую работу, соврал я.

а справишься?

у меня железный характер, я выступал на ринге, дрался с самыми лучшими.

да ну?

да.

хм, по лицу судя, тебе крепко доставалось.

на лицо не смотри, руки у меня были быстрые и сейчас быстрые, приходилось и подставляться, чтоб людям было на что посмотреть.

я за боксом слежу, а имени твоего не помню.

я под другим работал, Звездный Мальчик.

Звездный Мальчик? не помню Звездного Мальчика.

я выступал в Южной Америке, в Африке, в Европе, на островах, дрался в маленьких городках, потому у меня и перерывы в стаже — не люблю писать «боксер», люди думают, вру или хвастаюсь, оставляю пропуски, и черт с ними.

ладно, приходи на медицинское обследование, завтра в 9.30 утра, и поставим тебя на работу, говоришь, тебе нужна тяжелая?

ну, если у вас есть другая…

нет, сейчас нет. знаешь, на вид тебе лет пятьдесят, может, зря я тебя беру, мы тут не любим возиться с людьми понапрасну.

я не люди — я Звездный Мальчик.

ну давай, мальчик, засмеялся он, мы найдем тебе РАБОТУ!

мне не понравилось, как он это сказал.

двумя днями позже я пришел в проходную — деревянную лачугу — и показал старику бумажку с моей фамилией: Генри Чарльз Буковски-младший, и он послал меня на погрузочную платформу: обратиться к Тёрману. я пошел туда, там на деревянной скамье сидели люди и глядели на меня, как будто я гомосексуалист или иду в плавках с гульфиком.

я ответил пренебрежительным, насколько сумел, взглядом и прохрипел на манер шпаны:

мне к Тёрману. где он?

кто-то показал.

Тёрман?

ну?

я у тебя работаю.

ну?

ага.

он поглядел на меня.

где твои ботинки?

ботинки?

нету, сказал я.

он вытащил мне из-под лавки пару — старых, жестких, задубелых, я надел: все та же история: на 3 размера меньше, пальцы стиснуты, согнуты.

потом он выдал мне окровавленную спецовку и стальную каску, я стоял и ждал, пока он закурит — или, если грамотно, — пока он закуривал, небрежным и мужественным взмахом руки он отбросил спичку.

пошли!

все они были негры и, пока я шел к ним, смотрели на меня прямо как ЧЕРНЫЕ МУСУЛЬМАНЕ, росту во мне — метр восемьдесят с лишним, и все они были выше меня, а если не выше, то в 2 или 3 раза шире.

Чарли! заорал Тёрман.

Чарли, подумал я. Чарли, тезка, это хорошо.

я уже потел в своей каске.

покажи ему РАБОТУ!!

черт подери, ах, черт подери, куда подевались приятные праздные ночи? почему на моем месте не Уолтер Уинчелл, который исповедует Американский Образ Жизни?

не я ли был одним из самых блестящих студентов на отделении антропологии? что же случилось?

Чарли отвел меня на платформу и поставил перед пустым грузовиком в полквартала длиной.

жди здесь.

потом несколько ЧЕРНЫХ МУСУЛЬМАН прибежали с тачками, покрашенными белой краской, коржавой и пузырчатой, словно в белила подмешали куриное дерьмо, на каждой тачке громоздились окорока, плававшие в жидкой, водянистой крови, нет, они не плавали в крови, они в ней сидели как свинцовые, как пушечные ядра, как смерть.

один из черных запрыгнул в кузов позади меня, а остальные начали бросать в меня окороками, и я ловил их и бросал тому, что сзади, а он поворачивался и бросал тому, что в кузове, окорока летели быстро, БЫСТРО, и были тяжелые, и делались все тяжелей, не успевал я кинуть один окорок и повернуться, как ко мне уже летел другой.

я понял, что они хотят загнать меня, и вскоре уже потел, потел, словно насадка от душа, и болела спина, болели запястья, болели плечи, все болело, исходило последней невозможной каплей, дряблой, хилой, я уже едва видел, едва мог заставить себя поймать еще один окорок и бросить, еще один и бросить, я был залит кровью и всё ловил, ловил тяжелый, мягкий, мертвый ШМЯК руками, окорок чуть пружинит, как женский зад, и у меня нет сил сказать, выговорить, эй, вы что, ОСАТАНЕЛИ, ребята? окорока летят, и я кружусь, в каске, прибитый к месту, как человек на кресте, а они подбегают с тачками окороков, окороков, окороков, наконец тачки пустые, и я стою качаясь, вдыхая желтый электрический свет, это была ночь в аду. ну, я всегда любил ночную работу.

пошли!

меня отвели в другую комнату, высоко в воздухе, через большой проем в дальней стене — полбыка, а может, и целый, да, если вспомнить, целый, со всеми четырьмя ногами, выплывает из проема на крюке, только что убитый, и останавливается надо мной, висит прямо надо мной.

его сейчас убили, убили дурака, как они там отличают быка от человека? как они поймут, что я не бык?

ДАВАЙ — ПРОВОДИ ЕГО!

проводить?

ну да — ТАНЦУЙ С НИМ!

что?

у, черт! ДЖОРДЖ, поди сюда!

Джордж зашел под мертвого быка, схватил его. РАЗ. он побежал вперед. ДВА. он побежал назад. ТРИ. он побежал вперед, дальше, бык двигался почти горизонтально, кто-то нажал кнопку, и он взял быка, взял быка для мясных рынков мира, взял для капризных, отдохнувших, глупых, болтливых домохозяек мира, чтобы в 2 часа дня в домашних платьях они затягивались сигаретами, испачканными красным, и ничего почти не чувствовали.

меня поставили под следующего быка.

РАЗ.

ДВА.

ТРИ.

он у меня, его мертвые кости на моих живых костях, его мертвое мясо на моем живом мясе, и на меня навалилось это мясо, эта тяжесть, и я подумал об операх Вагнера, я подумал о холодном пиве, я подумал о мягкой бабенке, скрестившей ноги на кушетке напротив меня, и в руке у меня стакан, и я медленно и бесповоротно вдвигаюсь в порожнее сознание ее тела, и Чарли заорал ПОВЕСЬ ЕЕ В ГРУЗОВИКЕ!

я пошел к грузовику, из страха перед поражением, воспитанного в американских школьных дворах, я не смел уронить тушу на землю, это будет значить, что я трус, а не мужчина и не заслуживаю ничего, кроме насмешек и побоев, — в Америке ты должен быть победителем, другого пути нет, ты учишься драться за просто так, не спрашивай, — вдобавок, если уроню тушу, мне придется ее поднимать, вдобавок она испачкается, я не хочу ее испачкать, а вернее — они не хотят, чтобы она испачкалась.

я вошел в грузовик.

ВЕШАЙ!

крюк, свисавший с потолка, был туп, как большой палец без ногтя, ты опускаешь круп быка и задираешь перед, ты насаживаешь перед на крюк снова и снова, но крюк не входит. ЗАДРЫГА! МАТЬ!!! сплошная щетина и сало, тугое, тугое.

ДАВАЙ! ДАВАЙ!

я напрягся из последних сил, и крюк вошел, изумительное зрелище, чудо, крюк зацепил ее, и туша висела сама по себе, ушла с моего плеча, висела для домашних халатов и сплетен в мясной лавке.

ШЕВЕЛИСЬ! 130-килограммовый негр, наглый, спокойный, безжалостный, вошел в фургон, разом нацепил тушу, поглядел на меня.

у нас тут без перекуров!

ладно, трефовый.

я вышел перед ним. меня ждал очередной бык. после каждого я твердо знал, что еще одного не донесу, но повторял себе

еще одного

только одного

и

бросаю.

на

хер.

они ждали, что я брошу, я видел глаза, улыбки, когда они думали, что я не смотрю, я не хотел отдавать им победу, я пошел за следующим быком, последний бросок в большой проигранной игре, уделанный игрок, я шел за мясом.

прошло два часа, и кто-то заорал ПЕРЕРЫВ.

вытерпел, десять минут отдыха, кофе, и они ни за что не заставят меня бросить, подъехал обеденный фургон, и я пошел туда за ними, я видел в ночной темноте пар, поднимавшийся над кофе; я видел пышки и сигареты, кексы и сандвичи под электрическими лампами.

ЭЙ, ТЫ!

это был Чарли. Чарли, мой тезка.

что, Чарли?

пока не сел есть, залезай вон в тот грузовик и отгони в 18-й бокс, это был грузовик, который мы только что нагрузили, в полквартала длиной, а 18-й бокс — на той стороне двора.

я кое-как открыл дверь и забрался в кабину, сиденье было кожаное и мягкое, на нем было так приятно, что меня тут же сморил бы сон, если бы я не сопротивлялся, я не умел водить грузовик, я поглядел вниз и увидел чуть не десяток рычагов, тормозов, педалей и всякой дряни, я повернул ключ и ухитрился завести мотор, повозился с педалями, рычагами скоростей, и грузовик ожил, тронулся, я повел его через двор к 18-му боксу, думая об одном: пока я вернусь, обеденный фургон уедет, для меня это было трагедией, настоящей трагедией, я поставил грузовик, выключил зажигание и посидел там с минуту, всем телом вбирая доброту кожаного сиденья, потом открыл дверь и хотел выйти, нога не нашла подножку или что там должно быть, и я полетел на землю, в кровавой спецовке и чертовой каске, как подстреленный, не ушибся — или ничего не почувствовал, когда встал, увидел, как выезжает из ворот на улицу обеденный фургон, а они шли обратно к платформе, смеялись и закуривали.

я снял ботинки, я снял спецовку, я снял стальную каску и пошел к деревянной проходной, я швырнул спецовку, каску и ботинки через прилавок, старик посмотрел на меня:

что? бросаешь такую ХОРОШУЮ работу?

скажи, чтобы послали мне чек за 2 часа, а нет — пусть подавятся!

я зашел в мексиканский бар на другой стороне улицы, выпил пива и поехал на автобусе домой, американский школьный двор победил меня снова.

Рождение, жизнь и смерть левой газетки

Перевод Виктора Голышева

Сперва было несколько встреч в доме у Джо Хайнса, но я обычно приходил туда пьяный и поэтому мало что помню о рождении левой газетки «Наш королек». Мне только потом рассказали, как это было, вернее, как я себя там вел.

Хайнс: Ты сказал, что разгонишь всю шайку и начнешь с того, который в инвалидном кресле. Потом ты стал орать, и люди стали уходить. Кого-то ты ударил по голове бутылкой.

Черри (жена Хайнса): Ты не желал уходить, ты выпил 0,7 виски и все время говорил, что отдерешь меня у книжного шкафа.

— Отодрал?

— Нет.

— Ага, тогда — в следующий раз.

Хайнс: Слушай, Буковски, мы хотим организоваться, а ты приходишь и только все портишь. В жизни не видел такого склочного пьяницы!

— Ладно, я ухожу. Хрен с вами. Кому нужны газеты?

— Нет, мы хотим, чтобы ты писал нам. Мы считаем, что ты лучший писатель в Лос-Анджелесе.

Я поднял бокал.

— Оскорбляете, свиньи! Я не затем пришел, чтобы меня оскорбляли!

— Хорошо, может быть, лучший в Калифорнии.

— Слыхали? Продолжаешь оскорблять?

— В общем, мы хотим, чтобы ты делал колонку.

— Я поэт.

— Поэзия, проза — какая разница?

— Поэт говорит много и за короткое время; прозаик говорит слишком мало и слишком долго.

— Нам нужна твоя колонка в газете.

— Налей мне, и ты нанял.

Хайнс налил. И нанял. Я допил и отправился в свою трущобу, размышляя о том, какую совершаю ошибку. Мне скоро пятьдесят — и связался с этими волосатыми, бородатыми недорослями. Клёво, папаша, ох, клёво! Война — говно. Война — ад. Барайтесь, не сражайтесь. Все это я знаю уже пятьдесят лет. Меня это уже не возбуждает. Да, и еще — дурь, трава. Клёво, старичок!

Дома я нашел еще пол-литра, выпил, потом четыре банки пива и сел писать первую статью. Про то, как схлестнулся в Филадельфии с восьмипудовой проституткой.

Хорошая получилась статья. Я исправил опечатки, подрочил и лег спать…

Газета родилась на нижнем этаже двухэтажного дома, который снимал Хайнс.

Там были придурковатые энтузиасты, и дело было новое, и все были возбуждены, кроме меня. Я все искал, с кем бы там переспать, но все они выглядели одинаково и вели себя одинаково — всем было по девятнадцать лет, все русые, узкозадые, плоскогрудые, деловитые, боевитые и безотчетно самодовольные. Когда бы я ни протянул к ним пьяную лапу, они неизменно оставались холодны. Неизменно.

— Слушай, дедуля, пусть у нас тут поднимается только северовьетнамский флаг!

— А-а, все равно она у тебя, наверно, рыбой пахнет!

— Ах ты грязный козел! Какой же ты… отвратительный!

И уходили, тряся восхитительными яблочками ягодиц, а в руке унося — вместо моей красивой пурпурной головки — какую-нибудь молодежную заметку о том, что полицейские шмонают ребят на Сансет-Стрипе и отбирают у них леденцы. А я, величайший поэт после Одена, должен свистеть в кулак…

Газета чересчур разрослась. Или же Черри заволновалась из-за того, что я валяюсь на кушетке пьяный и пялюсь на ее пятилетнюю дочь. Совсем стало скверно, когда дочь пристрастилась сидеть у меня на коленях, и ерзать, и, заглядывая мне в лицо, говорить: «Я люблю тебя, Буковски. Поговори со мной. Можно я принесу тебе еще пива, Буковски?»

— Возвращайся скорее, моя хорошая!

Черри: Слушай, Буковски, старый потаскун…

— Черри, дети меня любят. Ничего не могу поделать.

Девочка Заза прибежала с пивом, взобралась ко мне на колени. Я открыл банку.

— Я люблю тебя, Буковски, расскажи мне сказку.

— Хорошо, птичка. Жили-были старик со старухой и миленькая девочка, и однажды они заблудились в лесу…

Черри: Слушай, старый ты потаскун…

— Э-э, Черри, у тебя и впрямь грязное воображение!

Черри убежала наверх искать Хайнса, который сидел в сортире.

— Джо, Джо, нам надо переводить отсюда редакцию! Серьезно говорю!

Они отыскали пустой дом неподалеку, двухэтажный, и однажды ночью, попивая портвейн, я светил фонариком, а Джо, открыв телефонный шкаф на стене дома, переключал провода, чтобы поставить отводные трубки и не платить за них. В это же примерно время другая левая газетка, единственная, кроме нас, в Лос-Анджелесе, обвинила Джо в том, что он украл у них копию списка подписчиков. Я, конечно, знал, что у Джо есть совесть, мораль, идеалы, — из-за них-то он и ушел из крупной ежедневной газеты. Из-за них ушел и из той левой. Джо был натуральный Христос. Это точно.

— Не тряси фонарь, — сказал он…

Утром в комнате у меня зазвонил телефон. Это был мой друг Монго, Гигант Вечного Кайфа.

— Хэнк?

— Да?

— Вчера вечером заходила Черри.

— Да?

— Со списком подписчиков. Очень нервничала. Просила его спрятать. Сказала, Дженсен идет по следу. Я спрятал его в подвале, под рисунками Карлика Джимми, теми, тушью, что он перед смертью сделал.

— Натянул ее?

— Зачем? Там одни кости. Она бы меня ребрами исколола.

— Карлика Джимми ты дернул, а он весил всего сорок пять кило.

— У него была душа.

— Да?

— Да.

Я повесил трубку…

Следующие четыре или пять номеров «Нашего королька» выходили с шапками:

«МЫ ЛЮБИМ СВОБОДНУЮ ПРЕССУ ЛА»,

АХ, МЫ ЛЮБИМ «СВОБОДНУЮ ПРЕССУ ЛА»,

ЛЮБИМ, ЛЮБИМ, ЛЮБИМ «СВОБОДНУЮ ПРЕССУ ЛА.»

Еще бы не любить. Украли у них список подписчиков.

Однажды вечером Дженсен и Джо обедали вместе. После Джо сказал мне, что теперь «все в порядке». Не знаю, кто там кого натянул или что происходило под столом. Не интересовался.

А вскоре я выяснил, что, помимо волосатых и бородатых, у меня есть и другие читатели…

Новое Федеральное здание остекленело торчит над Лос-Анджелесом как взбесившийся бокал; в нем кафкианские анфилады комнат, и у владельца каждой — персонососальная секретарша; все кормятся друг от друга и тихо возятся в тепле и уюте, как черви в яблоке. Я заплатил сорок пять центов за полчаса стоянки, вернее, получил квитанцию на эту сумму и вошел в вестибюль с монументальной росписью, какую бы мог сделать Диего Ривера, если бы ему ампутировали девять десятых разума: американские солдаты и индейцы улыбаются налево и направо и хотят выглядеть благородно, всё — в какашечно-желтом, рвотно-зеленом и сопливо-голубом.

Меня вызвали в кадры. Я знал, что не для повышения. Забрали у меня письмо и сорок пять минут мариновали на жесткой скамейке. Это их обычная метода под названием «мы знаем, что у тебя говно в кишечнике, а у нас нет». К счастью, по прошлому опыту я уже знал эти дешевые номера и, чтобы отвлечься, стал смотреть на всех проходивших девушек и воображать, как они задирают ноги в койке или берут в рот.

Вскоре между ногами у меня образовалось нечто громадное… — ну, громадное по моим масштабам, — так что пришлось смотреть в пол.

Наконец меня пригласила войти очень черная нарядная негритянка, вполне изысканная, но и не совсем как бы оторвавшаяся от корней; улыбкой она дала понять мне, что сейчас мне вдуют, но одновременно намекнула, что и сама не прочь бы поднести мне на блюдечке. Это меня утешило. Хотя и абстрактно.

И я вошел.

— Садитесь.

Человек за столом. Обычный говнюк. Я сел.

— Мистер Буковски?

— Да.

Он назвался. Мне это было без надобности.

Он откинулся на спинку, уставился на меня.

Конечно, он ожидал увидеть кого-то помоложе и поинтереснее, кого-то более дерзкого, более интеллигентного и развращенного… А я был просто старый, усталый, скучный, с похмелья. Он — седоватый, вальяжный, если вам понятно, о какого рода вальяжности я говорю. Никогда не выкапывал свеклу с сезонниками, не попадал раз пятнадцать — двадцать в вытрезвитель. И лимоны не собирал с шести утра без рубашки, потому что к полудню будет сорок пять в тени. Только бедные знают смысл жизни; богатым и благополучным приходится гадать о нем. Чудно: мне на ум пришли китайцы. Русские размякли; теперь, наверно, только китайцы знают смысл — не размякли, в земле ковыряясь. Хотя вообще-то политических взглядов у меня нет, все это тоже туфта: история нас всех поимела, а меня раньше времени — достала допекла, задолбала, смылила.

— Мистер Буковски?

— Да?

— Видите ли… наш информатор…

— Продолжайте.

— … написал нам, что вы не женаты на матери вашего ребенка.

Тут я вообразил, как он украшает рождественскую елку с бокалом в руке.

— Это верно. Я не женат на матери моего ребенка; ему четыре года.

— Вы его поддерживаете материально?

— Да.

— В каком размере?

— Я вам не скажу.

Он опять откинулся на спинку.

— Вы должны сознавать, что служащий государственного учреждения должен придерживаться определенных норм.

Не чувствуя за собой никакой вины, я не ответил.

Я выжидал.

О, где вы, ребята? Кафка, где ты? Лорка, расстрелянный на проселке, где ты? Хемингуэй, который жаловался, что за ним следит ЦРУ, и никто ему не верил, кроме меня…

Потом вальяжный, отдохнувший, не собиравший свеклу повернулся, залез в лакированный шкафчик позади и вытащил шесть или семь экземпляров «Нашего королька». Он кинул их на стол как вонючие, поганые, червивые какашки. Он постучал по ним не собиравшей цитрусов рукой.

— Мы имеем основания полагать, что автором этой колонки — «Заметки старого козла» — являетесь вы.

— Да.

— Что вы можете сказать об этих статьях?

— Ничего.

— И это вы называете журналистикой?

— Лучше писать не умею.

— У меня растут два сына, сейчас изучают журналистику в лучших колледжах, и Я НАДЕЮСЬ…

Он постучал по листкам, по этим вонючим листкам нефабричной, немозолистой рукой с колечком и сказал:

— Я надеюсь, что мои сыновья никогда не будут писать, как ВЫ!

— Не будут, — пообещал я.

— Мистер Буковски, я полагаю, наша беседа окончена.

— Угу, — сказал я. Я закурил сигарету, встал, почесал пивное брюхо и вышел.

Вторая беседа произошла раньше, чем я ожидал. Я трудился — как всегда, усердно — на своем паршивом рабочем месте, и вдруг из динамика загрохотало: «Генри Чарльз Буковски, зайдите в кабинет начальника смены!»

Я прервал свою важную работу, взял увольнительную у своего попки и отправился в кабинет. Секретарь Начальника, старая седая квашня, окинул меня взглядом.

— Это вы Чарльз Буковски? — спросил он с нескрываемым разочарованием.

— Да, друг.

— Следуйте за мной, пожалуйста.

Я последовал. Здание было большое. Мы спустились на несколько этажей, прошли по длинному коридору, попали в большую темную комнату, которая вела в другую большую темную комнату. За столом метров в двадцать пять длиной в дальнем конце сидели двое. Они сидели под одинокой лампой. А у ближнего конца стоял стул, для меня.

— Можете войти, — сказал секретарь. И слинял.

Я вошел. Оба встали. На троих — одна лампочка, темень. Я почему-то подумал о разных убийствах и похищениях.

Потом подумал: мы в Америке, старик, Гитлер умер. Умер ли?

— Буковски?

— Да.

Оба пожали мне руку.

— Садитесь.

Клёво, старичок.

— Это мистер… из Вашингтона, — сказал другой, местный главнокомандующий мудозвон.

Я не ответил. Лампа была красивая. Из человечьей кожи?

Бремя беседы взял на себя господин Вашингтон. У него был портфель, порядком набитый бумажками.

— Итак, мистер Буковски?

— Да?

— Вам сорок восемь лет, и вы одиннадцать лет состоите на службе у правительства Соединенных Штатов.

— Да.

— Вы были женаты на вашей первой жене два с половиной года, развелись и женились на вашей нынешней жене — когда? Назовите, пожалуйста, дату.

— Даты нет. Не женился.

— У вас есть ребенок?

— Да.

— Сколько ему лет?

— Четыре года.

— Вы не женаты?

— Материальную помощь ребенку оказываете?

— Да.

— В каком размере?

— В обычном.

Он откинулся на спинку. Мы сидели и молчали минуты четыре или пять.

Затем возникла пачка экземпляров полуподпольного «Королька».

— Эти статьи пишете вы? «Заметки старого козла»? — спросил господин Вашингтон.

— Я.

Он передал экземпляр господину Лос-Анджелесу.

— Вы это видели?

— Нет, нет, я не видел.

Над моей колонкой был изображен ходячий член на ножках, громадный, ГРОМАДНЫЙ И НА НОЖКАХ. А история была о том, как я вдул моему другу по ошибке, по пьянке, приняв его за какую-то свою подружку. Потом две недели не мог выжить его из моей квартиры. Это была чистая правда.

— И это вы называете журналистикой? — спросил господин Вашингтон.

— Ничего про журналистику не знаю. Но история мне показалась смешной. Вам она не показалась забавной?

— А эта… эта иллюстрация наверху?

— Член на ножках?

— Да.

— Не я его рисовал.

— Значит, к отбору иллюстраций вы не причастны?

— Газету верстают во вторник вечером.

— И по вечерам во вторник вас там нет?

— По вторникам мне полагается быть здесь.

Они помолчали, полистали «Наш королек», полюбовались на мои статейки.

— Знаете, — сказал господин Вашингтон, снова постучав по «Корольку», — у вас не было бы никаких сложностей, если бы вы продолжали писать стихи, но коль скоро вы занялись вот этим…

Он опять постучал по «Нашему корольку».

Я выждал две минуты и тридцать секунд. Потом спросил:

— Надо ли нам рассматривать почтовое начальство как новых литературных критиков?

— Нет, нет, что вы, — сказал господин Вашингтон, — мы не об этом говорим.

Я сидел и молчал.

— От почтовых служащих ожидают соблюдения определенных норм. На вас направлено Внимание Общественности. Вы должны служить примером примерного поведения.

— Мне кажется, — сказал я, — что вы ограничиваете мою свободу слова, угрожая лишением работы. Американский Союз гражданских свобод может этим заинтересоваться.

— Тем не менее мы предпочитаем, чтобы вы больше не писали этих статей.

— Джентльмены, в жизни каждого человека наступает минута, когда он должен решить: стоять ему или спасаться бегством. Я решил стоять.

Молчим.

Ждем.

Ждем.

Шелест «Наших корольков». Затем господин Вашингтон:

— Мистер Буковски?

— Да?

— Вы еще будете писать статьи о министерстве почт?

Я написал о них всего одну и, по-моему, скорее юмористическую, чем ругательную, хотя, может быть, у меня просто мозги набекрень.

На этот раз я заставил их подождать, потом ответил:

— Не буду, если вы меня к этому не вынудите.

Тут стали выжидать уже они. Допрос этот напоминал шахматную партию, когда ты ждешь, чтобы ошибся противник, сунулся не туда своими пешками, конями, слонами, ферзем, королем, мозгами. (А тем временем — пока вы это читаете — моя проклятая работа говорит мне «до свидания». Клёво, старичок. Шлите доллары на пиво и венки в фонд реабилитации Чарльза Буковски.)

Господин Вашингтон встал.

Господин Лос-Анджелес встал.

Господин Чарльз Буковски встал.

Господин Вашингтон сказал:

— Я полагаю, наша беседа окончена.

Мы все стали пожимать руки, как обалдевшие от зноя змеи.

Господин Вашингтон сказал:

— Но пока что не бросайтесь ни с каких мостов…

(Странно, мне это и в голову не приходило.)

— …подобного случая у нас не было уже десять лет.

(Десять лет? Кто был этот последний несчастный?)

— Так что? — спросил я.

— Мистер Буковски, — сказал господин Лос-Анджелес, — возвращайтесь на рабочее место.

Я провел немало тревожных минут, блуждая в поисках выхода из этого подземного кафкианского лабиринта. Когда я наконец добрался до места, мои недоразвитые

коллеги (и порядочные мерзавцы, между прочим) зачирикали вокруг:

— Где это ты был, малыш?

— Чего им было надо, папаша?

— Разложил там еще одну черненькую, озорник?

Я ответил им Молчанием. Кое-чему учишься у нашего дорогого Дяди Сэма.

Они все чирикали, и зубоскалили, и вертели пальчиками в своих мыслительных жопках. Перепугались не на шутку. Я был Крепкий Старикан, и если меня смогли обратать, то и любого из них обратают.

— Хотели назначить меня министром почт, — сказал я.

— И чем кончилось, папашка?

— Я сказал им, чтобы встали на чем сидят.

Мимо прошел бригадир, и они оказали ему знаки почтения, я же, Буковски, зажег сигару, небрежно швырнул спичку на пол и уставился в потолок, словно меня посетила большая чудесная мысль. Чистый понт: в голове у меня было пусто; хотелось только виски стакан да шесть или семь холодного пива…

Подтирочная газетка как будто разрасталась и переехала на другую улицу. Но мне всегда было противно носить туда материал, потому что все говнились и выдрючивались и вообще были так себе, надо сказать. Ничего не меняется. История Человекозверя — очень медленная. Они были не лучше тех засранцев, которых я встретил в 39 или 40 году в лос-анджелесской студенческой газете, — надутые дундуки, кропавшие свои глупые тухлые статейки, не снимая маленьких журналистских шляпок. Такие важные, что никого вокруг себя не видели. Газетчики всегда были самой паршивой породой; у тех, кто тампоны подбирает в сортире, души не в пример больше.

Поглядел я на этих недоделанных, вышел и больше не возвращался.

Сегодня. «Наш королек». Двадцать восемь лет спустя.

В руке у меня статья. За столом сидела Черри. У телефона — Черри. Очень важная. Говорить некогда. Или Черри не у телефона. Что-то пишет на бумажке. Говорить некогда. Все тот же вечный понт. Тридцать лет красотку не сломали. И Джо Хайнс — носится по дому, делает большое дело, бегает вверх и вниз по лестницам. У него был кабинетик наверху. Персональный конечно. В задней комнате под его присмотром какой-нибудь бедный говнючок набирал на машине Ай-би-эм очередной номер. Он платил говнючку тридцать пять долларов в неделю за шестьдесят часов работы, и говнючок был рад, отращивал бороду и красивые печальные глаза и в поте лица набирал эту паршивую третьесортную газетку. И по всем помещениям на полную громкость играли Битлы, и телефон звонил беспрестанно, и Джо Хайнс, главный редактор, беспрестанно УБЕГАЛ КУДА-ТО ПО ВАЖНОМУ ДЕЛУ. Но на следующей неделе, когда ты раскрывал газету, было непонятно, для чего он бежал. Этого там не было.

«Наш королек» жил пока что. Мои статьи по-прежнему были хорошие, но сама газета — недоносок. От нее уже несло покойником…

Каждую пятницу вечером происходила летучка. Пару раз я туда заваливался.

Потом, послушав о своих скандалах, перестал ходить. Хочет жить газета — пусть живет.

Я держался подальше, а писанину свою просто засовывал под дверь в конверте.

Потом мне позвонил Хайнс:

— У меня идея. Собери мне самых лучших поэтов и прозаиков, кого знаешь, и мы откроем литературное приложение.

Я собрал ему номерок. Он напечатал. И его арестовали за «непристойность». Но я повел себя красиво. Я позвонил ему:

— Хайнс?

— Да?

— Раз тебя за это арестовали, я буду писать тебе даром. Эта десятка, что ты мне платишь, пойдет в фонд защиты «Нашего королька».

— Большое спасибо, — сказал он.

Теперь он имел лучшего писателя Америки задаром…

Потом как-то вечером мне позвонила Черри.

— Почему ты не ходишь на наши собрания? Нам тебя ужасно недостает.

— Чего? Что ты несешь, Черри? Наширялась, что ли?

— Нет, правда, Хэнк, мы все тебя любим. Пожалуйста, приходи на следующую летучку.

— Я подумаю.

— Без тебя номер мертвый.

— А со мной — дохлый.

— Ты нам нужен, старик.

— Я подумаю, Черри.

И я зашел. Подвиг меня на это сам Хайнс, сказав, что, поскольку у нас первая годовщина «Королька», вдоволь будет вина, и женщин, и жизни, и любви.

Но, явившись на взводе и ожидая увидеть парочки на полу и праздник любви, попал в трудовые будни этих созданий. Сгорбленные и унылые, они напомнили мне старушек надомниц, которым я развозил сатин на вековой давности лифтах с веревками и ручной тягой, среди крыс и вони — и эти надомные старухи, гордые полумертвые невротички, работали и работали, чтобы сделать миллионером кого-то… в Нью-Йорке, в Филадельфии или Сент-Луисе.

А эти в «Нашем корольке» трудились без жалованья, и между ними, сцепив руки за спиной, расхаживал Джо Хайнс, грубоватый и толстоватый, и следил, чтобы каждый (каждая) из добровольцев исполнял свой долг надлежащим образом.

— Хайнс! Хайнс, сука паршивая! — заорал я, едва вошел. — Ты тут плантацию развел, вонючий Саймон Легри! Ты визжишь о несправедливостях полиции и Вашингтона — ты самая большая, самая грязная свинья из них всех! Ты — Гитлер, помноженный на сто, ты подлый рабовладелец! Ты пишешь о зверствах, а сам их утраиваешь! Кому ты полощешь мозги, паскуда? Кем ты себя вообразил?

К счастью для Хайнса, остальные сотрудники давно ко мне привыкли, и все, что я сказал, сочли глупостью — Хайнс у них стоял за Правду.

Хайнс подошел и сунул мне в руку сшиватель для бумаг.

— Садись, — сказал он, — мы хотим увеличить тираж. Садись и пришпиливай эти зеленые рекламки к каждой газете. Мы рассылаем лишние экземпляры потенциальным подписчикам…

Поборничек Свободы Хайнс использовал приемы большого бизнеса, чтобы распространять свой поносный листок. Полная каша в мозгах.

В конце концов он не выдержал и отнял у меня сшиватель.

— Медленно работаешь.

— Пошел ты к чертовой матери. Шампанское ведрами обещали. А я тут скрепки жую…

— Эдди!

Он кликнул другого раба, со впалыми щеками, паучьими ручками, нищего. Бедняга Эдди голодал. Все голодали ради Идеи. Кроме Хайнса и его жены — эти жили в двухэтажном доме, ребенка учили в частной школе, а в Кливленде жил Папка, один из паханов в тамошней главной газете, и денег у него было больше, чем всего остального, вместе взятого.

Хайнс выгнал меня, а заодно парня с маленьким пропеллером на кепочке — Сладкого Дока Стенли, так его, кажется, звали, и Сладкого Дока подругу, и мы спокойно вышли черным ходом с одной бутьшкой дешевого вина на троих. Вслед нам раздался голос Джо Хайнса:

— И чтобы я больше никогда вас не видел — но к тебе это, Буковски, не относится!

Знал, поганка, на чем его газета держится…

Потом снова нагрянула полиция. Из-за того, что напечатали фотографию влагалища. А постарался тут, как всегда, сам Хайнс. Он хотел любыми способами увеличить подписку или же погубить газету и соскочить. Но с клещами этими он управиться, похоже, не умел, и клещи сжимались все туже. Газетой интересовались только люди, работавшие за тридцать пять долларов в неделю или задаром. Однако ему удалось переспать с двумя молодыми энтузиастками, так что время тратил не совсем впустую.

— Брось ты свою паршивую работу и переходи к нам, — сказал мне Хайнс.

— На сколько?

— Сорок пять долларов в неделю. Включая твой гонорар. По средам будешь развозить газету — машина твоя, бензин оплачиваю я, плюс особые задания. С одиннадцати до семи тридцати, пятница и суббота — выходные.

— Я подумаю.

Приехал из Кливленда его отец. Мы напились у Хайнса. Хайнс и Черри совсем не обрадовались папке. А папка бьш не дурак выпить. Траву не употреблял. Вьшить и я был не дурак. Пили всю ночь.

— От «Свободной прессы» надо избавиться так: поломать их киоски, прогнать разносчиков с улиц, расшибить башку-другую. Вот как мы делали в прежние дни. Деньги у меня есть. Найму громил, уличную сволочь. Буковски можем нанять.

— К чертовой матери! — завопил молодой Хайнс. — Слушать не желаю эту гадость, ты понял?

Папка спросил меня:

— А ты, Буковски, как на это смотришь?

— Я смотрю положительно. Передай мне бутылку.

— Буковски сумасшедший! — завопил Джо Хайнс.

— Но ты печатаешь его, — сказал папка.

— Он лучший писатель в Калифорнии, — объяснил молодой Хайнс.

— Лучший сумасшедший писатель в Калифорнии, — уточнил я.

— Сынок, — не унимался папка, — у меня столько денег. Я хочу поддержать твою газету. Надо только расшибить пару…

— Нет. Нет. Нет! — завопил Джо Хайнс. — Я на это не пойду!

Потом он выбежал из дома. Какой хороший человек Джо Хайнс. Он выбежал из дома. Я налил себе еще и сказал Черри, что отдеру ее возле книжного шкафа. Папка сказал: чур, я второй. Черри обругала нас, а Джо Хайнс бегал в это время со своей большой душой по улице…

Газета держалась кое-как и умудрялась выходить еженедельно. Потом начался процесс о фотографии влагалища.

Прокурор спросил Хайнса:

— Вы возражали бы против орального секса на ступенях муниципалитета?

— Нет, — ответил Джо, — но это могло бы вызвать затор на улице.

Эх, Джо, подумал я, опять ты срезался! Надо было сказать: «Я предпочел бы оральный секс внутри муниципалитета, где он обычно и происходит».

Когда судья спросил защитника, что означает фотография женского полового органа, защитник ответил: «Ну, он так устроен. Так уж он устроен, братец».

Процесс они, конечно, проиграли и подали апелляцию.

— Провокация, — сказал Джо Хайнс горстке репортеров, — полицейская провокация, и только.

Блестящий человек был Джо Хайнс…

Следующий наш разговор произошел по телефону.

— Буковски, я только что купил пистолет. Сто двадцать долларов. Великолепное оружие. Я намерен убить человека.

— Откуда ты говоришь?

— Из бара рядом с газетой.

— Сейчас приеду.

Когда я прибыл, он расхаживал по тротуару перед баром.

— Зайдем, — сказал он, — угощу тебя пивом.

Мы сели. Бар был полон. Хайнс говорил очень громко. Его было слышно в соседнем районе.

— Я размажу его мозги по стене… Я прикончу ублюдка!

— Кого это, мальчик? За что ты его хочешь убить?

Он уставился в пустоту.

— Клёво, старичок. За что ты хочешь убить ублюдка, а?

— Он е… мою жену, вот за что!

— А-а.

Он продолжал смотреть в пустоту. Это было как в кино, и даже хуже.

— Это великолепное оружие, — сказал Джо. — Вставляешь сюда обоймочку. Десять зарядов. Очередью. От ублюдка останется мокрое место!

Джо Хайнс.

Прекрасный человек с большой рыжей бородой.

Клёво, старичок.

Я его спросил:

— А как же все ваши антивоенные статьи в газете? Как с вашими призывами к любви? Куда девались?

— Да брось ты, Буковски, ты же никогда не верил в эту пацифистскую ерунду?

— Не знаю… Наверно, не совсем.

— Я предупредил его, что убью, если не отстанет, и что же? Вхожу, а он сидит на кушетке, в моем доме. Что бы ты сделал на моем месте?

— Ты превращаешь это в вопрос частной собственности, тебе понятно? Плюнь на это. Выбрось из головы. Уйди. Оставь их.

— Сам ты так поступал?

— После тридцати лет — всегда. А после сорока это дается легче. Но в молодости я сходил с ума. Первые ожоги — самые болезненные.

— Нет, я убью этого ублюдка! Я размажу его мозги по стене!

Нас слушал весь бар. Любовь, старичок, любовь.

Я сказал ему:

— Пошли отсюда.

Выйдя из бара, Хайнс упал на колени и завопил: душераздирающий четырехминутный вопль. Наверно, его было слышно в Детройте. Потом я поднял его и отвел к моей машине. Он схватился за дверную ручку, упал на колени и снова навел свой рупор на Детройт. Он сдвинулся на Черри, бедняга. Я поднял его, усадил в машину, залез с другой стороны, поехал к бульвару Сансет, потом по бульвару направо, и на перекрестке, под красным светом, он снова дал сирену. Я закурил сигарету. В соседних машинах все повернулись на крик рыжебородого.

Я подумал, он не перестанет. Придется его оглушить.

Но когда зажегся зеленый свет, он вдруг кончил. Мы тронулись дальше. Он сидел и всхлипывал. Я не знал, что сказать. Сказать было нечего.

Я подумал: отвезу-ка его к Монго, Гиганту Вечного Кайфа. У Монго в голове полно мудни. Может, поделится с Хайнсом. Сам-то я с женщиной не жил четыре года.

Все позабыл, ничего в этом не смыслю.

Закричит еще раз, подумал я, стукну по голове. Еще одного раза я не выдержу.

— Слушай! Куда мы едем?

— К Монго.

— Нет, нет! Только не к Монго! Терпеть его не могу! Он только будет глумиться!

Эта сволочь не знает жалости!

Верно. У Монго были хорошие мозги, но безжалостные. Ехать к нему не имело смысла. А сам я с этим не совладаю. Мы ехали куда глаза глядят.

— Слушай, — сказал Хайнс, — у меня тут девушка. Два квартала отсюда. Подвези. Она меня понимает.

Я свернул с бульвара.

— Знаешь, — сказал я, — не убивай его.

— Почему?

— Кто, кроме тебя, станет печатать мои статейки?

Я подвез его к дому, высадил, подождал, пока ему не открыли, и уехал. Может, между ног утешится. Мне бы тоже не помешало…

При следующем разговоре Хайнс сообщил, что съехал из дому — Я больше не мог терпеть. Представляешь, тут я ночью принял душ, собираюсь уже в койку, хочу вдохнуть в красавицу немного жизни — и что же?

— Что?

— Я вхожу, а она убегает из дому. Ну не сука?

— Слушай, Хайнс, знаю я эти дела. Я ничего не скажу о Черри — не успеешь оглянуться, как вы снова сошлись, и ты припомнишь мне все плохое, что я о ней сказал.

— Я никогда не вернусь.

— Ну, ну.

— Я решил не убивать мерзавца.

— Хорошо.

— Я вызову его на драку. По всем правилам бокса. Ринг, рефери, перчатки.

— Давай, — сказал я.

Два быка сразятся из-за коровы. Притом костлявой. Но в Америке корову часто получает проигравший. Инстинкт материнства? Бумажник толще? Член длиннее? Пес его знает…

На то время, пока он сходил с ума, Хайнс нанял вместо себя парня с трубкой и в галстуке. Но ясно было, что «Наш королек» при последнем издыхании. И всем было наплевать, кроме тех, кто трудился за тридцать пять и двадцать пять долларов в неделю или бесплатно. Эти любили газету. Она была не такая уж хорошая, но и не совсем плохая. Все-таки там была моя колонка «Заметки старого козла».

А трубка-галстук выпускал газету. Она ничуть не изменилась. Между тем до меня доходило: «Джо и Черри снова сошлись. Джо и Черри снова разошлись. Джо и Черри сошлись опять. Джо и Черри…»

Однажды в среду холодной синей ночью я вышел, чтобы купить на улице номер «Нашего королька». Я написал одну из лучших моих статей, и мне было интересно, осмелятся ли ее напечатать. В киоске лежал номер за прошлую неделю. В синем воздухе запахло дохлой кошкой: игра была кончена. Я купил дюжину пива, вернулся к себе и помянул покойницу. Я давно ждал конца и все равно оказался не готов. Я сорвал со стены плакат и кинул в мусор: «НАШ КОРОЛЕК. ЕЖНЕДЕЛЬНАЯ ГАЗЕТА ЛОС-АНДЖЕЛЕССКОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ».

Теперь правительству не о чем беспокоиться. Я снова стал примерным гражданином.

Тираж двадцать тысяч. Если бы мы довели его до шестидесяти — без семейных неприятностей, без полицейских рейдов, — мы бы уцелели. Не уцелели.

На другой день я позвонил в редакцию. Барышня плакала в трубку.

— Буковски, вчера вечером мы пытались тебя разыскать, но никто не знает, где ты живешь. Это ужасно. Все пропало. Все кончено. Телефон звонит без конца. Я тут одна. В следующий вторник вечером мы собираем редакцию — подумаем, как сохранить газету. Но Хайнс все забрал — все материалы, список подписчиков и машину Ай-би-эм, хотя она ему не принадлежит. Нас обчистили. Не осталось ничего.

Какой у тебя нежный голосок, детка, какой печальный, нежный голосок, перепихнуться бы с тобой, подумал я.

— Мы думаем основать газету хиппи. Левая себя исчерпала. Приходи, пожалуйста, во вторник вечером к Лонни.

— Постараюсь, — ответил я, зная наперед, что не приду. Значит, кончились — почти два года. Всё. Полиция победила, город победил, правительство победило. Пристойность снова правит миром. Может быть, и полицейские перестанут меня штрафовать на каждом углу. И Кливер[1] перестанет слать нам записки из своего убежища. А «Лос-Анджелес тайме» можно купить где угодно. Господи Иисусе и Пресвятая Богородица, Жизнь Печальна.

Однако я дал девушке мой адрес и телефон — чем черт не шутит, авось и порезвимся на пружинах. (Харриет, ты так и не пришла.)

Пришел зато Барни Палмер, политический обозреватель. Я впустил его и открыл пиво.

Он сказал:

— Хайнс сунул дуло себе в рот и нажал на спуск.

— И что получилось?

— Осечка. Он продал пистолет.

— Мог попробовать еще раз.

— И один раз требует большого мужества.

— Ты прав. Прости. Ужасно вчера надрался.

— Рассказать, что у нас было?

— Конечно. Это ведь и мой конец.

— Ну вот, это было во вторник вечером, мы верстали газету. Там была твоя статья, слава Богу, она оказалась длинной, потому что материала у нас не хватало. Никак не могли натянуть на полосу. Явился Хайнс, в дымину пьяный. Только что опять разошелся с Черри.

— Тьфу.

— Ну да. В общем, номер не собирался. А Хайнс путался под ногами. В конце концов ушел наверх, лег и вырубился. Как только он ушел, все начало складываться.

Мы успели, и оставалось еще сорок пять минут, чтобы отвезти в типографию. Я сказал, что отвезу сам. И знаешь, что произошло?

— Хайнс проснулся.

— Как ты догадался?

— Я такой.

— Ну, и он захотел сам отвезти ее в типографию. Погрузил макет в машину, но до типографии не доехал. Утром приходим — лежит от него записка, а в редакции шаром покати — ни Ай-би-эм, ни списка подписчиков, ничего…

— Я слышал. Знаешь, давай посмотрим на это так: он затеял чертову газету, он имел право ее и угробить.

— Но Ай-би-эм-то была не его. Он может попасть в переплет.

— Хайнс привык к переплетам. В переплетах он расцветает. Балдеет от них. Ты бы послушал, как он вопит.

— Но там же маленькие люди, Бук, они работали за четвертак в неделю и все отдавали газете. У них картонные подошвы. Они спали на полу.

— Маленького человека всегда опускают, Палмер. Такова уж история.

— Ты говоришь как Монго.

— Монго обычно прав, хотя он сволочь.

Мы поговорили еще немного и распрощались.

В тот вечер на работе ко мне подошел высокий негр.

— Что, брат, я слышал, ваша газета накрылась?

— Верно, брат, но где ты это слышал?

— Напечатано в «Лос-Анджелес тайме», на первой странице второй тетради. Там небось празднуют.

— Наверно, празднуют.

— Нам ваша газета нравилась. И статьи твои. Крепко заворачивал.

— Спасибо, брат.

В обеденный перерыв (10.24 вечера) я вышел и купил «Лос-Анджелес тайме». С ней отправился в бар напротив, взял на доллар пива, закурил сигару и сел за столик под лампой.

«НАШ КОРОЛЕК» ДОПЕЛ СВОЮ ПЕСНЮ

«Наш королек», вторая по величине подпольная газета в Лос-Анджелесе, прекратил свое существование. Об этом сообщили во вторник ее издатели. Газета не дожила десяти недель до своей второй годовщины. Как сообщил редактор-распорядитель Майкл Энгел, кончину этого еженедельника предопределили большие долги, трудности с распространением и штраф в 1000 долларов за публикацию непристойного материала. По его словам, тираж газеты приближался к двадцати тысячам.

Однако, по мнению Энгела и других сотрудников редакции, «Наш королек» мог бы выходить и дальше; решение о закрытии газеты принял Джо Хайнс, ее 35-летний главный редактор.

В среду утром, когда сотрудники прибыли в редакцию на Мелроуз авеню, 4369, их ждало письмо от Хайнса, где, в частности, говорилось:

«Газета выполнила свою художественную задачу. В политическом же плане она никогда не была влиятельной. Материал, публикуемый нами сегодня, не лучше того, что печаталось год назад… Как художник я должен оставить работу, которая потеряла способность к развитию… хотя это — мое детище, и оно приносит мне доход».

Я допил пиво и вернулся на свой государственный пост…

Через несколько дней пришло письмо по почте:

«10.45, понедельник.

Хэнк,

сегодня утром я нашел в почтовом ящике записку от Черри Хайнс. (Я уезжал на воскресенье и вернулся только утром.) Черри пишет, что она и дети больны, живут на Дуглас-стрит, номер… и у них большие неприятности. Я не мог найти Дуглас-стрит на своей х… карте, но хотел сообщить о ее записке.

Барни».

Дня через два мне позвонили. Не женщина, охваченная страстью. Барни.

— Слушай, Джо Хайнс в городе.

— И мы с тобой тоже, — сказал я.

— Джо опять с Черри.

— Да?

— Хотят переезжать в Сан-Франциско.

— Давно пора.

— С газетой хиппи ничего не вышло.

— Ага. Извини, что не смог прийти. Напился.

— Ничего. Послушай, я тут получил задание в газете. Но как только кончу, хочу с тобой связаться.

— Зачем?

— Я нашел спонсора с пятьюдесятью тысячами.

— Пятьюдесятью?

— Да. Живые деньги. Хочет вложить. Хочет открыть новую газету.

— Держи меня в курсе, Барни. Ты всегда мне нравился. Помнишь, как мы запили у меня дома в четыре часа дня, протрепались всю ночь и отвалились только в одиннадцать утра?

— Да. Та еще ночь была! По части поддачи ты заткнешь за пояс любого молодого.

— Да.

— Значит, как только развяжусь, я тебе звоню.

— Да. Держи меня в курсе, Барни.

— Хорошо. А ты держись пока.

— Ладно.

Я пошел в сортир, прелестно после пивка просрался, потом залез в постель, подрочил и уснул.

В тот день мы говорили о Джеймсе Тэрбере

Перевод Виктора Голышева

То ли удача от меня отвернулась, то ли талант мой иссяк. Это, кажется, Хаксли или кто-то из его героев сказал в «Контрапункте»: «В двадцать пять лет гением может быть каждый; в пятьдесят для этого надо потрудиться». Ну, мне было сорок девять, еще не пятьдесят — оставалось несколько месяцев. И с живописью у меня не клеилось.

Недавно вышла книжечка стихов «Небо, самое большое спускалище»; четыре месяца назад я получил за нее около сотни долларов, а теперь она библиографическая редкость, стоит двадцать долларов у букинистов. У меня же и экземпляра не осталось.

Друг украл, когда я был пьян. Друг?

Удача мне изменила. Меня знали Жене, Генри Миллер, Пикассо и прочие, и прочие, а я не мог устроиться даже судомоем. Попробовал в одном месте, но меня с бутылкой вытерпели только одну ночь. Одна из владелиц, большая толстая дама, возмутилась: «Да он не умеет мыть посуду!» Потом показала мне: сперва опускаешь посуду в одну половину раковины — там какая-то кислота, — а потом уже переносишь в другую, с мыльной водой. В ту же ночь меня уволили. Но я успел выпить две бутылки вина и съесть половину бараньей ноги, оставленной на столе.

В каком-то смысле ужасно — кончить свои дни нулем, но еще больнее то, что у меня была пятилетняя дочь в Сан-Франциско, единственный человек на свете, которого я любил, и она нуждалась во мне, нуждалась в туфлях и платьях, в пище, в любви, в письмах, в игрушках и, хотя бы изредка, в свиданиях со мной.

Мне пришлось поселиться у одного великого французского поэта, который жил теперь в Венисе, Калифорния, и этот поэт был двухснастным, то есть употреблял и мужчин, и женщин; и обратно. Человек он был симпатичный и блестящий, остроумный говорун. Он носил паричок, то и дело соскальзывающий, так что, пока он говорил с тобой, эту дрянь все время надо было поправлять. Он говорил на семи языках, но со мной вынужден был говорить по-английски. И на всех языках он говорил как на родном.

— А, не волнуйся, Буковски, — с улыбкой говорил он мне, — я о тебе позабочусь!

У него был тридцатисантиметровый член (в спокойном состоянии), и, когда он прибыл в Венис, некоторые передовые газетки напечатали рецензии и извещения о его поэтическом даре (одну из рецензий написал я), а некоторые газетки напечатали еще и фото великого французского поэта — голого. Росту в нем было метра полтора, а грудь и плечи заросли волосами. Эта шерсть покрывала его всего от шеи до мошонки — черная сальная вонючая масса, — и аккурат посреди фотографии висела эта чудовищная штука, толстая, головастая. Фитюлька с моржовым прибором.

Француз был одним из величайших поэтов двадцатого века. Он только одно знал: сидеть и писать свои говенные нетленные стишки. У него были два-три спонсора, они присылали ему деньги. Как не присылать (?): нетленный член, нетленные стихи. Он знал Корсо, Берроуза, Гинзберга и прочих. Знал всех этих ребят, которые жили в одном месте, появлялись вместе, вместе е…сь и творили порознь. Он даже встречал Миро и Хема, когда они шли по авеню: Миро нес боксерские перчатки Хема, и они шли к полю битвы, где Хемингуэй намеревался расквасить кому-то хавало. Ну конечно, они знали друг друга и остановились на минуту перекинуться блестящими кусочками разговорного говна.

Бессмертный французский поэт видел Берроуза у него на квартире, когда «пьяный в стельку» Берроуз ползал по полу.

— Он напоминает мне тебя, Буковски, никакого выпендрежа. Он пьет, покуда не падает под стол с мутным взглядом. А в ту ночь он ползал по ковру и не мог встать.

Только поднял ко мне лицо и сказал: «Они меня нае…ли. Они меня напоили! Я подписал договор. Я продал все права на экранизацию „Голого завтрака“ за пятьсот долларов. А, дьявол, ничего не вернешь!»

Берроузу, конечно, повезло — картину снимать раздумали, а пять сотен остались при нем. А я по пьяному делу продал какое-то свое говно за пятьдесят долларов сроком на два года, и оставалось терпеть еще восемнадцать месяцев. Так же нагрели Нельсона Олгрена — на «Человеке с золотой рукой» они заработали миллионы, Олгрен получил шиш. Пьян был и не прочел того, что они напечатали петитом.

Накололи меня и с правами на «Записки старого козла». Я был пьян, а они привели восемнадцатилетнюю проблядь в мини чуть не до пупка, на каблуках и в длинных чулках. Я два года с женщиной не спал. Подписал не глядя. А в нее, наверно, на грузовике можно было въезжать. Правда, я этого так и не проверил.

И вот я на мели, пятидесятилетний, невезучий, бесталанный, не могу устроиться даже продавцом газет, швейцаром, судомоем, а у французского бессмертного в доме дым коромыслом — все время стучатся в дверь молодые люди и молодые женщины. А дом какой чистый! Сортир у него выглядел так, как будто там никогда не срали. Все в белом кафеле и толстенькие пушистенькие коврики. Диваны новые, стулья новые, холодильник блестит как сумасшедший зуб, который терли щеткой, пока он не заплакал. На всем, на всем печать изысканности, безболезненной, безмятежной, неземной.

И каждый знает, что сказать и как себя вести — по уставу — скромно и без шума: большие потягушки, и пососушки, и ковыряшки в разнообразных местах. Мужчины, женщины; дети допускаются. Мальчики.

И кокаин. И героин. И конопля. Азиатская. Мексиканская. Тут тихо делалось Искусство, и все приветливо улыбались, ждали, потом делали. Уходили. Потом приходили обратно.

И даже виски было, пиво и вино для таких остолопов, как я… сигары и глупость прошлого.

Бессмертный французский поэт без устали занимался этими разнообразными делами. Он вставал рано и делал разнообразные упражнения йоги, а потом вставал и смотрел на себя в большое зеркало, смахивал капельки легкого пота, а потом принимался за свои громадные муде — заботился об их долголетии, — поднимал их, поправлял, любовался и отпускал наконец: ПЛЮХ.

А я тем временем шел в ванную блевать. Выходил.

— Ты не напачкал там на полу, Буковски?

Он не спрашивал, не умираю ли я. Он беспокоился только о чистоте пола.

— Нет, Андре, я отправил всю рвоту по надлежащим каналам.

— Умница!

Потом, просто чтобы порисоваться, когда я тут хвораю у него на глазах, как последняя собака, он уходил в угол, становился на голову в своих мудацких бермудах, скрещивал ноги, смотрел на меня вверх тормашками и говорил:

— Знаешь, Буковски, если ты когда-нибудь протрезвеешь и наденешь смокинг, я тебя уверяю, стоит тебе в таком виде войти в комнату, все женщины попадают в обморок.

— Не сомневаюсь.

Потом легким полусальто он вскакивал на ноги.

— Хочешь завтракать?

— Андре, я уже тридцать два года не могу завтракать.

Потом раздавался стук в дверь, легкий и такой деликатный — можно было подумать, какая-то на хер синяя птица стучится крылышком, умирает, просит глоток воды.

Обычно это были два или три молодых человека с какими-то соломенными, обтруханными бородами.

Обычно мужчины, но иной раз появлялась и вполне приятная девушка, и мне было тяжело уходить, когда появлялась девушка. Но тридцать сантиметров в покое было у него — плюс бессмертие. Так что я всегда знал свое место.

— Слушай, Андре, голова раскалывается… Я, пожалуй, пройдусь по берегу.

— Ну что ты, Чарльз! Ей-Богу, это лишнее!

И, не успеешь дойти до двери, она уже расстегнула у Андре ширинку, а если бермуды без ширинки, так лежат уже у француза на щиколотках. И она хватает тридцать этих сантиметров, спокойных, посмотреть, что с ними будет, если их маленько раздразнить. И Андре уже задрал ей платье, и пальчик его шебаршится, протискивается под тугие чистые розовые трусики, отыскивая секрет дырочки. А для пальца всегда что-нибудь было: как будто бы новая запыхавшаяся дырочка спереди или сзади, и при его мастерстве он всегда умея прошмыгнуть, проторить дорожку кверху промеж тугого свежестираного розового и пробудил интерес в дырочке, отдыхавшей не больше восемнадцати часов.

Так что мне постоянно приходилось гулять по пляжу. Поскольку час был ранний, я был избавлен от необходимости созерцать гигантский развал человеческих отходов, стиснутых, харкающих, хрюкающих выпуклостей. От необходимости наблюдать хождение и лежание этих жутких тел, запроданных жизней — ни глаз, ни голосов, ничего, даже сознания, — просто отбросы говна, грязь на кресте.

А поутру тут было неплохо, особенно в будние дни. Все принадлежало мне, и даже склочные чайки — особенно склочные по четвергам и пятницам, когда с пляжа исчезали крошки и пакеты, — для них это было концом Жизни. Они не соображали, что в субботу и воскресенье толпы вернутся, со своими сосисками в булках и разными бутербродами. Да, думал я, может быть, чайкам еще хуже, чем мне? Может быть.

Однажды Андре пригласили выступить где-то — в Чикаго, в Нью-Йорке, в Сан-Франциско, в общем, где-то; он уехал, и я остался в доме один. Можно было попользоваться пишущей машинкой. Ничего хорошего из нее не вышло. У Андре она работала вполне исправно, даже удивительно было, что он такой замечательный писатель, а я нет. Казалось бы, между нами не такая большая разница. Но она была — он умел приставлять слово к слову. А когда я заправил белый лист в машинку, он как уселся там, так и пялился на меня. У каждого человека свой личный ад, и не один, но я по этой части обошел всех на три корпуса.

Так что я пил все больше и больше вина, все подносил своей смерти. Дня через два после отъезда Андре, утром, около половины одиннадцатого, раздался этот деликатный стук в дверь. Я сказал: одну минуту, пошел в ванную, сблевал, сполоснул рот.

Эликсир. Я влез в какие-то шорты, потом надел шелковый халат Андре. Открыл дверь.

Там стояли молодой человек и девушка. Она была на высоких каблуках и в очень короткой юбке, чулки доставали ей почти до ягодиц. А он был парень как парень — в белой майке, худой, с приоткрытым ртом — и руки держал приподнятыми, словно сейчас поднимется в воздух и полетит. Девушка спросила:

— Андре?

— Вы, наверно, шутите, Андре? — спросила она.

— Ага. Я сам шутка.

Снаружи капал дождичек. И они под ним стояли.

— В общем, заходите — промокнете.

— Нет, вы Андре! — говорит эта блядь. — Я вас узнала, это древнее лицо… двухсотлетнего старика!

— Ладно, ладно, — сказал я. — Заходите. Я Андре.

Они принесли две бутылки вина. Я пошел на кухню за штопором и стаканами.

Налил всем троим. Я стоял, пил вино, разглядывал, как мог, ее ноги, а молодой человек вдруг расстегивает у меня ширинку и начинает сосать. Производя губами много шума. Я потрепал его по голове и спросил девушку:

— Как вас зовут?

— Венди, — сказала она, — я давно восхищаюсь вашими стихами, Андре. Я считаю, что вы сейчас один из самых больших поэтов.

А малый продолжает трудиться, чмокает и хлюпает, и голова у него прыгает, словно какая-то дурацкая безмозглая вещь.

— Один из самых больших? — спросил я. — А кто остальные?

— Ну, еще один, — сказала Венди. — Эзра Паунд.

— Эзра всегда нагонял на меня скуку, — сказал я.

— В самом деле?

— В самом деле. Слишком старается. Чересчур серьезный, чересчур ученый, а в конечном счете — унылый ремесленник.

— Почему вы подписываетесь просто «Андре»?

— Потому что мне так нравится.

А парень уже трудился изо всех сил. Я схватил его за голову, притянул к себе и дал залп.

Потом застегнулся и налил нам всем вина.

Мы сидели, разговаривали и выпивали. Не знаю, сколько это продолжалось. У Венди были красивые ноги с тонкими щиколотками, и она все время вертела ими, словно сидела на угольях или чем-то таком. Литературу они и впрямь знали. Мы говорили о всякой всячине. Шервуд Андерсон — «Уайнсбург» и так далее. Дос Пассос. Камю. Крейны; Дикки, Диккенс, Дикинсон; Бронте, Бронте, Бронте; Бальзак; Тэрбер и прочие, и прочие…

Мы прикончили обе бутылки, и я нашел еще что-то в холодильнике. Прикончили и это. А потом, не знаю. Я одурел и стал цапать ее за платье, сколько его там было.

Показался край комбинации и штанишки; тогда я рванул платье сверху, рванул лифчик. Я схватил титьку. Я схватил титьку. Она была толстая. Я целовал и сосал эту штуку. Потом стал тискать так, что она закричала; когда она закричала, я заткнул ей рот поцелуем, если можно так выразиться.

Я растащил на ней платье — нейлон, нейлоновые ноги, круглые коленки. Я выдернул ее из кресла, содрал эти сопливые трусики и загнал ей по рукоятку.

— Андре, — сказала она. — О, Андре!

Я оглянулся: парень глядел на нас из кресла и дрочил.

Я взял ее стоя, но мы мотались по всей комнате, сшибали стулья, крушили торшеры. Раз я уложил ее на кофейный столик, но почувствовал, что ножки у него сдают под нашей тяжестью. И поднял ее снова, пока мы не расплющили окончательно этот столик.

— О Андре!

Потом она содрогнулась всем телом, и еще раз, прямо как на жертвенном алтаре.

Тогда, видя, что она ослабла и не в себе, я просто загнал в нее всю штуку и замер, нацепив ее, как дурацкую рыбу на острогу. За полвека я научился кое-каким фокусам.

Она была в обмороке. Потом перегнулся назад и ну долбить, долбить, долбить, так что голова у нее моталась, как у куклы, и она снова кончила, вместе со мной, и, когда мы кончили, я чуть не умер к чертям собачьим. Мы оба чуть к чертям не умерли.

Если берешь кого-то стоя, ее рост не должен сильно отличаться от твоего. Помню, я чуть не сдох один раз в детройтской гостинице. Там я тоже попробовал стоя, но получилось не очень. Я хочу сказать, что она убрала ноги с полу и обхватила ими меня. А это значит, что я на двух ногах держал двух людей. И это плохо. Я хотел бросить. Я держал ее на трех точках: руками за жопу и членом.

А она твердила: «Ах, какие у тебя сильные ноги! Ах, какие красивые сильные ноги!»

Что правда, то правда, в остальном-то я сплошное говно, включая мозги и все остальное. Но кто-то приделал к моему телу громадные сильные ноги. Без булды. Но от этого детройтского блядства я чуть не сдох — и упор какой-то немыслимый, да еще это возвратно-поступательное движение. Ты держишь вес двух тел. Вся нагрузка ложится на твой хребет и крестец. Занятие убийственно тяжелое. Все-таки мы оба кончили, и я ее где-то бросил. Просто скинул.

А эта, у Андре, стояла на своих ногах, так что можно было и фокусничать — винтом, с поддёвом, шибче, медленней и так далее. В общем, я ее уходил. Положение у меня было неудобное — штаны все время путались в ногах. Я просто отпустил Венди.

Не знаю, куда она к черту упала, не интересовался. А когда я нагнулся подобрать штаны, этот парень подошел и сунул мне в жопу средний палец правой руки, прямой и твердый. Я заорал, обернулся и заехал ему по лицу. Он отлетел.

Потом я застегнул штаны, сел в кресло и стал пить вино и пиво, молча, еще не отойдя от злобы. А они, оправившись немного, собрались уходить.

— Покойной ночи, Андре, — сказал он.

— Покойной ночи, Андре, — сказала она.

— Не поскользнитесь на ступеньках, — сказал я. — Они скользкие, когда дождь.

— Спасибо, Андре, — сказал он.

— Мы не поскользнемся, Андре, — сказала она.

— Счастливо! — сказал я.

— Счастливо! — откликнулись они хором.

Я закрыл дверь. Черт, до чего же приятно быть бессмертным французским поэтом! Я отправился на кухню, нашел бутылку хорошего французского вина, анчоусы и оливки. Принес все это в комнату и поставил на шаткий кофейный столик.

Налил в высокий бокал вина. Потом подошел к окну с видом на мир и на океан.

Океан был приятный: он занимался тем, чем занимался. Я выпил бокал, выпил второй, поел рыбок, а потом почувствовал усталость. Я разделся и залез в широкую постель Андре. Пёрнул, глядя на солнце, под шум моря.

— Спасибо тебе, Андре, — сказал я. — А все-таки ты неплохой человек.

И талант мой еще не иссяк.

Жизнь и смерть в благотворительной палате

Перевод Василия Голышева

«Скорая помощь» была полна, но мне нашлось место наверху, и мы тронулись.

Меня взяли с сильными кровавыми рвотами, и я боялся, что меня вырвет на людей внизу. Мы катили под звуки сирены. Они доносились издалека, точно это была не наша, а какая-то посторонняя сирена. Мы ехали в окружную больницу, мы все. Нищие. Объекты благотворительности. У каждого из нас испортилось что-то свое, и для некоторых эта поездка была последней. Общего у нас было то, что все мы были нищие и всем нам ничего не светило. «Скорую помощь» набили битком. Я не думал, что она вмещает столько людей.

— Боже, о Боже милостивый, — услыхал я голос негритянки снизу, — за что же МНЕ такое? МНЕ-ТО за что такое, Господи?..

Сам я не удивлялся. Я давно играл со смертью. Не то чтобы мы были хорошими друзьями, но знакомство водили давно. В этот вечер она подсела ко мне слишком близко и слишком стремительно. Предупреждения были: боль ножом втыкалась мне в живот, но я старался ее не замечать. Я думал, что меня не прошибешь и что боль — разновидность неудачи; я старался ее не замечать. Я заливал ее виски и шел работать. Работал я пьяницей. Все из-за виски; не надо было переходить с вина на виски.

Кровь из внутренностей не такого ярко-алого цвета, как, скажем, на порезанном пальце. Кровь из внутренностей темная, пурпурная, почти черная, и она воняет, воняет отвратительно. Эта животворная влага воняла хуже говна.

Подступило опять. Обычно кажется, что стоит только избавиться от пищи, и станет легче. Но сейчас это была одна иллюзия: каждый спазм приближал встречу с Мамашей Смертью.

— О Господи Боже милостивый, за что…

Кровь оказалась у меня во рту, но я ее не выплюнул. Я не знал, что делать. С верхнего яруса я бы порядком испачкал своих друзей внизу. Я держал кровь во рту и думал, как поступить. «Скорая помощь» повернула, и кровь закапала из углов рта.

Что же, человек должен соблюдать приличия, даже если он умирает. Я собрался с силами, закрыл глаза и заглотнул кровь обратно. Меня замутило. Но задача была решена. Я только надеялся, что мы скоро приедем и мне не придется бороться со следующей порцией.

Я действительно не думал о смерти; единственной мыслью было: как это все неудобно, я совсем не владею ситуацией. Лишили выбора и тащат тебя куда-то.

«Скорая помощь» приехала, я оказался на столе, и меня стали спрашивать: какого я вероисповедания? где родился? не задолжал ли округу каких-нибудь $$$ с прошлой поездки в их больницу? когда я родился? живы ли родители? живут ли вместе? и так далее — словом, известно что. Они говорят с тобой так, будто ты в полном порядке; они не хотят замечать, что ты при смерти. И особенно не торопятся. Это успокаивает, но у них нет такой задачи, им просто надоело, им безразлично, сдохнешь ты, пернешь или улетишь. Нет, пожалуй, лучше бы ты не пердел.

Потом я оказался в лифте, потом раскрылись двери и меня вкатили в какой-то темный подвал. Поместили на кровать и оставили одного. Затем появился санитар и протянул мне маленькую белую таблетку.

— Примите, — сказал он.

Я проглотил таблетку, он дал мне стакан воды и исчез. Так хорошо ко мне давно не относились. Я лег и стал разглядывать обстановку. Восемь или десять кроватей, на каждой по американцу. На тумбочке — посудина с водой и стакан. Простыни выглядели чистыми. В палате было очень темно, совсем как в подвале большого дома. Одинокая тусклая лампочка без абажура. Рядом лежал громадный мужчина, лет пятидесяти пяти, но громадный; в основном это был жир, и тем не менее в нем чувствовалась необычная сила. Он был пристегнут к кровати. Он смотрел вверх и говорил с потолком.

— …такой приятный малый, такой приличный малый, искал работу, ищу, говорит, работу, а я говорю: «Ты вроде малый ничего, а нам нужен кто-то у плиты, чтобы честный и умел готовить, а у тебя честный вид, парень, — я человека сразу вижу, — будешь нам с женой помогать, оставайся сколько захочешь»; он говорит: «Конечно, сэр», так и говорит, рад, видно, что получил работу; я говорю: «Ну, Марта, похоже, нашли мы хорошего парня, такой приличный парень, в кассу лазить не будет, не то что эти подонки». Ну, поехал я, закупил кур, сколько надо закупил. Марта из курицы что хочешь сделает — волшебница. «Полковнику Сандерсу» до нее далеко. Поехал и купил два десятка кур на выходные. Что надо получались выходные, куриный день, все блюда из кур. Два десятка, поехал и купил. Ну, думаю, теперь переманим всех клиентов у «Полковника Сандерса». За удачные выходные 200 долларов чистой прибыли набирается. Парень этот их даже ощипывал и разделывал с нами, это сверх своей работы. У нас-то с Мартой детей нет. Ладно, разделала Марта этих кур, сколько было, всех разделала… Девятнадцать блюд приготовили, курица из ушей полезет. А малого поставили остальное готовить — бутерброды с котлетами, бифштексы и прочее. Куры уже на огне. Какие были выходные! Вечер пятницы, суббота и воскресенье. Приятный малый, и от работы не бегает. Хороший помощник. Все шутил. Он меня называл «полковник Сандерс», а я его — сын. Полковник Сандерс и сын — прямо фирма. В субботу вечером закрылись, устали, но радуемся. Съели этих кур подчистую. Народу набилось — даже очередь стояла, никогда такого не видал. Закрыл я двери, вытащил бутылку виски получше, сидим веселимся, хоть и устали, выпиваем. Парень посуду помыл, подмел пол. Говорит: «Ну что, полковник Сандерс, во сколько мне завтра заступать?»

Улыбается. Я говорю — в 6.30. Он кепку надел и ушел. «Ну до чего замечательный парень!» — говорю и к кассе иду, посчитать выручку. А там — НИЧЕГО! Правду говорю — в ней НИЧЕГО! И коробка из-под сигар — там еще за два дня выручка, — так он и коробку отыскал. Такой приличный малый… не пойму… говорил же ему, оставайся сколько захочешь, так и сказал… Два десятка… Марта знает толк в курах… А парень этот, потрох куриный, все деньги прихватил…

Потом он закричал. Я не раз слыхал, как кричат люди, но я никогда не слышал, чтобы кричали так. Он натянул ремни и стал кричать. Казалось, что ремни вот-вот лопнут. Кровать грохотала, стены гудели от крика. Он обезумел от боли. Это не был короткий крик. Это был долгий Крик, он длился и длился. Потом он замолк. Мы, восемь или десять больных американцев, лежали и наслаждались тишиной.

Потом он опять заговорил.

— Такой приятный парень, сразу мне понравился. Говорю, оставайся сколько захочешь. И все шутил смешно. Хороший помощник. Я поехал, закупил двадцать кур.

Двадцать кур. За хорошие выходные можно целых две сотни заработать. Приготовили двадцать кур. Меня полковником Сандерсом называл…

Я свесился с кровати; меня снова вырвало кровью.

На другой день появилась сестра и помогла мне перебраться на каталку. Меня по-прежнему рвало кровью, и я очень ослаб. Она закатила меня в лифт.

Техник встал позади своего аппарата. Они уперлись чем-то острым мне в живот и велели стоять. Я был очень слаб.

— Я ослаб, я не могу стоять.

— Стойте прямо, — сказал техник.

— Боюсь, что не смогу, — сказал я.

— Не шевелитесь.

Я почувствовал, что медленно заваливаюсь назад.

— Я падаю.

— Не надо падать, — сказал он.

— Не шевелитесь, — сказала сестра.

Я упал навзничь. Я был как резиновый. Даже не ощутил удара. Мне казалось, что я очень легкий. Вероятно, я и был легкий.

— Какого черта! — сказал техник.

Сестра помогла мне подняться. Она поставила меня у машины; в живот мне уткнулось острие.

— Не могу стоять, — сказал я. — Кажется, я умираю. Не могу стоять. Простите, не могу стоять.

И почувствовал, что падаю. Я упал навзничь.

— Простите, — сказал я.

— Бестолочь! — завопил техник. — Две пленки из-за тебя сгубил! Эти пленки денег стоят!

— Простите, — сказал я.

— Уберите его отсюда, — сказал техник.

Сестра помогла мне встать и уложила на каталку. Певчая сестра: она везла меня к лифту и напевала.

Из подвала меня перевели в большую палату, очень большую. Там умирали человек сорок. Провода от звонков были обрезаны, и толстые деревянные двери, с обеих сторон обшитые железом, скрывали нас от медсестер и врачей. На кровати подняли бортики, а меня попросили пользоваться судном; но судно мне не понравилось, особенно блевать в него кровью, и тем более срать в него. Того, кто изобретет удобное судно, врачи и сестры будут проклинать до скончания века и после.

Мне все время хотелось облегчиться, но не получалось. Оно и понятно, мне давали только молоко, а в желудке была прореха, и до очка ничего не доходило. Одна сестра предлагала мне жесткий ростбиф с полусырой морковью и картофельным полупюре, но я отказался. Я понял, что им надо освободить койку. Но как бы там ни было, а срать все равно хотелось. Странно. Я лежал там уже вторую или третью ночь и совсем ослаб. Я кое-как опустил один борт и слез с кровати. Добрался до сортира, сел. Я тужился, сидел там и тужился. Потом встал. Ничего. Только легкий бурунчик крови. Тут в голове пошла карусель, я оперся о стену рукой и выблевал еще порцию крови. Я спустил воду и вышел. На полдороге к кровати меня вырвало снова. Я упал, и вырвало еще. Я не думал, что в людях столько крови. Еще раз вырвало.

— Ты, паразит, — заорал со своей кровати какой-то старик, — утихни, дай поспать.

— Извини, друг, — сказал я и потерял сознание.

Сестра была недовольна.

— Поганец, — сказала она, — говорила же тебе не вылезать из кровати. Устроили мне ночку, недоумки е… ные!

— Сиповка, — сообщил я ей, — тебе бы в тихуанском борделе работать.

Она подняла мою голову за волосы и отвесила мне тяжелую пощечину справа, затем слева.

— Извинись! — сказала она. — Извинись!

— Ты Флоренс Найтингейл, — сказал я, — я тебя люблю.

Она отпустила мою голову и вышла из комнаты. В этой даме были истовый дух и огонь; это мне понравилось. Я повернулся, попал в собственную кровь и намочил халат. Будет знать.

Флоренс Найтингейл вернулась с другой садисткой, они посадили меня на стул и повезли его к моей кровати через всю комнату.

— Сколько от вас, чертей, шума! — сказал старик. Он был прав.

Меня положили обратно на кровать, и Флоренс запахнула борт.

— Стервец, — сказала она, — лежи тихо, а не то изуродую.

— Отсоси, — сказал я, — отсоси и ступай.

Она нагнулась и посмотрела мне в лицо. У меня очень трагическое лицо. Некоторых женщин оно привлекает. Ее большие страстные глаза смотрели в мои. Я отодвинул простыню и задрал халат. Она плюнула мне в лицо, потом ушла…

Потом появилась старшая сестра.

— Мистер Буковски, — сказала она, — мы не можем перелить вам кровь. У вас пустой кредит в банке крови.

Она улыбнулась. Ее слова означали, что мне дадут умереть.

— Ладно, — сказал я.

— Хотите повидать священника?

— Для чего?

— В вашей карте написано, что вы католик.

— Это для простоты.

— То есть?

— Когда-то был католиком. Напишешь «неверующий» — начнут приставать с вопросами.

— По нашим данным, вы католик, мистер Буковски.

— Послушайте, мне тяжело говорить. Я умираю. Хорошо, хорошо, я католик, пусть будет по-вашему.

— Мы не можем перелить вам кровь, мистер Буковски.

— Вот что, мой отец служит в этом округе. Кажется, у них есть банк крови. Лос-анджелесский окружной музей. Мистер Генри Буковски. Терпеть меня не может.

— Мы постараемся выяснить.

Я лежал наверху, а внизу они занимались моими документами. Врач не приходил, пока на четвертый день они не выяснили, что отец, который меня не переносит, хороший работящий человек, у которого умирает сын, бездельник и пьяница, и что хороший человек был донором; тут они повесили бутылку и стали ее в меня вливать. Шесть литров крови и шесть литров глюкозы, без перерыва. Сестра уже не знала, куда воткнуть иглу.

Один раз я проснулся, а надо мной стоял священник.

— Отец, — сказал я, — уйдите, пожалуйста. Я и без этого умру.

— Ты гонишь меня, сын мой?

— Да, отец.

— Ты отрекся от веры?

— Да, я отрекся от веры.

— Однажды католик — навеки католик, сын мой.

— Это вздор, отец.

Старик сосед сказал:

— Отец, отец, я хочу поговорить с вами. Поговорите со мной.

Священник отправился к нему. Я дожидался смерти. Но вы отлично знаете, что я тогда не умер, а то бы вы этого сейчас не читали…

Меня перевели в комнату, где был один черный и один белый. Белому каждый день приносили розы. Он выращивал розы и продавал их цветочным магазинам. Непосредственно в эти дни он не выращивал роз. У черного что-то лопнуло внутри — как у меня. У белого было больное сердце, совсем больное сердце. Мы лежали, а белый говорил про разведение роз, и про высадку роз, и как бы ему хотелось сигарету, и как, ох елки, ему плохо без сигарет. Меня перестало рвать кровью. Теперь я только срал кровью. Кажется, я выкарабкивался. В меня как раз ушло пол-литра крови, и они вытащили иглу.

— Притащу тебе покурить, Гарри.

— Вот спасибо, Хэнк.

Я слез с кровати.

— Дай денег.

Гарри дал мне мелочь.

— Он помрет, если закурит, — сказал Чарли. Чарли был черный.

— Да брось, Чарли, от пары сигарет еще никому не было вреда.

Я вышел из комнаты и двинулся по коридору. В вестибюле стоял автомат с сигаретами. Я купил пачку и отправился обратно. Потом Чарли, Гарри и я лежали и курили сигареты. Это было с утра. Около полудня зашел врач и наставил на Гарри машину. Машина отплевалась, пернула и зарычала.

— Курили, так? — спросил у Гарри врач.

— Да нет, доктор, честное слово, нет.

— Кто из вас купил ему сигареты?

Чарли смотрел в потолок. Я смотрел в потолок.

— Еще сигарета, и вы умрете, — сказал врач.

Потом он забрал свою машину и ушел. Как только он вышел, я достал пачку из-под подушки.

— Дай затянуться, — сказал Гарри.

— А что доктор сказал, слышал? — спросил Чарли.

— Да, — сказал я, выпуская тучу синего дыма, — что доктор сказал, слышал?

«Еще сигарета, и вы умрете».

— Лучше умереть счастливым, чем жить несчастным, — сказал Гарри.

— Не хочу быть причастен к твоей смерти, Гарри, — сказал я, — передаю сигареты Чарли, а он, если захочет, тебя угостит.

Я протянул сигареты Чарли, лежавшему между нами.

— Ну-ка, Чарли, давай сюда, — сказал Гарри.

Чарли вернул сигареты мне.

— Слушай, Хэнк, дай покурить.

— Нет, Гарри.

— Умоляю, друг, сделай одолжение, один разок, всего разок.

— О черт! — сказал я.

Я бросил ему всю пачку. Дрожащими пальцами он вытащил одну штуку.

— Спичек нет. Есть у кого-нибудь спички?

— О черт! — сказал я.

Я бросил ему спички…

Вошли и заправили в меня еще бутылку. Минут через десять появился отец. С ним была Вики, пьяная настолько, что едва держалась на ногах.

— Малыш! — сказала она. — Мой малыш!

Она налетела на кровать.

Я поглядел на отца.

— Кретин, — сказал я, — зачем ты сюда ее притащил, она же пьяная.

— Не желаешь меня видеть, так? Так, малыш?

— Я предостерегал тебя от связей с подобными женщинами.

— Да у нее нет ни гроша. Ты что же, паскуда, купил ей виски, напоил ее и притащил сюда?

— Я говорил тебе, Генри, что она тебе не пара. Я говорил тебе, что это дурная женщина.

— Разлюбил меня, малыш?

— Забирай ее отсюда… ЖИВО! — велел я старику.

— Нет, я хочу, чтобы ты видел, с кем ты связался.

— Я знаю, с кем я связался. Забирай ее отсюда, а не то, Бог свидетель, сейчас Bbrranfy эту иглу и расквашу тебе рыло!

Старик увел ее. Я повалился на подушку.

— А личико нинего, — сказал Гарри.

— Ну да, — сказал я, — ну да.

Я перестал срать кровью и получил перечень вещей, которые разрешалось есть.

Мне сказали, что первая же рюмка отправит меня на тот свет. Еще мне объяснили, что надо делать операцию, а не то я умру. У нас вышел жуткий спор с врачихой-японкой насчет операции и смерти. Я сказал: «Никаких операций», и она удалилась, гневно тряся задом. Когда я выписывался, Гарри был еще жив и все нянчился со своими сигаретами.

Я шел по солнечной стороне — хотел проверить, как это будет. Было ничего.

Мимо ехали машины. Тротуар был как тротуар. Я поразмышлял, сесть ли мне на городской автобус или позвонить кому-нибудь, чтобы меня забрали. Зашел позвонить в бар. Но сперва сел и покурил.

Подошел бармен, я заказал бутылку пива.

— Как дела? — спросил он.

— Нормально, — сказал я. Он отошел. Я налил пиво в стакан, порассматривал его, потом выпил половину. Кто-то кинул монету в автомат, и сделалась музыка. Жизнь показалась чуть лучше. Я докончил стакан, налил другой и подумал, стоит ли у меня теперь. Оглядел бар — женщин не было. Тогда я сделал другую неплохую вещь — взял стакан и выпил.

Политика

Перевод Виктора Когана

В Городском колледже Лос-Анджелеса, перед самой второй мировой войной, я строил из себя нациста. Я с трудом отличал Гитлера от Геркулеса и плевал на обоих.

Просто сидеть на занятиях и слушать, как все эти патриоты читают проповеди о том, что мы должны примкнуть к ним и разделаться с этим зверем, было невыносимо скучно. Я решил заделаться оппозицией. Даже не потрудившись изучить труды Адольфа, я попросту изрыгал из себя все слова, казавшиеся мне маниакальными или гнусными.

Однако на самом деле никаких политических убеждений у меня не было. Таким образом я просто отстаивал собственную свободу.

Знаете, иногда, если человек не верит в то, что он делает, он мс тег добиться весьма интересных результатов, поскольку эмоционально никак не зациклен на Общем Деле. Было это незадолго до того, как все эти высокие блондины сформировали Бригаду имени Авраама Линкольна, дабы разогнать фашистские полчища в Испании. А потом хорошо обученные войска отстрелили им задницы. Некоторые из них пошли на это ради приключений и поездки в Испанию, но задницы им все равно отстрелили. А мне моя задница нравилась. Не столь уж многое мне в себе нравилось, но вот задница и конец нравились точно.

Я вскакивал на занятиях и принимался выкрикивать все, что в голову приходило. Как правило, это имело какое-то отношение к Высшей Расе, что мне казалось весьма забавным. Конкретно против черных и евреев я не выступал, поскольку видел, что они такие же бедняки и запутавшиеся люди, как я. Но я действительно толкал безумные речи и на занятиях, и после них, а бутылка вина, которую я держал в своем шкафчике, неплохо мне помогала. Меня удивляло, что меня слушает так много народу и при этом почти никто не подвергает мои заявления сомнению. Я попросту страдал словесным поносом и радовался тому, что в Городском колледже Лос-Анджелеса может быть так весело.

— Ты будешь баллотироваться на пост президента студенческого общества, Чинаски?

— Конечно нет, черт возьми.

Делать я ничего не хотел. Я даже не хотел ходить в спортзал. Мало того, меньше всего на свете мне хотелось ходить в спортзал, потеть, носить суспензорий и измерять, у кого длиннее конец. Я знал, что конец у меня среднего размера. Чтобы выяснить это, необязательно было ходить в спортзал.

Нам повезло. Правление колледжа решило взимать в качестве вступительного взноса два доллара. Мы решили — во всяком случае, некоторые из нас, — что это противоречит конституции, поэтому мы платить отказались. Мы объявили забастовку. Начальство разрешило нам посещать занятия, но лишило нас кое-каких привилегий, одной из которых был спортзал.

Когда наступало время занятий в спортзале, мы оставались в обычной одежде.

Тренер получал распоряжение водить нас по спортплощадке сомкнутым строем.

Таковой была их месть. Прекрасно. Мне не надо было ни мчаться с запотевшей задницей по беговой дорожке, ни пытаться забросить сумасшедший баскетбольный мяч в сумасшедшее кольцо.

Мы старательно маршировали, юные, переполненные мочой, переполненные безумием, сексуально озабоченные, безмандовые, на пороге войны. Чем меньше веришь в жизнь, тем меньше теряешь. Мне почти нечего было терять, мне и моей среднего размера елде.

Мы ходили строем по кругу и выдумывали похабные песенки, а добропорядочные американцы из футбольной команды грозились отхлестать нас по задницам, но почему-то так и не собрались. Возможно, потому, что мы были выше и подлее. По мне, было просто чудесно притворяться нацистом, а потом вдруг заявлять о попрании моих конституционных прав.

Иногда я все-таки нервничал. Помню, как-то раз на занятиях, после небольшого перебора вина, со слезой в каждом глазу, я сказал:

— Обещаю вам, что эта война вряд ли будет последней. Как только уничтожают одного врага, тут же каким-то образом возникает другой. Все это бессмысленно и бесконечно. Таких понятий, как хорошая война и плохая, не существует.

В другой раз с трибуны на пустыре южнее колледжа выступал коммунист. Это был очень искренний прыщавый малый в очках без оправы и в черном свитере, протертом до дыр на локтях. Я стоял и слушал в окружении нескольких своих сторонников. Одним из них был русский белоэмигрант Зиркофф, его отца или деда во время русской революции убили красные. Он показал мне мешок гнилых помидоров.

— Когда прикажешь, — сказал он мне, — мы начнем ими швыряться.

И тут мне пришло в голову, что мои сторонники не слушают оратора, а если и слушают, ни одно его слово не имеет значения. Они все решили заранее. И таким был почти весь мир. Елда среднего размера показалась вдруг не самым страшным грехом на свете.

— Зиркофф, — сказал я, — убери помидоры.

— Отвали, — сказал он, — жаль, что это не ручные гранаты.

В тот день я утратил влияние на своих сторонников и ушел, когда они принялись швырять свои гнилые помидоры.

Мне сообщили, что создается новая, Авангардная партия. Мне дали адрес в Глендейле, и в тот же вечер я туда направился. Мы сидели в подвале большого дома со своими бутылками вина и елдами разнообразных размеров.

Там были трибуна и стол с американским флагом во всю заднюю стену. На трибуну вышел цветущего вида американский парень и предложил начать с почестей флагу, дать ему клятву верности.

Я никогда не любил давать клятву верности флагу. Это идиотизм и сплошное занудство. Мне всегда больше хотелось дать клятву верности самому себе, но раз уж мы там собрались, мы встали и наскоро пробормотали нужные слова. Потом после этого короткая пауза, и садишься с таким чувством, словно к тебе только что небезуспешно приставали с гнусными намерениями.

Цветущий американец начал говорить. Я узнал в нем толстяка, который сидел в первом ряду на занятиях по драматургии. Подобным типам я никогда не доверял.

Выскочки. Гнусные выскочки. Он начал:

— Коммунистическую угрозу необходимо остановить. Мы собрались здесь, что-бы принять для этого меры. Мы будем принимать как законные меры, так, вероятно, и незаконные…

Дальнейшего я почти не помню. Как на коммунистическую угрозу, так и на нацистскую мне было глубоко наплевать. Мне хотелось напиться, хотелось е…, хотелось вкусно поесть, хотелось спеть песню за стаканом пива в грязном баре и выкурить сигару. Я ничего не понимал. Я был простофилей, марионеткой.

Позже мы с Зиркоффом и еще одним бывшим сторонником пошли в Вестлейк-парк, взяли напрокат лодку и попытались поймать на обед утку. Мы ухитрились в стельку напиться, утки никакой не поймали и обнаружили, что у нас не хватает денег заплатить за прокат лодки.

Мы плавали по мелкому озеру, играли пистолетом Зиркоффа в «русскую рулетку» и умудрились остаться в живых. Потом Зиркофф встал в лунном свете попойки и прострелил к чертовой матери днище лодки. Начала прибывать вода, и мы погребли к берегу. Пройдя треть пути, лодка затонула, и нам пришлось вылезать и мочить свои задницы, добираясь до берета вброд. Так что вечер прошел отлично и не был потерян…

Еще некоторое время я играл роль нациста, не питая особой любви ни к нацистам, ни к коммунистам, ни к американцам. Но я уже терял к этому интерес. Мало того, перед самым Перл-Харбором я и вовсе махнул на это дело рукой. Испарилось куда-то все былое веселье. Я считал, что скоро начнется война, а идти на войну особого желания не испытывал, как не испытывал и особого желания по религиозным или иным соображениям отказываться от несения военной службы. Все это был бред собачий. Сплошная бессмыслица. Мы с моей среднего размера елдой попали в беду.

На занятиях я сидел молча и ждал. Студенты и преподаватели меня поддразнивали. Я утратил внутренний импульс, энергию, дерзость. Я чувствовал, что от меня уже ничего не зависит. Это должно было скоро случиться. Каждая елда попала в беду.

Моя преподавательница английского, весьма милая дама с красивыми ножками, попросила меня как-то раз остаться после занятий.

— Что случилось, Чинаски? — спросила она.

— Бросил я это дело, — сказал я.

— Вы имеете в виду политику? — спросила она.

— Я имею в виду политику, — сказал я.

— Из вас вышел бы хороший моряк, — сказала она.

Я ушел…

Когда это случилось, я сидел со своим лучшим другом, морским пехотинцем, в одном из городских баров и пил пиво. По радио передавали музыку, музыка прервалась. Нам сказали, что только что бомбили Перл-Харбор. Было объявлено, что все военнослужащие должны немедленно вернуться на свои базы. Мой друг попросил меня доехать вместе с ним на автобусе до Сан-Диего, намекнув, что, возможно, я вижу его в последний раз. Он был прав.

Одиночество

Перевод Виктора Когана

Автомобиль попался Эдне на глаза, когда она шла по улице с сумкой продуктов. В боковом окошке было объявление:

ТРЕБУЕТСЯ ЖЕНЩИНА.

Она остановилась. К окошку был чем-то приклеен большой кусок картона. Большая часть объявления была напечатана на машинке. С того места тротуара, где она стояла, Эдна его разобрать не могла. Ей видны были только большие буквы:

ТРЕБУЕТСЯ ЖЕНЩИНА.

Это была новая, дорогая машина. Чтобы прочесть напечатанный текст, Эдна шагнула на газон:

«Мужчина 49 лет. Разведен. Желает познакомиться с женщиной, чтобы вступить в брак. Возраст от 35 до 44 лет. Люблю кинематограф и телевидение. Вкусную пищу.

Бухгалтер, надежно трудоустроен. Деньги в банке. Люблю женщин, склонных к полноте».

Эдне было тридцать семь, и она была склонна к полноте. Там был номер телефона. Были там и три фотографии господина, который ищет женщину. В костюме и галстуке он казался мужчиной степенным. И еще хмурым и немного жестоким. И деревянным, подумала Эдна, деревянным.

Эдна пошла дальше, слабо улыбаясь. К тому же она чувствовала некоторое отвращение. Добравшись до своей квартиры, о мужчине она уже позабыла. Лишь через несколько часов, сидя в ванне, она вновь вспомнила о нем и на сей раз подумала, что нужно быть по-настоящему одиноким, чтобы сделать такое:

ТРЕБУЕТСЯ ЖЕНЩИНА.

Она представила себе, как он приходит домой, обнаруживает в почтовом ящике счета за газ и телефон, как раздевается и принимает ванну, а телевизор уже включен. Потом утренняя газета. Потом в кухню, готовить. Стоит там в трусах, уставившись на сковородку. Берет еду и идет к столу, ест. Пьет кофе. Потом опять телевизор. А перед сном, быть может, навевающая одиночество банка пива. В Америке жили миллионы подобных мужчин.

Эдна вылезла из ванны, вытерлась, оделась и вышла на улицу. Машина стояла на прежнем месте. Эдна записала имя и фамилию мужчины, Джо Лайтхилл, и номер телефона. Она вновь прочла текст, напечатанный на машинке. «Кинематограф».

Что за странное слово. Нынче все говорят просто «кино». «Требуется женщина».

Объявление было довольно наглое. В этом он был оригинален.

Придя домой, Эдна, прежде чем набрать номер, выпила три чашки кофе. В трубке раздались четыре гудка.

— Алло! — ответил он.

— Мистер Лайтхилл?

— Да.

— Я прочла ваше объявление. На машине.

— Ах да.

— Меня зовут Эдна.

— Как дела, Эдна?

— О, у меня все в порядке. Правда, жарко. Такая погода — уже чересчур.

— Да, переносить такую жару трудновато.

— Так вот, мистер Лайтхилл…

— Зовите меня просто Джо…

— Так вот, Джо, ха-ха-ха, я чувствую себя полной идиоткой. Знаете, зачем я звоню?

— Вы прочли мое объявление?

— Я хочу спросить, ха-ха-ха, что с вами случилось? Вы что, не можете найти себе женщину?

— Кажется, не могу, Эдна. Скажите, где они?

— Женщины?

— Да.

— Вы же сами знаете — всюду.

— Где? Скажите мне. Где?

— Ну, в церкви, допустим. В церкви есть женщины.

— Церковь я не люблю.

— А-а…

— Слушайте, Эдна, может, зайдете?

— К вам, что ли?

— Ну да. У меня уютная квартира. Выпьем чего-нибудь, поболтаем. Без всякого нажима.

— Уже поздно.

— Не так ужи поздно. Слушайте, вы же прочли мое объявление. Вам наверняка интересно.

— Ну…

— Вы боитесь, только и всего. Просто боитесь.

— Нет, не боюсь.

— Тогда приходите, Эдна.

— Ну…

— Я жду.

— Хорошо. Буду через пятнадцать минут.

Он жил на последнем этаже современного жилого комплекса. Квартира семнадцать. В плавательном бассейне внизу отражались огни. Эдна постучала. Дверь открылась, и возник мистер Лайтхилл. Лысеющий со лба. Горбоносый, с торчащими из ноздрей волосами. В рубашке с расстегнутым воротом.

— Входите, Эдна…

Она вошла, и дверь за ней затворилась. На ней было синее вязаное платье. Она была без чулок, в сандалиях и курила сигарету.

— Садитесь. Сейчас принесу вам что-нибудь выпить.

Квартира была уютная. Все голубовато-серое и очень чистое. Она услышала, как мистер Лайтхилл, смешивая напитки, что-то мурлычет: хм-м-м-м-м, хм-м-м-м-м, хм-м-м-м-м… Казалось, что он чувствует себя непринужденно, и это ее приободрило.

Мистер Лайтхилл Джо появился с выпивкой. Он протянул Эдне стакан, а потом уселся в кресло у противоположной стены.

— Да, — сказал он, — жарко, чертовски жарко. Правда, у меня кондиционер.

— Я заметила. Это славно.

— Пейте.

— Ах да.

Эдна выпила глоток. Напиток был хороший — крепковатый, но приятный на вкус. Она смотрела, как Джо, выпивая, запрокидывает голову. На шее у него оказались глубокие морщины. А брюки сидели слишком свободно. Они казались на несколько размеров больше, чем нужно. От этого его ноги имели забавный вид.

— Какое элегантное платье, Эдна.

— Вам нравится?

— Конечно. Да и вы такая пухленькая. Оно вам идет, очень идет.

Эдна промолчала. Помолчал и Джо. Они просто сидели, смотрели друг на друга и потягивали свою выпивку.

Почему он ничего не говорит, подумала Эдна. Ведь говорить должен он. В нем и вправду есть что-то деревянное. Она допила свой стакан.

— Я принесу вам еще, — сказал Джо.

— Нет, мне правда уже пора.

— Ну подождите, — сказал он, — я принесу еще выпить. Это развяжет нам языки.

— Хорошо, но потом я ухожу.

Джо взял стаканы и удалился на кухню. Больше он ничего не мурлыкал. Потом он вошел, протянул Эдне ее стакан и вновь уселся в свое кресло у противоположной стены. На сей раз напиток был крепче.

— А знаете, — сказал он, — у меня хорошие результаты тестов по сексу.

Эдна пригубила свою выпивку и ничего не ответила.

— А у вас как с сексуальными тестами? — спросил Джо.

— Я ими ни разу не пользовалась.

— А знаете, зря, ведь так можно выяснить, кто вы и что вы.

— Вы думаете, подобные вещи надежны? Я видела их в газете. Не пользовалась ими, но видела, — сказала Эдна.

— Конечно надежны.

— Возможно, я в сексе не разбираюсь, — сказала Эдна, — возможно, поэтому я и одна.

Она отпила большой глоток.

— В конце концов мы все одиноки, — сказал Джо.

— В каком смысле?

— В том, что, как бы ни хороша была сексуальная или любовная жизнь, да и обе вместе, настает день, когда всему приходит конец.

— Это грустно, — сказала Эдна.

— Конечно. Так вот, настает день, когда всему приходит конец. Либо происходит разрыв, либо все разрешается мирно: двое живут вместе и ничего друг к другу не чувствуют. По-моему, лучше уж быть одному.

— Вы развелись с женой, Джо?

— Нет, она развелась со мной.

— Из-за чего?

— Из-за сексуальных оргий.

— Сексуальных оргий?

— Знаете, тоскливей сексуальных оргий нет ничего на свете. Эти оргии… меня охватывало какое-то безумное чувство… все эти скользящие туда и обратно члены… простите…

— Ничего.

— Все эти скользящие туда и обратно члены, сплетенные ноги, работающие пальцы, рты, все тискают друг друга, потеют и полны решимости своего добиться так или иначе.

— Я почти ничего не знаю о подобных вещах, Джо, — сказала Эдна.

— По-моему, секс без любви — ничто. Все имеет смысл, только если между участниками возникает какое-то чувство.

— То есть люди должны друг другу нравиться?

— Это помогает.

— А если они друг другу уже надоели? Если они просто вынуждены вместе жить? Экономические причины? Дети? Все такое?

— Оргиями тут не поможешь.

— А чем?

— Даже не знаю. Может, обмен…

— Обмен?

— Ну знаете, когда две пары очень близко знакомы и меняются партнерами. Появляется, по крайней мере, возможность для чувств. Допустим, к примеру, мне давно нравится жена Майка. Уже много месяцев. Я все время наблюдаю, как она ходит по комнате. Мне нравится ее манера держаться. Ее манера держаться вызывает у меня любопытство. Мне интересно, знаете ли, с чем эта манера связана. Я видел ее сердитой, видел пьяной и трезвой. А потом — обмен. Ты с ней в спальне, ты наконец-то ее познаешь. Возникает возможность чего-то настоящего. Конечно, в другую комнату Майк уводит твою жену. Удачи тебе, Майк, думаешь ты, надеюсь, ты не хуже меня как любовник.

— И это вправду действует?

— Ну, я не знаю… Обмен может привести к конфликтам… впоследствии. Все это необходимо обсудить… как следует обсудить, заранее. И потом, люди могут попросту мало знать, сколько бы они все это ни обсуждали…

— А вы достаточно знаете, Джо?

— Ну, эти обмены… Думаю, некоторым они подходят…может быть, многим. А мне, кажется, они не годятся. Я чересчур строгих правил.

Джо допил свой стакан. Эдна поставила свой, не допив, и встала.

— Слушайте, Джо, мне надо идти.

Джо направился к ней через комнату. В этих брюках он был похож на слона.

Она увидела его большие уши. Потом он схватил ее и принялся целовать. Сквозь все выпитое пробивался скверный запах у него изо рта. Запах был просто отвратный.

Часть его рта оставалась свободной. Он был силен, но сила его не была безупречной, она умоляла. Эдна отвернулась, но он все равно ее обнимал.

ТРЕБУЕТСЯ ЖЕНЩИНА.

— Отпусти меня, Джо! Ты слишком спешишь! Отпусти!

— Зачем же ты, сука, пришла?

Он вновь попытался ее поцеловать, и ему это удалось. Это было ужасно. Эдна резко подняла колено. Удар пришелся в цель. Он схватился за промежность и рухнул на ковер.

— Боже, боже… зачем ты это сделала? Ты хотела меня убить…

Он принялся кататься по полу.

Ну и задница, подумала она, у него мерзкая задница.

Она оставила его кататься по ковру и бегом спустилась по лестнице. Воздух на улице был свежий. Она услышала, как разговаривают люди, услышала их телевизоры. Идти до ее квартиры было недалеко. Она почувствовала, что нужно еще раз принять ванну, выбралась из своего синего вязаного платья и тщательно вымылась.

Потом она вылезла из ванны, насухо вытерлась и накрутила волосы на розовые бигуди. Она решила с ним больше не видеться.

Христос на роликах

Перевод Виктора Когана

Это был маленький кабинетах на третьем этаже старого здания неподалеку от дешевых притонов. Джо Мейсон, президент «Роллеруорлд инкорпорейтед», сидел за обшарпанным письменным столом, который он арендовал заодно с кабинетом.

На столе, сверху и по бокам, были вырезаны надписи: «Рожденный умереть». «Одни покупают то, за что других вешают». «Дерьмовый супец». «Ненавижу любовь сильнее, чем люблю ненависть».

На единственном оставшемся стуле сидел вице-президент, Клиффорд Андервуд. Имелся там и один телефонный аппарат. Кабинет пропах мочой, однако туалет находился в сорока пяти футах дальше по коридору. Имелось и окно, выходившее в переулок, пожелтевшее окно с толстыми стеклами, которые пропускали в помещение тусклый свет. Мужчины курили сигареты и ждали.

— Когда ты велел ему прийти? — спросил Андервуд.

— В девять тридцать, — сказал Мейсон.

— Это не имеет значения.

Они ждали. Еще восемь минут. Оба закурили по новой сигарете. Раздался стук.

— Входи, — сказал Мейсон. Это был Урод Канджаки, бородатый, шесть футов шесть дюймов, триста девяносто два фунта. От Канджаки дурно попахивало. Пошел дождь. Слышно было, как под окном гремит товарняк. Это направлялись на север двадцать четыре вагона, битком набитые коммерцией. От Канджаки все еще попахивало. Он был ведущим игроком «Желтых курток», одним из лучших хоккеистов на обоих берегах Миссисипи, на расстоянии двадцати пяти ярдов от каждого берега.

— Садись, — сказал Мейсон.

— Стула нет, — сказал Канджаки.

— Сделай ему стул, Клифф.

Вице-президент неторопливо поднялся, всем своим видом показывая, что готов сию же секунду пернуть, но вместо этого подошел к окну и прислонился к дождю, который хлестал в толстое желтое стекло. Канджаки опустил обе ягодицы на стул, протянул руку и закурил «Пэлл-Мэлл». Без фильтра. Мейсон облокотился на стол.

— Ты невежественный сукин сын.

— Минутку, старина!

— Хочешь сделаться героем, сынок? Возбуждаешься, когда твое имя выкрикивают маленькие девочки с безволосыми мохнатками? Любишь цвета родного флага? Любишь ванильное мороженое? Все еще дрочишь свою крошечную пипку, засранец?

— Послушайте, Мейсон…

— Молчать! Три сотни в неделю! Я плачу тебе три сотни в неделю! Когда я нашел тебя в том баре, у тебя на очередной стакан не хватало… ты страдал белой горячкой и питался какой-то благотворительной капустной бурдой! Ты даже коньки надевать не умел! Ты был полным ничтожеством, а я сделал из тебя человека, но могу опять сделать тебя полным ничтожеством! Для тебя я — Бог. К тому же Бог, который не прощает тебе ни грехов, ни провалов!

Мейсон закрыл глаза и откинулся на спинку вращающегося стула. Он затянулся сигаретой. На нижнюю губу ему упала искорка горящего пепла, но он был слишком взбешен, чтобы обращать внимание на подобные пустяки. Он попросту позволил пеплу обжечь губу. Когда пепел догорел, он, не открывая глаз, вслушался в шум дождя. Обычно он любил слушать дождь. Особенно когда сидел в помещении, и за аренду было уплачено, и никакая женщина не сводила его с ума. Но сегодня дождь не помогал. Мейсон не только чуял запах Канджаки, он ощущал его присутствие нутром. Канджаки был хуже поноса. Канджаки был хуже мандавошек. Мейсон открыл глаза, выпрямился и посмотрел на него. Господи, чего только не приходится терпеть, чтобы оставаться в живых.

— Малыш, — негромко сказал он, — вчера вечером ты сломал Сонни Велборну два ребра. Ты меня слышишь?

— Послушайте… — начал Канджаки.

— Не одно ребро. Нет, одного тебе мало. Два. Два ребра. Слышишь меня?

— Но…

— Слушай, засранец! Два ребра! Слышишь меня? Ты меня слышишь?

— Я вас слышу.

Мейсон положил сигарету, встал с вращающегося стула и, обойдя стол, подошел к стулу Канджаки. Внешность Канджаки, можно сказать, имел привлекательную. Канджаки, можно сказать, был красавчик. Чего никак нельзя было сказать о Мейсоне. Мейсон был стар. Сорок девять. Почти лыс. Сутул. Разведен. Четверо мальчиков. Двое из них в тюрьме. Дождь не кончался. Он мог лить еще два дня и три ночи. Река Лос-Анджелес могла прийти в возбуждение и притвориться рекой.

— Встать! — сказал Мейсон.

Канджаки встал. И тут Мейсон погрузил ему в живот левый кулак, а когда голова Канджаки поникла, он водрузил ее на место ребром правой ладони. Тогда он почувствовал себя немного лучше. Это помогло, как чашечка шоколадно-молочного «Овалтина» морозящим задницу январским утром. Он обошел стол и снова сел.

Сигарету он на сей раз курить не стал. Он закурил свою пятнадцатицентовую сигару. Свою послеобеденную сигару он закурил до обеда. Вот насколько лучше он себя чувствовал. Давление. Нельзя давать этому дерьму повышаться. Его бывший шурин помер от желудочного кровотечения, потому что не знал, как отвести душу.

Канджаки снова сел. Мейсон посмотрел на него.

— Это, малыш, не спорт, а работа. Мы не верим в целесообразность нанесения людям повреждений, понятно я выражаюсь?

Канджаки сидел и вслушивался в шум дождя. Он думал о том, заведется ли его машина. В дождь он всегда заводил машину с трудом. В остальном машина была неплохая.

— Я тебя спрашиваю, малыш, понятно я выражаюсь?

— Ах, да-да…

— Два сломанных ребра. У Сонни Велборна сломано два ребра. Он наш лучший игрок.

— Постойте! Он же играет за «Ястребов». Велборн играет за «Ястребов». Как он может быть вашим лучшим игроком?

— Засранец! «Ястребы» — наша команда!

— «Ястребы» — ваша команда?

— Да, засранец. И «Ангелы», и «Койоты», и «Каннибалы», и все прочие треклятые команды в лиге — все они наша собственность, все ребята…

— Господи Иисусе…

— Какой Иисусе? Иисус тут как раз совсем ни при чем! Хотя постой, ты мне подал идею, засранец.

Мейсон повернулся на стуле к Андервуду, который все еще стоял, прислонившись к дождю.

— Это надо обмозговать, — сказал он.

— Угу, — сказал Андервуд.

— Отвлекись от своей пиписьки, Клифф. Подумай об этом.

— О чем?

— Христос на роликах. Неограниченные возможности.

— Ara. Ага. Можно добавить и дьявола.

— Неплохо. Да, дьявола.

— Можно даже и крест сюда приплести.

— Крест? Нет, это слишком банально.

Мейсон вновь повернулся к Канджаки. Канджаки все еще сидел на месте. Мейсон не удивился. Окажись там хоть обезьяна, его бы и это не удивило. Слишком давно Мейсон здесь работал. Но это была не обезьяна, это был Канджаки. С Канджаки он вынужден был говорить. Обязанности, обязанности… и все за аренду, нерегулярный кусочек жопы да похороны за городом. У собак блохи, у людей неприятности.

— Канджаки, — сказал он, — с твоего позволения, я тебе кое-что растолкую.

Ты слушаешь? Ты вообще-то слушать способен?

— Слушаю.

— У нас коммерческое предприятие. Мы работаем пять вечеров в неделю. Нас показывают по телевизору. Мы содержим семьи. Платим налоги. Нас, как и всех прочих, штрафуют е… копы. Мы страдаем зубной болью, бессонницей, венерическими болезнями. Нам, как и всем, надо как-то пережить рождественские и новогодние праздники, понимаешь?

— Да.

— Кое-кто из нас иногда даже впадает в уныние. Мы тоже люди. Даже я впадаю в уныние. Иногда по ночам мне хочется плакать. Мне чертовски хотелось заплакать вчера ночью, когда ты сломал Велборну два ребра…

— Он набросился на меня, мистер Мейсон.

— Канджаки, Велборн даже из левой подмышки твоей бабули волоска бы не выдернул. Он читает Сократа, Роберта Данкана и У. X. Одена. Он в лиге уже пять лет, и физических повреждений, которые он за это время нанес, не хватит и на синяк под глазом у церковной моли…

— Он на меня напал, он размахивал клюшкой, орал…

— О Боже, — вполголоса произнес Мейсон. Он положил сигару в пепельницу.

— Сынок, я же тебе говорил. Мы все — семья, большая семья. Мы не причиняем друг другу вреда. Мы заполучили самых лучших слабоумных болелыциков среди всех видов спорта. Мы собираем на свои матчи толпу величайших из ныне живущих кретинов, и они покорно кладут денежки нам в карман, уловил? Кретины высшей пробы переметнулись к нам, позабьш о профессиональной борьбе, «Я люблю Люси» и Джордже Патнеме. Мы популярны и не верим ни в злобу, ни в физическое насилие. Верно, Клифф?

— Верно, — сказал Андервуд.

— Давай покажем ему, как это делается, — сказал Мейсон.

— Давай, — сказал Андервуд.

Мейсон поднялся из-за стола и направился к Андервуду.

— Сукин сын, — сказал он, — я убью тебя. Твоя мамаша глотает собственный пердеж и болеет сифилисом мочевых путей.

— А твоя жрет маринованное кошачье дерьмо, — сказал Андервуд.

Он отошел от окна и двинулся к Мейсону. Мейсон замахнулся раньше. Андервуд развернулся и оперся о стол.

Мейсон обхватил левой рукой его шею, а кулаком и предплечьем правой нанес удар поверх Андервудовой головы.

— У твое сестрицы сиськи висят на жопе и болтаются в воде, когда она срет, — сказал Андервуду Мейсон. Андервуд вытянул руку назад и легонько ударил Мейсона по голове. Мейсон упал, с грохотом шмякнувшись о стену. Потом он поднялся, подоШел к своему столу, сел на вращающийся стул, взял свою сигару и затянулся.

Дождь продолжал лить. Андервуд вернулся на свое место и прислонился к окну.

— Когда человек работает пять вечеров в неделю, травмы он себе позволить не может, понятно, Канджаки?

— Да, сэр.

— Так вот, малыш, у нас здесь бытует одно общее правило, которое гласит… Ты слушаешь?

— Да.

— …которое гласит: когда кто-нибудь в лиге наносит травму другому игроку, он лишается работы, он исключается из лиги, мало того, об этом сообщается всем, и он заносится в черный список всех соревнований по роликовым конькам в Америке. А может, заодно и в России, Китае и Польше. Вбил себе это в башку?

— Да.

— На первый раз мы тебя прощаем, потому что ухлопали уйму денег и времени на твою рекламу. Ты Марк Спиц нашей лиги, но если не будешь в точности выполнять наши указания, мы можем разделаться с тобой точно так же, как они могут разделаться с ним.

— Да, сэр.

— Но это не значит, что можно бездельничать. Ты должен изображать насилие, не прибегая к насилию, уловил? Фокус с зеркалами, кролик из шляпы, лапша на уши. Они любят, когда их дурачат. Они не знают правды, да и ни черта не желают знать, правда делает их несчастными. А мы делаем их счастливыми. Мы ездим на новых машинах и отправляем своих детишек в колледж, верно?

— Верно.

— Ладно, пошел ко всем чертям!

Канджаки поднялся и направился к выходу.

— И еще, малыш…

— Да?

— Принимай хотя бы изредка ванну.

— Что?

— Ну, может, дело и не в этом. Ты пользуешься достаточным количеством туалетной бумаги, когда подтираешь жопу?

— Не знаю. А какое количество достаточное?

— Тебе что, мама не говорила?

— О чем?

— Надо подтирать, пока на бумаге ничего не будет видно.

Канджаки молча стоял и смотрел на него.

— Ладно, можешь идти. И прошу тебя, запомни все, что я тебе говорил.

Канджаки ушел. Андервуд подошел к освободившемуся стулу и сел. Он достал свою послеобеденную пятнадцатицентовую сигару и закурил. Двое мужчин минут пять сидели молча. Потом зазвонил телефон. Мейсон взял трубку. Он послушал, потом сказал:

— А, группа бойскаутов номер семьсот шестьдесят три? Сколько? Конечно, конечно, мы пропустим их за полцены. В воскресенье вечером. Отгородим канатом целую секцию. Конечно, конечно. Что вы, не стоит…

Он повесил трубку.

— Засранцы, — сказал он.

Андервуд не ответил. Они сидели, слушая дождь. Дым их сигар выписывал в воздухе интересные узоры. Они сидели, курили, слушали дождь и любовались узорами в воздухе. Вновь зазвонил телефон, и Мейсон скорчил гримасу. Андервуд встал со стула, подошел к телефону и снял трубку. Была его очередь.

Примечания

1

Элдридж Кливер — один из руководителей «Черных пантер». (Прим. перев.)

Content

Буковски Чарльз Рассказы журнала [Иностранная литература]

Жизнь в техасском публичном доме Перевод Виктора Голышева

Звездный Мальчик среди бифштексов Перевод Виктора Голышева

Рождение, жизнь и смерть левой газетки Перевод Виктора Голышева

В тот день мы говорили о Джеймсе Тэрбере Перевод Виктора Голышева

Жизнь и смерть в благотворительной палате Перевод Василия Голышева

Политика Перевод Виктора Когана

Одиночество Перевод Виктора Когана

Христос на роликах Перевод Виктора Когана

Примечания