Марина Аэзида

ДЕТИ СПЯЩЕГО ВОРОНА

ЧАСТЬ I

Глава 1

Повеяло горечью, дым защипал ноздри, и Данеска с наслаждением втянула терпкий запах: безлюдье степи наконец закончилось — впереди ждало празднество!

Она спрыгнула с Красногривого. Влажная по утру трава тут же намочила шаровары и подол алой туники, промозглая белая дымка коснулась обнаженных, увитых браслетами рук, пробралась под одежду и заставила поежиться.

Скорей бы согреться! Помчаться к костру, жару, людям, услышать барабаны и песни!

Увы, рано. Нужные бусины еще не вплетены в волосы.

Данеска отвязала от седла овчину, бросила на траву и, усевшись сверху, достала из поясной сумки три мешочка с заранее приготовленными бусинами: багряными, рыжими с алыми крапинками и красными с желтыми разводами. Сочетание этих цветов каждому скажет, что сегодня она готова стать небесной женой тому, кто победит в состязаниях. Если, конечно, он сумеет ее догнать и если выберет среди других таких же «готовых».

…Конечно, выберет. Должен выбрать.

Вообще-то послания куда удобнее вплетать дома, а не посреди поля, но из дома Данеска, можно сказать, сбежала. Повезло, что отец задержался то ли на дальних выгонах, то ли в очередном карательном набеге, и на празднике его не будет. А от подслеповатой второй матери удалось улизнуть без труда. Конечно, та будет волноваться, обнаружив пропажу, еще и обидится, но ничего: Данеска придумает, как ее умилостивить. Сегодняшние день и ночь слишком важны, чтобы оглядываться на тревоги доброй няньки, ведь это — последняя возможность не выйти замуж за наследника Империи, не уехать в чужие холодные земли. Говорят, там и люди столь же холодные… Но если все получится, если Данеска станет небесной женой и сумеет зачать дитя-несущее-удачу, то никогда не узнает этого наверняка. Даже отец, глава клана Каммейра и всех талмеридов, не заставит ее выйти замуж за проклятого имперца — воля духов и Спящего Ворона превыше воли людей.

Наконец мешочки опустели, и Данеска встряхнула головой. Десятки косичек разметались по плечам, стеклянные и глиняные бусины глухо ударились друг о друга, звякнули тяжелые золотые серьги. Жаль, она не может посмотреть на себя со стороны. Яркие, как брызги крови, бусины наверняка красиво алеют в черных прядях, а солнечный металл сверкает, подобно настоящему солнцу!

Данеска подобрала шкуру, снова приторочила к седлу и, вспрыгнув на коня, помчалась на восход — туда, откуда доносилась дымная горечь и полз сизый чад, смешиваясь с утренним маревом.

* * *

Виэльди добрался до небесного круга ближе к полудню и помедлил, прежде чем переступить черту. Сердце заколотилось, по телу пробежала дрожь радости и предвкушения. Наконец-то он на родине! Да еще и прямиком к Празднику-Середины-Лета явился: даже домой не стал заезжать, переоделся посреди степи в некогда привычную одежду — широкие штаны и короткую рубаху без рукавов.

Давно он здесь не был… Семь лет прошло. Пять из них — в горах вместе с такими же, как он, юнцами под началом суровых наставников, непревзойденных мастеров войны. Скучать тогда не приходилось — на сон и то времени не хватало. Зато следующие два года, проведенные в дождливой Империи, выдались такими же серыми, как стены столичных домов и глаза местных жителей.

Имперцы вообще были странными людьми: говорили много — и ни о чем, улыбались, хотя пылали от гнева, и наоборот — изображали негодование, на деле радуясь. Особенно женщины. Прошло не меньше полугода, прежде чем Виэльди научился понимать местных, но, главное, научился, ведь именно для этого его отправляли в Империю. Даже их женщины в конце концов стали понятны и — неинтересны. Слишком холодны, слишком усердно изображают смущение, хотя уже лежат, обнаженные, на ложе. Неудивительно, что многие из тамошних мужчин предпочитают наложниц или подруг-за-деньги. Тоже странный обычай. Нормальный мужчина и воин и так, без предварительного договора отблагодарит ночную избранницу, если она, конечно, не жена или дочь врага, взятая в бою.

Виэльди оставил меч и лук возле выложенной камнями границы — взять их можно будет только на время состязаний, — привязал коня к одному из торчащих здесь же кольев и, наконец, вступил в круг. Теперь он стал «видим» для людей, и некоторые косились на него с любопытством: конечно, не узнавали. Да и он никого не узнавал, но называть свое имя или спрашивать об именах других на празднике запрещено.

Он двинулся к середине круга, и с каждым шагом неистовство праздника ощущалось все сильнее, пока не захлестнуло с головой. Трещали костры, били барабаны, а запахи дыма и мяса щекотали ноздри. Смеялись, голосили люди, несколько мужчин кружились вокруг своей оси, одновременно вращая в руках палки — игра такая. Женщины наблюдали, хлопая в ладоши, и то подбадривали, то подначивали.

— Смотри в костер не улети!

— Эй, высокий, а я за тебя!

У трех дев в волосах сверкали красные и рыжие бусины. Если Виэльди победит в состязаниях, одна из красавиц достанется ему, и это будет хорошим знаком: в добрый час он вернулся на родину.

Виэльди рассмеялся и запрокинул голову: солнце почти в зените. Верховный жрец вот-вот рассечет горло быка, соберет кровь в глубокую чашу, окропит алтарь, потом семь раз ударит по круглой медной пластине, подвешенной на перекладине — и начнутся воинские игры. Скачки, стрельба из лука и бои на мечах. Семерых, кто в них победит, ждет следующее и последнее испытание: укротить жеребцов, попривыкших к людям, но еще не объезженных. Это уже там, за пределами круга. Первый, вымотавший своего и вернувшийся, получит в награду одну из небесных жен — если сумеет взять.

* * *

Данеска вглядывалась в раскрашенную закатными лучами степь. Вплетенные в венок пушистые травы колыхались от ветра и то щекотали лицо, то лезли в глаза: приходилось щуриться и тереть веки. Ни один из наездников еще не показался на горизонте. Долго ли она выдержит тревожное ожидание?

Тело напряжено, сердце готово выскочить из груди, кровь бурлит от испуга и сладкого томления. Красногривый, чуя нетерпение хозяйки, пляшет под нею, роет копытами землю, вот-вот готовый сорваться в галоп.

Кем же будет победитель? Одним из трех знакомых, принадлежащих к другим кланам? Эти, вероятно, погонятся за ней: мало кто откажется от дочери каудихо. А вот Саторо из рода Каммейра ее вряд ли выберет: хоть и очень дальний родич, но все же… Есть еще три незнакомца: насчет них не угадаешь. Остается надеяться, что она красивее двух своих подруг и, кажется, они это понимают, ибо поглядывают с ревностью. Естественно, ведь не познавшая мужчину дева лишь единожды может вплести в косы нужные бусины и, если повезет, стать небесной женой. Если повезет еще больше, то зачать дитя-несущее-удачу и всю дальнейшую жизнь провести в почете и достатке: для каждого из талмеридов честь и долг — помогать ей, защищать и одаривать. Поэтому среди ждущих-победителя зачастую оказываются дочери бедных скотоводов, и поэтому на Данеску многие смотрят с удивлением: не понимают, ей-то зачем это надо. Конечно, откуда им знать, что Андио Каммейра, их каудихо, решил отдать единственную дочь имперцу?!

В далекой золотистой дымке появился силуэт наездника. Конь под ним строптиво вскидывал копыта, порывался встать на дыбы, но все же слушался. Жаль, отсюда не разглядеть, кто это.

Данеска напряглась еще сильнее, до дрожи в руках и ногах. Это неправильно. Надо расслабиться. Вдох. Выдох. Расслабиться.

Всадник приблизился. Молодой, статный, сильный и — незнакомый! Послал улыбку и горящий взгляд не ей, а Линарке. Проклятье! Неужели все зря: и ее побег, и неминуемый гнев отца, и обида второй матери? Вроде Данеска мысленно готовилась и к такой возможности, а все равно веки обожгли злые слезы.

Незнакомец ворвался в круг, и в это время вдали показался следующий наездник, один из знакомцев: если бы он был первым, то выбрал ее! Увы, он опоздал…

Звякнул металл, пронесся медный гул, а значит — пора: чужак уже вскочил на свежего коня и, как только девы бросятся врассыпную, погонится за одной из них. За Линаркой. Ну и ладно! Пусть! Зато напоследок можно насладиться бешеной скачкой! Напоследок, потому что после сегодняшнего отец наверняка посадит ее под замок, пока не придет время посадить на страшный корабль, везущий в Империю.

Данеска ударила Красногривого в бока и наклонилась к его шее, почти прижалась к ней. Задрожала земля, ветер сорвал с головы венок и ударил в лицо так сильно, что глаза заслезились. А может, они заслезились вовсе не от ветра…

— А-ай-я-э-э! — закричала Данеска, чтобы хоть как-то излить гнев и отчаяние.

Сколько она так проскакала, неизвестно. Уже приблизилась кромка рощи, и тут за спиной раздался стук копыт, спустя мгновения стал громче.

Что?!

Не сбавляя галопа, она оглянулась. Незнакомец! Скачет за ней! Данеска рассмеялась и подстегнула Красногривого: как бы ни хотелось поддаться всаднику, а обманывать духов, следящих за таинством, опасно.

В роще уже различались отдельные деревья, но среди стволов, ветвей и листьев не разгонишься. Данеска повернула коня, двинулась вдоль опушки, а охотник, словно предугадав это, бросился чуть в сторону и наперерез.

А дальше… дальше она опомниться не успела, как ощутила позади себя толчок и жар чужого тела. Красногривый дернулся, заржал, поднялся на дыбы, но сильные руки перехватили у нее поводья, и жеребец, еще чуть-чуть посвоевольничав, перешел на медленный галоп, затем на шаг, пока вовсе не остановился. Конь, оставшийся без наездника, бежал впереди, тоже постепенно замедляясь.

Данеска боялась даже обернуться, решимость и радость улетучились, уступив место страху и сомнениям. Чужой. А вдруг грубый и жестокий? А вдруг ей будет больно и противно? Нет, она, конечно, все выдержит ради возможности не уехать в Империю, но лучше бы это был кто-то знакомый…

Мужчина взял ее лицо за подбородок, повернул к себе и поцеловал. Его губы, соленые от пота, были требовательными и… нежными. Нет, он не грубый… И все равно страшно.

Незнакомец спрыгнул на землю и, не говоря ни слова, подхватил ее под мышки, стаскивая с коня, поставил перед собой.

Увидеть бы его черты, но страшно даже взгляд поднять — такой слабой, беззащитной, маленькой она себя рядом с ним ощущает! Губы дрожат, тела она вовсе не чувствует, голова кружится, и все какое-то нереальное, будто происходит во сне.

— Ты боишься, — он не спрашивал — утверждал. Голос чуть охрипший, но спокойный и незлой. — Вся дрожишь. Не бойся. Я не обижу.

Он снова поднял ее лицо за подбородок и снова поцеловал: в губы, щеки, веки. Мягко, едва касаясь. Провел рукой по спине, запустил пальцы в волосы, а потом — она опомниться не успела, — скользящим движением стянул с нее тунику. Вечерняя прохлада обдала кожу, по телу поползли мурашки, зато в бедрах и животе стало жарко-жарко, а ноги ослабли и налились тяжестью.

Его руки сомкнулись на талии, губы, щекоча, поползли ниже — по шее, груди. Сильнее и чуть грубее обхватили сосок. Данеска вздрогнула и вскрикнула от неожиданности и странной истомы, охватившей тело.

Мужчина тихонько засмеялся, потом резко отстранился и, сняв свою тунику, бросил на траву рядом с ее, а Данеску крепко прижал к себе.

Его тело было таким горячим, сильным и — о духи! — желанным. До сих пор она понятия не имела, каково это: желать мужчину. Хотелось отдаться его власти, довериться его воле. Так странно и сладко…

Он надавил ей на плечи, опуская на землю, в траву, влажную от вечерней росы… Нет, не в траву. Данеска упала на мягкую шкуру. Когда он успел ее расстелить? Она ничего не заметила.

Незнакомец навис над ней, его черные, тяжелые от бусин пряди защекотали ее губы, подбородок, участок кожи под ноздрями. Данеска чихнула, и он, засмеявшись, откинул волосы за плечи, потом стянул с нее шаровары и снова навис, лаская загрубевшими от оружия пальцами ее живот и внутреннюю часть бедер. От мужчины веяло теплом, и она не выдержала, порывистым движением обхватила его за плечи, прижала к себе горячее тело. Он зарычал, впился в ее губы, раздвинул ее ноги, а дальше…

Дальше было страшно, а еще больно и чуть-чуть приятно. Когда она вскрикивала, небесный муж замирал ненадолго, гладил по волосам и груди, целовал, шептал:

— Любимая моя. Красавица… — и продолжал двигаться в ней.

Потом вдруг дернулся, крепко-крепко ее обнял, шумно, с хрипами задышал и — обмяк. Данеска даже испугалась, не случилось ли с ним чего. Но нет. Незнакомец отстранился, провел по ее губам большим пальцем, поцеловал в лоб и упал рядом, закинув руки за голову. А у нее по внутренней части бедер стекало что-то липкое. Нет, не «что-то» — это кровь и семя. Значит, все случилось, и если духи будут благосклонны…

Стало холодно. Данеска вытянула руку, пытаясь нащупать одежду, но мужчина перехватил ее запястье.

— Не торопись. Побудь со мной еще. Я так скучал!

Скучал? Он же ее даже не знает, чтобы скучать.

— Ты озябла? Подожди. Я сейчас.

Он вскочил и, как был, нагишом — даже забавно! — ушел куда-то во тьму. Раздался свист и зов: «Беркут!»

Коня подзывает, ясно. Ну, если тот явится, значит, хозяин хорошо его воспитал.

Судя по перестуку копыт, вороной Беркут явился. Спустя несколько мгновений Данеску укутало толстое шерстяное покрывало, небесный муж тоже под него забрался, и она прильнула к его груди, а потом…

Потом Данеска проснулась и увидела, что горизонт посерел. Незнакомец… то есть небесный муж еще спал. Можно было тихонько собраться и уйти, стараясь его не разбудить, но не хотелось. Вместо этого она приподнялась на локте и наконец рассмотрела его лицо в подробностях. Красивый! Выраженные скулы и линия подбородка, губы не тонкие и не толстые, четко очерченные, брови густые. Он их морщит: видимо, что-то тревожное снится. Поцеловать его хочется… Или убрать с лица вот эту прядь, прилипшую к высокому лбу. Данеска не выдержала — убрала. Тут мужчина разомкнул веки, резко сел, осмотрелся настороженно, но, наткнувшись на нее взглядом, заулыбался.

— Красавица… Ты здесь, не ушла, — после сна голос был осипшим и приглушенным.

Мужчина притянул ее к себе, и все повторилось: ласки, поцелуи, тяжесть его тела. В этот раз было не страшно, почти не больно и куда приятнее. А потом они снова лежали рядом, обнимая друг друга.

— Когда закончится праздник, — сказал он, — ты назовешь свое имя. И тогда — семи дней не пройдет, — я подарю тебе двух лучших коней. Приведу к твоему дому кобылицу, белую, как снег в горах, и жеребца, что чернее ночи, чернее ворона. И на кобылице будет сбруя из золота, а на жеребце — из серебра.

— Как красиво ты говоришь…

«А еще, наверное, считаешь меня дочерью одного из бедных скотоводов. То-то будет неожиданность, когда узнаешь…»

Другое еще интереснее: по одежде небесного мужа нельзя сказать, что он богат. Конь красавец, но одежда на воине простая, из серой некрашеной шерсти. На шее, руках, пальцах ни золотых, ни серебряных, ни даже медных украшений. Только серьга в ухе, и та блеклая, поцарапанная, почерневшая от времени. А ведь даже у бедняков есть красивая шелковая одежда или драгоценности. Просто они трепетно хранятся, передаются из поколения в поколение и носятся лишь по праздникам.

Откуда же незнакомец возьмет золотую и серебряные сбруи? Но слово сказано, и теперь он обязан его выполнить — одарить свою ночную жену. Лишь бы ему ради этого не пришлось продавать своего великолепного жеребца и немногую, скорее всего, скотину. Данеска этого не хотела.

* * *

Они добрались до круга порознь: таков закон. Никто не должен знать, за кем погнался победитель, кого догнал и догнал ли. Данеска в любом случае вернулась бы на праздник не раньше рассвета, даже если небесный всадник не помчался бы за ней.

А заря уже заиграла над горизонтом — еще немного, и солнце высушит слезы неба, заполыхает во всю мощь!

Как же хочется есть! Подойти к костру, схватить баранье ребрышко — да хотя бы полуобглоданную косточку погрызть, и то благо! Подумать только — со вчерашнего утра ни кусочка во рту. Днем была так взволнована, что от одной мысли о еде тошнило, вечером тем более стало не до того, зато теперь в животе крутило, противно бурчало. Хорошо, что за песнями и барабанным боем этого не слышно.

Люди до сих пор не спали, они не будут спать до ночи. Бодрящие травы и пьяный сок, настоянный на них же, не даст им уснуть — в Праздник-Середины-Лета все должны веселиться. Чем больше веселья — тем быстрее очнется Спящий ворон, и тогда настанет счастливая пора, тогда исчезнет смерть, а дикие стада сами станут приходить к домам людей, отдавая себя в их власть. Так говорят легенды. Не то чтобы Данеска в них верила, да и никто, наверное, не верил по-настоящему, зато веселиться все любили. И то подумать — со дня на день мужчины уйдут кто на дальние пастбища, кто в набеги, а женщины вернутся к котлам да кибиткам. Кроме таких, как Данеска: им, богатым, предстоит ткать ковры и тренироваться в лучной стрельбе. Последнее на случай, если мужей не будет дома: тогда дочери и жены должны постоять за себя и свой род. Другое дело, что вглубь Талмериды уже давно никто не проникал без ведома самих талмеридов. На памяти Данески такого точно не было.

Еда! В глубоком блюде еще остались куски баранины! Данеска тут же схватила один и вгрызлась в него. В конце концов, она имеет на это полное право, ведь каудихо отдал на пир аж дюжину овец и нескольких быков. Хотя… знай отец, что дочь пошла против его воли, решил бы, что она и корки заплесневелой лепешки не заслуживает. Хорошо, что он не знает. Пока. А когда узнает, будет поздно.

Данеска поискала взглядом ночного возлюбленного и нашла: он стоял среди группы воинов и о чем-то болтал, пересмеиваясь.

…Ну же, посмотри на меня, посмотри!

Он и посмотрел, но тут же отвернулся. Впрочем, мимолетного, зато горячего взгляда хватило, чтобы понять: незнакомцу их ночь тоже запомнилась и запомнится. Ох, от его взора аж во рту пересохло! Или… Нет, взгляд ни при чем. Просто пить ужасно хочется. Голод она утолила, теперь напала жажда. Пить!

— Что у тебя в роге, воин? Не вода случайно?

Вообще-то этого воина она знала, он был из племянником главы клана Марреха, звали его Тахейди, и он был одним из семерых победителей. Имя чуть не сорвалось с губ, но Данеска сдержалась.

— Это пьяный настой, женщина. Можешь выпить его, только он не спасает от жажды — лишь обманывает ее. А если хочешь воды, могу отвести к моему коню. Там есть фляга.

У седла Красногривого тоже была фляга, но Данеска ее опустошила еще вчера. Эх, надо было брать две. Или три.

— Будь добр, воин.

Он взял ее за руку и повел к границе круга.

Кони, много коней, стояли по ту сторону, привязанные к воткнутым в землю кольям. Данеска хотела перешагнуть каменную черту, но Тахейди не позволил. Развернул ее к себе и спросил:

— Скажи: он догнал? Тебя или нет?

Да ведь Тахейди пьян! Только сейчас она это поняла и испугалась. Вокруг — никого: все либо сгрудились вблизи костров, либо ушли далеко в степь, чтобы предаться любви.

— Я не могу этого открыть, ты ведь знаешь…

Мягкий тон не подействовал. Тахейди тряхнул ее за плечи и прорычал:

— Скажи! Я же люблю тебя! Я жениться на тебе хотел!

Жениться?! Да кто бы ему это позволил? Ее давно «отдали» наследнику императора. Такая честь, такая выгода… только не для Данески.

— Ну?! Догнал? Взял тебя? Ты позволила?

— Оставь! Пусти!

— Нет! Ты все равно будешь моей! Я приехал вторым. Я почти победил.

Одной рукой он обхватил ее, другой зашарил по груди.

— Ты пьян! — крикнула Данеска. — Уйди! Убью!

Она попыталась его оттолкнуть: без толку, конечно — он лишь сильнее разъярился и зарычал:

— Моя! Ты моя!

Данеска не думала — руки сами потянулись к узкому кинжалу, по забывчивости оставшемуся на поясе под туникой.

Удар. Снизу и в бок. Тахейди вскрикнул, прижал ладони к ране, между пальцев заструилась кровь. Он смотрел на Данеску широко распахнутыми глазами, а она отступала, прикрыв рот рукой, чтобы не закричать…

Нет, лучше закричать! Позвать кого-то на помощь!

— Сука… — зашептал Тахейди, оседая на землю. — Мерзкая сука…

— Помогите! Скорее! — она старалась перекричать шум и барабанный бой. — Помогите!

Неизвестно, услышал ли ее хоть кто-то. Надо остановить кровь. Чем? На Данеске шелковые одежды, они бесполезны… Зато на Тахейди шерстяные.

Она опустилась рядом, потянулась к его штанине, чтобы отрезать.

— Проваливай… — шепот совсем слабый: Тахейди вот-вот потеряет сознание.

— Ты только не закрывай глаза… Я сейчас, сейчас…

Она поддела ткань лезвием, та затрещала — еще чуть-чуть, и штанину получилось оторвать, теперь ее можно использовать как повязку. А потом и вторую…

— Эй, что случилось? Кто звал на помощь?

Она быстро прижала ткань к ране и обернулась: позади стояли четыре мужа. Слава Спящему ворону! Данеску услышали!

— Он ранен! Нужно остановить кровь!

Два воина отодвинули ее и, нахмурившись, склонились над Тахейди.

— Быстрее, — сказал один. — Поднимайте его — и к костру. А я буду тряпку прижимать.

Воины осторожно, стараясь не растревожить рану, подняли Тахейди. Четвертый мужчина, тонкогубый и остроносый, до этого стоявший в стороне, приблизился к нему и спросил:

— Кто это тебя? Видел? Помнишь?

Тахейди вытянул дрожащий палец и указал на Данеску.

— Он…а…

Больше не задерживаясь, трое мужчин понесли его к костру, а четвертый подошел к Данеске и схватил за плечо.

— Это правда?

У нее хватило сил только кивнуть.

— Чем?

Данеска молча протянула окровавленный кинжал, и воин тут же вырвал его из ее рук и выбросил за круг.

— Ты знаешь закон.

Она снова лишь кивнула.

— Идем. Твою судьбу решит старейшина.

Мужчина больно схватил ее за предплечье и потянул за собой.

Путь казался бесконечным, время тянулось липкой паутиной, в которой испуганными мухами бились мысли.

Что же Данеска натворила? Как она могла, о чем думала? Мало того, что пронесла оружие на праздник, пусть и нечаянно, так еще им воспользовалась. Что теперь будет? С ней, с озверевшим Тахейди? Лишь бы выжил, иначе грозит война кланов.

А люди? Какими глазами посмотрят на Данеску, когда она встанет перед старейшиной в ожидании расплаты? А ночной возлюбленный? Наверное, на его лице она увидит презрение… А отец?! Каково ему будет узнать не только о побеге дочери, но и о ее позоре?!

Будь проклята ее глупость! Если бы Данеска догадалась закричать, позвать на помощь, а не выхватила кинжал, ее бы выручили, и тогда Тахейди тащили бы сейчас на суд вместо нее…

Данеска не опускала голову, не избегала смотреть на людей, но не видела их: лица и силуэты расплывались цветными пятнами. Голоса сливались в глухой и едва уловимый гул, подобный шуму пчелиного роя вдали. Только слова старейшины прозвучали отчетливо:

— Подойди, женщина, и встань у священного огня, и отвечай перед ним и всеми людьми.

Сизобородый старик с заплетенными в четыре косы волосами смотрел на нее колючим и жестким взглядом. Пощады явно не будет.

Мужчина, притащивший ее сюда, теперь подтолкнул вперед. Данеска сделала шаг, остановилась и, зажмурившись на несколько мгновений, глубоко задышала в попытке успокоиться. Взяв себя в руки, подошла к костру и повернулась к людям.

Мир обрел четкость, и теперь она ясно видела лица: на одних читалось любопытство, на других — сочувствие, на третьих — злорадство или презрение. Теперь все молчали, и Данеска слышала, как из ее груди вырывается дыхание, как стучит сердце и гудит пламя за спиной.

— Верно ли, что в священное время и в небесном круге ты нарушила один из главных запретов?

— Да… я нарушила.

Вначале голос дрогнул, но договорить удалось твердо. Пусть она преступница, но лучше вести себя достойно, а не как перепуганное ничтожество.

— Что ты сделала?

— Я пришла с оружием.

— Верно ли, что ты пролила кровь собрата и сделала это внутри круга?

Данеска непроизвольным взглядом окинула толпу и — наткнулась на ночного возлюбленного. Он стоял в первых рядах и смотрел на нее, слегка нахмурившись, поджав губы. Неясно, что выражает его лицо: не презрение, но и не сочувствие. Любопытство? Недоумение? Разочарование? Не угадать…

Лучше бы она его не видела, потому что из-за этого мужчины сердце забилось быстрее, в горле пересохло и как будто стало нечем дышать. Почти-спокойствие, которое Данеска вернула с таким трудом, ее оставило. Вот-вот она не выдержит, опустит голову и заплачет, как маленькая, этим опозорив себя еще сильнее.

— Верно ли? — переспросил старейшина, повысив голос.

Ой, она же так и не ответила на вопрос, да и сейчас язык не слушается, будто онемел.

— Верно?! — он шагнул к ней.

— Да, да, верно! — выкрикнула наконец Данеска и не узнала свой голос, таким надтреснутым он показался.

— Есть ли тебе оправдание?

Увы… В другом месте, в другой день она могла бы даже убить Тахейди за то, что пытался взять ее против воли, и никто бы не осудил. Но не здесь, не сейчас.

— Только испуг и глупость… Но они не оправдание… — прошептала Данеска.

— Громче.

— Мне нет оправдания.

— Готова понести наказание?

Можно подумать, у нее есть выбор!

— Да.

— Пусть так и будет. Ты ответишь кровью за кровь. Ты пришла с кинжалом — и кровь твоя прольется от кинжала.

Неожиданности не случилось. Теперь ее правую щеку навсегда обезобразит глубокий неровный шрам, который каждому скажет: некогда она нарушила священный запрет.

Старейшина достал кривой жертвенный нож — единственный, дозволенный на празднике, — воздел его к небу, потом ударил в медную пластину и сказал:

— Назови себя, женщина.

Этого мгновения она боялась едва ли не больше, чем того, когда зазубренное лезвие рассечет кожу. Сейчас даже те, кто не знал ее в лицо, узнают: дочь каудихо талмеридов — преступница.

— Назови. Себя, — повторил старейшина.

— Дан. не… — губы трясутся, голос дрожит — и слова не выговорить. Она сглотнула комок в горле, собралась с духом и на одном дыхании выпалила: — Данеска из клана Каммейра, дочь главы клана и каудихо Андио Каммейры.

Толпа на миг застыла, потом по ней пронесся ропот и стих, а Данеска снова наткнулась взглядом на небесного мужа. Наткнулась — и обмерла, на мгновения даже позабыв о собственной беде.

Что с ним? Лицо и губы побледнели, кулаки сжимались и разжимались, он не сводил с нее глаз, и в них полыхала странная смесь ярости, боли и страха.

Вот он быстро шагнул вперед, отодвинул кого-то и перевел взгляд на старейшину — в это время его лицу уже вернулся нормальный цвет.

— Стойте! — сказал небесный муж. — По закону ее вину может на себя взять кто-то другой. Пусть это буду я. Я пролью свою кровь вместо нее.

— Что?.. — прошептала Данеска.

По толпе прокатился шепот.

— Такое возможно, — протянул старейшина, — но в вас должна течь кровь одного клана.

— Знаю.

— Тогда назови себя.

— Виэльди из клана Каммейра. Сын главы клана и каудихо Андио Каммейры.

Мир зашатался перед глазами, закружился, заполыхал в пламени священного костра и сгорел.

Данеска лишь чудом устояла на ногах.

Глава 2

Брат учил ее стрелять из лука и ездить верхом, называл мышкой за маленький рост, прогонял, когда она пыталась увязаться за ним и его друзьями в степь — а еще защищал от мальчишек и старших девочек.

Вот и сейчас защитил: не от детей — от взрослых и от ее собственной дурости.

…Виэльди… Ну как же так?!

Сейчас он всходил на возвышение у костра и не смотрел на Данеску, потом вовсе отпихнул ее и повернулся к людям.

— Нож! — воскликнул он и протянул открытую ладонь к старейшине. — Закон говорит: я могу сделать это сам.

— Так и есть.

Старик вложил клинок в его руку, Виэльди сжал пальцы и одним быстрым, почти неуловимым движением полоснул себя по щеке. Брызнула кровь, заструилась по лицу и шее, закапала на землю. Он не пытался ее остановить: замерев, смотрел куда-то вдаль, а затем, чуть покачнувшись, отошел от костра и бросил через плечо:

— Долг уплачен.

Данеска не знала, что ей сейчас делать. Идти за ним или затеряться среди людей? Как ни поступи, все будет неправильно… Все уже было неправильно. Начиная с проклятой ночи и заканчивая не менее проклятым утром.

Она помедлила, потом все же отправилась за братом. Люди расступались перед ними, как перед зараженными смертельной хворью, а Виэльди, словно почувствовав, что Данеска идет за ним, остановился. Даже не повернув головы, сказал, точнее, приказал:

— Бери коня. Едем домой. Сейчас мы здесь нежеланные гости.

Какой сухой, ледяной голос! Но чего она ожидала? Нежный возлюбленный превратился в строгого брата… на которого она уже никогда не сможет смотреть, как на брата.

Данеска добиралась до Красногривого, будто сквозь туман, а когда добралась, обхватила конскую шею, уткнулась в нее, вдохнула теплый запах и расплакалась. Ничего не хотелось делать: ни идти, ни ехать, ни говорить. Еще лучше — ничего не видеть и не слышать.

Она вздрогнула от окрика:

— Не медли!

Виэльди. За грубостью пытается спрятать собственные боль и стыд…

Данеска украдкой вытерла веки и, не оглядываясь, вскочила на коня. Путь домой будет мучительным. Не из-за тягот пути — из-за тяжести на сердце. Как ей отныне смотреть на Виэльди и — не вспоминать? Небесного мужа, ласкового любовника…

Когда они выехали, солнце поднялось высоко, высушило слезы и теперь слепило глаза. Размеренный перестук копыт и треск кузнечиков успокаивали, зато безмолвие угнетало. Услышать бы свой голос или голос Виэльди, но брат ехал в шаге впереди и молчал. Он до сих пор не вытер кровь, и она запеклась в багровую, испещренную трещинами корку.

— У тебя кровь остановилась… корка теперь… Виэльди… Счистить бы, — какой же робкий у нее голос!

Он промолчал. Данеска думала, вообще не ответит, но все же он ответил или, скорее, выдавил:

— Остановилась и ладно.

Он так и не оглянулся, но почему Данеску это волнует? Ведь и ей страшно смотреть ему в глаза.

К закату на горизонте завиднелись редкие сосенки — не роща, а так, поросль, иссушенная жаждой. Когда подъехали к деревьям, Виэльди сказал:

— Остановимся здесь. Утром поедем дальше.

— Зачем? Дом недалеко… Быстро доберемся.

Он наконец повернулся к ней, но лучше бы этого не делал: такая злость пылала в его взгляде, что захотелось сжаться в комок и исчезнуть.

— Не понимаешь?! — процедил он и чуть миролюбивее добавил: — Нужно прийти в себя. И мне, и тебе.

Она спрыгнула с Красногривого, привязала его к стволу сосны, Виэльди же по-прежнему сидел на своем Беркуте и глядел в никуда, будто не сам только что предложил переночевать здесь.

— Так мы остаемся или как? — выкрикнула Данеска: вообще-то она не настолько сдержанная, чтобы раз за разом терпеть пытку молчанием.

— Что?.. Да. Иди туда, вглубь рощи.

Это не роща… Всего лишь разрозненные юные сосны, но ладно, она послушается брата и… любовника.

Данеска взяла шкуру и, закинув ее на плечо, двинулась вперед. Когда зашла за деревья, то разложила овчину на земле, села, отодвинула колючие ветки и прислонилась к тонкому стволу. Ароматная хвоя все равно лезла в лицо и царапала щеки, но Данеска старалась не обращать внимания. К тому же куда больше беспокоил холод: солнце уже скрылось, вечерняя заря погасла, и выпала роса. Как вчерашним вечером, о котором лучше забыть…

За спиной зашуршала трава, захрустели сучья, но оглядываться не было смысла: и так ясно, что это Виэльди наконец спешился и идет сюда.

Он собрал хворост, ободрал с ближайшей сосенки хвою, отошел в степь и вернулся, неся аргал[1]и дерн, затем соорудил из всего этого шалашик. Скоро темноту прорезал слабый огонек, и повалил дым. Виэльди склонился над новорожденным костром, раздувая, а когда пламя обрело силу, бросил:

— Следи, чтоб не угас, — и снова ушел в степь.

Вернулся нескоро, зато принес еще дерна и аргала. Часть сразу подбросил в костер, часть сложил рядом, а сам уселся по другую сторону от Данески и уставился на пламя. Красно-рыжие всполохи осветили его лицо, заплясали багровыми отблесками, и запекшаяся кровь теперь не так сильно бросалась в глаза.

Безмолвие по-прежнему было невыносимым. Ну зачем они молчат?! Ведь их наверняка терзают одинаковые мысли, так какой смысл притворяться, будто ничего не случилось?

— Виэльди… Кровь застыла… Нужно ее стереть…

— Чтобы не напоминала о твоей дурости?!

Он поднял голову, посмотрел исподлобья. Его губы кривились, ноздри раздувались, как у разъяренного быка, и Данеска пожалела, что заговорила. Сжавшись от его взгляда, она сцепила пальцы в замок и отвернулась, но лишь на несколько мгновений. Потом в голову ударили обида, злость, безумие. Да, безумие!

Миг — и она подскочила к Виэльди, рухнула рядом с ним, вцепилась в его обнаженные плечи и закричала:

— Это я виновата, да? Я?! За этот шрам?! Но я не заставляла! Я была готова сама… сама расплатиться! Я не просила! И не поэтому ты злишься! Скажи! Не поэтому! Не из-за шрама — из-за той ночи! Но ты виноват в ней не меньше! Не меньше! Ненавижу!

Выплеснув гнев, Данеска не совладала с собой: сильнее впилась ногтями в его плечи, повесила голову, а из глаз против воли потекли слезы.

Если сейчас Виэльди ее оттолкнет или скажет что-то грубое, она не выдержит: либо разрыдается в голос, либо расцарапает ему лицо.

Он не оттолкнул — отстранил, осторожно разжав ее пальцы, а затем погладил по волосам.

— Никто не виноват, — пробормотал он. — Просто Ворон и духи любят играть с людьми… — Виэльди отвел ее на прежнее место, сам вернулся на свое и продолжил говорить прежним, холодным, голосом: — Когда доберемся домой, ты выпьешь нужные травы. Ты женщина, и должна знать, какие.

— Я знаю…

— Хорошо. Дитя не должно появиться, иначе…

— Иначе! Да! — она вскочила, сжала кулаки, подалась вперед. — Иначе! Все догадаются, все поймут что я, мы сотворили… или не поймут, не узнают, если я скоро… если уеду. Я уеду в Империю, стану женой наследника, потом императрицей, ты будешь кланяться мне, потом моему и твоему нашему сыну, когда он вырастет и станет императором… — Что с ней такое? В голове неразбериха, с языка вместо связной речи срывается бред, но остановиться не получается. — И только мы будем знать, что он проклят, а ты не сможешь мне приказывать, а я буду несчастной, но зато могущественной, а еще…

Щеку обожгло, будто по ней хлестнули горящей веткой. Данеска заморгала и замолкла. Перед ней стоял Виэльди, опуская одну руку, а другую положив на ее плечо.

— Ты не в себе, — сказал он. — Успокойся. Крики ничего не изменят. Ложись спать.

— Я н-не хочу… Я не засну.

— Заснешь. Ты должна.

Он надавил Данеске на плечи, усаживая обратно, затем отошел и вернулся с покрывалом, в которое тут же ее закутал.

…То самое покрывало, под которым они…

Данеска взвизгнула и отбросила ткань, словно это была ядовитая змея. Виэльди дернул уголком рта и сдвинул брови.

— Довольно дурить. — Он снова набросил на нее покрывало и, опять надавив на плечи, уложил на спину. — Спи. Ну или притворись. Я не собираюсь нянчиться с тобой до рассвета. А ты если не заснешь, то хотя бы отдохнешь..

Как же, отдохнет она! В голове по-прежнему сумбур, ноги ломит, руки ломит, глаза слезятся, а еще холодно, несмотря на одеяло и близость костра. Аж трясет. Ну зачем Виэльди заставил ее остаться здесь до зари?

Домой! Спрятаться в своей комнате, скрыться ото всех: от брата, от второй матери, от отца…

Отец… вот он идет. Его шаги за дверью и голос: «Почему у Данески лицо в шрамах?»

Виэльди отвечает: «Потому что она дурная сестра и дочь».

«Тогда мы ее прогоним», — говорит отец.

Данеска выбегает из комнаты, чтобы объяснить все отцу, оправдаться, но Андио Каммейра уже далеко. Она пытается окликнуть его, догнать, но язык будто прилип к небу, из горла вырываются хрипы, а ноги двигаются медленно-медленно, как если бы она шла по пояс в воде…

* * *

Данеска спала, Виэльди глядел, как она морщит лоб, иногда шевелит губами, стонет: наверное, дурной сон снился — и неудивительно.

Маленькая, шустрая, некогда невзрачная Данеска… Эх, на беду она выросла такой красавицей. Смотреть — не насмотреться! Даже сейчас, когда он знает, что любуется родной сестрой. З-зараза!

Она заметалась во сне, застонала громче, спихнула с себя покрывало и затихла. Странно. Только что дрожала от холода, а теперь из-под одеяла вылезла?

Виэльди приблизился к ней и положил руку на лоб. Так и есть: лихорадка. Похоже, затея переночевать здесь и впрямь была неудачной. У него поразмыслить все равно не получилось и уже не получится, а Данеска, видать, так переволновалась, что это сказалось даже на теле. Неизвестно, что с ней будет к утру: вдруг станет хуже? Нельзя тут оставаться, нужно быстрее отвезти сестру домой, там женщины о ней позаботятся.

Он разбросал костер, затем поднял Данеску на ноги. От нее повеяло потом, жаром и едва уловимым ароматом левкоя.

…А ночью, той ночью, левкоем пахло куда сильнее и слаще… Запах так кружил голову, что… Нет, не вспоминай об этом! Не смей вспоминать!

Обхватив сестру за плечи, Виэльди поднял ее и повел к лошадям, но Данеска сделала лишь несколько шагов, а дальше ее ноги подкосились: она упала бы, если он не придержал.

Тогда Виэльди взял ее на руки и поднес к своему жеребцу: придется вдвоем на нем ехать, а лошадь Данески вести за собой.

…Прости, Беркут, но сегодня тебе нужно потрудиться.

Луна освещала степь неверным светом, совершенно бесполезным: в родных краях Виэльди не был семь лет и ночью запросто мог не найти дорогу. Благо, конь Данески почуял близость жилья, ускорил шаг. Решив довериться лошадиному чутью, Виэльди позволил жеребцу выбирать направление и последовал за ним.

Не ошибся. Скоро впереди замерцали сторожевые костры, потянуло сухим дымом, а дальше, он знал, возвышался большой продолговатый дом с круглой крышей. Его дом.

Со стражниками не пришлось объясняться долго: сына Андио Каммейры они, конечно, не узнали, зато узнали Данеску и пропустили обоих. Хотя один из стражей отправился следом, чтобы проверить, нет ли какого подвоха. Правильно сделал: бдительность никогда не лишняя. Нужно будет похвалить его при случае.

Перед входом в дом Виэльди спешился, помог спуститься почти очнувшейся сестре и, снова подхватив ее на руки, ударил ногой в дверь. На стук, точнее, грохот, выбежала женщина — худая, смуглая, с обильной проседью в черных волосах. Азари, вторая мать Данески. Надо же, как постарела!

Судя по скорости, с которой она распахнула дверь, а также по воспаленным векам и подрагивающим пальцам — лампа в них ходуном ходила, — женщина не ложилась спать. Наверное, волновалась о молочной дочери, теперь же, увидев ее в руках незнакомца, ахнула, прижала руку к груди и затараторила:

— Каудихо дома нет, но когда воротится, он отблагодарит воина, вернувшего дочь! Так и будет. Приходи на второй день к вечеру. Андио Каммейра отблагодарит, уверяю! А сейчас отдай мне мою девоньку, пожалуйста!

— Вторая мама… — пробормотала Данеска. — Все хорошо… Прости. Это… Он Виэльди… Знаешь… Виэльди…

Вряд ли нянька что-то поняла из ее бормотания.

— Здравствуй, Азари, — сказал Виэльди. — Это моя сестра, а я сын и наследник каудихо. Помнишь меня?

Женщина неуверенно кивнула, затем коснулась своей щеки и спросила:

— У тебя тут… Откуда это? Почему?

Все же права была сестра — стоило счистить корку. А может, и не стоило. Пересекающая щеку рана вызвала бы у Азари куда большее недоверие, чем запекшаяся кровь.

— Это не твоя беда. Лучше о Данеске позаботься, у нее жар. Куда ее отнести?

— Сейчас-сейчас, покажу! Ступай за мной, господин.

Уверенный и властный голос действует на слуг, как заклинание. Хоть здесь, хоть в Империи — все одно. А если бы Виэльди оказался вором-притворщиком?

Вслед за женщиной он прошел по знакомому коридору, стены которого по-прежнему были увешаны плетеными из ярких нитей и костяными оберегами. Комната Данески, как и раньше, находилась в середине дома. Ничего не изменилось. Немного непривычно, что не нужно взбираться по лестнице: в Империи во всех домах было самое меньшее два этажа, и местная знать предпочитала жить на верхних.

Он внес Данеску внутрь опочивальни и опустил на укрытое шкурами и сукном низкое ложе.

— Азари, а почему она была без сопровождения?

— Ох, господин, ну а кто же знал? Да простят меня духи — я слишком ее жалею! А она ведь уже не впервые сбегает… Когда каудихо нет… Ничуть не щадит меня, ничуть!

— Что?! Она сбежала?! Еще и не в первый раз?

— Ну да…

— Да чтоб тебе Ворон глаза повыклевал! — прорычал Виэльди. — Как ты это допускаешь?

— Прости, господин, — захныкала Азари. — Материнское сердце, как воск… Ты уж не говори каудихо, молю!

— Я подумаю. А ты прекрати ныть и займись наконец дочерью!

Вторая мать захлопотала возле Данески, Виэльди же быстрым шагом вышел за дверь и отправился к колодцу: все-таки пора смыть кровь.

«Не говори каудихо», — сказала нянька.

Да уж не скажет, утаит, деваться некуда, иначе придется поведать и обо всем остальном. Лед глубин и вершин, ну что же это за проклятие такое?!

Очистив рану, Виэльди двинулся в дом, но на полпути развернулся: нет смысла туда идти. Все равно он не уснет, а значит, лучше выйти в степь, разжечь костер и смотреть на пламя, пока усталость не одолеет.

Он задремал незадолго перед рассветом, но проспал недолго: разбудили бьющие в лицо солнечные лучи и далекий конский топот. Толком не продрав глаза, Виэльди вскочил и отчего-то сразу подумал: отец возвращается. Когда всадники приблизились, понял, что не ошибся, губы сами собой расползлись в улыбке, но поприветствовать главу клана ему не дали. От группы воинов отделился наездник, пустил коня в галоп и одновременно натянул тетиву лука. Стрела смотрела прямо в сердце, и было ясно: всадник не промахнется.

— Кто такой? — крикнул он.

— Виэльди Каммейра.

Воин не шелохнулся, зато отец подстегнул свою лошадь и, оказавшись возле него, схватил за руку, заставляя опустить лук. Всадник подчинился, каудихо же несколько мгновений рассматривал Виэльди, прищурившись, затем спешился и воскликнул:

— Сын! Да тебя не узнать!

И все же узнал, раз шагнул навстречу и раскинул руки в стороны.

— Да, отец, я вернулся.

Андио Каммейра засмеялся и сжал его в объятиях.

— Какой ты стал! Уходил кутенком, вернулся волком! Вымахал! Мне теперь морду задирать, чтоб на тебя глянуть!

Он преувеличивал: Виэльди был разве что на два пальца выше.

Отстранившись, отец оглядел его, а он оглядел отца. Столько лет не видел, подумать только! Глава клана и всех талмеридов не сильно изменился, почти не постарел, только седины в волосах прибавилось.

— Это откуда? — отец ткнул пальцем в щеку Виэльди и насупился. — Только не говори, что по случайности или в битве получил. Признавайся: что натворил?

— Пронес кинжал на Праздник-Середины-Лета.

Андио Каммейра нахмурился сильнее и, помолчав, отчеканил:

— Как посмел? Закона не знаешь?

— Меня долго здесь не было, а в Империи все и всегда ходят с оружием. Вот и не подумал. Меч оставил, лук оставил, про кинжал забыл. Прости, отец.

— Дурень! Тебе хотя бы хватило ума самому это сделать? Не стоял покорно, как тупая овца?

— Не стоял. Сам сделал.

— И то ладно… — проворчал каудихо, потом его лоб разгладился, а на лицо вернулась улыбка: — Виэльди, мальчик мой, я так тебе рад! Прямо как бык, взобравшийся на телку! Кхм… ты только не подумай, будто я считаю тебя телкой…

Отец… Он и в этом не изменился — все те же неудачные сравнения.

— Не подумаю, — Виэльди рассмеялся.

— Давно воротился?

— Четыре дня, как сошел с корабля. Потом сразу поехал на праздник, — он непроизвольным движением коснулся разреза на щеке. — А здесь, дома, с ночи.

— Сестру уже видел?

— Да.

Отец положил руку на его плечо и сжал.

— Очень на мать похожа, только волосы темные. Лучшие воины последние два года так и норовят… Только отгоняй! Такая красавица стала, а? Заметил?

— Да.

Лучше бы не заметил. Ее красота обернулась проклятием и для нее, и для Виэльди, и для всего рода. Лишь бы Данеска не забыла выпить нужные травы…

Данеска… она была такой нежной, и податливой, и пугливой, и страстной. Ну почему, почему он не узнал в ней сестру?!

— Идем в дом, сын. Поплачешься, как ужасно все было в горном лагере, в Империи и вообще. Я, правда, голоден, как полудохлый шакал, но даже кусочка в рот не возьму, пока не утру твои слезы.

Отец… Ну ничуть не изменился!

* * *

Скоро Виэльди сидел, скрестив ноги, на низком пестром диванчике напротив родителя, ел копченую баранину и одновременно осматривал комнату. Оружия на стенах прибавилось, некоторое он видел впервые в жизни: например, выгнутый в другую сторону лук и мудреный волнистый меч. Шкур хищников тоже стало больше, они лежали и на полу, неподалеку от круглого очага, сейчас холодного, очищенного от прогоревших углей и пепла, и на широком отцовском ложе.

Андио Каммейра смотрел на сына и тоже ел. Разумеется, слова «кусочка в рот не возьму, пока…» были шуткой. Что-что, а волю любопытству отец никогда не давал и с расспросами не спешил. Лишь когда Виэльди и он сам отложили в сторону последние обглоданные кости, настало время для разговора, и начать его должен был каудихо.

— Расскажи об Империи.

— О чем именно?

— Ты знаешь. Должен знать, что меня интересует.

— Хотелось бы еще знать, почему интересует, — проворчал Виэльди. — Я все делал, как ты велел: прислушивался к разговорам, задавал нужные вопросы, передавал ответы через наших торговцев-скотоводов. Но все это вслепую. А ведь я вроде как твой наследник… Разве я не должен понимать, что делаю и для чего?

— Хорошие слова, правильные, — усмехнулся отец и потер переносицу. — Не сомневайся, я все тебе объясню. Ты стал мужем и теперь имеешь право знать о делах и клана, и талмеридов. Но сначала ответь на вопрос.

— Ладно, — Виэльди пожал плечами. — Начать с наследника? — каудихо кивнул. — Ашезир вернулся год назад, но где он был до этого, держится в тайне. Хотя об этом тебе уже известно… Слухи о нем гуляют нехорошие: что он слаб телом, одержим какой-то хворью — иногда ни с того ни с сего начинает задыхаться, особенно по весне. Потому воин из него никудышный.

— Да, это я тоже знаю. Что-то новое есть?

— Поговаривают, что император бьет его смертным боем. Будто бы для того, чтобы воспитать из дохляка мужчину. Да только после этого наследник, случается, пару дней с ложа встать не может.

Андио Каммейра присвистнул и вскинул брови.

— Неужели до сих пор бьет? Как глупо… Этак он его к трону не подготовит. Из запуганного и униженного человека достойный правитель никогда не выйдет. Но для нас это хорошо.

— Что? — у Виэльди едва челюсть не отвисла. — Чем хорошо-то? Разве талмериды не заодно с Империей? Нас же все соседи за это ненавидят!

— А! — отмахнулся отец. — Империю они ненавидят куда сильнее, а нас… Когда-нибудь именно мы объединим равнинные земли, и все проклятия, которые нам посылали, забудутся. Не сейчас, но, может, уже через поколение или два. Поэтому слабые императоры нам выгодны. Очень кстати погибли два старших сына нынешнего правителя, а младшего с детства готовили к подчинению, а не власти.

Отец прищурился, дернул губами, и на его лице промелькнула тень коварства. Уж не приложил ли он руку к гибели наследников? От каудихо вполне можно этого ожидать. Обе смерти были слишком случайны и нелепы, чтобы и впрямь считать их случайными. Одного наследника укусила змея, другой упал с лестницы и свернул шею.

Вот все понемногу и проясняется: отец, как и обещал, начал открывать, что к чему, но невзначай, в разговоре. Потом наверняка так же невзначай спросит, к каким выводам пришел Виэльди — чтобы проверить, насколько сын догадлив. Пока, однако, можно сказать лишь одно: Андио Каммейра затеял опасную игру, ведь император, надо думать, тоже не дурак.

— Ладно, продолжай, — сказал отец.

— Да в общем-то про наследника почти все. На людях Ашезир появляется изредка, друзей у него вроде нет. Я по крайней мере не слышал, чтобы он сблизился хоть с кем-то знатных ровесников. Сам я его видел только издали и мельком: он и впрямь выглядел болезненным, слабым — худой, невысокий, даже… хрупкий.

— А как у него с… мужской, любовной силой? Наложницы, бастарды?

— Хм… Говорят, он весьма любвеобилен.

— И хорошо, и плохо… — пробормотал отец.

— Почему?

— Объясню позже. И знай: когда я представлю тебя императору и, главное, наследнику, ты должен сделать все, чтобы подружиться с ним. Или хотя бы найти общий язык. А теперь… расскажи о других людях. Ли-нессер Ширай со многими тебя познакомил?

— Да. С некоторыми отпрысками знатных семей я даже сдружился. Иначе откуда, по-твоему, узнавал все эти сплетни? Не из уличной же болтовни. От простонародья жизнь правителей тщательно скрывается… Даже слишком, — Виэльди ухмыльнулся. — Вот люди и сочиняют байки: то наследник с крылатыми змеями ездил сражаться — а то десятки девственниц изнасиловал и убил.

Отец рассмеялся.

— Вот нам бы такую скрытность! Но увы: мы всегда на виду и на слуху. Только во время священных праздников и можно избегнуть сплетней: те, кто что-то увидит, что-то узнает, о чем-то догадается — будут молчать. Хоть это благо.

— Еще какое… — пробормотал Виэльди.

Перед глазами, будто наяву, возник высокий костер, хмурый старейшина и лица людей в толпе. Любопытно, многие из талмеридов задались вопросом, не свою ли сестру догнал победитель? Наверняка многие, но доказательств ни у кого нет. И не будет, если Данеска выпьет нужные травы, да только как узнать, выполнит она обещание или нет?

Теперь-то ясно, что не просто так сестра отправилась на праздник, неспроста вплела в косы красные бусины. Раз пошла на это без ведома отца, значит, для нее это было очень важно. Почему?

В голове всплыли ее крики, которые он принял за выдумку, горячечный бред: «Я ведь уеду в Империю, там стану женой наследника!»

В груди похолодело, сердце несколько раз стукнулось о ребра, потом замерло, будто остановилось, и наконец забилось размеренно.

— Отец… — выдавил он. — Ты хочешь поженить Ашезира и Данеску?

Андио Каммейра склонил голову набок, а в его глазах отразилось удивление. Может, Виэльди все-таки ошибся? Хорошо бы… Конечно, чем быстрее сестра выйдет замуж и уедет к мужу, тем лучше, но… не к этому же червю! Пусть он и наследник Империи.

— Сын… — выдохнул отец. — Как ты догадался? Вообще-то я знал, что ты сообразительный, но чтобы настолько!

Увы, Виэльди не ошибся.

— Просто догадался, — упавшим голосом ответил он. — Подумал, неспроста ты спросил о его мужской силе, неспроста сказал, что любвеобильность этого… заморыша и хороша, и плоха.

— Понятливый… Меня это радует!

Каудихо улыбнулся во все зубы, но Виэльди было не до смеха. Он вскочил на ноги и процедил:

— Ты решил отдать мою сестру этому доходяге?

— Сядь! Этот доходяга — наследник престола, а твоя сестра в первую очередь моя дочь! Поэтому сядь и умолкни!

Виэльди не послушался, по-прежнему нависал над отцом, и тот чуть мягче добавил:

— Сядь, сын, и пойми: у Данески, как и у нас с тобой, есть долг перед кланом, перед талмеридами и даже, если подумать, перед всеми народами равнин. Ведь и тебе рано или поздно придется взять в жены не ту, которая понравится, а ту, которая будет полезна.

— Ты из таких соображений женился на нашей матери? — фыркнул Виэльди, но все же опустился обратно на диван.

— Да. От этого брака наш род получил земли предгорий. Но нам с ней повезло: я ее полюбил, она полюбила меня. Может, и у тебя так выйдет.

— И у Данески?

— Может… Хотя надеюсь, что нет. Любящая жена почти наверняка предпочтет мужа родичам, а нам это не нужно. Хорошо, что Ашезир — как ты там сказал? — доходяга. Но Данеска может обрести счастье в детях и… — отец осекся.

— И? Договаривай.

— И любовнике. Если будет осторожна. А она осторожна. Только единожды я ее подловил, когда она сбегала на девичьи игры, и то лишь потому, что вернулся раньше, чем сам думал. Не сомневаюсь, что она убегала куда чаще. Но мне об этом никто не докладывал. Значит, она была достаточно хитра, чтобы кого-то упросить о молчании, а мимо кого-то проскользнуть.

— Но если так… — Виэльди опустил голову, но тут же снова посмотрел на отца. — Ты не думал, что она и на Праздник-Середины-Лета могла ускользнуть?

— Не удивлюсь, — каудихо усмехнулся. — Ты ее там видел?

— Если и видел, то не узнал.

— Что ж, возможно, она там была. Возможно даже, что вплела в волосы красные бусины, лишь бы избегнуть ненавистного брака. Но пойми — я не враг собственной дочери. Если она хотела познать любовь и познала — хорошо. Может, не так обидно будет отдаваться никчемному мужу. Просто с сегодняшнего дня Данеска начнет пить нужные отвары утром, в полдень и на закате. И так дюжину дней. На всякий случай.

— Почему никто не знает, что наследнику выбрали жену? Ни здесь не знают, ни в Империи?

— А сам как думаешь?

Вот и пошли вопросы на сообразительность…

— Ну… многим этот брак не понравится. Многие главы кланов или их сыновья хотели бы взять в жены дочь каудихо. Многие ли-нессеры жаждут выдать своих дочерей за наследника престола. Если же выяснится, что брак — дело решенное, то начнется… я даже боюсь представить, что начнется.

Андио Каммейра довольно закивал.

— Молодец, — он протянул руку и похлопал Виэльди по плечу. — Верно мыслишь. А начнется вот что: яды, засланные убийцы и прочее. Это со стороны Империи. Талмериды же — точнее, обиженные главы кланов, — начнут припоминать проступки наших с тобой дедов и прадедов, мои и твои проступки. Все для того, чтобы отобрать у нас власть, и все из-за того, что я отдаю свою дочь чужеземцу. Понимаешь теперь, как этот твой шрам не вовремя?!

— Да, прости за него. Но Империя… Знаешь, там очень трепетно относятся к девственности.

— А еще я знаю, что в союзах между землями и правителями она неважна. То есть Ашезиру, конечно, не понравится, если его жена окажется не девой, но кто его спросит?

— Если верить слухам — никто. Я одного не понимаю: Империи какая польза от этого брака? У них и земель больше, и богатств, и войск, а наших скотоводов еще пойди собери. Одно дело набеги на почти беззащитных соседей, другое…

Андио Каммейра прервал его жестом и хохотнул.

— А мы как та змея и черепаха! Укушу — сбросит, сброшу — укусит. Имперцы далеко, за морем. Они легко завоевали эти земли, но без нас их не удержат. Еще император опасается, что однажды талмериды повернут оружие против него, а я опасаюсь, что однажды Империя решит покорить нас так же, как наших соседей. Все просто. И я, и он хотели укрепить союз, а лучший способ для этого — брак.

Отец. Ничуть не изменился. Просто в детстве и отрочестве Виэльди не знал его настоящего, видел лишь… отца? То сурового, то доброго, то разгневанного, то нежного. Справедливого и мудрого. Он и сейчас такой: и справедливый, и мудрый, и добрый, и отец.

Но еще он каудихо, и его куда больше заботит благо клана и талмеридов, чем счастье родных детей.

[1]Аргал — сухой помет скота, употребляемый как топливо.

Глава 3

Вторая мать сидела на полу и выглядела измученной: посеревшее лицо, красные веки, опустошенный взгляд. И все из-за непослушной дочери. В груди Данески зашевелилась совесть, змеиными кольцами оплела душу и сдавила сердце.

Бедная Азари. Уже полдень, а она, похоже, и не ложилась. Когда вообще в последний раз спала? Зато Данеска, как назло, чувствует себя отдохнувшей и бодрой, хотя после всего случившегося должна бы терзаться стыдом и мучиться от бессонницы. А она даже не помнит, как добралась домой и уснула.

— Вторая мама… Прости меня, пожалуйста.

Азари вскинула воспаленные глаза и осипшим голосом спросила:

— Зачем ты со мной так жестока, девонька?

— Ну прости! — Данеска упала на колени рядом с нянькой, обняла ее, спрятала лицо в худой груди. — Я не могла иначе! Но теперь сама жалею… Ох, знала бы ты, как жалею!

Азари ее будто не слышала и продолжала причитать:

— Я так беспокоилась, места себе не находила. А потом… потом, когда господин Виэльди тебя на руках принес, больную, у меня чуть сердце от испуга не остановилось!

— Больную? — Данеска отстранилась и нахмурилась. — Ничего не помню…

— Конечно не помнишь, — вздохнула вторая мать. — Почти до утра тебя лихорадило, потом ты уснула. Ну, хоть сейчас в себя пришла… Вид у тебя здоровый. Странно даже: от хвори так быстро не излечиваются.

Данеска подняла Азари, усадила на свое ложе, сама присела рядом и прильнула к ее плечу.

— Не было хвори. От смятения все это, от тревоги, усталости… Я такого страха натерпелась!

— Еще бы! — прикрикнула Азари. — Додумалась: в одиночку на праздник уехать! В пути что угодно могло случиться!

Данеска изогнула брови и отсела от няньки.

— Откуда ты знаешь, где я была?

— А чего тут знать? — вторая мать схватила прядь ее волос, потрясла, и застучали бусины.

— Ой! — Данеска вскочила, прижала руки к щекам. Какая она глупая! Нужно было сразу, как уехала с праздника, снять все распроклятые бусины! Хотя… не до них тогда было, совсем не до них. — Отец уже вернулся?

— Еще утром. Сразу же вместе с твоим братом в покоях закрылся. Долго они там просидели, а сейчас туда ушли, — Азари махнула рукой за окно, — на конях носиться и мечами махать.

— Ты мне поможешь, милая нянюшка? Нужно быстрее выплести бусины, пока отец не увидел. И ты ничего ему не скажешь, правда? Я ведь сама уже пожалела, и больше никогда не сбегу, ни разу! Хочешь, поклянусь?

— Что мне твои клятвы, — проворчала Азари, поднялась, кряхтя, и ловкими пальцами начала расплетать косы Данески. — Каудихо я ничего пока не говорила, да и не придется ничего говорить. Господин Виэльди, наверное, уже все рассказал или расскажет. Он вчера был очень, очень зол на меня…

Вторая мать расплела уже половину кос, Данеска все еще возилась с третьей, но бросила и ее: руки опустились и задрожали.

— Не на тебя он был зол, а на… Ладно, неважно. Виэльди не выдаст.

— Откуда эта уверенность? Вы же с ним, можно сказать, едва знакомы. Когда в последний раз виделись?

— Давно… И все равно он не выдаст, поверь.

Наконец волосы были расплетены, бусы собраны в мешочек и запрятаны в сундук, стоявший подле бронзового зеркала. Теперь нужно вплести другие — синие и зеленые, переодеться, а потом… Что «потом» Данеска не знала. Выходить из дома страшно, вдруг она наткнется на Виэльди — как смотреть ему в глаза? — но сидеть в покоях вечно тоже не получится.

— Доченька, поделись, что случилось? У меня душа за тебя болит.

Данеска покачала головой и прошептала:

— Не спрашивай, вторая мама. Иначе мне придется солгать, а я не хочу.

— Неужели все так страшно?

— Не волнуйся. Просто я поняла, что моя воля ничего не значит, духи все решили за меня. И я уеду в Империю, и выйду замуж за наследника, и не стану противиться. Отец будет доволен.

— Не печалься, родная. Может, тебе еще понравится твой муж?

— Может… — из груди вырвался обреченный вздох.

На улицу Данеска все же вышла, но зря с тыльной стороны дома — стоило открыть дверь, и она наткнулась взглядом на отца и брата. А ведь вторая мать предупреждала, что те развлекаются скачками и поединком. Как Данеска могла забыть?

Нет, хватит себя обманывать: ничего она не забыла, просто в глубине души хотела увидеть Виэльди хоть краем глаза, и это желание, смутное, едва осознаваемое, оказалось сильнее и стыда, и доводов разума.

Два всадника, обнаженные по пояс, гоняли коней по широкому кругу вдали от дома. Не сбавляя галопа, спрыгивали с них и снова запрыгивали, менялись лошадьми друг с другом и то вставали на их спины, то сползали под брюхо и снова возвращались в седло. Красавцы! Что отец, что сын. Волей неволей залюбуешься!

Под блестящей от пота кожей Виэльди перекатывались мышцы, от напряжения проступали жилы на шее и руках, развевались волосы, а ловкие отточенные движения завораживали взгляд.

Вот отец что-то крикнул, а Виэльди рассмеялся, сверкнув зубами, мотнул головой, и тяжелые угольно-черные пряди хлестнули его по лицу. Дальше он поднял коня на дыбы и снова бросился вскачь.

Тьфу! Что она делает? Зачем смотрит?

Данеска хотела развернуться и зайти в дом, но тут отец ее заметил, приостановил коня и крикнул:

— Дочь! Иди к нам! Из луков постреляем!

Тут и Виэльди осадил лошадь, глянул на Данеску — и сразу отвернулся.

— Давай-давай! — снова позвал Андио Каммейра. — Иди сюда!

— Да… — пробормотала она. — Только за луком схожу…

— Что?!

Данеска сложила руки возле рта и прокричала:

— Да! Только за луком схожу!

Надо бы отказаться, но это будет подозрительно, отец не поймет, ведь она всегда любила стрелять и никогда, ни разу от этого не отказывалась.

Ладно, она справится: главное при этом не смотреть на Виэльди. Или смотреть на него, как на брата. Рано или поздно этому придется научиться, так почему бы не начать сегодня?

* * *

Два молодых воина установили скрученные из соломы мишени и присоединились к тренировке. Виэльди не сразу узнал в них друзей детства. Лишь когда поймал на себе заинтересованные и чуть обиженные взгляды, внимательнее присмотрелся к смутно знакомым лицам. Да это же Имидио и Сарэнди! Некогда они день-деньской проводили вместе. Сколько было игр и шалостей, ссор и споров, совместных упражнений и выездов в степь на охоту!

Он заулыбался, поприветствовал друзей, назвав их по имени, и поочередно обнял. Объятия получились неловкими, и это понятно: много лет минуло, знакомиться с товарищами придется заново.

Когда Виэльди с отцом и Сарэнди с Имидио встали напротив мишеней, вернулась Данеска. Она шла неторопливо, будто нехотя. Стройная, гибкая, а взгляд острый и суровый, губы сжаты в полоску. Виэльди думал, что она уже не придет, и втайне радовался этому — а сейчас обрадовался, что все-таки явилась. Понять бы самого себя!

Она встала подальше от него, рядом с Имидио, и тот скользнул по ней таким взглядом, который ни с чем невозможно спутать — в нем горели обожание и похоть. Стереть бы их с лица былого друга, да хоть кулаком стереть! Он не смеет смотреть на Данеску так.

Почему не смеет? Потому, что она — сестра Виэльди, или потому, что его небесная жена?

Тогда, ночью, он видел в ней красивую, ласковую, трогательно испуганную любовницу, это будило в нем нежность и страсть, но не более. Зато сестру он любил, сколько себя помнил, настоящей братской любовью, и готов был схватиться с любым, кто ее обидит. Теперь чувства переплелись так тесно, что не разобрать, где одно, а где другое.

…Данеска-Данеска, что же мы натворили, и как теперь с этим жить?

Она натянула тетиву, тонкая талия изогнулась, под светло-бурой тканью повседневного платья соблазнительно выделилась грудь, Виэльди же поймал себя на том, что уставился на сестру совершенно неприлично. Отвернулся как раз в тот миг, когда она выпустила стрелу — попала прямиком в середину мишени. Молодец! — похвалил он мысленно.

Стреляли они долго: с разных расстояний, то стоя неподвижно, то на бегу, то проносясь мимо на лошадях. Когда в очередной раз подошли вынимать из мишеней застрявшие в них стрелы, то оказалось, что две из них торчат не просто рядом друг с другом, а едва ли не из одной точки.

Виэльди потянулся к своей, а к соседней в этот же миг потянулась Данеска. Почти одновременно они отдернули руки, будто обжегшись о крапиву, обменялись быстрыми взглядами и, помедлив, наконец, вытащили стрелы. Их пальцы при этом все-таки соприкоснулись…

* * *

В подвешенном над очагом котелке бурлила вязкая жидкость, и горький запах трав смешивался с чадом, который не успевал полностью уйти в отверстие крыши и рассеивался по комнате. Данеска помешивала варево узкой длинной ложкой, чтобы стебли смерть-травы и листья черноцвета не пригорели ко дну: воды было мало, но чем крепче и гуще получится отвар, тем лучше.

В дверь постучала и вошла Азари. Расчихалась от испарений и дыма, помахала рукой перед лицом.

— А я уже привыкла, — сказала Данеска. — И почти закончила.

— Ты что это, изгоняющее питье творишь? — нянька подошла к очагу и присела рядом.

— Да.

— Хвала Спящему ворону! Я уж боялась, тебя упрашивать или заставлять придется.

— Что?!

Данеска перестала вращать ложку и в недоумении воззрилась на вторую мать.

— Каудихо велел мне поить тебя этим каждый день по три раза, — пояснила Азари. — Вот я и думала, как тебя заставить, но ты сама…

— Да, я сама!

Данеска сняла котелок с углей и, стараясь не обжечься, перелила содержимое в низкий широкий кувшин.

— Доченька, что случилось, а? Расскажи! Неужели… Неужели тебя кто-то сначильничал?!

— Нет! И это не твое дело, ясно?! Не твое! — вторая мать ни в чем не виновата, но ярость и боль бурлят в душе не хуже горького варева, их не удержать — только выплеснуть. — И отлично, что отец велел тебе поить меня этим! Теперь ты и будешь возиться с отварами!

Данеска вскочила, бросилась к ложу и уселась на него, скрестив ноги.

— Как скажешь, госпожа, — процедила Азари, потом поднесла ей кувшин, предварительно обмотав его тряпкой. — На вот, пей. Чем горячее, тем толку больше. Пей!

Обиделась. А кто бы не обиделся? Данеска просто гадина! Накричала на вторую мать лишь потому, что злилась на себя, на то, что сегодня снова желала… родного брата!

На следующий день Виэльди куда-то уехал. Отец обмолвился, что он вместе с торговцами-скотоводами отправился в приморские земли, но зачем, каудихо не объяснил. Видимо, и сам не знал.

Данеска могла на какое-то время вздохнуть свободно и не бояться, что наткнется на брата и растеряется, не зная, как себя вести. Жизнь потекла почти так, как прежде, и только мысли о грядущей свадьбе омрачали дни.

Виэльди вернулся на шестой вечер. Данеска застала его перед домом, когда он со словами «это мой дар» вручил отцу длинный изогнутый меч в богато разукрашенных ножнах.

Андио Каммейра взял его из рук сына, обнажил и несколько раз со свистом рассек воздух — закатные всполохи сверкнули на блестящем лезвии, и на миг почудилось, будто клинок сделан из огня. Затем отец подбросил вверх тонкий кожаный шнурок и разрубил его налету.

— Знатный меч! — воскликнул каудихо. — Да укроет своим крылом Ворон того мастера, что его сковал, и тебя, сын.

Дальше Данеска не стала слушать и ушла. Пока отец не видит, лучше ускакать в степь и исчезнуть до ночи — избежать семейной трапезы, которая, несомненно, будет.

Смотря себе под ноги, она быстрым шагом двинулась к конюшне, но когда приблизилась ко входу и подняла голову…

… Нет, не может быть!

Остановилась, отпрянула, словно налетев на невидимую стену.

… Лед вершин и глубин! Какая подлость!

Неподалеку от дверей, привязанные к столбам, стояли два великолепных коня: кобылица, белая, как снег в горах, и жеребец, что чернее ночи. И на кобылице была золотая сбруя, а на жеребце — серебряная.

Данеска зажала рот руками, чтобы не закричать от ярости, и заставила себя отдышаться, чтобы не броситься тотчас к Виэльди, не обозвать последними словами, не расцарапать его лицо! Да будь ее воля, избила бы его кнутом до полусмерти, и пусть бы он лежал — бесчувственный, окровавленный! А она…

Она омыла бы его раны, и целовала его губы, и…

Будь все проклято! Вскочить на Красногривого и умчаться навсегда!

Но для этого нужно пройти мимо снежной и ночного… Она не сможет, не сможет… Она даже смотреть на них не в силах!

Данеска зашла за конюшню, а там сползла по шершавой стене и расплакалась. Как это часто бывает, слезы помогли — нет, душа не перестала болеть, но гнев ушел, сменившись вялой досадой.

Она ни словечка не скажет Виэльди, ни словом не упрекнет, но и на этих коней не сядет, ни разу не прикоснется к ним и не задаст корма. Пусть они ходят под конюхами, и пусть кто-нибудь когда-нибудь сворует их сбруи!

Так Данеска думала, но когда уняла слезы и двинулась к дому, то неподалеку от конюшни, на пустыре, встретила Виэльди, и в груди снова зашевелилась злость. Он что, намеренно поджидал?! Тогда почему, заслышав шаги, не повернул голову?

Надменная сволочь! Стоит вполоборота, смотрит вдаль, и алые лучи высвечивают строгий профиль, окрашивают багрянцем пересекающий скулу шрам, который его даже не портит! Виэльди… Мечта девиц и их отцов.

Так же, как Данеска — мечта мужчин.

Эти мечты никогда не смогут быть вместе…

Пройти бы мимо, но в груди снова полыхнул пожар ярости.

— Ты! — прорычала Данеска, ударила его кулаком по плечу, и он наконец повернулся. — Ненавижу! Эти кони?! Зачем?!

— Прими их как подарок от брата и забудь.

— Забудь?! Я готова была забыть, да ты, сукин сын, напомнил! Я к ним даже не прикоснусь! Я продам их и сбрую! А на вырученные деньги куплю тебе какой-нибудь… меч, ясно?

— Ясно. Можешь делать с ними, что хочешь. Они же твои.

Спокойствие, даже безразличие Виэльди бесило куда сильнее, чем если бы он злился.

Данеска хлестнула его по щеке — точнее, хотела хлестнуть: он не позволил — перехватил ее запястье и опустил.

— Будь ты проклят! — прошипела она.

— Я уже проклят, и этого не изменить, — он покачал головой. — А кони… Я их обещал, и обязан был исполнить обещанное.

— Обещал… — пробормотала Данеска. — А обо мне подумал? Каково видеть напоминание, что… — она запнулась и повысила голос. — Ну зачем ты победил?! Лучше бы кто-то другой! Даже Тахейди! Да хоть бы ты вообще исчез, чтоб я тебя не видела!

Губы Виэльди изогнулись в злой усмешке.

— Не огорчайся, твое желание скоро исполнится. Ты уедешь в Империю, я не стану тебя навещать, и мы не увидимся. Тогда сможешь убедить себя, будто я исчез или меня вовсе не было.

— Ненавижу! Ты…

Вдали показался отец, и Данеска осеклась — нет, нельзя с ним встречаться, не сейчас. Напоследок она в очередной раз стукнула Виэльди в грудь — попыталась вложить в удар всю ярость! — и, резко развернувшись, бросилась прочь.

Виэльди проследил за взглядом Данески: сюда шел отец. Ясно, почему она убежала. Ну, еще из-за него, конечно. Не стоило говорить с ней так зло даже в ответ на обидные слова. В конце концов, она очень напугана: если уж ему, мужчине, настолько не по себе, то каково ей — юной женщине, вчерашнему ребенку?

Отец остановился в нескольких шагах и бросил:

— Что такое между вами двумя творится?

— Нами? — Виэльди изобразил непонимание.

— Тобой и Данеской. Почему она кричала и пыталась тебя побить?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Кажется, ей не понравился мой подарок.

— Как такие красавцы могли не понравиться? — отец вскинул брови и подошел ближе.

— Ну… она сказала, что это дорого, и я тебя разоряю.

— И что ты ответил?

— Что вернулся из Империи не нищим.

— Далеко не нищим, раз преподнес мне такой меч. — Андио Каммейра хохотнул, но тут же посерьезнел и, склонив голову набок, прищурился. — Однако странно… Выбирая себе побрякушки, Данеска не больно-то волнуется о моем достатке.

Каудихо не верит — и неудивительно. На его месте Виэльди тоже не поверил бы своему объяснению.

— Может, она просто ревнует? Столько лет оставалась единственным ребенком, а тут я появился.

Отец почесал подбородок и кивнул.

— Да, это возможно. Что ж, ей придется привыкать, и тебе тоже. Не хочу, чтобы мои дети ссорились.

— Мы не будем.

…Даже разговаривать, наверное, не будем.

— Ты меня зачем-то искал, отец?

— А, да! — каудихо хлопнул себя по лбу. — Чуть из головы не вылетело. Пиршество в твою честь. Думаю устроить его через два дня. Как считаешь?

…Какая разница? Хоть завтра, хоть никогда — все одно.

— Почему бы и нет? Я не против.

* * *

Посреди степи полыхал, рвался к чернильному небу рыжий костер, вокруг него стояли, сидели, плясали люди, а музыканты били в барабаны и бубны, выдували замысловатую трель на зурне.

На вертелах жарилось мясо, в кувшинах и рогах плескался пьяный настой, хвалебные и чинные речи давно закончились — началось веселье.

Многих гостей Виэльди ни разу не видел (или не помнил), а они приехали, причем некоторые издалека.

— Дочерей привезли, — пояснил отец. — Надеются, что они понравятся тебе настолько, что ты женишься. Но даже не думай! Тебе нужна не просто жена, а нужная жена. Если же кто-то из красавиц приглянется, прогуляйся с ней подальше в степь. Потом одари, как следует, но никакой женитьбы, понял?

— И не думал жениться. Я только вернулся, и я еще молод. Жена и дети мне пока ни к чему.

— Сын, не то ты говоришь и не так, — отец поцокал языком. — Тебе, может, и не к чему, но благо клана и талмеридов важнее. Если потребуется, чтобы ты женился завтра — ты женишься завтра!

Виэльди не удержался от усмешки: каудихо даже на пиру не может удержаться от того, чтобы поучить сына жизни.

— Надеюсь, клан еще долго будет обходиться без моей женитьбы.

— Надеяться не запрещено, — отец рассмеялся. — Но хватит болтать — идем веселиться.

Почему нет? Виэльди тут же отошел от отца и присоединился к боевой пляске мужчин. Они вращали палками, с гиканьем кружились вокруг костра и то высоко подпрыгивали, взмахивая руками, то стучали ногами по утоптанной земле, отбивая замысловатый ритм.

Тело быстро вспомнило нужные и некогда привычные движения, хотя Виэльди давно не танцевал. В горном лагере все воспитанники были из разных мест, танцы и обычаи у всех были разные, как и наречия. В первое время Виэльди вообще никого не понимал. Правда, теперь мог похвастаться, что худо-бедно знает аж три языка — это помимо родного и имперского. Если же вспоминать о редких в ту пору развлечениях, то они сильно отличались от тех, к которым Виэльди привык, и были куда опаснее. Например, на спор уйти ночью в горы, добраться до зеленой пещеры, не переломав при этом ноги и не свернув шею, взять оттуда каменюку как доказательство, и вернуться. Причем проделать все так, чтобы наставники не заметили, иначе потом весь день и ночь придется стоять у столба и изнывать от холода и жажды.

Послышался грохот копыт, и подъехали несколько всадников. Танец прервался, все повернулись к новым гостям, и Андио Каммейра шагнул им навстречу.

— Отец! — он прижал руку к груди. — Я уж думал, ты не приедешь.

— Разве я мог? Хоть и далеко ехать, а как не приветить внука? — высокий поджарый старик спешился, выступил на свет, и Виэльди узнал в нем деда. — Мальчик мой, ты где?

Бывший каудихо, а ныне один из старейшин клана, заозирался: видимо, пытался угадать, кто из окружающих — его внук.

— Я здесь.

Виэльди вышел вперед, но Данеска опередила: подбежала к деду, быстро коснулась лбом его руки, а потом бросилась на шею.

— Малышка моя! — Нердри Каммейра поднял ее на руки и покружил. — Скучала?

— Очень!

Он поставил ее на землю, погладил по щеке и, отодвинув, наконец приблизился к Виэльди. Несколько мгновений рассматривал его с довольным выражением — разве что на шрам глянул слегка нахмурившись, — затем обнял, похлопал по спине и сказал:

— Ну, здравствуй, внук! И как теперь называть тебя «мой мальчик», когда ты выше меня ростом, а?

— Ничего, ты справишься, — улыбнулся Виэльди. — И… здравствуй.

Он коснулся лбом руки деда — так полагается приветствовать всех старейшин, даже если они близкие родичи. Нердри Каммейра встрепал его волосы, еще раз обнял, а потом старейшину окружили, приветствуя, другие воины.

Дед поздоровался, с некоторыми чуть-чуть поговорил, затем воскликнул:

— Ну же, продолжайте наконец веселиться! Не отвлекайтесь на меня!

— Нет, — вклинился Андио Каммейра. — Прервем веселье ненадолго. Иногда нужно и красотой насладиться. Пусть Данеска станцует приветственный танец — для тебя и брата. А, Виэльди? — отец пихнул его локтем под бок. — Ты ведь еще не видел, как сестра танцует? Увидишь — залюбуешься.

— Вот еще! Я не буду! — Данеска аж отпрянула, в ее голосе прозвучало возмущение, но, похоже, она сообразила, что сказала что-то не то и не так. Улыбнулась и добавила: — Темно уже, и всех куда больше интересует пьяный настой и разговоры, чем мои пляски.

— Плевать на всех! — отмахнулся отец. — Ты семь лет не видела брата и почти год — деда. Ну так приветь их!

Виэльди и так не может смотреть на Данеску, как на сестру, а если она еще и танцевать начнет…

— Отец, если она не хочет, не надо, не заставляй. В другой раз станцует.

— Нет уж! Когда плясать, если не на празднике? И не спорьте со мной! — Андио Каммейра подмигнул. — Я тоже во власти пьяного духа, потому меня не переупрямить!

Да, его не переупрямить… Виэльди и Данеска обменялись смущенными взглядами и отошли друг от друга.

Бубны и барабаны звучат глухо, теперь лишь отбивая ритм, зато изысканные переливы зурн сплетаются в томно-витиеватую и будто нездешнюю мелодию, рдяно-золотые всполохи костра освещают гибкий танцующий силуэт.

Данеска выгибает спину, и длинные волосы почти касаются земли, высокая грудь выделяется под платьем. Сестра выпрямляется — и черные пряди хлещут ее по лицу и плечам. Руки извиваются, позвякивают браслеты, она заламывает запястья и складывает пальцы в изящном жесте. Поворот, наклон в сторону — и снова соблазнительный изгиб талии, и снова руки, как змеи, оплетают одна другую…

Она взмахивает ногой, задерживает ее на весу, потом заводит за другую.

Очередной поворот — и развеваются волосы, руки смыкаются над головой…

…Сомкнула бы их на моей шее… обхватила ногами мои бедра и…

Отец был прав: невозможно смотреть и не любоваться ее плавными и четкими движениями. Это не просто танец — это песня. Данеска танцует — ее тело поет.

А еще эти глаза и губы! Она то улыбается, то становится серьезной, играет бровями, жжет взглядом!

Снова замах ноги, и тонко-изогнутая ступня, и обнажаются икры…

Наваждение!

Он отвернулся — лишь бы не видеть ее и не утратить разум! — глотнул из рога пьяной воды. А музыка все лилась и лилась. Виэльди не поднял взгляда, пока она не закончилась.

Танцуя, Данеска забывала обо всем и всех, растворялась в волшебных трелях — и никаких мыслей! Она была воплощенной мелодией — ритм и чарующие звуки вели, а она следовала за ними, покорялась им, теряла себя. Данеска исчезала, оставалась только музыка и — танец.

Так было всегда, но не сейчас. Ныне она не растворилась в пляске: мешало осознание, что на нее смотрит Виэльди — то ли брат, то ли любовник. А он смотрел! Смотрел так, что хотелось сбежать! Пронзающий насквозь, обжигающий и… алчущий взгляд.

…Виэльди! Ну зачем так смотришь? Зачем тревожишь?!

Когда Данеска закончила танец и сложила руки перед грудью, музыка оборвалась. Люди захлопали, выкрикивая слова похвалы, а Виэльди отвернулся, словно ее не замечал. Неужели жаркий взгляд лишь почудился?

Данеска не стала отвечать на крики «еще, еще!», не стала и кланяться в очередной раз — вместо этого сбежала. Обогнула костер и бросилась в степь, подальше от людей, от костра, от праздника. Лишь когда пламя померкло за спиной, превратившись в далекий огонек, она замедлила шаг и остановилась. Опустилась в мокрую траву и уставилась на небо, усеянное насмешливыми звездами.

Минуты не прошло, и позади зашуршала трава: Данеска вскочила и обернулась — сюда шел Имидио. Какое странное чувство! Одновременно облегчение, что это он — и досада, что всего лишь он.

Имидио приблизился и прошептал:

— Ты так красиво танцевала… Сегодня особенно красиво…

— Я старалась, — сказала она, а потом, сама себе удивившись, воскликнула: — Поцелуй меня!

Возможно, хотя бы так она забудет о Виэльди…

Имидио растерялся, но ненадолго: миг — и он впился в ее губы. Поцелуй был и страстным, и нежным, но… все равно это был не тот поцелуй. Не те губы, не те руки, не те объятия… не тот мужчина. Ничего! Пусть он целует дольше и крепче, чтобы мысли о брате выветрились из головы!

Но губы и руки Имидио вдруг исчезли, а он сам отлетел, едва не упав.

— Не смей ее трогать! — прорычал Виэльди.

— Нет-нет, подожди! — тот выставил вперед ладони. — Я же не просто так! Я хочу взять ее в жены! Я не беден, ты знаешь. И я люблю твою сестру, поверь!

— Она не для тебя! Каудихо подтвердит! Убирайся! Сейчас же!

Имидио убрался. Виэльди подождал, пока его силуэт растворится во тьме, и воззрился на Данеску.

— Тебе что, все равно с кем? — процедил он.

— Не твое дело! — выкрикнула она. — Я же уеду в Империю, и мы не увидимся, помнишь? Так какая тебе разница?!

— Меня волнует честь рода.

Ну и как после этого не расхохотаться ему в лицо? Данеска расхохоталась.

— Честь рода?! Правда?! Да ты сам себе ве…

Она не договорила: Виэльди схватил ее за плечи, тряхнул, а потом притянул к себе и заткнул рот поцелуем. Лишь на миг выпустил ее губы, чтобы сказать:

— Ты моя! Ясно?

Куда уж яснее… И все же: что они делают? Он — брат, она — сестра. Прокляты, они прокляты!

Его запах, его тело, его дыхание — она не в силах противиться и не хочет противиться. Брат? Ну и пусть!

Руки сами легли на его плечи, губы сами ответили на поцелуй, бедра прижались к его бедрам.

В этот раз Виэльди не стянул с нее одежду — сорвал, и не ласково, а грубо опрокинул Данеску на спину, затем перевернул на живот и, подсунув под нее руки, сжал грудь.

— Ты моя… — снова прошептал он.

Запустив пальцы в ее волосы, Виэльди схватил несколько прядей, потянул на себя, потом раздвинул ее ноги — горячие пальцы защекотали внутреннюю часть бедер, переместились к промежности и — оказались в ней. В животе ныло, и тянуло, и было так жарко и сладко, что Данеска не сдержала стон. Хотелось тотчас раствориться в грубой нежности…

Но что такое они творят?! Еще чуть-чуть — и Виэльди возьмет ее! Собственную сестру! Нет! Этого не должно случиться!

Она забилась под ним, закричала, но, кажется, это его только раззадорило. Он раздвинул ее ноги еще шире и — вошел. Пронзил! О!

— Прекрати! — взвизгнула Данеска. — Что ты делаешь?.. Что мы делаем?.. Ты же брат!

Последнее слово подействовало, как заклинание: он ее отпустил. Тяжесть мужского тела исчезла, Данеска кое-как натянула на себя одежду и, повернувшись, заставила себя посмотреть на Виэльди. Он сидел напротив, уронив голову на руки.

— Прости… Не знаю, что на меня нашло. Пьяный настой, наверное… И еще этот твой танец! Прости…

— Это так… так неправильно… — пробормотала Данеска и вдруг выпалила: — Кажется, я тебя люблю! Не как брата, понимаешь?! — из глаз покатились слезы, и она закрыла глаза руками. — Что же мне теперь делать?

Виэльди сжал ее лицо в ладонях и приник своим лбом к ее.

— Я не знаю, что нам делать, не знаю… — Как же Данеска была ему благодарна за это «нам»! — Я никогда не смогу видеть в тебе только сестру. Ты не посмотришь на меня, как на брата. Но то, что случилось… мой поступок, твои слова… это ошибка, и она не должна повториться.

— Мы прокляты, да?

— Теперь-то уж точно, — он горько усмехнулся, встал и подал Данеске руку, помогая подняться. — Тогда, в первый раз, мы хотя бы не знали…

— Но раз мы все равно уже прокляты, то и терять нечего! — она прищурилась, подалась вперед. — Мы можем…

Виэльди ее прервал:

— Можем что? Любить друг друга? Но разве я смогу после этого отпустить тебя в Империю?

— А ты не отпускай!

Виэльди посмотрел на нее долгим взглядом, покачал головой, и Данеска без слов догадалась, о чем он подумал: если отец решил отдать дочь имперцу — отдаст, и никто ему не помешает. Никто не переубедит каудихо, если он уверен в своем решении. А он уверен.

Глава 4

Джефранка сидела на скамье, до боли сцепив пальцы и сжав зубы. Лицо ее при этом ничего не выражало, ни один мускул не дрогнул — чтобы знать это, не нужно смотреть в зеркало: маска, по недоразумению называемая лицом, всегда неподвижна. Даже если сердце сжимается от горя, радости или страха…

— Все, хватит, — Джефранка положила руку на гребень, которым Руниса — доверенная служанка, расчесывала ее волосы.

— Больно, госпожа? — спросила та с участием.

— Не больше, чем обычно. — Длинные кудрявые волосы — тонкие, но густые, всегда доставляли немало хлопот. — Просто больше не могу сидеть!

Да что там сидеть, дышать и то было невмоготу! Привычная комната казалась чужой, даже враждебной. Серые сумерки вползали в широкое окно, высвечивали громаду камина и темную глыбу стола, стелились по мохнатому ковру к кровати, сейчас похожей на спящее чудовище. Всего один яркий всполох скользнул по стене, коснулся старого портрета матери — ее глаза вспыхнули, будто от злости, и угасли вместе с лучом: теперь она взирала на дочь с привычно мрачным неодобрением.

— Пора зажечь свечи…

Джефранка подошла к зеркалу, вгляделась в отражение, в который раз пытаясь отыскать на лице хоть какие-то признаки жизни, но их, как всегда, не было: не изогнулись брови, не наморщился лоб, не искривились губы.

А чего она ожидала? Если уж боль из-за гибели отца не исказила черты, то и ненависть к его убийце не исказит.

— Моя княжна, ну не терзайся ты так!

Руниса поставила свечи на стол и всплеснула руками. Джефранка видела ее в зеркале — расстроенную, испуганную, как всегда полную сочувствия. Как просто читать чужие лица! А вот по ее лицу никто ничего не угадает…

— И как ты меня понимаешь, Руниса? — спросила Джефранка и добавила, с горечью: — Ты одна и понимаешь. Сейчас, когда отец умер.

— Госпожа, твое тело говорит, — служанка приблизилась и заслонила ненавистное отражение, — и голос. А еще цвет глаз немного меняется.

— Хорошо, что хоть что-то меняется… — Джефранка встряхнулась и отошла от зеркала. — Хотя иногда эта маска даже полезна: имперский мерзавец так и не понял, насколько сильно я его ненавижу, и что прирежу в первую же ночь!

— Ну что ты такое говоришь, госпожа?! — Руниса отступила на шаг. — Если так сделаешь, потом тебя саму убьют. И наши земли все равно достанутся Империи, а мы станем почти рабами.

— Да… И я не вижу, как этого избежать, — Джефранка стиснула зубы, но внезапная мысль заставила ее позабыть и о злости, и об отчаянии. — Разве что…

— Что? — служанка воззрилась на нее с надеждой.

— Пока не знаю… не уверена, — Джефранка помотала головой. — Мне нужно посоветоваться. Позови Лакора.

Если кто и может одобрить ее мысль либо признать неудачной, так только он — подслеповатый горбун, главный советник отца. Лишь благодаря ему княжество Адальгар все еще было относительно свободным, Империя не завладела им окончательно, хотя много раз пыталась. Еще бы! Край, примыкающий к морю — вожделенный край. Отец и советник многое сделали, чтобы не потерять свои земли: платили большую дань, чем соседи, и пытались дружить — не всегда удачно — с псами императора.

Но эта видимая свобода вот-вот закончится. У князя не было наследников мужского пола, и теперь престол достанется тому, кто женится на его дочери. Из-за этого отца и убили. Все выглядело, как несчастный случай на охоте, но Джефранка знала — это не случайность. Знала она и имя убийцы: Хашарут. Вообще-то многие знали, но доказательств ни у кого не было, а даже если и были: кто осмелится выступить против наместника императора на равнинных землях? Никто. Так же, как никто не посмеет перейти ему дорогу, женившись на княжне — а если и посмеет, то отправится в ледяные глубины вслед за князем.

Если сама Джефранка откажет наместнику, он все равно захватит страну, но с помощью войны, а не свадьбы, что еще хуже. Как ни посмотри — выхода нет. Точнее, не было, пока в голову не пришла пугающая и в то же время обнадеживающая мысль.

Быстрей бы явился Лакор! Он подскажет, глупость она придумала или путь к спасению.

* * *

— Какое же это спасение? — советник стоял напротив, опираясь рукой о темный стол, и недоверчиво покачивал головой. — Для нас нет большой разницы, завладеет княжеством наместник Империи или ее пес. Что тот, что другой — оба станут насаждать свои порядки. Наш народ в любом случае утратит свободу. Окончательно.

— Императорский пес хотя бы не убивал моего отца! — Джефранка ударила по столу ладонью: огоньки свечей трепыхнулись, едва не угасли, а советник вздрогнул. — И он все-таки один из нас, из людей равнин!

— И он же предал равнинные народы! — Лакор тоже повысил голос. — Точнее, не он, а его дед, но это неважно. Нынешний каудихо ничем не лучше своих предков, если не хуже.

— Пусть так. Зато он единственный, кто дерзнет увести добычу из-под носа у наместника!

— Добычу… — Лакор повздыхал и сжал ее пальцы. — За тебя должны были спорить сыновья государей. Не думал я, что доживу до тех дней, когда моя княжна из завидной невесты превратится в добычу для хищников… точнее, падальщиков.

— Превратилась вот, — она пожала плечами. — Ничего не поделаешь. Но я хотя бы могу выбрать между двумя негодяями. И то ладно.

— Можешь ли? Выбор ведь будет не за тобой — за Андио Каммейрой. Что он предпочтет? Заполучить наши земли? Или сохранить добрые отношения с наместником? Он же с ним едва не в друзьях!

Если бы Джефранка могла, то расплакалась, как время от времени делают все нормальные люди. Увы, у нее от плача (и смеха тоже) мышцы лица сводило в судороге, и это причиняло невыносимую боль. Оттого каким бы страшным ни было горе, и чудовищным — отчаяние, слезы лишь выступали на глазах, стекали по окаменелым скулам, губам, подбородку, но выражение лица не менялось. Сейчас же не было даже слез: выплаканы еще неделю назад, когда отца не стало.

Добрый смешливый отец… Его все любили: и соратники, и подданные, но никто не уберег, не защитил!

Джефранка взяла себя в руки: не время горевать.

— Думаешь, Каммейра не согласится? — она прошлась по комнате, встрепала волосы, так заботливо причесанные Рунисой, и остановилась у холодного камина.

— Сложно угадать. Он — сторожевой пес Империи, однако и у него есть свои интересы. Неспроста он нет-нет, а пытается подмять под себя побольше земель. Император этим недоволен, но терпит.

— Вот видишь! Сам император недоволен, а Каммейра все равно… Так зачем ему оглядываться на наместника?

— Заранее не узнаешь, княжна. Император далеко, а приближенные правителей иногда важнее самих правителей.

— Жаль, я ему не понравлюсь. Это могло бы хоть как-то повлиять на его выбор.

— Ну разве ты можешь не понравиться? — Лакор подошел к ней, по-отечески улыбнулся и погладил плечо. — Такая красавица!

Джефранка сбросила его руку.

— Ты не хуже меня знаешь, что обо мне говорят! «Нет никого красивее княжны — и никого уродливее». Все из-за… этого! — она шлепнула себя по щеке.

— Они просто тебя не знают, — Лакор схватил ее запястье, перевернул и поцеловал раскрытую ладонь. — Да я бы сам на тебе женился, будь в этом толк! Но увы. От меня бы избавились самое большее через месяц, и все вернулось к тому же. Наш край обречен, но хотя бы ты можешь попытаться не быть несчастной. В конце концов, ты права: Андио Каммейра не убивал нашего князя. А еще он вряд ли захочет покинуть свои степи, значит, тебе не придется видеть его часто.

— Вот и хорошо. Только бы он согласился!

Советник снова приник губами к ее пальцам — слишком надолго — дольше, чем нужно, чтобы выказать почтение. А ведь он бы и впрямь на ней женился, причем не ради земель и богатств. И она бы согласилась. Ну, подумаешь, горбун, подумаешь, намного старше ее… Зато добрый, верный, и маска его не отпугивает.

— Будем надеяться, княжна. Но Каммейра заносчив — тебе придется самой к нему отправиться.

— Значит, отправлюсь.

И предложу себя, как бы унизительно это ни было.

— Все не так просто. — Лакор отошел к окну и почесал затылок. — Наместник наверняка поручил кому-нибудь за тобой присматривать. Придется выбираться осторожно. Думаю, ты можешь затеряться среди бедноты, которая увяжется за караваном. Одну я тебя, конечно, не отпущу — с тобой отправится верный воин. Пусть изображает твоего мужа или отца.

— Но я не могу заявиться к Андио Каммейра в одежде оборванки да еще и пешком! — от возмущения Джефранка едва не подпрыгнула. — Как он на меня посмотрит?

— Я сразу сказал, что будет непросто. Придется заранее отправить вперед нескольких людей, а с ними нужную одежду, украшения, коня. Переодеваться тебе придется где-то по пути.

— Где именно?

— Пока не знаю, — Лакор вздохнул. — Сначала нужно все устроить, а это, увы, не быстро.

* * *

Джефранка думала, что после того, как сядет на коня, дорога станет легче — это все-таки не пешком вслед за караваном тащиться, да еще и под видом нищенки. Увы, она ошибалась. Дальнейший путь проходил по бездорожью, солнце палило, как безумное, по лбу стекал пот, разъедал глаза и кожу, а синее платье было хоть и роскошным, зато не очень удобным.

Джефранка почти обрадовалась, завидев на горизонте отряд степняков. Сейчас хотя бы все выяснится: ее либо сопроводят к каудихо, либо скажут убираться.

Отряд из семи всадников вздыбил пыль, копыта лошадей смяли траву — Джефранку и трех ее воинов окружили и нацелили на них стрелы и короткие копья.

— Кто вы? — спросил один из степняков.

— Я Джефранка, княжна Адальгара. А это мои воины, — она повела рукой, вскинула подбородок и уставилась на всадника.

Раз он заговорил первым, то, значит, главный в отряде и неважно, что его одежда не отличается от одежды товарищей: рубашка без рукавов, шерстяные штаны — ниже колена они перехвачены бечевой, чтобы гнус не попадал. В волосах бусины, как у всех степняков, скулу пересекает шрам. Наверняка получил в бою.

— Что привело княжну в наши края? — спросил всадник.

— Я желаю говорить с каудихо.

— Вот как? — Он приподнял брови, будто удивился. — Ладно. Твои люди останутся здесь, а трое из нас проводят тебя к каудихо.

— Трое? Неужели я настолько опасна? — Джефранка не удержалась от насмешки. — Или воины степи боятся женщин?

Ну и зачем она это сказала? Ей нужно подружиться с талмеридами, а не ссориться и не спорить. Видимо, мысль о своем унижении слишком мучительна, вот и захотелось отыграться хоть как-то.

Степняк, впрочем, на насмешку не ответил и ровным тоном сказал:

— Твои люди, княжна, не могут идти вглубь Талмериды без позволения каудихо, старейшин или предводителей кланов. Это закон. Но ведь такая великолепная и блистательная госпожа не может ехать в одиночку. Поэтому, надеюсь, ты позволишь нам себя проводить.

А у меня есть выбор?

* * *

Данеска до вечера не выходила из дома и даже из комнаты — просто не могла. Воспоминания, яркие, как наяву, пугали, постоянно всплывая в голове, не давали покоя. Ее слова, его слова… его поцелуи, их страсть, их любовь! Запретная, проклятая любовь, о которой лучше забыть, из-за которой приходится пить отвратительно-горькие травы: день за днем, день за днем…

Лишь на закате, замучившись сидеть, и стоять, и ходить среди стен, Данеска отважилась выглянуть на улицу. Зря она это сделала. Лучше было не видеть, как Виэльди помогает спуститься с золотистого коня ослепительно-прекрасной женщине. У нее огромные глаза и алые, как маки, губы, шелковистые брови, прямой нос и восхитительные волосы! Черные крупные кудри спадают на плечи, струятся по спине до самых ягодиц. А еще это ярко-синее платье из шелка, облегающее стройный и гордый стан! Она прекрасна… Слишком прекрасна! Настолько, что Данеска стыдится своей незамысловатой одежды, своего простого, как сейчас кажется, лица.

Убежать бы, пока Виэльди ее не увидел и не сравнил с незнакомкой, красивой, как богиня! Нужно прямо сейчас зайти обратно в дом или, наоборот, уйти подальше отсюда, не топтаться у входа, да только ноги не слушаются, будто приросли к земле, а еще она не может оторвать взгляда от брата и таинственной гостьи.

Все, теперь поздно! Виэльди заметил Данеску и двинулся к ней, а незнакомка, позволив одному из талмеридов увести своего коня, осталась поодаль.

— Отец уже вернулся? — спросил брат, когда подошел.

— Н-нет пока, — она отступила на шаг. — То есть он сначала вернулся, а потом снова уехал с одним из разъездов. Что-то у них там случилось…

— Плохо… Она к отцу пожаловала, — Виэльди нахмурился и кивнул на чужачку, которая по-прежнему не двигалась с места и озиралась вокруг. — Зная каудихо, он может и на ночь, и на две в степи остаться, никому не сказав. Придется мне самому с ней возиться. По крайней мере спросить, с чем приехала.

Нет! Не надо с ней возиться! Приехала — вот и пусть стоит там, где стоит, и ждет отца! А не нравится, пусть убирается туда, откуда явилась!

— Кто она?

— Джефранка, княжна Адальгара.

Лед вершин и глубин! Она еще и княжна…

— Красивая, как богиня… — выдохнула Данеска.

— Скорее, как статуя изо льда, — губы Виэльди дрогнули в мимолетной усмешке.

— Изо льда?

— В Империи зимой делают такие, — пояснил он. — Еще насмотришься.

— Не напоминай об этом!

Пальцы Виэльди скользнули по ее руке и задержались на запястье.

— Извини. Я бы рад не напоминать, да сам все время помню…

— Ладно, — она высвободила руку. — Надо где-нибудь разместить эту… княжну. Не может же она так и стоять посреди двора. Я отведу ее в круглую комнату.

— Да. Спасибо. А потом пригласи ко мне. Попробую выяснить, чего она хочет: может, сам смогу разобраться, не придется дожидаться отца.

* * *

До чего неуютно здесь стоять и стыдно, хотя ничего плохого она не сделала и даже унизиться не успела! Время от времени мимо сновали рабы — от господ их отличали короткие волосы и отсутствие оружия. Они разглядывали Джефранку с неприкрытым любопытством, оценивающими взглядами, отчего делалось вовсе не по себе — словно ее выставили на продажу. Хотя если подумать, так и есть, просто выставил ее не кто-то, а она сама, причем для единственного покупателя.

Сопровождавшие Джефранку степняки оставили ее поодаль от странного круглого дома: один из них забрал и куда-то повел коня, второй умчался обратно в степь, а третий, который со шрамом, бросил «я сейчас» и двинулся к жилью. Там, у входа, стояла девушка в чудной одежде; впрочем, у талмеридов все чудное — от домов до традиций. Взять хотя бы это их деление на кланы и то, что каудихо выбирается на собрании старейшин, а не становится им по наследству. Хотя, может, это собрание — лишь дань старине, ведь неспроста уже которое поколение правящий клан не менялся.

Девушка смотрела на Джефранку так, как смотрят на диковинное животное, и это было еще неприятнее, чем любопытство рабов. Благо, скоро она перевела взгляд на своего соплеменника. О чем они говорили, Джефранка не слышала, но спустя короткое время незнакомка подошла к ней и с улыбкой сказала:

— Добро пожаловать в Талмериду, княжна. Я Данеска Каммейра, дочь каудихо. Его сейчас нет, но если ты готова ждать, позволь пригласить тебя в дом.

Что ж, зря она надеялась, что все решится быстро. А ведь знала, что степняки вечно где-то в разъездах. Например, бунты против Империи подавляют, сволочи!

— Спасибо… — Интересно, есть какое-то название для дочери каудихо, или можно звать ее просто по имени? — Я готова ждать сколько угодно. Но, может, ты знаешь, когда он вернется?

— Не знаю, но думаю, что завтра, — ответила Данеска. — А пока я отведу тебя в комнату, где ты сможешь отдохнуть, — она приглашающим жестом указала на вход.

Внутри дом выглядел еще непривычнее, чем снаружи: никакого второго этажа здесь не было, просто тянулся длинный коридор, выложенный большими кирпичами цвета охры. Вдоль него виднелись арочные проходы, ведущие или в другие части жилища, или в отдельные комнаты. Когда глаза привыкли к полумраку, Джефранка разглядела на стенах узорчатые полотна, сплетенные из разноцветных лент и шнурков с нанизанными на них крупными бусинами. Факелов здесь не было, зато под потолком покачивались масляные лампы, льющие мягкий желтый свет.

Оказалось, что в доме талмериды ходят босиком. Неужели ноги не мерзнут? Джефранка чуть не прошла по коридору в обуви: хорошо, что вовремя увидела, как дочь каудихо скинула расшитые бисером ботинки, и последовала ее примеру.

Нет, пол не был холодным: наверное, потому что он из кирпича, а не камня, к тому же укрыт шерстяным тканевым ковром.

Данеска повела ее в одну из арок и дальше — к тонкой деревянной двери. По дороге поманила за собой бледную девушку с коротко обрезанными русыми волосами, и та распахнула дверь, пропуская Джефранку и дочь каудихо вперед.

Комната оказалась круглой и светлой. Золотисто-красные лучи заката струились сквозь одно из трех слюдяных окон, перекрещивались на цветастом ковре, падали на разбросанные вдоль стен подушки и валики.

— Ну, вот… — Данеска обвела рукой помещение, затем кивнула на рабыню. — Это Мириша, она станет тебе прислуживать. Очага здесь нет, как видишь, поэтому если ночью станет холодно, скажи, и она принесет жаровню. Да, и ложе она для тебя тоже приготовит.

— Благодарю… — Джефранка прикинула, что останется от платья, если придется в нем спать. Пожалуй, на ночь стоит переодеться в ту бедняцкую одежду, в которой шла за караваном. — Некоторые мои вещи осталась в вещевом мешке. Он был приторочен к седлу, но коня увели, и я не знаю, куда.

— Ничего страшного, — улыбнулась Данеска. — Найдем и принесем. Мириша, поможешь?

— Конечно, — воскликнула рабыня и умчалась.

* * *

Выходит, эта княжна еще и кучу одежды с собой притащила?! Словно рассчитывает остаться дольше, чем на одну ночь. При этом ведет себя так, будто делает великое одолжение — даже не улыбнулась ни разу, а лицо надменное, как у царицы, взирающей на рабыню. Тьфу! Такая наглость, учитывая, что она всего лишь незваная гостья!

Завтра, если отец не явится, ее ко всему прочему еще и как-то развлекать придется. До безумия не хочется, но Данеска — дочь каудихо, а значит, должна.

Прав был Виэльди: адальгарская княжна — ледяная статуя. Жаль, что такая красивая.

Виэльди… Он хотел узнать, зачем она здесь. Может, сказать ему, будто гостья не желает с ним разговаривать? Увы, нельзя. Если обман вскроется, Данеске будет слишком стыдно. Нет, не за сам обман…

Ну же, признайся хотя бы себе!

За свою ревность.

Она не имеет права ревновать, да и повода вообще-то нет, а в груди все равно ворочается мерзкое позорное чувство.

— Княжна, мой брат хочет узнать, с чем ты приехала. Возможно, он сумеет помочь, тогда не придется ждать каудихо. Я могу отвести тебя к нему, а Мириша за это время приготовит комнату.

Она шагнула вперед и вытянула ладонь, собираясь коснуться локтя гостьи и повести ее к выходу, но та отпрянула. Данеске почудилось, или в ее глазах мелькнули страх и растерянность?

— Это… приказ? — спросила княжна.

— Нет. Если не желаешь идти, никто не заставляет, — кажется, ей не удалось скрыть облегчение — оно прозвучало в голосе.

— Дело не в моих желаниях. Просто ответить на мой вопрос сможет только каудихо.

— Хорошо.

Даже очень хорошо, и даже лгать не пришлось.

— Тогда спокойной ночи, княжна. Мириша о тебе позаботится.

Данеска выдавила улыбку и вышла за дверь.

* * *

На непривычном ложе из шкур и шерстяных одеял спалось плохо, несмотря на усталость, и Джефранка провела ночь в липкой полудреме. То и дело просыпалась и снова тонула в несвязных и довольно противных сновидениях, пока наконец не открыла глаза окончательно.

Из-под тонких кожаных полотнищ, закрывающих окна, пробивался то ли утренний, то ли дневной свет. Чтобы выяснить это, пришлось подняться и выглянуть в окно, выходящее на восток. Все-таки утро: солнце только-только оторвалось от земли и, рассеченное синюшными облаками, желтело сквозь утреннюю муть, как поблекшая от времени монета.

Наверное, в иное время, в ином месте рассвет не показался бы столь неприглядным…

До прихода служанки Джефранка успела переодеться и нацепить серебряные браслеты, ожерелье, кольца, снятые на время сна. Как раз вовремя: в дверь постучали, затем раздался голос:

— Госпожа, ты проснулась? Я могу войти?

— Да! — откликнулась Джефранка.

Мириша вошла, поклонилась и, протянув пузатую глиняную чашку, пояснила.

— Это утреннее питье, госпожа. А чуть позже принесу тебе еду.

Джефранка взяла чашку и сделала из нее глоток — оказалось, это жирное молоко, смешанное с какими-то ядреными специями и медом. Довольно неприятное питье, но не отказываться же: вдруг степняки оскорбятся?

Она поставила сосуд на пол, а сама опустилась на подушки: теперь понятно, почему женщины талмеридов носят платья до колен и штаны — в длинном одеянии того и гляди запутаешься, поднимаясь с пола или усаживаясь на него.

Она сделала очередной глоток, и тут снаружи, со стороны окна, послышались громкие голоса и конский топот.

Мириша прислушалась и сказала:

— Каудихо вернулся.

Джефранка вскочила так резко, что наступила на край платья, едва не упала и едва не пролила на себя вязкий жирный напиток. Хорошо, что служанка вовремя подхватила ее под локоть и забрала чашку.

— Госпожа, осторожнее! Не торопись. Я знаю, что ты ждала каудихо. Если хочешь, я подойду к нему и спрошу, когда он сможет с тобой встретиться.

— Буду благодарна… — пробормотала Джефранка.

Удивительное место — Талмерида, если рабы здесь могут вот так запросто подходить к правителям и о чем-то спрашивать…

Ближе к полудню каудихо наконец согласился ее увидеть, и Джефранка с замиранием сердца вошла в его покои. Правда, он там оказался не один, а вместе со вчерашним знакомым. Наверное, тот докладывал, когда она приехала и с кем.

Андио Каммейра шагнул навстречу, коротко кивнул и улыбнулся. Не такой старый, как она думала, и лицо на удивление приятное, вовсе не злое. Выходит, зря в воображении рисовался дикий старик с яростным взглядом…

— Рад тебя приветствовать, княжна Адальгара, — заговорил Андио Каммейра. — Прошу, проходи сюда и присаживайся. Думаю, у тебя ко мне серьезный и долгий разговор, раз ты приехала в такую даль.

Ну, не такой уж долгий — все быстро решится: либо да, либо нет, и тогда она пропала.

— Если можно, я бы хотела поговорить наедине, доблестный каудихо…

Голос осипший, неуверенный. Хорошо хоть по лицу не видно, в каком она смятении и как испугана. Подрагивающие пальцы Джефранка вовремя спрятала в складках платья.

Воин со шрамом без слов двинулся к двери, но Андио Каммейра остановил его повелительным жестом и сказал, глядя на Джефранку:

— Он останется. Ведь ты пришла говорить о землях, правителях, ну и… — он покрутил пальцами в воздухе, подбирая нужное слово. Так и не подобрал. — Обо всем таком прочем? Мой сын тоже должен это слышать, он как-никак следующий каудихо. Ну, будем надеяться.

— Сын?..

— Виэльди Каммейра, — воин выступил вперед. — Я должен был еще вчера назвать свое имя. Извини, что этого не сделал.

У нее достало сил только кивнуть.

— Ну так присядем, княжна? — спросил каудихо и указал на низкий диван. — Спокойно, неторопливо поговорим.

Неторопливо? Это значит, что Андио Каммейра и его сын начнут расспрашивать, как дела в княжестве, выражать сочувствие из-за гибели ее отца. За этими ничего не значащими разговорами Джефранка растеряет всю свою решимость. Уж лучше сразу — несколько мгновений унижения, и все выяснится.

— Нет нужды присаживаться… У меня короткий разговор. Точнее, просьба. Я… — Джефранка запнулась, на миг прикрыла глаза, а потом на одном дыхании выпалила: — Каудихо, я хочу, чтобы ты на мне женился!

От воцарившегося безмолвия у нее загудело в ушах. А может, вовсе не от безмолвия, а от грохота собственного сердца. На виске забилась жилка, дыхание сбилось, а голову сдавило, как обручем. Джефранка не могла вымолвить ни слова и тупо смотрела, как брови Андио Каммейры ползут вверх, потом опускаются, и он прищуривается, склонив голову набок. Теперь его взгляд был острым, колючим и… оценивающим.

Что ж, миг унижения наступил, но не закончился — точнее, его сменили следующие мгновения. Сколько их прошло, не понять: они то тянулись, то бежали.

Наконец каудихо прервал молчание.

— Вот, значит, как… Смело. Но ты ошиблась, княжна, — на этих словах Джефранка могла лишиться чувств, если бы Каммейра не продолжил: — Разговор не будет коротким. Поэтому все же присядь.

Раз он не отказал сразу, то есть надежда… Джефранка на еле гнущихся ногах доковыляла до дивана и не опустилась — упала на него.

— А теперь рассказывай, — велел каудихо и сел напротив. — Я догадываюсь, зачем тебе этот брак, но хочу услышать от тебя.

Его сын что, тоже будет слушать?

Виэльди словно догадался о ее мыслях и сказал:

— Я вас оставлю.

— Нет, — Андио Каммейра указал ему на место рядом с собой. — Речь пойдет о выгодном — или не очень — союзе. Как посмотреть… Верно, княжна? А ты мой наследник, тебе пора начать разбираться в таких делах. На будущее. Сядь уже!

Лишь когда он повысил голос, Виэльди послушался. Каудихо удовлетворенно кивнул и перевел взгляд на Джефранку.

— Что ж, я готов тебя выслушать.

— Мой отец недавно умер.

— Знаю. Мне жаль.

Вовсе ему не жаль! Просто сказал то, что полагается говорить в таких случаях.

— Не оставил наследников… Есть только я.

— В свое время ему советовали жениться во второй раз. Зря он не послушал.

Не послушал оттого, что не забыл свою жену даже через много лет после ее смерти. Слишком любил. По мнению Джефранки, мать того не стоила. Впрочем, Каммейре незачем об этом знать.

Она пожала плечами, затем продолжила:

— Теперь Адальгаром хочет завладеть наместник Империи — Хашарут. Он хочет на мне жениться, а если я откажусь…

— Он захватит княжество силой, — закончил за нее каудихо. — И правильно сделает. Если земли остались без правителя, они так или иначе отходят Империи. Не обижайся, я всего лишь рассуждаю, как…

— Как правитель. Ничего, я понимаю.

Андио Каммейра осклабился.

— Замечательно, когда собеседники понимают друг друга. Но другое объясни: почему я? Чем я в твоих глазах лучше Хашарута? Какая разница, имперский наместник или — как вы там меня называете? — цепной пес Империи? Все одно, разве нет?

— Разницы не было бы, не убей Хашарут моего отца.

— Я слышал, что его задрал кабан.

— Ты в это веришь, каудихо?

— Не очень, — он усмехнулся. — Князья в его возрасте редко погибают просто так.

— Вот и я не верю, — Джефранка опустила глаза, а поднимая, мельком глянула на Виэльди: он сидел так тихо и неподвижно, что она о нем даже забыла.

— Ясно, — Андио Каммейра хлопнул себя по коленям. — Я благодарен тебе за откровенность. А насчет твоего предложения… Оно довольно заманчивое. Вопрос в том, что лучше для меня и талмеридов. Заполучить твои земли, но нажить могущественного врага? Или отказаться от них, зато сохранить выгодную дружбу с наместником? Признаться, пока я склоняюсь ко второму…

У Джефранки сердце упало и плечи поникли. Неужели все зря?

— Мне говорили, что каудихо никого не боится, — сказала она. — Что ему никто не страшен.

В глазах Андио Каммейры разгорелось веселье, и он засмеялся.

— Не пытайся играть на моем тщеславии, милая княжна. Я давно уже не щенок, готовый на все, чтобы волком показаться.

— И не пыталась играть… Я просто… — от смущения она чуть не опустила голову.

— Еще как пыталась, — отмахнулся Каммейра. — И если ты не глупа — а ты вроде не глупа, — то прекрасно понимаешь: тот, кто никого не боится, безумец. А я в своем уме, иначе не стал бы даже главой клана, не то что каудихо.

Она понимала… Но что же теперь делать? Как его убедить? Упросить?

— Пожалуйста! Я обещаю, что буду…

— Женские мольбы меня тоже не трогают, — отрезал Андио Каммейра, недобро сжал губы, а потом вдруг расплылся в улыбке. — Даже если женщина прекрасна, как ты.

Перед глазами Джефранки все поплыло. Она стиснула зубы и ненадолго зажмурилась, пытаясь таким образом прийти в себя. Обычно это помогало, помогло и сейчас. Главное, открыв веки, не смотреть в ухмыляющуюся рожу каудихо.

Взгляд зацепился за меч на стене: ножны из светлой кожи, на них выбит мудреный узор, а посеребренная рукоять украшена багровыми, как кровь, камнями. Рубины или стекло? Отсюда не угадать…

Пока рассматривала их, удалось окончательно взять себя в руки.

— Значит, ты отказываешься?

— Э, я не сказал, что отказываюсь, — Андио Каммейра подался вперед и отчеканил: — Я сказал. Что склонен. Отказаться. Но такие вещи быстро не решаются. Когда наместник явится к тебе за ответом?

— В начале следующего месяца.

— Тогда к концу этого я либо приеду к тебе и предложу стать моей женой — либо не приеду.

— И я должна просто ждать? Не зная наверняка?! — вскричала Джефранка.

— Верно.

— А если он явится раньше, чем обещал?

— Потяни время. Сошлись на траур по отцу. Если не покажешь наместнику своей ненависти, он пойдет навстречу.

Джефранка промолчала, только кивнула. А что она могла сказать? Советник Лакор был прав с самого начала: не ей выбирать — решать будет каудихо.

Глава 5

Когда они остались вдвоем, отец переместился на диван напротив и спросил:

— Ну, и что ты об этом думаешь?

Виэльди поймал на себе въедливый и заинтересованный взгляд: ясно, каудихо опять собрался готовить сына к будущей власти. Вообще-то правильно, давно пора. Отец в его годы уже давно подавлял мятежи и ходил в набеги… С другой стороны, он не прошел ту «школу выживания» — а как еще назвать горный лагерь? — которую прошел Виэльди.

— Ты о брачном союзе? Даже если забыть, что Хашарут после этого станет твоим врагом… Как ты сможешь быть одновременно и каудихо, и князем? Это непросто даже для тебя, — отец смолчал, и Виэльди продолжил: — Чтобы править Адальгаром, придется постоянно там находиться. Ну хотя бы в первые годы. А назначать туда своего ставленника… не знаю… не думаю, что это хорошая мысль.

— Почему?

— Адальгарцы и тебя-то с трудом примут, а твоего ставленника тем более… И еще: насколько ты доверяешь этой княжне? Да, пока что ей выгоден союз с талмеридами, но что будет потом, когда она отделается от наместника? Все-таки приморское княжество — это не беззащитные земледельцы. Боюсь, нам постоянно придется отправлять туда людей и подавлять восстания.

— И подавим. И сделаем Адальгар частью Талмериды.

Виэльди фыркнул:

— Как ты себе это представляешь? Между нами и княжеством — поселения верийцев. Конечно, их несложно покорить, но ты сам говорил: Империи не по нраву наши… завоевания, нам приходится захватывать земли по капле и чуть ли не раз в десятилетие.

— Я рад, что ты помнишь мои слова, — сказал Андио Каммейра и хитро прищурился. — Выходит, ты против этого брака? И бедную девочку тебе не жалко? Наместник, поговаривают, жесток со своими женщинами.

— Хватит твоих проверок, отец! — в груди вспыхнула злость, и Виэльди вскочил с дивана. — Ты собственную дочь не пожалел! Отдаешь ее за… хворого. Думаешь, я поверю, будто тебе жаль эту Джефранку?!

— Успокойся и не кричи. Можешь не верить, но у меня душа болит за Данеску. И мне слегка жаль княжну. Просто я умею справляться с чувствами. С гневом, кстати, тоже. И ты учись. Чувства — плохие советчики.

— Я просто не пойму, чего ты от меня хочешь?! — Виэльди встрепал волосы и провел по ним рукой. — Я уже сказал, что думаю об этом браке: неприятностей от него больше, чем выгоды. Хотя земли богатые, да… И все-таки — мы больше потеряем, чем приобретем. Их же нужно еще удержать… а тут вражда с Хашарутом. Империя уже не вступится, случись что, наоборот, исподволь поможет Адальгару — а потом отдаст его тому же наместнику. Вот и все! Так к чему был твой вопрос о жалости? Явно это одна из твоих проверок, а они мне надоели.

— Ладно, не обижайся, — Андио Каммейра поднялся и, приблизившись, положил руку ему на плечо. — Ты все верно говоришь, сын. Но мне правда было любопытно твое мнение. Даже я порой, знаешь ли, не все вижу, потому советуюсь. Еще и с твоим дедом поговорю, пока он не уехал… А теперь ступай и немного отдохни: тебе скоро в путь.

— Какой еще путь? — не понял Виэльди.

— Ну как же… княжну к ее людям проводить. Ты ведь не думаешь, что после нашей беседы она захочет здесь остаться еще на ночь?

Отец прав. Будь Виэльди на ее месте, тоже бы не остался.

* * *

И без того нерадостный путь омрачало неловкое, даже тягостное молчание. Джефранка отважилась его прервать:

— Неужели мои люди все это время так и провели там… под открытым небом?

— Нет, — откликнулся Виэльди Каммейра. — В шатрах пастухов-загонщиков. Мы сейчас туда и едем.

И как талмериды понимают, куда ехать? Эта степь такая одинаковая, что не разобрать, где что находится. Высокие травы шумят, колышутся, как бескрайнее Зеленое море, что год за годом наглаживает берега родного Адальгара…

Вот-вот княжеством завладеет наместник, и родина превратится в чужбину… Нет спасения! Пусть каудихо не отказал прямо, но ясно, что жениться на ней не собирается. Какая же она глупая, жалкая, что понадеялась на это!

— Эй, княжна, не печалься раньше времени, — бросил сын каудихо.

От его слов она аж вздрогнула.

— Что? Почему ты думаешь, будто я печалюсь?

— А чего тут думать? — хмыкнул Виэльди. — И так ясно: ты ведь не получила ответа, которого желала. Да и по твоему лицу все понятно.

Вот теперь она опешила так, что даже осадила коня и провела рукой по лбу, щеке, губам.

— Что ты сказал?..

— Не так выразился, — он тоже остановился и повернулся к ней. — Лицом ты научилась владеть в совершенстве…

— Я не училась, — прошептала Джефранка.

Виэльди, похоже, не услышал:

— …но не взглядом. Он тебя выдает.

— Но как?

Как едва знакомый степняк увидел то, что до сих пор замечали только отец, старая служанка и советник Лакор?!

Сын каудихо по-своему понял ее вопрос и ответил:

— У тебя глаза то блестят, то мутнеют. В них читаются чувства, которые ты пытаешься скрыть…

— Я не пытаюсь… — она сказала это вслух или про себя?

— Тут уж ничего не поделаешь. Выражение лица можно подчинить своей воле, а вот взгляд вряд ли. Но я, например, и лицом не могу владеть так, как ты.

То ли смеяться, то ли плакать. Ничего-то этот Виэльди не понимает. Счастливый!

И все же: как он сумел распознать ее чувства по глазам? Скорее всего, просто слукавил. Он же все слышал и конечно догадался, что Джефранка огорчилась…

Огорчилась?! Нет. Она в отчаянии.

* * *

Под вечер к Данеске приехала Зейниса, подруга. Увы, с тех пор, как та вышла замуж за воина из клана Тиррейта, они редко виделись — в последний раз на празднике середины лета, а до того аж две луны назад.

Отъехав в степь недалеко от дома, они разожгли костер, разложили шкуры и, насадив на железный прут лепешки, принялись их обжаривать. Полусонные кони паслись поблизости. До этого Данеска стащила из погреба пьяный настой, и сейчас они с Зейнисой поочередно прикладывались к небольшому узкогорлому кувшину, болтали о себе и о знакомых…

Когда речь зашла о Празднике-Середины-Лета, Зейниса вдруг примолкла, внимательно посмотрела на Данеску и сказала:

— Ты была там с красными бусинами. А пото-о-ом… потом выяснилось, что победитель в состязаниях — твой брат. Ну и… некоторые уверены, что ты и Виэльди… Понимаешь?

— Кто эти «некоторые»?! — Данеска стукнула подругу кулаком по плечу. — Ты и твой муж?! Или еще какие-нибудь глупцы?

— Я не хотела обидеть! В Летнюю Ночь чего только не бывает! Рассказывали, что однажды отец с собственной дочерью…

— Вот только мне не рассказывай эту гадость, ладно? И неужели ты думаешь, что мы с Виэльди не узнали друг друга? Хоть и много лет прошло, но я его сразу узнала. А он меня.

Удивительно, какой гладкой получилась ложь! Данеска ни разу не сбилась, не засмущалась — и чудесно. Пусть Зейниса поверит и передаст обман дальше: подруга не может держать язык за зубами, и сейчас это на пользу. Нельзя, чтобы люди всерьез думали, что она и брат были любовниками, иначе ему будет непросто стать следующим каудихо.

…Виэльди важнее подруг, важнее клятв и правды, важнее всего. Я его не предам!

— А вообще знаешь что, Зейниса, — с насмешкой протянула Данеска. — Ты не должна была меня об этом спрашивать. Это же таинство. Ты его и сама нарушила, и меня вынудила.

— Ой! — подруга прижала ладонь ко рту. — И правда. Извини. Я должна была сдержать любопытство…

— Ладно, что уж теперь, — Данеска махнула рукой, поднялась с земли и потянулась, сладко застонав.

— Спать хочешь? Я тоже, — Зейниса зевнула. — Но еще я хочу мужа дождаться. Он вот-вот должен меня забрать. Ты же подождешь вместе со мной, не оставишь тут одну?

— Конечно. А то когда еще я тебя в следующий раз увижу?

…Наверное, уже никогда.

— Ну, он же не в последний раз в земли Каммейра приезжает! А я с ним буду навязываться, — смеясь, сказала Зейниса. — И когда родителей в следующий раз стану навещать, заодно и к тебе загляну, хочешь?

Данеска кивнула и отвернулась, чтобы подруга не заметила выступившие на глазах слезы.

…В следующий раз ты меня не найдешь, я буду в Империи.

Муж Зейнисы и впрямь скоро приехал за ней и забрал. Данеска осталась одна возле костра, теперь словно померкшего, даже холодного, зато сторожевые огоньки вдали как будто засияли ярче, они подмигивали редким звездам и манили ее к себе.

Возвращаться домой не хотелось: там Азари начнет расспрашивать, отчего воспитанница такая печальная, примется утешать… Нет, не надо этого, не сегодня. Лучше пойти к охранным огням, поболтать со старым Череки — сегодня как раз он на страже возле одного из них. Она может хотя бы просто посидеть рядом. Пусть отец будет недоволен, это неважно, пусть даже ругается — если вообще заметит, что она поздно вернулась.

Данеска раскидала костер, забрала шкуры, приторочила их к седлу Красногривого и, взяв коня под уздцы, пошла к Череки.

По степи пронесся ветер, обжег лицо колючей пылью и едва не сбил с ног, высокая трава согнулась, зашумела, как горный водопад, однажды виденный в детстве. В небе полыхнула молния и зарокотал гром, Красногривый взволнованно заржал.

Нет! Только не буря! Нужно прямо сейчас мчаться обратно, пока не началось, иначе потом, в темноте и пыльной мгле, немудрено заплутать в двух шагах от дома. А если пережидать бурю здесь, то раньше утра она домой не явится. Отец убьет!

Данеска вскочила на коня, а ветер ударил с новой силой.

Быстрее! Свет окон и так уже еле виден! Быстрее!

Красногривый, проскакав немного вперед, заартачился, заплясал на месте, истошно заржал: конечно, он всего лишь скаковой конь, а не боевой — те-то ничего не боятся, приручены.

Сквозь шум трав и рваные порывы ветра донесся топот копыт и возглас:

— Кто-о здесь?!

— Это я! Дане-е-еска!

Пролетело несколько мгновений, и топот приблизился, потом раздался грубый окрик:

— Что ты здесь делаешь?! В такое время?!

Это Виэльди вернулся! Он поможет!

Так и вышло: он схватил ее коня за поводья, а своего подстегнул. Вот теперь Красногривый послушался и зарысил вслед за Беркутом.

Буря усилилась, пыль забивалась в ноздри и глаза, теперь вовсе ничего не было видно, и Данеска, всецело положившись на Виэльди, точнее на его коня, зажмурилась.

Открыла глаза, только когда услышала:

— Приехали. Слезай.

Она спрыгнула, и Виэльди почти втолкнул ее в конюшню, потом завел лошадей и, навалившись на двери, закрыл их.

Внутри, у входа, покачивалась единственная лампа, колыхаясь от проникающего в щели ветра.

— С ума сошла? — Виэльди встряхнул Данеску за плечи. — Что ты делала в степи ночью?

— Да ничего! — она высвободилась и отошла от него. — Приезжала подруга, а потом ее муж забрал и… Ой, как же они там? Ведь тоже в эту бурю угодили!

— Переждут, — отмахнулся Виэльди и пошел ставить лошадей в стойла. — Расседлай своего.

Данеска кивнула, хотя он уже отвернулся и не видел. Она зажгла еще одну лампу и, встав на цыпочки, подвесила к балке в середине конюшни.

Когда лошади были расседланы, Виэльди с Данеской принялись вытряхивать из волос и одежды пыль и песок.

— Ты плохо воспитала своего коня, раз он такой пугливый, — проворчал Виэльди и опустился на сноп сена у стены. — Удивительно: это меня здесь не было семь лет, но ты… уж должна бы привыкнуть к бурям и не теряться.

— Мне не так часто удавалось и удается рассекать по степи, как тебе, — огрызнулась Данеска. — Я ведь женщина, забыл? А скоро и вовсе… не удастся. — Ну вот! Опять от жалости к себе на глазах слезы выступили. — Я и сейчас недалеко от дома была. Просто с подругой поговорить хотела! Я ее, может, вообще никогда больше не увижу!

Слезы сдержать не удалось. Понять бы еще, из-за чего она плачет: из-за грядущей разлуки с родиной? Из-за резких слов Виэльди? Из-за пережитого испуга? Или пьяный настой виноват?

Она закрыла лицо руками, и тут на голову легла тяжелая ладонь — это Виэльди поднялся и несколько раз погладил по волосам, потом прижал ее к своей груди — по-братски прижал!

— Ну-ну, ладно, успокойся, — сказал он и, приобняв ее за плечи, усадил на сено, сам опустился рядом, но так и не убрал руку. — Нам с тобой повезло… ну или не повезло… родиться детьми каудихо. И вот расплата. Мне ведь тоже выбирать не придется, сама понимаешь. На ком надо будет жениться, на той и женюсь. Увы, таков наш с тобой долг.

— Ты говоришь, как отец! — вскинулась Данеска, и слезы тут же высохли. — Вы, мужчины… Вечно для вас долг, и власть, и слава важнее всего!

Виэльди рассмеялся, но невесело.

— Можно подумать, ты так много знаешь о мужчинах!

— Немного, но достаточно, — Данеска отстранилась от него. — Поэтому знаю, что вы… что вам…

— Ничего ты не знаешь, — отрезал Виэльди. — И ладно. Расскажи лучше: что за подруга? Все равно нам здесь сидеть, пока буря не утихнет.

— Зейниса. Она старше меня почти на четыре года, но мы все равно дружили, виделись почти каждый день. Пока она не вышла замуж за Рейско, племянника главы клана Тиррейта. Но ты ее вряд ли помнишь…

О, напротив, Виэльди помнил ее слишком хорошо, и воспоминания были не из лучших. Он сам в этом виноват…

…Кровь заката окрасила травы багрянцем, и к этому времени он и Сарэнди, юнцы четырнадцати лет, изрядно опьянели: приятель стащил у родителей ячменный настой, причем немало. Когда все выпили, захотелось лихостью друг перед другом похвастать, вот они и устроили скачки наперегонки. Тогда и наткнулись на Зейнису, дочь простого скотовода, собирающую какие-то травы в большой мешок.

— Эй! — крикнул Сарэнди. — Красавица, как твое имя?

— Зейниса, — откликнулась юная девушка — почти девочка, как сейчас Виэльди понимал, — и улыбнулась.

Зря она это сделала: Сарэнди и Виэльди соскочили с коней и подошли к ней.

— Что ты здесь делаешь?

— Травы собираю. Лечебные. У меня бабушка лечить может и меня учит. А вы кто?

— А я сын каудихо! — похвастался Виэльди. — А это мой друг Сарэнди — сын лучшего воина моего отца.

— О! — воскликнула Зейниса и засмущалась.

Румянец так красиво и волнующе окрасил ее щеки, что… они оба голову потеряли.

Сначала Сарэнди дернул ее на себя, облапил ягодицы, не обращая внимания на крики и сопротивление, потом Виэльди неумелыми руками принялся щупать девичью грудь, гладить Зейнису по спине, талии и бедрам, одновременно стягивая с нее платье. Он приспустил ее штаны, пошарил пальцами во влажной, вожделенной промежности… Девушка закричала, ее крик отозвался жаром в паху. Хотелось еще и еще, и даже больше…

Зейниса вырвалась чудом — они даже не поняли, как. Полуголая, она побежала прочь, но могла ли убежать от всадников? Нет! Они, два пьяных юнца, вскочили на коней и принялись загонять «добычу». Это было весело, они смеялись, подбадривая друг друга. Благо, ей повезло — им тоже: двор Зейнисы оказался рядом и, завидев жилье, они не осмелились дальше ее преследовать. Зато потом хвастались друг перед другом, кто чего увидел и чего потрогал. Ну не дураки ли?!

Утром к каудихо явился разгневанный отец Зейнисы вместе с перепуганной дочерью. Она шла с низко опущенной головой, скрывая глаза за волосами. Виэльди не слышал, о чем говорили два отца, но что сейчас ему не поздоровится, догадался сразу — и не ошибся.

Каудихо подманил его пальцем. Виэльди только приблизился — и тут же упал, сраженный мощным кулаком Андио Каммейры. Захлебываясь от крови во рту, попытался подняться, но не получилось. Отец помог, если можно так сказать — поставил его на ноги, вздернув за волосы. Конечно, это было лишь начало.

Каудихо велел снять рубаху, а когда Виэльди послушался, то привязал его к столбу у конюшни и взял прут, каким обычно секли провинившихся рабов. Нет, он не стал бить сына сам, а вручил хворостину оскорбленному отцу Зейнисы. Тот, разумеется, отходил Виэльди так, что следы от прута до сих видны, если присмотреться. Когда все начиналось, Виэльди обещал себе не кричать, даже не стонать. Куда там! Вопил, как резаный баран! Казалось, это никогда не закончится. Сознание начало угасать, в глазах потемнело, и тогда, будто сквозь туман, раздался голос каудихо:

— Ну ладно, будет. Мой сын, конечно, засранец, но убивать его все же не стоит.

Андио Каммейра не отвязал его: так и оставил, окровавленного, у столба. Сколько он там простоял? Сутки, месяцы, годы? Как не потерял сознание? Хотя лучше бы потерял… Когда веревки на руках наконец разрезали, Виэльди мешком рухнул на землю и непроизвольно глянул на небо: оказывается, солнце еще и до зенита не добралось.

— Ну все, сын, все, вставай, — бормотал отец, поднимая его. — Идем.

Идти Виэльди не мог, и Андио Каммейра втащил его в дом едва ли не на руках.

Дальше был плач матери — да осенит ее в подземном царстве крыло Ворона! — примочки, мази, и последующий разговор с отцом.

— Ты ни разу не был в настоящем бою! — отчитывал каудихо. — Ты еще не воин. Как ты посмел покуситься не просто на девицу — на талмеридку?!

— Я был в бою!

— Ты не воевал, только помогал настоящим воинам. Это не считается. Ты не прошел воинское посвящение.

Что тут было ответить? Только промолчать и опустить голову.

— Пойми сын, — отец похлопал его по плечу, и Виэльди вскрикнул. — О, извини. Да… тебе сейчас несладко, но это во благо. Запомни: ты — сын каудихо. Нет нужды унижать себя и брать женщин силой. Придет время, и многие из них сами почтут за честь… — он замялся, хмыкнул, но тут же продолжил. — Мы, талмериды, один народ. Так не смей оскорблять женщин своего народа! Этим ты оскорбляешь себя и всех нас! Ты можешь брать силой вражеских дочерей, жен, сестер. Но для этого сначала должен стать воином. Понял?

— Да…

Он и правда понял. Урок запомнился не просто надолго — навсегда.

Когда в следующий раз Виэльди встретился с Сарэнди, то оказалось, что у приятеля тоже кровоподтек на половину лица. Они быстро посмотрели друг на друга, улыбнулись смущенно-понимающими улыбками и, не сказав ни слова, разошлись.

Удивительно, что после всего случившегося Зейниса подружилась с Данеской. Хотя, может, ничего странного. Похоже, отец дал богатый откуп, иначе как бы дочь бедного скотовода вышла замуж за племянника главы клана Тиррейта?

— О чем ты задумался? — спросила Данеска.

— Да так… Ни о чем, — пробормотал Виэльди.

— Скажи… а ты когда был в Империи, ты его видел? Ну… наследника?

Во взгляде Данески горел мучительный, болезненный вопрос — захотелось немедленно приласкать ее и утешить. Виэльди сдержался: незачем травить душу: ни ей, ни себе.

— Издалека видел. Толком не разглядел. Я же не был при дворе и не буду, пока отец не представит меня императору.

— А когда представит?

Ну и как ей ответить, при этом не напомнив о ненавистном браке? Хотя Данеска, похоже, и так постоянно о нем помнит… Виэльди вздохнул.

— Представит, когда мы все туда поедем… На твою свадьбу.

Она промолчала и отвернулась.

За стенами завывал ветер — буря все не унималась, а внутри сопели кони, потрескивали масляные лампы, бросая слабые отсветы на профиль Данески, такой красивый… Виэльди отвел взгляд, пытаясь справиться с внезапно нахлынувшим влечением. Вот только что она была сестрой — но вмиг стала желанной женщиной, хотя ничего для этого не делала. Ну что за напасть?! Когда это наконец закончится?

…Когда она уедет. Быстрей бы…

Подумал так, и сам на себя разозлился: он пожелал Данеске того, чего она жаждала избежать, и все потому, что неспособен справиться с собственной похотью! Ну почему именно сестра? Разве мало на свете женщин?

— Мы можем пойти домой, — сказал Виэльди. — Песком нас, конечно, занесет, но дорогу найдем, не заблудимся.

— Нет, — Данеска покачала головой. — Не хочу выходить. Здесь так… уютно. Навсегда бы осталась! Будто мы… будто я ограждена от всего мира.

У Виэльди было похожее ощущение.

— Тогда давай спать. Буря до утра вряд ли утихнет.

Она кивнула и, отвернувшись от него, свернулась калачиком. Какое-то время Виэльди смотрел то на затылок Данески, то в стену, потом лег на сено, закинул руки за голову и скоро уснул.

Солнечный луч упал на веки, и Виэльди открыл глаза. Посмотрел вверх, на окошки под потолком конюшни — так и есть, только что рассвело, и утренний свет мутно-желтыми полосками пробивается сквозь слюду, золотит зависшую в воздухе жирную пыль.

Левая рука онемела. Ясно отчего: голова Данески покоилась на его плече — видать, сестра перевернулась во сне. Или не во сне? Может, она так легла намеренно, когда проснулась среди ночи? Ведь и ее мучит та же страсть, что и Виэльди, это невозможно не заметить: взгляды украдкой, мимолетное смущение при разговоре и розовеющие щеки, неумело скрываемая ревность — подумать только! — к княжне.

Виэльди осторожно, чтобы не разбудить Данеску, высвободил руку и вгляделся в любимые черты — ну да, любимые! Неясно, какой любовью он ее любит — братской или мужской, — но то, что любит, несомненно. Едва касаясь, он провел подушечкой большого пальца по ее губам… Такие теплые, влажные, нежные… Ну как тут удержаться и не притронуться к ним в поцелуе? Слегка… Так, чтобы она не заметила, не проснулась…

Она проснулась. Распахнула глаза, но вместо того, чтобы отвернуть голову, потянулась навстречу и не дала ему отпрянуть: зарылась пальцами в его волосы, выгнулась и, тихонько застонав, прошептала:

— Любимый мой…

Ее тело горячее, ее груди вжимаются в его грудь, ее губы раскрываются, она покусывает их, а потом и нижнюю губу Виэльди. Не удержаться, не вздохнуть, не оттолкнуть! Невозможно! Данеска! Безумие! Проклятие!

Разум оставил. Овладеть ею прямо сейчас! А потом снова и снова — и всегда! Каждый день! Потому что она принадлежит ему! Никакому не наследнику — ему!

— Данеска… — прохрипел Виэльди. — Моя Данеска…

И снова губы к губам, и снова сплетаются руки и тела, и вот уже он почти снял с нее одежду, и…

— Сучата! Да чтоб вас шакалы во все дыры! Да я вас своими руками прибью!

Виэльди едва успел обернуться, а ноги уже обожгло хлыстом.

Отец!

Как они не услышали, что засов открылся? Не услышали скрипа двери и звука шагов? Неужели настолько помутились рассудком? Как жаль, что конюшню нельзя запереть изнутри… Если бы не это…

Виэльди перевернулся и сел, мельком глянув на Данеску: она спряталась за его спиной, прикрывая обнаженную грудь соломой и одновременно пытаясь натянуть платье.

Андио Каммейра стоял, открывая и закрывая рот, его ноздри раздувались, как у разъяренного быка, в одной руке он сжимал кинжал, в другой — плеть, а в глазах полыхало такое неистовство, что Виэльди подумал, будто сейчас каудихо перережет глотки собственным детям.

— Иди сюда! — рявкнул отец и оглянулся на молодого конюха из рабов. Тот приблизился. Надо же, Виэльди только сейчас его заметил. — Ты все видел, так?

— Нет… Нет, господин… — залепетал раб. — Ничего не видел. Даже не понял, из-за чего ты гневаешься… Я же позже вошел.

— Может быть… — Андио Каммейра покивал. — Но осторожность не помешает.

Взмах кинжала — и раб распростерся на полу конюшни. Кровь с бульканьем выплескивалась из рассеченного горла, окрашивала дощатый настил и стекала вниз, впитываясь в землю.

Данеска взвизгнула, Виэльди зажал ей рот: лучше не злить отца лишний раз.

Каудихо закрыл двери и, взмахнув плетью, двинулся к детям.

— Сучата… — прорычал он. — Живого места не оставлю!

Виэльди вскочил на ноги. Первый удар пришелся по груди, второй тоже, третий по голени — тут не удалось удержаться, и он упал на колени. Очередной замах, очередной удар, полоснувший по шее и спине. Потом еще и еще. Виэльди покорно это сносил — все же горный лагерь не прошел даром, там приучали терпеть и боль, и холод, и прочие невзгоды.

Да, он не сопротивлялся, пока били его, но потом отец схватил за волосы Данеску, швырнул ее наземь возле мертвого раба и снова замахнулся плетью — уже над дочерью. Этого Виэльди не мог допустить! Он перехватил запястье отца и процедил:

— Не смей. Хочешь кого-то избить — избей меня. Ее не трогай. Я не позволю.

Андио Каммейра повернулся к нему и бросил:

— И как же ты сумеешь не позволить, а?

— Так… Я ведь уже не отрок… Думаю, сейчас наши силы равны. А может, я даже сильнее, но зачем проверять?.. Просто не трогай ее. Это я во всем виноват. Избей меня, я не стану противиться. Но ее не нужно.

Отец ухмыльнулся.

— Ладно, ты прав: не стоит портить ее тело. Оно еще понадобится. Наследнику. А ты давай, стягивай рубаху… Посмотрим, сколько ударов выдержишь! Пока не начнешь вопить и хныкать, я не успокоюсь!

Виэльди снял рубаху и повернулся спиной. Минуло несколько мгновений, но удара так и не последовало.

Он оглянулся в недоумении: перед отцом стояла Данеска, закрывая Виэльди своим телом. Ну прямо как в красивых преданиях, столь любимых девами: если любовь, то настоящая, если подвиг, то великий, если жертва, то самопожертвование.

— Отойди, дура, — прошипел Виэльди. — А лучше вообще уйди.

Отец расхохотался и с издевкой сказал:

— Это было бы ну очень трогательно, не будь вы братом и сестрой, — тут он посерьезнел и нахмурился. — Да к тому же моими детьми! Чтоб вам Ворон глаза выклевал! — каудихо отбросил плеть, ее кончик шлепнулся на лицо раба. — Ты иди в свои покои, потаскуха! Не выйдешь, пока не позволю. И не улизнешь! Охрану поставлю. А ты, — он упер палец в грудь Виэльди, — пойдешь со мной. Мы с твоим дедом хотели с тобой поговорить. Но теперь даже не знаю… стоит ли?

Ни Данеска, ни Виэльди не тронулись с места, только переглядывались, пока отец не рявкнул «быстро!» — тут они все же поплелись к выходу.

— А конюх?.. — пробормотала Данеска. — Он же… мертвый?

— Да, никчемная дочь, он мертвый, представь себе. Какая жалость! — съязвил каухихо. — И вы с братом виновны в его смерти. Если бы не вы, безмозглые, он бы, может, дожил до седин, обзавелся женщиной и детьми. Радуйтесь, что это всего лишь раб. Талмерида я не убил бы вот так запросто, и он бы мог развязать язык, пошли бы слухи…

* * *

В глубине отцовских покоев, развалившись на диване, сидел дед. При виде сына и внука он выпрямился и сказал:

— Вот и вы. Ну, где ты его нашел, Анди? На конюшне, правда?

— Да, — буркнул отец, проходя внутрь.

Виэльди остался на пороге, не зная, что делать.

— Я же говорил! — воскликнул Нердри Каммейра. — Наверняка в бурю попал и решил переждать ее там. И правильно сделал: сначала кони, потом люди.

— Отец! — рыкнул каудихо. — Ты не знаешь, о чем говоришь! Что, по-твоему, он там делал?! В этой конюшне?!

— Не знаю, — дед пожал плечами и махнул Виэльди рукой. — Иди сюда, внук. Мой Анди такой лютый, буйный — я с ним еще когда сам был каудихо намучился. Не знаю, что уж ты там натворил, но наверняка Анди преувеличивает. Ну же, не стой на пороге, иди сюда!

Виэльди послушался и, коснувшись лбом руки деда, присел возле него. Каудихо встал напротив и уставился на отца бешеным взглядом.

— Ты не знаешь, кого берешь под защиту, — процедил он. — Я нашел его на конюшне, да. Угадай, что он делал, этот засранец?! Имел собственную сестру! Точнее, собирался… я успел вовремя.

Дед округлил глаза, охнул, затем посмотрел на Виэльди.

— Это правда, внук?

Что ответить? Только сознаться.

— Да.

Дед встал с дивана, покачал головой и сказал — не ему, а каудихо:

— Тогда его испытание будет куда сложнее, чем мы думали.

— Он не достоин этого испытания, — фыркнул отец. — Более того: оно повлияет не так, как должно.

— Этого мы не знаем. Если повлияет не так, то это станет и твоим испытанием тоже. Прогнать его ты всегда успеешь, но… сможешь ли? Захочешь? Или… — дед запнулся, поморщился и явно сказал не то, что собирался сказать изначально: — Как старейшина говорю: ты знаешь закон. Либо он станет твоим сыном по крови — либо нет. Сейчас. До того, как уйдет воевать за тебя, за наш клан, за талмеридов. Если уйдет.

Виэльди ничего не понимал. Какой закон? Какое испытание? Он смотрел то на отца, то на деда, но оба или отворачивались, или опускали глаза.

— Да в чем дело?! — воскликнул Виэльди и вскочил с дивана. — Говорите уже, или я просто уйду!

Каудихо наконец приблизился, пронзил его взглядом и выпалил:

— Ты мне не сын!

Виэльди опешил. Отец готов отречься от него из-за того, что увидел?

— Ты… ты отрекаешься от меня?

Андио Каммейра мотнул головой.

— Нет! Не отрекаюсь! Просто ты мне сын не по крови. Я принес тебя младенцем, я не знаю, кто твои родители, но я воспитал тебя как сына… Сегодня, перед грядущей битвой, ты должен был сказать, готов ли быть моим наследником… готов ли скрепить это кровью. Казалось, это легкое испытание… Да вообще не испытание! Но теперь… Твой дед правильно сказал: теперь твое испытание куда сложнее. Потому что… ты знаешь, почему. Из-за Данески!

У Виэльди голова поплыла, он даже покачнулся. Все понял и — отказывался понимать. Как это — не сын? То есть Андио Каммейра не его отец, а нежная мать, которая так часто гладила по голове, целовала то в лоб, то в щеки, расчесывала и заплетала его волосы — не мать? Как?!

— Значит, и матушка… знала, что я не ее сын…

— Нет.

— Как это возможно?!

— Ну так… — Андио Каммейра пожал плечами. — Она родила мертвое дитя, но так об этом и не узнала. Я… подменил…. Своего зарыл в степи — сейчас и не вспомню где. А ты… ты стал ее настоящим сыном. И моим. Никто не узнал бы, но твой дед, — каудихо кивнул на отца, — он увидел, как я… Ладно, неважно. Он увидел. Теперь настоял, чтобы я открыл правду.

Кто же его настоящие родители? И как он оказался сыном… то есть воспитанником Андио Каммейры? Да еще во младенчестве?!

— Ну так ты уяснил, в чем твое испытание? — спросил дед. — Тебе придется выбрать, кто ты.

— Что бы ты ни выбрал, — вклинился отец, — Данеску не получишь. Если ты мой сын, то не можешь быть с собственной сестрой. А если ты не мой сын, то… кто ты?

— Никто… Я никто!

Виэльди вылетел из комнаты, потом из дома и ринулся дальше, в степь. Не зашел даже в конюшню — умчался прочь на своих двоих. Это было неверным решением, потому что скоро за спиной заслышался перестук копыт. Дед… то есть Нердри Каммейра преградил ему путь, затем спешился и, приблизившись, хлопнул по плечу.

— Внук… Ну же, не торопись.

— Я тебе не внук, — огрызнулся Виэльди и отступил на шаг. — Как выяснилось.

Нердри Каммейра усмехнулся.

— Тебе решать, внук ты мне или нет. Но у меня нет иного внука, кроме тебя. И у моего сына нет иного сына, кроме тебя. Пусть сейчас Анди злится — и по делу злится, но… Знаешь, сколько сил мне понадобилось, чтобы убедить его открыть тебе правду?! Я ссылался на волю Спящего ворона, на духов, на закон, обращался к его собственной совести… Наконец он согласился, но… кто же знал, что так выйдет? Однако сам подумай: раз он так не хотел открывать тебе правду, значит, боялся…

— Остаться без наследника, — буркнул Виэльди.

— Наследников он найдет себе сколько угодно, если понадобится, — отчеканил дед. — Мало ли умных и сильных талмеридов? Но ты… Признаюсь: я был против. Когда он подобрал тебя, я был против. Но теперь… Знаешь, кровь — это всего лишь кровь. Куда важнее, что у тебя здесь, — он постучал себя по виску. — И здесь, — он ткнул пальцем в свою грудь. — Тебе решать. Либо ты талмерид и сын каудихо — либо сирота из верийских земель, не знавший родителей. Данеска тебе и так, и так не достанется. Потому реши для себя: кем ты хочешь быть?

Легко сказать: реши. Это лишь кажется, что все просто, потому что выбирать, по сути, не из чего, но как теперь отделаться от мысли о настоящих родителях? Как они умерли? Что если их убили талмериды, когда подавляли очередное восстание? Как он попал к Андио Каммейре? Почему вообще будущий каудихо взял младенца у презренных верийцев? Как смириться с тем, что он, Виэльди, один из этих самых верийцев?!

Столько вопросов — ни одного ответа. Можно спросить у каудихо или у Нердри Каммейра, но пока гордость не позволяет…

— Оставь меня, ладно? Мне надо как-то свыкнуться с мыслью, что я… что отец… то есть каудихо…

— Понял-понял! — сказал не-дед и вскинул руки. — Думай. У тебя есть время до завтра.

Нердри Каммейра вскочил в седло и ускакал к дому. Виэльди, как и хотел, остался в одиночестве.

Глава 6

День перевалил за полдень, а Виэльди все еще бродил по степи и не мог себя заставить вернуться к дому. Дому ли? И как теперь называть каудихо? По-прежнему отцом? Но отец уже не отец, а Виэльди жалкий вериец — сын червяков, копошащихся в земле. Нужно бы с этим смириться, да не получается: до сих пор он думал о себе как о талмериде, а тут вышло, что он приемыш, взятый то ли из милости, то ли от безысходности. Неизвестно, что хуже. Одна радость — вины кровосмешения на нем нет.

Данеска… она еще не знает, надо ей сказать. Она не должна терзаться от мысли, будто проклята из-за связи с собственным братом. Хотя от иных мыслей и сомнений — тех, которые мучат и Виэльди, — ее это не убережет…

Если он пройдет через нужный обряд и сделается сыном каудихо по крови, то не сможет быть с собственной сестрой. Он, правда, и прежде не мог, но почему-то это не останавливало…

Можно отказаться, но тогда он станет никем, а «никто» — не пара дочери каудихо: Андио Каммейра все равно отдаст ее наследнику, ничего не изменится.

Куда ни поверни, всюду тупик, а прокручивать в голове одни и те же сомнения можно бесконечно. Лучше пойти и рассказать Данеске, о чем узнал. Пусть не-отец ее запер, но ведь не сказал, чтобы Виэльди к ней не пускали.

У дверей в комнату Данески, прислонившись к стене, скучал один из воинов: каудихо все же поставил охрану, как и обещал. Завидев Виэльди, стражник выпрямился и бросил на него вопросительный взгляд.

— Мне нужно поговорить с сестрой. Впусти меня… — он запнулся: как же зовут этого воина?

— Я Джето, — стражник улыбнулся.

— Джето, впусти меня, будь добр.

Воин достал ключ и отомкнул замок. Виэльди несколько мгновений помедлил, затем все-таки толкнул дверь и вошел.

Данеска стояла лицом ко входу — неподвижная, бледная; на лице отражался страх, но тут же сменился радостным изумлением, потом беспокойством. Видимо, заслышав скрежет замка, она сперва подумала, будто явился отец, вот и испугалась.

— Виэльди?! Что ты здесь… Зачем?! — воскликнула Данеска и шагнула назад.

— Тише, не кричи, — он приложил палец к губам. — Стражнику лучше не слышать, что я скажу, и что ты ответишь.

— Скажи… — она понизила голос до полушепота, а во взгляде мелькнули любопытство и смутная надежда.

На что?

Незачем тянуть, нужно признаться — и все. Обрадуется ли она? А может, огорчится, узнав, что он приемыш из никчемных верийцев? Ладно, неважно, она все равно должна это услышать…

— Мы с тобой… Я не твой брат. На нас нет вины кровосмешения.

— Что?! — Данеска все-таки не сдержала возгласа, но сразу прикрыла рот ладонью и тихо повторила: — Что?.. — в широко распахнутых глазах читалось недоверие, щеки порозовели. — Как это? Ты… ты бредишь?

— Нет, — Виэльди шагнул к ней, она отступила. — Я сам узнал только этим утром. От каудихо. Оказывается, для этого он меня и искал — чтобы сказать. Знаешь, я даже не талмерид, — он усмехнулся. — Я приемыш из верийцев.

Данеска все еще не верила — или боялась верить? — а Виэльди напряженно следил за ее лицом: кажется, на нем отражались сразу все чувства: радость и печаль, смятение и удивление, злость и отчаяние. Что она при этом думает — не угадать, тем более не угадать, что скажет.

Она ничего не сказала: просто бросилась ему на шею, уткнулась лицом в грудь и замерла. Данеска… Нежная, теплая, прекрасная и любимая! Он обхватил ее за талию и, не удержавшись, приподнял и покружил, вдохнул аромат ее волос — от них снова веяло левкоем.

Данеска тихонько засмеялась, а когда Виэльди опустил ее на пол, она взяла его лицо в свои ладони и осыпала короткими поцелуями.

— Мой любимый… Виэльди! Значит, на нас нет вины. Какое счастье! Мы… значит, мы можем быть вместе, Виэльди!

Последние слова отрезвили — будто он с разбега бросился в ледяную воду. Руки опустились, он отпрянул и, нахмурившись, покачал головой.

— Каудихо не позволит. Он хочет, чтобы я стал его сыном по крови. Пусть это всего лишь обряд, но в глазах людей мы останемся братом и сестрой. А если нет, если я откажусь, он все равно не позволит.

Лицо Данески омрачилось, она помолчала, затем шепнула:

— А если сбежать? Куда угодно… Да хоть в Империю, лишь бы вместе… Теперь, когда я знаю, что ты — не брат, думать о наследнике совсем невыносимо!

Сбежать… Он хороший воин и охотник, да и в Империи кое-какие знакомства есть, Данеске не придется бедствовать, а потом, глядишь, Андио Каммейра сменит гнев на милость и примет их. Он ведь не бесчувственный: когда поймет, что ничего не изменить, то не откажется от дочери и сына, пусть и приемного. Все-таки каудихо его любит — несмотря ни на что. Виэльди знал это, видел во взгляде, слышал в голосе… Главное, исчезнуть на время, а потом отец смирится, ему придется.

Вообще-то подобный замысел сущее безумие, но до чего же привлекательное!

— Завтра я должен дать ему ответ, — Виэльди снова обнял Данеску, и она подалась ему навстречу — доверчивая, мягкая, — но я потяну время. А потом… Да, потом мы попробуем сбежать.

Она вскинула взгляд, и в нем горели такое обожание и такое счастье, что Виэльди едва сдержался, чтобы не наброситься на нее прямо здесь и сейчас. Нет, нельзя. Чем быстрее он покинет комнату, тем лучше: пусть стражник ни о чем не подозревает, но возбуждать его интерес не стоит — если пробыть у Данески слишком долго, Джето со скуки поневоле начнет гадать, о чем беседовали брат и сестра. Таковы уж люди с их вечным любопытством…

Виэльди запустил пальцы в ее волосы, поцеловал губы и уже хотел отойти, да она не отпускала.

— Пусти, — засмеялся он. — Мне пора. Ни к чему лишние домыслы.

— Но ты вернешься, правда? — Данеска затревожилась. — Вернешься и заберешь меня? Украдешь, если понадобится?

— Да. Так и будет, — пообещал он.

* * *

Утро следующего дня, когда нужно дать ответ каудихо, пока не наступило, был только вечер, но Виэльди не мог успокоиться, не получив ответов на собственные вопросы — хотя бы на главный из них: как верийский младенец оказался у талмеридов? Казалось бы, ну какая разница? И все же это не давало покоя.

Перед покоями не-отца он еще дольше медлил, чем перед дверью в комнату Данески. Зачем-то провел рукой по шероховатой поверхности дерева, очертил указательным пальцем круглую отметину, оставшуюся от сучка, лишь затем постучал.

Что-то подсказывало: Андио Каммейра у себя и, более того, ждет Виэльди, ждет их разговора. Он не ошибся. Только-только сказал: «Это я!» — и тут же раздалось громкое и будто торопливое:

— Входи!

Он и вошел. Каудихо сразу двинулся навстречу и выдохнул:

— Наконец-то! Сын!

— Как выяснилось, нет, — хмыкнул Виэльди. — Не сын.

— Ну брось! — каудихо поморщился. — Конечно сын! Пусть не по крови, но… Ты больше, чем сын! Ты мое благословение, мое спасение! Я бы родного отпрыска не полюбил крепче, нежели тебя!

На это нечего ответить, нечего возразить — только задать вопрос:

— Почему ты сразу не сказал?

— Ну а когда «сразу»? Когда ты младенцем был? Или ребятенком? — Андио Каммейра прошелся по комнате, опустился на диван и подозвал Виэльди. — Уверен, ты о многом хочешь спросить. Давай, спрашивай. Обещаю ответить.

Отказаться было невозможно, и он уселся напротив не-отца.

— Как я вообще у тебя оказался?

Андио Каммейра кашлянул, затем пожал плечами, будто в смущении.

— Мы, талмериды, отправились подавлять бунт на верийских землях. Но нет — ни я, ни наши воины не убивали твоих настоящих родителей. Хотя не стану скрывать: погибли они из-за этого нашего похода — задохнулись в дыму. Но ты…

— Что я?!

— Ты выжил…

* * *

Это был пятый поход Андио. Верийские земледельцы взбунтовались. Они всегда вели себя неспокойно, теперь это вылилось в мятеж. Зародившись в одном поселении, он быстро перекинулся на другие: сначала верийцы повесили имперских сборщиков подати, затем перебили небольшой отряд талмеридов. Этого нельзя было прощать.

Отец беспокоил Андио не меньше, чем верийцы: Нердри Каммейра отдал всадников под власть сына, но и сам поехал — значит, следил за ним, наблюдал, справится ли. Да и воины постоянно оглядывались на каудихо, что не добавляло уверенности.

Все-таки Андио заставил себя забыть об отце — вот нет его и все! — и бросил всадников в бой, словно был их единственным предводителем. Видимо, те почуяли власть в его голосе и наконец перестали поглядывать на каудихо после каждого приказа.

Талмериды во главе с Андио перебили защитников, вытоптали посевы, увели скот. Но этого было мало. Чтобы остальные верийцы устрашились, следовало сравнять с землей все поселение!

— Забирайте девок, которые приглянутся! Потом поджигайте здесь все! — велел Андио. — А вы четверо, — он указал на группу воинов, — проследите, чтоб дотла сгорело!

Оно и сгорело. Возвращаясь обратно, победив и покорив всех верийцев, на месте первого поселения талмериды увидели только выжженную землю и дымящиеся скелеты домов. Каково же было удивление, когда откуда-то из-под земли раздался пронзительный крик младенца.

— Это мальчик-смерть плачет! — воскликнул один из всадников и сложил большой и безымянный пальцы в отвращающем зло жесте.

Андио не верил, что духам и всяческой нечисти есть дело до людей — по крайней мере если те не забудут о важных обрядах или не полезут, куда не надо.

Но что же это за крик и кто его издает? Интересно… Вообще-то поиски надрывающегося под землей младенца как раз подходили под понятие «лезть, куда не надо», но человеческое любопытство бывает сильнее осторожности. Андио отправил воинов вперед, а сам пошел на звук. Отец проворчал:

— Ну и куда ты?

— Какая разница? — буркнул Андио. — Ты же сам сказал, что в этом походе я главный. Вот и не вмешивайся.

Андио по-прежнему шел на крик, и наконец стало ясно, откуда именно он доносился: из-под сгоревшего дома, который еще потрескивал, источая жар.

Бродить между стен и балок, вот-вот грозящих обвалиться, чревато бедой, но Андио так не смог совладать с любопытством. Прикрыв нос подолом рубахи и стараясь дышать как можно реже, он зашел за обугленные стены, и звук — плач — усилился. Он по-прежнему доносился из-под земли. Все ясно — подвал.

Обнаружив вход в него, Андио спустился по земляным, погребенным под золой ступеням. Темень, хоть глаз выколи, гарь, дышать вовсе нечем. Он пошарил рукой — и наткнулся на лица и тела людей: верийцы пытались спастись от пожара, но задохнулись от дыма. Как младенец выжил? И есть ли он, этот младенец? Он уже не кричал, еле плакал… Где-то там, справа…

Андио протянул руку и нащупал горячее — и живое! — тельце. Схватил его и стремглав бросился из погреба и дальше — к выходу. Оказавшись снаружи, с хрипом, взахлеб задышал, прокашлялся — в груди жгло так, будто наглотался углей, — и наконец глянул на свою находку. Сморщенное лицо, черное от сажи, как и тряпка, в которую завернуто крошечное тело. В остальном младенец как младенец, если бы не одно но: как он выжил?

— Да ты дитя духов, не иначе! — осипшим голосом воскликнул Андио и засмеялся. — Счастливец! — он перевел взгляд на отца: Нердри Каммейра стоял, скрестив руки на груди, и грозно смотрел на сына.

— Ну и зачем ты рисковал собой? — рыкнул каудихо. — И зачем тебе этот верийский выродок?

— Если он выжил здесь, сейчас… Наверное, он достаточно силен и может стать воспитанником талмеридов. А потом… ну хотя бы слугой.

— А до этого ты его, что ли, кормить будешь? — фыркнул отец. — У тебя есть вымя, как у коровы? Мы нескоро домой вернемся… Он от голода сдохнет. Лучше сразу прибей. Вон, камнем по голове, это куда милосерднее.

Андио не прибил: понадеялся, что по пути встретится хоть одна кормящая мать. Ну нельзя терять чудо, выжившее, когда все остальные погибли! Этот младенец станет «несущим-удачу», Андио воспитает его ближайшим слугой и другом своего сына… Любимая вот-вот родит: в этот раз точно родит, все получится, не может не получиться!

Как ни странно, по пути не оказалось ни одной кормящей матери — и все же младенец не умер. Почти не двигался, едва дышал, но не умер.

Добравшись до дома, Андио сразу же вручил найденыша кормилице — ее поселили здесь еще месяц назад на всякий случай: вдруг роды начнутся раньше времени, вдруг у жены не будет молока.

— Покорми его! — велел он и помчался в дальний край дома — там, в закутке, находились покои, где женщины разрешались от бремени.

Кто знает, вдруг милая Итсуль уже подарила ему сына? Ну или дочку, неважно!

Она подарила… Андио только подбежал к нужной комнате и тут же наткнулся на повитуху: седая краснощекая женщина выходила из родильных покоев, прижимая к груди сверток.

— Это мой сын? — воскликнул Андио и засмеялся от радости. — Или дочь?

— Это твой сын, — вздохнула повитуха. — И он родился мертвым…

Нет! Только не это! Итсуль столько раз теряла детей! Столько страдала! Говорила: «Я не могу дать тебе наследника, даже дочь не могу… Лучше откажись от меня». Но разве мог он от нее отказаться? Ни за что, никогда!

Итсуль впервые смогла выносить ребенка до последнего месяца… Сияла от счастья, с гордостью поглаживала живот! Ей не пережить очередной потери…

— Она уже знает? — упавшим голосом спросил Андио, и все внутри сжалось в сплошной болезненный комок.

— Еще нет — чувств лишилась.

— Но с ней самой все хорошо?!

— Да-да. Роды были несложные, но пуповина обмоталась вокруг горлышка, — повитуха снова повздыхала. — Еще там, во чреве…

Андио выхватил у нее мертвого сына и велел:

— Стой здесь, ясно? Ни с места!

— Как господин скажет…

Он ринулся по коридору, а по пути, предварительно оглянувшись, засунул бездыханное тельце в одну из бочек, в которых хранили скисшее молоко. Перед дверью, ведущей к кормилице, отдышался и неторопливым шагом вошел внутрь.

— Спасибо, что позаботилась. А теперь давай его сюда. Один из воинов хочет сына.

Женщина без слов отдала младенца, и Андио бросился обратно.

— Вот! — выдохнул он, подлетев к повитухе. — Скажешь Итсуль, что это ее сын. А про мертвого молчи, поняла?

— Хорошо… — протянула повитуха. — Но мои слова и мое молчание будут кое-чего стоить… — она сощурила глаза и уставилась на него в ожидании.

Да как она смеет, эта никчемная, чего-то требовать, на что-то намекать?! Она даже не сумела спасти его ребенка!

Андио почти не думал: положил младенца позади себя, а повитуху прижал к стене и сомкнул пальцы на ее горле: душил, пока женщина не захрипела и не обмякла. Лишь тогда он опустил руки — тело с глухим шлепком рухнуло на пол, и одновременно закричал младенец. Андио поднял его, прижал к гуди и прошептал:

— Ну все, мальчик, не плачь, все хорошо. Теперь ты мой сын…

— Что ты натворил, сожри тебя глубины?!

Он вздрогнул и повернул голову: в начале коридора, сразу за поворотом, стоял отец.

— Она требовала плату за молчание… — пробормотал Андио. — А потом бы требовала еще и еще…

— Какое еще молчание?

— Ну… это мой найденыш, — он вытянул руки, показывая младенца.

— Вижу, не слепой. Тряпки грязные, твоего бы в такое не закутали.

— А моего нет… Уже нет. Он родился мертвым…

— Анди… — ахнул отец и приблизился, положил ладонь ему на затылок. — Мне жаль.

— Мне тоже. Теперь он, — Андио кивнул на ребенка, — мой сын. Иначе Итсуль не выдержит — тронется умом.

Нердри Каммейра пожевал губами, наморщил лоб, будто в раздумьях, и наконец сказал:

— Где же твой настоящий сын?

— Там… В бочке с кислым молоком, — сказав это, он едва сдержал слезы. А может, и не сдержал, потому что на лице отца отразилось сочувствие.

— Ну-ну, успокойся. Нашел себе нового сына — о прежнем забудь. Сейчас об ином нужно подумать.

Нердри Каммейра затащил его в ближайшую от родильных покоев пустующую комнату.

— Положи дитенка сюда.

Он указал на подушку у стены и вышел, но скоро вернулся, волоча за собой тело повитухи.

— Ну вот. До ночи полежит здесь, потом отвезем подальше в степь и зароем. И твоего… мертвого младенца тоже зароем.

— Так ты мне поможешь? — спросил Андио.

— А я, по-твоему, что сейчас делаю? Ты же не в себе: не будет меня — натворишь глупостей. Я хоть присмотрю за тобой… А теперь закутай мальца во что-нибудь… — Нердри Каммейра заозирался и нахмурился. — Ладно, оставайся здесь. Я сейчас принесу какие-нибудь шелка…

— Спасибо, — Андио и впрямь был благодарен, как никогда. — Я перед тобой в неоплатном долгу!

— О нет! Ты заплатишь, — каудихо приподнял брови. — Раз выдаешь отпрыска презренных верийцев за талмерида, ты должен заплатить. Когда этот… Когда мальчик вырастет, расскажешь ему, кто он, расскажешь, что ты и наши с тобой люди погубили его настоящих родителей. И пусть он делает выбор. Потому что, сын, обманывать можно, но не всех и сразу… Ты же решил солгать и талмеридам, и жене, и этому младенцу, и… духам.

— Ладно! Ладно, я все сделаю!

— Клянись перьями Ворона.

— Клянусь! — воскликнул Андио.

Все что угодно, лишь бы Итсуль была счастлива!

* * *

Виэльди молчал, пытаясь осознать услышанное. Конечно, Андио Каммейра поведал явно не все, однако многое открыл: и что взял младенца, подивившись его удаче, и что пришлось подменить им собственного, мертворожденного, сына. Зато утаил, как умудрился скрыть это и от своих людей, и от повитухи. Наверняка не обошлось без угроз или, что вероятнее, убийств. Ну, зато теперь понятно, почему именно он — Виэльди, отпрыск верийцев — стал сыном каудихо…

— Кто дал мне имя? — отчего это интересует, неясно: праздное любопытство, не иначе.

— Мать… Твоя названная мать, — каудихо провел рукой по затылку, почесал лоб. — Я хотел назвать тебя в честь своего деда: Ондри. Но твоя мать… Итсуль… она была чужачкой, ей не очень нравились талмеридские имена, даже мое. Только «Виэльди» нравилось. Она попросила, я не смог отказать.

— А «Данеска» ей нравилось?

— Когда она тебя родила… то есть думала, что родила, то наконец почувствовала себя своей… талмеридкой. Она не возражала, чтобы я выбрал имя твоей сестре.

— Она мне не сестра!

Андио Каммейра поджал губы, хмыкнул и бросил:

— Пусть так. Но твоя очередь отвечать на вопросы: давно у вас… это? У тебя и Данески?

— А я давно вернулся?

— Отвечаешь вопросом на вопрос? Ладно… Спрошу яснее: когда? Когда это случилось впервые?

Можно солгать, но есть ли в этом смысл? Пусть не положено открывать то, что было на празднестве: кто видел, тот видел, кто знает, тот знает, — но Андио Каммейра все же каудихо…

— В тот раз ты угадал: Данеска была на Празднике-Середины-Лета, и на ней были красные бусины…

Не-отец изогнул брови, затем наморщил лоб.

— А ты… победил в состязаниях?

— Ну да…

— Бедные мои дети, — каудихо покачал головой. — Мне жаль, что так вышло… Мне вас очень жаль.

Андио Каммейра выглядел таким огорченным, что Виэльди почти поверил в его искренность и воскликнул:

— Так отдай мне Данеску! Она не сестра мне, зато ты почти мой отец. — Он вскочил с дивана. — Неужели ты не хочешь нам счастья?

Каудихо тоже встал и прищурился.

— Счастья? Думаешь, оно у вас будет? Подумай головой, — он постучал себя по лбу, — а не тем, что между ног болтается. Даже если я на это соглашусь — а я не соглашусь! — то кто из талмеридов поверит, будто ты и Данеска не брат и сестра? Никто! А обряд крови… он нужен только твоему деду. Мне бы хватило и того, чтобы ты на словах признал себя моим сыном.

— Меня не волнуют талмериды! — огрызнулся Виэльди.

Каудихо приблизился и сжал его плечо.

— Не волнуют? А кто тогда тебя волнует? Верийцы? Вряд ли. Данеска? Нет. Иначе ты подумал бы и о ней, а не только о собственной похоти — ну или как ты там это называешь? Но ты ни о ком не думал и не думаешь, кроме себя! Ладно, тебе нет дела до судеб талмеридов, до моей судьбы, но об участи Данески ты хоть на миг задумался? Что ее ждет рядом с тобой? Ответь!

— Она не будет бедствовать!

— Да. Верю. Но разве сытость — это все, что нужно людям? Я уже говорил: даже если я соглашусь — а я не соглашусь, — вы все равно станете изгоями. Люди начнут вас избегать, злословить за спиной… А если уйдете в другие земли, то станете там никем, чужаками.

— Пусть!

— Это тебе «пусть». Ты — мужчина, привык справляться с… разным. А она? Вчерашняя девочка, у нее пока — пока! — одна любовь в голове. Но что будет потом? Она, которая может стать императрицей, станет отверженной, гонимой. Как долго она это выдержит? Не начнет ли тебя проклинать, обвинять? Подумай…

Сейчас каудихо откровенно пытался повлиять на него, даже не скрывал этого и, увы, в его словах был здравый смысл.

— Не отвечай сразу, — сказал Андио Каммейра. — Подум-май. П-п-по-ду…

Он вдруг начал задыхаться, схватился за сердце и покачнулся, его губы и веки задергались.

— Отец! — воскликнул Виэльди. — Что с тобой?!

— Н-ничего… В-все… хорошо.

Однако его состояние говорило о другом. Виэльди подхватил отца и усадил на диван.

— Что с тобой?!

— Просто… н-нужно… отдохнуть… — по-прежнему задыхаясь, пробормотал каудихо. — Это уже не впервые… Пройдет. Сейчас… Но ты… ты назвал меня отцом… Наконец назвал…

Да что с ним такое? Почему он хватается за сердце? Неужели Виэльди доставил ему столько волнений? Отец! Пусть не родной — все равно отец!

— Да я тебя еще десять раз так назову! Только не умирай!

Андио Каммейра усмехнулся.

— Не собираюсь умирать. Бывает… сердце… шалит. Найди… вторую мать Данески… з-знаешь? Она принесет нужные отвары… все хорошо…

Виэльди тут же вылетел из комнаты и бросился на поиски Азари. Отец не должен умереть! Что бы там между ними ни случилось — каудихо обязан жить! Да, именно так: обязан!

На следующее утро Андио Каммейре стало хуже. Когда Виэльди вошел в его комнату, в нос ударили запахи лечебных отваров и горько-ароматный дым трав, курившихся в глиняных чашечках. Сизые струйки поднимались к потолку и свивались в полутьме в замысловатые узоры. Окна были занавешены.

Каудихо приподнялся на ложе, сказал слабым голосом:

— Я ждал тебя… — и повалился обратно.

— Что с тобой такое?! — Виэльди опустился подле него, схватил за руку: пальцы холодные, на лбу блестят капельки пота, а дыхание хриплое, неровное. — Скажи!

— Если б я сам знал, — усмехнулся Андио Каммейра и закашлялся. — Видимо, не стоило в ледяной реке вчера купаться… Годы мои уже не те… Вот и напала хворь, обычная хворь.

— Вечером она не казалась обычной… — Виэльди с сомнением покачал головой. Зачем отец его обманывает, какую болезнь скрывает?

— Тогда, вечером, было другое… Недуги они такие: следом за первым может прийти второй, особенно в моем возрасте.

— Да каком таком возрасте? Ты еще недавно выглядел здоровым и сильным!

— Вот именно что «выглядел». Все обманчиво, сын… Но не волнуйся, я не умираю, — он попытался рассмеяться и снова закашлялся. — Лучше ответь: ты принял решение?

— Не совсем… — Как сказать правду, если отец в таком состоянии? Вдруг начнет волноваться, злиться, и ему станет хуже? С другой стороны, лгать тоже нельзя. — Я хотел попросить, чтобы ты дал мне больше времени на раздумья.

Каудихо вздохнул, прикрыл глаза на несколько мгновений, а когда открыл, то уставился в потолок.

— Я ожидал чего-то подобного… Хотя все равно надеялся.

— Прости.

Андио Каммейра больно сжал его запястье.

— Ну, хотя бы ошибки ты не совершил. Хочется верить, что и не совершишь. А пока… Может, это и к лучшему. Я сейчас все равно, как видишь, не способен на обряд…. До камня клятв не доберусь, даже до ближайшего — в седло сесть не в силах.

У Виэльди от души отлегло: отец хоть и огорчен, но не настолько, чтобы болезнь усилилась.

— Есть еще кое-что, сын… — он наконец перевел на него взгляд. — Неспроста мы с твоим дедом хотели провести обряд именно сегодня… — он вцепился пальцами в плечо Виэльди и приподнялся. — Мы хотели, чтобы сразу после обряда ты возглавил поход… Конечно, если бы ты согласился стать моим сыном по крови…

— А если нет?

— Тогда воинов повел бы я… Они уже готовы, стоят лагерем на юге, между Плоскими холмами. Но видишь: я не могу. Так что тебе все-таки придется…

— Но ведь я не согласился.

— Но и не отказался. — Андио Каммейра разжал пальцы и рухнул на ложе. — Значит, пока еще ты мой наследник. Я отправил бы кого-то другого, у нас много хороших предводителей, но ехать надо в Нирские земли… Там придется не просто усмирить крестьян, но еще договориться с князем. Заносчивый старикан не станет объясняться ни с кем, кроме меня или… моего наследника. А разорять те земли полностью ни нам, ни Империи не выгодно: они дают много зерна, угля и дерева. Понимаешь?

— Кажется. Из-за чего восстание?

— Как обычно: большие подати, неурожайный год. Да и не восстание это пока… Так, окраины неспокойны… а князь не вмешивается: то ли чтобы Империи досадить, то ли из страха, что гнев черни против него обернется, — каудихо прокашлялся, засопел, потом продолжил: — Заставы у столицы и городов князь выставил, но своих крестьян не трогает, не мешает им нападать на имперцев и их отряды.

— Нападать? Как такое может быть? — Виэльди не сдержал изумления: это невероятно, что крестьяне сами, без поддержки горожан и хотя бы обнищавших вояк осмеливаются выступать против настоящих воинов.

— Имперцев там мало, а черни много — вот и все, — пояснил отец. — Нападают, грабят: оружие с доспехами, лошади и снедь сами по себе неплохая добыча, а для крестьян и вовсе богатство.

— Ясно. И что именно от меня требуется?

— Дед расскажет подробнее. А я… мне сложно… И так наболтал столько… аж горло раздирает и в груди… тяжко. Найди деда. Заодно объяснишь ему, почему обряда сегодня не будет… Знаешь, сошлись на меня… на мою болезнь.

* * *

Данеска сидела на полу, напевала под нос срамную песенку и плела пояс из тонкой шерстяной пряжи: хоть чем-то руки занять. Вчера, когда ушел Виэльди, она места себе не находила от беспокойства и надежды, а сегодня то скучала, то грустила, то мечтала. Мечты, конечно, были о нем…

Вот они бок о бок мчатся на конях, дом далеко позади, проклятый наследник еще дальше, а Виэльди смотрит на нее, улыбается и восклицает: «Любимая!» А потом… потом они начинают жить в одном из равнинных княжеств, скрывая свои имена и происхождение. Виэльди становится сначала простым воином, но удача его не оставляет — и вот уже он предводитель отряда, затем нескольких… А потом…

Ладно, это все мечты: не смогут беглецы поселиться ни в каком княжестве: на всех равнинных землях время от времени появляются талмериды — это если забыть, что отец начнет их разыскивать, в чем никаких сомнений. Скрыться они смогут только в Империи или в Горах-Подпирающих-Небо: говорят, там живут беловолосые и белоглазые дикари, но Данеска их никогда не видела и не знала никого, кто видел. Может, этих дикарей вовсе не существует?..

От мыслей отвлек звук: будто кто-то барабанит пальцами по слюде. Данеска повернула голову, но увидела только клочок неба — окна слишком высоко, с пола не разглядеть, кто там. Пришлось отложить недоплетенный пояс и подойти.

Это Виэльди! Волосы растрепаны, в них застряли несколько хрупких веточек: видимо, к ее покоям он пробирался через заросли сирени и терна, посаженных вдоль дома, чтобы в знойное время отбрасывали тень на стены. Почему же он не зашел, как вчера?

Виэльди глянул по сторонам и, отвечая на незаданный вопрос, сказал:

— Будет подозрительно, если я приду в твою комнату и сегодня.

Он говорил негромко, да и слюда заглушала голос, приходилось напрягать слух, но все же Данеска разобрала слова.

— Хотя бы так… — сказала она. — Лишь бы видеть тебя почаще!

Да! Видеть его скуластое лицо, горячий взгляд черных глаз, четко-очерченные губы… Ну до чего хорош! Еще бы вдохнуть запах его волос и кожи, ощутить крепкие объятия его рук…

Он приложил к слюде раскрытую ладонь, а Данеска провела по ней пальцами, коснулась губами, словно хотела почувствовать тепло его тела сквозь преграду. Словно? Да нет, именно этого она и хотела…

— Я уезжаю и не знаю, когда вернусь, — лицо Виэльди омрачилось. — Говорю это, чтобы ты не думала, будто я о тебе забыл. Я никогда не забуду…

— Уезжаешь?! — вскрикнула Данеска и чуть не заплакала. — Куда? Зачем?

— Военный поход. Надеюсь, он будет недолгим…

Теперь она испугалась. Странное дело: все мужчины ходили в сражения. Отец тоже и часто, но никогда она не боялась за него так, как сейчас боялась за Виэльди!

— А вдруг тебя убьют?! Не ходи!

— Как это «не ходи»? Я воин, я не могу лепить горшки или вспахивать землю, — Виэльди усмехнулся. — И я не женщина, чтобы сидеть дома, сучить пряжу и рожать детей… Хочется верить, что я всегда буду воевать. Да, меня могут убить… как и вы всегда можете умереть при родах. Но не бойся: в этом бою я не погибну: там всего лишь крестьяне.

И правда, чего это она? Все талмериды либо разводят скот, либо воюют, но обычно делают и то, и другое, а Виэльди талмерид, хоть и вериец.

— Я просто боюсь тебя потерять… Но ты прав, — пробормотала Данеска.

Кажется, он не услышал: недоуменно нахмурил брови и склонил голову набок.

— Ты прав, — повторила она громче, и лицо Виэльди разгладилось.

Он провел рукой по слюде, будто лаская, потом коснулся пальцами своих губ и снова приложил их к слюде.

…Прощается… сейчас уйдет.

Данеска угадала: Виэльди посмотрел на нее долгим печальным взглядом, затем развернулся и ушел.

Ну и какой теперь пояс? Только смотреть в окно, видеть далекий горизонт, побурелые травы, одинокую ветку терна, колыхаемую ленивым ветром, и вспоминать, вспоминать, как Виэльди стоял здесь, как говорил, как гладил рукой слюду — и сознавать, что он долго, невыносимо долго к ней не придет, не постучит в дверь или окно. Когда же отец выпустит Данеску, она не встретит Виэльди ни в доме, ни на подворье, ни в степи…

…Пусть вечный Ворон укроет тебя крылом и защитит. Потому что если ты погибнешь — я тоже умру.

На закате за дверью раздались шаги, и Данеска дернулась. В голове затрепетались безумные мысли: вдруг это Виэльди? Вдруг не уехал? Вдруг сейчас ее украдет? Впрочем, она их быстро отбросила как чересчур наивные.

Может, это вторая мать несет еду? Нет, шаги явно не женские…

Сомнения скоро разрешились: лязгнул замок, и вошел отец. Почему-то от него веяло дымом лечебных трав и хвои. Он что, захворал? Вообще-то больным не выглядит: как всегда бодрый и, кажется, довольный — на лице полуулыбка.

— Милая моя, — заговорил Андио Каммейра и прошел на середину комнаты. — Мне жаль, что пришлось тебя запереть. Завтра ты можешь выйти.

…Ну конечно! Виэльди же уехал!

— Ладно, — буркнула она.

— Ну, не обижайся. Конечно, я зол на тебя и твоего брата, но…

— Он мне не брат!

Отец притворился, будто не услышал.

— Но все же я не хочу лишать тебя последних свободных дней на родине.

— Виэльди не брат мне! — снова крикнула Данеска: так-то, пусть не думает, что можно не обращать внимания на ее слова.

— Кхм… Я так и знал, что он не удержится и скажет тебе, но… Сядь, дочка, — каудихо опустился на покрытый тонким шерстяным полотном диванчик, похлопал по нему рукой. — Ну же, присядь со мной рядом. Поговорим. Может, и поймем друг друга.

Данеска нахмурилась, фыркнула, однако подчинилась.

— Значит, вы с Виэльди… вроде как любовники.

— Да! — она глянула на отца с вызовом, ожидая любой отповеди, но ее не последовало.

— Не повезло вам, что уж говорить. Не повезло… — он погладил ее плечо и скорбно покачал головой. — Ну и что же вы думаете делать дальше? Если я соглашусь на…

— А ты согласишься?! — в душе зажглась надежда.

— Не знаю… Все-таки вы оба — да, оба! — мои дети. Конечно, я желаю вам счастья, но…

— Но?

— Будете ли вы счастливы? Ты — может быть. Какое-то время. А потом? Мужчинам нужно чуть больше, чем любимая женщина рядом. Понимаешь?

— Нет! — Данеска попыталась встать, но отец удержал.

— Родная! — он развернул ее ладонь и поцеловал. — Я же за вас тревожусь! Ну подумай: что вас ждет? В будущем Виэльди стал бы главой клана и, скорее всего, каудихо, но если возьмет тебя в жены, то не станет ни тем, ни другим.

— Мы на это готовы!

— Ты готова. А он? Сейчас — может быть. Однако он мужчина, молодой мужчина, в нем кровь бурлит, и страсть он принимает за любовь. Не хотелось бы тебе об этом говорить, но… мужская страсть недолговечна. Знаешь, сколько мнимых «избранниц» у меня было до того, как я женился на твоей матери? И каждая казалась единственной и последней. Пока кровь не остыла, я и не знал, что такое любовь. Это вы, женщины, способны полюбить сразу и навсегда, а мы нет. Вот ты его спрашивала, сколько у него до тебя было любовниц? А скольких из них он принимал за возлюбленных?

— Ты… ты же намеренно пытаешься меня…

— Конечно! Намеренно! Я пытаюсь удержать тебя от ошибки! — отец снова погладил ее по плечу. — Ну сколько раз вы были вместе? Два, три, четыре? Это ничто! Страсть, его страсть остынет рано или поздно. Он захочет других женщин, а их будет немало… хотя бы в тех же походах. А он уже будет связан с тобой… Из-за тебя не возглавит даже клан и уж тем более всех талмеридов. Ты желаешь ему такой судьбы? А себе? Хочешь превратиться в нелюбимую жену вместо того, чтобы остаться любимой сестрой? Братская любовь, как и отцовская, вечна, а любовь мужская — по крайней мере в его возрасте, — переменчива.

— А любовь наследника, значит, будет неизменной, — с издевкой бросила Данеска. — Мы с ним даже ни разу не виделись!

— Вам придется учиться понимать друг друга, любить друг друга. Но главное, что ваши головы не будут затуманены наивными мечтами.

Данеска скинула его руку с плеча и вскочила.

— Хватит! Я тебя знаю, ты хитрый! Пытаешься меня убедить в том, во что сам не веришь! Тебе просто выгодно выдать меня за наследника, вот и все!

— Я не отрицаю: да, мне это выгодно, — отец поднялся вслед за ней. — Но выгодно не больше, чем видеть своих детей счастливыми или хотя бы довольными жизнью. А эти… отношения… между тобой и Виэльди не принесут счастья ни тебе, ни ему.

— Да я…

— Да ты просто подумай над моими словами. Вашей так называемой любви и одной луны не исполнилось, а на пути Виэльди, повторюсь, встретится еще немало женщин. К тому же он вынужден будет превратиться в простого воина. В лучшем случае. А может, вообще в наемника? Или в предводителя разбойничьей шайки? Ведь среди талмеридов вы станете изгоями, и даже я этому не помешаю. Ты правда хочешь, чтобы его постигла такая участь? Думаешь, он скажет тебе за это спасибо? Через пять лет? Через десять?

Данеска растерялась, не зная, что ответить: стояла, распахнув глаза, испепеляя отца взглядом: то, что он говорил, было до отвращения похоже на правду, но как же не хотелось с ней соглашаться!

— Подумай, дочь. О большем я не прошу: просто подумай.

Андио Каммейра поцеловал ее в лоб, потрепал за щеку и вышел за дверь.

…Виэльди уже сейчас отправился в военный поход. И там, в походе, будут женщины… Что если он вернется и привезет с собой красивую пленницу?..

Глава 7

— Проклятый задохлик! Да лучше бы ты в брюхе матери подох! Да я тебе все твои рыжие космы повыдергаю! Безмозглый червяк, ублюдок!

«Объяснить, может, отцу-императору значение слова „ублюдок“?» — мысленно усмехнулся Ашезир.

Крики родителя и оскорбления он давно научился воспринимать, как ничего не значащий шум. Главное при этом не спорить, не оправдываться и даже не извиняться, иначе император перейдет от слов к делу: все начнется с оплеух, а закончится побоями — кулаками, ногами или плетью, если та под руку подвернется. На лице никаких следов не останется, в этом император поднаторел — конечно, столько лет тренировался! На нем!

Отец никогда его не бил его при людях, потому для большинства подданных Ашезир — принц, наследник, которому грубого слова сказать нельзя, к которому прикоснуться страшно. Для большинства, но не для всех. Некоторые ли-нессеры догадывались, а многие рабы даже знали, каково на самом деле приходится сыну «божественного». Ведь кто как не рабы, эти люди-невидимки, смазывали целебными мазями его кровоподтеки и отпаивали лечебными настоями?

Когда-нибудь Ашезир не выдержит и убьет императора, потому что это не отец — враг. Жаль, нельзя сделать это просто так: нужно, чтобы никто не подумал на Ашезира. Значит, по-прежнему придется молчать, опускать глаза, сносить ругань и побои — в конце концов, не впервой. Потом, глядишь, отец окажется на крутой лестнице, а вокруг никого больше не будет…

А ведь когда-то Ашезир был счастлив! Его воспитывали в подчинении, но не обижали. Он должен был стать помощником брата-императора, причем на не слишком значимой должности — чтобы не возникло соблазна устроить заговор, захватить власть: вражда между двумя наследниками еще куда ни шло, но когда жаждущих власти больше, это чревато развалом страны. В Империи Шахензи порой бывали междоусобицы из-за того, что два принца не могли поделить престол. Но с его братьями такого бы не случилось! Смешливый Зерлит и вдумчивый Фриех всегда ладили друг с другом, а еще любили Ашезира.

Эх, где то блаженное время, когда старшие братья были живы?! Одного из них отец готовил к трону, другого к должности главного советника, а на третьего сына обращал не больше внимания, чем на кошку.

Все изменилось, когда умер сначала Зерлит, потом Фриех, и отец принялся готовить к власти Ашезира.

Наследник поневоле… Какая нелепость!

Интересно, старших сыновей император тоже избивал? Вряд ли. Ну, если только в детстве: потом Зерлит и Фриех стали такими воинами, что отец бы с ними не справился. Другое дело Ашезир — слабый, хворый…

Сейчас отец гневался из-за вчерашней охоты: Ашезир начал задыхаться и сполз с лошади, к нему приставили лекаря, и охота продолжилась без него. Император узнал — и вот расплата.

— Опозорился сам и меня опозорил! Сукин ты сын! Да я тебя…

Первая оплеуха. Нужно стерпеть, даже не поморщиться: чему-чему, а этому отец научил еще в детстве. В том возрасте Ашезир кричал и плакал, а император приговаривал:

— Не смей ныть! Ты не девка, а принц! Буду учить, пока не замолкнешь!

И учил. Кулаками. И научил. Ашезир стискивал зубы, до крови прикусывал язык, но — молчал.

Смолчал он и теперь, когда щеку обожгла вторая, а потом третья оплеуха: стоял перед отцом-императором, опустив взгляд, и даже не дернулся.

Ох, не догадывается родитель, что взрастил своего будущего убийцу!

До серьезных побоев нынче не дошло. Император всего лишь толкнул его в плечо и бросил:

— Ничтожество!

Протопал по блестящему мраморному полу, выругался себе под нос, повздыхал и, усевшись в резное кресло у окна, подманил Ашезира пальцем.

— Я внимаю, божественный, — приблизившись, сказал Ашезир и наконец посмотрел на отца.

Он ненавидел каждую черточку этой проклятой рожи! Острый подбородок и тонкий загнутый нос, впалые щеки и сизо-черная щетина, глаза навыкате и родинка поросячьего цвета под одним из них.

— Да уж! Внимай! Может, хоть на это ты способен, — император фыркнул и заговорил спокойнее: — От Каммейры вчера доставили послание… ответ. Так что твой брак с его дочерью дело решенное. Понял?

— Да, божественный, — Ашезир склонил голову.

О том, что его женой станет степная дикарка, он узнал еще год назад, но раз отец заговорил об этом сейчас и как будто забыл о позорной охоте, значит, невесту вот-вот привезут.

Это немного удручало, но у Ашезира и в мыслях не было противиться браку: союз с Каммейрой — дело выгодное. Просто жаль, что будущая жена — степнячка, а значит, смуглая лицом. Ашезир же любил светлокожих и светловолосых. Еще, как рассказывают, степнячки никогда не моются, говорить толком не умеют и совокупляются с каждым мужчиной, которого встретят у себя в степи — сразу задирают платье и раздвигают ноги. Последнее, конечно, выдумка, но дыма без огня не бывает: неспроста же пошли такие байки.

Ну да ладно, о чистоте тела жены позаботятся рабыни, когда станут подготавливать ее для Ашезира, остальное неважно. Он не обязан с ней разговаривать и не обязан каждый день быть ей мужем: достаточно приходить к ней раз в неделю, а потом и реже… Главная задача жены — родить ему сына, но как раз в этом степнячки вроде хороши: плодятся, как крысы. У Андио Каммейры, правда, только сын и дочь… но его женой, кажется, была не талмеридка.

— Постарайся хотя бы перед дикаркой не опозориться, — проворчал отец. — Точнее, перед ее отцом. Перед ней-то не осрамишься, небось? Знаю я о твоих… забавах. Только лежа и умеешь воевать, сучоныш. Да я бы лишил тебя всех шлюх, но ты же тогда на грязных кухонных девок начнешь кидаться!

Главное в разговоре с отцом-императором — соглашаться. А если не согласен, то молчать и терпеть, а не спорить или оправдываться.

— Все, проваливай! Видеть тебя не хочу, такого наследничка. Одна надежда: мой младшенький окажется нормальным. Дожить бы до его возмужания!

…Не доживешь. Даже моя любовь к брату не поможет.

В младшем брате Ашезир и впрямь души не чаял. Ну разве можно не любить восьмилетнего сорванца, который, захлебываясь словами, делился с ним своими успехами и неудачами? Проиграл товарищам в битве на мечах — беда. На охоте подстрелил косулю — радость! Погнался за вредной девчонкой, догнал, а она вместо того, чтобы испугаться, дразниться начала — возмущение. Когда-то и Ашезир был таким… пока отец не соизволил обратить на него внимание, будь он проклят!

Вернувшись в свои покои, Ашезир понял, что «разговор» с отцом все же испортил настроение: в душе клубилась вязкая смесь из злости и обиды, причем не утихала, а скорее усиливалась. С этим нужно что-то делать…

Он выглянул за дверь и приказал одному из стражников:

— Пойди к Хризанте и скажи: я хочу ее видеть.

Хризанта была одной из его наложниц или, как обозвал их отец, «шлюх». Вообще-то император преувеличивал и сильно. У Ашезира только две любимые женщины, и если отец правда их отнимет, придется какое-то время провести в воздержании — пока не найдется новая любовница по вкусу.

Ожидая Хризанту, Ашезир опустился на жесткое ложе и, не зная чем занять взгляд, принялся рассматривать ненавистное помещение. Здесь все, абсолютно все выбрал или одобрил император: и ковер на полу, усеянный изображениями битв, и мечи на стенах, и огромную картину, на которой кто-то из правителей попирал ногами врагов и рабов. Отвратительнее всего была оскаленная кабанья башка над камином.

Когда Ашезир станет императором, он прикажет все здесь изменить. Пусть кровать будет мягкой, на ковре вьются простые узоры, на картинах резвятся девы, а над камином висит… да ничего не висит! Ашезир плохой воин и охотник, что поделать, хорошим никогда не станет, так зачем смотреть на героев, сражения, охотничьи трофеи? Только зря душу травить. Мечи он, правда, оставит: они красивы.

Наложница не заставила себя долго ждать.

Она появилась на пороге, окутанная в золото свечей и струящуюся шелковую накидку. Миг — и тонкое полотно скользнуло вниз, упало у ее ног сверкающим облаком — теперь Хризанта стояла перед Ашезиром в полупрозрачном красном платье и улыбалась манящей улыбкой. Белокурые локоны лежали на плечах и пышной груди, достигали тонкой талии, крутых бедер, а на кончиках завивались крупными кольцами.

Любовница приблизилась, опустилась подле ног Ашезира и поцеловала его руку — не так, как положено подданным: сначала погладила тыльную сторону ладони, затем развернула ее и потерлась щекой. Высунув кончик языка, провела им, щекоча, от подушечек пальцев до запястья.

— Разденься, — чуть охрипшим голосом велел Ашезир.

Хризанта поднялась и отступила на несколько шагов. Одну руку запустила в свои волосы, поиграла прядями, другой заскользила по телу, смяла груди… Потом ее пальцы поползли ниже, замерли между ног… Одновременно она покусывала губы и постанывала, вращала бедрами и выгибала спину так, что соски выступали через отверстия в кружеве, словно приглашая коснуться их губами, зубами…

Какая же она сладкая! До чего приятно владеть женщиной, которая понимает, что и как ему нравится! Неважно, искренне она возбуждена или притворяется — главное, что делает это красиво.

Хризанта начала раздеваться… Стянула платье с плеч, обнажила грудь с дерзко-торчащими сосками и немного помедлила, прежде чем снять его полностью.

Наконец красное кружево легло у ее щиколоток, теперь она стояла перед ним обнаженная и ждала.

Некоторое время Ашезир разглядывал наложницу, любуясь, затем поманил к себе. Она приблизилась плавным, неторопливым шагом, встала почти вплотную и раздвинула ноги. Знала, что сначала он будет наслаждаться, трогая и гладя ее, — наверное, так скульпторы гладят глину, превращая ее в прекрасные изваяния…

Возбуждение становилось все сильнее, хотелось взять Хризанту прямо сейчас — и одновременно оттянуть момент, дольше понаслаждаться.

В конце концов Ашезир не выдержал — дернул ее к себе, затем развернул спиной.

Любовница поняла без слов, раздвинула ноги еще шире и, нагнувшись, уперлась руками в пол. Ашезир скользнул пальцами по ее раскрытой промежности. Горячая, влажная! Не удержаться и не нужно!

Он снял кафтан, приспустил штаны и вошел в нее. Хризанта двигалась навстречу, стонала и время от времени вскрикивала. Сладкая, какая сладкая!

Извергнув семя, он зарычал, замер на несколько мгновений, потом отстранил наложницу и бросил:

— Спасибо, милая, ты настоящее чудо. Теперь можешь идти.

— Это тебе спасибо, мой принц, — проворковала Хризанта, поцеловала его руку, затем оделась и, набросив накидку, скрылась за дверью.

Ашезир, все еще тяжело дыша, опрокинулся на кровать.

Хорошо, до чего хорошо! Определенно, любовные утехи спасают от дурного настроения куда лучше, чем самоубеждения, успокаивающие зелья или пьяный сок.

Он проснулся оттого, что громко хлопнула дверь. Кто-то вошел…

«Кто-то»? Да во всем Шахензи существует лишь один человек, способный вот так запросто вваливаться в покои наследника!

Ашезир подскочил на ложе и уставился на отца. Тот прошел вперед, встал у изголовья кровати, наполовину загородив спиной одно из окон, и пихнул сына в бок.

— Вставай! Хватит отлеживаться, уже давно утро.

Ашезир глянул за его спину: через окно пробивался бледный свет, по стеклу ползли серые капли, соединялись в размытые узоры и снова растекались в стороны. Что ж, и впрямь наступило утро, но вряд ли давно: просто отец, проглоти его бездна, привык вскакивать до солнца. Ну, если можно так сказать, учитывая, что солнце в этой проклятой стране и без того слишком часто скрывается за тучами, а сейчас еще и осень близится.

— Ты что, не расслышал?! — император снова пихнул его в бок, Ашезир встрепенулся, сбрасывая остатки сна, и вылез из кровати. — Так-то лучше, — проворчал отец. — А теперь приди в себя и слушай.

— Да, божественный.

Он стоял перед отцом в одной ночной рубахе, больше всего на свете желая забраться обратно под теплое одеяло; по телу ползли мурашки, волосы на руках и ногах вздыбились. Огонь в камине погас еще ночью, но позвать слуг, чтобы развели новый, император, конечно, не позволит, не сейчас. Скорее в очередной раз обзовет слабаком. Ему-то самому, разумеется, не холодно, он в теплом кафтане, шерстяных штанах и высоких ботинках. Зато Ашезир босой, а зябкий воздух пробирается под тонкую льняную сорочку. Быстрей бы отец сказал, для чего явился, а то вот-вот зубы начнут стучать!

Император прошествовал к креслу и грузно в него опустился. Проклятье! Значит, разговор намечается длинный — по крайней мере, не короткий.

— Набрось на себя что-нибудь, а то смотреть на тебя тошно. Только быстрей! — отец окинул его брезгливым взглядом.

Ну слава богам! Ашезир спешно всунул ноги в ботинки, сорвал с дивана шерстяное покрывало и, закутавшись в него, приблизился к императору.

— Можешь сесть, — буркнул тот, и Ашезир подчинился — опустился на краешек прикроватного сундука. — Я думал весь вчерашний вечер и сегодняшнее утро, и вот что решил… — отец помедлил, сцепил руки и уперся в них подбородком. — Отправляйся-ка ты в старую столицу. Завтра же.

Это что, ссылка? Несколько лет назад туда же, в Дейширу, отец отослал его мать — свою супругу. Преподносилось это как «императрице полезен морской воздух», но все, конечно, понимали что к чему. Теперь, выходит, император решил убрать с глаз долой и нелюбимого сына? Это плохо. Если Ашезир будет там, а не здесь, то не сможет убить родителя. Скорее уж тот подошлет к нему убийц, чтобы освободить дорогу более достойному наследнику…

— Как прикажешь… — пробормотал он. — Но зачем…

— Молчать! Глупые вопросы потом! А сейчас слушай и внимательно. Я не знаю, когда Каммейра привезет свою дочь, но в письме он намекал, что скоро. — Надо же, император говорит не то, чего ждал Ашезир! — Раньше я хотел, чтобы их там встретили знатные посланники, а затем проводили сюда. Теперь же думаю… — он поморщился и отмахнулся. — Ладно, не твое дело, что я думаю. В общем, будет лучше, если их встретишь ты. Когда они заявятся, будь добр, не отпускай этого старого лиса от себя, не давай ему покидать дворец и с кем-то встречаться наедине. Сделай так, чтобы у него даже времени на это не оставалось! Чем хочешь займи: устраивай пиры, показывай город, храмы… Вывези его на охоту… Или нет, на охоту не надо. Вспоминая твой недавний «подвиг»… — отец с издевкой ухмыльнулся. — И постарайся как можно быстрее доставить их сюда, даже если Каммейра станет тянуть время, прикрываться усталостью дочери или еще чем-то. Хотя бы с этим справишься, надеюсь?! Должны же у тебя быть ну хоть какие-то способности! Даже у тебя.

— Божественный! Я приложу все силы, чтобы оправдать твое доверие, оно для меня дороже самоцветов! — воскликнул Ашезир. — Я благодарен, как только может быть благодарен сын и подданный!

Уголки губ отца дрогнули в скупой улыбке — пожалуй, это высшее проявление того, что наследник наконец чем-то ему угодил. Ясно, чем — лестью.

— Тогда начинай собираться. И проследи, чтобы дары для Каммейры подготовили. Вечером зайдешь ко мне, я проверю, все ли ты сделал, как нужно. Заодно расскажу подробнее, что от тебя требуется.

Император протянул руку в благосклонном жесте и, дождавшись, пока сын коснется ее губами, удалился.

Шаги отца смолкли за дверью, и Ашезир переоделся, затем велел рабам растопить камин — скоро затрещало уютное пламя, изгоняя промозглую сырость.

Ашезир пододвинул скамейку ближе к огню и устремил взгляд на ярко-рыжие лепестки — так лучше думалось.

Выходит, отец отправляет не в ссылку, а с поручением… Если так, то замечательно. Можно хоть какое-то время отдохнуть от императора, к тому же повидаться с матушкой: за год они встречались только три раза, когда она приезжала на крупные праздники.

Да… все это хорошо, однако поразмыслить надо о другом: о Каммейре. Отец не доверяет своему союзнику, опасается его, это понятно. Как понятно и то, чего он хочет добиться впоследствии — окончательно укрепиться на завоеванных землях, а затем покорить и талмеридов тоже. Сейчас это сложно сделать, ведь те края далеко за морем, без поддержки степняков их не удержать, но император уже предпринимает первые шаги. Переселяет туда некоторых воинов и их семьи — чтобы мужчинам не пришло в голову жениться на местных жительницах, — отдает им под опеку кое-какие земли, позволяя собирать с них подати. Старается отправлять за море и людей и из простонародья, чтобы те создавали новые — шахензийские — поселения. Добровольцев, правда, мало, но это пока.

В общем-то ясно, что и зачем нужно Империи, и отец все правильно делает, Ашезир на его месте поступал бы так же.

А чего хочет Каммейра? Талмериды заключили союз с Шахензи, чтобы самим остаться свободными, но когда то было? Еще и дед Ашезира, пожалуй, не родился. Вряд ли степняков по-прежнему устраивает всего лишь свобода от податей и власти императора. Тем более теперь, когда, не будь Империи, они сами давно бы захватили разрозненные и ослабленные гнетом равнинные земли.

…Ну же, Ашезир, думай… Представь, что ты — Андио Каммейра, ты на его месте и в тех же условиях, что он… Чего ты хочешь, к чему стремишься? В чем видишь свою выгоду? Нужна ли тебе сильная Шахензийская Империя? Разумеется нет. Значит, она должна ослабнуть. Как? Междоусобицы? Но их уже давно не было, нет и ничто не предвещает. Империя богата, власть правителя крепка, подданные его боятся и, как ни странно, любят… Но если бы на троне оказался слабый император…

Вот оно! Слабый император! Ну конечно! Поэтому Каммейра и решил породниться с будущим правителем, которого все считают безвольным, это не секрет. Да и как не считать, если сам император относится к сыну с явным пренебрежением? До Каммейры не могли не дойти такие слухи — к гадалке не ходи, у главного талмерида есть в Империи люди, доносящие ему обо всем. Причем это кто-то из знати… Неспроста отец велел не давать степняку ни с кем встречаться наедине…

Что же получается? Каммейра выдаст свою дочь за Ашезира, чтобы она, а через нее и сам каудихо оказывали влияние на слабого будущего императора.

А как насчет императора нынешнего? Он не может не догадываться о том, о чем начал догадываться Ашезир. И все-таки согласен женить его на степнячке… Почему? Есть лишь одно разумное объяснение: отец не собирается оставлять ему трон. Эти его слова, брошенные в запале: «Одна надежда: мой младшенький окажется нормальным. Дожить бы до его возмужания!» — выдали истинные намерения.

Какую же судьбу император уготовил Ашезиру? Смерть или ссылку на окраины страны?

А, какая разница! Главное, понять, что с этим делать…

Ашезира всегда удручала молва о его безволии, ведь при таком к нему отношении будет непросто укрепиться на престоле — ли-нессеры попытаются править от его имени, а когда не выйдет, захотят свергнуть. Однако досадные слухи могут принести и пользу… если Каммейра убедится в их правдивости.

Ашезир сделает все, чтобы убедился и даже больше: при встрече с будущем тестем покажет себя не только слабым, но и доверчиво-бестолковым. Пусть Каммейра порадуется, а там, глядишь, захочет ускорить события. Как знать, вдруг удастся убить отца руками талмерида? Тогда Ашезир останется вне подозрений, при поддержке степняка взойдет на престол и какое-то время будет изображать послушного зятя: издалека это не так уж сложно сделать. А потом…

Ашезир взлохматил волосы, передернул плечами и поднялся со скамьи: рано думать о «потом», сначала нужно произвести на Каммейру нужное впечатление, жениться на его дочери и избавиться от собственного отца до того, как повзрослеет братишка. Вот потом уже можно размышлять о «потом».

Он глянул в окно — дождь прекратился, и даже капли на стекле высохли. Сколько же времени он просидел, погруженный в мысли? Если император узнает, что Ашезир еще не начал готовиться к отъезду, то не поздоровится, если не хуже: отец может передумать и оставить его в столице. Нельзя этого допустить!

Он выглянул из покоев и велел позвать главного оружейника и казначея: нужно, чтобы подготовили дары для каудихо и его дочери.

Глава 8

— Степь зря называют бескрайней, — хмыкнул Сарэнди и обвел рукой вокруг, показывая на заросли кустарников и темнеющие поодаль рощи, которыми сменились безлесые просторы.

Похоже, приятель снова хотел завязать беседу и неудивительно: Виэльди с войском уже второй день в пути, а без разговоров ехать скучно. И то сказать: чем еще заняться? Дорога, дорога, три деревни, куда заехали взять (ну или отобрать) кое-какую снедь на прокорм всадникам — и снова дорога.

— Хотя даже у моря есть край… — продолжил Сарэнди, — Говорят, там, на другом берегу, живут люди с лошадиными головами, а за спиной у них крылья.

— Нет, — усмехнулся Виэльди, — там обычные люди и обычные царства. Ну типа Империи.

— Откуда ты знаешь? — друг недоверчиво нахмурился.

— Так я ведь жил среди имперцев, вот и наслушался. Они часто отправляют туда корабли.

— Как это? Зачем корабли? Имперцы же сами на том краю.

— Не совсем… Они на полуострове, между нашим берегом и тем. — Сарэнди, похоже, не очень понял, и Виэльди махнул рукой. — Ладно, не думай об этом. А корабли они туда отправляют для разного: то торговать, то воевать. Еще из тех земель привозят женщин с белыми волосами.

— Седых, что ли? Зачем им такие?

— Да не седых, а… знаешь, цвет такой, как… — Виэльди помедлил, пытаясь придумать сравнение, которое товарищу будет понятно. Взгляд упал на светло-соловую лошадь. — Вот! Примерно такой.

— А! Так то не белый — почти желтый. Но все равно чудно. Может, возьмешь меня в Империю, когда вместе с каудихо туда отправишься? Поглядеть бы на диковинки…

— Хорошо, — сказал Виэльди и улыбнулся.

Все-таки многие молодые талмериды ну сущие дети! Удивительно, как сила, воинственность и охотничья смекалка сочетаются в них с доверчивостью, наивным любопытством и полным незнанием того, что творится за пределами равнинных земель.

Виэльди тоже был бы таким, если не горная школа, где познакомился со сверстниками из разных стран, и не последующие два года в Империи. Несомненно, отец потому и отправил его из дома — будущему каудихо нужно знать и понимать куда больше, чем простым талмеридам и даже главам кланов.

Да только станет ли Виэльди каудихо, или старания Андио Каммейры окажутся напрасными? Не хочется подводить отца и не хочется отказываться от Данески, а выбор сделать надо. Самый сложный выбор за всю жизнь… Да что там «сложный»?! Какое бы решение он ни принял — это будет первое настоящее решение, оно повлияет на всех: на него и Данеску, на отца и талмеридов, даже на Империю.

Виэльди потер виски и встряхнул волосами, отгоняя мысли о выборе: не стоит думать о нем сейчас, перед боем. Не время и не место.

— Инмо! — окликнул Виэльди риехото — всадника-знающего-равнины-как-свои-пять-пальцев. — Это, случаем, не Нирские земли впереди?

На горизонте, уже замутненном сумерками, торчали обугленные стволы каких-то деревьев. Может, крестьяне выжигали рощу, чтобы потом использовать землю под посевы, а может, это следы восстания: при хорошем ветре огонь вполне мог перекинуться с горящего селения дальше.

Седовласый Инмо подъехал к Виэльди и, с достоинством кивнув, сказал:

— Так и есть.

— Почему же ты молчал?!

Риехото нахмурился, глянул на него с изумлением, даже возмущением, и пожал плечами.

— Думал, ты и сам знаешь. Вон там, — он вытянул палец, указывая вдаль и вправо от сгоревшей рощи, — холм. Видишь? На нем столица княжества.

— Вижу, понял… — ответил Виэльди, затем улыбнулся и хлопнул Инмо по плечу: — Не обижайся, но откуда мне было знать? Я ж недавно на равнины вернулся! А раньше, когда соплёнком был, разве кто брал меня в дальние походы?

Отец с детства внушал, что ни главе клана, ни каудихо, если он хочет быть любим сородичами, нельзя быть высокомерным: талмериды слишком горды. А еще нет ничего зазорного в том, чтобы спросить, чего не знаешь.

В который раз Андио Каммейра оказался прав. Лицо Инмо разгладилось, и он добродушно хохотнул.

— И правда, что-то я запамятовал. Так вот, — он посерьезнел, — это самое начало Нирских земель. Как понимаешь, здесь уже делать нечего: все или сожжено, или разграблено, крестьяне ушли. Надо двигаться вглубь.

— Но уже завтра. До темноты мы только до этих головешек успеем добраться… Нужно становиться на ночлег. Знаешь, где здесь ближайший ручей или река?

— Конечно, — риехото махнул рукой налево. — Тут неподалеку овраг, а на дне ручей.

— Овраг? — Виэльди с сомнением качнул головой.

— Да он неглубокий! Кони к водопою без труда спустятся, как и люди. А лагерь наверху разобьем.

* * *

Первое поселение, в которое всадники въехали, встретило их пустыми домами, трупами и безмолвием — это если не считать жужжащих над телами мух и карканья ворон, слетевшихся на пиршество. Мертвецы — мужчины, женщины и даже дети, полураздетые, обезображенные, уже начавшие разлагаться, — валялись, раскинувшись в уродливых позах, кто где: на улице и у дверей, внутри домов и сараев. Двое повисли на бортиках колодца, и издалека казалось, будто они что-то там высматривают. Утреннее солнце освещало отвратительное зрелище, делая его еще более мерзким, в воздухе висел сладковатый запах гнили.

Можно было сразу уйти, но талмериды не ушли — пять всадников во главе с Виэльди спешились и двинулись к середине поселения, попутно заглядывая в дома: вряд ли встретится кто живой, но вдруг? Хотя бы перепуганный, забившийся под скамью ребенок — если повезет, от него можно будет узнать, что здесь случилось.

Никого из выживших они, впрочем, не нашли — видимо, те, кто мог сбежать, сбежали. Зато увиденное на другой окраине заставило замереть: там, привязанный к столбу за запястья и щиколотки, висел обнаженный мужчина. На нижней части лица, на груди и ногах — запекшаяся до черноты кровавая корка, уши отрезаны, как и нос: вместо него зияет рана. Но самое ужасное — это пах, на котором не осталось мужских органов. Зато они торчали в раззявленном рту…

Виэльди скривился, а Рульто по прозвищу Дед-говорун сжал его плечо и сказал:

— Отвратительно, да… — и добавил, обращаясь к остальным: — Вот вам и мирные крестьяне…

— Крестьяне? — переспросил Сарэнди.

— Да, крестьяне, — подтвердил риехото Инмо. — Поселение-то имперское… но, правда, не воинское. А это, — он кивнул на оскверненный труп, — наверняка имперский старейшина, предводитель или что-то вроде того.

— Что же нужно сделать, чтобы довести трусливых земледельцев до… такого? — протянул Сарэнди.

Дед-говорун присвистнул и бросил:

— Э, юноша, я бы не стал проверять и тебе не советую. Это храбрецы убьют — и всего делов. Трусы же, если их довести, и если они почувствуют свою силу, способны на многое. Сам видишь.

— А каудихо утверждал, что тут всего лишь волнения… — пробормотал Виэльди.

— Когда к нему отправляли посланцев, наверняка так и было. Но пока они до него доехали, пока мы добрались сюда. Волнениям не так много нужно, чтобы перерасти в мятеж.

— Ладно, поджигаем здесь все и уходим, — приказал Виэльди, наконец овладев собой. — А то, не ровен час, мор родится и пойдет гулять. Поищите в домах масло. А не найдете, так тащите сено.

Ему подчинилась, иначе и быть не могло, ведь приказ разумен: воины и масло нашли, и сено приволокли. Когда занялся ближайший дом, они быстрым шагом двинулись к остальным талмеридам, поджидавшим с той стороны селения.

В следующей деревне — уже нирийской, стоявшей рядом вытоптанным полем, — оказались только три мужа, а все остальные — женщины, дети и старики. Они высыпали из хижин, тут же скрылись обратно, так что пришлось вытаскивать их силой. Исхудалые, с озлобленными взглядами жители сгрудились в толпу и смотрели на талмеридов не просто с неприязнью — с ненавистью. Неприятно, конечно, но чего еще ожидать?

— Где остальные мужчины?! — рявкнул Виэльди.

Крестьяне молчали, лишь один старик выдвинулся вперед.

— Вот тебе! — он сложил пальцы в срамном жесте и хрипло рассмеялся. — Псы смердящие! За кость с имперского стола на все готовы, да?! Ну так и делайте, что хозяин велел. А мы все равно не отступим, ничегошеньки от нас не узнаете!

— Не узнаем и ладно, — бросил Виэльди. Отец велел не разорять эти земли, но без этого, видят духи, не обойтись. Он обернулся к воинам. — Поджигайте дома!

Вообще-то сначала полагалось их разграбить, но тут вряд ли есть что брать, поэтому лучше не терять время. А крестьяне… они разбегутся, как только начнется пожар.

Так и вышло: никто не хотел сгореть заживо или задохнуться в дыму. Женщины подхватывали детей и неслись прочь, умчались и мужчины. Только дерзкий старик не сдвинулся с места и, раскинув руки, выкрикивал проклятия. Не похоже, чтобы он тронулся умом — скорее, настолько велика была его ненависть, что он предпочитал погибнуть, но не отступить. Может, имперцы или талмериды убили всех его родных, кто знает?

Виэльди вложил стрелу в лук и — спустил. Она вонзилась прямо в сердце старика: как ни крути, а он заслужил легкую смерть.

Талмериды нагнали восстание, катившееся все дальше и дальше, лишь спустя еще несколько селений. Можно сказать, повезло: разъяренная толпа осадила имперский городок, обнесенный частоколом, и пока не могла прорваться внутрь. Если бы не наткнулись на нее сейчас, потом пришлось бы вылавливать мятежные отряды где-нибудь в лесах.

Заслышав и завидев талмеридов, толпа не разбежалась, а, напротив, повернулась к ним, ощерилась кольями, косами, копьями, стрелами. Даже мечи сверкнули: конечно, чернь успела обобрать убитых имперцев. Но мало иметь оружие — нужно им владеть. Талмериды легко раздавили бы и разогнали толпу, если не одно но: среди нее оказалось немало всадников и, судя по всему, настоящих воинов. Очевидно, они и направляли восстание, не давая вчерашним земледельцам разбежаться.

Виэльди подал знак своим людям. Те рассредоточились, засыпая противников стрелами. Сколько же крестьян пало? Десятки, даже больше! Но через трупы перебирались живые, они все прибывали. Вот уже достигли кого-то из талмеридов, облепили коней, пытаясь дотянуться либо до всадников, либо до скакунов. Возле самого Виэльди оказалось больше дюжины крестьян. Лук теперь ни к чему — только копье или меч, а еще сильный, умный Беркут, бьющий копытами по глупым и ничем не защищенным головам!

Поразительно: простонародье угрожает воинам! Хотя раз уж крошечные муравьи способны умертвить человека, то что говорить о людях?

Виэльди давно орудовал двумя руками: в правой копье, в левой меч. Мятежники гибли и гибли, кто с рассеченной головой, кто с проткнутой грудью. Все равно он едва справлялся, и один из крестьян таки дотянулся до него, рассек косой бедро. Несильно и неглубоко, да только кровь из раны полилась сплошным потоком. Если в ближайшее время бой не стихнет, то Виэльди просто ослабеет, чернь стащит его с коня и возьмет голыми руками! Какая нелепая, постыдная смерть!

Он почти отчаялся. Вовсю проклинал себя, каудихо, а заодно всех талмеридов — зачем отправились подавлять восстание отрядом в сорок всадников?! — и тут сражение закончилось.

Нет, не закончилось — оборвалось. Битвы больше не было — одни крестьяне резко, вмиг кинулись бежать, другие побросали оружие и пали на колени, моля о пощаде.

Виэльди с запозданием понял, что произошло: главаря убили, как и большую часть поддерживавших мятеж воинов. Очень вовремя! Еще бы узнать, кто из талмеридов поверг предводителя — и подарить храбрецу свой меч: выкованный из великолепной стали, привезенный из-за моря, стоивший, как два боевых коня.

Жаль, в кутерьме битвы было не понять ни кто главарь, ни кто его убил. Может, это вообще сделал один из имперцев, вышедших из городка, когда мятежники отвлеклись на новых противников. Имперцу Виэльди меч ни за что не пожалует! В конце концов, бунт случился из-за них, из-за этих шепелявых чужеземцев! Сарэнди правильно сказал: это как же нужно довести трусоватых крестьян, чтобы они бросили свои дома, поля, женщин, детей и отправились — о духи! — воевать?!

Противно поддерживать Империю, сражаться за нее, но ничего не поделаешь — приходится идти против… ну да, почти родичей.

В преданиях говорится, что раньше люди равнин были единым народом, и над ними стоял один правитель. Потом большое государство распалось на множество мелких, которые постоянно ссорились между собой. Неудивительно, что спустя сколько-то десятилетий или веков Империя легко их завоевала. Но равнинные жители до сих пор говорят на одном наречии, да и Спящего ворона все чтят. У чужеземцев же и язык иной, и духи, и боги… К тому же они относятся к жителям равнин, как к дикарям.

Отец хочет, чтобы Империя ослабла, тогда можно будет шаг за шагом изгнать отсюда захватчиков — и шаг за шагом объединить разрозненные княжества в одну Талмериду, могущественную и великую. Получится ли?

Виэльди въехал за частокол, и мысли улетучились: нужно было заняться ранеными, похоронить убитых. Последних оказалось шестеро — немалая цена за подавление крестьянского бунта, пусть он был и не совсем обычный.

Виэльди спрыгнул с коня, в глазах потемнело, голова поплыла, он покачнулся и ухватился за гриву Беркута, чтобы не упасть. Только тут и вспомнил о собственной ране. Кровь текла не так сильно, как во время боя, однако и не остановилась. Он снял с себя кольчугу и принялся стаскивать рубаху, чтобы перемотать ею бедро, но в этот миг подошла пожилая женщина, схватила его за руки и, коверкая слова, сказала на языке равнин:

— Воин, тут повязки вот у мне. Перевяжу дай.

Виэльди не стал противиться: радует, что имперцы хоть о чем-то позаботились. Женщина промыла рану, приложила к кровоточащему рассечению сложенную в несколько слоев мягкую ткань, затем обычным шерстяным полотном начала туго перематывать бедро. Какой-то отрок увел Беркута, а лекарша забормотала:

— Мы же не… не мы это. Жизнь вели тут просто, они пришагать и кричали и все другое делать…

— Можешь говорить на своем языке, — сказал Виэльди на шахензийском.

— О! Как хорошо! — обрадовалась женщина и затараторила: — Мы здесь просто жили! Велением императора — да снизойдет на него благословение великого Гшарха, — нас сюда отправили: тех, у кого долги перед ростовщиками, тех, кому наказание за что-то грозило. Мы-то никого не трогали, но потом пришли воины из наших. Разграбили какое-то селение, снасильничали и убили дочь… как это называется? — старосты. Они уехали, а расплачиваться нам пришлось… Ох, если б не вы, и не знаю, что бы с нами сделали!

— Ничего хорошего, — бросил Виэльди, и перед глазами возник привязанный к столбу труп.

Женщина наконец закончила перевязку, он коротко поблагодарил ее и, прихрамывая, двинулся к остальным воинам.

Похоронив убитых и разместив раненых в главном доме, талмериды собрались ехать в столицу Нирии. Пленных крестьян отпустили. Все равно выкуп за них не получить — не от кого. Убивать тем более ни к чему: может, хотя бы половина из них в следующем году начнет возделывать землю, а не подастся в разбойники.

— В седло-то взберешься? — подначил Инмо.

— Если нет, ты поможешь, — усмехнулся Виэльди.

В столице княжества все было из дерева: добротные дома и подгнивающие хижины, сараи и заборы, даже мостовые. Интересно, сколько раз город сгорал? Если заполыхает хоть один дом, даже на окраине, это обернется бедой для всей столицы.

Нирийцы, стоявшие в воротах, после недолгих расспросов пропустили талмеридов, и теперь двое из стражников ехали впереди отряда, показывая путь к дворцу правителя.

Горожане, судя по всему, узнавали в чужих всадниках «псов императора» и не просто уходили с дороги — разбегались. Мужчины при этом бросали злобные взгляды, а женщины опускали головы и надвигали платки чуть ли не на глаза. Можно подумать, тадмериды вот прямо сейчас спрыгнут с коней и ринутся насиловать местных дев! Смешно. Хотя и понятно: уже, наверное, в третьем поколении матери пугают детишек не только хитрой нечистью, крадущей непослушных мальчиков и девочек, но и свирепыми степняками, которые вплетают в волосы глаза убитых врагов.

Виэльди завидел юную девицу, которая, казалось, от страха даже убежать не могла и стояла, широко распахнув глаза и прижав ладошки ко рту. Он не выдержал, направил коня на нее, оскалился и рявкнул:

— Бу-у!

Девица завизжала, подобрала подол и ринулась прочь. Виэльди запрокинул голову и рассмеялся, настолько забавно это было..

Дворец князя, как и все здесь, тоже был деревянным. Высокий, увенчанный остроконечной крышей, украшенный тонкой, как кружева, резьбой, он взмывал к ярко-синему небу, а белое облако, если смотреть под определенным углом, казалось насаженным на флюгер.

Один из сопровождающих нирийцев велел подождать у входа, а сам приблизился к стражникам у входа. О чем они говорили, Виэльди не слышал, но спустя несколько мгновений нириец вернулся и сказал:

— Ты можешь войти, рин-каудихо[1], а твои люди пусть ждут снаружи.

— Нет. Четверо моих воинов войдут со мной. Остальные побудут здесь. — На лице нирийца отразилось сомнение, он явно не знал, что делать. Ладно, Виэльди подскажет: — Иди и передай князю: нас будет пятеро. Если же он не согласится… мы вернемся потом, и нас будет куда больше.

Нириец кивнул и ушел, вернулся спустя полчаса или меньше.

— Ты можешь войти, рин-каудихо, — проворчал он. — С теми четырьмя воинами, которых выбрал.

Он выбрал риехото, Деда-говоруна, еще одного бывалого воина и… Сарэнди: уж очень просящим взглядом смотрел приятель.

Князь принял их в большой и полупустой зале: вдоль стен стояли длинные скамьи, а между ними огромное кресло. В нем сухонький старичок в синих шелковых одеждах и громоздком золотом венце казался едва ли не ребенком. Правда, сам Гриар, видать, не понимал, как нелепо выглядит со стороны, и вздернув подбородок, взирал на гостей, будто сокол на грызунов. За его спиной, обнажив мечи, стояли четыре стражника. Князь не потрудился встать навстречу талмеридам, зато небрежно взмахнул рукой и, словно делая одолжение, прошелестел:

— Зачем пришли? Я готов выслушать, но пусть говорит только рин-каудихо.

Да уж, отец не врал, называя Гриара заносчивым стариканом.

Виэльди шагнул вперед.

— Я рин-каудихо. Я буду говорить, но сначала спрошу: почему твои воины не утихомирили твоих крестьян? Почему это пришлось делать нам?

— А я не заставлял, — хмыкнул старик. — Эти крестьяне только считаются Нирскими, а на самом деле… Все подати с них давно забирает Империя.

— Поэтому ты решил не вмешиваться?

— Ну да. Пусть имперцы сами разбираются. Ну и вы, степняки, тоже.

— То есть это не твои крестьяне?

— Мои, да не совсем… — князь вцепился пальцами в подлокотники кресла.

— Ты не берешь с них подати?

— Беру! — Гриар резко вскинул голову и сощурился. — Но мне достаются крохи! Капля в море! Можно внимания не обращать. Остальное имперцы забирают.

— И все же ты берешь эти крохи…

— Ну да. Хоть что-то, — фыркнул князь. — Но не на меня же крестьяне разгневались. Не я виноват, что имперцы такие жадные: разграбили чернь и довели до бунта.

— Но ты и не думал утихомиривать этот бунт… Значит, готов отказаться от мятежных земель, отдать их нам или имперцам?

— Вот еще! — князь вскочил с кресла. — Ни частички Нирских земель ни вам, ни имперцам не достанется!

— Тогда вернемся к началу беседы: почему не следишь за ними? А подати тем не менее берешь… — Виэльди склонил голову набок и надвинулся на Гриара.

Тот отступил и снова рухнул в кресло.

— Да какие это подати?! Ерунда!

— Почему же не отменил их? Крестьянам любая мелочь помогла бы, и, кто знает, вдруг мятеж тогда не вспыхнул?

— То есть имперцам позволено брать с моих людей все, а мне — ничего?!

— Для начала реши — твои это люди или нет. Если нет, отдай мятежные земли. Если да — следи за ними и не доводи до бунта. Помогай, когда нужно. У нас главы кланов помогают своим людям в неудачные годы, не гнушаются…

— Да какие у вас неудачные годы? — проскрежетал князь. — Вы не сеете, только грабите!

— Не без этого. Однако среди нас есть простые скотоводы, не воины, и когда случается падеж скота, главы кланов не только не берут с них подати, а даже помогают. Но подумай вот о чем: большая часть окраинных поселений сожжена или покинута, поля вытоптаны или тоже сожжены. Как думаешь, велик будет урожай на следующий год?

— Нет, и что? Обойдусь, — князь снова поднялся с кресла. — Нирийцы от него все равно мало что видели.

— А куда пойдут имперцы, если не найдут, где… грабить? Я скажу: они двинутся вглубь твоего княжества, а будешь сопротивляться, тебя просто обезглавят. Ты хочешь этого?

Гриар растерялся, но ненадолго. Запыхтел, сжал кулаки, затем ткнул указательным пальцем в грудь Виэльди и прошипел:

— Ты… Ты… как смеешь! Я не желаю выслушивать поучения какого-то… мальчишки!

— Не желаешь, а придется! — ухмыльнулся Виэльди и сомкнул пальцы на шее князя.

Стражники пытались помешать, но ведь и талмериды не просто так все это время находились за спиной рин-каудихо. Теперь нирийцы и талмериды, обнажив мечи, стояли друг напротив друга: если кто дернется, то завяжется схватка, а она никому не нужна.

Виэльди разжал пальцы, пихнул князя в кресло и процедил, склонившись над ним:

— Если еще хоть раз в Талмериду придет известие о мятежах в твоем княжестве, мы приедем снова. И нас будет так много, что мы возьмем твою столицу, убьем тебя и твоих сыновей! А потом кто-то — может, и я! — женится на твоей вдове… Она же тебе во внучки годится, правда? Так что и мне, мальчишке, подойдет!

— Да как ты… — начал князь и умолк, схлопотав оплеуху.

С такими, как этот Гриар, можно беседовать только так: на языке угроз и силы. Отец сказал, что с ним нужно договориться, но ведь не уточнял, как именно.

— Ты понял?! — спросил Виэльди и снова потянулся к княжеской шее: нирийские стражники по-прежнему не спешили жертвовать своими жизнями, бросаясь на спасение господина.

— Да! — выкрикнул Гриар, выставив вперед руки в попытке защититься. — Да, я понял!

— Ты сам подавишь будущие мятежи или не допустишь их. Так?

— Да! Хорошо!

Виэльди отступил от князя.

— Если солгал… ты знаешь: придем и свергнем.

— Да понял я, понял! Но сейчас оставьте меня, я старый, мне плохо… — в подтверждение своих слов Гриар схватился за грудь.

— Пообещай отправить своих людей на окраины, — пусть князь хоть сколько изображает из себя немощного, это не поможет. А даже если он не изображает, если и впрямь помереть готов — пусть: может, его сыновья разумнее, чем выживший из ума старик. — Там многие деревни сожжены, а оставшиеся крестьяне наверняка подадутся в разбойники, если их не остановить. Остановишь?

— Да что б тебя бездна… То есть да! Да, остановлю!

— Вот и хорошо, — Виэльди улыбнулся. — Рад был познакомиться с достославный князем Нирских земель. Надеюсь, он будет достаточно мудрым, чтобы им и остаться.

Гриар выдавил из себя что-то наподобие улыбки, но ничего не ответил.

И этот никчемный — правитель?! Вообще-то Империи выгодны такие, которые все будут терпеть, которые будут отказываться от своих земель.

Но пока излишнее противление на равнинах и талмеридам ни к чему… Они еще не готовы схватиться с Империей, и каудихо это понимает. Но что если после его смерти власть возьмут другие кланы? Если это будут Тиррейта или Марреха, куда ни шло, но если Самирра, то чревато бедой.

Главы клана Самирра всегда были против союза с Империей. Они начнут воевать с шахензийцами — и проиграют. Да, Империи тоже придется несладко, война растянется на годы, но сколько невзгод она принесет? Император станет то и дело отправлять сюда воинов, а те станут выжигать травы, уводить скот, насиловать талмеридских женщин и забирать их в плен! А ведь это все не так уж невероятно, если Андио Каммейра останется без наследника…

А Виэльди? Он что будет делать? Скроется в одном из княжеств? Станет наемником в Империи? Обратит оружие против своих людей?

Выбор, до сих пор казавшийся таким сложным, стал не просто легким — единственно верным.

* * *

Данеска мчалась по степи, оседлав Луну — такое имя она дала белой как снег кобылице. Пока думала, что Виэльди — брат, и близко не подходила к даренным коням, но теперь другое дело, теперь Луна и Мрак ее любимцы. Серебряная и золотая сбруи давно перекочевали в комнату Данески, и вечерами, когда рядом не было Азари, она гладила сбруи и представляла, как их касались пальцы Виэльди, как он выбирал их… для нее.

Виэльди… Он где-то там, вдали… Думает ли о ней или, очарованный какой-нибудь пленницей, забыл?

Придет ли? Украдет сестру-любовницу? Или отец был прав, и мужская любовь недолговечна?

Сначала в прогулках ее сопровождал Имидио, говорил красивые слова, а она отвечала насмешками. Ясное дело, в конце концов он оскорбился и перестал навязываться.

Вообще-то в глубине души Данеска понимала, что не права и зря обидела Имидио, влюбленного в нее не первый год, но была слишком зла — на себя, на уехавшего в поход Виэльди, на отца, заронившего в душу сомнения, да вообще на весь мир!

Вдоволь нагулявшись, Данеска двинулась к дому: вечер уже, солнце скрылось в нижнем мире, только последние рдяные всполохи окрашивают горизонт.

Она завела кобылицу в конюшню, а когда вышла, то услышала вдали стук копыт, а потом увидела нескольких всадников. Сердце екнуло и забилось быстрее. Виэльди! Вдруг это он возвращается? Не раздумывая, Данеска побежала им навстречу.

…Виэльди! Ну же! Ты должен быть там!

Он и был там, скакал впереди отряда, а завидев ее, остановился и махнул воинам рукой, чтобы ехали дальше. Дождавшись, пока они скроются из виду, спешился.

У Данески закружилась голова, по телу пробежала горячая дрожь, а на губах — она это чувствовала — расцвела совершенно глупая улыбка.

— Ты… — только и смогла шепнуть Данеска: язык не подчинялся, будто онемел.

Виэльди шагнул к ней, и только тогда она наконец отмерла: бросилась к нему, прильнула к груди, зарылась пальцами в его волосы.

— Любимый… — зашептала она. — Знаешь, я всегда буду ждать тебя из боя… я всегда буду встречать тебя! Виэльди!

Он со свистом втянул воздух, до боли сжал ее в объятьях и пробормотал:

— Прости меня…

— За что? — она засмеялась. — Да, я скучала, волновалась, но, главное, ты вернулся… живой, невредимый!

— Ты не понимаешь…

Голос Виэльди звучал напряженно, беспокойно, и Данеску кольнула тревога, пронзило нехорошее предчувствие.

Отстранившись, она глянула на Виэльди — губы сжаты, на лбу собрались морщины, в глазах застыла боль.

— Что такое?.. Что случилось?..

Несколько мгновений он молчал, а потом на одном дыхании выпалил:

— Я принял решение. Я стану сыном каудихо по крови, я останусь его наследником и… твоим братом.

Данеска не верила своим ушам. Замотала головой, залепетала:

— Нет-нет-нет… Это сон, кошмар. Ты же обещал… Даже украсть меня обещал…

— Я нарушу это обещание… — он отвел взгляд, потом снова посмотрел на нее. — Мне тоже больно, но иначе нельзя.

Неверие переплавилось в горечь, горечь переродилась в ярость.

— Предатель! — крикнула Данеска, не думая, что ее могут услышать, и ударила Виэльди по щеке. — Предатель! Ненавижу!

Еще раз ударила. И еще. Он не сопротивлялся. Лишь когда она замахнулась в четвертый раз, перехватил запястье, поцеловал ее пальцы.

— Прости…

— Что, так сильно хочешь стать каудихо?! — она со злостью рассмеялась. — И на что же ты еще готов ради власти? Может, отца убьешь?

— Не смей так говорить, — процедил Виэльди. — Дело не в моих желаниях, а в моем долге.

— Ах, в долге! Твой долг велел тебе обмануть меня и предать?

— Я себя не оправдываю… — он выпустил ее руки из своих. — Но если бы я не предал тебя — я предал бы каудихо и всех талмеридов. Да и что бы тебя ждало рядом со мной? Постоянные скитания?

— Ненавижу, — прошипела Данеска и сама поразилась, какой яростно-хриплый у нее голос. — Отныне ты мне никто. Не муж, не любовник, не брат. Можешь стать сыном отца по крови, но для меня ты никто. Верийский приемыш!

Виэльди дернулся, как от удара, и это доставило Данеске удовольствие. Она с издевкой улыбнулась, смерила его презрительным взглядом — что-что, а это она умела, — затем развернулась и быстрым шагом двинулась прочь.

Глаза застилали слезы, все внутри бурлило от боли, обиды, отчаяния, но, сама того не желая, она прислушивалась: может, раздадутся за спиной шаги? Может, он вот-вот догонит, обнимет и скажет: «Я не могу без тебя, я глупец, забудь мои слова, я никогда тебя не брошу…»

Наивная надежда!

Данеска добежала до изгороди у дома, уперлась в нее локтями и, уронив голову на руки, расплакалась в голос. А шагов позади так и не было. Только шелестели травы, стрекотали кузнечики, пищали комары, а ветер дул в лицо и сушил слезы.

Виэльди не пришел за ней… Он не передумал и уже не передумает. Отец предупреждал, что мужская любовь недолговечна, но чтобы настолько?!

Виэльди предатель… Любимый… Предатель. А она скоро будет отдана ужасному наследнику, и спасения нет. Зачем, ну зачем она познала любовь и нежность? Неужели чтобы сразу потерять? Чтобы терзаться воспоминаниями о мимолетном счастье — и пытаться забыть о нем, лежа в объятиях чужого и заранее ненавистного мужчины?

Какие же злобные духи ее прокляли?

* * *

Виэльди не пошел к отцу — сейчас не хотелось видеть ни его, ни кого бы то ни было другого. Он добрался до реки, смыл с тела дорожную пыль, а затем скрылся в своих покоях: нужно будет, каудихо сам его найдет, а скорее всего, дождется утра, и хорошо.

Погасив лампу, Виэльди раскинулся на ложе, но сон не шел. Перед глазами стояла Данеска… Как она просияла, увидев его — и как потом ее лицо исказилось от муки… В ушах звучали ее слова, сначала полные любви и радости, затем — боли и ненависти.

До чего мучительно было смотреть на нее, чувствовать ее близость — и понимать, что отныне между ними непреодолимая бездна. Виэльди чуть не расплакался, когда обнял любимую, желанную… в последний раз, наверное, обнял.

Она убежала, а он едва не бросился вслед. До безумия хотелось говорить с ней еще и еще, объяснять, почему сделал такой выбор, оправдываться, извиняться… а потом целовать и ласкать! Хотя бы в последний раз! Усилием воли он сдержал порыв: принял решение — так изволь за него отвечать. Данеска же ни в чем не виновата, чтобы лишний раз ее мучить, растягивая агонию. Пусть лучше и впрямь возненавидит, так ей будет проще…

Он заснул, когда за окном начало светать и зачирикали первые птахи, но сон был неглубоким, беспокойным — так, полудрема, полуявь. Выспаться не удалось. Поднявшись около полудня, Виэльди чувствовал себя совершенно разбитым, мышцы тянуло, будто не одни сутки провел в седле.

Плеснув в лицо холодной водой из чаши, принесенной служанкой, он наконец отправился к отцу: может, тот никуда не уехал, и его удастся застать дома.

В комнате каудихо не оказалось, но Виэльди обнаружил его на подворье: Андио Каммейра рассматривал молодых бычков, пригнанных торговцем-скотоводом, и пытался договориться о цене. Заметив сына, прервал беседу и, улыбнувшись скотоводу, сказал:

— Отдохни пока в моем доме. Слуги тебя проводят, накормят, а ты подумаешь над моим предложением, — затем повернулся к Виэльди. — Идем, сын. Расскажешь о походе.

Оказавшись в покоях каудихо, они разместились на диванах, и Андио Каммейра спросил:

— Ну и?

— С князем я… договорился. Но восстание в Нирских землях охватило все окраины, не так легко было его подавить. На всякий случай я оставил там дюжину всадников, но, думаю, нужно отправить еще, хотя бы на первое время. К тому же…

— Эй! Ладно-ладно, остановись! — каудихо вскинул руки и рассмеялся. — О походе мне еще вчера все рассказали. Если захочешь что-то добавить, я с интересом выслушаю, но позже. Сейчас же я спрашивал о другом… Догадываешься, о чем?

Сложно не догадаться…

Виэльди опустил голову, немного помолчал, наконец уточнил:

— Ты о моем выборе?

— Конечно. Вчера, пока ты с Данеской беседовал, я места себе не находил. Успокоился, только когда услышал, что она домой вернулась. Одна.

— Что? Откуда ты узнал, что мы беседовали? Следил за нами? — от возмущения Виэльди подался вперед.

— Вот еще! — фыркнул каудихо. — Я не следил, а вы не слишком-то и прятались. Сарэнди сказал, что ты задержался в степи, потому что сестра тебя встретила.

— И ты не попытался нам помешать? — Виэльди вскинул брови. — Не примчался туда, не загнал Данеску в дом? Удивительно…

— На вас, молодых, запреты иногда странно влияют. Я не рискнул, к тому же верил в твое благоразумие. Скажешь, я ошибался?

— Не скажу… — вздохнул Виэльди и до боли сцепил пальцы. — Я поступлю, как ты хочешь… и как я должен. Пройду через обряд, останусь твоим наследником.

Каудихо улыбнулся, положил руку на его плечо и сказал проникновенным голосом:

— Я в тебе не сомневался. И ты не сомневайся, что принял правильное решение. Я рад, что ты сам к нему пришел. А насчет тебя и Данески… Не печалься. Ваше счастье все равно было бы коротким, а потом вы бы всю жизнь за него расплачивались.

— Прекрати! — огрызнулся Виэльди и скинул отцовскую руку. — Вообще ничего не говори о нас двоих, не лезь!

— Хорошо-хорошо, молчу, — Андио Каммейра вскинул ладони, будто сдаваясь в плен. — Давай определимся с обрядом. Может, сегодня вечером?

Виэльди пожал плечами.

— Можно и так… Какой теперь смысл оттягивать?

Виэльди думал, что обряд будет долгим: много слов, священных песен и действий, бессмысленных на взгляд непосвященного. Ошибался. Когда они подъехали к камню клятв — темной гранитной глыбе, торчащей посреди степи, — отец с дедом переглянулись, и последний сказал:

— Начнем. Виэльди, опустись у камня на колени и положи на него ладони. — Он послушался, и Нердри Каммейра дал такие же простые указания своему сыну: — Андио, а ты встань лицом к Виэльди по другую сторону от камня. Да, вот так, хорошо.

Дальше старейшина схватил руку Виэльди, развернул ее ладонью вверх и, вынув жертвенный кинжал, полоснул им по запястью. Хлынула кровь, окропила темный камень, струйкой стекла к земле.

— Стой так, — велел дед, затем вытер кинжал и сделал надрез уже на запястье каудихо. — Ну, а ты знаешь, что делать.

Андио Каммейра кивнул и вытянул руку вперед: его кровь полилась на рану Виэльди.

— Моя кровь в тебе, — сказал каудихо. — Теперь ты мой сын.

— Камень клятв, степные духи и Спящий ворон тому свидетели, — дед положил одну ладонь на лоб Виэльди, другой коснулся лба сына и помолчал несколько мгновений. Потом бросил: — Все. Ты можешь подняться. Давайте, перевязывайте раны и возвращаемся.

— Это… все? — сдержать удивление не удалось, ведь представлялось все совершенно иначе.

— Ну да. А ты хотел торжественный обряд? Ни к чему он, раз нас здесь только трое. Вот если бы все происходило при народе, тогда да… А духам достаточно, что вы камень своей кровью напоили.

Приехав домой, Виэльди отправился к себе. Скоро туда же пришел отец: значит, предстоит какой-то разговор. Интересно, о чем? О походе он по пути все рассказал…

Не дожидаясь приглашения, Андио Каммейра опустился на скамью, смерил его внимательным взглядом и, прокашлявшись, заговорил:

— Через пять дней мы едем в Империю.

Ясно, каудихо пришел сообщить, что вот-вот Данеску выдадут замуж… И какого ответа он ждет?

— Понятно, — буркнул Виэльди.

— А еще я решил принять предложение адальгарской княжны.

Вот это уже любопытно…

— Но как? Когда мы вернемся из Империи, наместник уже сам на ней женится.

— Нет, — отец мотнул головой. — Он не успеет, потому что сам будет в Империи. Не может же он пропустить свадьбу наследника.

— Хорошо… То есть ты готов испортить с ним отношения?

— Не совсем… Они, конечно, пострадают, но не так сильно, как могли бы. Я долго над этим размышлял и кое-что придумал.

Виэльди склонил голову набок, всем своим видом показывая заинтересованность. Каудихо потер ладони, почесал затылок и наконец пояснил:

— Ты уедешь из Империи раньше, чем мы с наместником, явишься к княжне и как можно скорее на ней женишься.

— Что?! — Виэльди вскочил с кровати. — Я?!

— Да, ты. Согласен?

Ай да отец! Не успел сделать его настоящим сыном, а уже… пристроил. Понять бы, чего сейчас больше хочется: то ли ругаться и негодовать, то ли смеяться.

— У меня есть выбор? — усмехнулся Виэльди.

— Выбор всегда есть… — протянул каудихо. — Но правильное решение только одно.

Ясно, которое: то, которое нравится Андио Каммейре.

— Ладно, и что дальше?

— Так ты согласен?

— Если нужно жениться, то женюсь. Мне без разницы, на ком…

…Потому что Данеска для меня все равно потеряна.

— Вот и чудно. Я… как бы это сказать… не буду знать о твоей свадьбе. Ты женишься против моей воли, и когда я и наместник вернемся на равнины, я буду в не меньшем бешенстве, чем он. Тебя спасет только то, что ты мой единственный наследник. Понимаешь?

Да чего тут не понять! Отец хочет и Адальгар заполучить, и с наместником не рассориться. Хитер, ничего не скажешь. Как бы однажды сам себя не перехитрил…

[1] Рин-каудихо — наследник каудихо.

Глава 9

— Моя княжна, там… наместник. Требует, чтобы его проводили к тебе. — Джефранка оторвала взгляд от серебряной проволоки, из которой свивала браслет, и посмотрела на Лакора: щеки советника порозовели, губы побледнели, как всегда бывало, когда он волновался. — Я пытался узнать, чего он хочет, а он сказал, что будет говорить только с тобой, причем наедине.

— Понятно, чего он хочет… Я так и думала, что он не удержится, придет за ответом раньше времени…

Странное дело: еще недавно Джефранка вздрагивала и едва не теряла сознание, заслышав, что во дворец явился кто-то из чужих — когда же это оказывался не Хашарут, то с облегчением вздыхала и без сил падала в кресло. Но сейчас в душе всколыхнулась только ленивая горечь, отдающая противным смирением.

Да, пожалуй, Джефранка сдалась или вот-вот сдастся: надежда, что ее спасет Андио Каммейра, таяла с каждым днем и наконец истаяла окончательно. Ничего не осталось, кроме тихого отчаяния и выбора: либо замуж за убийцу отца, либо спрыгнуть с башни. Хотя какой это выбор? Княжне умереть не позволено, в этом ее беда и ее ответственность.

— Передай: я поговорю с ним. Пусть придет сюда… то есть не прямо сюда, а в смежные покои, — она кивнула на дверь, ведущую в комнату, где раньше занималась с наставниками, а теперь принимала посетителей.

— Княжна, ты уверена? Я могу еще раз попытаться его спровадить. Скажу, что ты… спишь.

— А он велит меня разбудить, — Джефранка покачала головой и встала с кресла. — Так что не стоит, Лакор. Все равно никуда мне от него не деться.

— Не говори так, — на лице советника отразилось сочувствие. — Срок еще не вышел. Вдруг Каммейра все-таки…

— Ты знаешь, что нет! — отрезала Джефранка и со злостью отшвырнула недоплетенный браслет. — Он выдает дочь за имперского наследника, зачем ему какая-то княжна из несвободной страны? К тому же он точно поедет на свадьбу… Я перестала себя обманывать, Лакор, а ты перестать тешить меня ложной надеждой. Это уже ни к чему. Иди, позови его.

Советник бросил на нее очередной жалостливый взгляд и удалился. Оставшись одна, Джефранка в ярости ударила кулаком по стене, но тут же вскрикнула от боли и принялась потирать ушибленные пальцы.

Надо же, вот только что думала, будто смирилась со своей участью, а не тут-то было. Как же заставить себя принять злую судьбу? Ведь иной все равно не будет…

Застонав, открылась дверь, и на пороге появился наместник. Белокожий, светлоглазый, с темно-русыми волосами и аккуратной бородкой, он мог показаться даже красивым, не знай Джефранка, кто он такой и что сделал. Однако она знала, и каждая черточка этого холеного лица вызывала у нее омерзение.

— Прекрасная княжна, — заговорил Хашарут и прижал руку к груди, — ты с каждым днем все прекраснее. Когда я смотрю на тебя, сердце начинает биться чаще.

Ну вот, сейчас он скажет, что хочет ускорить свадьбу…

— Я рада тебя видеть, господин наместник, — она старалась, чтобы в голосе не звучало неприязни: за лицо-то можно не беспокоиться. — Что привело тебя в Адальгар?

— Думаю, ты догадываешься, прелестная, — он шагнул к ней, и Джефранке пришлось собрать всю свою волю, чтобы не отпрянуть. — Готова ли ты дать ответ? Станешь ли моей возлюбленной супругой?

Андио Каммейра велел тянуть время, но… какой в этом смысл? Если каудихо и его воины не пришли до сих пор, то уже не явятся. Она обречена. И все-таки: чем позже отдаст себя проклятому наместнику, тем лучше.

— Твое предложение очень заманчиво, и если бы не траур по моему отцу, я бы…

— Да-да, траур, я знаю! — Хашарут махнул рукой и поморщился. Ясно, возвышенные речи произнесены, теперь он начнет говорить, как господин с подданной. — Но мне нужно согласие или отказ. Прямо сейчас.

— Так сразу?..

— Что значит «сразу»? Ты еще луну назад обещала подумать. Ну? Подумала? Надеюсь, твой ответ «да»? Иначе… — он сладко улыбнулся. — Понимаешь, отвергнутый влюбленный способен на многое. Я бы не хотел, чтобы ты узнала, на сколь многое. Ну же, прекрасная, не отказывай.

— Я и не отказываю: просто говорю, что мой народ не поймет, если я выйду замуж во время траура.

— А! — он снова махнул рукой. — Я не велю тебе выходить замуж прямо сейчас. Как бы горестно мне ни было, а свадьбу придется отложить: долг зовет меня к престолу императора. Но именно поэтому я хочу знать ответ сейчас: да или нет. Если да, то я женюсь на тебе сразу, как только вернусь. Если же нет… — он сделал многозначительную паузу, — я все равно вернусь и приду к тебе. И со мной придут мои воины.

— Тогда мой ответ… да. Да, я согласна! — она лишь на миг отвела взгляд, а затем снова посмотрела на ненавистное лицо.

— Милая, умная, прекрасная княжна! — воскликнул Хашарут. — Я счастлив! Но поклянись, что не обманешь. Клянись… этой вашей птицей — вороном или как его там?

— Клянусь. Да будет Спящий ворон свидетелем.

Если вдруг случится чудо, и Каммейра все-таки явится, она предаст клятву. Пусть навлечет на себя проклятие, пусть! Зато княжество не достанется наместнику и будет в относительной безопасности: что-что, а защищать свои земли талмериды умеют.

— Тогда… — Хашарут подошел почти вплотную, и тут уж Джефранка не выдержала — отступила на несколько шагов. — Как насчет того, чтобы скрепить наше соглашение?

Губы наместника изогнулись, как черви, глаза заблестели. Джефранка начала догадываться, что он подразумевал под «скрепить соглашение», но поздно: Хашарут обхватил ее, запыхтел, впился губами в шею, а рукой, как тисками, сжал грудь. Сопротивления, похоже, не ожидал, и лишь поэтому Джефранке удалось оттолкнуть его и вырваться.

Проклятый ублюдок загораживал выход в коридор, и она бросилась к двери своих покоев — только бы успеть! Запереться изнутри!

Вот дверь, вот ручка, осталось дернуть на себя и…

Джефранка споткнулась обо что-то и упала, больно ударившись об пол локтями и коленками. Нет… она не обо что-то споткнулась — это Хашарут догнал ее и поставил подножку.

— Куда же ты убегаешь, невеста моя? Не торопись, — с издевкой протянул наместник, и только Джефранка собралась закричать, как он закрыл ее рот мозолистой влажной ладонью, а волосы накрутил на свое запястье и дернул. — Всегда восхищался твоей гривой! Слушай, ты правда считаешь, что нужно вопить? Мне все равно ничего дурного не сделают, разве что прогонят… до следующего моего посещения. А тебя увидят вот в такой позе и с голой задницей. — Он выпустил волосы, зато подхватил ее под бедра, приподнимая их, и принялся задирать платье. — Хочешь, чтобы сюда вбежали стражники? Да потом по всему Адальгару поползут сплетни, что княжна — шлюха.

Джефранка замычала, попыталась укусить его руку, но имперский мерзавец лишь плотнее прижал ладонь к ее лицу, а коленом надавил на шею так, что стало сложно дышать.

— Ну же, не противься, прекрасная. Все же я твой будущий супруг. По сути, ты даже не блудишь. Давай же, будь послушной сучкой. — Он пыхтел прямо над ее ухом, потом схватил за запястья и завел ее руки за спину, чтобы не сопротивлялась. — Ну что, будешь кричать? Неужели правда жаждешь, чтобы стражники полюбовались на твой голый зад? Не терпится, чтобы по княжеству полетели слухи? — Из глаз Джефранки давно катились слезы, стекали по щекам на руку наместника. Конечно, он их почувствовал и рассмеялся. — Ну, чего хнычешь? Тебе понравится, обещаю. Но лучше не кричи.

Он убрал ладонь от ее рта — и Джефранка не закричала. Еле сдерживалась, но не кричала. Ее и без того униженные подданные не должны видеть, знать и даже догадываться, как унижают их княжну. Не должны!

— Вот так, — приговаривал наместник. — Хорошая… умница. Так… — Он развел ее ноги, а потом — острая боль и чувство, будто распирает изнутри, и шлепки по ягодицам, и отвратительно-потные ладони врага, щупающие тело, и его хриплое дыхание, и глумливые слова: — Тебе же нравится, признайся… Вы же тут на равнинах все… готовы… потаскухи…

Кажется, он хотел проткнуть ее насквозь, кажется, он намеренно двигался так грубо и резко, чтобы ей было как можно больнее.

Как она это вытерпела, ни разу не вскрикнув? Как?!

— О-ох, — пропыхтел имперский выродок, дернувшись в ней, — какая ты… Невинность для меня сохранила, молодец. Хорошая невеста, хорошая.

Он снова шлепнул ее по ягодицам и наконец отошел. Джефранка дрожащими пальцами опустила подол, села и, подтянув коленки к груди, уткнулась в них лицом.

— Приведи себя в порядок, — бросил Хашарут таким деловитым тоном, будто ничего не случилось. — И считай эту мою… любовь… дополнением к своей птичьей клятве. Когда вернусь из Шахензи, сделаю тебя женой, а не шлюхой. Ты должна быть благодарна.

Джефранка не видела, только слышала, как он вышел: хлопнула дверь, и по ту сторону раздались голоса: наверняка враг сказал что-то вроде «княжна просила ее не тревожить».

Она не могла найти в себе силы даже просто встать, не то что уйти к себе. Сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, смотрела в никуда и плакала. А ведь думала, что хуже, чем стать женой убийцы отца, ничего быть не может. Оказалось, может, еще как…

Она грязная… оскверненная, опозоренная. Вот бы в море да с камнем на шее, но воли для этого не осталось. Еле-еле заставила себя провести пальцами по промежности: липко, гадко. Но вдруг все же самого страшного не случилось?

Увы, одного взгляда на пальцы хватило, чтобы понять: случилось. Белесая слизь, смешанная с кровью… Значит, он ублажил себя, значит, Джефранка может понести от убийцы, насильника, мерзавца… Может, для этого он ее и… Чтобы совсем не оставить выбора?

Хватит! Хватит себя жалеть! Нельзя! Либо в петлю, либо продолжать жить, вернее, существовать… До сих пор только ее лицо было мертвым, а сейчас, кажется, душа умерла, и сердце заледенело.

Покачиваясь, Джефранка поднялась, провела рукой по щекам, подбородку и, зажмурившись, прижала пальцы к векам: мало просто вытереть слезы — нужно, чтобы они остановились.

Наконец удалось их унять. Она оправила платье, несколько раз глубоко вздохнула и, пройдя в свои покои, позвала Рунису.

— Скажи, чтобы приготовили купальню, я желаю помыться.

Удивительно, какой спокойный, безразличный у нее голос! Словно ничего страшного не было…

А может, и впрямь не было? Ей ведь все равно придется рано или поздно отдаваться негодяю, который, говорят, любит мучить своих женщин… Стоит отказать, и он завоюет Адальгар, а ее в отместку сделает своей наложницей и рабыней…

Скоро купальня была готова, и Джефранка погрузилась в чашу с горячей водой. Жаль, вода смоет лишь следы позора, но не сам позор… А ведь это был только первый раз… Сколько еще их будет?

…Нет, не думай об этом, не надо! Иначе один путь… а он не для княжны…

Джефранка схватила мыло и до умопомрачения терла им руки, ноги, живот, грудь — все тело! Когда выдохлась, отбросила обмылок, а сама опустилась в уже мутную воду.

Забыть обо всем! Не думать. Уснуть…

…Безумная девочка лет десяти по имени или прозвищу Ишка… Добросердечная повариха ее однажды пригрела, так Ишка и прижилась на дворцовой кухне. Постоянно кривила и кусала губы, облизывала свои пальцы или сосала их, перебирала какие-то невзрачные камешки в поясном мешочке, лепетала что-то несвязное, иногда просто мычала… Вроде была безобидной, а ее сумасшествие бездетную Зарнику не смущало. Джефранка порой видела чумазую девчонку на подворье, но никогда не обращала на нее особого внимания. До тех пор, пока Ишка не исчезла, а точнее — за день до ее исчезновения.

В тот вечер Джефранка в очередной раз вышла из комнаты матери. В очередной раз княгиня что-то не то углядела в выражении ее лица, начала кричать и плакать, на вопли прибежали отец и лекарь, она же, наоборот, умчалась прочь.

Отец утверждал, будто матушка больна, но в детские годы Джефранка не верила в это. Видела только одно: если улыбаться княгине-матери, та думает, будто над ней смеются, если не улыбаться, то винит в том, что с ней не рады говорить. А если случайно нахмуриться, то вовсе беда. Почему отец так ее любил, за что? Джефранка не понимала…

Проклятый вечер… Она выбежала из дворца, умчалась в сад и скрылась в беседке: сегодня мать была особенно невыносима, обругала Джефранку неблагодарной нечистью, вот и захотелось поплакать, пока никто не видит.

Вернее, казалось, что никто: она опомниться не успела, как безумная Ишка прижалась к ее плечу, а потом погладила по голове и, как всегда облизывая пальцы, спросила:

— А почему ты пла-а-ачешь?

Джефранка отодвинулась от оборванки и воскликнула:

— Иди отсюда, не твое дело!

— Иди — не иди, мое — не твое. Хочешь, помогу? Твоей маме твое лицо не нравится? Хочешь, помогу?

Откуда она узнала, что мать различает даже мелкие изменения в лицах? Неужели слуги так часто об этом сплетничают, что даже безумная девчонка-сверстница это поняла?

— Уходи! — крикнула Джефранка.

— Могу уйти, могу нет. Хочешь, сделаю так, чтобы мама тебя любила-любила? Я могу!

— Ну давай! — с издевкой бросила Джефранка. — Сделай!

Безумная пододвинулась, коснулась ее лба пальцами и сказала:

— Теперь будет любить…

Тело пронзила боль, Джефранка опрокинулась на скамью и, ударившись спиной, едва не лишилась чувств.

— Мать будет тебя любить… Но когда ты пожелаешь вернуть свое лицо — не сможешь… До тех пор, пока не захочешь вернуть его не ради себя, а ради кого-то другого…

Голос оборванки больше не казался детским, а на последнем излете сознания Джефранке привиделась немыслимо прекрасная женщина с серебряными волосами…

Очнулась она уже у себя в комнате. Вокруг хлопотали слуги, а в изголовье кровати стоял взволнованный отец. Но Джефранка чувствовала себя на удивление хорошо, ей было даже весело. Вскочив с ложа, она улыбнулась во все зубы — и тут же завопила от боли, ее лицо перекосило судорогой.

— Дитя! — воскликнул отец и побледнел. — Что с тобой?

— Не знаю… — пробормотала она, когда боль отпустила.

На следующий день Джефранка, да и все остальные, заметили: ее лицо стало неподвижным, а малейшая попытка хоть как-то это изменить оборачивалась невыносимой мукой.

…В историю об Ишке никто не поверил, никто и не помнил безумную девчонку, даже приютившая ее Зарника. В итоге и сама Джефранка уверилась, что Ишки не было, но иногда, находясь между дремой и реальностью, она вспоминала и об оборванке, и о женщине-с-серебряными волосами. Однако стоило очнуться, и воспоминания казались бредом.

…— Княжна, — говорил ей кто-то. — Княжна, очнись!

— Княжна, очнись же!

Что? Где она? Ах, да, в купальне. Руниса треплет за плечо.

— Госпожа, вода совсем остыла. Вылезай, дай я тебя оботру.

Джефранка послушалась. Когда встала на пол, то увидела, как по внутренней части ноги стекает густая багровая струйка. Ну да… на днях и должно было начаться.

— Хоть в чем-то повезло… — пробормотала Джефранка и позволила Рунисе укутать себя в широкое льняное полотенце.

* * *

Серое небо сливалось с серым морем, и казалось, будто горизонта вовсе нет — и вверху, и внизу сплошная муть. Отец говорил, что в иное время года море и небо над ним немыслимо прекрасны, но Данеска не хотела в это верить. Для нее они навсегда останутся уродливыми, потому что по этому морю и под этим небом ее везут в холодную Империю.

Они уже третий день в пути, родной берег давно не виден, и вокруг только сизые воды, а впереди — бесконечность.

Мерно ударяют весла, плещутся волны, барабан отбивает ритм, переругиваются моряки-имперцы, что-то там делая с парусами, кричат и хохочут огромные чайки, — вот и все звуки. Они впиваются в голову, от них уже тошнит…

Ой, и правда тошнит!

Данеска ринулась к борту, перегнулась, и ее вырвало желчью: она со вчерашнего дня ничего не ела — не хотелось. Что с ней такое? Неужели травы не подействовали? Нужно найти отца и сказать об этом…

Снова закрутило в животе, но в этот раз она не успела перегнуться за борт, и ее стошнило прямо под ноги.

— Эй… Тебе плохо? — раздался за спиной голос Виэльди.

— Уйди, подлец… Отстань! Ты преда… — новый спазм прервал обличительную речь.

До чего же стыдно! А вдруг это не дитя во чреве, вдруг она заболела позорной кишечной болезнью? Данеска повторила мысль вслух:

— Я чем-то заболела… Я умру?..

— Нет, глупая, — он засмеялся. — Ну если только от собственного страха. Тебя просто укачало. Такое случается, к тому же ты впервые на корабле. Иди сюда… — Он подхватил ее на руки, не спросив согласия, не обращая внимания на возражения, и прижал ее голову к своему плечу. — Так тебе будет легче, вот увидишь. Закрой глаза, дыши глубоко и медленно.

В конце концов Данеска послушалась и с удивлением обнаружила, что и впрямь полегчало. Интересно, это потому, что она сделала, как он велел? Или потому, что это — именно он, и в его руках так уютно и спокойно?

— Хочешь, отнесу тебя к отцу? Он подержит…

— Нет… — шепнула Данеска. — Мне хорошо… Держи, не отпускай…

Он такой теплый, такой… слов не подобрать… Она все-таки открыла глаза, потянулась к нему губами и украдкой, чтобы никто не заметил, коснулась шеи. Виэльди вздрогнул и крепче прижал ее к себе.

Что? Гордость? Да ну ее! Какой в ней смысл, если Данеска, может, последний раз в жизни целует любимого!

Она снова притронулась к нему губами, но теперь не к шее, а к скуле — той, где шрам, полученный из-за нее… ради нее.

— Ну зачем я тебя полюбила?.. — пробормотала Данеска.

— Я тоже спрашиваю себя: зачем полюбил? Но к чему вопросы, если на них нет ответов? Все было бы намного проще, если… — он запнулся и не закончил фразу. — Прости, что отказался от тебя.

— Никогда не прощу!

Однако пальцы, которыми она перебирала его волосы, и губы, которыми касалась его шеи, говорили о другом, и Данеска это понимала.

— Прекрати… — прохрипел Виэльди. — Не делай так, иначе я не сдержусь, уволоку тебя в трюм и…

— Ну так уволоки.

— Нет, — отрезал он. — Нельзя, ты это знаешь. Лучше я отнесу тебя к отцу.

…А вот теперь и правда не прощу!

На четвертый день впереди показалась земля: так утверждал впередсмотрящий, но Данеска по-прежнему не видела ничего, кроме моря и неба, слившихся в мутную полосу на горизонте. Лишь к вечеру из тумана выплыли очертания берега и смутно-различимые вдали башни. Они исчезли, как только стемнело, и теперь корабль шел на свет сигнальных огней.

Стоять на палубе было холодно, Данеска совсем озябла, несмотря на толстый, подбитый мехом плащ. Зато здесь был свежий воздух, не то что в крошечном помещении-надстройке, в котором ее разместили.

В порт прибыли уже ночью. Данеска думала, что сразу сойдут на берег и отправятся к распроклятому наследнику, но отец сказал, что пока лучше остаться на корабле и добавил:

— С утра ты переоденешься в имперское платье. Оно в сундуке, помнишь?

Еще бы она не помнила, она его не единожды разглядывала: из набивного зеленого шелка, вышитое золотыми нитями и очень красивое. Даже красивее, чем было на той княжне из Адальгара, но это ничуть не радовало. Данеска согласилась бы всю оставшуюся жизнь ходить в лохмотьях, лишь бы не в Империи и не женой принца!

— Хорошо, как скажешь.

— Ну-ну, не грусти, — улыбнулся каудихо и погладил ее по щеке. — Вот увидишь, все не так страшно, как ты себе напридумывала. Ступай, выспись, теперь качки не будет, ты наконец отдохнешь. И не теряй меня. Я уйду ненадолго, нужно кое с кем встретиться, — он перевел взгляд вдаль и сказал, будто самому себе: — Потом-то мне вряд ли это позволят…

Город встретил Данеску противной моросью. Сизая мостовая, испятнанная бурой грязью, блестела от влаги, дома и башни из серого камня стояли, насупившись, угрюмо взирая на чужаков отверстиями окон.

Тут и там сновали люди, таскали какие-то мешки, что-то грузили и выгружали, гомонили на своем отвратительном шипящем языке. Ну чисто змеи! Бродили оборванцы, выпрашивая то ли еду, то ли монеты, стояли потасканного вида женщины в на удивление открытой для такой погоды одежде.

В воздухе стояла вонь тухлой рыбы, подгнивших водорослей и нечистот, сквозь которую еле пробивался запах свежей выпечки. Откуда он тут вообще взялся?

А, ясно! Он исходил от заваленной лепешками телеги, которую толкал перед собой дородный старик.

— Вкусные хлебы! — выкрикивал он. — Свежие хлебы, еще теплые!

«Но уже мокрые», — мысленно усмехнулась Данеска.

Вдали звонко застучали копыта, показался отряд воинов.

— Разойдись! — крикнул один из них. — Принц едет! Разойдись!

Люди, только что снующие, как муравьи в муравейнике, кинулись по сторонам и застыли, склонив головы.

Следом за воинами появилась пышная процессия: яркие одежды — красные, синие, зеленые — так и бросались в глаза посреди окружающей серости.

…Вот и жених едет, что б ему пусто было!

Интересно, кто из них наследник? Коротышка с пегой бородкой? Или тот, который худющий и с медно-рыжими лохмами? Или черноволосый мужчина с незапоминающимся лицом?

Рыжий соскочил с коня и двинулся вперед, остальные замерли. Что ж, рыжий значит рыжий…

Отец слегка сжал ее локоть, затем подозвал Виэльди, и они втроем пошли навстречу наследнику.

Теперь Данеска внимательнее рассмотрела будущего мужа.

Худой, невысокий, лишь на два-три пальца выше ее, и это при том, что она небольшого роста: например, отцу и Виэльди только до груди и достает.

Белое лицо, бледные тонкие губы, очень светлые и будто стеклянные глаза. Синий кафтан был, пожалуй, единственным ярким пятном в его облике. Ну еще волосы: их она, конечно, лишь со злости обозвала лохмами — на самом деле гладко расчесанные пряди спадали на плечи красивыми волнами, несмотря на дождь.

От наследника, видимо, не ускользнуло, что она откровенно его разглядывает, но пусть. Он тоже посмотрел на нее мимолетом, прищурился, из-под рыжих ресниц сверкнул холодный и как будто оценивающий взгляд, но куда дольше принц почему-то смотрел на Виэльди. Лишь затем обратился к Андио Каммейре.

— Я счастлив тебя встречать и чествовать, великий каудихо. Тебя и твоих… — он вопросительно приподнял брови.

— Моих детей. Данеска Каммейра, моя дочь и твоя невеста, и Виэльди Каммейра, мой сын и наследник. Мы все тоже рады встрече.

* * *

Виэльди едва не разинул рот и не пошатнулся, увидев наследника. Да это же Рыжик! Тот самый Рыжик, с которым были вместе в горном лагере! Невозможно, немыслимо! Однако вот он, стоит перед ним, вряд ли глаза обманывают.

На лице старого знакомца тоже мелькнуло удивление, однако он всегда владел собой лучше Виэльди, вот и сейчас почти ничем себя не выдал — лишь ненадолго задержал на нем взгляд, а затем перевел на каудихо и заговорил:

— Я счастлив встречать и чествовать…

…В горной долине у них не было имен. Как только будущие воспитанники подходили к черте из камней, отделяющей прежнюю жизнь от новой, привратник-наставник говорил:

— Переступив границу, ты оставишь за ней свое прошлое, ты забудешь свою кровь и потеряешь свое имя. Готов ли ты?

Положено было отвечать «да». Может, кто-то и отвечал иначе, но такие, разумеется, не попадали в лагерь.

Собственное «да» Виэльди помнил так хорошо, что оно до сих пор вызывало улыбку. Как и многие, пожалуй, юнцы, он изо всех сил старался не показать робости и страха: вскинул подбородок и не сказал — гаркнул:

— Да! Я готов!

Еще и кулаком в грудь себя ударил, вот потеха!

— Входи, безымянный.

Новые воспитанники оставались безымянными до тех пор, пока не прилипнет какое-нибудь прозвище. Как правило, это случалось быстро: не очень-то удобно звать товарища (или недруга) «эй, высокий» или «эй, чернявый», особенно если высоких или чернявых много.

Могли прицепиться и обидные клички: обычно их давали старшие воспитанники новоприбывшим, если те сделали что-то нелепое, смешное или как-то не так выглядели.

Виэльди на второй же день прозвали «Дикий» — вовсе не за буйный нрав, как думали те, кто пришел в долину позже. Просто один из юношей — Лучник — заметил, что вечером, во время ужина, он не сел за стол, как все, а опустился у стены, да еще принялся есть мясо и кашу то руками, то с помощью лепешки.

— Ну ты и ди-и-икий, — протянул Лучник на языке имперцев, но с жутким акцентом, и расхохотался.

Вот и прицепилось. Закрепилось же, когда на следующее утро Щербатый толкнул его в плечо и сказал:

— Ты из какой глуши вылез, дикарь? Тебя, небось, зверье взрастило, а не…

Договорить он не успел — Виэльди сразу ударил его в челюсть, и так уж вышло, что Щербатый стал еще более щербатым.

Уже намного позже Виэльди понял, что иногда слова ранят сильнее кулаков или оружия, и научился, когда надо, сдерживать гнев. А сначала, чего скрывать, он и впрямь был весьма дик. В первое время при одном намеке на оскорбление лез в драку, неоднократно бывал бит, хотя порой и побеждал. Зато уже спустя два-три месяца к нему перестали цепляться старшие воспитанники, да и друзья появились, которые, случись что, вступятся.

Куда меньше повезло Рыжику. Вообще-то сначала он был Заморышем, его так называли все, Виэльди тоже — кличка удивительно подходила и к его внешности, и к его телесной слабости. Тщедушный, низкорослый, он к тому же часто чихал или кашлял, а когда заставляли бегать, чуть не задыхался.

Неудивительно, что он сразу стал жертвой насмешек и издевательств. Те же Лучник с Щербатым во главе с Вождем чуть ли не каждые несколько дней его избивали. Наставники, если драка происходила у них не на глазах, не вмешивались: здесь была воинская школа выживания, а не жизни — если кто-то не может постоять за себя, сам виноват. Точнее, виноваты отцы, которые отправили сюда сыновей, не готовых к испытаниям.

Андио Каммейра был уверен в Виэльди — и не ошибся. Но что же за родитель отослал сюда хилого сына, да еще заплатил за это серебром или золотом?! Не иначе, желал умертвить собственного отпрыска.

Виэльди почти не обращал внимания на Заморыша. Дни были заняты тренировками и испытаниями: бои на мечах, копьях, палках, изнурительный бег по каменистым тропам — и так с утра до вечера. Два раза в неделю конные тренировки: в горах не особенно погоняешь скакунов, но и забывать о них нельзя — навыки верховой езды быстро пропадают, если не упражняться.

Иногда воспитанников на неделю, а то и больше выгоняли из лагеря — приходилось питаться тем, что сам сумеешь добыть, а также искать место, где можно нормально переночевать, не опасаясь хищников или «товарищей», способных отнять добычу. Легче всего было сбиваться в группы по трое-четверо, многие так и делали, Виэльди в том числе.

А вот Заморышу приходилось туго, в этом никаких сомнений. К себе в отряд его, конечно, никто не брал. Удивительно, чем он питался? Ведь прежде чем убить зверье, его надо выследить, а Заморыш не был на это способен хотя бы потому, что не выдержал бы долгих блужданий по бездорожью. Можно было подумать, что ему просто везло, и он натыкался на козлика или зайца и успевал пристрелить до того, как те убегали. А еще везло не встретиться с хищником, почуявшим кровь… Да только как ни крути, а не может человеку вот так везти раз за разом…

После всех тренировок или испытаний у Виэльди не было ни сил, ни желания участвовать в вечерних жестоких развлечениях: поесть бы и поспать. Впрочем, другим он развлекаться не мешал — ну хотят они измываться над Заморышем, и пусть. Если будущий мужчина не способен защитить себя, то как он защитит свои земли и своих женщин? Такому лучше вообще не родиться либо умереть в детстве или юности.

Так Виэльди думал, пока во время очередного развлечения Вождя и его друзей не глянул на лицо Заморыша: на окровавленных губах того кривилась презрительная ухмылка…

Как так?!

А ведь Виэльди и правда ни разу не слышал, чтобы Заморыш кричал, плакал или даже стонал. Не потому ли его били так упорно и часто? Ждали, когда запросит пощады? А он не только не просил, но усмехался в лицо мучителям. Ни стона, ни крика, хотя он не мог не понимать, что если заплачет, взвоет, скоро его перестанут избивать, и он отделается подзатыльниками, легкими пинками и унизительными приказами вроде «постирай мою рубаху» или «залатай мои штаны». Любопытно…

С этого любопытства все и началось. Когда в очередной раз Лучник и Щербатый поволокли Заморыша от каменного дома-барака за ручей и дальше, за скальный выступ, Виэльди подозвал приятеля и двинулся следом. Как и несколько других воспитанников, желавших то ли просто поглазеть, то ли позубоскалить.

Он успел как раз к началу… ну, дракой это было не назвать — к началу издевательств.

— На колени, Заморыш! — велел Вождь.

Тот не послушался, тогда Щербатый подсек ему ноги, а Лучник надавил на плечи. Заморыш пытался вырваться, но куда там!

Трое расхохотались, кто-то из зрителей вторил смеху, а Заморыш по-прежнему старался извернуться и встать на ноги — разумеется, безуспешно.

— Вылижи мне ноги, червяк, тогда отпустим и не тронем, — ухмыльнулся Вождь.

В ответ Заморыш плюнул ему на ботинок и почти попал — в последний миг Вождь все-таки успел убрать ногу. Тут и началось. Щербатый пнул несчастного по лицу, Лучник ударил под дых. Заморыш согнулся, с хрипом и свистом вдыхая и выдыхая воздух, но молчал, как и прежде. Когда же пришел в себя и поднял голову, на его лице Виэльди увидел только ненависть и все ту же ухмылку. Поразительно!

— Держите его, чтобы не улизнул, но сами отодвиньтесь подальше… чтобы не попало. — Лучник и Щербатый послушались, выкрутили Заморышу руки и завели их за спину. Вождь приблизился и принялся развязывать пояс на штанах. — Догадываешься, что сейчас будет, а, червяк?

Один из зрителей хохотнул и бросил:

— Интересно, Вождь сегодня много воды выпил?

— Вот и увидим, — откликнулся кто-то.

— Только попробуй, — прошипел Заморыш, — и я тебя убью. Подкрадусь, пока ты спишь — и перережу глотку.

— Ну-ну, попробуй, — ухмыльнулся Вождь и приспустил штаны.

Нет, этого не должно случиться! Человек с подобной силой духа не заслуживает унижения, пусть даже не способен постоять за себя! К тому же эту троицу Виэльди давно недолюбливал.

Он почти не думал: в два шага подбежал к Вождю и, размахнувшись, изо всех сил ударил ребром ладони по шее. Тот захрипел, от неожиданности отлетел назад и, споткнувшись обо что-то, упал — желтая струя вылилась на него самого.

Вокруг засвистели, засмеялись, а Лучник с Щербатым бросили Заморыша и подступили к Виэльди. Благо, он пришел не один, а с другом, которого далеко неспроста прозвали Глыбой. Приятель тут же кинулся к нему и встал рядом, теперь силы были примерно равны: Глыба стоил если и не двух, то полутора соперников точно.

Остальные шестеро воспитанников вмешиваться не спешили, только улюлюкали и кричали, подбадривая кто одну, кто другую сторону. Естественно: они ведь пришли сюда насладиться зрелищем, сейчас же наверняка радовались, что зрелище обещает превзойти ожидания.

Вождь оправился от унижения и, вскочив на ноги, вытащил кинжал, двинулся на Виэльди.

— Тебе что, Дикий, больше всех надо? Жить надоело? Или ты решил сделать из Заморыша свою девку?

— Я тебя сделаю девкой, если не заткнешься, — процедил Виэльди, тоже доставая кинжал.

Да уж, драка обещает быть опасной: убить, конечно, не убьют, вряд ли настолько потеряют голову, а вот порезать могут.

Согнув ноги, они начали обходить друг друга по кругу, а Глыба и Щербатый с Лучником внимательно наблюдали за готовым начаться поединком, чтобы в случае чего броситься на помощь.

Кто-то крикнул:

— Эй, Вождь, сзади!

Оглянуться тот не успел и получил удар камнем по голове. Да уж, напрасно Лучник и Щербатый не следили за Заморышем, не видя в нем угрозы.

Вождь взвыл, покачнулся и прижал пальцы к затылку. Когда глянул на них, оказалось, что они окрашены кровью. Все-таки он не выпустил кинжал: явно не собирался признавать поражение. Впрочем, и Виэльди не намерен был ждать, пока противник придет в себя окончательно. В конце концов, не зря же Заморыш рисковал, подкрадываясь с этим камнем.

Миг — и Виэльди левой рукой сжал и выкрутил запястье врага, а кинжалом полоснул по бедру. В то же мгновение на него самого налетел Лучник, сбил с ног и, наступив на руку, заставил разжать пальцы и выпустить клинок. Глыба и Щербатый тоже схватились, покатились по земле. Только Вождь, побледневший, не двигался, зажимая ладонью рану, из которой вовсю хлестала кровь. Вокруг же по-прежнему улюлюкали и не думали ему помогать. Неудивительно: здесь собрались кровожадные трусы — кто же еще будет с таким удовольствием глазеть, как кого-то бьют или унижают?

Драка закончилась, когда Глыба подмял под себя соперника и пробасил:

— Довольно. Лучше идите помогите товарищу. Гляньте, совсем плох. Кровью истечет и подохнет, как собака, если не поможете.

Эти слова подействовали и на Лучника.

— Пусти, — крикнул он. — Все, пусти… Хватит. Глыба прав.

Напоследок огрызнувшись ударами и пинками, Виэльди и Лучник отползли друг от друга.

Щербатый подхватил Вождя, потащил его прочь, Лучник поплелся следом, разошлись и зрители.

Друг глянул на Виэльди и, цокнув языком, сказал:

— Неплохо тебя разукрасили. Хотя и меня, пожалуй, не хуже: вся морда горит.

Они нервно засмеялись, потом одновременно повернулись к Заморышу: тот лежал и еле двигался.

— Чего это с ним? — пробормотал Виэльди.

— Пока я с Щербатым бился, этот дурень помочь решил. Ничем не помог, зато сам схлопотал пяткой по роже.

— Ну и что нам теперь с ним делать? Здесь оставим или как?

— Сам думай. Я за тебя вступился, не за него. Это ты зачем-то… Зачем, кстати?

Виэльди пожал плечами.

— Ну… Мне понравилось, что он не выпрашивал пощады и огрызался. Хотя знал, что обречен.

Он подошел к Заморышу, похлопал по щекам. Тот замычал и открыл веки. Несколько мгновений смотрел вокруг мутным рассеянным взглядом, потом на его лицо вернулось осмысленное выражение, и он попытался встать.

— Давай быстрее, — сказал Виэльди и, схватив его за шкирку, поднял. — Скоро стемнеет. А нам бы умыться и успеть к ужину, а с пустым брюхом спать ляжем.

В глазах Заморыша читались настороженность, недоверие и даже злость. Ничего себе! И это вместо благодарности! Глыбу такая реакция, похоже, тоже удивила.

— Ну ты и сукин сын, — фыркнул друг. — Пялишься, как на врагов. Лучше бы спасибо сказать.

— Не раньше, чем узнаю, ради чего вы помогли… Что вам от меня надо?

Виэльди и Глыба, не сговариваясь, расхохотались.

— Ну что мне и Дикому может быть надо от тебя, сам подумай? Ну что с тебя такого взять?

— Тогда почему?

— Он говорит, — друг кивнул на Виэльди, — ему понравилось, что ты не хнычешь.

— Я никогда не хнычу… и не стану, — пробормотал Заморыш разбитыми губами. — И… спасибо.

— Ладно, рыжик, — усмехнулся Виэльди. — Идем к ручью. Сам дойдешь или помочь?

— Дойду.

Однако стоило его отпустить, как он сделал несколько шагов, схватился за ребра и снова чуть не повалился наземь. Глыба удержал.

— Ишь ты, гордый, зараза! — хмыкнул он. — Давай уж, помогу.

Он закинул его руку себе на плечо и повел к ручью.

С того дня Заморыш стал для них Рыжиком и сначала превратился в кого-то вроде подопечного, а потом, как ни странно, и в друга. Хилый юноша, как выяснилось, обладал помимо гордости еще и многими знаниями, и острым умом.

Однажды Виэльди спросил его:

— Почему ты ни разу им не подчинился? Они бы перестали тебя бить.

— Издеваешься? — возмутился Рыжик. — Я что, должен был лизать ему ботинки? Потерять к себе последнее уважение? И как жить после этого?

— А ты правда перерезал бы ему глотку, если…

— Нет конечно! Я не дурак. Все бы сразу на меня подумали… Тем более есть другие способы: отрава, например… или подкрасться сзади, когда он будет стоять на каком-нибудь утесе. А он это любит: встанет и пялится вдаль. И не говори, что это нечестно: у меня своя честность. Та, которая мне доступна.

Рыжик много рассказывал им с Глыбой о дальних странах, о нравах, которые бытуют в разных уголках земли — и рассказывал интересно. В общем, они не жалели, что «приняли» его в друзья, хотя он и был немного странным. Например, как-то раз на его руку села стрекоза, а он уставился на нее во все глаза и заулыбался. На вопрос «что ты там разглядываешь», ответил:

— У нее крылья прозрачные, как горный хрусталь, сверкают, переливаются, а прожилки на них, как на мраморе или малахите. Красиво!

— Чудной ты! — хмыкнул Глыба и прогнал стрекозу.

…Когда Виэльди покидал горный лагерь, Рыжик там еще оставался, но оставался и Глыба, поэтому то ли за подопечного, то ли за друга можно было не волноваться.

…И кто бы мог подумать, что он — наследник огромной и могущественной Шахензи?!

Виэльди шел рядом с отцом, Ашезиром и Данеской к лошадям и все никак не мог оправиться от изумления. Хотя, положа руку на сердце, давно мог догадаться или по крайней мере заподозрить, что приятель из горного лагеря и принц — одно лицо. Все мелочи просто кричали об этом! Столько совпадений! Ведь он пусть издалека, но видел наследника, видел его рыжие волосы. Знал, что он слабый, слышал и о том, что часто задыхается. Рыжик же изъяснялся на чистом шахензийском наречии, что также кое о чем говорило…

А может, это лишь сейчас все выглядит таким очевидным? Потому что теперь Виэльди точно знает, кто такой его былой приятель… и кто такой наследник.

Глава 10

Ашезир протянул невесте руку, чтобы помочь забраться в высокую крытую повозку, украшенную бронзой и серебром. Нареченная вложила свои пальцы в его, но при этом одарила таким злобным взглядом, что не оставалось сомнений: будь ее воля, она бы с радостью убила будущего мужа. Надо осторожнее с этой Данеской, а то мало ли… Женщины порой бывают непредсказуемы. Наверняка у талмеридки остался какой-нибудь возлюбленный там, в степи, вот она и бесится. Можно подумать, это Ашезир виноват, что Андио Каммейра решил их разлучить!

Хотя, кто знает, вдруг она просто ненавидит всех имперцев? Среди жителей равнин подобное не редкость.

В любом случае ей придется свыкнуться со своей участью, как и ему. Впрочем, он-то как раз ничего против не имеет: союз выгодный, невеста недурна, даже красива, несмотря на смуглую кожу и черные волосы. Плохо, конечно, что заранее питает к нему неприязнь, но, может, потом привыкнет? Деваться ей все равно некуда.

Усадив Данеску в повозку, он взял гнедого жеребца и подвел к каудихо: законы гостеприимства велели лично позаботиться о будущих родственниках и почетных гостях. Остальным талмеридам и наместнику Хашаруту лошадей подвели всадники из свиты. Ашезиру же теперь предстояло самое сложное: вручить коня сыну Андио Каммейры… Виэльди… Дикому…

То есть подойти. Посмотреть в глаза. Коснуться руки, отдавая повод. Сказать что-нибудь вежливое, ничего не значащее. Улыбнуться.

Тысячи бездн, ну как же так?! Ну зачем именно Дикий оказался рин-каудихо? Это все усложнит… уже усложнило: теперь не удастся притворяться дурачком, нужно выдумать что-то другое. А что будет потом, когда придется сдерживать талмеридов? Ведь рано или поздно этот день наступит, скрытая вражда между Империей и степняками не может длиться вечно, она перейдет в открытую, это лишь вопрос времени. Союз-брак для обеих сторон только отсрочка, чтобы собраться с силами, все это понимают. Чувства же, такие как дружба, благодарность станут в грядущей борьбе помехой, не дадут мыслить здраво и предпринимать смелые (или коварные, или жестокие) шаги.

Например, даже если представится такая возможность, Ашезир уже не сумеет лишить каудихо наследника, даже чужими руками не сумеет. По крайней мере, пока. А потом… видно будет: мало ли друзей становились смертельными врагами? Глядишь, Дикий первым покажет зубы, и тогда совесть Ашезира будет чиста…

Он выбрал великолепного буланого жеребца и подвел его к Виэльди. Так, теперь посмотреть в глаза, не отвернуться и не выдать смятения…

— Достославный рин-каудихо, окажи честь и прими этого коня. Я знаю, что по великим просторам Талмериды скачут куда более великие кони, они быстрее ветра и отважнее волков. Нашим лошадям до них…

Виэльди усмехнулся и тихо, почти шепотом сказал:

— Надо же. Я и не догадывался, что ты — сын императора.

Дикий не поддержал игру, и Ашезир растерялся, сердце замерло от волнения. Теперь вести витиевато-вежливую речь и дальше невозможно — это будет не только глупо, но и до неприличия трусливо.

Он улыбнулся бывшему приятелю и спасителю и пробормотал:

— Так ведь и я не догадывался, что ты — сын каудихо…

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, потом на лице Виэльди отчего-то промелькнуло смущение, и он сказал:

— Моя сестра… Данеска. Она мне дорога. Не обижай ее, даже если она будет… неласкова. Она ничего не видела, кроме родной степи, ей понадобится время, чтобы привыкнуть. К тебе, к Империи, к здешним нравам…

— Конечно, я понимаю… И в мыслях не было ее обижать.

Виэльди кивнул, снова улыбнулся и наконец вскочил в седло.

Скоро процессия потянулась ко дворцу, где мать-императрица уже поджидала гостей и будущую невестку.

Подразумевалось, что за день талмериды отдохнут после долгого пути, смоют с себя соль моря и пота, согреются возле жарко натопленных каминов, а вечером, на закате, каудихо с детьми и приближенными воинами явится на пир. Потому торжество приготовили сильно заранее, зато сейчас можно было ни о чем не беспокоиться.

В назначенный час столы уже ломились от яств: запеченные гуси соседствовали с жареными молочными поросятами и сочной олениной, яблоки и сдобные булки лежали в ажурных соломенных корзинках, а в серебряных кувшинах плескалось вино. Музыканты и танцовщицы стояли вдоль стен, готовые по первому требованию ударить по струнам арфы или закружиться в танце.

Андио Каммейру Ашезир усадил по правую руку от себя, по левую же сидела матушка, а рядом с ней — Виэльди: бывшему другу лучше поменьше слышать, что и как Ашезир станет говорить его отцу.

Поразмыслив, он решил, что вместо глупости можно изобразить восхищение воинственностью и смелостью талмеридов, бескрайностью их степей, красотой тамошних дев и самим каудихо. Заодно можно невзначай намекнуть, что вместо своего отца он хотел бы иметь такого, как Андио Каммейра. Главное, сделать это осторожно, а потом разыграть смущение и начать оправдываться, объяснять, будто не то имел в виду, иначе каудихо воспримет все не как наивную восторженность, а как лицемерие и хитрость — и будет прав.

Жаль, будущая жена на пир не явилась — она якобы измотана морской болезнью, — а то можно было бы бросать на нее взгляды, полные обожания. Впрочем, это он успеет сделать завтра…

Но как бы с обычных вежливых речей перейти на нужный разговор?

Каудихо, сам того не подозревая, помог ему:

— Не обижайся на мою дочь, принц. Она почти всю дорогу не спала из-за качки и сейчас просто не способна подняться с ложа.

— О, мне кажется, твоей дочери я все прощу! Конечно, я наслышан о красоте талмеридок, но никогда не думал, что они настолько… — он отвел глаза, будто смутился, затем продолжил: — В этих пасмурных землях, среди серых домов и бледных людей она кажется самим воплощением тепла и солнца. Как, впрочем, и все вы… Хотел бы я побывать в Талмериде, — Ашезир вздохнул и уставился вдаль как можно более мечтательным взглядом. Потом встряхнулся и спросил: — Я же смогу как-нибудь приехать? Заодно ты свою дочь повидаешь.

— Конечно… — протянул каудихо и прищурился: Ашезиру показалось, что с недоверием. — Я буду только рад, как и она.

— Честно говоря, я хочу приехать еще и для того, чтобы повидать Виэльди… — Андио Каммейра промолчал, лишь вопросительно приподнял брови, и Ашезир с готовностью пояснил: — Мы с ним, как выяснилось, знакомы. Более того — он был мне другом. Там, в горном лагере, он сначала спас меня, а потом все время помогал. Никто не был ко мне так добр, как он, никто. Даже от родного отца я до сих пор вижу и слышу одни… — Ашезир осекся, а через миг быстро и немного сбивчиво заговорил: — То есть отец все делает правильно, воспитывая меня в строгости, за это я очень его люблю и уважаю. Ведь как еще воспитывать будущего правителя?

— Строгость не бывает лишней, — согласился Каммейра, но его мысли, кажется, блуждали где-то далеко. — Я не знал, что ты, принц, был в горном лагере…

— Да, это держалось в тайне.

— Почему же?

Замечательно, что он задал этот вопрос!

— Божественный сказал: либо из тебя там сделают настоящего воина, либо ты там умрешь. В общем, он предоставил меня воле великого Гшарха и моей собственной удаче. Если бы я вдруг умер, отец не хотел, чтобы подданные узнали, как именно и где.

Что ж, в разговоре с Каммейрой Ашезир уже дважды не солгал: иногда правда полезнее лжи.

* * *

Виэльди еле дождался окончания пира: приходилось постоянно поддерживать разговор то с императрицей, то с Хашарутом, а в это время Рыжик-Ашезир что-то говорил каудихо — неплохо бы узнать, что именно. Сам Виэльди весь сегодняшний день проспал, а вечером едва успел перекинуться с отцом парой слов.

Наконец настал вожделенный миг: Андио Каммейра поднял прощальный кубок, поблагодарил императрицу и принца за восхитительный пир и, сославшись на поздний час, удалился. Виэльди выждал недолгое время, затем тоже отправился в покои, которые они с каудихо делили на двоих: отец сам на этом настоял и, наверное, неспроста.

Быстрей бы расспросить его обо всем — и самому рассказать то, что нужно.

Каудихо уже переоделся ко сну, но еще не спал, а сидел на высокой кровати с резной спинкой и рассеянным движением начищал кинжал.

— Вот и ты, — сказал он, вскинув взгляд на Виэльди. — Хорошо, что тебя не пришлось долго ждать. А то я, честно говоря, уже засыпаю, — в подтверждение своих слов он широко зевнул и потянулся.

— Что ты думаешь об Ашезире? — спросил Виэльди.

— Тс-с! — отец приложил палец к губам, но сам ответил громко: — Достойный человек. Думаю, Данеске будет с ним хорошо.

Он встал с кровати и, накинув на плечи плащ, двинулся к двери, ведущей на террасу, затем открыл ее и вышел. Виэльди последовал за ним.

Снаружи накрапывал дождь — интересно, он вообще прекращался? Звезды и луна скрывались за тучами, и только размытые пятна сигнальных костров виднелись на далеких портовых башнях.

— Тут холодно, — сказал Андио Каммейра и поежился, — зато говорить можно спокойно. Это же бывшая столица и бывший дворец императоров, а значит, в стенах полно слуховых отверстий. Может, в наших покоях их и нет, или возле отверстий никого нет, но рисковать не стоит. Так что ты хотел узнать?

— О чем вы говорили с наследником, и что ты о нем думаешь.

— В основном он восхищался Талмеридой… точнее тем, что о ней слышал, — каудихо подошел к перилам, глянул вниз и присвистнул. — Никогда не привыкну к этакой высоте… Так, что еще?.. Он обмолвился, что император к нему строг. Ну, ты понимаешь, что значит «строг», сам мне и рассказывал. А вообще принц показался мне болтливым и наивным… Слишком много о себе рассказал.

Ашезир? Болтливый? Как бы не так: он всегда был скрытным и почти не откровенничал даже с ними, друзьями. Сложно представить, чтобы он выдал что-то важное едва знакомому. Виэльди ни за что в это не поверит.

— Отец, он притворялся. На самом деле он не такой.

— Вот как? И откуда же ты знаешь? — Андио Каммейра повернул голову, и на его лице Виэльди уловил лукавство.

Что, снова какая-то проверка? Ладно…

— Потому что я знаю его. Мы были вместе в горном лагере.

— А я-то думал: когда ты мне об этом скажешь? — он засмеялся. — Наследник тебя опередил. Поведал и о вашей дружбе, и о том, что ты его от чего-то или кого-то спас. Это правда?

— Вроде того…

— Так это замечательно, сын! — отец хлопнул его по плечу. — Помнишь, я говорил, что тебе желательно с ним подружиться? А тут и стараться не придется.

— Ты что, не понимаешь? — прошипел Виэльди. — Он не просто так тебе все это открыл, а с какой-то целью. Он вовсе не так наивен, как тебе показалось.

— Да я уже догадался, — каудихо махнул рукой. — Хотя принц был очень убедителен, я бы поверил, но он допустил ошибку: посадил тебя не рядом со мной, а рядом с императрицей… Естественно, когда я услышал о вашей дружбе, сразу задумался: почему он так сделал? Почему говорил только со мной, а не с нами двумя? Как же так: встретил друга, вроде как рад этому, но беседовать с ним не хочет? Странно… Не иначе, все его слова были предназначены лишь для моих ушей.

— Конечно. И ты просчитался, отец. Ты хотел слабого императора, но Ашезир слаб только телом — не духом.

— Сильная воля — это не все, что нужно правителю. Еще нужны ум и хитрость… Впрочем, они у него, кажется, тоже есть… А вот чего нет, — Андио Каммейра понизил голос, — так это возможности привлечь на свою сторону нужных людей. И не будет, пока жив Император. Ее не должно появиться и тогда, когда он умрет — тут уж придется нам с тобой постараться. А если вдруг Ашезир окажется слишком умен, тогда… — он умолк.

— Что тогда?

— Ну… — отец пожал плечами. — В конце концов, у него слабое здоровье, Данеска в любой момент может овдоветь. Главное, чтобы он успел оставить сына, и тогда мы поборемся за регентство.

— Я не стану убивать Ашезира, — процедил Виэльди. — И тебе не позволю. Это мерзко! Ему и так досталось.

— А кто говорит про убийство? — отец округлил глаза и поднял брови с видом искреннего изумления. — Я сказал только, что здоровье у него слабое. Мало ли что может случиться.

— Прекрати, — фыркнул Виэльди. — Я тебя знаю, и ты меня не обманешь.

— Бр-р-р, что-то я совсем озяб, — Андио Каммейра передернулся и обхватил себя руками. — Пойдем внутрь, а то слабое здоровье будет у нас, а не у него.

Ну вот, ушел от разговора! Отца не переупрямить и ничем не пронять, как и всегда. Остается надеяться, что каудихо с принцем, когда тот взойдет на престол, найдут общий язык. Или что Ашезир окажется вовсе не таким сильным и не посмеет встать у талмеридов на пути.

Не хочется, до отвращения не хочется снова делать выбор между долгом и чувствами!

* * *

Данеска ехала в повозке и бездумно смотрела через узкое оконце на проплывающие мимо бледные поля и темный еловый бор, на крошечные деревушки и высокие холмы. Ничего интересного, но лучше уж притвориться, будто она разглядывает незнакомые земли, чем и дальше поддерживать разговор с рыжей императрицей. Та без устали расписывала достоинства своего сына, а ее называла не иначе как «деточка».

Скоро Данеска готова была взвыть, а приходилось кивать, выдавливать улыбки, в нужных местах поддакивать и снова отворачиваться к окну. В конце концов она сделала вид, будто задремала, лишь тогда императрица оставила ее в покое и заговорила с двумя женщинами, которых к ним приставили и имен которых Данеска не запомнила. Все время, пока она «спала», эти трое трещали без умолку — точнее, шипели. Клубок змей, ну честное слово!

И почему ей не позволили ехать верхом? Можно подумать, она немощная! В седле даже под дождем ехать куда легче и приятнее, чем трястись по ухабам и слушать этих гадюк.

«Данеска, ну какая ты злая!» — обругала она себя.

Все-таки императрица была с ней приветлива, эти женщины тоже — они не виноваты, что от их дружелюбия тошно делается.

Капли стучали по крыше, редкие дуновения ветра распыляли влагу внутри повозки, и Данеска плотнее закуталась в меховой плащ. Почти сразу ощутила движение и приоткрыла глаза: оказалось, что это императрица задвинула тяжелую занавеску — наверняка, чтобы дождь не попадал внутрь. Заботливая, сожри ее бездна!

Как же Данеска все здесь ненавидит! И это небо, и эту морось, и леса с полями, и людей! Пропади они пропадом!

Спустя час или больше дорога выровнялась, повозку уже не трясло — мягко покачивало, а тело Данески вдруг отяжелело, мысли сбились и теперь несвязными обрывками толкались в голове, постепенно угасая…

Она проснулась от прикосновения. Дернулась, вскрикнула и распахнула глаза, пытаясь сообразить, где находится… Крошечное помещение, женщины… Ах, да, ее везут в столицу, чтобы отдать в жертву наследнику.

— Мы уже в столице, деточка, скоро до дворца доедем, — слова императрицы прозвучали, как насмешка. — Я подумала, тебе будет интересно посмотреть на нее, вот и разбудила. Сиатшез — прекраснейший город. Ты только глянь!

Она указала на окно, Данеска нехотя повернула голову и — обомлела. В сумерках разливалось матово-золотистое сияние, оно падало на мокрую мостовую и подрагивало в лужах, бросало блики на стены домов-великанов, играло в листве деревьев, осеняло высеченные в камне фигуры диковинных крылатых животных и красивых обнаженных людей, совсем не похожих на спешащих куда-то имперцев.

Данеска не сразу поняла, откуда исходит это струящееся, как шелк, свечение — лишь когда посмотрела вверх, заметила, что на тонких столбиках вдоль дороги и возле домов покачиваются большие лампы.

— Ох! — выдохнула она. — Поразительно! Неужели эти лампы по всему городу висят?

Императрица тихонько засмеялась.

— Тебя больше всего поразили лампы? А я думала, статуи и дома.

— Они тоже, но… свет. Он что, каждую ночь? Везде?

…Сколько же масла на это уходит?

— Каждую ночь, деточка, но, конечно, не везде, только на главных улицах. А сейчас мы как раз проезжаем по одной из них — Серебряной.

— Почему она так называется? Здесь что-то сделано из серебра?

— О, нет. Просто здесь живут богатые и знатные люди — но не самые богатые и знатные. Там, дальше, за поворотом, будет Золотая улица — она сначала расширяется в Главную площадь, потом снова сужается. А неподалеку от площади — императорский дворец. Вот уж где истинная красота!

Императрица не обманула.

Когда повозка въехала за окружающие дворец стены, Данеска даже позабыла о своем несчастье и разве что рот не открыла от восторга. Вдоль дороги возвышались остролистые деревья, а на ветках подмигивали, как светлячки, разноцветные фонарики — красные, зеленые, синие, желтые! Потом, деревья закончились, а дорога ушла вправо, огибая выложенный камнями круг, в середине которого взвивался на дыбы каменный же крылатый конь, из его рта, копыт и спины била вода, стекала по извилистым канавкам, устремляясь куда-то вдаль. И снова огни, огни, огни! Переливаются, сверкают, отражаются в ручейках так, что кажется, будто это не вода — расплавленное золото.

А ведь Данеска еще не была внутри дворца! Каково же там, если даже снаружи — такое?!

Повозка остановилась, дверь распахнулась, в проеме показался Ашезир — сначала помог спуститься императрице, затем протянул руку Данеске: вот теперь она забыла о своих восторгах — зато вновь вспомнила о своей беде и нахмурилась. Впрочем, быстро вернула лицу спокойное выражение и даже изобразила улыбку: за то, что отец позволил не пойти на пир в том, предыдущем городе, она обещала, что постарается быть милой в этом.

Сойдя на мостовую, Данеска поискала взглядом Виэльди и — нашла. Несколько мучительно коротких мгновений глаза в глаза, а потом пришлось отвернуться и вместе с принцем и его матерью ступить во дворец. Каудихо, Виэльди и свита вошли следом.

Внутри и правда все оказалось еще роскошнее, чем снаружи, но теперь это не трогало сердце, от этого не захватывало дух.

Да чтоб лед глубин проглотил и мягкие златотканые ковры, и яркую мозаику, и мраморные чаши вместе с журчащей в них водой! А особенно эту проклятую бело-голубую лестницу с витыми перилами, по которой Данеску вели в приготовленные для нее покои.

Зачем вся эта красота, если рядом будет чужой мужчина?!

Данеску разбудили затемно те же четыре бледные женщины, которые привели ее сюда вчерашним вечером.

…Наряжать к свадьбе будете, гадюки?

Она угадала.

— Госпожа, скоро рассветет, а к полудню ты должна блистать красотой, как ярчайшая звезда, как нежнейшая заря, как гордая луна!

Одна из гадюк вкатила в комнату чан с водой и приставила к нему деревянную лестницу с узкими ступеньками. Когда Данеска забралась внутрь, женщины вымыли ей волосы и тело — будто она сама не могла о себе позаботиться!

Затем ее отерли мягким льняным полотном и принялись умащать розовым маслом кожу и брызгать им на волосы. Как только оно впиталось, женщины облачили Данеску в платье из красно-золотого шелка, похожее на то, в котором она сюда приехала. Усадив ее перед огромным зеркалом, начали расчесывать волосы.

Золотая с рубинами диадема украсила голову, такое же ожерелье легло на грудь, а в ушах закачались серьги — яркие, как брызги крови… как те бусины, что Данеска вплела в волосы на Праздник-Середины-Лета.

Дорогу к храму Гшарха она почти не заметила: все время пути просидела, сцепив пальцы на коленях и глядя в пол повозки. Зато сам храм не заметить было невозможно: он возвышался огромной темной тушей, загораживал серое небо. Уродливый, угловатый, грозный, с входом, напоминающим раззявленную пасть хищника, он будто собирался сожрать весь мир. По крайней мере Данеску точно сожрет, причем сделает это прямо сейчас.

Отец открыл дверь повозки и шепнул одними губами:

— Выходи.

Андио Каммейра сейчас мало напоминал себя обычного: волосы собраны на затылке, бусин в них нет, а вместо привычной одежды талмеридов — длинный, почти до пола синий кафтан с серебряными пуговицами.

Когда Данеска выбралась из повозки, отец положил руку на ее плечо и повел к страшной пасти, в которой исчезнет прежняя жизнь… Начнется ли новая? Или из храма выйдет лишенное души тело?

Зияющий провал, по недоразумению называемый входом, все ближе, ближе… Шаг, еще шаг — и вот Данеска в сопровождении каудихо идет по черному туннелю. Впереди — тьма, позади… Нет, лучше не оборачиваться, иначе она закричит и в ужасе бросится назад, к пятну света — наверное, он еще виден.

Кажется, проползли сутки, или месяц, или год, прежде чем тьма расступилась и вдали замерцал слабый огонек. С каждым шагом он становился все ярче и больше, пока не заполнил собой все пространство: туннель закончился, и Данеска оказалась в круглой зале. На другом ее конце, на постаменте, стоял суровый бронзовый мужчина, сжимая в одной руке молот, в другой меч, в третьей — рог, а четвертая была пустой. Видимо, это и есть ужасный Гшарх…

Хотя не он сейчас угрожал Данеске, а тот, кто стоял у его подножия рядом с отцом-императором — Ашезир, принц Шахензи и наследник престола.

Вот он делает шаг вперед.

Вот Андио Каммейра подталкивает ее к нему навстречу.

Раздается оглушительная барабанная дробь.

У стен один за другим загораются огни — костры! — и освещают фигуры шести жрецов. Ясно, кто бил в барабаны.

Словно в кошмарном сне, Данеска дошла до середины помещения, где торчала каменная чаша — теперь только она и отделяла их с Ашезиром друг от друга.

Жрецы приблизились, окружили, барабаны смолкли, а из-за статуи показалась древняя старуха в белой одежде — согбенная годами, она опиралась на клюку, шаркала по выложенному кирпичами полу. Оказавшись возле чаши, воздела руки вверх и запела. Данеска не поняла ни слова — язык был незнаком.

— Гшарх тхаа! — выкрикнули жрецы, когда старуха замолчала, и ударили в барабаны.

Наверное, этот возглас что-то типа восхваления верховного бога. А может, и нет, но какая разница?

Старуха достала кинжал и отрезала у Данески и Ашезира по пряди волос, переплела их между собой и бросила в середину чаши, затем один из жрецов поднес туда факел — волосы оплавились, вспыхнули, по воздуху поплыл неприятный запах, но скоро развеялся.

Жрица собрала пепел в кубок из золота, поднесла его к губам принца, и он сделал глоток. Интересно, что там еще, кроме золы? Скоро она это узнает… Старуха уже протягивает проклятый кубок, холод металла касается губ, Данеска запрокидывает голову и пьет. На языке чувствуются крупицы пепла и… вода, всего лишь вода — правда, ледяная настолько, что зубы сводит.

Жрецы расступились, пропуская императора и каудихо. Андио Каммейра подошел к принцу, вручил ему золотой браслет, который вот-вот сдавит запястье Данески, как оковы. Похожий браслет, но большего размера, император всунул в руки ей.

— Под взором великого Гшарха, — заскрипела старуха, — под взором темных и светлых богов, под взором служителей, под взором отцов, чья кровь течет в ваших жилах, обменяйтесь браслетами, и да будут они вашей клятвой друг другу и вашим обетом.

Теперь Данеске нужно было вытянуть руку над чашей, а она не могла себя заставить, стояла неподвижно и во все глаза смотрела на принца, на его худое лицо с впалыми щеками, на тонкие губы, на брови медного цвета… Неужели она будет принадлежать этому невзрачному хилому созданию?

Она чуть повернула голову — и встретилась взглядом с каудихо, стоящим за плечом Ашезира. О, лучше бы не видеть отца! На его суровом лице читались ожидание, недовольство и решимость. Если сейчас Андио Каммейра подлетит, схватит ее руку и насильно протянет принцу, Данеска не удивится. А он наверняка так и сделает, если она и дальше станет медлить… При этом он будет улыбаться, сволочь, и скажет что-то вроде «моя дочь слишком взволнованна, она растерялась от радости». Сволочь!

Каудихо не успел — его опередил принц: перегнулся через чашу, сжал пальцы Данески, потянул на себя. Миг — и раздался сухой щелчок, браслет сомкнулся на запястье.

— Называю тебя своей женой, — сказал Ашезир, выпустил ее руку и протянул свою.

Ну и что дальше? Отец ее пальцами наденет браслет на руку жениха? Даже если он это сделает, все равно не сможет произнести губами Данески «называю тебя своим мужем». А она эти слова ни за что не скажет, нет! Пусть ее привезли в Империю, пусть привели в этот омерзительный храм — еще ничего не потеряно. Да она сейчас просто развернется и убежит! И пусть каудихо проклянет ее, пусть не пустит на порог дома, пусть… Он может отречься от нее, он не позволит ей сесть на корабль, идущий к равнинным землям. Данеска останется в Империи и… Кем же она здесь будет? Нищенкой? Бродяжкой? Побирушкой? Нет… ведь есть Виэльди, он не оставит ее в беде, он поможет…

…То-то он тебе помог, когда позволил увезти сюда!

Знал, он же знал, насколько ненавистна Данеске одна мысль об этом браке, и все равно… Он предатель, и он не пойдет против отца, просто не захочет. Он сам такой же, как отец! Одна власть в голове!

Да пусть он провалится в лед глубин, этот Виэльди! А Данеска постарается, очень-очень постарается полюбить этого неприятного принца. Пусть это кажется невозможным, она попытается хотя бы назло предателю!

На лице жениха угадывались беспокойство и сомнение. Он уже довольно долго держал руку над чашей и все пытался поймать взгляд Данески, наконец поймал, чуть заметно поднял бровь и шепнул:

— Ну же…

Она на мгновение прикрыла глаза, вздохнула, затем одним движением защелкнула браслет на его запястье и выпалила:

— Называю тебя своим мужем.

Мимолетом увидела, как на губах отца расплылась довольная улыбка. Сволочь!

Яркий свет резанул по глазам, и Данеска зажмурилась, в уши ворвался шум многих голосов. Открыв веки, она увидела толпу, удерживаемую воинами. И когда все эти люди успели собраться у храма? Как их много!

Она замедлила шаг, но Ашезир крепче сжал ее пальцы и потянул за собой — к открытой повозке, запряженной тройкой рыжих скакунов.

…Этот принц что, выбирал лошадей под цвет своих волос?

Когда они сели в белую, изукрашенную серебром повозку, Ашезир выпустил руку Данески. Впереди и позади ехали воины в красивых сверкающих доспехах — где-то среди них был и предатель. Следом бежали и кричали люди. Не знали они, что радуются ее горю…

А если бы и знали, какая им разница? Народ веселится из-за грядущего праздника: будет много танцев, музыки, игр с огнем, дешевого вина, выступлений акробатов. Выпустят из темниц некоторых преступников, среди которых наверняка есть чьи-то мужья, сыновья, отцы или братья.

Ашезир не смотрел на Данеску и ничего не говорил, дорога прошла в молчании — это хорошо. Сейчас меньше всего хотелось поддерживать вежливую беседу.

Когда они прибыли во дворец, то сразу прошли в пиршественную залу. Длинные столы были завалены едой, музыканты уже наигрывали мелодии, заглушаемые голосами гостей и грохотом отодвигаемых скамеек.

Андио Каммейра с императором шли перед Ашезиром и Данеской, затем резко остановились, и она чуть не влетела в отцовскую спину.

Император и каудихо встали друг напротив друга и соединили руки.

— Я счастлив, что породнился с тобой и с великой Шахензийской Империей! — проникновенным голосом сказал Андио Каммейра.

— И я счастлив не менее, — ответил император. — Стать родичем великолепного предводителя талмеридов — благо и радость!

Сейчас ее стошнит от этакого лицемерия! Волк и охотник изъясняются друг другу в любви, какая нелепица! Если бы они на этом закончили, но нет! Они повернулись к Ашезиру и Данеске. Андио Каммейра хлопнул зятя по плечу, сказал:

— Я рад, что у моей дочери будет столь достойный супруг!

Император поцеловал Данеску в лоб.

— Я счастлив обрести такую дочь.

Отец отошел от наследника, а ее прижал к груди и прошептал:

— Какая ты у меня умница. Моя принцесса.

Ну да, теперь она, увы, принцесса… И да — для него умница, ведь, как он и хотел, она стала разменной монетой, которая поможет достигнуть его целей и целей предателя-Виэльди. Никого не волнует, чего хочет сама Данеска, и никогда не будет волновать. Она дочь каудихо, она принцесса — и она никто. Верийский приемыш значит больше, чем она!

Во время пира Данеска словно была где-то далеко, не чувствовала вкуса еды и вина, не слышала музыкантов, не видела танцовщиц. Не видела даже отца и Виэльди. Все время просидела, опустив глаза, лишь кивала, слыша воркование императрицы, коротко благодарила вельмож за поздравления и отвечала на редкие вопросы Ашезира, которые сводились к тому, не утомилась ли она и не хочет ли попробовать то или иное блюдо.

Пир еще продолжался, когда к Данеске подошла одна из вчерашних женщин и тронула за плечо. Наследник это увидел, поднялся с места и сказал:

— Принцесса утомилась, она покинет нас.

Снова раздались поздравления, а еще пожелания доброй ночи. Нет уж, добра от нынешней ночи ждать точно не стоит — она будет страшной и омерзительной: чужие руки коснутся тела, чужие глаза станут его разглядывать, чужой мужчина овладеет плотью…

По дороге к покоям, на лестнице, ее нагнал Виэльди, и у него в руках пылал букет алых пионов.

— Я подумал, — пробормотал предатель, — пусть цветы хоть какое-то время напоминают о тепле и солнце… Здесь, в Империи, мало цветов, увы… Но эти я нашел… Вот, — он смущенно протянул пионы.

Издевается? Это уже второй подарок в ненужное время — первым были кони. Схватить бы букет и отхлестать им по предательской роже! Она бы так и сделала, но нельзя, не при имперской гадюке. Пришлось принять цветы. Но как только она окажется в покоях, выбросит их в окно или сожжет в огне камина, честное слово!

Этой задумке помешала женщина: стоило Виэльди уйти, как она сказала:

— Принцу не понравятся цветы. Позволь, я их унесу, моя принцесса.

— Что? Ему не понравятся цветы, подаренные моим братом?

— Он все цветы не любит, моя госпожа.

— Зато я люблю! — бросила Данеска с вызовом. — И они будут стоять в моей опочивальне! Поэтому будь добра, приготовь вазу с водой или какой-нибудь кувшин.

Не дожидаясь ответа, она продолжила путь по лестнице.

Данеску привели не в те покои, где она ночевала, а в новые.

Желто-зеленый ковер, в котором утопают ноги, широкая кровать под балдахином, возле нее огромное зеркало, а напротив — жарко пылающее в камине пламя, несколько низких табуреток тут и там, узкий стол у окна, справа от него еще одна дверь. Интересно, куда она ведет? На стенах висят картины: розовощекие дети, бегающие по лужайке, дева, встречающая воина, мать, баюкающая младенца, две женщины, сидящие за вышивкой.

Цветы, как она и велела, поставили в вазу — пузатую, из синего стекла, — по комнате разлился нежный аромат. Вот и все, что Данеска смогла приказать, а дальше начали распоряжаться женщины. Они стянули с нее платье и уложили его в сундук, сняли украшения и убрали их в шкатулку на столе, затем снова втерли в кожу Данески розовое масло. После этого облачили ее в тончайшую, едва не просвечивающую сорочку из золотистого шелка, пожелали радостной и сладкой ночи и удалились.

Оставалось ждать неизбежного… и оно пришло. Точнее, он…

Данеска сидела на кровати, глядя в пустоту, и тут раздался звук отпираемого засова — дверь распахнулась. Не та, через которую Данеска входила, а другая, — что по правую сторону от окна. Получается, покои наследника и ее примыкают друг к другу? Ну да, видимо. Чтобы принц мог посещать жену всегда, когда захочет, при этом не выходя в коридор: сделал шаг — и уже в смежной комнате.

Она вскочила на ноги, Ашезир сделал несколько шагов вперед и вдруг расчихался.

— Ч-что это? — задыхаясь, проговорил он и ткнул пальцем в цветы. — Убери их!

— Нет! Это подарок!

— Убери! Сейчас же! — прикрикнул он, шмыгнул носом и снова зачихал. — Быстро!

Он еще не овладел ею, а уже приказывает! Что же будет дальше?

— Не уберу! Они мне дороги!

— Тогда я это сделаю!

Он схватил вазу и, распахнув ведущую в коридор дверь, выбросил. Звякнуло стекло, рассыпаясь на осколки, стражник ахнул от неожиданности, вскрикнула женщина, а изломанные цветы яркими пятнами разлетелись по темно-серому полу.

— Убери, — велел он прислужнице.

— Нет! — запоздало воскликнула Данеска, ринулась к выходу, но Ашезир втолкнул ее обратно и захлопнул дверь.

— Ты не можешь выходить в таком виде!

Он подошел к окну и, отодвинув засов, открыл настежь. Внутрь ворвался сырой холодный воздух.

— Не закрывай пока, — прогнусавил принц. — Заберись под одеяло, чтобы не мерзнуть. Я приду чуть позже. И… не огорчайся так сильно: это просто цветы. Всего лишь…

Он скрылся в смежной комнате, а Данеска пробормотала ему в спину:

— Это не просто цветы…

Затем упала на пол и расплакалась.

И вот этому тщедушному, этому грубому она должна будет отдаваться? Раз за разом, всегда, когда он того ни пожелает? И как она могла надеяться, что сумеет его полюбить? Нет! Невозможно! Его невозможно полюбить, он не может даже нравиться!

* * *

Ашезир, конечно, видел, что невеста не рада браку, потому не пытался говорить с ней ни по дороге из храма, ни на пиру, зато хотел перед брачной ночью как-то объяснить, что им необязательно любить друг друга, но никто не мешает им быть союзниками, друзьями и время от времени любовниками. Проклятые цветы все испортили. Их запах, пыльца заполняли комнату жены, забивались в ноздри, и он едва не задыхался. Сейчас начало осени, а не весна, даже не лето, потому его редко тревожили спазмы в груди и противная щекотка в ноздрях, и он никак не думал, что столкнется с подобным в покоях новоявленной супруги.

И как теперь быть? Степнячка смотрела на него не с ненавистью — это он бы стерпел, — а с презрением. Как на мерзкое насекомое! А ему нужно вернуться к ней и сделать своей женой по-настоящему. Только желания никакого. Может, некоторым без разницы, как ведет себя женщина — есть тело, которое можно взять, и ладно. Некоторых даже возбуждает противление, но Ашезир к таким, увы, не относится. Вот задачка: нужно овладеть женой, а не хочется. Совсем. Что делать? Как быть, если в паху ну никакого жара, никакого движения? Степнячка недурна и на ней тонкая сорочка, сквозь которую просвечивает грудь, но вожделения нет, даже слабого. Вообще нет!

Он выглянул в коридор и сказал стражнику:

— Пусть придет Хризанта.

Наложница скоро явилась. В этот раз Ашезир не стал ее ласкать, просто велел раздеться, а сам сел на кровать, приспустил штаны и раздвинул ноги. Как всегда, любовница поняла без слов. Она ублажала его ртом, языком, при этом сладко постанывала. Он едва удержался, чтобы не извергнуть семя, но в последний момент отодвинул ее от себя и сказал:

— Спасибо, ты можешь идти.

— Но, мой господин, а ты как же?

— Пусть тебя это не заботит. Ступай.

Она ушла, Ашезир же ринулся к двери. Главное, не смотреть степнячке в глаза, не видеть в них презрения — освободиться по-быстрому от напряжения, сбросить семя и уйти к себе.

* * *

Данеска вздрогнула, услышав, как открылась дверь. Что же теперь будет?

То есть ясно, что будет, вопрос: как? Отвратительный мужчина станет ее трогать, а потом… Сможет ли она не закричать от омерзения, если он вдруг примется ее целовать?

Принц подлетел к ней, рывком вытащил из кровати — по щиколоткам сразу ударил холодный воздух. Ничего не говоря, Ашезир развернул ее спиной к себе и лицом к ложу, затем поставил на колени, задрал подол сорочки и надавил на шею так, что она вжалась грудью и лицом в благоухающую розами простыню. Он раздвинул ее ноги шире и сразу вошел. Вот так просто: без слов, даже не попытавшись приласкать или хотя бы проверить, готова ли она. Ему было все равно! Он быстро и резко задвигался, запыхтел, засопел — потом дернулся несколько раз и на несколько мгновений замер. Отстранившись же, сказал:

— Ты не девственница.

Ну да…Свою девственность она отдала предателю.

Данеска опустила подол сорочки и поднялась с колен.

— Дай мне кинжал, — сказал принц.

— Убить меня хочешь? — бросила она. — За то, что я тебе невинной не досталась? Давай! Кинжал там, на столе. Видишь?

— Вижу.

Ашезир достал клинок из ножен, и Данеска обмерла и даже задрожала: хотя жизнь сейчас отвратительна, однако умирать все-таки не хочется, очень не хочется! Она будет бороться, не позволит себя зарезать, как покорную овцу!

Принц двинулся к ней, она вскрикнула и отбежала на другую сторону от кровати. Он хмыкнул, затем вытянул руку над ложем и — полоснул по ней лезвием чуть выше запястья. Рдяные капли окропили белый лен.

— Вот и все, — сказал Ашезир и сорвал простыню. — Будем считать, что это кровь девственницы. Надеюсь, боги не сильно обидятся.

— Боги?.. — бездумно переспросила Данеска.

— Ну да. Это, — он потряс простыню, — должны будут сжечь на алтаре богини Ихитшир, супруги Гшарха и матери богов. Это жертва…

Он выглянул за дверь и всучил «жертву» женщине, которая все еще была в коридоре. Теперь ясно, чего ждала.

— Хорошей ночи, — проронил Ашезир и скрылся в своих покоях.

Оставшись одна, Данеска закрыла окно, погасила свечи, лампу, забралась под одеяло. Тут заглянула прислужница, думала постелить новую простыню, но Данеска отказалась: не желала вставать и ждать, хотя сон все равно не шел. Пережитое унижение не давало покоя. Вообще-то она сама хотела побыстрее отмучиться, но… Он взял ее, как кобылу какую-то, как рабыню! Будто она всего лишь тело, которое можно использовать, не спрашивая. Он ведь даже не пытался ее поцеловать или погладить — не то чтобы это было нужно, более того: если бы он это сделал, было бы неприятно. Однако он даже не попытался! Это оскорбляло. Чувствовать себя вещью, служащей лишь для ублажения, слишком унизительно. Что же, он всегда будет приходить вот так? Просто чтобы излить в нее семя? Будто она не человек… Ну да, наверное. У вещи не спрашивают, чего она хочет или не хочет, вещью всего лишь пользуются… Умереть, что ли? Во сне взять и умереть, тихонько, не больно — так, чтобы самой не заметить…

Проснувшись, Данеска надела роскошно-красное платье — сегодня торжества продолжатся, — и в ожидании, когда за ней придут, встала у окна. За ним ходили слуги, проезжали всадники, какая-то женщина тянула ведро из колодца…

Хлопнула дверь, и Данеска, вздрогнув, обернулась: в покои вошел Ашезир. Он чуть смущенно улыбался, ненадолго отвел взгляд, потом снова посмотрел на нее и сказал:

— Счастливого утра.

— И тебе, — буркнула Данеска.

Принц вытянул правую руку, и в ней была бронзовая роза. Изящный стебель и листья, тончайшие лепестки, а на них капли росы, удивительно похожие на настоящие, разве что не прозрачные.

— Возьми, это тебе. Я вчера выбросил твои цветы… Извини, но я просто не мог иначе. Может, это хоть как-то их заменит…

…Нет, те цветы ничем не заменить.

— Возьми. Я сам ее отлил. Давно, еще в отрочестве, сейчас уже не повторю, слишком долго этим не занимался. Наверное, именно поэтому она мне очень дорога.

Дорога? В памяти всплыли собственные слова «Не уберу! Они мне дороги!» Что ж…

Она взяла розу и спросила:

— Можешь встать у окна?

— Зачем?

— Просто встань, хорошо?

Он сделал, как она просила.

— Постой здесь, смотри вон туда, где колодец, ладно?

— Ладно… — протянул принц, явно ничего не понимая.

Скоро поймет!

Данеска выскочила из комнаты и стремглав помчалась вниз по лестнице и дальше — на подворье, к колодцу. Оказавшись на месте, запрокинула голову: Ашезир все еще стоял у окна. Отлично!

Она помахала ему розой, затем вытянула руку над колодцем и разжала пальцы. Раздался смачный плюх, и Данеска ощутила злобное удовлетворение. Дорога, значит? Вот и ныряй за ней, если хочешь!

Напевая под нос веселую песенку, она двинулась обратно. Конечно, понимала, что из обиды и гнева принц может на нее накричать, даже ударить, ну и пусть! Зато какое удовольствие отплатить ему за вчерашнее!.

Перед тем, как войти в покои, она несколько раз вздохнула, собираясь с духом, распахнула дверь и… комната оказалась пустой: Ашезир ушел.

Глава 11

Пока Данеска и Ашезир готовились к брачному обряду, отец привел Виэльди к императору. Тот принял их в своих покоях. Поднялся с кресла, шагнул навстречу, раскинув руки, и воскликнул:

— Каммейра, да тебя не узнать! Ну вылитый шахензиец! Ты теперь всегда так будешь одеваться?

— Только сегодня, — усмехнулся каудихо. — В честь свадьбы дочери, раз уж она станет шахензийской принцессой.

Он приблизился к императору, опустился на одно колено и со словами «приветствую, божественный» припал к его руке. Непривычно видеть отца в такой позе…

Поднявшись, он указал на Виэльди.

— Хочу представить моего сына и наследника — рин-каудихо Виэльди Каммейра.

Император перевел на него взгляд, благожелательно кивнул и вытянул руку. Виэльди коснулся губами сухих горячих пальцев.

— Я счастлив лицезреть тебя, божественный, — сказал он, затем встал и сделал шаг назад.

— А я рад познакомиться с сыном доблестного каудихо, уверен, он воспитал достойного преемника. Надеюсь, ты будешь таким же верным союзником Империи, как твой отец.

— Так и будет, божественный.

— Каммейра, у тебя замечательный сын! — воскликнул император.

— Да, — отец кивнул, затем прищурился и добавил: — Он будущий я.

В ответ правитель Шахензи растянул губы в улыбке, отчего они стали еще тоньше, кожа на скулах собралась в складки, но взгляд остался холодным, въедливым. Неудивительно: каудихо и император терпеть друг друга не могут, но вынуждены до поры до времени притворяться чуть ли не лучшими друзьями.

Император опустился в кресло, а им указал на широкую скамью неподалеку. Дальше два отца обсуждали грядущую свадьбу, а еще Андио Каммейра рассказал о восстании в Нирском княжестве.

— О, как жаль, что те земли пострадали… — протянул император. — И поселенцев жаль, и ваших погибших воинов. Хвала талмеридам, что подавили мятеж, спасли и княжество, и шахензийский городок. И моя великая благодарность тебе, Виэльди, ты и впрямь достойный сын своего отца, — он глянул на него, склонил голову, затем снова повернулся к каудихо. — Я велю Хашаруту, чтобы направил туда больше воинов.

— О, нет нужды! — отмахнулся каудихо. — Наместник уже все сделал, к тому же мы оставили там отряд талмеридов…

Зачем отец это сказал? В Нирских землях остались талмериды, это правда, но воинов-имперцев Хашарут туда не отправлял — наместник и сам только от каудихо узнал, что восстание было серьезным, причем выяснил подробности, уже находясь на корабле. Любопытно…

Выйдя от императора, Виэльди думал отправиться в предоставленные ему покои, приготовиться к торжеству, которого так не хотелось, но отец остановил.

— Ты ведь еще не видел здешний сад! — сказал он. — Идем, я покажу, там очень красиво.

— Я ви… — начал Виэльди и осекся. Ясно же, отец просто желает о чем-то поговорить так, чтобы их никто не слышал. — Да, конечно, с удовольствием.

Каудихо повел его между деревьев, кустов, статуй и фонтанчиков туда, где сад больше напоминал рощу, а дороги превращались в тропинки. Спустившись по белой лестнице к небольшому пруду, окруженному пожелтелыми кленами, Андио Каммейра остановился. Положил руку Виэльди на плечо, наклонился к его уху и сказал по-талмеридски:

— Тебе нужно уехать завтра же утром.

— Почему такая спешка?

— Потому что наместник, как я понял, тоже медлить не хочет. Я, конечно, всеми силами постараюсь его задержать… Тем более нам с ним лучше вернуться на равнинные земли одновременно — и одновременно явиться к тебе. Я все сделаю, чтобы так и вышло, но вдруг не получится? Он обмолвился, что хочет просить императора, чтобы тот позволил отбыть из столицы раньше, чем закончатся девять дней празднества. А предлогом, скорее всего, должно было послужить это восстание… Теперь не послужит, но вдруг наместник выдумает что-то еще?

Ага, так вот зачем каудихо солгал императору!

— Отец, а ты не думаешь, что твой обман вскроется, как только Хашарут поговорит с правителем?

— Нет. Наместнику я заранее сказал, будто император сильно гневался, что мятеж зашел так далеко. Заодно намекнул, что выгородил его перед божественным. Хашарут изобразил благодарность. Не думаю, что теперь он осмелится оправдывать свой отъезд восстанием. Но он может найти другой повод, вот что меня волнует… Он словно чует, что Адальгар вот-вот от него ускользнет. Поэтому тебе и нужно поторопиться. Возьмешь с собой десяток людей, отправишься в старую столицу, к ли-нессеру Шираю, он посадит вас на первый корабль, отбывающий на равнины. С ним я уже обо всем договорился.

И когда отец все успевает?

— Зачем брать людей, привлекать лишнее внимание, если на той стороне должны быть талмериды? Ты сам говорил, что они станут поджидать меня у порта.

— А ты подумай, — Андио Каммейра постучал пальцем по виску. — Ну?

Виэльди пожал плечами.

— На всякий случай? Вдруг что-то непредвиденное случится?

— Подумай лучше.

— Хм… Будет подозрительно, если я уеду один?

— Разумеется. Так что ты уедешь не один, более того, уедешь открыто, а перед этим попрощаешься с императором и вельможами. А повод простой — ты мой наследник, тебе нужно учиться править самому, обходиться без моих советов: это твое испытание. Время, пока меня нет в Талмериде, подходит лучше всего. Думаю, даже император с этим не поспорит — по крайней мере, на словах. Конечно, моего доверия ты не оправдаешь… но ведь я об этом еще не знаю.

— Я понял. А если и наместник найдет повод убраться отсюда раньше времени? Если у тебя не выйдет его задержать? Как тогда ты сможешь уехать одновременно с ним? Что придумаешь?

Андио Каммейра передернул плечами и поморщился.

— Сам об этом беспокоюсь. Не знаю даже… Может, ты якобы проболтаешься одному из сопровождающих тебя воинов… а он окажется верным мне, покинет тебя, вернется в столицу, доложит о твоей… задумке. Но это лишь мысль. Надо думать еще… Но я придумаю, не сомневайся.

— Не сомневаюсь…

— Идем обратно, — сказал отец. — На сад мы посмотрели. Вот все здесь красиво, жаль, что цветов совсем нет, не то что у нас в степи.

— Совсем нет?

— Ну, в столице они цветут до середины лета, а дальше только в цветочных лавках и найдешь — туда их привозят из южных провинций.

Последние отцовские слова натолкнули Виэльди на мысль подарить Данеске цветы. Холодная сырая Империя так для нее непривычна после жаркой степи! А скоро и зима придет… Пусть хоть цветы напоминают о родных просторах… и о нем, о Виэльди.

Насколько неудачной была эта затея, он понял, лишь когда протянул Данеске алые пионы: в любимых глазах всколыхнулась такая боль, что он почувствовал себя последним мерзавцем.

Уже через день Виэльди был в порту старой столицы. Торговое судно готовилось отплывать на равнинные земли, но садиться на него пока было рано, так что и он, и остальные талмериды бродили по побережью, от скуки наблюдая за бурлящим жизнью побережьем: моряки и рыбаки, торговцы и попрошайки, воры и шлюхи — кого здесь только не было!

Кто-то потянул Виэльди за рукав, и он обернулся. Позади стояла девчонка-оборванка лет десяти, кривила губы и гнусавила:

— Да-а-ай монетку, а я тебе все про тебя расскажу.

— Ну что ты можешь рассказать? — ухмыльнулся Виэльди, однако монетку все же дал.

— Много могу! — она облизала почернелые от грязи пальцы: — Ты с одной свадьбы сразу на другую едешь, вот что я знаю!

Откуда?! Может, совпадение? Сболтнула, что первое в голову пришло, и случайно угадала. Он промолчал, только хмыкнул, а девчонка продолжила:

— Я много чего знаю, — девчонка прищурилась и ткнула в него чумазым пальцем. — Ишка много чего видит, много чего чует. Четыре крови в тебе чую. Одна от матери, две от отцов, а четверта-а-ая… — она хихикнула. — Четвертая самая сильная и самая опасная. Кровь смерти, знаешь? Кровь смерти, кровь смерти! — девчонка запрыгала вокруг него, только успевай поворачиваться, потом махнула рукой, крикнула: — Спасибо за монетку! — и ускакала, скрывшись за спинами людей.

Виэльди помотал головой, пытаясь оправиться от изумления и как-то осознать услышанное: списать болтовню нищенки на обычное попрошайничество было непросто. Откуда-то бродяжка знала и о двух свадьбах, и о крови одной матери и двух отцов в его жилах. Но что же это за «кровь смерти»?

По спине прополз холодок, Виэльди поежился, но отнюдь не из-за сырости и прохлады: это слова девчонки отозвались в душе глубокой тревогой. Да что там тревогой — они по-настоящему испугали! А ведь он никогда не считал себя впечатлительным, тем более пугливым… Да что же за напасть такая?

* * *

Для Джефранки дни слились в один бесконечный, заполненный непроглядной мглой, безнадежностью. Не хватало сил даже на отчаяние — она едва их находила и на то, чтобы просто встать с кровати и одеться. При этом ночами почти не спала, ворочалась с боку на бок, а когда все-таки удавалось ненадолго погрузиться в сон, то скоро вскакивала, испуганная очередным кошмаром. Днем, наоборот, одолевала сонливость. Есть не хотелось, Джефранка с трудом заставляла себя хоть что-то проглотить, и то лишь потому, что Лакор смотрел с беспокойством, видя ее исхудалое лицо, а Руниса начинала причитать.

Сколько же дней прошло после того ужаса? Сколько их еще пройдет, прежде чем чудовище вернется и завладеет ею полностью?

Стоя на балконе башни, Джефранка вдыхала свежий по осени воздух, смотрела на темное море, лижущее прибрежные скалы, и наконец-то почти ни о чем не думала — в голове была блаженная пустота.

— Моя княжна, хорошо, что я тебя нашел! — раздалось позади.

Джефранка дернулась и обернулась. Лакор. Ну что ему нужно? За последнее время он должен был понять, что рассказывать о делах в княжестве, тем более советоваться с ней бесполезно: смысл слов едва достигает сознания.

— Что?.. — пробормотала она. — Что случилось?..

— К берегу пристал имперский корабль. С него сошли торговцы, а еще воины. Эти поехали вдоль побережья, а потом повернули и… теперь движутся сюда. Пока только это мне донесли. Но вот-вот прискачет следующий посланец и скажет точнее, что это за воины и что им надо. — Он вдруг замер и вскрикнул: — Княжна! Что ты делаешь?!

Что делает? Да ничего… Совсем ничего. Зато на душе какая-то легкость, и почти счастье, и больше никаких бед…

Рывок за рукав, за волосы — а! больно!

Возглас:

— Ты что творишь?! С ума сошла?!

Наверное, сошла… Но почему советник кричит, почему на его лице ужас? И почему… почему ее нога перекинута через бортик балкона? А внизу — головокружительная высота, смотреть страшно, ноги немеют, руки немеют, как и язык.

— Л-лакор, — задрожав всем телом, прошептала Джефранка, — держи меня, н-не отпускай…

Он рванул ее на себя так сильно, что щиколотка оцарапалась о камень, затем прижал к себе и погладил по плечу.

— Княжна… Моя княжна, что же ты делаешь?

— Не знаю… Я сама не поняла… как там оказалась.

— Бедная моя княжна, — советник стиснул ее руку, затем отстранился.

Какой он хороший! Ведь точно в нее влюблен, но никогда, ни разу не позволил себе лишнего — зато всегда оберегал. Жаль, от наместника не уберег… это было не в его силах. И сейчас не убережет.

— Это же он приехал, да? — упавшим голосом спросила Джефранка. — Точно он…

— Не знаю. Может, и нет. Подождем следующего вестника.

Какой смысл ждать и надеяться? Ясно, что это наместник, больше некому.

Как совладать с собой? Как не потерять разум и не броситься с самой высокой башни?

Вернувшись в свои покои, Джефранка, не раздеваясь, забралась в кровать, закуталась в покрывало и сомкнула веки. Не уснула, конечно, всего лишь попыталась ни о чем не думать, но и это не удалось. Вот-вот явится наместник, вот-вот вынудит ее пройти с ним через брачный обряд, а потом… потом будет измываться над ней, как в тот раз или даже хуже.

Ну зачем она княжна, почему не простолюдинка?

Кто-то постучал в дверь — наверное, Лакор. Джефранка не откликнулась: пусть он думает, будто она спит. Стук повторился. Нет, она не станет отвечать: если явился наместник, то и так ворвется в ее покои, не взирая ни на что.

Стук все не утихал, потом отворилась смежная дверь, вошла Руниса и, дотронувшись до руки, сказала:

— Моя княжна, там советник. Говорит, что у него важное известие.

Ну конечно, важное и страшное — Джефранка даже не сомневалась!

— Ладно, — выдохнула она и выбралась из кровати. — Пусть войдет.

Она разгладила платье, вздернула подбородок: не покажет страха, ни за что не покажет! Лакор сегодня и так стащил ее, перепуганную, с бортика балкона, незачем волновать его снова.

Руниса распахнула дверь, впустила советника и удалилась.

— Моя княжна, — заговорил Лакор. — Приехал второй посланник, он сказал, что явились…

Джефранка была уверена, что выдержит это известие, но ошиблась. Голова закружилась, в глазах потемнело, ноги подкосились, окончания фразы она не расслышала — голос советника доносился до ушей, но смысл слов ускользал. Она бы упала, но Лакор ее удержал, похлопал по щеке и почти крикнул:

— Княжна! Княжна, эти воины — талмериды! Не имперцы — талмериды.

Силы вернулись. Она дернулась в руках советника, затем выпрямилась и пробормотала:

— Талмериды? Не может быть… Андио Каммейра?

— Нет. Его сын.

— Сын? — тупо переспросила Джефранка, еще не до конца придя в себя.

Что за сын? Ах да, тот, со шрамом… Виэльди. Зачем он здесь? Сказать, что каудихо отказывается на ней жениться? Это она уже и так поняла. Или… что если вместо Каммейра-отца ее мужем станет Каммейра-сын?

…Духи, боги, великий Ворон, пусть будет так! Пусть я стану женой кого угодно, лишь бы не наместника! Ну пожалуйста!

Джефранка приняла рин-каудихо в смежных со своими покоях, но в этот раз за ее спиной стояли два стражника: она не повторит прежней ошибки, ведь неизвестно, с чем этот Виэльди пожаловал, вдруг он такой же подлый, как Хашарут?

Талмерид шагнул вглубь комнаты, держа в руках какую-то шкатулку, а его лицо было усталым и равнодушным.

— Я рад тебя видеть, прекрасная княжна, — сказал он.

У Джефранки чуть не остановилось сердце: почти теми же словами ее приветствовал наместник.

— Добро пожаловать, рин-каудихо, — выдавила она. — Что привело тебя в Адальгар?

— Твоя красота меня покорила, и я буду счастлив сделать тебя своей женой. А это мой дар тебе, если согласишься принять, — он протянул шкатулку, откинул крышку: внутри засверкали драгоценные камни, оправленные в золото.

Да не нужно всего этого! Она и без них, без подарков… Кажется, готова прямо сейчас броситься ему на шею, расцеловать, расплакаться, а потом говорить, говорить на разные лады «спасибо»!

Конечно, ничего такого она не сделала. Приняла дар и сказала:

— Я знаю, что ты сильный и богатый воин, и твое предложение делает мне честь. Я буду рада выйти за тебя замуж.

Еще как рада!

Спасена! Спасена!

Виэльди Каммейра улыбнулся и спросил:

— Я счастлив. Можем ли мы устроить свадьбу в ближайшее время? Как можно быстрее?

— Хоть завтра, если обойдемся без большого торжества… Если тебе оно не нужно…

— Оно мне не нужно. Поэтому… завтра?

— Да! Пусть будет так.

* * *

В полдень следующего дня Джефранка с нежданным и, одновременно, долгожданным женихом оседлали коней и в сопровождении советника, знатных воинов и талмеридов поехали к каменному кругу неподалеку от города. К жрецам еще вчера отправили посланников, так что к обряду все было готово. Конечно, больших торжеств не будет, никак не успеть, но это неважно. В конце концов, для адальгарцев можно устроить праздник позже, через несколько дней.

Посреди круга уже полыхал высокий костер, над ним огненной мошкарой взвивались искры, рвался к небу сухой горький дым. Два жреца в длиннополых бурых одеяниях колотили в бубны, а верховный шагнул навстречу спешившимся Джефранке и Виэльди, встал между ними и, взяв за руки, повел к огню. Остальные — и жрецы, и воины, — запели гимн:

Слава тебе, Великий Ворон,

Черный, подобно ночи без звезд,

Спящий, и во сне защищающий нас,

Спящий, и летящий над миром.

Твое большое крыло укрывает нас и оберегает

Ото льдов вершин и льдов глубин.

Ты спишь, Великий, но ты проснешься,

И дашь своим детям процветание,

И богатствами земли одаришь их…

Верховный жрец обвил запястья Джефранки и Виэльди вьюном, соединяя их, затем слегка подтолкнул в спины. Что будет дальше, она отлично знала, не единожды видела свадебные обряды, Виэльди, судя по всему, тоже догадывался: наверное, талмеридские и адальгарские брачные традиции похожи.

Девять кругов рука об руку вокруг костра, потом остановиться, снова повернуться к жрецу. Он сделает надрез на их ладонях, соберет капли крови в медное блюдо, смешает их с молоком и, сказав нужные слова, выплеснет в огонь. Затем вложит в ее рот зернышко, пожелает плодородия чреву, после этого ей и Виэльди останется лишь обменяться браслетами — и можно ехать на площадь, где при народе их увенчают княжескими венцами.

Когда витой браслет сомкнулся на запястье, сердце Джефранки заколотилось от радости так сильно, что, казалось, его неистовый стук слышен всем, уж тем более стоящему рядом жениху… нет, уже мужу.

Спасена!

На площади собрался недоумевающий народ — глашатаи с утра объявили, что княжна выходит замуж за рин-каудихо талмеридов. Конечно, люди были в растерянности, ведь такие важные новости принято оглашать заранее, а тут сообщили на рассвете, а к вечеру уже состоялось венчание на престол.

Восхваления раздавались робко, будто неуверенно, лепестки цветов и зерно летели изредка, в основном же по толпе прокатывался изумленный ропот. Не только потому, что на трон так неожиданно взошел новый князь, причем во время траура, но и потому, что он был талмеридом, а значит, почти врагом.

Ладно, люди привыкнут, должны привыкнуть, если Виэльди не станет лютовать и мучить их, разорять новыми податями. Лишь бы и правда не стал, а то мало ли: от предателей-талмеридов всего можно ожидать.

Ну что Джефранка знает о своем муже? Ни-че-го. Ни по дороге на обряд, ни по пути на площадь они почти не говорили: так, перебрасывались ничего не значащими фразами. Пока что Виэльди казался спокойным, разумным и незлым, но неизвестно, как он поведет себя дальше, став властителем Адальгара и ее, Джефранки, властителем…

Скромный для такого события пир оказался еще и не очень веселым, несмотря на игру музыкантов и мужские пляски с факелами. Вельможам явно было не по себе, когда приходилось поздравлять Виэльди, желать ему долгих лет и величать князем.

Джефранка ушла к себе около полуночи, муж-талмерид еще оставался на пиру и беседовал с Лакором: расспрашивал его о княжестве, как она слышала краем уха. Что ж, хорошо уже то, что он сразу начал интересоваться делами страны, которой собрался править…

Но что дальше? Ведь это еще не окончание дня: муж должен будет явиться к Джефранке и… стать настоящим мужем. Как страшно! Может, сегодня не придет? Может, подождет до завтра? Хоть бы не пришел, не пришел, не пришел…

Твердя это, как заклинание, Джефранка тем не менее переоделась в короткую полупрозрачную тунику из белого шелка, забралась в кровать, по шею натянула одеяло и замерла, не отводя взгляда от входной двери. Сколько времени так просидела, неясно. Вроде бы долго или, может, лишь казалось, что долго?

Наконец она почти расслабилась, уверовав, что сегодня талмерид не явится, уже хотела погасить лампу и свечи, но тут дверь дернулась и отворилась. В покои вступил Виэльди.

Нет! Только не это!

Каким он будет? Что если таким же, как…

Перед глазами всплыла глумливая ухмылка наместника, в ушах раздались его насмешки, и будто наяву Джефранка ощутила омерзительно-влажные руки на своих бедрах…

И сейчас снова ее коснется мужчина… Вдруг он будет таким же грубым, вдруг так же, хохоча, начнет измываться над ней, терзать тело?

Руки задрожали, в груди похолодело, к горлу подкатил ужас. Еще чуть-чуть, и она взвизгнет, бросится прочь, как и тогда…

Талмерид стянул рубаху, бросил на пол… сейчас он снимет и штаны…

Джефранка не могла заставить себя смотреть на это и отвернулась, даже зажмурилась. Как же страшно! Страшно и противно!

Заслышав шаги, она все-таки приоткрыла глаза и покосилась на талмерида. Штаны он все же не снял… Но это пока.

Приблизившись, степняк потянул на себя одеяло, за которое она судорожно цеплялась, и вырвал его из ее рук. Тяжелая мужская ладонь легла на плечо и… Джефранка не выдержала: вскрикнула, вскочила с кровати, отпрянула к стене и почти вжалась в нее.

— Не подходи! Не трогай! Не смей! — в голосе прорывались истеричные нотки, к глазам подкатили слезы, а дрожали уже не только руки — все тело.

Если он к ней прикоснется, она умрет! Может, получится потерять сознание? Пусть он овладеет бесчувственным телом, и она ничего не будет помнить…

Талмерид оторопел, его лицо выражало недоумение и растерянность.

— Эй, ладно-ладно, я тебя не трогаю, — словно в подтверждение этих слов, он отступил на шаг, вскинул руки вверх. — И не трону, если ты не желаешь. Правда, мне казалось, ты сама хотела выйти замуж… не за наместника. Или тебе был нужен именно мой отец? Но тогда зачем согласилась на… меня?

Он по-прежнему не делал попыток приблизиться, и к ней понемногу начал возвращаться разум. Лед вершин и глубин! Наверное, этому Виэльди она кажется полной дурой!

Нужно бы что-то ответить, но язык не слушается.

Виэльди смотрел выжидающе, затем уголок его рта дрогнул в усмешке.

— Ладно, я не мужчина твоей мечты. Но неужели я настолько ужасен?

— Д-да… То есть нет! Я сама желала этого брака, но я… Прости, сама не знаю, что со мной… Я… Конечно, я готова, я сейчас… Извини. Я просто глупая…

— Эй, успокойся… — сказал он и шагнул к ней. — Я не причиню тебе вреда, обещаю. Пожалуйста, не бойся.

Он медленно вытянул руку и, едва касаясь, провел пальцами по волосам Джефранки. Она вздрогнула, сжалась и напряглась так сильно, что, кажется, мышцы окаменели.

Нужно сделать над собой усилие, нужно суметь, нужно не вспоминать о том ужасе, ведь сейчас перед ней не наместник…

Превозмогая себя, Джефранка подняла руку и положила на плечо талмерида — при этом все-таки не выдержала и зажмурилась.

Он не делал попыток облапить ее, только стоял, гладил по волосам и на удивление теплым голосом приговаривал:

— Все хорошо, ты не глупая, тебе просто страшно, я понимаю… Не надо, не бойся, я буду осторожным, я постараюсь не сделать тебе больно, я же не зверь. Иди ко мне…

Он мягким движением притянул ее к себе, провел по спине ладонью, коснулся губами макушки — и замер, только перебирал ее волосы и щекотал шею.

Из груди Джефранки с шумом вырвался воздух, а ноги задрожали уже не от напряжения — от расслабления. Объятия талмерида вдруг показались такими уютными, в них было до того спокойно, что впервые за долгое время в душе воцарилось умиротворение: будто ничего плохого никогда не случится, будто все беды обойдут стороной, будто она защищена навсегда, навеки.

Виэльди подхватил ее на руки и отнес на кровать, и Джефранка больше не сопротивлялась и почти не боялась. Не испугалась она, и когда он снял с нее тунику и заскользил губами по шее, груди, животу. Так ласково, так нежно… Потом он приспустил штаны и, щекоча внутреннюю сторону ее бедер кончиками пальцев, почти незаметно для самой Джефранки развел ее ноги в стороны.

Только когда мужская плоть проникла внутрь, когда задвигалась в ней, Джефранка снова сжалась от ужаса. Неудивительно, что Виэльди это почувствовал. Сразу остановился и, поцеловав выемку между ключицами, прошептал:

— Не бойся, не надо… — и снова задвигался.

Он проникал глубоко, но делал это так осторожно и неторопливо, что испуг ушел.

И кто сказал, что талмериды грубы и любят брать женщин насильно? Может, остальные степняки и правда такие, но не Виэльди. Не Виэльди…

Лишь в последнюю минуту он крепче сжал ее бедра, тяжестью своего тела вдавил ее в кровать, шумно задышал и несколько раз дернулся. Это оказалось неприятно, но скоро он приподнялся на локтях и, поцеловав ее в лоб, веки, щеки, улегся рядом и приобнял.

Некоторое время они лежали молча, затем Виэльди сказал:

— Ты так сильно боялась… Меня боялась? Потому что я талмерид?

— Что? Нет… Ты злишься на меня?

— Не злюсь, — ответил он. — Всего лишь удивлен.

Он так и не ушел из ее покоев, из ее кровати: закрыл глаза и, кажется, уснул. А вот Джефранка еще долго пролежала без сна, боясь шелохнуться, боясь выскользнуть из-под руки мужа, потревожить его, разбудить. Но как же нынешняя бессонница отличалась от многих предыдущих! Это была хорошая бессонница, заполненная радостью и легким страхом: что если свадьба, пир и брачная ночь лишь пригрезились? Не хотелось засыпать еще и из-за этого — из-за боязни проснуться и обнаружить, что все было не по-настоящему…

* * *

— Ты знал, что распроклятый Каммейра собирался завладеть Адальгаром? — прорычал отец.

Император в ярости ходил по покоям и взирал так, словно это Ашезир виновен в случившемся. Понять бы еще, что именно случилось…

— Как? — спросил он. — Каммейра напал на княжество?

— Ты что, совсем дурак?! — отец побарабанил пальцем по голове Ашезира. — На такую наглость даже Каммейра не отважился бы! Зато он заключил брачный союз!

— Когда успел? — удивился Ашезир. — Он же только два дня назад уехал.

— Зато сыночек давно улизнул — он-то и успел жениться, чтоб его черви сожрали. Почему ты ничего не знал?! Разве я не велел тебе выспросить у степнячки все, что связано с талмеридами? А? Ты выспрашивал, или только в постели с ней кувыркался?!

Так… Сейчас гнев отца изольется на него, как и всегда. Император может быть терпеливым и благожелательным с кем угодно, только не с сыном.

— Божественный, я ее расспрашивал, но о свадьбе Виэльди она ничего не говорила. Наверное, сама не знала. Я не думаю, чтобы отец или брат делились с ней своими задумками.

— Да ты вообще ни о чем не думаешь, поганец! У тебя для этого ума не хватает!

Император схватил его запястье и выкрутил — сустав пронзила острая боль, еще чуть-чуть, и отец сломает ему руку. Ашезир едва удержался от крика, но в последний момент закусил губу, чтобы вторая боль хоть слегка заглушила первую.

Наконец император разжал пальцы и отошел от него, слава богам. Выплеснув злость, он всегда немного успокаивался, жаль, что ненадолго. Сейчас главное, чтобы снова не разъярился, а значит, лучше молчать.

— У Каммейры точно есть здесь доносчики, — проворчал отец. — Значит, степнячка через них будет докладывать папочке обо всем, что увидит или услышит. Нам нужно, чтобы она боялась это делать… чтобы тебя боялась. Постарайся уж. Пусть ужаснется. Только по лицу не бей.

Император свихнулся? Зачем превращать ее в еще большего врага? Да и что она может донести? На советах не бывает, из своих покоев выходит редко, почти ни с кем не общается. Скорее всего, отец просто до того зол на каудихо, что решил отыграться на его дочери…

— Божественный, но ведь тогда талмеридка тем более станет докладывать Каммейре о… — Его прервала оплеуха. А ведь знал, что нужно молчать, но слова все равно вырвались.

— Так пусть она тебя боится больше, чем любит отца! А не справишься — я сам ее научу.

— Я понял, божественный, и сделаю, как ты велишь, — Ашезир склонил голову и, хоть знал, что это опасно, добавил: — Но ведь Каммейра рано или поздно узнает, как обращаются с его дочерью.

— После того, как он завладел княжеством, пусть и через сына, какое-то время не посмеет возмущаться.

Похоже, император готов отвечать на вопросы — такой удачей стоит воспользоваться.

Ашезир упал на колени и сказал:

— Божественный, прости мою наглость и глупость, но… я правда не понимаю. Если мой брак с талмеридкой все равно не способен примирить вас с Каммейрой, то зачем он понадобился?

— Пф-ф, ты и впрямь глуп. Он понадобился ради полуталмерида, который будет и моим внуком, и внуком каудихо. Каммейра не вечен, а если он останется без единственного наследника… Правда, считается, что эти дикари правителей выбирают, но я или твой брат, когда повзрослеет, это изменим. — Снова отец проговорился, что собирается оставить корону не Ашезиру, а младшему принцу… Император помолчал добавил: — Я бы сам женился на этой Данеске, но нельзя: мое положение намного выше, чем ее. Все-таки я император.

…Ну да, рассказывай! Просто ты уже ничего не можешь, потому и из-за моих «шлюх» вечно бесишься!

— Благодарю, что объяснил, божественный, — выдохнул Ашезир, но с колен не поднялся: нужно ждать позволения.

Хорошо, что в этот раз не пришлось стоять в такой позе долго — иногда император любил этим помучить, но сейчас с презрением бросил:

— Встань уже, хватит пресмыкаться.

— Как пожелаешь, божественный, — он поднялся. — Я могу идти?

— Да, ступай. Надеюсь, ты запомнил, как отныне вести себя с женой?

— Конечно: я запомнил, и я не забуду.

Ашезир поклонился и вышел из императорских покоев.

Оказавшись у себя, прижался лбом к стене и ударил в нее кулаком. Не тем — вот проклятье! Левая рука и так ныла после отцовской хватки, а он ее лишний раз потревожил.

Ладно, это все неважно, сейчас главное понять, что делать с женой. Бить ее он и не подумает: во-первых, он не такой, как отец, во-вторых, превращать ее во врага точно не стоит. Император зря считает, что запуганный человек обязательно сделается безвредным. По-разному случается: некоторые могут стать осторожными, скрытными и терпеливыми.

Отец уже совершил ошибку, воспитав своего будущего убийцу, но Ашезир подобной глупости не допустит: ни к чему постоянно опасаться, что жена подсыплет яд или кому-нибудь заплатит за смерть мужа.

Да только как ей объяснить, что от нее требуется? Беседовать с Данеской вообще сложно — она его явно не выносит, а тут придется говорить начистоту… ну, почти начистоту. Однако попытаться, конечно, стоит: главное, придумать, с чего начать.

* * *

Данеска сидела на кровати, поджав под себя ноги, и пыталась читать свиток, где была записана шахензийская легенда. Получалось не очень, большую часть слов она не распознавала — все-таки чужой язык. Данеска понимала устную речь имперцев, умела изъясняться сама, но с трудом разбирала их письмо. Но раз уж ей предстоит здесь жить, то надо научиться. К тому же это занятие хоть как-то помогает отвлечься от мыслей и заодно скрасить скуку.

В смежную дверь два раза постучали, и вошел Ашезир. Да больше и некому оттуда появиться. Что ему надо? Сейчас же не вечер. Да и вечерами он приходит через раз, что, конечно, радует… хотя немного и оскорбляет. В родной Талмериде, пожалуй, не нашлось бы мужчины, не признающего ее соблазнительной, а этот задохлик смотрит так, будто она не женщина вовсе! По-быстрому исполняет свой долг и, пожелав спокойной ночи, уходит. Нет, вообще это хорошо, но… как-то обидно, что ли? Вот если бы он так поступал лишь потому, что видел, как ей неприятен, тогда другое дело…

— Здравствуй, — сказала Данеска, отложила свиток и спустила ноги с кровати.

На обычно холодном лице принца сейчас угадывалась тревога. На приветствие он не ответил, зато пододвинул табурет и уселся напротив нее. Да что ему надо-то?!

— Скажи, — начал он, — ты знала, что твой брат собирался жениться и — женился? — Данеску будто чем-то тяжелым по голове ударили, сердце пронзила ледяная игла и, растаяв, сковала холодом все тело. Ашезир же продолжил: — На адальгарской княжне. Теперь он не только рин-каудихо, но и князь. Ты знала об этом?

На смену холоду пришел жар, словно вместо крови по венам бежала расплавленная сталь, выжигая и тело, и душу. На лбу выступил пот.

Виэльди! Женился! На той красивой надменной княжне! И он ласкал ее, целовал, говорил нежные слова? Конечно же, он это делал… Он же Виэльди, а не Ашезир.

Не заплакать, только бы не заплакать! Не при наследнике!

Получается, предатель дождался, пока она уедет в Империю, выйдет замуж — и сразу сам женился! Интересно, как давно негодяй это решил? Наверное, с нетерпением ждал, когда она исчезнет из Талмериды! И при этом оказался настолько подлым, что держал ее на руках на корабле… затем подарил те мерзкие пионы… Сейчас кажется, что они источали не благоухание — яд. Правильно принц их выбросил! Жаль, она сама этого не сделала!

Данеска вскочила на ноги, Ашезир поднялся вслед за ней и спросил вроде бы даже с участием:

— Эй, что с тобой? На первый вопрос можешь не отвечать: я уже понял, что ты не знала. Но почему ты такая… не знаю… испуганная? Ты словно не рада за брата…

Всего лишь «не рада»?! О нет, она его убить готова! И его, и эту княжну-змеюку!

— Мне просто не нравится княжна… — пробормотала Данеска. — Не понравилась сразу, как я ее увидела, — тут она все-таки не выдержала и выпалила: — Высокомерная сука!

— О, тебе виднее, я с ней не знаком. Но ладно, оставим это: я пришел поговорить о другом, — он выжидающе замолк.

Поговорить? Ну какие сейчас могут быть разговоры, когда она еле сдерживается, чтобы не смести со стола все шкатулки и канделябры, чтобы не закричать и не расплакаться?

— Давай потом… Завтра… — прошептала Данеска.

— Нет, — отрезал принц. — Сейчас. Это важно, и время не терпит. Не знаю, что тебя так сильно огорчило, но постарайся взять себя в руки.

Да… она постарается, как бы сложно это ни было. Должна это сделать хотя бы потому, что ее поведение в глазах Ашезира, наверное, выглядит слишком странным…

— Ладно, — выдохнула Данеска и села на ложе. — Я слушаю.

Принц опустился на табурет и уставился на нее.

— Скажи: ты умеешь притворяться?

— Могу, когда надо. К чему твой вопрос?

— Сейчас объясню. Завтра, когда будешь на людях — ну или хотя бы во время трапез, — смотри на меня затравленным взглядом, а еще как будто украдкой потирай плечо.

— Что? Зачем?

Принц отвернулся, помолчал, затем снова впился в нее взглядом и, шумно вздохнув, пояснил:

— Потому что отец-император хочет, чтобы я тебя… побил. И завтра он должен думать, будто я исполнил этот его приказ. А иначе и тебе, и мне придется худо. Он сказал, что если не я… он сам это сделает. И он сделает, поверь. Он зол на твоего брата, а заодно на каудихо не меньше, чем ты… Скорее, даже больше. Он не упустит случая отомстить с твоей помощью, а заодно и тебя запугать.

Данеска смотрела на Ашезира, распахнув глаза и открыв рот. Его слова казались каким-то бредом.

— Что такое ты говоришь? Это… — она недоверчиво усмехнулась. — Да ты врешь. Только непонятно, зачем. Император не станет меня трогать. Все-таки я дочь каудихо… К тому же он кажется очень даже миролюбивым…

Ашезир вскочил с места так порывисто, что едва не опрокинул табурет, а на холеном лице наконец-то отразились настоящие эмоции.

— Да что ты знаешь о моем отце? Ничего! Вот, смотри! — он приподнял низ рукава, обнажая запястье: там багровели следы от пальцев. — Это все он. А иногда подобные отметины «украшают» и другие части тела. А ведь я ему родной сын. Так неужели думаешь, что он пожалеет дочь врага-союзника?

— Ну, мой отец тоже несколько раз замахивался на меня плетью… — Данеска все еще не спешила верить принцу.

— Несколько раз? — хмыкнул тот. — Тебе повезло.

— Ладно, хорошо, пусть так. Но… — она глянула на Ашезира с вызовом. — И что же тебе, интересно, мешает и правда меня… это… побить? Я же тебе все равно не нравлюсь. Так откуда такое беспокойство?

— Не нравишься, да. А ты меня и вовсе, кажется, ненавидишь, хоть я и не понимаю, за что, — он искривил губы в ухмылке. — Вроде ничего плохого тебе не делал.

Не делал? А как же эти несколько ночей, когда брал ее, словно вещь? А выброшенные цветы? Ну да… отлично, что он их выбросил — но это лишь сейчас стало понятно. А еще он…

…Что «еще он»? Хлипкий и не слишком красивый? Так это не его вина… Наверное…

Стоило признать: Данеска испытывала к Ашезиру неприязнь задолго до того, как вообще его узнала.

— Тебе нужно назвать более весомые причины, по которым я не желаю тебя бить? — он склонился над ней и поднял ее лицо за подбородок. — Что, одного моего нежелания недостаточно? Хорошо, вот тебе еще причины: я не хочу, чтобы твой отец был мне врагом. И чтобы ты была мне врагом, я тоже не хочу. Так подойдет?

— Да… — выдохнула Данеска. — И первой причины было достаточно, просто…

Да просто она не в себе! Подумать только: наследник сейчас чуть ли не уговаривал, чтобы она согласилась избежать унизительной участи… Да о чем она вообще думала? Конечно, может, он все-таки лжет, может, придумал несуществующую угрозу ради каких-то своих целей. Но каких? Нет, не похожи его слова на вранье…

— Я все сделаю, как ты сказал, — пообещала она, и принц выпустил ее подбородок и отстранился. — Я умею притворяться, даже если сейчас тебе так не кажется.

— Я до безумия рад это слышать, — однако в интонации не слышалось ни безумия, ни радости, ни даже облегчения: спокойный такой, равнодушный голос. — И еще: все-таки нам придется однажды решить, кем мы друг другу будем: врагами, союзниками или, может, друзьями? Подумай об этом.

Она подумает… Потом, когда вволю наплачется из-за очередного предательства Виэльди.

Глава 12

Виэльди приходил под ночь и обычно до утра оставался в покоях Джефранки. Днем она лишь изредка оставалась с ним наедине: большую часть времени новоявленный князь проводил или беседуя с советниками, или разъезжая по Адальгару.

Уже через несколько дней после свадьбы в стране прибавилось степняков. Некоторых из них даже поселили во дворце, другие жили в воинских домах, а личная стража Виэльди сплошь состояла из талмеридов. Такое обилие чужаков немного пугало, но Джефранка все-таки была уверена, что муж не даст им буйствовать. Почему она в этом не сомневалась? Да потому что Виэльди… хороший? Такой же хороший, как Лакор, но еще молодой, способный защитить и красивый, несмотря на этот рваный шрам на щеке..

С талмеридом вернулась радость жизни, утерянная после гибели отца и, как думалось, окончательно растоптанная наместником. Этой радости было так много, что она, казалось, не умещалась в груди: жаль, излить ее не получалось. Разве что ночью… И разве что голосом и движениями тела, ведь проклятое лицо, как и прежде, как и всегда, ничего не выражало.

На шестой день после свадьбы Виэльди догадался… Нет, догадался он, скорее всего, намного раньше, просто озвучил свои мысли позже.

— Я сначала думал, — сказал он, — ты в совершенстве владеешь выражением лица. А сейчас думаю, что наоборот — не владеешь. Я прав?

— Да…

— Как же тебе, наверное, сложно, — пробормотал он, погладил по голове, а потом его позвал один из воинов-талмеридов, и он ушел.

До чего жаль! Вот бы он подольше постоял с ней, вот бы коснулся губами макушки, как иногда делал, вот бы… Вот бы он ее полюбил! Потому что она его уже, кажется…

Увы! Виэльди был ласковым, добрым, но любви ни в его взгляде, ни в голосе не чувствовалось. Забота — да, нежность — да, иногда страсть, но не любовь, нет.

Да и разве можно ожидать чего-то иного? Ну кто полюбит эту безучастную маску, которая у нее вместо лица? Только советник-горбун, ибо он тоже ущербный, как Джефранка, хоть и по-другому…

В очередное утро Виэльди выбрался из ее кровати, оделся и тут в дверь застучали — точнее, заколотили. Он открыл — на пороге стоял один из приближенных талмеридов: вроде его звали Сарэнди.

— Виэльди! — воскликнул он, затем покосился на Джефранку, натянувшую покрывало аж до подбородка, и поправился: — Мой князь! Там наместник Хашарут и каудихо Андио Каммейра. Оба в ярости и оба желают тебя видеть прямо сейчас.

— Хорошо, пусть придут в… тронную залу.

Сарэнди покачал головой и шепнул:

— Они уже здесь, уже в коридоре…

— Ладно… Тогда проведи их туда, — он ткнул пальцем в стену, где был проход в приемные покои.

— Ага, — сказал Сарэнди и скрылся за дверью.

Виэльди подошел к Джефранке и сжал ее плечо.

— Наверняка Хашарут и отец станут говорить громко, даже кричать, — предупредил он. — И мне, скорее всего, тоже придется. Но что бы ни услышала — не выходи и не вмешивайся, поняла? Не издавай ни звука: я скажу, что ты решила прогуляться на рассвете, и тебя здесь нет.

Джефранка закивала и до боли в пальцах вцепилась в покрывало: сейчас кажется, будто наместник был очень давно, в какой-то другой жизни, но все равно от одного его упоминания бросало в дрожь.

* * *

Виэльди только вышел в смежные покои, и внутрь тут же ворвались каудихо и наместник. Он опомниться не успел, как отец прорычал:

— Никчемный щенок! — затем подскочил к нему и двинул кулаком в челюсть.

Изо всех сил двинул, сожри его бездна! Виэльди аж отлетел, врезался в стену, в голове загудело, а во рту он ощутил привкус крови.

Вот зар-р-раза! Конечно, Андио Каммейра предупреждал, что будет в ярости, но не до такой же степени?! Да чтоб его Ворон поклевал! Хорошо хоть зубы не выбил. Виэльди схватился за челюсть и даже застонал.

— Олух! — неистовствовал отец. — Змеиное отродье! Да чтоб тебе в лед глубин провалиться и навеки! Князь он, видите ли! Князь! Похотливый дурень, вот ты кто!

Краем глаза Виэльди видел, что наместник тоже зол — его ноздри раздувались от гнева, — но каудихо не давал Хашаруту и слова вставить.

— Я тебя зачем на равнины отправил, а, сучонок? А ты что натворил? Радуйся, духов благодари, что ты мой единственный наследник! Иначе я бы тебя своими руками придушил! Прямо здесь, не сходя с места!

Пора что-то ответить…

— Я сделал то, что считал нужным. Я…

Хлесткий удар, зубы клацнули друг о друга. Андио Каммейра что, решил изобразить из себя императора и по-настоящему избить сына?

— Вот лучше молчи, мразь ты этакая! Не зли еще больше! — Отец взъерошил собственные волосы, сжал виски, прошелся по комнате и запричитал: — Ну что ты натворил? Ну я же на тебя надеялся, я тебе доверял. Ну как ты мог? Ты понимаешь, как подвел? Ты хотя бы догадываешься? Что теперь подумает обо мне император. А наместник? — он кивнул на Хашарута. — Ему, поверь, тоже есть что сказать!

В подтверждение слов каудихо, наместник шагнул вперед и пронзил Виэльди яростным взглядом.

— Княжна обещала стать моей женой, — процедил он. — Она больше чем обещала — она клялась Спящим вороном!

— Ну так я же об этом не знал, — Виэльди пожал плечами. — Да если бы и знал…

Наместник подошел ближе, размахнулся, но каудихо перехватил его руку:

— Э-э! — воскликнул он. — Этот влюбленный дурень — мой сын, и только я имею право его бить! Поверь, ему от меня еще достанется и не раз. Его бы за то, что он вытворил, каждый день колотить — и то мало будет.

— Каммейра, старый лис… — проворчал Хашарут. — Я тебе не верю. Не удивлюсь, если все это твои проделки…

— Не веришь и не надо, только за дурака не держи. По-твоему, мне так выгодно вызывать недовольство императора или ссориться с тобой? И ради чего? Ради земель, за которыми теперь следить придется? Не этому остолопу, а мне придется! — он ткнул пальцем в Виэльди, затем ударил себя в грудь. — Он мальчишка, ну куда ему в князья? Я его только-только как наследника начал готовить! А он… увидел эту княжну, что б ее, и в штанах загорелось, — каудихо поднес кулак к лицу Виэльди. — С-сучонок! Я еще поговорю с тобой наедине. Так поговорю, что пожалеешь, что вообще родился!

Он слишком долго молчит, пора опять вставить слово.

— Отец, я не хотел тебе вреда! Но я не мог иначе. Если бы ты мне тогда позволил… я бы не женился тайно!

— На ком женился-то, хоть знаешь? — с желчной усмешкой бросил наместник. — Так я скажу: на шлюхе. Я имел ее вот прямо здесь, где ты стоишь. О, как она стонала от наслаждения, эта потаскуха, просила еще и еще!

Ну и как после этих слов должен повести себя влюбленный дурень? Да и муж тоже, если подумать…

Виэльди подлетел к Хашаруту, схватил за грудки и тряхнул.

— Ты лжешь, ублюдок! — прорычал он.

Наместник вырвался, Виэльди сжал кулак и уже собрался ударить, но каудихо встал между ними, разнимая.

— Не смей, сын! — сказал он. — Угомонись. Ты и впрямь ничего о ней не знал. Увидел красивую мордаху и спятил!

— Он лжет, — прошипел Виэльди. — Джефранка не такая…

— Такая, не такая — какая теперь разница? Женился уже, этого не исправить…

— О нет! — воскликнул наместник. Его веко дергалось, на скулах ходили желваки. — Это можно исправить! Если сделать ее вдовой!

Андио Каммейра посмотрел на Хашарута, сузив глаза, и процедил:

— Теперь если с моим сыном что-то случится… что-то внезапное… я буду знать, кого в этом винить. Никогда не прощу того, кто лишит меня единственного наследника. Каким бы олухом он ни был, но другого, увы, нет. Подумай, хочешь ли иметь меня врагом?

Несколько мгновений каудихо и наместник испепеляли друг друга взглядами, затем отец доброжелательно усмехнулся, хлопнул Хашарута по плечу и сказал:

— Да и зачем враждовать, когда можно договориться? У меня есть, что предложить, чтобы загладить вину олуха и мою, раз уж это я воспитал его таким дурнем. Послушаешь?

Джефранка стояла за дверью, припав к ней ухом и затаив дыхание. Как и предупреждал Виэльди, все говорили громко, слова доносились отчетливо — и слова, и звуки ударов. Когда они раздались впервые, она зажала рот, чтобы не вскрикнуть.

Каудихо, кажется, так злился, что готов был убить сына! Она и предположить не могла, что Виэльди женился на ней против отцовской воли, теперь едва верила своим ушам.

И все-таки: обвинения каудихо ласкали слух. До чего же они волнующие, до чего сладкие! Неужели это правда? Неужели Виэльди сам захотел на ней жениться, неужели… по любви? Ну или хотя бы из-за страсти, влюбленности? Нет, не может этого быть!

Однако ссора, разгоревшаяся за дверью, говорила, что может…

Неужели Джефранка станет еще счастливее, чем сейчас? Не верится… Но что если? Вдруг лицо вовсе не такое проклятие, как она думала? Пусть неподвижное, зато красивое. И пусть Виэльди влюбился в нее лишь за красоту — это пока. У нее и другие достоинства есть: например, она вроде бы неглупа, а еще способна быть заботливой и преданной — точно способна! В последние же две ночи она выяснила, что и нежной, и страстной быть умеет…

Звук оплеухи заставил Джефранку вздрогнуть.

Только бы каудихо не продолжил и дальше избивать сына! Только бы не покалечил его! Она едва удержалась, чтобы не выскочить в смежную комнату с криком «не трогай моего мужа!» Благо, что помнила: Виэльди велел не вмешиваться, что бы ни случилось.

От слов наместника «Каммейра, я тебе не верю, это все твои проделки», она похолодела. Вдруг и правда ссора между отцом и сыном ненастоящая? Но эти удары…

Последующие фразы и ответ мужа развеяли сомнения. Ну не могут же оба талмерида притворяться так хорошо!

Только бы ее счастье и этот брак не обернулись для Виэльди бедой…

…Духи, защитите его! Не допустите дурного!

В уши ворвались ядовитые слова наместника: «Я имел ее вот прямо здесь, где ты стоишь. О, как она стонала от наслаждения, эта потаскуха, просила еще и еще!»

Джефранка обхватила себя руками, сползла по стене и, кажется, чуть слышно заскулила. Вот Виэльди и узнал о ее позоре… Какими глазами теперь на нее посмотрит? Не увидит ли она в них разочарование и гадливость?

«Ты лжешь!» — ответил Виэльди.

По щекам Джефранки заструились слезы, ведь наместник лгал лишь наполовину. Если муж спросит, правда ли тот ужас был, она не сможет соврать… и тогда он ее запрезирает: еще бы, женщина, утверждавшая, что не хочет быть женой Хашарута, отдалась ему вне брака. Поди докажи, что это случилось против ее воли. Да и против ли? Ведь она не кричала и почти не сопротивлялась, настолько боялась, что о ее позоре узнают… И вот расплата. Да лучше бы узнал весь мир, только не Виэльди!

«У меня есть, что предложить, послушаешь?» — спросил Андио Каммейра наместника, и Джефранка снова приникла ухом к двери.

Что предложит каудихо?

— Ладно, Каммейра, ты прав, враждовать нам ни к чему, — буркнул Хашарут: какой же отвратительный голос, от него все внутри сжимается! — Что ты хочешь предложить? Я выслушаю.

— С тобой приятно иметь дело, — сказал каудихо, — потому что ты разумен. Не то что мой мальчишка… Ну так вот, слушай: для начала я пригоню тебе тридцать быков, а еще велю талмеридам уйти с восточной окраины предгорий, что до Красной реки — тогда их смогут занять шахензийские поселенцы.

— Что мне эти окраины? Крошечный кусок неплодородной земли.

— Но и шахензийцев здесь пока немного. Те земли неплодородны, да, зато там можно добывать известняк, мрамор и разводить коз. К тому же я еще не закончил. У этих… — каудихо запнулся, — Этих… князей, чтоб их Ворон поклевал, появятся дети. Если будет дочь, то ты сможешь взять ее в жены, когда она вырастет. Ну а что? Ты еще молод… Когда девочке исполнится лет пять, всем объявим, кто ее будущий супруг. А если родится сын, то я заберу его себе и буду воспитывать, как своего наследника. У князей же наследника не останется, понимаешь? Потому рано или поздно Адальгар отойдет тебе и Империи.

И снова Джефранка с трудом сдержалась, чтобы не выбежать и не прокричать «я не отдам свою дочь негодяю!»

— Сомнительно это все, Каммейра. Уж извини, но ты наверняка умрешь раньше своего сына. Так кто тогда выполнит твое обещание?

— Виэльди и выполнит. Отдать дочь за наместника императора — большая честь и удача. А сын… то есть мой внук… будет править Талмеридой и не станет покушаться на большее. Теперь уж я, наученный горьким опытом, сумею воспитать наследника, как должно. Виэльди тоже возражать не будет. Он женился на княжне по дурости, а не из-за земель… Так-то он тоже не хочет ссориться ни с тобой, ни с Империей. Верно, сын?

— Верно. Я буду рад породниться с наместником через мою дочь, если она появится. А для сына я не желаю лучшей доли, чем править Талмеридой.

Что он говорит?! Что такое он говорит?! Нет! Джефранка не отдаст своих детей! Никогда! Ни за что!

— Идем, Хашарут, прогуляемся и обсудим все подробнее, — сказал Андио Каммейра, а затем, явно обращаясь к сыну, проворчал: — А ты, олух, жди меня здесь. Мне еще есть, о чем с тобой… поговорить. И тебе этот разговор не понравится, обещаю.

Когда за каудихо и наместником захлопнулась дверь, Джефранка выждала несколько мгновений, ворвалась в смежные покои и, задыхаясь, выпалила:

— Я не отдам свою дочь этому… этому… Не отдам!

— Тише, вдруг они еще за дверью, — шепнул Виэльди и добавил: — Я тоже не отдам.

— Но ты сказал…

— Мало ли что я сказал, — он пожал плечами и, вздохнув, уселся на скамью возле стены.

Джефранка успокоилась и тут же заметила, что по лицу мужа размазана кровь. На разбитой губе алым пузырем набухала вязкая капля, потом сползала на подбородок, под носом запеклась темная корка, на щеке багровел кровоподтек — завтра посинеет.

— Я сейчас, — Джефранка нырнула в покои, взяла кусок льна, кувшин с водой и вернулась. Присев рядом с Виэльди, сказала: — Я вытру кровь…

Намочив ткань, она провела ею сначала под его носом, потом по щеке, затем отерла подбородок и прижала порозовевшую тряпку к губе, чтобы остановить кровь.

— Спасибо, — прогнусавил муж и спросил: — Это правда?

— Что?

— Про тебя и наместника?

Ну вот и случилось то, чего она так боялась… Ответить было невозможно, и она промолчала, только отвела взгляд.

— Значит, правда… — пробормотал Виэльди.

Сейчас он, наверное, оттолкнет ее, в презрении скривит опухшие губы, посмотрит, как на ничтожество — и радость, недавно обретенная, обернется мукой.

У Джефранки даже рука отяжелела и упала, но Виэльди перехватил ткань, которую она прижимала к его лицу.

— Поэтому ты так сильно боялась? Тогда, в нашу первую ночь? — спросил он. — Наместник тебя мучил? Хотя ладно, не отвечай: я достаточно о нем наслышан и догадываюсь, что да.

— Но я… неправда, что я просила еще… поверь. И неправда, что…

— Хватит, не оправдывайся, — прервал ее Виэльди. — Я тебе и так верю. Говорю же: наслышан о нем. И я отплачу ему за тебя, если будет возможность — если это не повредит нашим с тобой землям.

Джефранка не выдержала, всхлипнула от облегчения.

— Успокойся! — прикрикнул Виэльди и сжал ее руку. — Забудь о нем! И о моих вопросах забудь!

— Постараюсь… А то, что слышала я, что говорил каудихо и… ты — это правда?

— А, нет! — отмахнулся Виэльди. — Это придумки моего отца. Правда, я не знал, что из-за них мне придется ходить с синей рожей… Но не волнуйся, на самом деле он не злится ни на меня, ни на тебя. Наоборот, доволен. А олухом меня обзывал, потому что так надо было.

Внутри что-то оборвалось — кажется, то была обманутая надежда.

Зачем Джефранка такая дура, что поверила, будто Виэльди в нее влюбился? Глупая! Глупая!

Она опустила голову и уставилась в пол. Какое-то время так и просидела, потом Виэльди взял ее лицо за подбородок, повернул к себе, а в его взгляде скользнули сожаление и вина, словно он понял, что сказал что-то не то и не так.

— Послушай… — пробормотал он и уронил на колено руку, в которой по-прежнему сжимал кусок покрасневшего льна: на губе тут же снова выступила капелька крови. — Послушай, Джефранка, ты красивая женщина, соблазнительная, ты мне нравишься. Но ведь я уже не юнец, чтобы влюбляться с первого взгляда. Не обижайся.

Она и не обижается — ей просто больно от собственного разочарования. Еще бы! Надумала себе чудо, а оказалось, что его не было.

— Ничего… Я понимаю. Не обижаюсь и ни в чем тебя не виню, — она забрала ткань, еще раз намочила и снова прижала к его рту. — Да и как я могу винить? Все равно ты лучшее, что со мной случилось за последние два месяца. А может, вообще лучшее…

Кажется, он смутился от ее откровенности: отвел взгляд и промычал что-то нечленораздельное. Джефранка и сама смутилась, когда поняла, в чем только что призналась.

Впрочем, долго смущаться ни ей, ни ему не пришлось — отворилась дверь, и в комнату вошел Андио Каммейра. От неожиданности Джефранка вскочила, тряпка шлепнулась на пол.

— О, великолепная княжна, приветствую! — воскликнул каудихо и поправился: — То есть уже княгиня. Ты еще прекраснее, чем я запомнил тебя в нашу предыдущую встречу, моему сыну повезло.

— И я тебя приветствую, — откликнулась Джефранка.

Виэльди тоже поднялся, Андио Каммейра подлетел к нему, обхватил за плечи, привлек к себе и расцеловал.

— Не трогай, — буркнул Виэльди и поморщился. — И так больно.

— Мальчик мой, ну прости! Ты же знаешь, я не хотел, у меня самого сердце сжималось, но пришлось, пришлось… — он сокрушенно покачал головой. — А иначе наместник не поверил бы. Зато сейчас мы с ним договорились. И ты, княж… княгиня, прости, что тебе какое-то время придется любоваться на распухшую рожу мужа, — он глянул на нее, затем снова повернулся к сыну. — Ну же, ты меня извиняешь?

— А куда деваться? — усмехнулся Виэльди. — Но если в следующий раз опять что-то такое потребуется, хоть предупреждай. Мало того, что ты мне в челюсть двинул, так после этого я еще должен был сообразить, что и как говорить тебе и наместнику. Ты мог бы сказать заранее, что мне нужно прикинуться влюбленным дурнем, я бы хоть подготовился.

Каждое слово вонзалось в сердце Джефранки, словно шип терновника. Виэльди же, кажется, вовсе забыл, что она здесь и все слышит… Или он просто не думал, что его слова могут ранить…

Ну больно же! Зачем он все это говорит при ней?! Зачем так жестоко! Хотя он, наверное, не догадывается, что жесток…

— Надеюсь, следующего раза не будет, — сказал Андио Каммейра.

— Хорошо бы, — проронил Виэльди и, помолчав, спросил: — Отец, ты же понимаешь, что я не отдам свою дочь Хашаруту?

— О, конечно! — каудихо махнул рукой. — Наместник либо не доживет до этого, либо отправится темницу, либо в ссылку, либо управлять самой мелкой провинцией на окраине Шахензи. Зависит от того, насколько сильно император разозлится.

— Пояснишь?

Андио Каммейра не ответил сыну, зато повернулся к Джефранке.

— Княгиня, мы ведь можем при тебе говорить открыто? Ты вроде не жалуешь наместника?

— Я его ненавижу.

— Славно. Значит, порадуешься его бедам. Только держи язык за зубами, — он снова перевел взгляд на Виэльди. — Мальчик мой, многие влиятельные подданные, когда находятся далеко от правителей, забываются и наглеют. Хашарут не исключение. Он уже давно отправлял в Империю лишь меньшую часть собранных здесь податей. Пока мы с наместником «дружили», я не говорил и даже не намекал о его делах императору. Но теперь другое дело, теперь скажу. Не сразу, конечно, не сейчас, а через несколько лет: мне нужно собрать больше… свидетельств. Чтоб уж наверняка. Пока же нужно быть с наместником осторожнее и не ссориться с ним. Зато когда я все расскажу, император будет в ярости, и на равнинных землях Хашарут не задержится. За свою дочь ты можешь не волноваться. А вот вашего сына я и впрямь заберу к себе, если к тому времени буду жив. Младенцем он мне не нужен, но когда мальчику исполнится шесть-семь, ему будет полезно воспитываться подальше от родного дома и мамочки, — каудихо приложил руку к груди и глянул на Джефранку. — Прости, княгиня, но так правда будет лучше. Ведь однажды, надеюсь, мой внук станет и каудихо талмеридов, и князем Адальгара. Ему нужно узнать и те, и другие земли, и тот, и другой народ.

— Мальчику это и впрямь не повредит, я согласна, — сказала Джефранка. — Если мальчик вообще будет…

— Ну, кто-нибудь все равно будет, — хохотнул каудихо и подмигнул. — Мальчик ли, девочка, а может, много и тех, и других. Но… хватит на сегодня болтовни. Я так вымотался, будто трое суток с девок не слезал. Покажите, где мне повалиться и поспать. Я почти всю дорогу глаз не смыкал.

— Я отведу тебя в хорошие покои, каудихо, — Джефранка шагнула к нему, но Виэльди взял ее за руку и удержал.

— Не беспокойся. Я сам его отведу.

— Заботливый, а? — хмыкнул Андио Каммейра. — Ну, давай, сын, веди!

Они ушли, а Джефранка вернулась в свои покои. День едва перевалил за полдень, Виэльди она, скорее всего, увидит лишь вечером, если вообще увидит, а сидеть без дела скучно и бесполезно. К тому же мучают мысли. Так странно: она никому не сказала, что подумала, будто Виэльди в нее влюбился, а все равно стыдно — перед собой стыдно.

Нужно, пожалуй, съездить в Тинтарисс: там строились купальни. Когда-то именно Джефранка настояла, чтобы в этом городе они были, вот и следила за строительством до сих пор. Почему бы не съездить туда снова, а к вечеру вернуться? Это поможет отвлечься от невеселых раздумий.

Джефранка вернулась к дворцу поздним вечером. Уже окончательно стемнело, подворье притихло, и стук копыт отчетливо разносился по округе, воздух гудел от ночных насекомых.

Она устала с дороги, зато успокоилась.

В конце концов, ничего плохого не случилось, все хорошо. Подумаешь: ну не влюблен в нее Виэльди, и что? До сегодняшнего дня она и не рассчитывала на его чувства, не надеялась на них. Так пусть все так и продолжается, а о подслушанном утром разговоре надо забыть.

…Если бы это было так просто.

Ничего, она справится. Главное, что муж с ней ласков — чем не замена любви?

Самоубеждения помогали, пока у входа во дворец она не увидела Виэльди. Умные мысли тут же улетучились из головы, а глупое сердце забилось радостно и мучительно.

Муж поднял над головой факел и двинулся ей навстречу.

— Слава духам, ты вернулась! — воскликнул он.

— Что-то случилось? — спросила Джефранка, спрыгивая с коня.

— Нет, но могло. Ты зря уехала так далеко именно сегодня: владения наместника находятся в той же стороне, и он туда отправился. Хорошо, если вы не пересеклись. Я беспокоился.

— Но я взяла с собой стражу…

— На любую стражу может найтись более многочисленная стража, а на безлюдных дорогах… сама понимаешь.

И верно, Джефранка не слишком-то разумно поступила: была не в себе, вот и не задумалась о возможной опасности.

— Извини, что заставила тебя волноваться.

— Ладно, главное, что все обошлось. Идем.

Он приобнял ее за плечи и повел во дворец. В дверях отдал факел одному из стражников и вместе с Джефранкой поднялся в ее покои. Там опустился на край кровати и спросил:

— Ты когда-нибудь была в Империи.

Джефранка присела рядом, помотала головой и ответила:

— Нет, но отец был, он рассказывал.

— Скоро и ты побываешь. Через неделю-две мы туда отправимся.

— Зачем?

— Ну как же… Повиниться перед императором, — Виэльди ухмыльнулся. — Он, ясное дело, доволен нашей с тобой свадьбой не больше, чем наместник. Нужно его хоть слегка успокоить, как-то убедить, что никакого заговора в этом браке нет, и якобы он случился из-за моей и твоей глупости. Это будет непросто, придется постараться.

Империя Джефранку пугала, казалась чем-то вроде чудовища, готового сожрать всех и вся. Ехать туда совершенно не хотелось, но надо так надо. К тому же рядом будет Виэльди. Он ведь не даст ее в обиду?

— Хорошо. Я потихоньку начну собираться. А кого ты думаешь оставить вместо себя?

— Главный советник твоего отца умен, о делах княжества знает больше меня, тем более вроде как верен тебе. Значит, и мне вредить не станет, хоть я и талмерид.

С этим Джефранка поспорить не могла, да и не хотела. Если бы Виэльди сам не предложил Лакора, она бы это сделала.

— Да, хороший выбор.

— Значит, решено. — Виэльди поцеловал ее в лоб и поднялся с кровати. — Доброй ночи.

Он двинулся к выходу, а Джефранка не выдержала и спросила:

— Ты не останешься? — хотя уже поняла, что нет. И оказалась права.

Виэльди обернулся, покачал головой.

— Нет, не сегодня.

А вдруг он хоть и не злится из-за наместника, но после него брезгует касаться ее тела?

— Отец проснулся и собирается полночи мучить меня разговорами, — усмехнулся Виэльди, а у Джефранки от души отлегло.

Глава 13

Империей окончательно завладела осень, а Данеской — тоска. Казалось, что за окном и на сердце не может быть хуже, чем было после собственной свадьбы и после известия о свадьбе Виэльди-предателя. Она ошибалась…

Дожди стали чаще — и как такое возможно? как Империя до сих пор не утонула в них? — солнце вообще не показывалось, даже редкие лучи не пробивались сквозь седые тучи и белесую пелену неба. Утро ничем не отличалось от дня, день — от вечера. Кажется, сутки делились ровно на две половины — ночь и сумерки.

На душе было еще более мерзко, чем за окном… Если раньше находились силы на то, чтобы злиться, спорить, ненавидеть мужа и всех шахензийцев в придачу, то теперь их оставалось ровно на то, чтобы вяло тосковать.

Иногда Данеска подходила к зеркалу, подолгу смотрела на отражение и не узнавала себя. Неужели это посеревшее лицо, эти угасшие глаза, в которых застыло безразличие, принадлежат ей?

Из покоев теперь выходила еще реже, чем раньше — только на особенно торжественные трапезы. Да и куда выходить, зачем? По саду при такой погоде не погуляешь, а сидеть в женской зале, где знатные шахензийки проводят время за сплетнями, вышивкой и гаданием на воске, ну совсем не хочется.

Вообще-то раза три она пробовала, но эти женщины смотрели на нее надменно, у них не получалось это скрыть — а может, они и не пытались. Данеска давно поняла, что в их глазах она дикарка из степи, которой выпала несказанная — и незаслуженная — удача выйти замуж за принца. Может, постаравшись, она смогла бы доказать, что талмериды вовсе не такие дикари, как о них думают, но зачем? Какое ей дело до этих женщин? Они ей неприятны так же, как и она им.

Основную часть времени Данеска проводила за чтением легенд и преданий. Пусть те были шахензийские, но в них воины совершали подвиги и убивали чудовищ, а женщины убегали с любимыми или мстили за смерть мужей. Там была настоящая жизнь, полная страстей, и она отличалась от серого существования Данески, как солнечная Талмерида от угрюмой Империи.

Помимо чтения была еще одна мелкая приятность — после обеда выпить вкусное молоко, смешанное с клубничным соком, и поспать.

Иногда во сне грезилось что-то светлое, приятное, и она просыпалась с улыбкой на губах. Правда, тем мучительнее было спустя несколько мгновений осознавать, где она находится, и что ничего хорошего в ее жизни нет — только мрак и безысходность.

Как же это угнетало! Настолько, что порою она обмирала, а пальцы начинали дрожать. А еще эта серость вокруг!

От Ашезира не ускользнуло ее состояние.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спросил он однажды и приложил руку к ее лбу. — Хотя вроде не горячая… Но, может, все же стоит позвать лекаря?

— Лекарь не поможет. Я не больна. Просто эта погода… эти серость и сырость… это небо словно давит. Я к такому не привыкла, — она усмехнулась уголками губ. — Я же из знойной Талмериды, помнишь?

— Да-а… — протянул Ашезир. — Погода в Шахензи премерзкая, это верно. Я здесь родился и вырос, а все равно раздражает. Но ты на всякий случай подумай о лекаре… А то вдруг это твое состояние от беременности? Слышал, у женщин так бывает.

Данеска пожала плечами, ничего не ответила, и Ашезир ушел. Она же вернулась к недочитанной легенде.

* * *

Ашезир с наслаждением начищал меч — острый, из многослойной стали, по лезвию извиваются тонкие линии, переливаются в свете дня. Красиво!

Тут взгляд упал на клепсидру, и Ашезир мигом убрал клинок в ножны и встал. Пора идти к отцу: император хотел о чем-то поговорить с ним и Данеской. Вряд ли беседа будет доброй, но избежать ее все равно не получится.

Он вздохнул и постучался в дверь, ведущую в покои жены. Данеска не откликнулась, тогда он вошел.

Она спала, по самый нос закутавшись в одеяло. Что ж… Придется разбудить.

— Эй, — негромко позвал он. — Просыпайся. Отец-император желает нас видеть.

Она не услышала. Ашезир подошел к ложу и осторожно, чтобы не испугать, потряс ее за плечо.

— Данеска, вставай.

Снова она не откликнулась, даже не пошевелилась. Так крепко спит? Значит, нужно действовать решительнее. Он скинул с нее одеяло, воскликнул:

— Поднимайся!

Чуть передвинув ногу, Ашезир что-то опрокинул.

«Что-то» с мягким стуком ударилось о ковер. Кубок. Она что, пила вино? Напилась и поэтому не просыпается? Вот проклятье!

Он наклонился, поднял сосуд.

Нет, это не вино: в ковер медленно впитывалась белая жидкость, немного такой оставалось и на дне кубка. Ашезир поднес его к носу — повеяло запахом молока и ароматом клубники. Откуда сейчас, почти в середине осени, клубника?

Нет, только не это!

Он обмер.

Но, может быть, еще не слишком поздно?!

…Боги, ну пожалуйста!

Ашезир вздернул Данеску за плечи, несколько раз ударил по щекам.

— Вставай! Просыпайся!

Она что-то промычала, на несколько мгновений приоткрыла веки, затем они снова опустились.

— Нет, нет! — кричал Ашезир. — Не вздумай спать! Стража!

Один из воинов заглянул внутрь.

— Мой принц, что прика…

— За лекарем, быстро!

Стражник исчез, Ашезир же, придерживая Данеску, сжал ее щеки, потянул за нижнюю челюсть, приоткрывая рот, затем просунул пальцы внутрь и с силой надавил на корень языка.

Спустя несколько мгновений раздался вожделенный звук рвотных позывов.

— Ну же, давай, давай… — приговаривал Ашезир.

Наконец на его руку выплеснулась вонючая жижа, смешанная с остатками еды.

Лишь бы не было поздно… Сколько дней она пила «колыбельную»?

— Сколько дней ты это пила?! Это молоко?! Отвечай! — рявкнул он и снова шлепнул ее по щеке.

— Н-не зна… П-пять… семь… — пробормотала Данеска и снова закрыла веки, повисла на его руке.

Для усыпления требуется десять… Может, не все потеряно? Если она, конечно, ничего не перепутала… хотя могла. Ласковый яд… люди умирают не от него, а от истощения, ведь в беспробудном сне они не могут ни есть, ни пить. Воду и жидкую кашицу получается вливать в отравленных около недели, а дальше несчастные настолько цепенеют, что не могут даже глотать…

Ашезир дотянулся до графина с водой, понюхал его: вроде все нормально, никакого запаха, но… кто знает?

Отпустив Данеску — она тут же осела на пол, но сейчас это было неважно, — он ринулся в свои покои, схватил там наполненный наполовину кувшин и вернулся. Поднял жену на ноги, разжал ей рот и силой влил воду.

Снова пальцы на язык, снова дурнопахнущая жидкость стекла по руке. Хорошо…

…Еще, давай еще, ну же! Исторгни эту гадость!

Лишь бы не поздно…

В покои влетели два лекаря, за ними ввалился отец. Конечно, императору сразу обо всем сообщили.

Врачеватели приняли Данеску из рук Ашезира, и старший из них — Цашит — спросил:

— Что случилось?

— Кажется, это была «колыбельная»… Ее подмешивали в молоко… — прохрипел Ашезир.

— Сколько дней?

— Принцесса сказала, что пять или семь, но… легко могла напутать.

— И напутала, похоже, — сказал младший лекарь. — Судя по ее состоянию…

Данеска и впрямь уже почти не отвечала на тычки, потряхивания, оплеухи. Врачеватели, как до них Ашезир, старались вызвать рвоту, но изо рта жены вырывалась лишь полупрозрачная жидкость.

— Больше ничего сделать нельзя, — Цашит покачал головой и уложил Данеску в кровать. — Можно помочь… вливать в рот бодрящие отвары и открыть окно. Свежий воздух полезен. Но больше ничего. Только ждать. Она либо проснется, либо нет. Противоядия сейчас не достать.

Его не достать… Древа Ихитшир истекают целебным соком лишь по весне, и этот сок нельзя хранить более десяти дней — дальше он теряет все чудодейственные свойства, даже в холоде.

— Тупое ничтожество! — прорычал отец и подлетел к Ашезиру. — Как ты это допустил?!

В челюсть словно молот врезался, и Ашезир отлетел.

Впервые отец ударил его по лицу не ладонью, а кулаком, впервые ударил при подданных и, пожалуй, впервые ударил за дело. Ведь именно он и был виновен в случившемся. Разве не видел, какая Данеска вялая, сонливая в последнее время? Она списывала все на погоду, на тоску по родине — он ей верил, но это не оправдание.

Император прав, в кои-то веки прав: Ашезир — ничтожество! Он же обещал, обещал Дикому… Виэльди… что не обидит его сестру! В итоге даже защитить ее не сумел!

— Наверное, твои шлюхи ее отравили! — отец снова его ударил: теперь не по лицу, а пяткой под колено. У Ашезира подогнулись ноги, но все же он удержал равновесие, не упал. — Из ревности!

— Не говори ерунды! — огрызнулся Ашезир: кажется, он в первый раз перечил отцу. — Зачем им это? Из ревности они скорее бы друг друга потравили, а моя жена им зачем? Ее место им все равно не занять!

Он ожидал очередного удара, но его не последовало. Император нахмурился и протянул:

— А кому занять?..

Лекари хлопотали над Данеской: один открыл окно и теперь сидел рядом с ней, безнадежно тормоша, второй, оказывается, уходил, но уже вернулся — принес бодрящий настой и пытался влить его ей в рот.

Ашезир подлетел к двери, распахнул и велел стражникам:

— Найдите всех служанок, которые сегодня и вчера приносили принцессе еду или питье. Пусть их запрут в подземелье! Каждую — в отдельной камере.

Один из стражей сразу умчался выполнять приказ, Ашезир же вернулся в покои и подошел к ложу Данески. Она спала… Беспробудным сном, который, может быть, окажется смертельным.

— Каммейра ничего не должен знать, — сказал отец. — Пока не должен. Пока она жива. Вдруг не умрет? — голос его прозвучал неуверенно, но затем император прикрикнул, обращаясь к лекарям: — Вы поняли?! Никто ничего узнать не должен! И еще: если она не очнется — вы мертвецы. Так что старайтесь! А ты, — он повернулся к Ашезиру, — скажи стражникам, чтобы язык не распускали! Пригрози! Ну, тем, которых отправил за служанками. Все должны думать, будто принцесса всего лишь простудилась. Немудрено для дочери жарких земель. Всем все ясно?

— Да, божественный, — откликнулись лекари.

— Да, божественный, — вторил Ашезир и вышел к стражникам.

Объяснил все сначала одному, потом другому, когда тот вернулся и доложил, что служанок заперли в темнице.

Снова нырнув в покои жены, он застал момент, когда лекари сказали: «На сегодня мы сделали все, что могли».

— Тогда ступайте, — велел император. — Но помните, что от ее жизни зависят и ваши. — Врачеватели удалились, а отец схватил Ашезира за грудки. — И твоя тоже, мразь! Если степнячка умрет, я тебя убью!

Отпихнув его от себя, император вылетел из комнаты, громко хлопнув дверью, Ашезир же опустился на скамью у ложа Данески и уставился на ее лицо, молясь всем богам, чтобы ее ресницы затрепетали, а веки открылись.

Нет, угроза отца не пугала — все равно тот умрет раньше, чем сумеет ее исполнить. Должен умереть.

Не пугал, как ни странно, и гнев каудихо. А вот что на самом деле тревожило, так это каким взглядом посмотрит на него Виэльди. «Рыжик» не уберег его сестру… не уберег. Когда-то Дикий спас и защитил — а он не уберег его сестру. Хотя это было так просто! Так неимоверно просто! Всего лишь вовремя забеспоикоиться и заметить неладное…

А Данеска? Как бы Ашезир ни относился к ней, но разве эта девочка, у которой вся жизнь впереди, должна умирать вот так? Лишь из-за того, что стала его женой? Она ведь даже не хотела этого брака!

Тысячи бездн! Ашезир много думал об отце, следил за ним в надежде, что однажды тот останется в одиночестве вне своих покоев — уже запомнил все места, где император время от времени бывает один, оставалось лишь подловить его…

Он думал о ли-нессерах: о том, как некоторых из них исподволь, невзначай привлечь на свою сторону — и привлекал.

Он думал об Андио Каммейре и о том, как произвести на него нужное впечатление.

Почему же он так мало думал о том, что его жена не просто орудие каудихо или императора: она еще и угроза — либо помеха — для некоторых вельмож? Почему он не придавал этому большого значения, зачем другие вещи казались важнее?

Глупец!

Ашезир взвыл от злости на себя и уронил голову на кровать подле руки неподвижной Данески.

* * *

Голова Виэльди покоилась на коленях Джефранки. Она перебирала его волосы и время от времени проводила кончиками пальцев по его обнаженной груди, отчего он вздрагивал и тихонько смеялся.

— Щекотно?

— Слегка, — ответил он. — И приятно. Ну так что там дальше?

Джефранка рассказывала ему легенду, слышанную в детстве от Рунисы.

— А дальше дети вечного воина стали неприкосновенными, потому что если последний его потомок умрет, то случится беда — вечный воин вернется и всем отомстит.

— Какой суровый воин! — в притворном ужасе воскликнул Виэльди.

— Не смейся, — сказала Джефранка, хотя ей самой было смешно, и хлопнула его по животу. — Руниса до сих пор в это верит.

— Ладно-ладно, не смеюсь, — и тут же расхохотался.

Не понять: то ли история показалась такой смешной, то ли ему просто было так же хорошо, как Джефранке, потому и хотелось смеяться. Вот ей хотелось, да она не могла — разве что раздвинуть губы в слабой улыбке и издать звук, отдаленно напоминающий смех.

Она снова гладила его по голове, лбу, щекам — и это было так сладко, что замирало сердце!

— Какой ты красивый…

— Лучше скажи, что сильный, — поддразнил он. — Мужчине главное быть сильным, а не красивым.

— И сильный тоже…

Резко распахнулась дверь, раздался возглас:

— Виэльди!

Они оба дернулись, муж поднялся с ее колен, сел на кровати.

На пороге стоял талмерид-Сарэнди. Нахмурился, как будто в смущении, закрыл дверь, постучал, снова открыл.

— Мой князь, — проговорил он. — Есть важные известия.

— Посреди ночи? Ладно. Ступай в мои покои, я сейчас приду.

Талмерид удалился, а Виэльди хмыкнул и сказал:

— Он всегда так забавно теряется, когда забывает назвать меня князем. Хотя я даже не просил называть меня так… Ладно, не знаю, что стряслось, но, надеюсь, скоро вернусь.

Он натянул нижнюю рубаху, повязал тканый пояс, но перепоясываться мечом не стал — так вышел.

Вернулся и впрямь скоро: только был какой-то не такой — другой, чужой. Не глядя на нее, метнулся к поясу с мечом, схватил и снова ринулся к двери.

Джефранка догнала Виэльди, коснулась его руки, а он сразу напрягся, будто окаменел.

— Что случилось? — спросила она.

— Еду в Империю. Корабль уже готовят. Как рассветет — в путь.

— Мне собираться?

— Причем тут ты? — процедил он. — Ты остаешься здесь.

Он же говорил: они вдвоем поедут… Да что же такое ему сообщили?

— Ладно, хорошо. Но хотя бы скажи…

— Тебя это не касается!

Он отпихнул ее и посмотрел с такой злобой, что все внутри сжалось. Джефранка ничего не стала говорить, просто стояла и смотрела, как его глаза сверкают, а губы кривятся от гнева.

Только что он смеялся, отвечал на ее ласки, сам ласкал, а теперь… Что с ним случилось?!

Виэльди развернулся и вышел, а Джефранка еще долго глядела в закрывшуюся за ним дверь. Нет, она и не думала бежать следом и задавать вопросы: и так ясно, что он не ответит. Скорее, оттолкнет. Скорее, она услышит грубые слова.

Да и видеть жгучую злость вместо до сих пор такого теплого взгляда не хочется, совсем не хочется…

Но что же стряслось?.. Что-то страшное, не иначе, раз он так переменился…

Лишь бы ему ничего не грозило!

Джефранка не легла спать — дожидалась рассвета. Как только небесную черноту размыла предутренняя серость, она вышла на балкон башни: отсюда были видны и море, и порт, и выходящие из него корабли. Рыбацкие лодки Джефранку не волновали — она вглядывалась вдаль, чтобы не пропустить большое судно: то, на котором уедет Виэльди.

Уедет… Когда же вернется?

Вернется ли?

Длинный корабль неторопливо и грациозно отчалил от берега и, подняв паруса, полетел по иссиня-черным водам — прочь от земли, прочь от Джефранки.

Там, на нем, Виэльди!

Смотрит ли он вдаль, за горизонт, или оборачивается на Адальгар? А может, его взгляд устремлен в небо? Или на волны?

Корабль все уменьшался, превратился в темную точку — и окончательно растворился в тумане над горизонтом.

Виэльди стоял на носу корабля и глядел вдаль, мысленно подгоняя судно. Хотя куда уж быстрее? Ветер попутный и сильный, но… все равно медленно, слишком медленно…

Быстрее, быстрее!

Когда Сарэнди сообщил, что от ли-нессера Ширая прибыл гонец, Виэльди не предполагал беды — а она случилась.

Данеска! При смерти! Яд!

Как давно гонец это узнал? Как долго сюда добирался? Может, она уже… мертва?

…Нет! Этого не может быть потому, что не может!

Или все-таки?

И что делал Виэльди, когда она умирала? Ласкал нелюбимую? Говорил чужой нежные слова, когда родная испускала последний вздох?

Как же он ненавидел Джефранку в тот миг, когда вернулся в ее покои за мечом! И себя ненавидел тоже… За свой выбор — если бы не он, Данеска бы не умирала! Пусть бы они сбежали, как она хотела, пусть стали изгнанниками, зато она бы жила!

А вдруг ее уже нет? Никогда не будет? Тогда зачем это все? Зачем все отцовские замыслы, если ее — нет?

Неужели, чтобы понять, что на самом деле дорого, нужно обязательно утратить?

Данеска!

Если она мертва…

…Нет, нет, не мертва, не может быть!

Если она мертва, он убьет проклятого Рыжика. Своими руками убьет! И пусть после этого сам падет от мечей имперцев — какая разница? Все теряет цену, если ее — нет.

Мысль, что он обречет на гибель и воинов, которых взял с собой, мелькнула на краю сознания — и тут же погасла.

Виэльди до рези в глазах всматривался вдаль — но вдали только расстилалось бесконечное море, и белесая мгла затуманивала горизонт.

Ашезир почти не спал: то сидел у кровати Данески, в безумной надежде ожидая, что жена вот-вот проснется, то ходил по своим покоям, прокручивая в голове мысль за мыслью, мысль за мыслью. Все раздумья сводились к тому, как ее спасти — и ничего не придумывалось.

Пока была возможность, Данеску поили водой, либо бодрящими отварами, либо разведенной в жидкости мукой, но с каждым днем делать это становилось все сложнее. Скоро станет совсем невозможным…

И все из-за Ашезира! Это он почти не обращал на жену внимания, это он поверил ее словам, что лекарь не нужен…

Окно в покоях Данески все время было открыто и, сидя в них, приходилось кутаться в толстый шерстяной плащ. Все равно холодный воздух обдувал щиколотки и забирался под одежду, да только это не имело значения. Лишь бы она очнулась!

Ашезир обреченно вздохнул и посмотрел в окно. Там висело привычное серое небо, а внутрь врывались запахи земли, прелых листьев, влаги, и вползал седой тяжелый туман.

Данеска бежала по весенней степи, среди ярко-зеленых трав и алеющих маков, стараясь как можно скорее добраться до светящейся дымки вдали, пронизанной солнечными лучами. Потому что ей надо туда, в нее… Зачем? Неизвестно. Просто — надо.

Шаг, еще шаг — дымка ближе и ближе: оказывается, она поднималась над рекой. Теперь осталось найти брод! Данеска сумеет, она доберется до того берега!

Она закатала шаровары, ступила в прохладную воду и — все переменилось. Позади не было весенней степи, впереди не было ничего. Вместо радужной дымки клубилась сизая мгла, чавкала под ногами, тянулась щупальцами к бедрам, рукам, шее. Данеска вскрикнула, крик утонул в вязкой, как кисель, тишине. Она бросилась назад, но там было все то же самое, куда ни кинь взгляд. Только покачивались тени то ли деревьев, то ли людей, выплывали из сумрака и снова растворялись в нем…

* * *

Множество людей вели обычную жизнь, ничего не зная о тех четверых, что мучились неизвестностью.

Множество рождались и умирали, любили и страдали.

И убивали.

Кто-то убивал не тех…

Андио Каммейра мчался по степи, он спешил в порт — ведь там, за морем, умирала его единственная дочь, его любимая дочь. Разве было ему дело до юноши-крестьянина, выскочившего на дорогу — и откуда он только взялся? Каудихо размахнулся плетью, ударил — юноша отлетел в сторону и ударился головой о совсем некстати подвернувшийся камень. Несколько мгновений несчастный еще жил и плакал от боли…

А высоко в горах, заваленный снегом, спал великий Ворон и сквозь сон почувствовал, что ни в одном из живущих в мире больше не бежит его кровь. Нет, он не пробудился, но лед бесконечного, неизбывного одиночества сковал его сердце, и этого льда было так много, что он не умещался даже в его могущественном теле, он вырывался наружу, он медленно стекал с горных вершин, устремляясь в низины… Пока еще медленно…

Девчонка Ишка сидела на кленовой ветке, болтала ногами и, как всегда, облизывала пальцы, глупо смеясь — она же безумная!

Вдруг замерла, выпрямила спину и взвизгнула:

— Ворон, нет! Не вздумай! Мне здесь нравится! Мне нравится здесь играть! Я уже нашла себе людей! — она соскочила на землю и, высоко поднимая ноги, затопала. — Остановись! Проснись! Ну милый, ну я не хочу отсюда уходить! Мне здесь интересно! — Она склонила голову набок, будто прислушиваясь, но, похоже, ничего не услышала. — Пробудись, Ворон! — Ее глаза засветились холодным, как свет фосфора, огнем. — Пробудись!

Он не услышал, он по-прежнему спал.

ЧАСТЬ II

Глава 1

Данеска уже больше недели лежала без движения, даже лицо словно окаменело. Дыхание было редким, поверхностным, еле слышным. Иногда казалось, будто отрава сделала свое дело — убила жертву. В такие мгновения Ашезир подлетал к жене, прикладывал к ее груди ухо, и только заслышав слабые удары сердца, ненадолго успокаивался.

…Вот тебе и династический брак, отец-император… Хотел до времени укрепить союз со степняками? Но если Данеска умрет, вражда с их каудихо начнется куда быстрее, чем она случилась бы, не будь пресловутой свадьбы.

От лекарей пользы не было: хоть они боялись угроз императора и казни, а сделать ничего не могли, только на разные лады повторяли: свежий воздух, бодрящее питье и — ждать.

Их ответы Ашезира не просто не устраивали — злили, но придумать чего-то другого он все равно не мог. А ведь смерть жены станет угрозой и для него… Без Данески из клана Каммейра и без наследника он отцу не больно-то нужен: как бы правитель не решил избавиться от неугодного сына.

В последнее время Ашезир редко видел императора: тому каждый день сообщали о состоянии принцессы, но сам он в ее покоях не показывался. Хотя, как выяснилось, напиток Данеске давали по его приказу.

Когда Ашезир узнал об этом, то не сдержал гнева. Явился в покои отца и выпалил, не подумав:

— Ты давал ей яд? Зачем тогда женил нас, если думал сразу ее убить? Тебе что, нужен был повод для войны с Каммейрой? Путь полегче не нашел?

Тут же схлопотал удар в бок.

— Совсем дурак? — рявкнул отец и отвесил еще и оплеуху. — Какая мне выгода от ее смерти? — кажется, в этот раз император бил сына скорее по привычке, чем из злости. По крайней мере, дальше он заговорил спокойно и будто рассуждая сам с собой: — Я велел давать ей молоко с женскими травами, повышающими плодовитость. Кто-то узнал о моем приказе, о напитке… Понял, что ни у стражников, ни у служанок не возникнет подозрений, и воспользовался этим. — Он прошел к окну, постоял, глядя куда-то вдаль, затем вернулся вглубь комнаты и, усевшись в деревянное кресло, забарабанил пальцами по подлокотнику. — Вопрос: как узнал? Либо это кто-то из приближенных ли-нессеров, либо кто-то случайно услышал болтовню слуг… И еще он имел своего человека на кухне. Мальчишка-поваренок пропал? Пропал. Не удивлюсь, если его тело рано или поздно выловят рыбаки ниже по течению Каахо…

Что ж, сомневаться в словах отца повода не было: от смерти Данески ему и впрямь никакой пользы, зато вреда сколько угодно.

— Божественный, это явно кто-то из влиятельных вельмож… — Ашезир склонил голову и уставился на гладкий мраморный пол. — Ведь и одну из служанок убили… прямо в темнице. Не иначе, она что-то знала. А стражник, сам подумай, и после пыток клянется, будто ничего не видел… Кто еще смог бы такое устроить, если не приближенный ли-нессер?

— Не держи меня за глупца, — процедил император и, поднявшись, угрожающе надвинулся на Ашезира. — Я и так всеми силами пытаюсь выяснить, кто меня предал. Никому не верю, ни с кем не делюсь догадками, кроме Рашиза и тебя.

Ну тогда понятно, почему отец вдруг начал хоть что-то рассказывать, а не отмахиваться, как обычно. Даже божественному нужно с кем-то советоваться, а вне подозрений только сын и главный военачальник — друг детства, который к тому же вернулся в столицу лишь несколько дней назад и после многомесячного отсутствия.

Впрочем, сейчас Ашезира не слишком волновало, кто отравил жену и зачем: куда важнее было, чтобы она выжила, ведь от этого зависела и его судьба…

От безысходности он даже подумывал обратиться к жрецам, колдунам… Какая нелепость! Не то чтобы он совсем не верил в силу богов и духов — верил, но как-то не всерьез. Расчудесных историй наслушался много — и страшных, и забавных, — да только сам ни разу ни с чем таким не сталкивался. Однако сейчас любой самый невероятный путь, самый безумный, дарил пусть хлипкую, но надежду.

На девятый день беспробудного сна Данески к Ашезиру по его приказу-просьбе явился верховный жрец Гшарха Тируш — старик с рассеянным мутным взглядом. Следом пришла верховная жрица Ихитшир Шиа — горделивая женщина с проседью в черных волосах.

Тируш, кажется, совсем выжил из ума: с бессмысленным выражением лица оглядывал оружие на стенах, ковер на полу, самого Ашезира, сидящего в кресле, но ни на чем не задерживал взгляд. Наконец забормотал:

— Дух принцессы будет вкушать плоды в долине Вечных садов и, насытившись, возродится в новой плоти. Не о чем горевать.

Шиа отстранила его и сказала:

— Прости, мой принц, богиня-мать могущественна, но не способна вернуть из-за грани, когда древо жизни спит.

Это она о противоядии, конечно. Да Ашезир и сам знает, что сейчас от древа Ихитшир толку нет.

— Что, совсем ничего нельзя сделать? — спросил он, поднимаясь с кресла. — И где же могущество богов? Где ваше могущество?

Старик промолчал — нужно было звать не его, а одного из преемников: те еще в здравом уме, к тому же наверняка спят и видят, как бы поскорее занять место старца. Может, расстарались бы, придумали выход… От Тируша же пользы нет…

Ашезир приблизился к верховному жрецу, наклонил голову в знак почтения и сказал:

— Благодарю тебя, славный делами и мыслями, за мудрый совет. Я больше не смею отвлекать тебя от твоих забот, ведь кто я против великого Гшарха? Разве могу посягать на время его служителя?

Тируш ушел, и Ашезир обратился к Шиа.

— Ну а ты? Неужели и у тебя нет никаких мыслей? Ну должно же быть хоть что-то… Как ее разбудить?

Женщина отвела глаза, покусала губы, несколько раз сжала и разжала пальцы, лишь затем тихо, осторожно ответила:

— Есть отступницы… Они знают, как проникнуть за грань, они умеют отправлять туда, но…

— Но? — Ашезир в ожидании приподнял брови.

— Они требуют за свое знание и помощь немалую цену. Ее не каждый способен заплатить… Если не удастся, то дух несчастного останется в плену у отступниц до тех пор, пока жива хоть одна из них.

— Что еще за отступницы? — он поморщился и мотнул головой. — Никогда не слышал.

— Среди непосвященных они известны, как дочери ночи.

Дочери ночи… В голове всплыл отрывок из детской песни-страшилки:

Ночь темна, но смерть страшнее ночи,

Пляшут во мраке ее жуткие дочери,

Скрючивши пальцы, тянут их к плоти,

Если дотянутся, схватят — и в клочья!

После этих слов всем полагалось убегать от мальчишки, изображавшего злобную ведьму. Ашезир, будучи принцем, не участвовал в незатейливых забавах детей прислуги и рабов, но видел их неоднократно.

— Разве они не сказка, эти дочери ночи?

— То, что болтает о них чернь, сказка, они сами — нет.

— Правда? — с трудом верилось, но, надо думать, верховная жрица лучше знает.

— И что, они умеют оживлять людей?

— Нет, мой принц! — Шиа округлила глаза. — Этого никто не умеет, даже боги! Смерть и судьба сильнее их. Боги и отступницы всего лишь могут вернуть человека, пока тот еще не перешагнул черту, пока он на грани, между нашим миром и тем. Но, увы, боги помогают не по людским молениям — по собственному разумению, а отступницы требуют слишком высокую плату…

— И как мне найти этих отступниц? В сказках говорится, — Ашезир усмехнулся, — что они живут в лесу под корнями елей.

— Мой принц, — Шиа покачала головой, — я тебе не советую… Это опасно.

— Зачем тогда рассказала о них? Теперь давай уж, договаривай.

— Ох, твоему божественному отцу это не понравится… — прошептала жрица.

— Я сам с ним договорюсь, не волнуйся.

Кто-кто, а уж император не станет возражать. В лучшем случае он получит обратно и невестку, и сына, в худшем — ничего не потеряет. Ведь если бездействовать, Данеска умрет, а без нее жизнь Ашезира в глазах отца ничего не будет стоить.

— Ну, отвечай, где их найти?

— В Слепых холмах.

— Но это же… — Ашезир запнулся. — Это же посреди болот…

— Да. Но кое-кто из местных жителей знает ход.

— Ладно… допустим. Сам я туда как-нибудь доберусь. А с ней как быть? — он кивнул на дверь, ведущую в комнату Данески. — Нужно будет, наверное, что-то с носилками придумать?

— А принцесса там ни к чему, — жрица покачала головой. — Ведь просьба будет твоя, значит, и расплачиваться будешь ты. От нее же достаточно капли крови на платке.

— Тем лучше. Но ты отправишься со мной. Я должен быть уверен, что это не ловушка и не обман.

— Хорошо, — она на удивление быстро согласилась. — Но только до болот. Дальше тебе придется идти с проводником. Можешь оставить со мной своих людей, если не доверяешь.

— Так и сделаю, — бросил Ашезир и задумался: откуда жрица так много знает о дочерях ночи, если они — отступницы, скрываются в болотах и вообще чуть ли не байка? Пожалуй, стоит поинтересоваться. — Ты, видимо, сама когда-то к ним обращалась? Так?

— Да! — она вскинула горящий гневом и болью взгляд. — Обращалась!

— И чем расплатилась?

— Жизнью моего… сына. Но я не знала… до последнего. Зато сейчас могу предостеречь тебя, принц.

— Что же ты просила, и как умер твой сын?

Шиа приосанилась и отчеканила:

— На этот вопрос я не обязана отвечать даже божественному. А тебе тем более.

— Хорошо, извини. — Он и впрямь спросил лишнее, жрица права. — Так ты мне поможешь? Подскажешь, что взять с собой, куда и как идти, где найти проводника?

— Если ты твердо решил, если божественный не будет против, то у меня нет выбора. Так? — усмехнулась Шиа.

— Так.

— Я помогу, мой принц.

…Не верю, что я это делаю. Зачем? Наверняка наткнусь на безумных старух, у которых от болотных испарений рассудок помрачился…

Ашезир с десятью всадниками и жрицей ехал вдоль Зирхи — оттока Каахо. Речка, больше напоминающая ручей, была мутная, заляпанная ряской, ее берега поросли осокой и рогозом; ниже по течению она впадала в огромное болото и, растворяясь в нем, едва колыхала коварную топь. Коварную настолько, что если не знать о ней, то немудрено погибнуть: болото походило на зеленую поляну, поросшую нежной, несмотря на осень, травой и крошечными бледно-синими цветами. Тонконогие серые пичуги скакали по «лужайке», длинными клювами вылавливая насекомых. Они легки, эти птахи, но стоит человеку поверить, будто перед ним земля — и прожорливая топь с голодным урчанием проглотит несчастного.

Благо, Ашезир знал, как обманчиво это позолоченное солнцем великолепие, знали об этом и его воины.

Народные байки говорили, что пока Слепое болото не замерзнет, там можно встретить прекрасных златовласых дев — обнаженные, они выглядывают из-за травы и кажется, будто трава им по пояс. На самом же деле у дев лягушачьи лапы, и эти лапы погружены в гнилую воду. Упасите боги поддаться искушению и броситься к нечистым девам…

Посреди топи — Слепые холмы. Их так прозвали не только из-за названия болота: просто в хмари, днем и ночью стелящейся вдали, они были видны лишь изредка. Многие люди даже не верили, что холмы и правда существуют.

И о каких проводниках говорила жрица? В этих гиблых местах нет и крошечных селений!

— Тут никто не живет, — сказал Ашезир. — Мы не встретили ни одной хижины, ни одного человека.

— Так кажется, — ответила Шиа. — Просто надо знать, где искать.

— И где же? Ты знаешь?

— Конечно. Иначе не привела бы сюда. Если подождешь, если веришь мне, то я сейчас уйду, но вернусь с проводником.

— Верю. Тебе невыгодно меня обманывать, иначе не сможешь остаться верховной жрицей.

— Разумные мысли, — хмыкнула Шиа и пошла прочь: скоро ее силуэт растворился в серой пелене.

Прошло не меньше часа, день перевалил за полдень, и наконец вдали показались две фигуры. То были Шиа и… какой-то отрок. Чумазый, босой, в драной грязной одежде и с растрепанными волосами. Это и есть проводник? Ашезир представлял себе если не старца, то зрелого мужчину, а тут… мальчишка.

Жрица подтвердила его догадки.

— Это Хир, — она указала на оборванца. — Он знает тропы, он тебя проведет.

— Ты сможешь? — Ашезир глянул на мальчишку. — Уверен?

— Тебе же к чернушкам надо, а, господин? К ним-то могу, постоянно туда мотаюсь. Травки у них расчудесные беру, а им отдаю то куру, то зерно.

— Ну так проведешь?

— Ага. За монетку, за золотую, — он вытянул ладошку.

— Получишь, когда на месте будем, и даже две. Столько же за обратный путь.

— А-а, ну так это если ты от них выберешься! — мальчишка хитро прищурился. — Поэтому, когда доведу — сразу гони четыре монеты. А уж если смоешься оттуда, то за обратный путь обойдусь одной. Честное слово: сутки буду ждать, чтобы ты вышел!

— Вот как… Ладно. Жди двое суток. На всякий случай. Тогда получишь еще больше.

— О, да ты богатый господин! — Хир выпучил глаза. — Такие сюда редко забредают.

— Ну так порадуйся своей удаче и идем.

…Что я делаю? Зачем? Наверняка это какой-то обман… На что только не идет человек от безысходности — и всегда находятся те, кто этим пользуется… Жрице наверняка тоже есть какая-то выгода, просто я пока о ней не знаю… Повернуть назад? Нет… Надежда — ядовитая тварь, она не отпустит.

Смрадные испарения забивались в ноздри, ноги по голень утопали в зловонной жиже, а вокруг все так хлюпало и пузырилось, будто вот-вот из топи вынырнет склизкое чудище и утянет на дно. Куда ни кинь взгляд, везде обманчивая лужайка, а дальше — туман. Никаких холмов. Есть ли они вообще, существуют ли?

Ашезир споткнулся, увяз локтями и коленями в бурой гнили, чуть не окунулся в нее лицом. В нос ударила такая вонь, что он зачихал и начал задыхаться. Не хватало сил даже чтобы встать: справиться бы с удушьем…

Ничтожество! Как он рассчитывал перебраться через болото? Даже с провожатым? Он? Который и в столице, среди каменных домов, зачастую ни на что не способен?!

Хир приподнял его за плечи.

— Господин-господин, — затараторил он. — Вставай! А то нитхи вглубь утянут и тебя, и монетки твои. Вставай! Вот, прижми к лицу, — мальчишка сунул ему под нос какую-то тряпку. — Дух здесь тяжкий, это я привык, а ты берегись. Дыши через ткань.

Кое-как Ашезир успокоил дыхание и, хоть с трудом, сумел встать. Тряпка и правда помогла: теперь вонь казалась не такой ядреной.

— Кто такие нитхи? — прогнусавил он.

— Ну как же? Правда не знаешь? Болотные человечки. Маленькие такие, серо-зеленые. У них на головах венки из девичьих кос, на груди бусы из человечьих зубов, а в руках дубины из людских ребер. И вот когда путник пялится в болото, нитхи его сразу видят — и набрасываются, утягивают вглубь, а там забивают костяными дубинками. Потому никогда нельзя зыркать в топь долго. Хорошо, что я с тобой. Идем. Больше не падай.

— Идем… — пробормотал Ашезир и старался больше не смотреть под ноги долго: байка байкой, но здесь и сейчас в нее верилось.

Он глядел на ноги Хира, пытаясь ступать след в след, и не сразу заметил, как земля стала тверже, а дорога поползла вверх. Когда же сообразил, то обомлел: до последнего мгновения сомневался, что пресловутые холмы существуют.

— Мы что… Мы пришли? — выдохнул он. — Это… это же холм?..

— Ну да, — фыркнул мальчишка. — А разве ты не сюда хотел? Слепые холмы. Их два, я привел тебя на главный, на нем самая сильная чернушка живет, остальные ей служат. Тащись теперь наверх. Там стражница будет, скажи ей, зачем пришел. Только имя свое не говори.

— Ладно… — протянул Ашезир и двинулся дальше.

— Эй! — окликнул Хир. — А монеты? Монеты гони! Вдруг не вернешься? А я с тобой не из собственной дури возился, а ради монет! Давай!

Ашезир совсем запамятовал, что обещал провожатому четыре золотых. Неплохо местные устроились — на эти деньги и коня можно купить, хоть и плохонького. С другой стороны, вряд ли так часто попадаются дурни, согласные платить золотом…

Он пошарил в поясном кошеле и сунул мальчишке монеты.

— Держи. Если дождешься, еще получишь.

— Два дня подожду, — осклабился Хир. — А может, и три. Чего бы ни дождаться? Вода есть, — он кивнул на болото, Ашезир поморщился. — Брюхо тоже найду, чем набить. Птахи тут непуганые и вкусные даже всырую.

Бр-р… Впрочем, у местных жителей, наверное, свои предпочтения.

— Ну, пожелай удачи.

— Хе, удача здесь ни гроша не стоит. Проваливай уже, богатый господин. Надеюсь, вернешься и дашь еще монет.

Не было смысла что-то говорить в ответ, и Ашезир пошел вверх по холму. Надо же! Они и впрямь существуют! Посреди болота!

Он еще не добрался до вершины, а путь преградила девица: черноволосая, тщедушная, на вид лет четырнадцать, не больше.

— Зачем пришел? — спросила она.

— Хочу увидеть вашу главную.

— Зачем пришел?

Ашезир попытался обойти ее, не отвечая, но… сколько ни шел, оказывался на том же месте. По-прежнему перед ним возникала чернявая девчонка, восклицающая: зачем пришел?

Ответить? Ничего другого не остается… Похоже, он столкнулся с колдовством, и дочери ночи правда способны на многое.

Надежда всколыхнулась в душе, разгорелась, подобно костру в праздник весенних ночей.

— Я хочу вернуть свою жену в наш мир, пока она не ушла в тот.

— Она еще не перешла черту?

— Нет. И не должна перейти. Поэтому я здесь.

— Хорошо, — проворковала девчонка. — Можно попробовать, но назови свое имя.

В памяти всплыли слова мальчишки: «Только имя свое не говори».

— Мое имя не имеет значения. Важна только жизнь моей жены.

— Хитрый, — девчонка хихикнула. — Я пропущу тебя, если ты готов заплатить.

— Чем заплатить? Как?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Ты либо готов, либо нет. Если нет, то уходи, пока не поздно.

Ясно: расплата будет суровой. У Шиа они забрали сына… Что же заберут у Ашезира? Кого он любит? Мать? Скорее питает к ней просто нежные чувства: сложно любить по-настоящему, если с десяти лет видел ее лишь два-три раза в год. Брата любит, но тоже не так, чтобы до безумия. Значит, его заставят заплатить по-другому… Как?

Ладно, пока не важно. Плату можно принести потом, а сейчас, если Данеска умрет, то и Ашезир не жилец: собственный отец может казнить его, обвинив в гибели жены. Даже если Ашезир опередит императора — убьет его, — то на поддержку Каммейры уже можно не рассчитывать. Так и так получается: если степнячка погибнет — Ашезир окажется если не мертвецом, то заключенным в каком-нибудь замке на задворках Шахензи.

— Я готов! На все! Пусти!

— Проходи, — сказала девчонка. — Как дойдешь… сам поймешь, куда идти дальше.

Он и впрямь понял. А чего тут не понять? Вершину холма окружали огромные черные камни, в середине высился то ли дом, то ли храм: приземистый, неказистый, а вокруг торчали глинобитные хижины.

Ашезир двинулся в низкий дом-храм. Вошел и… никого, ничего не увидел. Лишь голые стены и голый пол…

Нет. Не совсем пол, не совсем голый: вниз уходила лестница. Вглубь холма! Немыслимо!

Он двинулся по ней: а куда деваться? Раз уж пришел и заранее согласился на все, то глупо отступать. Дыхание перехватывало, желудок скручивало от страха, сердце билось так, что казалось, будто не выдержит бешеного ритма и остановится. Ноги подкашивались, в нос били запахи земли, сырости, дыма, но Ашезир по-прежнему спускался ниже и ниже, считая ступеньки. Десять, двадцать, двадцать пять… На сороковой лестница закончились, он оказался в комнатушке, посреди которой полыхало пламя — дым уходил в отверстие в стене, но не полностью, часть его все же заполняла помещение. Над костром висел котелок, в котором что-то бурлило. Из тени выступила женщина. Ее белокурые волосы струились по плечам, ниспадая почти до пола, ярко-синие глаза даже в полумраке пронзали насквозь.

Снова Ашезир ошибся в предположениях: думал, его встретит старуха, а встретила молодая красавица.

— Чего ты хочешь? — спросила она и шагнула вперед. — Зачем пришел? Кто ты?

— Я хочу вернуть жену.

— Кто ты?

Только имени своего не говори…

— Человек.

— Ты готов заплатить, человек?

Она еще приблизилась, и отсветы костра упали на обнаженные ноги… Стройные, прекрасные, которые хотелось гладить, целовать, а потом приподнять короткую тунику из синего льна и…

— Желаешь меня? — спросила красавица. — Получи же, я твоя! — ее пальцы заскользили по соблазнительной груди, животу, потом нырнули между ног.

О, проклятье! Нет-нет-нет! Это какое-то наваждение! Не за этим он здесь!

— Верни мою жену! Можешь? Если нет, я уйду.

— А зачем она тебе? — прелестница обнажила груди. — Останься со мной. Ты такой… вожделенный…

Детский стишок:

«…Если дотянутся, схватят — и в клочья.»

Ашезир никогда не обманывал себя: он не из тех мужчин, которых просто так, не зная, что он принц, вожделеют женщины.

Здесь явно какой-то подвох. Наваждение, хитрость, обман… Эту сладкую нельзя брать… Но так хочется, сил нет! Намотать бы золотые кудри на свою руку и… Нет! Нельзя!

— Мою жену верни! И не крути передо мной своими прелестями… Жену верни! Она мне нужна, ты нет.

— Как скажешь.

Красавица пожала плечами и мигом перестала быть соблазнительной. По-прежнему оставаясь молодой и красивой, она больше не вызывала жгучего желания. Ашезир вздохнул с облегчением.

— Иных просителей от соблазна спасает любовь, — протянула женщина и уселась у очага. — А тебя что спасло? Неверие в себя? Ты думаешь, будто никто не может тебя пожелать, правда?

— Ты вернешь мою жену или нет?! Ответь наконец!

— Я не пойду за ней, — красавица помотала головой. — Но могу тебя отправить. Если ты готов и, если у тебя есть ее кровь.

— Ну так отправляй!

— А ты знаешь, что можешь не вернуться? А если вернешься, то придется заплатить?

— Какова плата?

— Пока не знаю, — она усмехнулась. — Для начала вернись, а там увидим… Плата может быть любой: ты заранее должен согласиться. Ты должен быть готов на любую жертву. Если не готов, то уходи, пока можешь…

Неясно, чего потребуют дочери ночи, но ведь расплата грозит лишь потом… К тому времени он что-нибудь придумает.

— Я ведь уже сказал, что на все готов. На расплату тоже.

Может, и не будет никакой расплаты… Неизвестно же, правда дочери ночи сильные колдуньи или так, по мелочи пакостят. В конце концов, сын Шиа мог умереть случайно, как умирают десятки, сотни других сыновей, просто жрица связала это с отступницами…

— Твои слова — твой зарок и твоя беда. Дай мне ее кровь.

Ашезир отдал льняной кусочек, на котором темнела кровь Данески.

Женщина на миг опустила его в огонь, но тут же выхватила.

— Пламя познало ее вкус, но теперь ты держи ее кровь, — она всунула обугленную ткань в руку Ашезира. — Не выпускай, что бы ни случилось, иначе не найдешь ее.

Он скомкал ткань в ладони.

— Не выпущу.

— Теперь подойди к огню и наклонись над котлом.

Ашезир послушался. Ох, сожри змееглавцы! Такой едкий смрад!

Женщина полоснула ножом по его запястью и сказала:

— Твоя кровь — твоя клятва. Ты заплатишь…

Ядовито-гнилостная вонь ударила в ноздри, пронзительные завывания главной «чернушки» — в уши. В голове загудело, зазвенело, перед глазами все расплылось, подернулось мутью, помещение исчезло и вокруг заклубился туман.

Будто издалека раздался голос:

— Иди прямо, не сворачивай, не теряй ее кровь, не оборачивайся и не пугайся, даже если встретишь себя… Ты можешь себя не узнать. Ты можешь ее не узнать. Если узнаешь — вернешься. Если нет — застрянешь… Если умрешь там, если поверишь в свою смерть — умрешь и здесь. Иди же!

И он пошел — в туман, во мглу. Под ногами колыхалась вязкая, как кисель, жижа, над головой была она же, а вдали стелилась сизая хмарь.

Чем дальше Ашезир шел, тем явственнее проступали очертания земли и деревьев. Правда, и трава, и сосны, и небо казались бесцветными и полупрозрачными.

Они не должны быть такими!

Он чуть не побежал обратно, подальше от серого марева, но тут левую руку обожгло, будто огнем. Данеска! Он должен найти ее и вернуть, вытащить из сумрачного мира!

Но как? Самому бы не застрять здесь… Вокруг тени: колышутся, вот-вот обовьют щупальцами, схватят и пленят. А впереди ничего, только молочно-серая зыбь.

Вперед. Идти вперед. Никуда не сворачивать.

Шаг. Еще шаг. Медленный, будто идешь по грудь или шею в воде. Впереди по-прежнему ничего…

Или… что-то проявляется… Ближе, ближе… Это овраг. Нет — бездна, пропасть, а через нее перекинут ствол дерева, такой тонкий, что кажется, будто вот-вот хрустнет и переломится, как сухая ветка. Но сказано было: не сворачивать, да и кровь Данески тянула вперед. Значит, нужно туда, через пропасть. Главное, не сорваться, а если все-таки… то не поверить в смерть… Легко сказать — сложно сделать.

Ашезир приблизился к кромке оврага-бездны — и путь преградил карлик. Худой, тщедушный, запястья, как хрупкие веточки, трясутся, словно на ветру.

— Помоги мне, — пискнул карлик. — Перенеси меня.

Как правильно поступить здесь, на грани? Перенести его? Или сбросить в пропасть, чтобы не загораживал путь?

— Помоги мне… Спаси меня…. — снова запричитал карлик. — Перенеси на ту сторону. Помоги! Сам я боюсь…

— Кто ты?

— Не знаю. Помоги мне.

Вот проклятье! Зачем ему этот карлик? С другой стороны, если он появился, то, наверное, неспроста. Вдруг пригодится? Тем более он такой маленький, что от его веса ствол дерева не должен треснуть. Вот из-за Ашезира может…

— Ладно, забирайся ко мне на спину.

Тому не пришлось повторять дважды: он залез на него и вцепился в плечи.

— Давай, перенеси!

Вот наглец!

Ствол дерева хрустел над бездной, Ашезир обхватывал его ногами и, помогая себе руками, продвигался вперед. Вставать и не думал, вниз старался не смотреть, но от страха все равно мутило и бросало то в жар, то в холод.

Наконец пропасть осталась позади, но неприятности не закончились. Туман впереди сгустился, обрел очертания, приблизился — и вот уже перед Ашезиром стоял человек…

Не просто человек, а собственное отражение. Только взгляд у двойника был другой — колючий, холодный, злой. Но, может, глаза Ашезира так и выглядят со стороны?

— Зачем тебе жалкий карлик? — процедил двойник. — Избавься от него. Выбрось.

Ашезир стряхнул с себя карлика, затем приподнял за шкирку и — обомлел. У коротышки были такие же, как у него, рыжие волосы, серые глаза, и смотрел он с тем же настороженным выражением, какое Ашезир часто видел в зеркале.

— Убей! — велел двойник.

— Не убивай! — пискнул карлик.

Ашезир переводил взгляд с него на двойника и обратно, наконец спросил:

— Зачем его убивать?

— Он жалкий. Он мешает. Избавься.

Нет… Как ни странно, но карлик слишком напоминал Ашезира. Вдруг, убив его, он убьет себя?

— Не хочу, — он пожал плечами. — Мне это не надо.

— Тогда я убью, — двойник вытащил меч и двинулся вперед.

Карлик завизжал, спрятался за спиной Ашезира, вцепился пальцами в подол его рубахи.

— Уйди! — двойник оскалился и взмахнул мечом. — Иначе и тебя уничтожу!

Ашезир тоже достал меч: как же мучительно, и страшно, и странно стоять напротив второго себя и готовиться к бою. И ради кого? Ради карлика?! Бред!

Впрочем, и весь этот мир бред.

Ашезир взмахнул мечом — и тут же все исчезло, растворилось в непроглядном тумане. Больше не было ни двойника, ни карлика, а потом приблизилась земля… если можно так назвать клубящееся у ног марево. Меч вдруг стал неподъемным, Ашезир выпустил его и мимолетом глянул на свои руки.

Что это? Что такое?

Тоненькие запястья, длинные хрупкие пальцы с загнутыми ногтями… В ужасе он провел ладонью по своему лицу и нащупал крючковатый нос…

Нет-нет-нет, не может быть, чтобы он сам превратился в карлика! Надо было убить его, как советовал двойник! От злости на глаза навернулись слезы, из груди вырвался крик. Что теперь делать? Если он и найдет Данеску, она не узнает его в теле этакого уродца!

Поздно сожалеть о сделанном выборе, это не поможет: нужно идти дальше, а там видно будет…

Он сделал несколько шагов, и туман расступился. Солнце на мгновение ослепило, затем глаза привыкли к яркому свету, золотящему сочно-зеленую лужайку. Жужжали шмели и пчелы, благоухали цветы. Цветы? Ноздри и горло тут же защекотало, потом засаднило, и он расчихался. Еще чуть-чуть — и начнет задыхаться, спасения нет! Везде эти проклятые цветы!

…Подожди, Ашезир, успокойся… На самом деле ты не здесь, ты лежишь где-то под холмом. Здесь же все не по-настоящему, здесь все только кажется. Нет никаких цветов, их нет!

Они не исчезли. Не исчезла и лужайка, не погасло солнце, а пчелы и шмели по-прежнему носились от цветка к цветку. Зато окружающее будто слегка поблекло, запахи почти исчезли, и дышать стало легче.

Из-за видневшихся вдали кустов выбежали два мальчика и три девочки лет пяти-шести. Один из мальчишек вытянул палец и крикнул:

— Мерзкий карлик, смотрите, мерзкий карлик! За ним!

Дети с гиканьем помчались к нему, в руках у них неизвестно откуда взялись палки.

Надо уносить ноги. Понять бы еще, куда, в какую сторону бежать, ведь возвращаться нельзя. Но ждать, пока гадкие детишки забьют палками, тем более глупо.

Он побежал направо, дети бросились наперерез, но догнать не успели — снова все изменилось. Луга больше не было, как и солнца с небом, вокруг шевелились размытые тени, а впереди виднелось что-то, напоминающее реку. Ашезир двинулся туда, но каждый шаг давался с трудом. Потом туман стал таким плотным, что превратился в преграду. Пришлось остановиться.

— Ты не можешь перейти черту, — сказал кто-то шипящим голосом. — Ты живой, тебе нельзя. Уходи.

— Где ты? — Ашезир оглянулся, пытаясь понять, откуда исходит звук.

Наконец обнаружил: возле огромного сумрачного дерева стоял старик. Его глаза горели огнем, вместо волос извивались змеи, язык тоже был змеиный — раздвоенный.

В этом месте бессмысленно чему-то удивляться.

— Кто ты? — спросил Ашезир. — И куда исчезли дети?

— Я страж, и я тебя не пускаю. А дети существуют только в ее мире. Уходи к ним или создай свой мир, — он говорил совершенно ровным голосом, без интонаций, будто отвечать на подобные вопросы привык и ему это уже наскучило. — Здесь можно все. Здесь времена перемешаны, здесь живет даже то, чего никогда не случится — и здесь не живет ничего. Уходи, живой.

Может, у этого стража получится выяснить еще что-то? Вроде он словоохотлив, хоть и нечисть.

— Где мне найти жену?

— Я не знаю твоей жены, живой.

— А почему я превратился в карлика? Как мне вернуть прежний облик?

— Я не знаю твоего прежнего обличья, я не знаю карлика. Ты — тень живого, и здесь ты можешь быть любым, а можешь не быть вовсе…

Ну вот, как в сказках: вместо ответов — загадки.

Спросить еще что-нибудь?

— А как мне…

— Три вопроса — три ответа. Теперь уходи или займешь мое место!

Ну нет, этого совсем не хочется… Но легко сказать «уходи». Куда идти-то? Вернуться к этим детям? Там хотя бы солнце и трава есть, а с мелкими гаденышами, может, получится договориться. Может, хотя бы они что-то подскажут?

Ашезир двинулся прочь от реки. Только успел подумать, где бы найти детишек — и попал в то самое место: лужайка, цветы, небо, а посреди травы сидит девчонка. Завидев Ашезира, она вскочила, ткнула в него пальцем и прокричала:

— Дурацкий карлик! Ты растоптал моих друзей!

Ну, по крайней мере с палкой не бросается, уже хорошо.

— Что-что я сделал? Где они, твои друзья?

— Да вот же! — она указала ему под ноги. — Ты их растоптал, злющий карлик!

Ашезир глянул вниз: увидел только цветы, и впрямь поломанные его ногами.

— Но это просто цветы…

Девчонка взвизгнула:

— Это не просто цветы! Это мои друзья, они захотели побыть цветами! А ты их растоптал!

Какое-то безумие… но на удивление знакомое безумие… Эти цветы… алые пионы…

— Данеска?..

Неужели повезло и это правда она? У девчонки черные волосы и глаза. И еще пионы эти… Очень может быть.

— Твое имя Данеска? — переспросил он.

— Мое имя — я. А ты противный карлик!

Сожри ее змееглавцы, ребенком она еще невыносимее!

— Давно ты здесь?

— Я всегда здесь была, а ты…

— Мерзкий карлик, я помню, — хмыкнул Ашезир.

В голове всплыли слова Стража: «Те дети существуют только в ее мире».

Получается, раз этот мирок создала она, то и его карликом она сделала?

Значит, таким ты меня видишь? Надо бы тебя за это здесь оставить, заразу этакую… Даже жаль, что нельзя…

Но что же дальше делать? Если предположить, что перед ним и впрямь Данеска, решившая впасть в детство — или еще из него не вышедшая, — то как убедить ее отправиться с Ашезиром? С «мерзким карликом» паршивка вряд ли согласится куда-то пойти.

Правда, дети бывают доверчивы, их не так сложно обмануть… Раз все, что здесь есть, придумано ею, она и увидит она то, во что поверит…

— На самом деле я не карлик. Меня просто заколдовала злобная ведьма.

…По имени Данеска.

— Заколдовала? — Девчонка расширила глаза. — Как Воина Дороги? Он всем старичком кажется, а на самом деле воин…

Видимо, это какая-то из талмеридских сказок…

— Да, как его.

— И кто ты по правде? — девчонка уже забыла о цветах-друзьях, на ее лице разгорелось любопытство.

Так… правда вряд ли подействует, нужно придумать убедительную ложь.

— Я… на самом деле я твой брат. Виэльди. Помнишь меня?

— Ви-эль-ди… — произнесла она по слогам и нахмурилась, будто пытаясь вспомнить, кто это.

Потом на ее лице отразились восторг и радость. Одновременно задрожал воздух, отдалилась земля, а девочка-Данеска бросилась на шею Ашезиру… то есть Виэльди. Ее волосы и теплое дыхание защекотали щеку, маленькое тело доверчиво прижалось к груди. Даже стало слегка совестно за обман, хоть он и во благо.

— Идем, сестренка, идем, маленькая, — сказал Ашезир голосом Виэльди.

Да только она вдруг перестала быть маленькой. В объятиях оказалась взрослая Данеска, прошептала:

— Виэльди… Любимый… — и припала губами к его губам в долгом поцелуе.

Что за…

Ашезир едва не отпрянул, но сдержался в последний миг.

В голове не укладывалось: она. целует. Виэльди. Неужели втайне желает собственного брата? Это объясняет, почему так злилась из-за его свадьбы.

А может, вовсе и не втайне желает? Неспроста Виэльди смущался, когда говорил, что сестра ему дорога, и просил ее не обижать.

Ладно, потом все вопросы и ответы. Сейчас важнее вывести отсюда жену. Какой бы распутной она ни была, но пока что нужна ему, потому что нужны ее отец и брат.

— Идем, милая, — выдавил Ашезир. — Ты ведь пойдешь со мной?

— С тобой куда угодно… Милый мой! Мы сбегаем, правда? Я не уеду в Империю, не выйду замуж за наследника, обещай!

— Обещаю!

Любопытно: это ее девичьи фантазии, или подобный разговор между ней и Виэльди правда был?

А кто лишил ее невинности? Уж не брат ли?

Какая мерзость!

— Идем, любимая… — прошептал он. — Ты ведь готова вернуться наверх? Со мной? Иначе мы не сможем быть вместе.

Данеска послушалась, позволила увести себя с поляны, но… дальше-то куда идти? Непонятно. Где-то был мост через бездну, но где?

Тут же нога ушла в пустоту, в ушах засвистел воздух, а они, цепляясь друг за друга, полетели вниз. Данеска закричала, Ашезир тоже чуть не закричал. Благо, вовремя вспомнил: «Если поверишь в свою смерть…»

— Мы возвращаемся, слышишь? — воскликнул он, стараясь заглушить гул воздуха. — Это — путь в верхний мир! Мы возвращаемся! Веришь? Поверь!

— Да! — отозвалась она.

Все завертелось перед глазами, тьма бездны раскрасилась во множество цветов, потом вспыхнула белым и погасла.

Ашезир грохнулся на камни, но почему-то отскочил от них, будто упал на гору мягкого сена. Задыхаясь от ужаса, сел и распахнул глаза. Виски и затылок ломило так сильно, что не удалось сдержать стона.

Где он? Пещера… костер… светловолосая красавица напротив. Отступница… точно.

В голову наконец хлынули воспоминания: туман и пропасть, карлик и двойник, дети и Страж, Данеска и ее противоестественная похоть… Это все было на самом деле или почудилось?

— Ты вернулся, — прошелестела дочь ночи и, приблизившись, положила прохладные пальцы ему на лоб: боль тут же ушла. — Ты сумел. Радуйся. Но теперь за тобой долг. Ты должен заплатить.

— К-как?.. — выдавил Ашезир: голос едва подчинялся, горло саднило и жутко хотелось пить.

Отступница словно догадалась о его состоянии — а может, просто знала, что так будет, — и поднесла кувшин с водой. Ашезир опустошил его почти до дна.

— За тобой долг.

— Какой же?

— Когда придет время, ты должен будешь убедить кое в чем единственного смертного, способного поспорить с могущественными… Убеди, упроси, умоли его разбудить и остановить вечного ворона, что спит где-то в горах.

— И кто же этот смертный? И как я пойму, когда придет время?

— Я не знаю, и мои сестры не знают. Но ты поймешь. Ты связан с этим смертным. Но чтобы все удалось, тебе придется сделать еще кое-что…

— Что же?

Сердце захолонуло: Ашезир заранее почувствовал, что сейчас и прозвучит то «задание», которое окажется не просто сложным, а почти невыполнимым.

Он оказался прав!

— Полюби ту, которую вытащил, и пусть она полюбит тебя. А если не выполнишь… твой дух после смерти не уйдет в Сумрачные пределы, а будет служить нам, и страдать, и мучиться.

— Но я не очень-то верю во все это ваше… колдовство, — Ашезир скорее пытался убедить в этом себя, чем отступницу, но не очень получалось. — Ты дала мне чем-то подышать… вот и возникли видения.

Женщина рассмеялась.

— Все предпочитают не верить, когда узнают цену. Но для нас это не имеет значения. Ты поклялся на крови, а значит, или уплатишь долг, или в посмертии твой дух окажется в рабстве. Выбирать тебе, а мы и так, и так в убытке не останемся. А теперь ступай.

Она указала на лестницу, но Ашезир все еще медлил.

— Подожди! А сколько у меня времени? Как скоро я должен все это выполнить?

— Не знаю, — женщина пожала плечами. — Зависит от вечного ворона, который спит. Ты либо успеешь — либо нет. Это не наша беда — твоя.

Тысячи бездн! Зачем он вообще вытаскивал Данеску? Если отступница не шутит — а на шутку это не похоже, — то проще было иметь дело с отцом и Андио Каммейрой. С ними хотя бы понятно, чего опасаться и как противостоять. Этого нельзя сказать об опасном колдовстве… Не зря жрица Ихитшир предостерегала его, уговаривая не идти к дочерям ночи. Ну зачем он был так упрям и глуп, что не прислушался?

Теперь выхода нет. Даже если он приложит все силы, то самое большее, что сумеет — это влюбить в себя Данеску.

Но чего точно не сумеет, так это сам ее полюбить. Невозможно! Он вообще не знает, что такое любить женщину! Вожделеть — да, но не больше. Он всегда с легкостью отказывался от наложниц, если те начинали хотя бы намекать, что хотят большего, чем постельные утехи. А ведь те наложницы были соблазнительные, страстные, нежные… в отличие от жены.

Тысячи бездн!

Глава 2

Данеска проснулась и сразу заболел, забурчал живот. Странное ощущение — есть хочется, но одновременно от одной мысли о еде тошнит. Наверное, все-таки лучше перебороть противное чувство, а то потом будет только хуже.

Она встала с ложа — голова закружилась, ноги подкосились, в глазах заплясали разноцветные пятна. Да что с ней такое? Откуда такая слабость? Кое-как Данеска доковыляла до двери и, распахнув ее, велела стражникам:

— Пусть мне принесут попить и поесть, пожалуйста.

Воины глянули на нее, как суеверные старухи на чужака. Да что такое?

Наконец один из них сказал:

— Конечно, моя принцесса! — и ушел направо по коридору — к лестнице.

Данеска же вернулась в покои, снова улеглась в кровать и закрыла глаза: слабость одолевала. Впрочем, поспать ей не дали: открылась дверь, и в покои ввалились император и старичок-лекарь.

— Дитя! — воскликнул правитель. — Как же я счастлив, что ты очнулась от мертвенного сна!

Данеска сразу выбралась из постели и склонила голову.

— Божественный, я рада тебя видеть, это большая честь, что ты меня навестил.

Что значит «очнулась от мертвенного сна», предпочла не спрашивать.

Лекарь подошел к ней, потрогал лоб, затем сжал запястье. Хотел что-то сказать, но правитель отпихнул его.

— Иди уже. Бодрящее питье сготовь, а в остальном твоя помощь не нужна. Видишь же, принцесса в порядке.

Врачеватель послушался. Как только за ним закрылась дверь, правитель буркнул:

— Ну хоть что-то моему сыну удалось… Хотя, может, он и ни при чем. Может, он и не вернется…

— Не вернется? — не поняла Данеска. — А где он?

— Уехал в одну из провинций. По делам. Еще несколько дней назад.

— Дней?! Я его вчера видела…

— Милая, вчера ты никого не видела, как и позавчера, — фыркнул император. — Ты дюжину дней спала. Яд тебе подсыпали, а ты, дуреха, не распознала и чуть не умерла! Хорошо, что все-таки пришла в себя. Теперь слушайся лекарей. И еще: отныне лишь одна служанка будет приносить тебе еду и питье. Ни от кого другого ничего не принимай. Ясно?

— Да, божественный, ясно, — пролепетала Данеска.

— Вот и ладно. Отдыхай, набирайся сил, — бросил он и ушел.

Данеска спала дюжину дней? Чуть не умерла? Не верится! Последнее, что помнила, как читала книгу и пила сладкое молоко. Казалось, это было вчера… Неужели в это молоко и подмешали яд?

А что же Ашезир? Ему было совсем неважно, выживет она или умрет? Уехал в провинцию, совсем не думая о ней? Вообще-то понятно, ведь кто она ему? Всего лишь навязанная жена… А все равно обидно. Вот если бы он был между жизнью и смертью, то она, как бы к нему ни относилась, не уехала, даже если Виэльди позвал… Потому что это нехорошо, подло как-то…

Лекарь принес бодрящий напиток, служанка — еду, и Данеска почти забыла о своей обиде.

Почти, да не совсем…

* * *

Вернувшись в столицу и во дворец, Ашезир первым делом ринулся в покои жены.

Данеска сидела на кровати и за обе щеки уплетала какое-то блюдо, со смаком обсасывая косточки.

Он улыбнулся. Удалось! Получилось! Она жива!

— Ты ешь с таким наслаждением, будто пищу богов вкушаешь, — засмеялся Ашезир.

Расплата? Сейчас она казалась чем-то настолько далеким, что в нее едва верилось, она не могла убить радость. Зато ее убили слова Данески:

— Ну и что тут смешного? Я дюжину дней не ела, как мне сказали! А ты вообще-то дружбу предлагал, но сам бросил меня, пока я тут умирала.

Ашезир пододвинул скамью и сел напротив жены.

— Эй, я к жрицам уезжал. Чтобы найти способ тебя спасти.

— А я сама спаслась.

Как бы не так!

— Ты что-то помнишь? Тебе что-то… снилось, пока ты спала?

Данеска передернула плечами.

— Был страшный карлик… он хотел меня убить. Но пришел мой брат и спас от него.

— И все? Больше ничего не помнишь?

— Нет. Разве что… — она скривила губы в ухмылке. — Карлик был таким же рыжим, как ты.

Ашезир усмехнулся в ответ.

— И зачем ты это сказала? Хотела задеть? Знаешь, я предлагал тебе быть если не друзьями, то союзниками, но теперь мне кажется, что ты не готова даже к этому. Что ж… мы будем видеться ночами, пока ты не понесешь сына. Это все, что будет нас связывать.

Расплата? Полюбить степнячку? Как?! Да он ее почти ненавидит!

* * *

В полдень Виэльди въехал в столицу: заставы пропускали талмеридов, стоило сказать, что он — рин-каудихо и у него важное донесение императору. А вот проникнуть во дворец отрядом в тридцать всадников будет непросто… а может, невозможно.

— Йо-ху-у-у! — воскликнул Сарэнди. — Погляжу на желтоволосых дев!

Приятель не знал, какое послание доставили Виэльди. Никто из воинов не знал… И что же, они умрут, так и не поняв, из-за чего? И друг погибнет? Нет! Так не должно быть…

А что должно? Он оставит воинов у дворца, сам отправится к Рыжику, попытается отомстить за смерть Данески, убив его?.. А дальше? Война между Империей и талмеридами? Десятки, сотни погибших родичей? Десятки, сотни изнасилованных дев? Но тогда чем Виэльди умнее людей из клана Самирра, которые давно спят и видят, как бы ввязаться в войну с Шахензи? Лишь власть каудихо их удерживает. Разве должны все талмериды расплачиваться за его, Виэльди, неправильный выбор? За то, что он не выкрал Данеску, не убежал с ней? И теперь она…

…Нет! Нет, она не может быть мертва!

А что будет с Джефранкой? Жена понадеялась на него, доверилась… Если будет война, Хашарут постарается отомстить княгине за обман… И так отомстит, что Джефранка проклянет день, когда поверила Виэльди!

Нельзя убивать Рыжика. Нельзя, даже если Данеска…

…Нет! Она не может быть мертва!

Он просто изобьет Ашезира… сильно изобьет. Войны из-за этого не возникнет, отцы все спишут на юношескую драку. Но Рыжик должен поплатиться хоть как-то! Он ведь обещал беречь Данеску — не уберег!

— Оставайтесь здесь, — велел Виэльди, когда подъехали ко дворцу. — Внутрь я войду один.

Сарэнди разочарованно присвистнул и спросил:

— То есть желтоволосых дев я не увижу?

— В конце медной улицы есть небольшой невольничий рынок, там и своих дев увидишь. Даже купить можешь, если денег хватит. В общем, пока гуляйте, главное, чтобы к закату были здесь.

* * *

Ашезир только вернулся в свои покои, как в дверь постучал стражник и сообщил:

— Мой принц, рин-каудихо Виэльди Каммейра просит его принять.

Ну конечно, он уже прознал о случившемся. Кто бы сомневался, что у талмеридов есть во дворце соглядатаи. Как бы их выявить? Схватят одного, на его месте тут же оказывается другой. И кто придумал байку, будто степняки доверчивы и бесхитростны?

Несмотря на все предосторожности, от Виэльди не удалось скрыть, что сестра — или любовница? — была при смерти. Чего доброго, вот-вот еще и сам каудихо явится!

— Скажи: я приму его, — сказал Ашезир. — Пусть приходит сюда.

Виэльди не заставил себя ждать и почти ворвался в опочивальню. Его глаза сверкали, ноздри раздувались от гнева. Судя по виду, он мечтал убить Ашезира прямо здесь и сейчас. Может, и впрямь собирался?

Ашезир непроизвольно отступил на несколько шагов и уже думал под благовидным предлогом позвать стражника, но не успел. Миг — и Виэльди подлетел к нему. Пальцы рин-каудихо сомкнулись на шее, попытки освободиться от хватки ничего не дали.

— Ты… — прошипел Дикий, которому сейчас как никогда раньше походило юношеское прозвище. — Ты не уберег мою сестру… Обещал — и не уберег!

Вообще-то Ашезир всего лишь обещал ее не обижать, но вряд ли получится донести это до Виэльди. Особенно учитывая, что едва может дышать, не то что говорить. Стоит рин-каудихо чуть сильнее сдавить ему горло — и конец.

Как ни странно, страха не было, а мысли текли спокойно и последовательно. Что ж, кто-то должен сохранять разум, так пусть это будет Ашезир, раз уж Дикий не в себе.

Виэльди вдруг шумно и глубоко вздохнул и, разжав пальцы, отпихнул его от себя.

— Ну наконец-то, — восстановив дыхание, прохрипел Ашезир. — Ты с ума сошел?

Лучше бы он молчал, потому что от его слов чуть успокоившийся Виэльди снова взбесился.

— Да, сошел!

Тяжелый кулак врезался в скулу, Ашезир отлетел и чуть не упал, натолкнувшись на скамью.

Даже когда он был безвестным заморышем в горном лагере, и то пытался отвечать на побои, тем более не мог не ответить сейчас, будучи принцем. Вряд ли Виэльди позволит себя ударить, но стоять и покорно ждать, пока тот снова поднимет руку, тоже нельзя… Что ж, на стороне Ашезира холодный разум, надо этим воспользоваться.

— Она жива, безмозглый ты дикарь! Жива и здорова, слышишь? — воскликнул он и одновременно впечатал кулак в лицо Виэльди.

Тот, ошарашенный новостью, не успел ни уклониться, ни перехватить руку. Не стал он и отвечать на удар. Только потер скулу и тупо переспросил:

— Жива?.. Или ты лжешь?

— Ты хочешь оскорбить меня еще и недоверием? — процедил Ашезир. — Будто мало уже натворил? Нападение на принца даже для рин-каудихо чревато неприятностями. Как бы твоему отцу не пришлось за тебя извиняться перед моим.

Вообще-то за драку в первую очередь влетит Ашезиру… В ушах так и звучали слова отца-императора: «Ничтожество, даже постоять за себя не можешь!» А потом родитель его изобьет. Но Виэльди не знает об этом, поэтому…

— Я могу прямо сейчас позвать стражу, и тебя уведут отсюда связанным.

Дикий приподнял брови, потом усмехнулся и с удивлением спросил:

— Ты мне угрожаешь?

— Да, ты верно понял. Сам подумай: ты ворвался и набросился на принца, ударил ни за что.

— Разве это удар? Даже следа не останется…

С этим можно поспорить — левая скула горит, наверняка будет синяк на пол-лица, придется как-то объяснять его отцу-императору, что-то выдумывать… Ашезир пожал плечами и ничего не ответил.

— Ладно, ты прав, — кажется, к Виэльди наконец вернулся разум. — Весть, что Данеска при смерти, свела меня с ума. Извини. Хочешь, ударь меня еще раз. Только не думай, будто я извиняюсь, потому что струсил. Можешь звать свою стражу, я не стану тебя отговаривать, но до этого позволь увидеть сестру.

Задать, что ли, прямой вопрос, и этим подтвердить или развеять свои догадки?..

— Кто она тебе на самом деле? Сестра? Или любовница? Или и то, и другое?

Виэльди склонил голову набок и прищурился: его отец-каудихо тоже так делал, выражая то ли подозрение, то ли еще что — видать, это семейное… Он не возмутился, не разозлился, да и возражать не стал — молчал, глядя на Ашезира. Неясно, оскорбил Дикого вопрос или, напротив, смутил. Теперь Ашезир не знал, как продолжить беседу и продолжать ли.

Наконец кашлянул и сказал:

— Ладно, я не знаю точно, что тебя связывает с Данеской, только догадываюсь… Но я не забыл, что в долгу перед тобой, поэтому больше не стану об этом спрашивать. Только не думай, что стану воспитывать твоих ублюдков… Иди, повидай ее. Недолго. А потом я собираюсь открыть дверь и… застать вас за беседой, подобающей брату и сестре.

Былой друг лишь на миг отвел взгляд, но этого было достаточно, чтобы понять: выводы были верными.

— Конечно, как еще могут говорить брат с сестрой? — протянул он. — Только как брат и сестра. Но впредь следи за Данеской лучше. Потому что если она умрет, то не будет ни ублюдков, ни твоих наследников, мой принц.

— Я понял, рин-каудихо. Не беспокойся: отныне еду твоей сестре приносит лишь одна доверенная служанка и сама ее пробует. Данеске ничего не грозит. И еще: я не стану звать стражников. Я понимаю, что в тебе говорили гнев и страх за ее жизнь.

— Я благодарен, мой принц.

Вот заладил «мой принц, мой принц». А ведь в прошлую встречу не поддерживал игру… Зато сейчас начал. Похоже, пришел конец былой дружбе. Теперь они лишь союзники, и то на время.

* * *

Смежная дверь между покоями открылась, и Данеска чуть не лишилась сознания. Внутрь вошел не Ашезир — Виэльди! Любимый предатель… Как же она скучала по его лицу, и по этому шраму на щеке, и по темным волосам с вплетенными в них бусинами, по его телу и голосу!

Виэльди!

— Данеска… — прохрипел он.

А дальше мир исчез! Пусть предатель, пусть женат, пусть она замужем! Это все не важно!

Броситься ему на шею, ощутить жаркие, крепкие, нежные объятия!

— Данеска, моя Данеска, — шептал он, гладил по спине и талии и, кажется, едва не плакал. — Я чуть глупостей не натворил, когда думал, что тебя больше нет! Но ты есть… Я хочу, чтобы ты всегда была, всегда жила, даже если не со мной! Потому что ты навсегда, навеки моя, даже если вдали… Даже если я в последний раз тебя вижу!

— Виэльди… Я только твоя, хоть ты и предатель…

Данеска коснулась губами его подбородка, потом щек и губ.

— Сейчас Ашезир войдет, — сказал Виэльди, отстраняясь. — Он догадался… Не знаю, как, но догадался, что мы с тобой… Ты ничего ему не говорила?

— Нет! — воскликнула она. Откуда принц узнал, от кого, оставалось только гадать. Правда, гадать она не стала и махнула рукой. — Ну и пусть знает! Он-то себе ни в чем не отказывает! Иногда я слышу стоны его наложниц! А я ему нужна только ради наследника!

Виэльди сомневался недолго. Несколько мгновений, и с жаром впился в ее губы и целовал с такой страстью и яростью, будто в последний раз.

А может, и впрямь в последний?

Ашезир подошел к двери и до него еле слышно, неразборчиво, но все-таки долетел возглас Данески: «Его наложниц… А я… только ради наследника…»

Он отдернул руку от засова.

Сдержит ли Виэльди обещание? Точнее не так: удержится ли от соблазна? А стоит ли проверять?

Талмериды пока что союзники, будет глупо, если союзу помешает женщина, пусть даже его жена. Чего таить: наложницы, о которых Данеска обмолвилась, и впрямь ему милее.

Клятва, данная отступницам? Вот когда Виэльди уедет, тогда имеет смысл об этом думать. Сейчас же, если Ашезир ворвется в покои жены, то получится, будто он злобный ревнивый муж — тогда влюбить в себя степнячку будет еще сложнее. А уж то, что он обманутый муж, как-нибудь пережить можно. В конце концов, даже ревности нет, а самолюбие… он давно им пожертвовал ради будущего.

Однако с завтрашнего дня служанка начнет поить Данеску нужными отварами, а сам Ашезир месяц не будет к ней притрагиваться… Если потом на месяц раньше срока родится младенец и будет темноволосым — отправится в храм Гшарха или храм Ихитшир.

А вообще-то все просто: если Виэльди не сдержал обещания, если Данеска — распутная жена, он не желает об этом знать. По крайней мере, не сейчас. Степняки каудихо ему слишком нужны — злость, обида и оскорбленное самолюбие не должны мешать выгодному союзу.

Ашезир убедит себя, что между братом и сестрой ничего не было.

Убедит? Да он уверен, что ничего не было!

Но изгоняющие травы Данеске все же дадут. На всякий случай.

* * *

Дожди в Империи прекратились, зато часто шел снег — не мокрый, как обычно бывает в конце осени, а пушистый, хлопьями. Он покрывал землю свежей белизной, искрился в свете дня. Для праздника самое то! На подворье будут пылать костры, а ли-нессеры и дворцовые слуги оденутся так, что будет не узнать, где вельможи, а где прислужники. Нынче придется трудиться только рабам и, конечно, стражникам: нельзя оставлять дворец без охраны.

Ашезир не думал скрывать свое лицо: все равно или рыжие волосы, или фигура его выдадут. Зато отец-император обрядился в Шейшуриза-воителя: шлем, увенчанный орлиными перьями, закрывал голову, лицевые пластины — лицо. Любопытно: когда отец в последний раз выходил в бой? Но ладно, воитель так воитель.

Жена отказалась от праздника. Сказала:

— От тех настоев, что мне дают, мутит и в животе крутит. Я не могу пойти на этот ваш праздник.

— Не зря настой дают, раз мутит, — огрызнулся Ашезир. — А если еще и живот побаливает, так тем более не зря. Раз не хочешь идти на праздник, не иди, я не возражаю. Читай свои книжки.

Хотя зря она не пошла, это ее хоть немного бы развлекло… Конечно, Данеска та еще сука, но все-таки можно ее понять, если постараться. Девчонку увезли из теплых краев на холодную чужбину, выдали замуж за незнакомца, которому она даже не нравится… Неудивительно, что она здесь несчастна и одинока. Ашезир и не целовал ее ни разу, и не говорил по-доброму… С другой стороны, разве можно иначе с той, которая смотрит с ненавистью?

А, ладно! Змееглавец с ней! Главное, что Виэльди уже уехал и можно не опасаться ее измены. Пусть степнячка сидит в своих покоях, раз ей так хочется, Ашезир же будет развлекаться!

Полыхали костры, играли с факелами обнаженные по пояс рабы и рабыни. И тех, и других время от времени уводили господа: сегодня даже женам позволено было блудить, хотя мало кто из них отваживался этим воспользоваться.

Эх, все-таки хорошо, что Виэльди нет, а то Данеску еще дольше пришлось бы поить изгоняющими зельями и не притрагиваться к ней. А наследник нужен… чем скорее, тем лучше, а то отец-император уже злится и во всем, разумеется, винит Ашезира.

Однако хватит портить себе настроение мыслями об отце и жене!

Костры горят, музыканты играют, перебирая струны кифар, извлекая из флейт красивые мелодии, стуча в барабаны и бубны. Мужчины пьют вино, девы танцуют так, что не налюбоваться!

Особенно вон та… Она в черном платье, ее белокурые волосы струятся по плечам, а при движениях развеваются… Она изгибает спину и водит бедрами, будто прямо сейчас предлагает себя взять. Как восхитительно она это делает! Изваять бы этот танец в бронзе! Но холодный металл не в силах отобразить всю страсть и стремительность ее движений! Не передаст от и тепло ее тонкого тела, и нежность кожи, к которой так хочется припасть в поцелуе! Нет, ни металл, ни гипс этого не передадут… Эту красоту можно познать, только если она горячая, живая…

Сорвать бы черное платье с ее плеч, а посеребренную маску — с лица. Чтобы можно было целовать красавицу и в лоб, и в веки, и в щеки, а не только в губы… хотя эти губы, наверное, такие вкусные…

Ашезир жестом подманил одного из рабов и спросил:

— Видишь вон ту, белокурую, в черном платье и серебряной маске? Она танцует, видишь?

— Да, мой господин.

— Хорошо. Я сейчас уйду в свои покои, а ты скажи ей, что принц желает ее видеть и что это приказ. Она должна явиться ко мне до полуночи.

Ашезир разлегся на кровати в предвкушении, что к нему вот-вот приведут красавицу-плясунью. Хотелось бы верить, что она придет по доброй воле, а ее не приволокут стражники. Впрочем, последнее вряд ли: мало кто посмеет не подчиниться велению принца.

Дверь открылась, охранник впустил желанную девицу. Что ж, криков за дверью слышно не было, да и вошла она сама, ее не впихнули. Это хорошо: не придется уговаривать и убеждать…

Ашезир поднялся с кровати и шагнул ей навстречу.

— Твой танец меня покорил. Станцуешь для меня? Только для меня?

Девица прыснула, а потом вовсе рассмеялась. Да как она смеет?!

— С ума сошел? — воскликнула плясунья голосом Данески. — И не подумаю для тебя танцевать! Ты меня умирать бросил! — С этими словами она сорвала маску, а потом и… волосы… парик. — Я-то думала, ты меня узнал и ради чего-то важного пригласил! А ты, оказывается, просто подыскивал себе очередную наложницу?!

Если бы Ашезир не владел выражением своего лица, то, наверное, открыл рот от изумления и вытаращил глаза. А так лишь приподнял брови и сказал:

— Какая приятная неожиданность. Оказывается, моя жена может быть соблазнительной, когда того желает.

На лице Данески отразилась растерянность, и это доставило Ашезиру удовольствие. Она огрызнулась:

— Думай, что хочешь! А я ухожу обратно на праздник.

— Ошибаешься. Ты никуда не пойдешь.

— Что? — она издала тревожный смешок. — Ты сам говорил, что в эту ночь всем свободным позволено там веселиться.

— Так и есть. Но не когда ты — добровольно, заметь! — вошла в покои принца. Пока я не позволю, тебя не выпустят.

— И ты не позволишь, да? Запрешь меня?!

Данеска уже не просто возмущалась — она злилась, ее пальцы подрагивали, и она то сжимала кулаки, то разжимала.

Вот паршивка! Но до чего же весело, оказывается, ее дразнить, и как легко!

— Да, запру. Я твой муж и не желаю, чтобы ты блудила с мужчинами.

Ну, и что ты на это скажешь?

Она ничего не сказала, только оскалилась и, скрючив пальцы, бросилась на него.

Почему он до сих пор думал, что нет никакого удовольствия брать женщин против воли? Если эта женщина — дурная жена, вихляющая бедрами на празднике, но никогда перед собственным мужем, то очень даже… в удовольствие. Пусть знает, потаскуха! Пусть кричит, и стонет, и даже плачет! А потом сидит безвылазно в своей комнате!

Ашезир не позволил ей дотянуться ногтями до лица — перехватил запястья, подсек ноги и, повалив ее на кровать, придавил своим телом.

— Ты никуда не уйдешь, ясно? — процедил он. — Никуда! Я иногда зову в свои покои женщин, которые приглянулись. На этот раз приглянулась ты!

Она билась под ним, пытаясь вырваться. Ее грудь упиралась в его, а бедра прижимались к паху и двигались так, будто она хотела, чтобы Ашезир взял ее как можно скорее. Глупая девчонка… Лежала бы спокойно, как мертвая, и он бы сам скоро остыл.

Вообще-то Данеска не имела права сопротивляться, но, о боги, как она это делала! Пусть бы противилась и дальше, это раззадоривало.

Он сорвал с нее платье, потом впился поцелуем в губы. Она укусила. До крови, сука!

Ладно, он обойдется без поцелуев, ведь есть еще нежная шея, по которой можно провести языком, и прелестные груди с темными сосками, которые так торчат, что невозможно не обхватить их губами…

Данеска охнула, и Ашезир, недобро усмехнувшись, с силой раздвинул ее ноги. Она дернулась под ним и вскрикнула, пытаясь оттолкнуть.

— Бесполезно, — прохрипел он. — Можешь даже плакать, но сегодня я возьму от тебя все, чего до этого не получил!

Какое-то время она еще сопротивлялась, но потом смирилась. Неудивительно, он все-таки ее муж. Хотя яростной она нравилась больше… Нужно бы снова ее разозлить.

Ашезир вышел из горячего лона и, махнув рукой в сторону, нарочито небрежным тоном бросил:

— А теперь давай, станцуй для меня! Я этого желаю. И старайся плясать так, чтобы мне понравилось.

Она должна была разгневаться, это же так очевидно и предсказуемо! А она вдруг сказала:

— Хорошо, — и встала с кровати.

Что паршивка задумала?

А паршивка и впрямь начала танцевать! Полуобнаженная, она изгибала спину, сплетала руки и пела на своем языке что-то печально-красивое.

В чем подвох? — спросил он себя и, не выдержав, повторил вслух:

— В чем подвох?

Не прекращая танцевать, Данеска ответила:

— Ни в чем. Ты же все равно будешь брать меня, когда захочешь. Так хотя бы… — она засмеялась. — Хотя бы восхищайся! Я лучше твоих шлюх.

— Я… восхищаюсь, — пробормотал Ашезир, едва веря своим ушам. — И да, ты лучше. Подойди… ко мне.

Она подошла и, как ни странно, осталась в его постели до утра.

Та восхитительная ночь с собственной женой оказалась первой и, наверное, последней. Всю следующую неделю Данеска хмурилась и не отвечала на ласки Ашезира. Кажется, они были ей неприятны. Он спросил, отчего такая перемена, а она ответила, что перемены нет, просто в ту ночь выпила слишком много вина, к тому же ее любовь снова ее предала.

Пропади пропадом эта дурная степнячка! Единственное и главное, что от нее требуется, чтобы скорее понесла. Изгоняющие отвары Данеска перестала принимать несколько дней назад, когда у нее начались лунные дни. Значит, теперь нужно являться к ней почти каждый день и терпеть ее кислую физиономию. Даже не верится, что та, танцующая и вожделенная, и эта, хмурая и вялая — одно лицо.

— Мой принц! — в покои заглянул стражник, и Ашезир очнулся от мыслей. — Тебя желает видеть божественный. Принцесса уже у него.

— Спасибо. Тотчас же к нему отправлюсь.

Интересно, что на этот раз? Совет был вчера, после него отец уже наградил парой-тройкой пощечин. А сегодня в чем дело? И зачем родителю Данеска?

Ладно, чем быстрее придет к нему, тем скорее узнает.

В покоях отца-императора жена явно чувствовала себя неуютно. Стояла, втянув голову в плечи, а на Ашезира глянула с такой надеждой, будто видела в нем спасителя. Эх, знала бы она…

— Божественный, — Ашезир поклонился. — Ты желал меня видеть?

— Да! — отец шагнул к нему. — Ответь: кто из вас двоих немощен? Почему она до сих пор не брюхатая? — он ткнул в Данеску пальцем.

Ну не объяснять же, что заставил жену на всякий случай пить изгоняющее зелье. Данеска, судя по всему, тоже об этом не сказала, иначе отец не задавал бы вопросы, а сразу встретил кулаками.

— Божественный, еще мало времени прошло, а принцесса долго находилась в гибельном сне. Но я уверен, что скоро боги сменят гнев на…

Император договорить не позволил.

— Мне нужен внук! — рявкнул он и шлепнул его по лицу. — Чем скорее, тем лучше. Может, ты до сих пор не обрюхатил жену, потому что только со шлюхами развлекаешься?!

Отец сжал кулак и отвел руку: сейчас двинет или под ребра, или…

— Божественный! — крикнула Данеска и подбежала к императору. — Он не виноват, не надо его бить!

Что такое? Она бросилась защищать Ашезира?! Вот чудеса!

— А кто виноват? — император повернулся к Данеске. — Может, ты? Я уже и не рад, что женил на тебе сына! От тебя же одни неприятности. Сначала ты, дура, яд не распознала и чуть не подохла, теперь понести не можешь! Я уж не говорю о том, что наверняка все доносишь либо своему братцу, либо папочке!

— Ничего я не доношу! Не надо так говорить!

— Не надо указывать, что мне говорить, а что нет! — рявкнул отец.

Свистнул воздух, раздалась хлесткая пощечина, Данеска отлетела к окну, едва не упав, и теперь прижимала к носу ладонь. Между пальцев сочилась кровь, но этого императору, видать, было мало. Он получил в свое распоряжение еще одну жертву, на которую можно излить злость, и спешил этим воспользоваться.

— Раз муж не научил тебя повиноваться и не перечить, — прошипел он, надвигаясь на Данеску, — так я научу!

— Не трогай ее, сукин сын! — крикнул Ашезир ему в спину.

Что ж, он верно рассчитал: император отвернулся от невестки и его гнев выплеснулся на сына. Ну да Ашезиру не привыкать…

— Что ты сказал, щенок?! Как меня назвал? Да я на тебе живого места не оставлю! На колени, падаль!

Оплеуха, еще одна, потом удар по животу такой силы, что Ашезир согнулся пополам. Разогнувшись же, повторил:

— Не трогай мою жену.

Отец снова ударил, но Ашезир впервые не почувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал, кроме холодной ненависти, вот-вот готовой вылиться в сжигающую ярость.

Он так долго терпел… Может, потому и терпел, что отец не бил его при других… А теперь ударил при женщине! Более того, ударил саму женщину. Его, Ашезира, женщину!

В глазах все поплыло, задрожало. От еле сдерживаемой злости руки тряслись, ноги тряслись, в голове не осталось ни единой мысли…

Император размахнулся снова… но удара почему-то не последовало… или Ашезир лишился сознания… Перед взглядом вращались пятна, становясь то темнее, то светлее, в голове гудело, воздуха не хватало, а правой руке почему-то стало жарко и как-то… мокро.

Проползли или пролетели мгновения, черный туман рассеялся, а разум наконец прояснился — Ашезир еще успел увидеть изумление на лице императора, а потом ненавистные глаза подернулись мутью и остекленели. Кинжал стал тяжелым.

Кинжал?

Ашезир опустил голову: на кисть лилась кровь, клинок по рукоять ушел в живот отца. Да как же это? В голове не укладывается, остается лишь тупо смотреть и медленно, слишком медленно осознавать…

Ашезир. Убил. Императора. Он. Его. Убил.

Это надо же: столько времени планировать убийство, думать, как его устроить, чтобы остаться вне подозрений — и все зря! Все вышло вот так глупо, по-дурацки!

Он вытащил кинжал из отцовского живота, и тело шлепнулось на пол. По темному мрамору расползлась багряная лужа.

Облегчение и дивное ощущение свободы плотно переплетались с цепенящим страхом: будь Ашезир хоть трижды принцем, но открытое убийство императора даже ему грозит если не казнью, то заточением.

Данеска… Сейчас завизжит, глупая, и бросится к двери, и привлечет внимание стражников.

Нет, не визжит… Стоит, не двигаясь, зажимая рот ладонями. Умница! Да только чем это поможет? Все равно, когда отца обнаружат, стражники вспомнят, кто приходил к нему последними…

— Нужно что-то делать с телом… — хрипло шепнула жена.

— Ничего с ним не сделаешь, — так же шепотом ответил Ашезир. — Ты сейчас иди, а я останусь ненадолго. Тогда тебя никто не обвинит.

Она замотала головой.

— Я выходила замуж за будущего императора, я не хочу быть вдовой преступника. Нужно что-то придумать.

— А что тут придумаешь? — если бы шепотом можно было кричать, он бы закричал. — Даже если уйдем через потайной ход, стражники все равно не забудут, что мы входили последние — и не вышли.

Данеска оживилась.

— Здесь есть потайной ход?

— Да. Как и в моих покоях. Да только он ничем не поможет.

— Как это не поможет? Мы хотя бы выиграем время. Наверное, в него не сразу догадаются заглянуть? Тем более о нем же не все знают, правда?

— Правда…

Ну хоть кто-то из них не утратил разум. Данеска помогла ему прийти в себя, и голова снова заработала.

Если спрятать труп отца в потайном проходе, его обнаружат самое раннее завтра, а скорее всего через день или два — когда одному из немногих приближенных, знающих о туннеле за стеной, придет на ум туда заглянуть. За это время можно многое успеть, кое с кем переговорить, да и вина Ашезира уже не покажется столь очевидной. Разумеется, многие вельможи подумают на него, но доказать что-то будет ой как непросто. Мало ли: вдруг некий злоумышленник узнал о тайном ходе и проник с той стороны?

— Ты поможешь перенести тело?

Данеска сглотнула, закивала и наконец осипшим голосом выдавила:

— Да… Деваться некуда.

Ашезир подошел к отцовской кровати: возле нее, за гобеленом, изображающим битву богов со змееглавцами, и находилась пресловутая дверь. Он не сразу вспомнил, на какой камень надавить, перепробовал, наверное, пять или семь. Наконец раздался долгожданный щелчок, образовалась щель, теперь оставалось лишь толкнуть и открыть дверь.

Из туннеля вырвался холодный воздух, ударил по лицу, встрепал волосы и всколыхнул гобелен.

Ашезир вернулся к отцовскому телу, ухватил его за ноги и глянул на Данеску.

— Давай, — шепнул он.

Вместе они доволокли императорский труп до прохода, а там спустили по витой лестнице как можно дальше вниз. Когда поднимались обратно, взгляд Ашезира упал на черно-багровые пятна на стене. Они почти выцвели, но в том, что это следы крови, сомнений не оставалось. Похоже, отец-император использовал тайный ход не только чтобы покидать дворец, не привлекая внимания, но и чтобы незаметно избавляться от врагов…

Ашезир закрыл дверь, разгладил гобелен. Теперь оставалось самое сложное: вытереть кровавую дорожку, которая тянулась от середины покоев до самой потайной двери. Причем вытереть надо было так тщательно, чтобы и капельки не пропустить.

Данеска явно подумала о том же.

— Пол нужно вытереть. Отвернись.

— Зачем?

— А как ты собрался вытирать? Чем? Лучше, чтобы из комнаты ничего не пропало… А на мне нижнее платье… Можно им.

Вопреки безумию случившегося или, напротив, благодаря ему, Ашезиру вдруг стало до неприличия смешно. Правда, смех получился нервным и тревожным. Данеска глянула с возмущением, но этим только еще больше рассмешила. Кое-как Ашезир все-таки справился с собой и умолк.

— Ну, и что тебя развеселило? — прошипела Данеска.

— Да так… Можно подумать, я тебя без одежды не видел.

— Все равно отвернись.

Ашезир пожал плечами и не стал спорить. За спиной послышались шорох и возня, наконец Данеска разрешила повернуться и всучила ему белое льняное платье.

— Вот. Только вытри сам.

— Хорошо.

Убрать кровь так, чтобы и следа не осталось, и впрямь оказалось непросто, однако он справился. Повезло, что отец не любил ковры, иначе никакой потайной ход не спас: кровь впиталась бы в ворс так, что не отмыть.

Ставшее алым платье сожгли в огне камина: сейчас, в начале зимы, он растапливался жарко, пламя гудело, ярилось и быстро сожрало ткань. Теперь надо было вымыть руки. Это они с Данеской также проделали над огнем, хоть и рисковали обжечься — зато вода сразу испарялась, не оставляя лужиц и подтеков.

— Посмотри, на моей одежде есть кровь? — спросил Ашезир.

— На рукавах. Подверни их. И… — она прищурилась, оглядывая его грудь, живот, ноги. — На животе. Но если не присматриваться, не видно… Ты будто намеренно надел этот вишневый кафтан…

Не намеренно. Видимо, сами боги были на его стороне. Может, и дальше помогут?

У Данески кровь оказалась лишь спереди, на краешке подола. Недолго думая, Ашезир отрезал от него полоску шириной в мизинец. Тоже будет незаметно, если не приглядываться, а уж по коридору они постараются пройти быстро.

Вот и все. Теперь, главное, правильно выйти из императорских покоев.

Ашезир и Данеска несколько мгновений смотрели друг другу в глаза, потом одновременно вздохнули и, не сговариваясь, двинулись к выходу.

— Я сейчас буду говорить, а ты, если сможешь, подыграй.

Жена кивнула, и Ашезир, слегка приоткрыв дверь, сказал:

— Принцесса поняла твои слова, божественный.

— Я поняла, — пискнула Данеска.

— Приятного отдыха, божественный.

Наконец они вышли, и Ашезир обратился к стражникам:

— Император желает отдохнуть, просил его не тревожить. — Воины склонили головы, а он, пройдя несколько шагов, отвесил Данеске подзатыльник и буркнул: — Идем. До завтра из комнаты не выйдешь.

Жена правильно отреагировала: всхлипнула и втянула голову в плечи. Но чему тут удивляться? Хоть она и сумасбродная девица, а надо помнить, чья дочь. Император неспроста называл Андио Каммейру то старым лисом, то лживым прохвостом, то распроклятым степняком.

Впрочем, стоило им войти в свои покои и выставить оттуда прислужниц, как от ее самообладания не осталось и следа. Она затряслась, по лицу покатились слезы, а губы искривились. Издав утробный булькающий звук, Данеска прижала ладони ко рту в попытке сдержать рвотные позывы. Не сдержала. Ее вырвало несколько раз, потом она разрыдалась в голос.

— Ну-ну, успокойся, — приговаривал Ашезир, обхватив ее за талию и пытаясь усадить на кровать. — Ты молодец. Все уже закончилось.

— Ничего н-не закончилось, — рыдала Данеска. — Что ты наделал? Ты дурак, т-теперь тебя казнят… И меня заодно!

— Успокойся! — в конце концов он усадил жену, затем сжал ее лицо в ладонях и поймал обезумевший взгляд. — Я все сделаю, чтобы этого не допустить. Я не погибну на плахе — я стану императором. Но для этого мы с тобой должны вести себя разумно. Ну же, возьми себя в руки! Нужно кое-что обсудить.

Кое-как Данеска успокоилась, рыдания стихли, теперь она сидела с покрасневшим опухшим лицом и время от времени шмыгала носом.

— Ну, ты готова выслушать?

Она кивнула, взгляд вроде стал осмысленным. Значит, можно начинать беседу…

Ашезир придвинул табурет, сел напротив Данески и подпер руками подбородок.

— Хочу объяснить тебе кое-что… Я, видишь ли, давно хотел убить отца, но думал сделать это незаметно, чтобы смерть выглядела случайной. Но вышло так, как вышло. Не знаю, что на меня накатило… кровь в голову ударила. Увы, этого уже не изменить. Сейчас надо решить, что дальше делать. Благо, планируя смерть императора, я задумывался, что будет потом и готовился к этому. Так вот: сейчас у меня есть несколько дней, чтобы поговорить с… некоторыми людьми. Императора вряд ли обнаружат раньше, чем через день. Потом ли-нессеры займутся поиском убийцы. Первым делом станут подозревать меня, но доказать мою вину будет непросто. Пока кто-нибудь из них не найдет или не придумает доказательства…

— Зачем?..

— Ну как же, — хмыкнул Ашезир. — Такой удобный повод стать регентом и править от лица Хинзара, младшего принца. Или основать новую династию, если вдруг с Хинзаром что-то случится… наверняка случится. Но слушай дальше. Сначала ли-нессеры будут грызться между собой, выбирая предводителя. Потом объединятся против меня, обвинят в убийстве и созовут совет-судилище. Однако это случится где-то дней через десять после того, как тело императора обнаружат. Время на моей стороне, — Ашезир вдруг потерял взгляд Данески — она смотрела куда-то вдаль. — Эй, ты слушаешь?

— Да слушаю я, слушаю, продолжай, — ответила она.

— Хорошо. Так вот, я должен успеть переговорить с теми из вельмож, кому выгодно меня поддержать. Их немного, но они есть. И еще мне понадобится твой отец и его воины. Жаль, что каудихо не приехал, когда узнал, что ты при смерти…

— Он ехал вроде… Но Виэльди добрался раньше и тут же послал навстречу отцу гонца. Сказать, что опасности уже нет…

— Вот я и говорю: жаль… Если тогда он передумал приезжать и вернулся в Талмериду, то теперь может не успеть добраться сюда. Но вдруг?

— Зато Виэльди еще в Шахензи, а с ним его воины. Немного, но он может отправить гонца в это свое княжество и позвать еще. Адальгар ближе Талмериды.

— И где же именно сейчас твой брат?

— Он собирался остановиться в старой столице, у ли-нессера Ширая.

— Вот как? — Ашезир усмехнулся. — Теперь ясно, кто из вельмож за спиной императора имел какие-то дела с каудихо.

— Ничего такого, — отрезала Данеска. — Не заставляй меня жалеть о том, что сказала. Этот ли-нессер просто знакомый.

— Ладно, не злись. Тем более сейчас это даже к лучшему. Раз ли-нессер Ширай заодно с каудихо, а каудихо пока выгодно видеть меня на троне, значит, у меня появился еще один негаданный союзник. Хотя неудивительно: у Ширая были свои счеты с императором. А еще у него есть воины…

— Да зачем тебе воины?! Ты что, междоусобицу решил устроить?

— Ни в коем случае. Но во дворце они пригодятся, если вельможи решат устроить переворот, в чем я ни на миг не сомневаюсь. Поэтому мне нужно, чтобы ты сейчас написала письмо рин-каудихо и отправила с ним верного посланника.

— Я?! О чем это ты?! Какой такой верный посланник?

— Не прикидывайся, — Ашезир махнул рукой. — Все равно не поверю, будто такового нет. Кто-то же донес твоему брату об отравлении? И уж конечно твой отец хотя бы на одного из соглядатаев тебе указал… на случай, если ты что-то важное узнаешь или услышишь. Сейчас не время притворяться, ну? Отправь этого человека к Виэльди. Твоим словам рин-каудихо скорее поверит, чем моим. Сделаешь это?

— Хорошо… — сдалась Данеска. — Если ты обещаешь…

— Обещаю! Не сделаю твоему посланнику ничего дурного — всего лишь отправлю в… ну откуда он там родом? Невеликая жертва за то, чтобы мы с тобой стали императорами.

— Пусть мне принесут пергамент и чернила. Но… сначала это, — она кивнула на жижу с остатками еды, увязшими в ворсе ковра. — Нужно, чтобы убрали, но… как объяснить, почему это вообще… Вдруг рабы что-то заподозрят? А потом начнут болтать.

Ашезир рассмеялся:

— Я тебе скажу, что они заподозрят: или что тебя снова отравили, или что ты беременна. Лучше второе, поэтому постарайся выглядеть довольной.

Стоило Ашезиру вспомнить об отравлении, и в голову пришла неприятная мысль: император последние недели всеми силами пытался выяснить, кто подсыпал Данеске яд. Судя по его намекам и довольному виду, почти выяснил… Увы, с Ашезиром своими догадками почти не делился. Как теперь узнать, кого подозревал? А оставлять это просто так тоже нельзя: те, кто пытался избавиться от принцессы один раз, могут попробовать и второй, и третий. Проклятье! Все же не вовремя он убил отца…

Глава 3

— Ну что, давай прощаться, что ли? Когда еще в следующий раз свидимся? — От зычного голоса Ширая Ирихтиса Виэльди вздрогнул и смял в руке послание. Ли-нессер это заметил и хохотнул, в уголках век сложились веселые морщинки. — Эй, да ладно тебе, не пугайся! Не собираюсь я выведывать твои секреты. Любовные, небось? — он подмигнул. — Так уж и быть, держи их при себе.

— О, если бы любовные! Но увы, — Виэльди усмехнулся, хотя было не до смеха: просто при беседе с русым бородачом сложно оставаться серьезным.

Он окинул взглядом комнату в поисках меча. Куда его положил? Кожаные ножны цвет в цвет совпадали с темным деревом и терялись на его фоне. Из дерева же здесь было сделано все: и стол, и кресло, и скамья, даже пол выложен узкими дощечками и стены обиты ими же.

А, да вот же он, на одной из скамеек!

Виэльди надел меч на пояс и снова повернулся к ли-нессеру.

— Вести тревожные.

Ширай прищурил зеленые, как море, глаза и чуть сдвинул брови.

— Неужели в Талмериде что-то стряслось?

— Да нет, не в Талмериде, а у вас, в Шахензи. На вот, сам прочитай.

Виэльди протянул ему послание, ли-нессер повертел его в руках и проворчал:

— Засранец степной, ты глумишься, что ли? Я в этих ваших каракулях ни в зуб ногой!

— До сих пор? А пора бы научиться, — хмыкнул Виэльди. — Пришлю тебе наставника посуровее. Если будешь плохо отвечать урок, станет стегать тебя плетью.

— Я тебе голову этого твоего наставника обратно в сундучке пришлю, в серебряном, поганец ты сучий.

— Серебро мне всегда пригодится, так что шли да побольше, — Виэльди ухмыльнулся, но тут же посерьезнел. — Ладно, хватит зубоскалить. Известие-то правда важное. Скажи, эта комната надежна?

— Обижаешь! В иную я бы тебя не поселил.

— Ну, я так, на всякий случай… — он помолчал, затем выдохнул: — Император мертв.

На лице ли-нессера неверие сменилось изумлением, а потом злобной радостью.

— Наконец-то окочурился, стервь! Но… как ты узнал об этом раньше меня? От кого?

— Вот это меня больше всего и тревожит. Письмо от моей… от сестры. Данеска говорит, что о смерти божественного пока знают только двое: она и принц Ашезир. Ну, то есть знали на тот день, когда она отправляла посланца. Еще говорит, что принцу нужна помощь, чтобы взойти на престол… Нужны воины, которые явятся во дворец и не допустят переворота.

Ширай присвистнул.

— Если законному наследнику нужна помощь… и если он первым узнал о гибели отца… Понимаешь, что значит?

— Да уж догадываюсь. Либо он сам его и убил, либо просто скрыл его смерть ото всех. Скорее, первое.

— Думаешь, он на это способен?

— Еще как. Поэтому… рано нам с тобой прощаться, Ширай. Я со своими воинами еду в столицу. И ты, надеюсь, тоже?

— Твоей сестре можно доверять? Вдруг ее заставили? Вдруг это ловушка?

— Нет, Данеска никогда бы не предала. А если бы ее заставили, то вставила бы в письмо кое-какие слова… Отец нас так научил.

— Умно. Что ж, если принц не займет трон, начнется грызня между вельможами, а я далеко не со всеми из них дружу. Уж лучше выродок Лишанра, чем, к примеру, ли-нессер Цаур Саанхис…

— Кто это — Лишанр?

— Да император же… Бывший, если верить письму, — Ширай кивнул на послание, которое по-прежнему сжимал в руке. — Ну да, откуда тебе знать… Принц, становясь правителем, теряет свое имя: для всех подданных становится «божественный» и «мой император». Даже в летописях имя не упоминается. Хотя девки, может, и шепчут его в постели, кто знает…

— И как люди отличают одного древнего правителя от другого?

— А никак, — фыркнул ли-нессер. — Неспроста же император — божественный. Считается, будто с самого основания у Шахензи лишь один повелитель, просто его дух переселяется из одного тела в другое. Неужели я не рассказывал?

— Нет.

— Нет и ладно… — Ширай махнул рукой. — Все равно это лишь традиция и легенда. Разве что совсем уж дремучая чернь в нее верит. Однако… вернемся-ка к престолу. Если принцу нужны воины, значит, он думает, будто кто-то из вельмож метит на его место. Скорее всего, сукин сын Цаур, чтоб его шакалы во все дыры… Давай, собираемся — и поехали.

— Так ты со мной?

— И я, и мои воины. Там, наверное, будет совет. Нам надо на нем быть.

— Тебе да. Ты ли-нессер, но меня, талмерида, кто туда пустит? Я не совсем подданный Империи.

— Зато брат принцессы и, дадут боги, будущей императрицы. Едем, а по дороге я тебе подробнее расскажу обо всех вельможах и о том, как проходит совет ли-нессеров… Его собирают только если есть сомнения, может ли принц стать императором… А в нашем случае сомнения, похоже, есть.

* * *

Тело императора обнаружили на четвертый день: главный советник отца наконец-то догадался заглянуть в потайной проход. Дальше, как и предполагал Ашезир, допросили всех стражников. Тут же выяснилось, что последними с божественным разговаривали принц и принцесса. Никто не посмел в открытую обвинить их в убийстве, но слова, что надо созвать совет ли-нессеров, прозвучали. Теперь у Ашезира оставалось дней пять-семь, чтобы договориться с одним из возможных преемников верховного жреца бога Гшарха, а потом короноваться тайно, до совета, в присутствии лишь нескольких свидетелей.

Тут обещал помочь ли-нессер Оссар. Старик был одним из немногих вельмож, кто желал видеть Ашезира на троне.

Если получится надеть корону, то на совете можно будет обвинить противников в измене… А если успеют прибыть союзники…

Дадут боги, все сложится, и за Ашезира встанут талмериды, воины Оссара и еще двух верных вельмож. А также будет отряд стражников матушки — он написал ей, чтобы взяла больше охраны. Ныне вдовствующая императрица не могла не понять намека. Основная сложность в том, чтобы остальные вельможи не узнали, что он стягивает ко дворцу силы и не ответили тем же, иначе не миновать междоусобицы. Она ослабит Империю вне зависимости от того, кто победит.

Однако главное сейчас — короноваться. Благо, в Шахензи венчание на престол, как и похороны правителей, всегда проходят в храме Гшарха, а не при народе. Значит, до поры удастся скрыть, что Ашезир стал императором. Зато на совет он выйдет в золотом венце повелителя и тогда вдоволь налюбуется на вытянутые физиономии ли-нессеров.

Только бы договориться с преемником верховного, на которого указал Оссар! Ведь по всем законам короновать должен сам верховный жрец, исключение делается лишь если тот серьезно болен и не может встать с постели. Согласится ли преемник на время сделать своего наставника и господина больным? Оссар, конечно, рассказал, как найти к нему подход, что предложить, но вести беседу, льстить и подкупать все равно придется Ашезиру. Справится ли он?

Тело императора забальзамировали, теперь он должен был упокоиться в подземелье храма среди предшественников. Как гласит легенда, первым из них был вечно живой сын Гшарха. Мертво только его тело, а дух живет во всех императорах и говорит их устами.

В склепе полз чад, стелился над полом и поднимался к сводам, тянулись заунывные песнопения, а болезненно-серые тени кривлялись на каменных гробах…

Быстрей бы выйти на свет! Увы, еще нескоро закончится погребальная церемония. Императора поместили в углубление, устеленное шелком. Теперь сначала Ашезир должен был возложить рядом с телом отца что-нибудь дорогое, потом Хинзар, а следом и ли-нессеры.

Хинзар… Он утирал кулачками слезы, не в силах сдержать плач, его веки покраснели.

…Прости, братишка, прости. Я все сделаю, чтобы хоть как-то заменить тебе отца.

Прощание с божественным длилось почти до вечера, наконец вереница из принцев и знати потянулась наружу и скоро вышла из храма. Ашезир с наслаждением втянул сырой холодный воздух. Снежинки таяли на щеках, оседали на ресницах и будто смывали с тела пыль и тлен подземелья.

Хинзар снова всхлипнул, и Ашезир опустил на него взгляд. Каштановые волосы мальчишки густо припорошил снег, отчего они казались поседевшими.

— Иди ко мне, — Ашезир прижал брата к груди и, стянув кожаную перчатку, погладил по голове. Снежинки укололи пальцы, растаяли под ладонью. — Хинзар, родной, все когда-нибудь уходят в тот мир… Наш с тобой отец прожил достойную жизнь, полную подвигов, он был великим императором, в том мире его встретят с почестями.

Глупые слова. А правильных не находится. Банальностями же мальчишку не утешить. И нужно ли утешать? Может, если изольет горе в слезах, ему скорее полегчает? Ведь и Ашезира не успокаивали ни соболезнования, ни уговоры, когда один за другим погибли старшие братья. Только слезы и время уменьшили боль.

— Он же не просто умер! — осипшим голосом воскликнул Хинзар. — Его убили подлые враги! — он снова всхлипнул и вцепился Ашезиру в плечи. — Ты же найдешь их? Найдешь и убьешь? Пусть им отрубят головы… Нет, пусть их лучше четвертуют! Ты найдешь их?

— Да, найду, обещаю.

Он сжал руку Хинзара и повел его дальше, к храмовой площади, где уже собрался народ. При виде принцев и ли-нессеров люди заголосили, зарыдали и в знак скорби начали вымазывать лица в пепле, заранее принесенном из дома. Тут и там раздавались вопли:

— Сын Гшарха нас покинул! Плачьте, люди!

— Темные времена настали!

— Мы погибнем без божественного!

— Вернись к нам, божественный!

Еще шесть дней плач будет лететь над Империей, в эти дни на улицах не зажгут ни одного фонаря, и редкие смельчаки осмелятся выйти ночью из дома. В темном мире, лишенном божественной защиты, чудища обретают силу и пожирают людей.

На седьмой день сын Гшарха сжалится над своим скорбящим народом, вернется на землю, и люди будут ликовать, смеяться, петь и плясать.

Главное, чтобы полубог вернулся в теле Ашезира, а не в теле Хинзара или одного из ли-нессеров. Для этого придется постараться…

Совет пройдет накануне «возвращения», тогда все и решится. Нужно успеть переговорить с преемником верховного жреца, склонить его на свою сторону и пройти обряд коронации до срока. Конечно, такая коронация будет спорной, но это лучше, чем ничего.

Через несколько дней после похорон отца в столицу друг за другом въехали матушка с воинами и Виэльди Каммейра с ли-нессером Шираем — тоже с воинами. Слава Гшарху! Правда, и некоторые из влиятельных вельмож призвали свои отряды… И ведь не откажешь, у всех одна причина: отдать почести ушедшему и молить его, чтобы вернулся. А еще есть императорское войско, во главе которого стоит ближайший друг отца, военачальник Рашиз… В дворцовые дела он вмешиваться не станет, зато потом, если хоть на миг поверит в вину Ашезира, может объявить его предателем, самозванцем и попытаться свергнуть. С поддержкой войска это ему, вероятно, удастся.

До чего же все непросто!

Брат прав: нужно срочно найти «убийцу» отца и казнить… Кого бы сделать этим убийцей?

* * *

Ашезир распахнул двери и вошел в советную залу. При его появлении ли-нессеры умолкли, затем многие повскакивали со скамей и в воздухе пронесся изумленный ропот. Ясно, увидели венец императора на голове принца.

Ашезир вздернул подбородок и, не смотря по сторонам, прошествовал к трону. За ним в двух шагах следовал служитель Гшарха — он станет верховным жрецом, как только прежний умрет. Разум подсказывал, что это случится скоро.

Краем глаза Ашезир увидел Оссара, еще двух верных вельмож, а также Виэльди, ли-нессера Ширая и, что казалось настоящим чудом, военачальника Рашиза.

Отцовский друг явился вчера. Когда доложили, что военачальник просит его принять, все внутри сжалось от недоброго предчувствия. Оно усилилось при взгляде на сосредоточенное, настороженное лицо Рашиза. Начало беседы тоже не добавило спокойствия. После приветствий мужчина сказал:

— Мой принц, среди вельмож ходят тревожные и недобрые разговоры… — и замер в ожидании.

— Да, я знаю, — бросил Ашезир. — Предпочитаю называть эту болтовню изменнической.

Военачальник вздохнул и без приглашения уселся на табурет.

— Я бы тоже предпочел, чтобы она была происками предателей…

— А чем еще она может быть? — Ашезир, наоборот, поднялся с места. — Если бы я хотел убить императора, то не сделал бы этого настолько явно. Или ты держишь меня за дурака?

— Ни в коем случае, мой принц, иначе не пришел бы. Сам удивлен этой странностью: последним, говорившим с ним, был ты, а потом божественного нашли мертвым… Такое чувство, будто кто-то намеренно выбрал именно это время… А если вспомнить, что не так давно пытались убить твою жену… Не для того ли, чтобы лишить тебя поддержки Каммейры? — он встал и снова уставился выжидающим взглядом.

Ашезир кивнул.

— У меня похожие мысли.

Военачальник помедлил, на миг отвел глаза, потом выпалил:

— А если даже не так, все равно! Грызня между ли-нессерами ни к чему, а она начнется, даже если один из них коронуется или станет регентом при Хинзаре. Как тогда мы сможем удерживать завоеванные земли? Нами, — он ткнул себя в грудь, — завоеванные? Талмериды уже не помогут… Их главный отдавал свою дочь с расчетом, что она станет императрицей.

— Ты все правильно говоришь, я с тобой согласен. Но что именно хочешь сказать?

— Что мне приятнее не верить в твою вину, поэтому я в нее не верю. Война внутри Шахензи до добра не доведет. И еще… я рассчитываю остаться военачальником при новом правителе. Императорское войско меня любит и преданно мне и Империи. Не хотелось бы его огорчать…

Ага, это сделка. Хорошая сделка. Вряд ли Рашиз так уж уверен в невиновности Ашезира, но готов притвориться.

…Вот тебе и близкий друг, отец. Ему не так уж важно, кто твой убийца, главное, остаться при своем. Похоже, друзей у правителей не бывает…

Ропот в советной зале оборвался, когда Ашезир уселся на трон. Никто такого не ожидал: принцу-наследнику полагалось сидеть на верхней ступеньке, ведущей к трону. Правда, он уже не принц, а император, но сейчас все начнут с этим спорить…

Ашезир угадал.

— Мой принц! — воскликнул рябой Тхир, верный приспешник ли-нессера Цаура Саанхиса. — Время еще не пришло! Ты надел венец и занял трон вопреки закону!

Ему поддакнули, по зале снова пролетел ропот. На этот раз со скамей повскакивали все. Ашезиру пришлось воздеть руку и прикрикнуть:

— Молчать! Я больше не принц, а ваш император! Я не думал нарушать закон, но боги решили за меня.

Он кивнул служителю Гшарха. Тот выступил вперед, вытянул руки в стороны и зычным голосом провозгласил:

— Люди, перед вами божественный! Вчера верховному жрецу Тирушу было видение. К нему явился сам Гшарх и сказал, что дух его сына неспокоен и желает скорее войти в новое тело, ибо народу Шахензи угрожает братоубийственная война. Только божественный сумеет ее предотвратить. Когда мой господин и наставник проснулся, на его груди лежал императорский венец… Верховный жрец поведал мне о видении, рассказал, что нужно делать, а потом впал в забытье: мощь бога, увы, слишком тяжела для его смертных служителей… Я взял венец, но до последнего не знал, как быть дальше… И тут у изваяния Гшарха увидел принца… Он оплакивал отца, и это стало для меня знаком…

Кто в это поверил? Никто, разумеется. Но выступать против жреца ли-нессерам придется с осторожностью, иначе служитель Гшарха повторит свои слова перед народом. Тогда не миновать волнений. Еще бы! Злобные богатеи-вельможи хотят лишить людей возвращения полубога! Так уж испокон веков повелось, что и мелкая знать, и купцы, и чернь во всех своих невзгодах винили вельмож, а не императора. Тот — благородный и добрый, а беды людей от него просто скрывают.

Единственная возможность для ли-нессеров повлиять на народ, это выставить все так, будто престол занял самозванец, а жреца обвинить в предательстве. Сделать это сложно, потому они попытаются доказать все здесь, на совете. Если им удастся, то к людям просто выйдет иной божественный, не Ашезир.

— Откуда нам знать, что ты не ошибся, жрец? Может, ты не так понял верховного? Ведь мы не слышим его самого! — воскликнул один из младших советников отца.

Интересно, ради кого он старается, кто его подкупил и чем? Золотом или более высокой должностью? Или он говорит от чистого сердца?

— Разве тебе судить, верно ли я понял слова и знаки? — спросил служитель. — Только верховный жрец может подтвердить или опровергнуть мои слова. Увы, пока он…

— В забытьи, — хмыкнул Цаур Саанхис. — Очень вовремя. Однако у него есть и другие преемники. Еще двое, если не ошибаюсь.

— Не ошибаешься, досточтимый. Но, — жрец обвел руками и взглядом зал, — где они? Не потому ли их нет, что они доверили мне донести слова верховного?

— Или потому, что ни о чем не знали! — выкрикнул Тхир, и снова ему поддакнули, снова собрание зашумело, заголосило.

— Довольно! — Ашезиру пришлось повысить голос. — Я думал, мы собрались, чтобы поговорить о моем отце и найти того, кто его убил! Я ошибался?

— Нет, мой принц, но…

— Божественный, — прервал Ашезир Цаура. — Так ты должен меня называть, если не предатель.

— Но мы не знаем, — вклинился Тхир, — правда ли ты божественный? Ходили слухи, что ты последним видел императора. А что если ты его и…

Он не договорил, зато многозначительно оглянулся на остальных вельмож. Кто-то одобрительно закивал и выкрикнул «да», кто-то промолчал и отвел взгляд, а кто-то уставился на Ашезира в ожидании нужного знака. Пожалуй, для него и впрямь пришло время. Уже ясно, что на место регента, а может, императора метит Цаур — самый богатый ли-нессер и один из самых влиятельных.

— Это измена! — во все горло рявкнул Ашезир: так, чтобы услышали за стенами.

Если Данеска не обманывала, то сейчас там стоят талмериды и воины Ширая: она должна была провести их к потайному ходу. Жаль, что после всего случившегося из четырех скрытых ходов останутся только два: те, что в его покоях, и те, что в бывших покоях матери-императрицы. Но престол того стоит.

Несколько мгновений ничего не происходило, затем Тхир крикнул:

— Твоя измена! Ты убил императора!

А потайная дверь все не открывалась… Неужели жена предала? Если даже она, то, может, и другие, на кого рассчитывал, тоже лишь притворялись союзниками? Если так, он обречен, несмотря на императорский венец на голове.

Тхир осмелел, а вместе с ним и остальные.

— Долой! Ты самозванец! — бушевали они.

Ашезир не надеялся перекричать гомон и ждал, пока он утихнет сам собой. Хотя может и не утихнуть — либо утихнет со смертью или пленением принца-императора. Что же делать?

Придумать он не успел. Виэльди вдруг подлетел к Тхиру, рубанул его мечом по груди и отскочил к стене, готовый защищаться. Рядом с ним встали Ширай, Оссар, Рашиз и еще трое ли-нессеров. На несколько мгновений воцарилось желанное безмолвие. Затем залязгали клинки: вельможи-недруги, чувствуя численное превосходство, двинулись на Виэльди и остальных. Казалось, смельчаки обречены, но…

Дверь за спиной Ашезира заскрежетала и открылась неожиданно даже для него. В залу высыпали воины, встали вдоль обеих стен и у выхода: несколько из них натянули луки, другие обнажили мечи. Данеска не предала!

Клинки вельмож залязгали громче, да только луков у них не было.

— Преклоните колено перед божественным! — торжественно возгласил жрец.

Никто не послушался, а Цаур прорычал:

— Это не по закону! На совете нет места простым воинам!

— Как нет места и предателям! — воскликнул Ашезир. — Схватить изменника-Цаура!

Завязалась короткая схватка, особо ретивые вельможи пали, пронзенные стрелами. Остальные растерялись и, похоже, не знали, против кого сражаться и сражаться ли. Четверо мечников обезоружили и скрутили Цаура Саанхиса.

— В темницу его! — велел Ашезир.

Таких, как Цаур, нельзя прилюдно убить — только казнить, если вина доказана. Ну да придумать, а после доказать вину легче легкого.

Кое-кто из вельмож еще пытался возмущаться и сопротивляться. Их быстро угомонили и, вынудив бросить оружие, заставили преклонить колено перед императором.

Раздались возгласы:

— С возвращением, божественный!

— Мы счастливы, что ты вернулся, божественный!

Отец нередко повторял: важнее всего лишить дворцовых заговорщиков главарей — и они превратятся в льстецов. Что ж, в этом он был прав.

Обнаружив неподалеку от себя Виэльди, Ашезир пробормотал:

— Не думал, что ты такое сотворишь, Каммейра…

Виэльди шагнул к нему, встал на нижней ступеньке трона и преклонил колено.

— Я всего лишь покарал предателя, божественный.

— Благодарю, рин-каудихо, никогда не забуду твоей верности, — он улыбнулся и протянул руку.

Виэльди коснулся ее губами, затем поднял голову.

Несколько мгновений.

Глаза в глаза.

Без слов.

«Я за тебя. Пока что».

«Я тоже тебе помогу, если понадобится. Пока ты на моей стороне».

В коридоре ждали воины матери, на подворье — воины Оссара. Они должны были ввязаться в схватку, если вдруг Ашезира поволокли бы в темницу. Этого, слава богам, не понадобилось.

Он шел в свои покои, а за ним шествовали до поры смирившиеся ли-нессеры. Однако ни к чему себя обманывать: выиграна только первая схватка, но в следующие месяцы дворец превратится в змеиный клубок.

* * *

Виэльди до последнего сомневался в успехе, но в итоге все удалось. Он все сделал правильно.

Пока ехали к столице, Ширай говорил:

— В первую очередь нужно избавиться от самого говорливого из тех, кто выступит против принца. Тогда остальные на время растеряются, и нашим воинам будет проще застать их врасплох. Лучше, если говоруна убьешь ты.

— Решил сделать грязную работу моими руками?

— Ага! — ничуть не смутившись, хохотнул ли-нессер. — Ты в глазах большинства полудикарь. Никого не удивит, если именно ты вместо болтовни сразу всадишь клинок… в кого-нибудь. И вряд ли кто-то попытается тебя убить, ведь за твоей спиной каудихо. Заодно благодарность будущего императора заслужишь.

— Да он и так передо мной в долгу…

— Правда? Поясни?

— Ну… — Виэльди замялся. — Я и каудихо отдали ему Данеску.

— Пф-ф! Чушь какая! Этот брак и вам был выгоден.

Да, чушь. Просто Виэльди сначала сболтнул лишнее, а потом решил, что Шираю незачем знать о горном лагере.

Рыжик. Принц. Император… Рыжик… Император…

В голове не укладывается!

— Ты знаешь, — снова заговорил Ширай, — дурного я не посоветую, мне самому это невыгодно. Тем более по морю, наверное, уже едет твой отец, и воинов у него куда больше, чем моих и твоих вместе взятых.

— Почему ты так считаешь?

Ширай осклабился.

— Не держи меня за дурня, степнячок! А то я не понимаю, что ты сразу отправил посланца к Андио. А он после таких вестей точно на месте не усидит и далеко не с дюжиной воинов в Шахензи явится. Может, даже на нескольких кораблях…

— У талмеридов нет кораблей, старая ты башка.

— Зато в Адальгаре их полно. Твоя жена, думаю, не откажет свекру? А если и откажет: у вас, степняков, серебра навалом.

— Все это верно, если мой посланец нашел каудихо. А то, может, и не нашел. Или нашел слишком поздно. Но ладно: я убью говоруна, если буду под защитой своих воинов.

— Ну конечно будешь! Неспроста же принц просил явиться не в одиночку, а с отрядом.

Ширай ошибся. Убить болтуна пришлось до того, как появились воины. Видать, в потайном ходе что-то не так пошло, вот они и запоздали. А ждать дальше было невозможно — еще чуть-чуть, и ли-нессеры растерзали бы принца.

Виэльди рискнул — и пережил несколько ужасных мгновений, когда он и пятеро соратников оказались против толпы. Спасло то, что вельможи-недруги хоть и выхватили оружие, но не спешили им воспользоваться. Да в Талмериде в подобном случае давно завязалась бы кровавая схватка! Но шепелявые то ли то ли боялись, то ли раздумывали, что выгоднее. И эти трусы владеют почти всеми равнинными землями?! Немыслимо!

Когда все наконец закончилось, Виэльди подошел к трону, преклонил колено и сказал нужные слова, но все казалось нереальным, как болезненное видение.

Он. Преклоняет колено. Целует руку. Рыжику. Бывшему Заморышу, которого постоянно избивали, которого Виэльди защищал…

Теперь Рыжик — император. Властитель Шахензи и равнинных земель! Пока он оставался принцем, было как-то легче все осмыслить и принять.

А Данеска? Она теперь императрица…

Совет, больше похожий на дворцовый переворот, закончился, и новый император двинулся к своим покоям. За ним шли все, кто был на совете и кого не убили или не уволокли в темницы. Конечно, новоявленный император не всем позволил войти к себе: этой чести удостоились только некоторые ли-нессеры и Виэльди.

Из-за спин вельмож он видел вдовствующую императрицу и… Данеску. Обе сидели за вышивкой, обе отбросили ее, как только в покои вошли люди.

Ашезир припал к руке матери и сказал:

— Благослови, отныне я император.

Мать положила руку на голову сына, затем коснулась губами его лба.

— Правь мудро, божественный.

Ашезир поднялся, отошел от императрицы, и тут Данеска подскочила к нему, обняла за плечи, засмеялась и воскликнула:

— Ты — император! — затем будто опомнилась, отступила на шаг и поцеловала его руку. — Для меня великое счастье быть супругой божественного.

За спинами вельмож Данеска вряд ли видела Виэльди, но все-таки…

Ясно, что происходящее лишь обряд, обычай, ничего не значащий… А все равно в груди так и крутит, так и жжет! Разнести бы все вокруг! Рыжика избить, Данеску отхлестать по щекам, а потом… А потом ничего…

Запретная любовь, проклятая любовь! Найти бы избавление!

* * *

Завтра Ашезиру нужно выйти к народу… Потом «найти» убийцу отца и побеседовать с Рашизом: может, военачальник что-то знает о тех, кто пытался отравить Данеску. Затем надо казнить изменников ли-нессеров, отправленных в темницу… Надо переговорить и с главным советником отца. А еще…

Да много чего еще!

Завтра, все завтра. Сейчас из-за усталости ноги едва держат, голова тяжелая, а в душе опустошение, безразличие ко всему. Вроде ничего сложного он не делал, а тело ослабло так, будто всю ночь махал мечом. Ясно, что из-за напряжения и волнения, да только от понимания этого не легче.

Как назло, вместе с ним в покои вошли и некоторые из вельмож: чествовали, уверяли в преданности, предлагали помощь в делах… И всем надо что-то отвечать… Нет, это невозможно, только не сейчас!

Ашезир окинул взглядом подданных и улыбнулся.

— Я ценю вашу верность и не забуду ее. Завтра соберу совет, и мы поговорим о делах. А сейчас оставьте меня с вдовствующей императрицей и с моей царственной супругой.

Когда все удалились, Ашезир шумно вздохнул и плюхнулся на диван. Мать — в белых траурных одеждах, с покрытыми волосами — подошла, положила руку ему на лоб и, приятно надавливая, несколько раз провела кончиками пальцев по коже головы. Ашезир застонал от удовольствия.

— Устал, милый? — она скорее утверждала, чем спрашивала.

Он кивнул.

— Да. Но ничего, до завтра еще есть время. Отдохну. Я вот о чем хотел тебя попросить… — он помолчал, затем покосился на Данеску: ее первая радость, похоже, схлынула, теперь жена выглядела безучастной. — Раз моя супруга стала императрицей, она должна знать, как ей теперь себя вести… ну и все такое. Расскажешь?

— Конечно, а как иначе? Я и сама собиралась, — мать повернулась к невестке. — Милая, ты не против, если я посещу тебя на закате?

— Я буду рада.

— Чудесно! А теперь… деточка, ты не обидишься, если я попрошу тебя нас оставить? Я хотела бы поговорить с сы… с божественным.

Данеска без слов поднялась со скамьи и ушла в свои покои.

Как только дверь за ней закрылась, мать присела рядом с Ашезиром.

— Хочу кое о чем спросить, божественный. Меня…

— Матушка! — прервал он. — Если и ты будешь называть меня божественным, я скоро собственное имя забуду!

— Вообще-то именно это и полагается: забыть свое имя, — она по-доброму усмехнулась. — Но я понимаю… Конечно, если ты желаешь, то останешься для меня Ашезиром.

— Желаю. Так о чем ты хотела спросить?

— Меня удивили намеки в твоем письме… Словно ты опасался, что не станешь императором… И еще ты заточил в темницу самого Цаура Саанхиса! Невзирая на силы, которые за ним стоят! За что? Повод должен быть очень серьезным, — улыбка с ее лица исчезла, оно стало сосредоточенным.

— Он изменник, этого достаточно.

— В чем же его измена? Я неплохо знаю Цаура… Он властолюбив, но неглуп, он не посмел бы в открытую выступить против тебя… если бы ты сам не дал повод.

— Что ты хочешь от меня услышать? — Ашезир вскочил с дивана и прошелся по комнате. Мать осталась сидеть, теребя в руках кончик головной накидки. — Я… ну… Я думаю, что он убил императора.

А что — хорошая мысль! Ведь убийца нужен, а опальный ли-нессер как раз годится на эту роль. А уж доказательства Ашезир и придумает, и найдет.

— Но ведь это… не так?.. — прошептала мать и поднялась. — Скажи мне все, не скрывай, умоляю! Скажи: это ты? Ты сделал?

Ашезир растерялся на несколько мгновений. Видимо, матушке этого оказалось достаточно, чтобы понять. Она прижала ладони к побледневшим щекам, ее губы задрожали.

— Как ты мог?.. Ты… мой сын. Как ты мог убить собственного отца?

Сердце сковала холодная злость и растаяла, переплавившись в жгучую ярость. Удивительно: император мертв, а ненависть жива… Будет ли у нее своя могила? Или, сжившись с душой Ашезира, сплетясь с ней, она и погибнет только с ним вместе?

— Я жалею, — прохрипел он, — что не убил его раньше.

— Что такое ты говоришь? Он же твой отец!

— С таким отцом и врагов не надо! Если бы я от него не избавился, он бы избавился от меня. Хорошо, что я успел прежде….

— Нет, — мать замотала головой. — Нет-нет-нет! Он не желал тебе зла. Он… ты не поверишь, но… он тебя любил!

Ашезир едва не расхохотался и едва не накричал на императрицу. Сдержаться все-таки удалось: хоть он и в своих покоях, но говорить на такую тему надо тихо, осторожно.

— Ты издеваешься? — прошипел он. — Любил? Интересно, моих братьев он тоже «любил» так? Кулаками?

— Нет… Только за серьезные проступки мог ударить… Не как тебя… Но ведь в то время он и тебя не трогал.

— Конечно, потому что не замечал.

— У него было слишком мало времени… Однако он старался, я это видела… Я знаю.

— Да почему ты его защищаешь?

…Не кричать, не кричать… Нельзя кричать, нужно говорить тихо.

— Потому что он не всегда был… таким. Вспомни, ну же! Разве он никогда не был с тобой ласков, когда ты был ребенком? — она опустила голову, затем подняла, ее глаза блестели от слез. — Но умерли наши сыновья… один за другим… И с ним что-то случилось. Будто он намеренно ожесточил сердце, чтобы выдержать… Моя вина в этом тоже есть. Я была в таком отчаянии, что вместо того, чтобы горевать с ним вместе, начала обвинять, что не уберег моих мальчиков… Мы постоянно ссорились, а потом я отправилась в старую столицу. Добровольно. Бросила и тебя, и Хинзара… до сих пор казню себя за это. — Слезы стекали по ее щекам, она все яростнее теребила накидку. — Когда я одумалась, было уже поздно: император не позволил вернуться. Это понятно, в его глазах я была предательницей. Да я и впрямь ею была…

Ну и зачем она все это рассказывает? Хочет вызвать сочувствие к императору? Чтобы в сердце Ашезира зашевелилась вина? Нет ее и не будет! Или же мать просто решила собственную душу облегчить? Жестоко, однако.

— Зачем ты это говоришь? — он сам удивился льду, прозвучавшему в голосе.

— Ты злишься, я понимаю, — мать приблизилась, хотела коснуться его плеча, но Ашезир отшатнулся. Она вздохнула и потупилась. — Прости, но ты должен был это услышать. Раз убил, то должен знать, кого. Должен понимать, что иногда все не так, как кажется…

— О нет, все именно так, как кажется! — он все же повысил голос, но сразу спохватился. — Плевать, каким отец был раньше, важно только, каким стал. Я видел от него только унижения и побои. Он отправил меня в горный лагерь, не зная, выживу ли я. Не пытайся убедить меня в его… хм… любви. Не поверю и не пожалею о том, что сделал.

И все-таки в памяти всколыхнулись изгладившиеся, казалось бы, картинки из детства. Да… что-то такое было… Отец улыбался и гладил по спине, вручая первый меч. Утешал, когда Ашезира сбросила лошадь, и он сломал руку. Но до чего же давно это было! До чего расплывчаты воспоминания!

Мать почти добилась своего. «Почти», потому что чувство вины лишь кольнуло душу, но не задержалось в ней.

— Что ж, ты сказала, что посчитала нужным, я тебя услышал. Но… теперь сомневаюсь: могу ли я доверять тебе по-прежнему? Ты не предашь?

Императрица расширила глаза, обхватила лицо руками и расплакалась.

— Ну как ты можешь такое спрашивать?! Ты мой сын! У меня никого не осталось, кроме тебя и Хинзара! Ты имеешь право злиться, но не смей думать, будто я могу тебя предать!

Ашезир молчал и не двигался с места, но скоро не выдержал.

— Матушка! — он обнял ее и пробормотал: — Ну ладно, не плачь. Я тебе верю. Я всегда тебе верю, я же твой сын…

Она уткнулась лицом в его плечо и скоро успокоилась.

* * *

Площадь гудела так, что едва уши не закладывало. Ашезир даже поморщился: благо, под золотой маской этого не было видно, а то народ не понял бы. В конце концов, эти люди явились ко дворцу, чтобы чествовать вернувшегося полубога, отсюда и ликующие крики, и барабанный бой, и грохот медной посуды, принесенной с собой.

Ашезир воздел руки, и шум стал громче, хотя, казалось, громче некуда.

А ведь в глазах людей новый император, наверное, и впрямь выглядел полубогом. Позолоченная маска, золотой венец, сверкающие одежды. Как они, должно быть, переливались под ярким солнцем и густой небесной синевой, на фоне ослепляющего белизной снега. Тем более что такая погода еще и добрый знак.

В начале зимы давненько не было таких морозов, чтобы аж небо очистилось, а снег скрипел под ногами. Может, их вовсе не было — по крайней мере, Ашезир не припоминал. В середине зимы — да, но не в самом начале.

Холод проникал под одежду несмотря на то, что под длинным шелковым кафтаном было несколько слоев теплой шерсти. Благо, что маска не прилегала к лицу, а то, чего доброго, обожгла бы кожу.

Каково же сейчас Данеске? Она к таким холодам совсем непривычна, а церемония завершится нескоро…

Ашезир прошел через площадь к золоченой колеснице, запряженной белыми жеребцами, за которой следовала открытая повозка — в нее уселись супруга-императрица и мать-императрица. Дальше, верхом, двигались принц Хинзар и вельможи.

Сопровождаемые народом, они подъехали к храму Гшарха, где их встретили жрецы с подношениями и священным огнем.

Только к вечеру все участники церемонии вернулись во дворец или разбрелись по домам.

Как Ашезир и думал, у Данески зуб на зуб не попадал. Даже оказавшись под защитой стен, она продолжала дрожать. Дрожали ее губы и руки, а нос и щеки оставались красными, пощипанными морозом, хоть она уже была в тепле.

— Ступай к себе и как следует отогрейся, — шепнул Ашезир, наклонившись к ее уху, и наконец стянул маску. — Вели служанкам приготовить купальню. До пира еще есть время.

— С-спасибо, б-божественный, — пробормотала она и передернула плечами. — А м-мне обязательно т-тебя так называть?

— Только при людях. Хотя, — он усмехнулся, — по имени ты меня все равно ни разу не называла. Вообще никак не называла…

Кажется, она слегка смутилась. Отвела взгляд и, так и не посмотрев на Ашезира, двинулась вверх по лестнице, к своим покоям.

* * *

К вечеру Данеска пришла в себя, воспоминания о жгучем морозе теперь казались дурным сном.

На пиру она была рядом с Ашезиром, вроде бы говорила нужные речи в нужное время — все, как учила вдовствующая императрица, — и старалась не смотреть на Виэльди. Он сидел неподалеку, по левую руку от нее. Видеть его, любоваться им и знать, что он вот-вот снова уедет, было так мучительно, что даже захотелось, чтобы его никогда не было в ее жизни. Пусть бы она росла без брата, пусть бы никогда не познала любовника, пусть бы никогда не полюбила! Лучше неведение… Это лучше, чем тупик, в котором они оказались. Тупик под названием «не удержать и не вернуть».

Виэльди, кажется, тоже избегал на нее смотреть, но все равно нет-нет, а они сталкивались взглядами.

Скоро, очень скоро Данеска опять останется без него — без родного, нежного! Останется с нелюбимым мужем — с мужем, который не любит ее. Пусть Ашезир уже не кажется таким отвратительным, пусть она уже не презирает его, а даже восхищается некоторыми чертами его натуры, а все же… Нелюбимый — он и есть нелюбимый.

* * *

К ночи разыгралась вьюга. А может, она и раньше разыгралась, просто в зале с толстыми стенами и без окон, за гомоном пира ее не было слышно.

Зато стоило Данеске вернуться в свои покои, и ветер за окном разъярился и напугал. Он шумел не так, как при степных бурях — там, на равнинах, ветер свистел и шуршал, а здесь завывал и скулил, будто раненый зверь или мальчик-смерть. В окна билась метель, словно кто-то бросался горошинами, стекла подрагивали и дребезжали. Такое чувство, что вот-вот вылетят, а вьюга ворвется в покои, завращается, задует свечи и огонь камина, седым покрывалом ляжет на пол, кровать, скамейки, а Данеску превратит в ледяную статую.

Ерунда, конечно, а все равно не по себе… Даже обычно уютный свет ламп и свечей кажется каким-то потусторонним, пляшущие на полу и стенах тени напоминают сказочных чудищ. Они тянутся, тянутся к Данеске костлявыми лапами…

Бр-р-р…

Не раздеваясь, она забралась под одеяло, укуталась с головой, но все равно вздрагивала, стоило ветру завыть чуть громче или стеклу чуть сильнее дернуться.

Нет, сегодняшней ночью она точно не заснет, но и трястись до утра от глупого непонятного страха тоже не хочется.

Почти не думая, она выскочила из кровати, бросилась к двери смежной комнаты и заколотила в нее кулаками. На стук открыл Ашезир, в недоумении изогнул брови и спросил:

— Что случилось?

Только тут Данеска поняла, как нелепо, наверное, выглядит со стороны.

Ну и пусть!

— Эта вьюга меня пугает. Ты будешь смеяться, но мне страшно…

— Нет, не буду, — он покачал головой и пожал плечами. — Признаться, мне самому как-то не по себе, хотя, казалось бы, ну что такого? Ветер гудит в щелях, в каминных трубах, такое случается. Правда, во второй половине зимы… Входи же, — будто опомнившись, он отступил в сторону, пропуская Данеску, затем закрыл за ней дверь и усмехнулся. — Вдвоем, наверное, не так жутко будет.

Она оглянулась на вход, потом снова посмотрела на мужа и с недоверием произнесла:

— Но я же просто… просто посижу у тебя, да? Без ничего… Просто посижу?

— О, проклятье! — Ашезир воздел глаза к потолку. — Если бы я тебя сегодня хотел, то сам бы пришел, ты бы не помешала. Но сегодня я желаю всего лишь почитать старую легенду, отвлечься… — он приподнял руку, и только тут Данеска заметила, что он сжимает какую-то книгу.

Словно в подтверждение своих слов, муж бросил:

— Устраивайся, где удобнее, — сам же опустился в кресло и уткнулся взглядом в страницы.

Данеска с ногами залезла на диван и обхватила колени руками. Правда, сидеть в тишине быстро наскучило, да и завывания ветра тревожили.

— А что за легенда?

Ашезир поднял голову.

— Да так, обычная древняя легенда.

— О чем?

— Хочешь, чтобы я прочел вслух?

Данеска закивала.

— Да. Пожалуйста…

— Ладно. — Он открыл книгу на первой странице, потом глянул в окно и пробормотал: — Все-таки что-то сильно не так с этой погодой… — наконец начал читать: — В далекие-далекие времена, когда боги ходили по земле, а у людей за спиной были крылья, один смелый юноша возмечтал взлететь на вершину самой высокой горы — той горы, что выше неба, — и добыть там камень бессмертия…

Глава 4

В окно стучал дождь, колотились редкие снежинки и тут же таяли. Капли сползали по стеклу, рисуя извилистые дорожки. Джефранка водила по ним пальцем, стараясь предугадать, куда они завернут в очередной раз. Зачем она это делала, сама не знала. Наверное, так лучше думалось, а подумать, видят духи, было о чем.

С отъездом Виэльди в княжестве стало неспокойно. Эх, люди, люди! Как быстро они все забывают! Не так давно и вельможи, и купцы, и чернь боялись, что Империя завладеет Адальгаром или наложит огромную дань. Талмериды спасли от этого, но теперь люди недовольны талмеридами. Им не нравится, что степняки разъезжают по улицам, вмешиваются в дела местных жителей, а порой и устанавливают свои правила.

Пока Виэльди находился здесь, открыто никто не возмущался, зато стоило ему уехать, и вот уже два раза к Джефранке приходили просители. Впрочем, «просителями» их назвать было сложно — они скорее требовали: прогнать талмеридов, отдать основную власть в руки советников-адальгарцев, которых изберут из числа вельмож сами вельможи, и чтобы они могли оспаривать решения князя-чужака.

Разумеется, Джефранка не поддавалась на уговоры и пресекала такие предложения, но как же это выматывало! Однако недовольства не шли на убыль, а росли. Жажда власти настолько затуманила вельможам головы, что они не видели очевидного: выгнать талмеридов, во-первых, не получится, во-вторых, кто защитит Адальгар от имперцев, если не они? Только пока они здесь, Хашарут не посмеет ни напасть на княжество, ни обложить его большей данью — это для наместника было бы равносильно ссоре с каудихо, а эти двое, хвала Спящему ворону, предпочитают сохранять пусть зыбкий, но мир. И хорошо. Война — это разруха и голод. Крестьян, снабжающих города зерном и мясом, станут грабить и свои, и чужие. Это разорение для казны еще и потому, что войско нужно содержать. Замрет и торговля… Не говоря уже о том, что многие будут убиты, а победа в войне может достаться противнику, что вовсе беда.

Быстрее бы вернулся Виэльди! Тогда есть надежда, что адальгарцы поутихнут. Да только когда он вернется? Его сестра то ли при смерти, то ли умерла… Джефранка тоже бросила бы все, если за морями умирал родной человек… если бы умирал ее отец. Она не могла осуждать мужа и не осуждала. Но как же без него сложно! Хорошо хоть не все вельможи потеряли голов и всегда можно было рассчитывать на Лакора. Совсем в одиночку она бы не справилась. Глухое недовольство, чего доброго, переросло бы в открытое неповиновение.

В дверь постучали. Джефранка вздрогнула, отвернулась от окна и позволила войти. Это оказался один из стражников-талмеридов: с некоторых пор свою безопасность она доверяла им, а не воинам-адальгарцам. Ужасно сомневаться в собственном народе, но что поделать, если народ недоволен ее мужем, а значит, и ею.

— Моя княгиня, — сказал Имидио, — там главы купеческих гильдий пожаловали, хотят вручить дары.

Третья группа «просителей», не иначе! Дары лишь предлог.

— Я приму их в тронной зале, пусть их туда проводят.

Имидио кивнул и скрылся за дверью. Джефранка сняла с пояса связку ключей, открыла сундучок и достала из него золотой венец и золотую же нагрудную цепь — знаки княжеской власти. Надев их, бросила беглый взгляд в зеркало и в сопровождении четырех стражников двинулась к тронной зале.

«Здесь не все, — отметила Джефранка, усаживаясь в кресло на возвышении. — Чудесно».

Явились пять глав гильдий из восьми — не было предводителей торговцев оружием, скотом и специями. Неудивительно: этим трем гильдиям лишь на руку тесный союз с талмеридами, они с ними давно и успешно торгуют.

Остальные вряд ли пожаловали по своему разумению: скорее, кто-то из знати что-то им пообещал, чтобы они дополнительно надавили на Джефранку, заставив ее сдаться и разделить власть с вельможами. Выяснить бы еще, кто пообещал и что именно.

Или это все ее домыслы? Ведь купцы могли прийти и по другой причине…

Ладно, скоро это выяснится.

— Добро пожаловать, уважаемые, — сказала Джефранка. — Я с радостью выслушаю тех, кто приносит Адальгару богатство и процветание.

Вперед выступил глава ювелиров.

— Сиятельная княгиня, только благодаря твоему благоволению это возможно. Молю Спящего ворона и духов, чтобы и дальше оно нас не оставило. Позволь поднести тебе скромные дары.

Он махнул рукой стоящим поодаль помощникам, и те сложили у ног Джефранки подношения: вовсе не скромные, а щедрые, даже чересчур — здесь были и редкие драгоценности, и великолепные меха, и дорогое вино… Значит, просить купцы собираются о многом…

Она не спешила принимать дары: сперва нужно выяснить, с чем главы гильдий явились. Если с неподобающими, наглыми или трудновыполнимыми просьбами, то Джефранка отвергнет подношения.

— Благодарю, — она наклонила голову в знак признательности. — Скажите же, уважаемые, с чем вы пришли ко мне? С вопросами, известиями или просьбами?

— Со всем сразу, сиятельная княгиня! — воскликнул «ювелир».

— Вот как? — Джефранка поймала себя на том, что вцепилась в подлокотники кресла так крепко, словно боялась упасть. — Что ж, говорите, я слушаю.

— Сиятельная, не гневайся, но… речь пойдет о талмеридах. Они мешают торговле, мы несем из-за них убытки…

Ну вот, опасения Джефранки, подтвердились. Крикнуть бы «пошли прочь!», и пусть купцов вытолкают взашей! Увы, так поступить нельзя…

— Чем же они мешают?

— Раньше к нам приезжало множество торговцев из равнинных земель, теперь их стало куда меньше. Да простит меня княгиня, но все видят в степняках разбойников… и это недалеко от истины… Купцы, да и просто покупатели, боятся приезжать, опасаются, что степняки их ограбят.

— В нашей гильдии вино киснет, — вставил «винодел».

— А у нас скоро все меха моль пожрет.

Что за ерунда?! Неужели купцы думают, будто она поверит? Явно их кто-то надоумил, вот они и находят нелепые поводы, чтобы…

Чтобы что? Сейчас и выяснится.

— Я так поняла, это было известие, — сказала Джефранка. — Можете переходить к вопросам и просьбам.

— Благодарю, моя княгиня, — «ювелир» в очередной раз поклонился. Видать, он у них за главного. — Что если велеть большей части талмеридов вернуться в свои степи? Вряд ли их предводитель будет возражать. В конце концов, он сам уехал, едва стал князем. От Адальгара ему нужны только подати…

— Не тебе об этом судить! — отрезала Джефранка.

«Ювелир» не стушевался, смело продолжил:

— Прости, сиятельная княгиня, мою… то есть нашу наглость, — он обернулся на остальных купцов, те закивали. — Но мы не можем молчать! Из-за степняков страдает торговля и не только. Ну зачем нам здесь талмериды, если все, что им нужно — подати? Так пусть их получают, для этого им необязательно находиться в Адальгаре! Править же княжеством можешь ты при помощи совета из самых уважаемых вельмож. Людям не нравится, что во главе страны стоит чужак, степняк…

— Довольно! — Джефранка вскочила с кресла. — Он не степняк и не чужак. Он мой супруг и ваш князь! Пока я не сочла вас изменниками, падите на колени и молите о прощении!

Купцы переглядывались и медлили. Неужели не подчинятся? Тогда придется выполнить угрозу, поступить с ними, как с предателями, а это чревато еще большими волнениями и в рядах знати, и среди торговцев. Проклятье! Ну до чего не вовремя с сестрой Виэльди приключилась беда!

— Я жду, — процедила Джефранка. — Пока еще жду. Но мое терпение на исходе.

Наконец, еще немного посомневавшись, «ювелир» преклонил колени, его примеру последовали остальные и заголосили наперебой:

— Смилуйся, сиятельная княгиня…

— Это не мы — злые духи говорили нашими языками…

— Прости нашу глупость…

У Джефранки на сердце полегчало: отбилась, на этот раз отбилась.

Некоторое время она выслушивала оправдания предводителей гильдий, затем разрешила подняться с колен и сказала:

— Так уж и быть, я вас прощаю, но это в первый и последний раз, — переждав слова благодарности, продолжила: — Надеюсь, вы и правда поняли свою ошибку. Теперь можете идти. И заберите подношения. Раз у вас сложности с торговлей, как вы утверждаете, то не хочу наносить вам лишний урон.

— Княгиня, прими дары, умоляем! — воскликнул «ювелир». — Пусть они будут знаком того, что мы признали свою вину и раскаялись в ней! Ты окажешь нам честь и милость, если…

Джефранка прервала его взмахом руки.

— Хорошо. Но завтра в полдень ты явишься ко мне и ответишь на мои вопросы.

«Ювелир» побледнел и, судорожно сглотнув, пробормотал:

— Как прикажешь, моя княгиня…

Надо же, а сначала выглядел таким смелым! Вообще купцов оказалось не так уж сложно осадить — с вельможами говорить было куда тяжелее. Ну да на то они и вельможи.

В свои покои Джефранка вернулась раздраженная и встревоженная.

Нужно немного успокоиться, затем позвать Лакора и нескольких доверенных приближенных, посоветоваться с ними.

Увы, успокоиться она не успела. Снова постучал и вошел Имидио.

— Моя княгиня, тебя желает видеть…

Джефранка не дала ему договорить. Всплеснула руками и воскликнула:

— Ну кто еще?!

Талмерид опешил, несколько мгновений смотрел на нее в недоумении, наконец ответил:

— Это каудихо. Андио Каммейра.

— О! — выдохнула она. — Я тотчас его приму. Проводи его в приемные покои.

Перед этим человеком Джефранка изрядно робела, но, великие духи, как же сейчас была ему рада!

Каудихо явился сразу, как только она вышла в приемные покои. Он резко распахнул дверь, так же резко ее захлопнул и широкими шагами прошел вглубь комнаты, одновременно встряхивая волосы: бусины стучали друг о друга, летели мелкие брызги. С одежды каудихо стекала вода, оставляя на ковре влажные следы.

Андио Каммейра остановился на расстоянии вытянутой руки от Джефранки и проворчал:

— Ну и погодка у вас тут. Я едва не утонул. Хотя… в Талмериде немногим лучше. Ветра словно взбесились… — тут он будто опомнился и, приложив руку к груди, сказал: — Здравствуй, прекрасная княгиня. Надеюсь, столь же мудрая, сколь и прекрасная? — он прищурился и вперился в нее внимательным взглядом. Явно намекал на что-то… Вот только на что?

— Приветствую, каудихо, я тебе рада. А насчет моей мудрости… боюсь, об этом не мне судить.

— Не тебе, — согласился Каммейра и кивнул на скамью. — Я присяду?

— Да-да, конечно. Извини, что сама не предложила.

— А! Неважно, — отмахнулся каудихо.

Джефранка опустилась в кресло. Ждала, что Андио Каммейра заговорит и скажет, зачем приехал, а он молчал, по-прежнему буравя ее изучающим взглядом. Да в чем дело?

— Что привело тебя в Адальгар, каудихо? — наконец спросила Джефранка.

— Я, скажем так, проездом… — протянул он, затем подался вперед, а в его вкрадчивом голосе послышалась угроза: — Что такое творится с твоим народом, княгиня? Надеюсь, ты не забыла, кому обязана избавлением от наместника? Хашарут еще не сдался, а смуты в Адальгаре ему выгодны. Не будет нас — будет он. Понимаешь?

Что же это: каудихо думает, будто волнения в княжестве ее рук дело?! От изумления и обиды Джефранка не нашлась, что ответить, и Каммейра продолжил:

— Почему, как только Виэльди уехал, начались неприятности? Любопытное совпадение. А мне-то казалось, что тебе нравится мой сын…

Он больше, чем нравится! Но Джефранка никому об этом не скажет, даже самому Виэльди.

— Так и есть, — ответила она. — Ты из-за этого, из-за волнений приехал?

— Нет, — Андио Каммейра поморщился. — Проездом, говорю же. Но тут, в городе, кое-что случилось, а потом я порасспрашивал своих людей… То, что они рассказали, мне сильно не понравилось.

— Что же случилось?

— Ты задаешь вопросы, княгиня, а сама еще ни на один не ответила, — усмехнулся Каммейра. — Впрочем, ладно… Я все равно скажу. Когда я и мои воины ехали ко дворцу, тут и там слышались крики: «степняки, убирайтесь в степь». Как ты это объяснишь?

Джефранка помотала головой.

— Никак. У меня нет объяснений. Я сама… в растерянности. И удивлена, что люди не боялись такое выкрикивать.

— О, они боялись! — каудихо хохотнул. — Кричали издалека — и разбегались. Но, главное, кричали. А городская стража не мешала им… С твоего ведома? Ведь такого не было, пока мой сын был здесь. Что изменилось?

Да как он смеет в чем-то ее подозревать? Джефранка вскочила с кресла и вскричала:

— То и изменилось, что твой сын уехал! Еще не успел окружить себя нужными вельможами, не успел приучить к себе народ — и уехал! А я хоть и княгиня, но женщина! Меня пока еще не воспринимают всерьез! И я понятия не имею, кто мутит воду в княжестве! Пытаюсь выяснить, да не получается! Так что не смей ни в чем меня обвинять! Лучше верни сюда своего сына! Князя Адальгарского! Верни! — от гнева она даже ногой топнула, а ведь прежде за ней такого не водилось…

Каудихо засмеялся и замахал руками.

— Эй-эй, успокойся! Сядь и не злись. Хотя, признаюсь, твоя злость мне нравится… — От возмущения Джефранка потеряла дар речи, а Каммейра посерьезнел и тоном, не терпящим возражений, велел: — Сядь! Мы поговорим.

Проглотив обиду, она опустилась обратно в кресло и спросила:

— Ну? Думаешь, все это я устроила?

— Уже не думаю. Твоя злость показалась непритворной и убедила меня. Почти. Вот если бы ты начала оправдываться, тогда я бы засомневался. Считай мои обвинения… — он нахмурился, почесал висок и пробормотал: — Скажем так, я хотел посмотреть на твою реакцию… Посмотрел. Точнее, услышал. Она меня устроила. Извини за эту небольшую проверку, княгиня, — каудихо мило улыбнулся, на его лице отразилось раскаяние. Вряд ли искреннее. — Теперь расскажи подробнее, что здесь творится.

Она рассказала. Каммейра слушал внимательно, не перебивая. Он то хмурил лоб, то приподнимал брови, то изгибал уголок рта.

Вот бы Джефранке такое подвижное лицо…

Закончив рассказ, она замолчала и в ожидании уставилась на каудихо. Тот встал со скамьи, прошелся по комнате, наконец остановился напротив Джефранки и бросил:

— Ты права, за этим явно стоит кто-то из знати. Но этот кто-то вовсе не обязательно был среди вельмож-просителей. Если он достаточно хитер и умен, то мог подначивать других, а сам оставаться в стороне.

— Как бы ему это удалось?

Каммейра пожал плечами.

— Это всего лишь мои догадки, не более, — он прикусил нижнюю губу и будто о чем-то задумался. — Говоришь, глава ювелиров явится завтра? Ты молодец, что пригласила его… С другой стороны, отпускать его сегодня было опрометчиво. Он ведь может не прийти: бесследно исчезнет или его найдут мертвым. Вот что: отправь-ка за ним стражу. Может, еще не поздно. Пусть приведут сюда, а потом запрут в темнице.

— В темнице?! — не сдержав изумления, Джефранка поднялась с кресла и шагнула навстречу Каммейре. — Но как, за что?! Ведь я сказала ему, что простила… Как теперь пойду на попятный? Это же… подло.

Каудихо уставился на нее так, будто увидел диковинное животное.

— Ты серьезно? — он округлил глаза. — Милая невестка, неужели ты думаешь, что можно быть княгиней и при этом оставаться чистенькой, незапятнанной? Э нет! Так не получится. Виэльди не в последний раз уезжает, а у твоих советников нет всей полноты власти, чтобы отдавать жестокие приказы. Они смогут только советовать, решения же придется принимать тебе. И совесть не должна мешать. Поэтому будь добра, научись с ней договариваться. Если, конечно, хочешь для своей страны благополучия.

Возразить нечего. Каудихо прав. Но, о духи, до чего же противно!

— Ладно… — пробормотала она. Затем позвала Имидио и велела: — Отправь шестерых стражников к Ниру — главе гильдии ювелиров. Пусть его приведут во дворец и запрут в темнице.

— Только ему пусть не говорят, что ведут в темницу, — вставил Каммейра. — Пусть скажут, что завтра княгиня занята, потому решила встретиться с ним сегодня.

— Да, каудихо! — выпалил Имидио и широко улыбнулся: явно рад был видеть главу своего клана. Поклонившись Джефранке, сказал: — Слушаюсь, моя княгиня.

Как только стражник-талмерид ушел, она спросила:

— Ну, запрем его в темнице, а дальше что?

— Как что? Допросим. Выясним, кто и что ему обещал. Ты ведь это и собиралась сделать?

Джефранка в сомнении качнула головой.

— Собиралась, да. Но до сих пор не уверена, что он скажет правду.

Каудихо фыркнул.

— Брось! Под пытками даже герои не лгут. Торговец же явно не герой.

— Пытками?.. — она ахнула. — Я не буду его пытать!

— Конечно, не будешь. Пытки — дело палача. А вот смотреть на это тебе придется.

— Нет!

— Да. И не спорь.

— Нир уважаемый и влиятельный человек, не какой-то там убийца или преступник!

— Он был уважаемым человеком, пока не продался.

— Мы же не знаем этого точно!

— Вот и узнаем.

— Но…

— Прекрати! — каудихо взмахнул руками, затем страдальчески воздел глаза к потолку. — Лед вершин и глубин, даже моя дурочка-Данеска никогда не была так наивна!

Данеска… его дочь… она же при смерти.

Да что за человек этот каудихо? С дочерью беда, а он думает только о государственных делах!

— Надеюсь, с твоей дочерью все будет хорошо… — осторожно сказала Джефранка. — Я слышала, что она больна… Мне жаль.

— О, уже не о чем жалеть и не о ком, — воскликнул Андио Каммейра.

Да что такое он говорит? «Уже не о чем жалеть и не о ком…»

Неужели она умерла, а Каммейре все равно?! Неужели он такое чудовище?

— П-почему… не о ч-чем… не о к-ком… — пролепетала Джефранка.

Каудихо поднял бровь и усмехнулся, будто догадавшись о ее мыслях.

— Потому что с Данеской все хорошо. Я как услышал о ее… болезни… так помчался к адальгарскому порту, собирался ехать в Империю. Но не добрался: по пути меня перехватил посланник. Виэльди в письме сообщил, что Данеска уже здорова. Я и вернулся в Талмериду. Зря. Надо было здесь погостить, — Каммейра уселся на стол и упер кулак в подбородок. — Ведь недели не прошло, а уже явился очередной посланник. И вот, мне снова пришлось выдвигаться в путь. Совсем загоняли старика!

Да уж, старика… Всем бы такими стариками быть…

— Что же приключилось на этот раз? Почему тебе нужно в Шахензи?

— Хм… Даже не знаю, говорить ли… — каудихо закусил нижнюю губу, потом вскинул подбородок: видимо, на что-то решился. — Ладно, скажу. Все равно вести скоро придут и сюда, а тебе лучше быть к ним готовой. На всякий случай. Император мертв. Точнее убит.

— Что? Как?.. Нет, не может быть… — у Джефранки это в голове не укладывалось: отчего-то враг-император казался чуть ли не бессмертным.

— Почему же не может? — каудихо по-своему понял ее фразу. — Правителей убивают не так уж редко, тебе ли не знать.

Зачем он намекает на ее отца? Эта рана еще не затянулась, она все еще болит…

— Поэтому я здесь, — продолжил Каммейра. — Мне нужен большой и надежный корабль, куда поместятся и воины, и кони. Об этом я и приехал тебя просить. Разумеется, золотом не обижу. Хоть мы с тобой теперь и родичи, но я не стану этим пользоваться.

— Ты поедешь в Империю?

— Да, — на его лице отразилась тревога. — И я не знаю, что меня там ждет. В лучшем случае мой зять уже стал божественным, а моя девочка — императрицей. В худшем же… может быть что угодно. Думал отъехать уже завтра, но, похоже, придется задержаться здесь… Это ужасно злит! — он ударил кулаком по скамье. — Остается надеяться, что принц со всем справится, а Виэльди и другие ему помогут… — он встряхнул волосами и сменил тему. — Прикажи, чтобы меня проводили в какие-нибудь покои. И пусть мне сообщат, когда доставят этого ювелира. Ночь он должен провести в темнице. Поволноваться, испугаться как следует. А завтра будем его допрашивать и пытать.

— Я не желаю при этом присутствовать!

— А придется. По крайней мере, под конец. Не подумай, будто я изверг какой… Я бы не стал настаивать, но… я вот-вот уеду, а ты на какое-то время снова останешься одна… Тебе нужно хотя бы чуть-чуть привыкнуть и к этой, неприглядной стороне власти. Потом, когда мой сын вернется, сможешь снова стать нежной и беззащитной женщиной, которая боится лягушек и пауков. А пока побудь суровой княгиней. У тебя есть время до завтра, чтобы привыкнуть к этой мысли, — он посмотрел на нее так, будто ждал возражений. Не дождавшись же, широко улыбнулся и сказал: — Ну, так ты приютишь меня в каких-нибудь покоях? Мне бы переодеться, а то я чувствую себя мокрой овцой, еще и грязной к тому же.

Андио Каммейра устроился в опочивальне на втором этаже, туда же ему принесли еду и питье. Джефранка надеялась, что сегодня больше не увидит свекра: а то мало ли, что еще он придумает. Достаточно и того, что завтра ей придется присутствовать при пытках, смотреть, как терзают человеческую плоть, слышать крики боли… Бр-р… Каудихо прав: нужно потратить оставшееся время на то, чтобы привыкнуть к этой мысли. Нельзя, чтобы ее, княгиню, стошнило, или чтобы она закрывала лицо руками.

Джефранка накинула теплый плащ с капюшоном и вышла из замка через боковой ход: от него вела длинная лестница, спускаясь почти до самого моря.

Ветер гонял темные волны, они перекатывали прибрежную гальку. Шорох камней, плеск набегающей на берег воды и крики чаек переплетались друг с другом. Казалось, будто они о чем-то говорят между собой. Сырой соленый воздух холодил лицо, оседая на коже моросью, зато остальное тело было надежно защищено меховым плащом.

Джефранка опустилась на высокий округлый булыжник, обхватила колени руками, уперлась в них подбородком и уставилась в туманную сизую даль, где море сливалось с небом.

…Подумать, привыкнуть, представить эти пытки, чтобы завтра не испугаться.

Увы, мысли ускользали, как и страшные картинки, которые она пыталась рисовать перед глазами. Наверное, дело в том, что звуки моря, его раскаты умиротворяли. Зайти обратно в замок? Нет… не хочется. Здесь так хорошо, так спокойно, несмотря на непогоду, на мрачные воды впереди и грязное небо над головой. А где-то там, за этим морем, за вязким туманом — Виэльди. Что он там делает, все ли с ним ладно? Вспоминает ли о Джефранке хотя бы изредка? Виэльди…

— Виэльди… — прошелестело сзади, будто камни терлись друг о друга наглаженными волной боками.

Почудится же!

Джефранка усмехнулась наваждению и не повернулась на звук. Однако он повторился:

— Виэльди… — и продолжился: — Скучаешь по нему?

Нет, это не просто звук! И вовсе не шорох гальки, а вполне разборчивые слова!

Джефранка вскочила и оглянулась. Перед ней стояла девчонка-оборванка: худая, чумазая, босая. Острые плечи выглядывали из лохмотьев, мокрые спутанные волосы липли к лицу и шее, издалека напоминая полусгнившие водоросли.

Почему девчонке не холодно? Откуда она здесь? Как проникла за стены замка?

Столько вопросов… А в висках стучит, бьется самый главный: отчего Джефранке знакомо ее лицо? Знакомо до омерзения…

Кажется, вот-вот вспомнится… Какие-то смутные видения всплывают на поверхность сознания… Увы, тут же исчезают, растворяются в его глубине. На языке же вертится, вертится то ли слово, то ли имя — ишка.

Ишка! Безумная девчонка из сна! Та, которая отняла лицо!

Что же получается? Джефранка и теперь спит? Или в тот раз была явь, а вовсе не сон?

— Вспомнила меня! — хихикнула девчонка. — Хорошо, что вспомнила. Хорошо, что тогда я именно с тобой поиграла. Такое хорошее совпадение! Вот, я снова пришла.

Джефранка похолодела, выставила вперед руки, пытаясь защититься, но убежать почему-то не могла, ноги не слушались. Только и удалось, что отступить на пару шагов. Девчонка облизала пальцы и пропела:

— Виэльди… Скучаешь по нему? Хочешь, чтобы он тебя полюбил? А он не полюбит… Ну кто тебя полюбит с таким каменным лицом? Хочешь, верну твое настоящее лицо? Я могу. И еще награжу кое-чем, и тогда он тебя точно полюбит. Хочешь?

«Хочешь, чтобы твоя мама тебя любила?» — вспомнились Джефранке слова, прозвучавшие много лет назад. Чем это закончилось, она тоже не забыла: отражение напоминало об этом каждый день.

— Мне ничего от тебя не нужно, — осипшим от страха голосом выдавила она и сложила пальцы в отвращающем зло жесте. — Убирайся, нечисть!

Девчонка не убралась — напротив, приблизилась.

— Не бойся. В этот раз тебе не придется расплачиваться… Просто сделай кое-что: когда твой муж тебя полюбит крепче жизни, скажи ему, чтобы пошел в Горы-что-выше-неба и разбудил Спящего ворона. Он послушает тебя, потому что будет любить. Ты ведь хочешь, чтобы он тебя любил?

…Хочу. Но не велика ли цена?

— Не велика! — воскликнула Ишка и захлопала в ладоши: она что, слышит мысли? — Вообще мелочь! Всего лишь сказать несколько слов, попросить, когда придет время. Ну же, соглашайся! И он тебя полюбит. Ты ведь этого желаешь?

— Желаю, да! — выкрикнула Джефранка. — Но я желаю, чтобы он полюбил меня, а не твои чары! Убирайся!

Девчонка поцокала языком, снова облизала пальцы — по ним стекла белесая слюна.

— Глупая княгиня. Если Ворон не проснется, многие умрут. И ты, и твой народ, и другие народы, — она сощурила глаза и неожиданно взрослым голосом процедила: — Соглашайся.

— Я не отправлю Виэльди искать неизвестно что в горы. Он может не вернуться!

— Он вернется. Он не погибнет до тех пор, пока в его жилах — только в его жилах, — течет кровь смерти. Соглашайся!

— Да кто ты такая? Что тебе от меня нужно?

— Ну вот, опять, — вздохнула Ишка. — Вы, смертные, такие одинаковые… Это ваше вечное «кто ты…» Надоело. А что мне нужно, я уже сказала.

— Ладно. Пусть так. Но почему сама не поговоришь с Виэльди?

Ишка надула губы, словно обиделась.

— Он меня не послушает, а я не смогу его заставить. Смерть не властна надо мной, но и я не властна над смертью. Соглашайся! Нужно разбудить Ворона!

— Вот и разбуди, — хмыкнула Джефранка: страх почему-то ее оставил, зато пробудилось любопытство. — Что тебе мешает? Раз уж ты, нечисть, не можешь разбудить божество, то чего ждешь от смертных?

— Божество… — девчонка хихикнула и забормотала: — Ворон — божество… Он и не думал… Ему понравится, что он стал божеством… Наверное…

— Чего ты там лепечешь?! — вообще-то Джефранка услышала слова, но их смысл не дошел до сознания.

— Ничего! — щербатая Ишка растянула потресканные губы в подобии улыбки. — Ты видишь, какая погода стоит? А дальше будет только хуже. Лед, снег, снег, лед… Вы все умрете, а мне придется перебраться за Южные горы! А там люди до сих пор носят шкуры, у них оружие из камня, а дома из веток. С ними скучно… Не хочу отсюда уходить! А если дальше на восток идти, то там хорошие царства, да, но я в них в прошлые разы играла, надоело. Всем плохо будет, если Ворон не проснется.

Джефранка понимала все меньше. Из слов девчонки получалось, что плохая погода из-за Ворона, что дальше будет только хуже, и что разбудить его должен почему-то именно Виэльди… Кровь смерти еще какая-то…

Может, это все-таки сон?

— Почему сама не разбудишь Ворона, если так надо?! — спросила Джефранка.

— Не могу. Я не слабее его, но и не сильнее. А он таких, как я, не подпускает к себе. А из смертных только Виэльди может… — она вдруг прервала сама себя, уставилась то ли на живот, то ли на бедра Джефранки и выплюнула: — Жизнь… Нет, нельзя, слишком рано. — Джефранка опомниться не успела, как Ишка подлетела к ней, растопырила пальцы и на миг прижала к ее животу. Затем отошла и, улыбнувшись, проворковала: — Ну вот, теперь все хорошо.

— Что хорошо?..

— Все, — она подмигнула и требовательно-взрослым голосом спросила: — Ну? Я тебе многое открыла. Теперь соглашайся!

Джефранка долго молчала, наконец ответила:

— Он сам должен решить… Я могу только передать твои слова, но не стану настаивать, не стану убеждать.

— Глупая смертная! — хихикнула девчонка. — А ведь я могу убить тебя прямо сей…

— Моя княгиня! — донесся от замка голос Лакора.

Слава великим духам!

Ишка оскалилась, как хищный зверь, и процедила:

— Мы еще поговорим…

Ее глаза засветились холодным фосфорным огнем, а тело задрожало, растворяясь в воздухе. На мгновение мелькнули серебряные волосы, прекрасное лицо — и все исчезло.

Джефранка без сил упала на камни. Плечи, руки, пальцы тряслись, ноги казались чужими, она их едва чувствовала.

— Моя княгиня! — снова закричал советник. — Ты где?

— З-здесь, — пролепетала она.

Лакор не услышал. Пришлось собрать волю в кулак, справиться с онемевшим языком и все же воскликнуть:

— Я здесь! Помоги мне! Я… я ногу подвернула…

* * *

В подземелье пахло сыростью и крысиным пометом, каменные ступени узкой лестницы холодили ступни даже сквозь подошву ботинок. В грязно-желтом свете факелов темный силуэт каудихо казался размытым, будто призрачным. Звук шагов, усиленный гулким эхом, заполнял собою все пространство.

Джефранка шла позади Андио Каммейры и, в отличие от него, старалась идти как можно тише — на цыпочках. Она хотела бы стать и вовсе незаметной, невидимой, слиться со стенами, а вдобавок ненадолго оглохнуть и ослепнуть, чтобы не увидеть и не услышать «ювелира».

Вот незадача! Она всегда избегала смотреть даже на то, как секут нерадивых рабов и слуг, хотя это ну сущая ерунда, обыденность. Теперь же придется наблюдать за пытками…

Длинная лестница закончилась, и каудихо остановился, поджидая Джефранку. Она слегка помедлила, но все же спустилась и подошла к Андио Каммейре почти вплотную.

— Ты готова, княгиня? — спросил он.

— Вроде…

— Тогда идем.

Он повернул направо. Похоже, куда лучше Джефранки знал, в какой стороне подземелья держат главу гильдии — не иначе, заранее выяснил, а может, сам следил, как его запирали. С каудихо станется.

Коридор вывел в небольшое хорошо освещенное помещение. Посередине стоял низкий стол, а возле него в ожидании замерли три стражника: наверное, издалека заслышали шаги и, бросив игру в кости, приготовились встречать посетителей. При виде Джефранки и Андио Каммейры, они поклонились, а седой коротышка выступил вперед.

— Сиятельная княгиня, — пробасил он, глянув на нее и склонив голову в знак приветствия, затем перевел взгляд на каудихо и с таким же почтением сказал: — Доблестный каудихо талмеридов, рад тебя видеть.

— Проведи нас к главе гильдии ювелиров, — велела Джефранка. — И пусть туда же придет палач.

Что ж, Каммейра должен быть доволен: ее голос прозвучал уверенно, она ничем не выдала, что не в восторге от собственного приказа.

Лязгнул навесной замок, заскрежетал засов, скрипнула и отворилась тяжелая деревянная дверь. Стражник ступил внутрь, воткнул факел в кольцо на стене и посторонился, пропуская Джефранку и каудихо.

Нир сидел на кровати, покрытой бурым сукном, и подслеповато щурился на свет. Хорошо, что главу гильдии разместили в приличной камере, а не в такой, где вместо ложа — гниющая соломенная подстилка. Что бы ни говорил каудихо, а негоже держать богатого и влиятельного человека в тех же условиях, что убийц или явных изменников. По крайней мере до тех пор, пока его вина не доказана.

Нир вскочил на ноги и, заикаясь то ли от страха, то ли от возмущения, заговорил:

— К-княгиня, да что… Что же это такое?! К-как так?! Как можно? В чем я виноват?! Ты сама г-говорила, что простила нас!

— А ты утверждал, что угомонишь своих торговцев! — прикрикнула Джефранка. — Они же вместо того, чтобы сидеть тихо, вышли из своих лавок, присоединились к черни и начали оскорблять уважаемого каудихо. Отца князя, моего свекра!

Это, конечно, была не совсем правда: ни Андио Каммейра, ни Джефранка не знали, были среди крикунов торговцы или нет, но и Нир ничего об этом не знал. Значит, ему придется поверить Джефранке на слово. А уж что и как она должна говорить, решили заранее: то есть каудихо решил, а она послушалась.

— Но моя княгиня! — воскликнул «ювелир». — Я ведь не могу отвечать за каждого лавочника!

— Очень жаль, — Джефранка покачала головой. — Но речь даже не об этом. Поразмыслив, я поняла, что ты не сам придумал ту наглую просьбу, с которой явился. Кто-то подговорил тебя, верно? Подкупил. А может, угрожал? Я желаю знать, кто этот предатель.

— Нет! Нет, княгиня! Никто не подговаривал! — Нир всплеснул руками. — Я тогда сказал правду: торговля страдает, вот и…

— Не лги! Талмериды не мешают торговле.

«Ювелир» открывал и закрывал рот и, видимо, думал, как еще оправдаться.

Вот и настал страшный для Джефранки миг… Она отошла к двери и два раза ударила по ней кулаком. На стук открыл стражник.

— Палач уже пришел? — спросила Джефранка.

Разумеется, пришел, иначе быть не могло. Высокий широкоплечий мужчина с неподвижным, почти как у нее, лицом протиснулся внутрь. В руках он держал щипцы, железный прут и жаровню с углями, пока холодную.

При взгляде на эти орудия Джефранка содрогнулась. Интересно, Нир обратил на нее внимание?

Вряд ли: он, не отрываясь, смотрел на палача и все больше бледнел — это было заметно даже в неверном свете факелов.

Отпрянув к стене, он выставил вперед руки и завопил:

— Княгиня! Я ни в чем не виноват! Ни в чем! Пощади!

Джефранка кивнула палачу.

— Начинай.

Может, все-таки не дойдет до дела? Вдруг достаточно просто угрозы, и сейчас «ювелир» во всем признается? Если, конечно, есть в чем признаваться. А если не в чем? Неужели с ее позволения пыткам подвергнут невиновного? А вдруг он укажет абы на кого, лишь бы избавиться от боли?

Сомнения все сильнее шевелились в душе, а к горлу подкатывала тошнота. О, проклятый каудихо, ну зачем он подверг ее такому испытанию?

Палач надвинулся на пленника, тот начал сопротивляться, но, разумеется, бесполезно. При помощи Андио Каммейры палач быстро стянул с Нира одежду, оставив в одних штанах, затем распял его на кровати, привязав за руки и ноги. Глава гильдии уже не кричал, не возмущался, а плакал. Неудивительно — торговец человек не войны, а мира. Это воины способны ухмыляться в лицо палачу — и то лишь какое-то время.

— Ну что, готов говорить? — взяв себя в руки, выдавила Джефранка.

— Княгиня! Я сказал все, что мог! Больше нечего!

— Вот и проверим, — хмыкнул Андио Каммейра и встал рядом с палачом, наполовину загородив пленника от взгляда Джефранки.

Хвала духам! Наконец-то каудихо взял слово, теперь он будет приказывать палачу — это также было решено заранее. Ей же придется лишь смотреть и слушать, хотя и это непросто.

— Работай только по тем частям тела, которые можно скрыть под одеждой, — велел Андио Каммейра. — Лицо и ладони не трогай.

Палач раскалил угли в жаровне и положил на них прут. Сейчас начнется…

Джефранка зажмурилась, но скоро заставила себя открыть глаза. Как раз в тот миг, когда палач поднес к груди несчастного раскаленный прут.

Затрещала кожа. В уши ворвался хриплый рев, полный нестерпимой боли, по воздуху разлилась вонь паленых волос и плоти.

Сердце Джефранки колотилось, пальцы сжались, будто сами собой, ногти впились в ладони. Быстрее бы все это закончилось!

Палач еще раза два прижимал к груди Нира прут, затем снова положил его на жаровню и схватил щипцы.

— Ну что, будешь говорить? — спросил Каммейра.

— А-а-а, — скулил несчастный, заливаясь слезами. Увидев в руках мучителя щипцы, он закричал, захрипел: — Не надо! Хватит! Я скажу! Это… это Изир… Изир из рода Виленка попросил меня… Это все он!

Один из советников отца?! Не может быть! Он всегда был верен князю и ей, Джефранке.

Каудихо покивал и бросил:

— Возможно. Сейчас проверим, правду ты сказал или возвел напраслину на невиновного.

Он махнул рукой палачу, Нир задергался, выгибаясь дугой на кровати.

Снова хриплый рев.

Кислый запах крови смешался с вонью паленой кожи.

Еще чуть-чуть, и Джефранка не выдержит: бросится к двери и вылетит за нее так быстро, будто по пятам гонится мальчик-смерть!

Однако она выдержала, а Нир снова выкрикнул:

— Это Изир! Изир!.. Он… он обещал моему сыну должность во дворце!

Андио Каммейра дал палачу знак остановиться и спросил:

— Что еще?

— Н-ничего. Только должность. А если откажусь, угрожал… угрожал, — он захныкал и умолк.

— Чем угрожал?

— Не могу сказать…

— Уверен?

Палач снова поднес щипцы, и Нир прохрипел:

— Не надо… Хватит, умоляю… Он угрожал, что расскажет… расскажет, что это я… я убил бывшего главу моей гильдии.

— Ясно. А какую должность он обещал твоему сыну?

— Казначея… — Нир разрыдался в голос. — Умоляю, пощадите.

— Чем он подкупил других торговцев?

— Он мне… мне велел это сделать. Пожалуйста… хватит пыток…

Андио Каммейра глянул на Джефранку и многозначительно изогнул брови. Значит, теперь опять ей надо говорить… Что ж, раз Нир оказался и предателем, и убийцей, то изображать суровую княгиню будет немного проще.

— Ладно, пока достаточно. Сейчас к тебе приведут лекаря, а потом ты посидишь здесь и подумаешь, что еще полезного можешь рассказать, чтобы загладишь свою вину.

Наконец-то все закончилось! Или нет? Изир… Неужели улыбчивый, веселый советник предал ее?

Мимо стражников Джефранка прошла уверенной походкой, но стоило оказаться на лестнице, вдали от глаз подданных, и навалилась слабость. Ноги задрожали, она покачнулась и вцепилась в плечо Андио Каммейры, чтобы не упасть. Он приобнял ее и погладил по спине.

— Ну-ну, милая, все, уже все. Ты хорошо держалась, ты умница. Настоящая княгиня! Ну же, родная, успокойся! Идем.

Как ни странно, его слова и впрямь слегка успокоили. Джефранка выпрямилась, отпустила плечо свекра и двинулась вверх по лестнице, к выходу из подземелья.

Скоро они с каудихо оказались в приемных покоях, и она сразу же высказала свои сомнения:

— Не верится, что это Изир… Он всегда был предан моему отцу.

— Твоему отцу — возможно, — каудихо пожал плечами и сел на скамью.

Джефранка не могла сидеть: напротив, принялась ходить по комнате.

— Может, он по-своему верен и тебе, — продолжил АндиоКаммейра. — Но не моему сыну. Отсюда и его козни.

— Он всегда был очень, очень осторожен, осмотрителен, он вряд ли стал бы рисковать, устраивая заговоры…

— Поэтому он дождался, пока Виэльди уедет, только потом начал действовать, — Каммейра хлопнул себя по коленям. — И вряд ли он действовал один, наверняка тут замешаны еще какие-то вельможи.

— И что теперь? Что дальше? — вздохнула Джефранка и наконец остановилась, посмотрела на свекра в упор. — Теперь мы будем пытать Изира?

— О нет, пока нет. Не показывай ему, что о чем-то знаешь или догадываешься. Дождись мужа, он со всем разберется. До этого просто наблюдай: те, кто в сговоре, узнают, что торговца держат в темнице, и заволнуются. А волнение еще никому не добавляло ума: они могут наделать ошибок или как-то себя выдать. Твоя задача быть внимательной и улавливать любые изменения в поведении твоих подданных. А еще…

Андио Каммейра вдруг осекся, а его глаза округлились. Проследив за его взглядом, Джефранка опустила голову. Несколько мгновений тупо смотрела, как под ногами ползет кровавая струйка. Тут же ощутила жар и влагу на внутренней стороне бедер. Затем живот взрезала боль. Голова поплыла.

Будто сквозь туман до Джефранки донеслись крики каудихо: «Быстрее! Лекаря сюда! — а потом его встревоженное бормотание: — Проклятье, девочка, что же ты не сказала?.. Я бы не заставлял…»

Дальнейшие слова растворились в мягкой и на удивление уютной тьме.

* * *

Джефранка открыла глаза. В уши врезался возглас:

— Моя княгиня! Хвала Спящему ворону, ты очнулась!

Над ней склонилась Руниса. Почему служанка так взволнована?

— Что случилось? — Джефранка едва успела задать вопрос — и воспоминания вернулись.

— Моя княгиня, ты…

— Не надо. Не говори ничего. Я вспомнила…

Кровь на полу, резь в животе… ребенок, который уже не родится, никогда не родится.

Внутри все сжалось от боли, но болело не тело — душа. Джефранка застонала и прикрыла веки ладонями. Вот бы снова впасть в забытье, а очнувшись, ничего не помнить. А ведь она даже не была уверена, что тяжела… До чего же горько узнать об этом, лишь потеряв…

Сделав над собой усилие, она убрала ладони от глаз и приподнялась на подушке.

Руниса по-прежнему стояла рядом, прижимала руки к груди и смотрела с тревогой и сочувствием.

— Мне так жаль, моя княгиня, — она сокрушенно покачала головой.

— Мне тоже, — вздохнула Джефранка. — Но сожаления ничего не изменят.

— У вас еще будут дети и скоро, вот увидишь! — теперь Руниса пыталась утешить, как всегда.

— Конечно. Будут. Но хватит об этом. Лучше ответь: долго я была без сознания?

— Почти сутки. Ты то приходила в себя, то снова… Потом тебе стало лучше, ты уснула. А сейчас как себя чувствуешь?

Джефранка прислушалась к своим ощущениям. Ничего не болит, будто ничего и не случилось, будто она просто спала и проснулась, как и каждое утро.

Она попыталась выбраться из кровати, но Руниса не позволила: силой удержала на месте.

— Нет-нет, лекари сказали, тебе пока нельзя вставать.

— И сколько же продлится это «пока»? — если бы Джефранка могла, то нахмурилась, а так лишь в голосе прозвучало недовольство.

— Лекари сказали, что до вечера точно, а потом они должны тебя осмотреть.

— Да лед глубин!.. Возьми бездна этих лекарей! Ладно… А каудихо талмеридов еще здесь или уехал?

— Здесь, еще как здесь, — закивала служанка. — Постоянно спрашивал о тебе, беспокоился.

— Хорошо… Я желаю его видеть. Пусть придет.

— Прямо сюда?! — глаза Рунисы округлились. — Но это не очень… это…

— Неподобающе, неприлично. Знаю. Но меня это не волнует! — прикрикнула Джефранка. — Раз я не могу вставать с ложа, то пусть он придет к моему ложу.

— Хорошо, моя княгиня… — пролепетала служанка, все еще поглядывая с сомнением. — Сейчас позову.

— Спасибо.

Она удалилась, а Джефранка выше приподнялась на кровати и в ожидании уставилась в окно: за ним, как и несколько дней назад, висело грязно-серое небо, а по стеклу растекались капли дождя.

Андио Каммейра не вошел, а ворвался в покои и сразу же ринулся к ложу. Растерянная Руниса стояла в дверях, и Джефранка махнула ей рукой, позволяя удалиться.

Каудихо опустился на ковер у подножия кровати и заговорил:

— Княгиня, девочка моя, прости старого олуха! Если б я знал… — он хлопнул себя по лбу и покачал головой. — Хотя я сам себя не прощу… Сам себя внука лишил, бестолочь!

О нет, не для того она хотела его видеть, чтобы выслушивать извинения. Приятно, что он хоть в чем-то чувствует себя неправым, но сейчас важнее другое.

— Виэльди меня убьет и правильно сделает! — сокрушался Андио Каммейра. — А если это как-то скажется на… дальнейшем… Если я лишил сына наследников… Да я тогда сам себя убью!

— Зачем Виэльди знать, что случилось? — собственный голос показался усталым и отрешенным. — Все равно ничего не изменить, а он только зря огорчится.

… А может, и не огорчится. Может, ему будет все равно.

— Да мне совесть не позволит лгать собственному сыну…

Джефранка не удержалась от насмешки:

— Не ты ли говорил, что нужно договариваться с совестью?

— Бьешь меня моим же оружием, милая? — усмехнулся каудихо, на миг став похожим на себя обычного. — Похвально.

— Я тебя не виню. Это случилось не из-за тебя, не из-за этих пыток, а из-за другого…

— Вот как? Из-за чего же? — каудихо приподнял бровь.

— Из-за предательства советника… Я не ожидала, вот и переволновалась, — солгала Джефранка.

На самом деле виной всему проклятая Ишка — ненавистная, злобная нечисть! Вот уже второй раз встреча с ней приносит беду, но об этом никому не расскажешь. Никто не поверит. Одно ясно: добра от девчонки-оборотня ждать не следует. Ей нельзя верить и вообще лучше держаться от нее подальше. Джефранка ни за что не передаст слова нечисти мужу, не подвергнет его такому риску. Хватит того, что сама пострадала.

Она так глубоко погрузилась в гневные мысли, что не заметила, как на лице Каммейры появилось недоверие.

— Сдается мне, ты врешь, — сказал он. — Пытаешься меня успокоить, хотя это я должен был успокаивать тебя. — Каудихо криво улыбнулся и провел рукой по ее волосам. — Если так, то ты очень добрая, моему сыну повезло с женой. Главное, чтобы твоя доброта не распространялась на изменников и врагов.

Ну наконец-то беседа свернула туда, куда нужно!

— Поэтому я и хотела тебя видеть… Ты вот-вот уедешь, а мы не договорили. Ты собирался рассказать, что мне делать дальше, как вести себя с предателем.

Ей показалось, или во взгляде Андио Каммейры мелькнули удивление и уважение? Что ж, предводитель талмеридов, для которого важнее всего государственные дела, наверняка оценил, что она не заливается слезами, а думает о княжестве.

Джефранка бы и рада поплакать, пусть бы ее все жалели и утешали, да только времени нет слезы лить…

— Так ты расскажешь? — переспросила она.

Лицо каудихо стало сосредоточенным.

— Раз ты готова слушать, то да.

Лишь через несколько часов Андио Каммейра покинул ее опочивальню, а Джефранка, вымотанная беседой, уснула, забыв даже о том, что голодна… Когда же вечером проснулась, каудихо уже покинул Адальгар.

Глава 5

После совета Ашезир вернулся в свои покои и по привычке подошел к окну, обдумывая все услышанное и сказанное. Подошел — и не поверил своим глазам. Там, на подворье, поблизости от злосчастного колодца, на дне которого навсегда исчезла дорогая сердцу бронзовая роза, стояли двое: Хинзар и Данеска. Они стреляли из луков в установленную у дворцовой стены мишень. Поразительно! Степнячка не только отважилась выйти на улицу в такой мороз, так еще и выглядела едва ли не счастливой.

Вот она выпустила стрелу и, видимо, попала точно в цель. Захлопала в ладоши, запрыгала на месте и засмеялась. Брат, напротив, нахмурился и что-то сказал. Ни слов, ни даже голоса через стекло не долетело, однако понять, чем Хинзар недоволен, было несложно: наверняка Данеска выстрелила удачнее него. Говорят, степняки учатся стрелять из лука и ездить верхом чуть ли не раньше, чем ходить. Преувеличение, конечно, а все-таки доля истины в этом есть.

Хинзар слепил снежок и бросил в Данеску — та не осталась в долгу. Вот уже между ними завязалось состязание: кто кого закидает снегом. Тут выигрывал брат: пока талмеридка лепила один снежок, противник успевал бросить в нее несколько. Данеску это не злило, даже не смущало, наоборот, ей явно было весело, она хохотала.

Ашезир поймал себя на том, что сам невольно заулыбался, глядя на это ребячество. Данеска, оказывается, не меньшее дитя, чем братишка. Неспроста в сумеречном мире Ашезир увидел ее маленькой девчонкой. Ну, зато наконец-то она хоть чему-то радуется, еще и с Хинзаром поладила. Ничего зазорного в том, что императрица играет с принцем, нет. Главное, предупредить, чтобы с другими мальчишками, даже знатными, играть не вздумала. Мать-императрица уехала, а значит, предупреждать об этом придется ему.

Все еще улыбаясь, Ашезир отошел от окна, но скоро улыбка сползла с губ: он погрузился в письменные донесения от наместников провинций. За этим занятием прошел час или больше, потом в комнате жены раздался громкий смех и отвлек от дел.

Ашезир постучал в дверь и вошел: как и думал, в опочивальне Данески находился еще и Хинзар. Ну точно поладили!

Брат встряхнул каштановыми вихрами и с деланным возмущением воскликнул:

— Божественный! Женщины не должны стрелять так, как твоя императрица! Она неправильная женщина!

— Очень даже правильная, — усмехнулась Данеска. — Просто я талмеридка, а не эти ваши…

Она стояла довольная, раскрасневшаяся, с горящим взглядом. Улыбаясь, посматривала на Хинзара.

Дите! Видеть в ней женщину ой как непросто. Тот единственный раз, когда она танцевала и соблазняла, почти изгладился из памяти. Хотя с Виэльди талмеридка, наверное, всегда была соблазнительной… Тьфу, мерзость!

— А вот посмотрим! — фыркнул Хинзар. — Когда достроят ледяной лабиринт, я тебя туда отведу. Согласна? Поглядим, кто быстрее из него выберется! — опомнившись, мальчишка глянул на Ашезира и прижал руки к груди. — Если ты позволишь, божественный.

— Позволю. Но сейчас иди к себе, переоденься, приведи себя в порядок.

— Но я…

— Мигом!

Хинзар скорчил рожицу, но послушался. Оставшись с Данеской вдвоем, Ашезир сказал:

— Я рад, что ты подружилась с моим братом.

— Он забавный. И с ним хотя бы есть, о чем поговорить, а то здешние вельможи болтают о ничего не значащей ерунде.

— Так положено. Тебе тоже надо научиться красиво болтать о ерунде. Твой отец умеет.

— Пф-ф, — она пожала плечами. — Мой отец чего только не умеет… — немного помолчав, Данеска продолжила: — Знаешь, когда я сюда приехала, думала, что ненавижу его… А недавно поняла, что скучаю.

— Просто тебе повезло с отцом. Вот я по своему совсем не скучаю.

— Это понятно…

— Наверняка скоро увидишься с каудихо, — Ашезир усмехнулся. — Думаю, он приедет, чтобы выразить почтение новому императору и поздравить дочь-императрицу.

— Хорошо бы, — вздохнула Данеска.

— Так и будет, вот увидишь.

Он скользнул взглядом по ее плащу: снег на нем уже растаял и превратился в воду. Волосы жены, выглядывающие из-под коричневой вязаной шапочки, слипшимися сосульками падали на плечи.

— Переоденься, — велел Ашезир и двинулся к двери. У выхода обернулся и добавил: — Вот еще что: я рад, что ты подружилась с принцем. Но с другими мальчишками тебе, императрице, нельзя вести себя так свободно, понимаешь?

— Не держи меня за дуру! — вскинулась Данеска. — Все я понимаю.

— Замечательно, я и не сомневался в твоем уме, моя императрица, — Ашезир коротко поклонился и ушел в свои покои.

* * *

А муж не ошибся! Нескольких дней не прошло после того разговора — и Андио Каммейра приехал. Правда, было слегка обидно, что сначала он полдня провел с Ашезиром, лишь потом зашел к ней. Удивляться, конечно, нечему: отец как всегда в первую очередь думает о Талмериде, во вторую — о врагах, и лишь в третью — о детях. Данеска хотела показать ему свою обиду, но сама о ней забыла, стоило отцу появиться на пороге.

Отец… Родные черты… Высокий, широкоплечий… Рядом с ним так легко чувствовать себя защищенной! Его острый, чуть насмешливый и словно всезнающий взгляд всегда дарил ей уверенность: все будет хорошо.

Какая уж тут обида?

— Отец! — вскрикнула Данеска и, подбежав, повисла на его шее.

— Родная моя! — Андио Каммейра приподнял ее, покружил, потом крепко, до боли прижал к себе. — Моя красавица, принцесса, императрица… Боги, как же я скучал!

— И я скучала! Сильно-сильно! — у Данески даже слезы на глаза навернулись. — Скажи, что останешься здесь надолго! Ну скажи!

— Ты же знаешь, я не могу… Скоро море начнет замерзать, мне нужно успеть вернуться до того, милая.

Ну вот…

Данеска отстранилась и сказала:

— Я здесь совсем одна, среди чужих людей. Неужели тебе все равно? Хоть бы Азари сюда прислал. Вторая мать тоже родная…

— Я бы рад, но нельзя, — отец скорбно поджал губы. — Шахензийцы должны воспринимать тебя, как свою, поэтому никаких талмеридов в твоем окружении не должно быть. Ну, кроме тех, которые…

— Которые твои соглядатаи… — шепнула Данеска и еще тише добавила: — Сволочь ты, хоть и отец.

Каудихо приподнял пальцами подбородок Данески и отчеканил:

— Иногда приходится быть сволочью. Это не значит, что я тебя не люблю.

Она убрала его руку и отодвинулась. Проползли мгновения, потом каудихо наклонился к уху Данески и спросил:

— Скажи, почему ты несчастна? Ашезир дурно с тобой обращается? Унижает? Бьет? Только скажи, и я…

— Да он со мной никак не обращается! — выпалила Данеска. — Я тут вроде… вроде домашней зверушки: когда хочется, погладят, когда не хочется, не удостоят и взглядом.

— Почему так?

— А я знаю?!

— Плохо, что не знаешь. А я тебе объясню… Признайся: ты ведь и не пыталась поладить с имперцами? Ну так попытайся! Хотя бы с мужем. Он тебя не унижает, не избивает, да и относится, как я понял, неплохо. И ты — императрица. Чего еще тебе надо?

Он издевается? Точно издевается!

Данеска чуть не задохнулась от возмущения и непослушным голосом выдавила:

— По-твоему, это все, что нужно?

— Ну извини, родная, — отец приобнял ее за плечи, усадил на кровать и погладил по голове. — Я понимаю: ты молода, тебе любви хочется, но это пройдет. Ты научишься находить радость в ином. Вот Джефранка Адальгарская… Она тоже вышла замуж по необходимости, но не жалуется, даже довольная.

Нет, он точно издевается!

Данеска вскочила на ноги и прошипела:

— Еще бы она жаловалась. Этой похотливой сучке Виэльди достался, а не…

— Умолкни! — прикрикнул отец. — Я не хочу, чтобы моя дочь сквернословила.

— Но именно ты научил ее сквернословить, — съязвила Данеска. — Своим примером.

— Я отец и мужчина. Мне можно, тебе нет.

— Сам вырастил меня такой, сам и отвечай.

— Виэльди тоже я воспитал, — Андио Каммейра поднялся вслед за Данеской. — Однако он куда благоразумнее. Даже полюбил свою жену. Почему бы и тебе не полюбить мужа?

У Данески задрожали колени, затряслись руки, а в животе закрутило, завертело. К горлу подкатила тошнота, чуть не излилась вонючей жижей. Воздуха не хватало, ноги подкосились, и все-таки Данеска сумела выдавить:

— Ты… лжешь…

Встревоженный, даже испуганный взгляд отца… жесткая хватка его рук…

Он удержал Данеску на ногах, усадил обратно на ложе и обнял, почти вдавил ее в себя.

— Девонька… Да, я лгу. Лгал. Не думал, что для тебя это до сих пор так тяжко. Думал: уже должно пройти. Если тебе будет легче, скажу: Виэльди ее не любит. Кажется, она даже страдает от этого, бедная.

— Так ей и надо, потаскухе! — Данеска до боли сжала кулаки.

— Эй! — отец шлепнул ее по щеке и не слабо, в его взгляде сверкнул гнев. — Я же сказал: не ругайся. Тем более что Джефранка не виновата в твоем несчастье. Никакая она не потаскуха, не оскорбляй тех, кого не знаешь. Если уж на то пошло, ты должна винить меня и Виэльди.

— Да! Но вас я не могу ненавидеть, а ее — могу.

— Глупенькая, — пробормотал каудихо и снова привлек ее к себе. — Поверь, я знаю, что такое любовь, знаю, как больно ее терять. Но еще я знаю, что иногда другого выхода нет: только потерять и смириться с потерей.

Данеска промолчала. Обхватила отца за шею, уткнулась в его грудь и замерла. Он гладил ее по спине, что-то шептал. Что? Данеска не прислушивалась — все неважно, слова неважны. Все равно она никогда не отдаст Виэльди другой! Никогда!

Данеска все еще злилась на отца, но любовь к нему была сильнее гнева. Так зачем омрачать встречу спорами и ссорами? Вдруг она еще нескоро с ним увидится? Пусть хотя бы в этот раз все пройдет хорошо…

— Отец… — протянула Данеска. — Я так тебе рада!

Андио Каммейра поцеловал ее в макушку — и еще раз, и еще…

Он очень странный, его не поймешь: то суровый и даже жестокий, то мягкий и понимающий. И он любит Данеску, но легко жертвует ею ради выгоды…

Они долго просидели в обнимку. Молча. Слова бы все испортили: невозможно с их помощью выразить чувства. Зато объятия, теплые и доверительные, передавали всю нежность.

До чего же уютно в руках отца! В его власти, под его защитой, пусть и суровой…

Лучше этого только объятия Виэльди…

— И когда ты уедешь? — спросила Данеска и всхлипнула: иногда на отца это действовало. — Неужели прямо завтра?

— Не так скоро. Останусь посмотреть на казнь изменника — убийцы императора. Потом уеду.

— Какого-такого убийцы? — спросила Данеска и отстранилась.

— Твой муж что, совсем ничего тебе не рассказывает? А ты совсем не прислушиваешься к дворцовой болтовне? Это плохо, — каудихо глянул на нее с неудовольствием. — Вообще-то я рассчитывал, что ты будешь передавать мне важные известия. Но пока что это делал только Виэльди. Он находился здесь недолго, и то успел. А с тобой что не так?

— Да все со мной не так! — вспылила Данеска: похоже, мирный разговор любящих отца и дочери все-таки не получится. — Я вообще ничего этого не хотела. Я не такая, как ты, не такая, как Виэльди. Мне эти ваши власти-государства безразличны. Лучше бы я родилась дочерью бедного скотовода…

— Разбаловал я тебя, — проворчал каудихо. — А надо было держать в черном теле и плетью каждый день поглаживать. Хотя еще не поздно…

— Вот только попробуй! — вскричалаДанеска. — Попробуй только! Но после не забывай оглядываться! А то вдруг я тебя прирежу, как Ашезир…

Ой! Она осеклась и прижала ко рту ладонь. Поздно. Каудихо уже все понял. Встал, схватил ее за плечи и спросил:

— Так что Ашезир? Это он убил императора? Значит, догадки Виэльди были правдой?

Данеска молчала, а в душе боролись противоречивые чувства: с одной стороны, она хотела добра отцу и не думала ему лгать, с другой — не желала зла Ашезиру. А каудихо, когда придет время — если придет, — вполне может использовать свое знание против императора.

Зачем она проболталась, дура?!

— Ну же, родная, ответь, — голос отца стал мягким, как часто бывало, когда он пытался чего-то добиться. — Это он?

— Да, — выдохнула Данеска. — Но я тоже была в этом замешана. Поэтому если кто-то узнает, если ты когда-нибудь кому-нибудь об этом скажешь…

— Я понял, не продолжай. Разумеется, я не причиню вреда собственной дочери. Но каков Ашезир, а?! — он воздел руки к потолку и в изумлении покачал головой. — Надо же: умудрился убить отца, потом занять престол, а теперь еще и повесить вину на своего врага. А еще наивным мальчишкой прикидывался… Ладно дочь, а теперь расскажи все по порядку.

Она рассказала, а в конце добавила:

— Не используй это против Ашезира, не надо.

— Даже если бы я хотел, все равно не смогу. Пока что мне самому это невыгодно, а потом эти знания уже ничего не будут стоить. Но ты молодец, девочка моя, что не потеряла в тот день разума и не испугалась… Но объясни, почему ты тревожишься за Ашезира? Мне казалось, ты его не любишь…

— Конечно не люблю! Ни капельки. Его невозможно любить! Но это не значит, что я желаю ему зла или ненавижу. Я нормально… хорошо к нему отношусь.

— Рад это слышать, — голос прозвучал рассеянно, словно отец о чем-то задумался. Тут же выяснилось, о чем именно: — А кто тебя пытался отравить, по-прежнему неизвестно?

— Нет. Наверное, этого мы уже никогда не узнаем.

— Э нет, так не пойдет. Надо узнать. Пойду снова к божественному, — каудихо двинулся к двери, бормоча на ходу: — Ну надо же, о стольком спросил, а об этом забыл, вот остолоп.

— Отец! Ты только что пришел и уже уходишь?!

— Что? — он обернулся, затем махнул рукой. — А, да, ухожу. Я ненадолго, скоро вернусь, жди.

Данеска скорчила гримасу и противным голосом, передразнивая, сказала в закрывшуюся за Андио Каммейрой дверь:

— Жди. Вернусь. Когда у людей крылья вырастут.

Опять у отца появились ну очень важные дела. Конечно, он собирается выяснить, кто подсыпал Данеске яд, но… Это уже давно не имеет значения, с тех пор столько всего случилось!

Нахмурившись, она с размаху рухнула на кровать, закинула руки за голову и уставилась в потолок: там полз большой мохнатый паук, тянув за собой паутинную нить, и Данеска с неожиданным любопытством принялась следить за его движениями.

* * *

Виэльди кутался в тяжелый подбитый овчиной плащ, но даже он почти не спасал от холода и промозглого, порывистого ветра, который, будь он проклят, еще и дул наискось. Морякам приходилось то и дело его ловить, поворачивая паруса. Из-за этого путь удлинялся. Корабль делал немалые крюки вместо того, чтобы напрямую идти к Адальгару, где, если верить отцу, неспокойно.

Люди Виэльди, непривычные к такой стуже, мерзли не меньше, если не больше него. Хоть и не жаловались, но лица у всех были смурые, покрасневшие, кое-кто уже шмыгал носом и покашливал. Как бы воины окончательно не заболели к концу пути. Среди всех только Сарэнди выглядел довольным. Впрочем, ему было теплее, чем остальным: он прижимал к себе девку, согревая, и сам грелся о нее. Друг все-таки дошел до невольничьего рынка на Медной улице и купил себе вожделенную девицу-с-желтыми-волосами. Теперь то и дело рассматривал светлые пряди, теребил их в пальцах и ни на шаг не отпускал рабыню от себя. Разумеется, вызывал этим кучу насмешек, в которых, правда, сквозила плохо скрытая зависть.

Вот и теперь…

— Эй, Сарэнди, дай мне свою бабу пощупать, хоть погреюсь!

— И мне! Нам всем дай!

— Друг о друга грейтесь, псы смердящие!

— Да мы тебе за нее заплатим!

Один из воинов тут же попытался облапить девицу, Сарэнди отпихнул его.

— Пошел прочь! На Медной все были? Все. А только я монет не пожалел! Вот теперь расплачивайтесь за жадность, паскуды!

Девица захныкала: видать, испугалась. Сарэнди принялся ее утешать, да только она не понимала ни талмеридского, ни имперского. Впрочем, если бы понимала, ей стало бы еще страшнее и стыднее. Особенно к вечеру, когда Сарэнди повел ее в закуток, занавешенный шерстяным полотном и шкурами.

— Осторожнее! — хохотнул один из воинов. — А то при таком морозе твое копье заледенеет и переломится!

— Мое копье и при морозе жаром пышет, — крикнул Сарэнди и похлопал себя по паху. — А будешь много болтать, на тебе потренируюсь.

Вокруг заулюлюкали, загоготали, засвистели, так что Виэльди даже пришлось прикрикнуть. Шутки шутками — развлечься перебранкой в длительном и тягостном пути милое дело, — но как бы до драки не дошло.

Хотя в конце концов он сам не удержался и, когда Сарэнди с девицей скрылись от любопытных глаз, со смехом воскликнул:

— Смотри до смерти ее не залюби, а то денег твоих жалко!

К ночи он отправился спать — ему, как рин-каудихо, была отведена крошечная надстройка на корме, но в ней оказалось не теплее, чем снаружи, разве что ветер не гулял.

Он подложил под себя шкуры, с головой закутался в плащ и, наконец пригревшись, закрыл веки.

Закрыл — и тут же в ноздри ударил запах гари и вонь паленой плоти. На корабле пожар? Но тогда почему не слышно криков? И кто это там, впереди? Что за черное, обугленное, дымящееся существо медленно удаляется и тянет к кому-то руки?

* * *

На дворцовой площади собралась такая куча народу, какой, наверное, и в дни празднеств не бывало. Еще бы! Редкое зрелище — казнь могущественного вельможи, который казался несокрушимым и недосягаемым.

Для знати соорудили трибуны, простые люди толпились внизу, тянули шеи, чтобы лучше видеть, отпихивали друг друга и гомонили. Отцы и матери усаживали детей на шеи.

В центре площади, окруженной стражниками, возвышалась гора из дров и хвороста, посреди которой торчал столб — скоро к нему привяжут ли-нессера Цаура Саанхиса, а затем подожгут.

Данеске было сильно не по себе. Неприятно сознавать и стыдно, что за их с Ашезиром преступление расплатится другой. Сыновья Саанхиса были лишены наследства, дочери заперты в храме Ихитшир, а все богатства вельможи отошли казне. Похоже, неспроста муж сделал убийцей одного из самых богатых ли-нессеров. Вот и отец так считает. А еще он считает, что это умно, а Данеска, что подло. Однако ей ли кого-то винить? Она сама, пусть и не напрямую, участвовала в убийстве императора. Значит, ли-нессер погибнет не только из-за Ашезира, но и из-за нее, да еще столь жуткой смертью.

Она спрашивала мужа, почему казнь должна быть именно такой, почему нельзя просто отрубить голову или повесить. Он объяснил, что отнявший одну из жизней полубога должен подняться на небо и там держать ответ перед великим Гшархом и другими богами. А быстрее всего до неба долетает дым костра. Правда, Ашезир добавил, что перед самым сожжением палач даст Цауру Саанхису яд, и тот не будет мучиться. Слабое утешение, но хоть какое-то…

По бокам и позади императорской четы сидели вельможи с женами и дочерями. На лицах многих застыло радостное предвкушение.

И эти люди считают талмеридов дикарями?!

Конечно, среди степных жителей тоже есть казни, но никто не воспринимает их как развлечение!

Толпа заволновалась, по ней прокатилось громкое:

— Ведут! Ведут!

Цаур Саанхис, подгоняемый одними стражниками, пока другие прокладывали дорогу, шел в одной нижней рубахе, босой, со связанными за спиной руками. Но — шел, а не плелся. Гордо, не опуская головы, не пытаясь защититься или уклониться от летящих в него комьев снега и грязи.

Данеска вцепилась в запястье Ашезира, даже впилась ногтями. Он дернулся и, сжав зубы, со свистом втянул воздух. Она ослабила хватку и, хотя заранее знала ответ, спросила шепотом:

— Мне обязательно здесь быть?

— Увы, да. Люди не поймут, если уйдешь, — он мягким движением сжал ее ладонь, будто хотел успокоить. — Потерпи. Скоро все закончится. Зато вечером во дворце будет пир… музыканты, танцовщики. Будет весело, вот увидишь.

Праздновать, что казнь свершилась… Пировать над трупом… над пепелищем… Ну да, куда уж веселее?! Дикость!

Она вздохнула и снова перевела взгляд на «убийцу», которого уже привязывали к столбу.

Прошло немного времени, и костер заполыхал. Клубы дыма застилали ярко-синее небо, искры летели во все стороны и, превращаясь в пепел, чернили сверкающий на солнце снег. Смрад горящей плоти отравлял чистый морозный воздух. Но криков «преступника» слышно не было. Значит, ему и впрямь дали яд, Ашезир не солгал. Или… Что если крики сжигаемого заживо человека заглушались яростными воплями толпы?

— Ты не соврал мне? — спросила Данеска, повернувшись к мужу. — Ему точно дали яд?

Ашезир покосился с недоумением и пожал плечами.

— Ну да. Зачем мне тебя обманывать? В этом?

Пожалуй, и впрямь незачем…

Вечерний пир, как и говорил муж, бурлил весельем. Вельможи много болтали, много смеялись, музыканты не замолкали, танцовщики сменяли друг друга. Данеску тоже затронуло общее веселье, хотя пиршество после казни по-прежнему казалось неуместным. Впрочем, Ашезир объяснил смысл всего этого: убийцу отправили на небо — это и казнь, и хорошая жертва богам. Значит, те какое-то время будут благосклонны, есть повод радоваться и пировать. В далекие времена, добавил он, богам приносили человеческие жертвы почти каждый месяц.

— Суровые у вас боги, — пробормотала Данеска.

— У нас, — поправил ее Ашезир. — Ведь ты теперь тоже одна из нас. Более того — императрица. Не забывай об этом.

Она и не забывала: на пиру смеялась вместе со всеми и хлопала в ладоши тем танцовщикам и акробатам, чьи выступления были особенно удачны. Отец, сидящий рядом с ней и уже изрядно подвыпивший, веселился не хуже шахензийцев и без умолку болтал со своим соседом то о всякой ерунде, то о забавных случаях из жизни. Когда же сосед — ли-нессер Кихель — спросил, чего хотят талмериды при новом императоре, Андио Каммейра хохотнул и ответил:

— А все того же! Чтобы нас не трогали и баб наших не имели!

Ха! Кихель, наверное, думал, что навеселе каудихо выболтает ему что-то важное, но не на того нарвался. Отец никогда не говорит того, чего нельзя говорить, как бы пьян ни был.

На середину залы вышла очередная танцовщица, и почти все музыканты умолкли — только худой юноша перебирал струны арфы. Гибкая тонкая девушка с темно-русыми волосами, собранными в высокий хвост, взмахнула длинными синими лентами, и они спиралью закрутились в воздухе. Потом, вторя движениям танцовщицы, взметнулись вверх — и так же резко, быстро упали на пол. Девушка снова закрутила их в спираль, а сама изогнулась в талии, повела бедрами и запела глубоким шелковистым голосом:

Когда взойдут звезды, в них увижу тебя,

Я тебя знаю, ты приходишь во снах,

Сними с моих плеч покрывало —

Я буду ласкать тебя…

Вообще-то снимать с нее было почти нечего: лишь золотистую юбку с глубокими разрезами по бокам и медные кругляшки, которые едва соски прикрывали.

Сколько их уже было, этих полуголых танцовщиц? Вот и мужи почти на нее не смотрят. А она поет — на языке равнин. На родном языке!

Данеска покосилась на отца: нет, тому все равно, он по-прежнему болтает с соседом. Зато Ашезир вдруг оживился. Что, увидел в девушке с лентами новую наложницу? Или…

Муж чуть отстранил Данеску и воскликнул, обращаясь к Андио Каммейре:

— Каудихо! Это не одна из ваших? Если желаешь, могу ее для тебя выкупить! Ну или ты сам можешь.

Отец глянул на танцовщицу, затем махнул рукой и бросил:

— Она с равнин, но не талмеридка. Пусть дальше пляшет.

Девушка, как раз оказавшаяся возле них, вроде услышала эти слова, сказанные довольно громко. В ее взгляде полыхнула злость. А может, Данеске лишь показалось, потому что она вдруг представила себя на месте этой танцовщицы.

— Для меня ее выкупи, — она даже не сказала, а приказала Ашезиру.

Муж опешил, отец же ухмыльнулся, похлопал ее по плечу и протянул:

— Э-э, дочь, тебе-то она зачем? Или я чего-то о тебе не знаю?

Данеска одарила его таким гневным взглядом, что каудихо поднял руки вверх и склонил голову.

— Все, молчу-молчу. Как угодно императрице.

Данеска снова повернулась к Ашезиру, тот пожал плечами и бросил:

— Хорошо, выкуплю.

Похоже, ни один из них так и не понял, что ей нужен хоть кто-то, с кем можно поговорить на родном языке. И пусть эта «кто-то» — рабыня, плясунья и, наверняка, потаскуха, ублажившая уже многих мужчин. Пусть!

Ашезир выполнил обещание, и девушка-с-лентами не ушла с прочими музыкантами и танцовщиками, а осталась во дворце. Данеска велела давнишним рабам позаботиться рабыне новой и удалилась в свои покои. Сегодня можно не опасаться, что придет Ашезир: разгоряченный вином и танцами полунагих девиц, он, вероятно, позовет одну из своих любимых наложниц: Хризанту или ту, другую, имя которой Данеска не могла не только выговорить, но и запомнить.

Она облачилась в шелковую ночную тунику, залезла под одеяло и закрыла глаза.

Еще не успела заснуть — или все-таки успела? — как в воздухе разлился запах гари, потом вонь горящего тела.

К Данеске приближался черный дымящийся человек, при каждом его шаге что-то трещало…

Это обугленная плоть трещит! Это Цаур Саанхис мстить пришел!

Данеска понимала, что видит сон, но не могла открыть веки, не могла ни пошевелиться, ни закричать. А чудище уже тянуло к ней искореженные руки… вернее, то, что от них осталось. Простыня почернела, нагрелась, начала жечь кожу. Данеска же по-прежнему не могла ни позвать на помощь, ни пошевелиться, ни проснуться.

Несправедливо сожженный ее сожжет!

Виэльди вскочил с ложа, выбежал из надстройки и помчался за черным человеком по опустевшему вдруг кораблю. Паруса обвисли, не чувствовалось даже легкого ветра, словно воздух застыл. Не слышалось ни плеска волн, ни разговоров, ни птиц. Только поскрипывала палуба и трещали, расползаясь под ногами чудища, обугленные доски. Запах дыма становился все явственнее, гарь забивалась в ноздри, но Виэльди и не думал бежать прочь — хотя бы потому, что бежать некуда, ведь вокруг море. Не сбавляя шага, он шел и шел за угольно-черным человеком. Человеком ли?

Повисшие, как тряпка, паруса начали дымиться, воздух раскалился. Еще чуть-чуть, и начнется пожар, а от него одно спасение — оно же и гибель — прыгнуть за борт. Виэльди бы сейчас душу отдал за то, чтобы ощутить недавний холод, услышать перебранку талмеридов и ругань моряков. Но все исчезли. Умерли? Тогда где трупы? За бортом?

Надо нагнать черного человека, надо сразиться с ним: пусть он нечисть и наверняка сильнее смертных, но хотя бы можно умереть достойно, в битве, а не утонуть в ледяной воде и не сгореть, вопя от боли, в пожаре.

Увы, догнать не получалось. Виэльди бежал, что есть мочи, но враг по-прежнему опережал, хотя казалось, будто едва переставлял ноги. Или это Виэльди на самом деле не мчался, а тащился? Неспроста же корабль вдруг стал таким длинным…

Черный человек начал подниматься по лестнице… Выше, еще выше… Когда Виэльди добежал до нижней ступени, тот уже был наверху и завернул за угол. Лестница выглядела знакомой… Широкая, мраморная, она пролегала между ровных стен, выложенных из светлого камня, сейчас горячего. Пошатнувшись, Виэльди уперся в одну из них ладонью, обжегся и отдернул руку. Жар проникал уже и сквозь подошву ботинок.

Кое-как осилив первый лестничный пролет, Виэльди снова увидел Черного. Догонять его, судя по всему, было бесполезно…

— Эй! Стой! Хватит убегать! Ответь, кто ты?! — крикнул он и достал меч из ножен.

Черный обернулся и то ли прошипел, то ли проскрежетал:

— Сож-ж-жгу. Ее сож-ж-жгу, не тебя. Ух-х-ходи.

Некуда уходить, даже если бы хотел.

— Кого ее?

Черный не ответил и продолжил путь, Виэльди снова двинулся за ним.

Лестница вывела в коридор, и тут стало ясно, что это за место — дворец императоров Шахензи! И тут, на этом этаже, покои Данески!

«Ее сожгу», — сказал обугленный.

— Нет! Не трогай ее! — в ужасе прокричал Виэльди, но враг даже не обернулся и вот уже подошел к двери… Той двери, где, не подозревая об опасности, спала сестра, небесная возлюбленная. Та, которую он предал… На этот раз не предаст! Он спасет ее! А если не сумеет, если не совладает с Черным, то погибнет… но до того, как увидит смерть Данески!

Из груди вырвался хриплый рев, Виэльди толкнул дверь плечом и с такой скоростью ввалился внутрь, что едва не упал.

На кровати, распятая, прикованная за руки и ноги чем-то невидимым, лежала Данеска. Она открывала рот, как в крике, но ни звука не слетало с ее губ. А черный человек тянул к ней руки и приближался, приближался…

Откуда в Виэльди вдруг проснулась почти нечеловеческая прыть? Только что он не мог догнать обугленного, а сейчас в один шаг настиг, обхватил его за туловище и потянул назад. Ладони, плечи и грудь не просто обожгло — ткань рубахи сгорела, а кожа зашкворчала, словно свиной жир на сковороде, и покрылась багряной коркой. Боль была такая, что Виэльди завопил, будто его раздирали заживо, но все равно не выпустил Черного. Даже умудрился достать кинжал и полоснуть им по шее врага. Лезвие застряло в теле, как в дереве. А сознание гасло, гасло… Он так и не смог спасти Данеску…

Простыня загорелась, пламя сжигало тело. Данеска видела, как чернеет кожа, Нестерпимая боль добиралась до костей и, казалось, скручивала их в спираль. Лучше смерть, чем такие муки! Почему сознание до сих пор ясное, почему не помрачилось?

Больно! А-а-а!

Закричать не получается: губы, язык, горло сгорели. Обречена! Обречена!

А черный человек все приближается… Цаур Саанхис приближается…

Со спины на него кто-то набросился…

Виэльди!

Ее небесный муж, любимый, ее жизнь, ее брат, ее всё!

Он набросился на Огненного и… И пламя объяло Виэльди.

— Не-е-ет! — закричала Данеска и услышала свой крик.

Значит, язык и горло целы…

В тело, по-прежнему обожженное, вернулись силы. До сих пор неспособная пошевелиться, теперь она вскочила с кровати и, ухватив тяжелый бронзовый кувшин, ударила им Черного по голове. Тот пошатнулся — и вдруг исчез, будто растворился, будто его никогда и не было…

Спасена… Да только зачем ей теперь жизнь, если Виэльди сгорел? Погиб, пытаясь ее спасти. Слезы побежали по лицу, она завыла, застонала, закричала и бросилась к изломанному почерневшему трупу. Обнимала, гладила по черепу, на котором не осталось волос…

В душе образовалась пустота, бесконечное ничто. Незачем жить, нечего желать — все неважно. В землю бы…

Данеска легла рядом с Виэльди, прижалась к его обжигающему плечу и простонала:

— Любимый… С тобой умру…

Едкая гарь снова ударила в ноздри, тело искорежила боль, а сознание наконец начало ускользать, ускользать… Тьма опустилась, затуманила разум, Данеска плыла в небытии, не чувствуя себя…

Очнулась она в руках Виэльди, который нес ее вниз по лестнице. Он не сгорел? Кожа привычно смуглая, черные волосы развеваются за спиной, бусины стучат… Жив, жив!

Данеска не выдержала и засмеялась от счастья, прижалась к любимому, сильнее ощутив тепло — не жар! — его объятий.

Даже если это последний день ее жизни — это прекрасный день!

— Виэльди… — выдохнула Данеска. — Я тебя люблю! Навсегда, навеки, даже в том мире буду любить…

Он не ответил — он все мчался вниз по лестнице, наконец вынес ее из замка на подворье. Оно оказалось каким-то не таким…

Да это и не подворье вовсе! Над головой раскинулось бирюзовое небо, на востоке поднимается рыжее солнце, заливаются утренние птахи, стрекочут насекомые, а высокий ковыль шелестит от дуновений ветра, щекочет руки и плечи…

Дворца нет! Только степь от края до края — и Виэльди на расстоянии вытянутой руки.

Если это предсмертные видения, пусть длятся как можно дольше!

Виэльди опустил Данеску на землю, но не разжал объятий. Не в силах оторвать взгляда, смотрел и смотрел на любимое лицо. В ее черных глазах сияла нежность, на губах играла такая светлая улыбка, что даже целовать их было страшно. Страшно было спугнуть эту тихую радость… Он и не поцеловал, только, слегка касаясь, приласкал большим пальцем и по-прежнему смотрел, любовался.

Рассветные лучи играли в черных волосах и казалось, будто вокруг ее головы сверкает золотистый ореол.

Такая щемящая нежность заполнила Виэльди, что он даже забыл, как дышать. Родная, любимая… наконец-то она снова в его объятиях, наконец-то он снова чует пряный и сладкий аромат ее тела!

Она провела рукой по волосам, заправила шелковистую прядь за ухо. Виэльди не выдержал, поцеловал его, чуть прикусив за мочку. Данеска вздрогнула, едва слышно простонала. Он откинул ее волосы на одно плечо, чуть наклонил ее голову вперед и коснулся губами задней части шеи, изящно изогнутой, скользнул по трогательной выемке…

— Виэльди… Мы дома, Виэльди? — спросила она, оглядываясь. — Видишь, там, вдали… Разве это передвижные дома стоят? Талмериды уже перебрались на зимовку…

Насколько он знал, еще нет, но, проследив за ее взглядом, и правда увидел шатры на горизонте.

— Значит, перебрались, — он улыбнулся. — Я ведь и сам давно не был на родине.

— Мне почему-то всегда больше нравилось жить на зимних землях, чем на летних. С самого детства.

— Я знаю, — Виэльди рассмеялся. — Ты еще до осени начинала канючить, выспрашивая у отца, когда уже переберемся на зимовку.

— А ты никогда этого не понимал.

— Конечно. Там земли обширнее, и скот приходилось далеко гонять.

— Ну, мне-то не приходилось! — она тоже засмеялась и легонько ударила его кулаком по груди. — Зато там… то есть здесь… красивее, чем на севере.

Они замолчали и, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза. Губы Данески приоткрылись, глаза заблестели, а чернота зрачков затопила почти всю радужку. У Виэльди кровь прилила к паху, штаны встали колом, жаркими волнами накатывало возбуждение.

— Виэльди… — шепнула Данеска.

Восторженность, звучащая в ее голосе, сделала влечение нестерпимым.

Стараясь не торопиться, он расстегнул серебряную пуговицу на вороте ее платья, спустил его с плеч, обнажая высокую грудь с дразняще торчащими сосками. Он коснулся их ладонями — набухшие, твердые, они защекотали кожу.

Данеска прижалась к нему и сказала:

— Я желаю тебя… Я хочу познать каждую часть твоего тела!

— Милая… — прохрипел Виэльди, зарывая пальцы в ее волосы. — Моя единственная, любимая…

Потом он ласкал ее так, как никогда! Так, что забыл, где они находятся, забыл даже самого себя.

— Земля! — крикнула Данеска, ее голос погрубел. Лицо поплыло перед глазами, степь вдруг померкла, а он дернулся и вскочил на ложе. — Земля впереди! Земля! — вопил кто-то из воинов.

Виэльди едва не заплакал от разочарования: это всего лишь сон… Зато возбуждение настоящее — в паху так и пытает. По-быстрому ублажив себя рукой, Виэльди вышел из своей надстройки на палубу: впереди, в тумане, и впрямь виднелся берег. Там, в княжеском дворце, его ждала чужая женщина, нелюбимая жена…

Виэльди исчез. Данеска заозиралась и закричала сквозь слезы:

— Виэльди! Виэльди, где ты?

Степь задрожала, потом резко погрузилась во тьму — над головой сверкали звезды, вдали мерцал огонек. Данеска пошла к нему.

Возле костра сидела женщина — прекрасная, как богиня! Даже проклятой Джефранке было до нее, как ослице до кобылицы. Данеска же по сравнению с ней и вовсе, наверное, уродина…

Женщина поднялась, серебряные волосы сверкающим дождем рассыпались по плечам, серебряные глаза засияли, почти как звезды. Восхитительная улыбнулась и поманила изящным взмахом белой руки. Ее тонкое запястье красиво изогнулось.

— Кто ты? — воскликнула Данеска. — Куда делся Виэльди? — почему-то она не сомневалась, что женщина может ответить на этот вопрос.

— Там же, где и раньше. На корабле, что движется к Адальгару, — ее голос оказался чарующим, сладким, тягучим, как мед. Он обволакивал, его хотелось слушать и слушать. — Твой брат и возлюбленный проснулся, потому исчез. А вот ты еще спишь, и мне есть, о чем с тобой поговорить, Данеска Каммейра. Подойди же, присядь у моего костра.

С недоверием глядя на незнакомку, Данеска приблизилась и опустилась у весело полыхающего огонька. Запахи дыма и трав усилились. Как же она по ним соскучилась, как давно их не ощущала! Сердце защемило. Заныла и застонала душа — то говорила тоска по родине.

— Сейчас ты на родине, — сказала среброволосая, будто подслушав мысли. — Хотя бы во сне… Но ты ведь понимаешь, что это не обычный сон, правда? Он так же реален, как явь.

— Понимаю… кажется, — пробормотала Данеска и сцепила пальцы.

— Не бойся, я не сделаю дурного, я желаю тебе только добра. Тебе и твоему возлюбленному.

— Почему? — по сравнению с мелодичным голосом незнакомки собственный показался скрежетом металла о металл. — Почему желаешь нам добра, что тебе до нас?

Доверять женщине Данеска не спешила: в сказках, слышанных в детстве, встречи с созданиями из-за грани редко приносили героям счастье, куда чаще оборачивались бедой. А в том, что среброволосая не принадлежит человеческому миру, не было сомнений.

— Я часто прихожу к тем, кто по-настоящему любит друг друга. Ведь я — дух любви, ее воплощение, та, кто соединяет сердца! Посмотри на меня внимательнее: я прекрасна, потому что я — любовь, а в мире нет ничего красивее нее. Я пришла, чтобы помочь тебе и Виэльди, ибо мне печально видеть разлуку, горестно видеть, как растрачивается мой дар…

О, как же хочется ей верить!

Чем дольше Данеска смотрела на женщину-духа и слушала, тем больше утверждалась в мысли, что та говорит правду. А почему нет?

— Так ты… Ты богиня любви?

— Да, люди почитают меня как богиню любви и красоты. В разных краях я известна под разными именами. На самом же деле я — дух. Такой же, как ваш Ворон, который, увы, спит, — она с грустью вздохнула и пригладила волосы, отчего они засияли еще ярче.

— И как же ты нам поможешь? Мне и Виэльди? Ведь я замужем, он женат. И между нами — море. Холодное огромное море… — при этих словах горло перехватило, она едва смогла договорить.

— Но твой муж и его жена могут умереть… Хочешь, умрут?

Данеска уже открыла рот, чтобы выкрикнуть «да», но вовремя прикусила язык. Конечно, хорошо, если ненавистная княгиня умрет, но Ашезир? Нет, ему она не желает смерти… Пожалуй, даже огорчится, если он погибнет. Как ни странно, а к мужу она… ну не то чтобы привязалась, однако и совсем чужим он не был. В отличие от Джефранки. Но в гибели одной только княгини смысла нет: Виэльди овдовеет, а Данеска все равно останется замужем. Ничего не изменится.

— Нет, не надо никого убивать… — нахмурившись, она с подозрением уставилась на собеседницу. — Да и как так? Если ты — любовь, то как можешь нести смерть?

— Разве никогда не слышала, что любовь и смерть часто ходят парой? — улыбнулась красавица. — Ведь ради самого сильного из чувств люди готовы на всё!

— Не на всё… и не все…

Вот Виэльди не был готов отказаться от отца, родины и власти… Предатель!

— Не ругай его, — пропела богиня. — Просто он еще не осознал, не понял, в чем смысл жизни. Он не такой мудрый, как ты.

— Значит, и я тоже не мудрая, — Данеска пожала плечами. — Потому что не согласна на чьи-то смерти…

— Может, это и правильно. Ведь если потом ты не сумеешь договориться со своей совестью, то ее муки омрачат твою радость… К счастью, есть и другой путь, добрый путь — все останутся живы, а вы с Виэльди все равно воссоединитесь.

— Какой же? — оживилась Данеска и чуть не вскочила с места, так не терпелось услышать ответ.

Богиня улыбнулась ласково, но с хитринкой.

— Пока это ведомо только мне, так должно быть. Ты же просто положись на меня. Кому как не духу любви соединять души? Но есть еще кое-что, — ее лицо стало строгим, улыбка исчезла. — Миру грозит опасность, и только другой дух — Ворон — способен от нее спасти. Увы, он спит и не знает об этом…

— Опасность?! Какая?

— Земля покроется льдом, многие погибнут. Возможно, и ты… а вместе с тобой и мой дар тебе — любовь. Я буду бессильна помочь. Но Ворон сможет! Нужно его разбудить.

— Ты разбудишь? — Данеска так взволновалась, что даже голос задрожал.

— Увы… — женщина покачала головой и поджала губы. — Это также не в моих силах. Лишь один человек способен пробудить спящего духа — Виэльди!

— Виэльди?! — она что, ослышалась?

— Да-да, именно Виэльди. Скажи об этом своему возлюбленному, когда в следующий раз его увидишь. Скажи, что он должен найти Ворона и разбудить. Времени осталось мало, слишком мало. Год, в лучшем случае два.

Данеска прищурилась, закусила нижнюю губу. Поутихшие подозрения снова заворочались в душе.

— Все разговоры о любви были просто… просто для отвода глаз, да? А на самом деле вот для чего ты явилась…

Среброволосая ничуть не смутилась: ну еще бы, где это видано, чтобы боги смущались из-за слов смертных.

— И для этого тоже, ты верно поняла, — засмеялась богиня. — Но мы с тобой на одной стороне. Сделай то, о чем я прошу, и заслужишь мою благодарность, мое расположение. А чем может отблагодарить дух любви, думаю, догадываешься. И еще я обещаю никого не убивать, раз ты этого не хочешь. Ну что, согласна?

Данеска судорожно думала, но мысли толкались в голове, мешая одна другой. Очень соблазнительное предложение, но вдруг богиня лукавит? Вдруг будить Ворона опасно, вдруг Виэльди пострадает?

— Не пострадает, — снова подслушав мысли, сказала собеседница. — Я буду оберегать его от опасностей. Я сберегу его для тебя, это мне по силам. Соглашайся.

— Я… да… — прошептала Данеска, затем воскликнула: — Я согласна!

— Умница, — богиня заулыбалась. — Ты не пожалеешь.

Костер взметнулся к небесам, заискрился, загородив их, а когда опал, женщина-дух исчезла.

Ночная степь закружилась перед глазами, расплылась, и Данеска проснулась в своей кровати.

* * *

Шаазар сидела под деревом в своем нынешнем обличье, грызла вялое подмороженное яблоко и улыбалась, довольная собой: насланное ею видение и разговор удались на славу. Каждый из этих троих — Данеска, Джефранка, Ашезир — скоро передаст Виэльди слова о Вороне, и тогда побратим смерти будет готов к встрече с Шаазар и поверит ей.

Жаль, с Андио разговор не вышел… Каудихо до самого пробуждения думал, что видит обычный сон и болтал всякие глупости. Надо было прийти к нему наяву, в образе Ишки, а не во сне. Еще не поздно. И уже незачем. Троих вполне хватит… После их слов побратим смерти воспримет всерьез ее слова. Немного злит, что приходится убеждать какого-то человечка таким сложным и долгим путем, но что поделать, если он ей неподвластен, она не может его заставить. Остается утешать себя тем, что все-таки он не совсем обычный. Видимо, его мать была хорошей ведьмой, раз сумела обмануть мальчика-смерть и этим спасти своего сына…

Главное, чтобы он не утратил силу, раньше времени передав ее потомку. Ни одна из девиц не должна родить от Виэльди до тех пор, пока он не разбудит Ворона. Ну да об этом Шаазар позаботится. А дальше пусть человечки делают, что хотят, ее это не волнует.

Глава 6

Талмериды только-только показались на дороге, ведущей ко дворцу, но даже отсюда было заметно, как они измучены. Ссутуленные спины, опущенные плечи, вялые движения и хмурые лица говорили сами за себя. Еще бы, воины столько дней провели в море и на холоде.

Джефранка щурилась, спасая глаза от мелких брызг, смешанных со снежными крупицами, и смотрела на всадников, не в силах дождаться, когда они приблизятся к главному входу… когда наконец она сможет поприветствовать Виэльди.

Как он поведет себя при встрече? Может, улыбнется ласково, несмотря на усталость? Или будет столь же холоден и резок, как при отъезде?

Так хотелось обнять его, уронить голову на его грудь, и чтобы он обнял в ответ, сказал что-нибудь нежное.

Наивные желания… Скорее, Виэльди отделается церемониальными словами, которые должен говорить муж и князь после долгого отсутствия. Тогда Джефранке придется ответить ему тем же, однако она постарается вложить в приветствие всю свою нежность и… любовь? Ну да, любовь, о которой он не догадывается и, наверное, не догадается никогда.

Виэльди отправил своих людей к боковому входу, сам же подъехал к главному и, спешившись, бросил слуге поводья. Помотал головой, стряхивая воду с волос — бесполезно: капли дождя, как прозрачные бусины, сверкнули на черных прядях и снова впитались в них.

Если бы Джефранка могла, то бросилась ему на шею — увы, страх, что Виэльди не ответит на объятия или ответит холодно, помешал это сделать.

Видимо, она не ошиблась в своих опасениях: муж не улыбался, его лицо выглядело одновременно рассеянным и серьезным. Сейчас он скажет подобающие слова и…

Нет, он не сказал даже их. Вместо этого бросил чуть ли не на ходу.

— Хорошо, что ты меня встретила. Отец говорил, в княжестве неспокойно. Идем, расскажешь подробнее.

Он все-таки коснулся ее плеча, а по телу Джефранки пробежал такой трепет, будто Виэльди самое малое поцеловал. Ну надо же быть такой влюбленной дурой!

— Конечно, — ответила она и вместе с ним зашла во дворец. — Но, может, ты сначала отдохнешь, выспишься?

— Успеется. Пока все не узнаю, уснуть будет сложно. К тому же надо еще… — он расчихался, затем шмыгнул носом и прогнусавил: — Проклятое море…

— Я велю, чтобы приготовили согревающее питье.

Виэльди посмотрел ей в глаза и наконец-то удостоил улыбкой.

— Спасибо тебе.

Он мимолетом сжал ладонь Джефранки, затем отвернулся и двинулся наверх — надо думать, в свои покои.

Она отправилась следом, но у входа помедлила, ведь муж не сказал, стоит ли ей зайти, или он сам придет к ней позже.

Стражники-талмериды кивнули, приветствуя своего князя и рин-каудихо, открыли дверь, и лишь тогда Виэльди оглянулся на Джефранку.

— Прошу, княгиня, — он шагнул в сторону, пропуская ее.

Значит, и впрямь решил не откладывать беседу. До чего радостно! Пусть он станет говорить и спрашивать о делах, зато будет рядом!

Джефранка вошла в опочивальню и, оглядевшись, опустилась на покрытое шкурой кресло с высокой спинкой. Виэльди закрыл дверь и прямо у порога сбросил мокрый плащ, затем стянул и обе рубахи, оставшись в одних штанах.

До чего красив! Красиво и это смуглое тело, и чуть блестящая от влаги кожа, красивы отточенные движения и скуластое лицо, красив даже шрам на щеке…

Джефранка резко отвернулась: еще заметит ее восторженный взгляд и все поймет… хотя нет, куда там: маска-то ничего не выражает.

Виэльди достал из сундука свежую рубаху из некрашеной шерсти, быстро надел и, подстелив под себя шкуру, уселся напротив Джефранки прямо на пол и скрестил ноги. Степные привычки давали о себе знать.

— Ну, расскажи мне обо всем.

Она рассказала, попытавшись ничего не упустить.

— И что сейчас с советником Изиром? — спросил Виэльди, когда она закончила.

— Имидио присматривает за ним, да и я тоже. Еще я велела всем советникам не покидать дворец. Якобы в княжестве неспокойно, и они могут понадобиться в любую минуту. Ну и для подтверждения и правда почти каждый день собирала их в тронной зале.

Виэльди одобрительно качнул головой и улыбнулся.

— Да ты у меня умница!

Как же согрело душу это «у меня», хоть оно ничего и не значило. Что ж, любимой она никогда, наверное, не станет, зато может понравиться Виэльди тем, что разумна. Он князь и рин-каудихо — должен оценить.

Вот и Андио Каммейра хвалил ее за ум. То есть, не совсем, конечно… Он сказал: «Хорошо, что тебе хватило ума меня послушать». Ну и ладно! Приятнее думать, что каудихо просто не так выразился.

— Что ты будешь с ним делать? — спросила Джефранка. — Пытать?

Виэльди покачал головой и поднялся.

— Нет пока, сначала побеседую, а там видно будет. Не верю я, что младший советник в одиночку все это устроил, должен быть кто-то еще. Этого «кого-то» не хотелось бы спугнуть раньше времени.

— Андио Каммейра тоже говорил о чем-то подобном. Он заезжал сюда, знаешь?

— Конечно, — Виэльди схватил с полочки костяной гребень и принялся расчесывать волосы, приподнимая те пряди, в которые были вплетены бусины. — Он опять заедет. На обратном пути. По крайней мере, так он сказал, когда мы виделись в Империи.

Империя… Джефранка совсем забыла, а надо было сразу сказать… Ничего, сейчас скажет:

— Виэльди, я очень рада, что с твоей сестрой все хорошо. Я волновалась… не хотела, чтобы ты ее потерял.

Муж почему-то вздрогнул, а рука с гребнем застыла, не закончив движения.

— Я ее никогда не потеряю, — глухим голосом сказал он и, словно очнувшись, добавил: — Спасибо, что беспокоилась.

Что такое с ним было только что? Не иначе, так тревожился за сестру, что это до сих пор живо в памяти.

Виэльди наконец отложил гребень и снова присел, теперь уже на кровать. Прокашлялся, похлопал себя ладонью по груди, и Джефранка вспомнила:

— Ой, я же хотела, чтобы тебе приготовили согревающее питье! Сейчас прикажу. — Она встала, сделала несколько шагов к мужу и спросила: — Мы же договорили? Так может, ты поешь? Если хочешь, я велю слугам, и они все принесут.

Виэльди посмотрел на нее с легким изумлением, засмеялся и сказал:

— Да я бы и сам мог… Но спасибо за заботу.

Вот и все. Можно и нужно уходить, а не хочется.

…Поцелуй меня… хотя бы обними.

Словно догадавшись о ее мыслях, Виэльди подошел, приобнял за плечи и поцеловал — в лоб, как сестру.

— Я… загляну к тебе вечером.

Джефранке почудилось, будто в его голосе прозвучало сомнение.

Она не ошиблась: сомнение у Виэльди, похоже, и впрямь было, а к вечеру переросло в уверенность, потому что он так и не пришел.

Не пришел и не увидел, как поблескивают в уютном свете масляных ламп золотистые шелковые простыни и покрывало, не увидел, какая красивая на ней сорочка из тончайшей бирюзовой ткани, не почуял аромат розового масла, нанесенного на кожу и волосы…

Джефранка прождала пол ночи, кусая губы сначала от нетерпения, потом от отчаяния — он не пришел.

Она легла на пустую кровать, в холод шелковых простыней и заплакала. Как всегда, беззвучно, как всегда, не искажались черты — просто слезы стекали из глаз.

Сегодняшний день вдруг предстал в ином свете: Виэльди приехал, а она… Да она чуть ли не заискивала перед ним, пытаясь заслужить хотя бы улыбку! Какой же жалкой, никчемной она ему, наверное, казалась!

Кто она для него? Всего лишь довесок к Адальгару. Ему не нужна ее любовь, не нужна даже привязанность. Ведь это был династический союз, не более. Наверняка Виэльди считает, что и Джефранка должна смотреть на это так. А она не может… Увы, спаситель оказался молодым, красивым и ласковым. Как тут было устоять? Ей, которая прежде не любила?

О, лучше бы ее мужем стал каудихо — насмешливый, хитрый и не очень-то добрый, в чьем присутствии она всегда терялась. Его она не полюбила бы и не пришлось страдать.

Увы, ее муж — Виэльди. Виэльди, чье лицо так и стоит перед глазами, а спасения нет…

Утомленная слезами, она заснула под утро.

* * *

Джефранка сидела перед зеркалом, но смотрела не на отражение, а в окно. Руниса, как и всегда, расчесывала ей волосы долго и мучительно. Время близилось к полудню — скоро нужно спускаться к трапезе, и там поддерживать беседу с мужем и вельможами. Ни еды, ни разговоров не хотелось, но деваться от них было некуда. Все-таки Джефранка княгиня, а значит, несвободна в своих желаниях.

Руниса почти закончила с волосами и даже укрепила на голове тонкую золотую цепочку с изумрудами, но в эти мгновения в дверь постучал и вошел Виэльди. Джефранка аж вздрогнула. Совладав с собой, она глянула на мужа и ровным, доброжелательным тоном поприветствовала.

Он улыбнулся, прошел на середину комнаты и зажмурился от ударившего в глаза солнца, ненадолго пробившегося сквозь вязкую муть облаков.

— Извини, что не заглянул вчера, хотя обещал, — сказал он. — Увы, освободился уже около полуночи. Боялся, что ты уснула, не хотел тревожить.

О нет, она до утра не спала…

— Да, — протянула Джефранка. — Вроде примерно в это время я и задремала…

Ей показалось, или он вздохнул с облегчением? Наверное, рад, что его отговорка сработала.

Виэльди покосился на служанку и махнул ей рукой, чтобы вышла. Та послушалась и, отложив гребень, исчезла за дверью.

Интересно, зачем мужу понадобилось остаться с Джефранкой наедине? Сейчас, перед самой трапезой?

В смятении она схватила расческу и, чтобы чем-то занять руки, попыталась закончить то, что не закончила Руниса. Виэльди не дал этого сделать: перехватил запястье и забрал гребень.

— Я помогу, — сказал он и, отделяя прядь за прядью, принялся расчесывать ее волосы.

— Но ты же не… — начала Джефранка.

— Брось! — фыркнул Виэльди. — У меня после походов в волосах бывают такие колтуны, что, кажется, только выстригай. И ничего, как-то справляюсь, причем без помощи слуг. Мне не привыкать.

Джефранка расслабилась и закрыла веки, наслаждаясь его прикосновениями, такими осторожными, почти нежными. Лишь спустя несколько мгновений опомнилась: Виэльди же не просто так сюда пришел, явно не для того, чтобы расчесать ей волосы и извиниться за вчерашнее пренебрежение.

— Ты хотел о чем-то поговорить? — она открыла глаза и через зеркало посмотрела на мужа.

— Да. Вчера вечером я… беседовал с Изиром. Беседа, следует признать, затянулась.

Так значит, Виэльди и впрямь был занят?! Это не отговорка! Душу Джефранки заполнила тихая радость.

— Удалось что-то выяснить?

— Так, немного, — он пожал плечами.

— Ну же, не тяни! — воскликнула Джефранка. — Ты узнал, кто за всем этим стоит?

— Хашарут, конечно, — хмыкнул Виэльди. — Как я и предполагал.

Джефранка стиснула зубы, чтобы не зарычать от ярости. Хашарут! Ну конечно! Кто еще, как не ее главный враг и мучитель?!

— Будь он проклят, — прошипела она. — Пусть вороны выклюют ему глаза, пусть шакалы сожрут его внутренности, пусть…

— Эй-эй, тихо, успокойся, — Виэльди погладил ее по плечу. — Злость не поможет, а вот знание — да. А мы узнали наконец, против кого бороться. Скоро поймем, и как именно бороться. Потому я хотел посоветоваться с Лакором… Только вот беда: с утра не могу его найти. Может, ты знаешь, где он? Может, он заходил к тебе, предупреждал об отъезде?

— Нет… — Джефранка покачала головой, а в груди защемило от тревоги.

— Плохо. Видишь ли, ночью он, похоже, не появлялся в своих покоях, постель не смята. И слуги его не видели. Никто не видел.

Джефранка вскочила, отбросив руку Виэльди, и повернулась к нему.

— Лакор не мог сбежать! Он никогда бы меня не предал! Только не меня… Он… он меня любит и… — она осеклась, сообразив, что говорит недопустимое, и быстро пояснила: — Любит, как дочь, как младшую сестру, как…

Виэльди остановил ее взмахом руки.

— Не сомневаюсь. У меня и в мыслях не было подозревать Лакора в измене. Я опасаюсь другого — от него могли избавиться, потому что он мешал. Кому — мы знаем.

— Нет… Только не это… — она прижала ладони к щекам и замотала головой. — Только не Лакор…

— Извини, не хотел тебя пугать. Не беспокойся раньше времени, еще ничего не известно, я всего лишь строю догадки. Может, вот-вот найдется и Лакор, и объяснение, почему его не было во дворце. Тогда мы с тобой вместе посмеемся над нашими страхами. Теперь идем, пора спускаться к трапезе.

Муж взял ее за руку и повел к двери.

* * *

Нехорошо, даже немного стыдно обманывать Джефранку, но так надо. Лакор не вернется — его тело в море. Или его уже вынесло на берег. Или выловили рыбаки. Неважно. Рано или поздно княгиня об этом узнает — то есть опасения Виэльди окажутся как бы верными. Главное, чтобы она не догадалась, кто именно избавился от советника и почему. Пусть считает, будто это сделали приспешники Хашарута. Пусть никогда не поймет, что Лакор, которому так доверяла, несколько месяцев назад стал главным из этих приспешников.

Ничего этого Джефранке знать не следует — измена почти родного человека, ближайшего сподвижника отца станет для нее слишком жестоким ударом. Лучше пусть думает, что Лакор погиб за Адальгар, от рук врагов, а не Виэльди…

Главного советника сдал младший советник. Сначала Изир все отрицал, но когда Виэльди пригрозил лишить его жизни, а семью — имущества и достоинства, то заговорил, хоть и после некоторых колебаний. Правда, сказанное было настолько невероятным, что Виэльди до последнего не верил. Чтобы Лакор оказался изменником? Как так? Ведь казалось, он настолько верен Джефранке, что скорее умрет, чем предаст.

Увы, поверить в немыслимое пришлось, когда Изир предложил самому убедиться.

— Сегодня после полуночи мы должны встретиться с Лакором, — сказал советник. — У моря, где нас никто не услышит. Там он передаст мне письмо для Хашарута…

— Почему тебе? — Виэльди недоверчиво нахмурился. — Он не может не знать, что тебя подозревают, за тобой приглядывают…

— Все так. Но именно я еще раньше просил день, чтобы навестить родных на южной окраине города. Княгиня обещала, что позволит, когда ты вернешься…

Понятно. Джефранка не нарушила бы обещания, и об этом Лакор, конечно, тоже знал.

— Расскажи, где именно вы встретитесь.

Изир рассказал подробно, не забыв ни единого скального выступа — Виэльди словно наяву увидел нужное место.

— Хорошо, — он приблизился к советнику почти вплотную. — Надеюсь, ты понимаешь, что если попытаешься увидеться с Лакором до полуночи и предупредить его, то я об этом узнаю?

Изир сглотнул слюну, кивнул и пообещал, что до ночи не выйдет из своих покоев.

На указанное место Виэльди пришел незадолго до полуночи. Разумеется, пришел не одиночку — это было бы легкомысленно и потому опасно, — а взял с собой Имидио и Сарэнди. Втроем они засели за невысоким скалистым выступом. Отсюда хорошо просматривался берег, зато их самих в темноте и за укрытием было не разглядеть — остроглазый Сарэнди заранее в этом убедился.

Прислонившись спинами к камням, закутавшись в плащи, они сидели неподвижно и ждали. Долгое время ничего не слышалось, кроме рокота волн, шороха гальки и свиста ветра. Потом в мерные звуки вкрался еще один — неровный шелест и постукивание: так звучат шаги, когда человек идет по мелким камням.

Виэльди и его приятели встрепенулись и, стараясь не шуметь, сменили позы — повернулись лицом к выступу и чуть выглянули из-за него. Стоять приходилось на коленях, крутобокие голыши больно впивались в них, но это невеликая плата за то, чтобы выяснить правду.

Две темные фигуры, в одной из которых легко узнавался Лакор — горб и под плащом не скрыть, — приблизились к берегу и неторопливо, будто вышли прогуляться, двинулись вдоль него. Шли как раз в сторону укрытия.

Ближе, еще ближе… Вот уже проходят мимо, но слов по-прежнему не разобрать, они заглушаются морем и ветром. Впрочем, слова не так уж важны — главное, не упустить мгновения, когда Лакор передаст письмо. Если передаст. Вдруг Изир все-таки солгал, пытаясь отсрочить собственную гибель? Но что бы ему дала эта ложь, эта отсрочка? Лишь усугубила бы и без того тяжкое положение… Значит, Лакор и впрямь предатель? До сих пор не верится!

Однако сложно не поверить собственным глазам. Вот старший советник оглянулся, достал из-за пазухи цилиндрический футляр и протянул Изиру.

Не сговариваясь, Виэльди с приятелями выскочили из-за укрытия и в несколько шагов подлетели к Лакору. Увы, все-таки недостаточно быстро: горбун отпрянул от Изира, так и не отдав послание, размахнулся и — выбросил футляр в море. В тот же миг Имидио ринулся в черноту волн, а Виэльди и Сарэнди выхватили кинжалы, приставили их к шеям Изира и Лакора. Не прозвучало ни вопросов, ни оправданий, ни возмущений — главный советник наверняка понимал, что это бесполезно. Он лишь пристально и как будто с вызовом смотрел Виэльди в глаза. Почему-то его взгляд оказалось сложно выдержать. Виэльди и не стал выдерживать, вместо этого чуть повернул голову, чтобы понять, где там Имидио.

Какое-то время друга не было видно, в пору забеспокоиться, не утонул ли. Талмериды не очень хорошие пловцы, ведь в степи не так много рек, все больше ручьи и речушки.

Наконец Имидио показался. Более того, он размахивал рукой, в которой сжимал футляр. Чудо, что умудрился его выловить во тьме и неспокойном море.

Виэльди вздохнул с облегчением.

Друг отдал футляр и, постукивая зубами от холода, пробормотал:

— Лишь бы письмо не намокло…

— Будем надеяться, что не успело, — сказал Виэльди и усмехнулся: — Да ты настоящий герой, дружище! Теперь проводи его, — он кивнул на Изира, — в покои. Поставь у дверей охрану: из наших, из талмеридов. Потом как следует согрейся.

Имидио кивнул и, схватив младшего советника под локоть, повел его ко дворцу.

Виэльди же обратился к Лакору.

— Тебя придется связать, пока мы все не узнаем.

— Конечно. Я понимаю.

Для преступника он вел себя на удивление спокойно, с достоинством. Может, все-таки не изменник? Но почему тогда выбросил послание? Ладно, это скоро выяснится.

Сарэнди связал советнику руки и ноги.

— Ноги-то зачем? — хмыкнул Виэльди.

Друг пожал плечами.

— Так, на всякий случай.

— Ясно. Принеси сюда факел или лампу, а я останусь с Лакором.

Приятель ушел, Виэльди же не выдержал и принялся срывать с футляра печать. Слова «лишь бы письмо не намокло» не давали покоя, не терпелось узнать, сухой ли пергамент, а если мокрый, то насколько.

Печать поддалась относительно легко, затем Виэльди открыл крышку. Открыл — и вскрикнул от неожиданности и боли: в ладонь вонзилась толстая игла. Прежде, чем он понял, что это такое, по телу разлилась слабость, сердце будто сковало льдом, колени и руки задрожали. Удержать и не выронить футляр он все же сумел, а вот себя — нет. Ноги подкосились. Виэльди, обессиленный, рухнул на камни. Затылок обожгло, словно по нему струилась лава. Это кровь…

Сквозь мглу, почему-то ядовито-зеленую, Виэльди увидел торжествующую улыбку на лице Лакора и услышал:

— Нужно знать, как правильно открывать такие футляры.

Веки закрылись, стук сердца гремел в висках. Сначала гремел. Но постепенно становился все тише и тише, реже и реже. То же самое происходило и с дыханием. Какое-то время Виэльди еще мог связно мыслить. Последнее, что мелькнуло в голове: «Ну хоть боли нет…»

А дальше не осталось ничего…

«Ничего» закончилось, когда в уши ворвались невыносимо громкие рыдания Сарэнди и его же голос:

— Ну как же так! Как?! Проклятье…

— Проклятье! — вторил Виэльди и прижал ладони к ушам. — Я сейчас оглохну…

Сарэнди отпрянул и воскликнул:

— Ты жив?!

Виэльди едва не застонал: крик был настолько громким, что голова загудела.

— Молчи… — шепнул он. — Тихо…

Друг умолк, но это слабо помогло: оглушали и завывания ветра, и грохот волн, и стук гальки.

Сколько прошло времени, прежде чем они стали терпимее, Виэльди понятия не имел. Казалось, будто не меньше десятка часов. На самом же деле еще и небо над головой не посветлело, до зари далеко.

Он с трудом перевернулся и встал на четвереньки — от живота к горлу сразу прокатилась жгучая, горькая волна. Виэльди вывернуло. Потом еще несколько раз. Лишь когда изо рта начала выплескиваться жидкость без остатков еды, тошнота поутихла, хотя в животе по-прежнему булькало, а голова кружилась и болела.

Кое-как он встал на ноги. Держали они плохо, но все-таки держали.

— Где он? — первым делом спросил Виэльди.

— Футляр у меня, а советник вон, — Сарэнди кивнул за его спину, и Виэльди обернулся. — Недалеко улизнул: по камням-то особо не попрыгаешь и не поползаешь. А ты еще спрашивал, зачем ноги связывать. А вот зачем!

Виэльди почти не слушал друга и, не отрываясь, смотрел на Лакора. Тот потерял былое спокойствие — часто дышал, открывал и закрывал рот, а его глаза едва не вылезали из орбит.

— Как?.. — хрипел он. — Невозможно… Никто бы не выжил… Никто.

— Умолкни, предатель, — слова дались с трудом: после рвоты горло саднило, будто он съел не одну пригоршню песка. Виэльди обхватил ладонью шею, словно это могло помочь, затем обратился к другу: — Ты принес огонь?

— Да, — Сарэнди отошел и вернулся, держа в руке лампу.

— Достань письмо. Только осторожнее — в футляре была игла.

— Уже заметил, — он вытащил послание и развернул. — Мне прочесть? Или ты сам?

— Сам. Давай сюда.

Сарэнди отдал пергамент и поднял лампу повыше, освещая его. Виэльди впился глазами в строчки… точнее, хотел это сделать, но знаки расплывались. Не потому, что письмо намокло — оно было влажным только по краям. Просто яд еще не покинул тело.

— Держи, — он вручил послание другу. — Прочтешь, а потом скажешь в двух словах, что там.

Сарэнди глянул в письмо и присвистнул.

— На шахензийском написано. Я в нем не очень, долго читать буду…

— Пусть, — Виэльди махнул рукой. — Это даже хорошо: может, я хоть в себя успею прийти.

Друг начал читать, беззвучно шевеля губами, а Виэльди и впрямь попытался унять дурноту: присел, скрестив ноги, и принялся глубоко и медленно дышать. Все равно мутило, хоть и меньше. Голова по-прежнему болела, особенно затылок. Прикоснувшись к нему, он вляпался во что-то липкое. Нет, не во что-то — в полузапекшуюся кровь. Ну да, точно — когда падал, ударился. Будто одного яда было мало. И как удалось выжить? Да им, похоже, сама смерть брезгует: и тогда, во младенчестве не забрала, и сейчас прошла мимо, только слегка задев. А ведь оба случая должны были стать смертельными… Не может дите не задохнуться в дыму, не может человек не умереть от яда, которого наверняка было достаточно, чтобы уложить даже здоровяка-громилу.

А что там девка-нищенка болтала о крови смерти в его жилах? Вдруг Виэльди и не человек вовсе, а какая-то неведомая нечисть? Да нет… ерунда. Наверное, просто повезло. В жизни чего только не случается. Может, яд оказался плохим. А дым… может, там, где лежал Виэльди-младенец, была какая-нибудь щель, через которую проникал воздух… Если хорошо подумать, всему можно найти разумное объяснение.

От мыслей отвлек Сарэнди.

— Все, — выдохнул он.

— Ну?

— Там сказано, что ты вернулся. А еще, что он… Лакор то есть… постарается отвлечь тебя на волнения в столице. В это время Хашарут займет западные окраины Адальгара. Якобы чтобы подавить там мятежи против Империи. Даже не якобы… мятежи там и правда готовились, причем самим наместником. Ну, чтобы повод был…

— Умно. Длинные руки отрастил себе господин наместник, зря отец его недооценивал. А Хашарут аж до этого, — Виэльди кивнул на Лакора, — дотянулся.

Главный советник, теперь уже бывший, вскинул взгляд и, поджав губы, уставился на Виэльди. Ясно — собирается хранить молчание. Однако заговорит, никуда не денется — если сам не развяжет язык, пытки помогут. Правда, сам Виэльди сейчас не в силах этим заниматься, но друг и один справится.

Но почему бы сначала не попробовать по-хорошему?

— Что же такое случилось, Лакор? — миролюбиво начал Виэльди. — Почему ты решил предать? Не меня — княгиню. Я всегда думал, что ты ей верен.

— Да! — выплюнул Лакор. — И я по-прежнему ей верен. Все, что я делал, я делал ради нее, ради ее блага… чтобы она наконец стала счастливой.

От изумления Виэльди вскинул брови и открыл рот.

— О! — воскликнул он и помотал головой, пытаясь осознать услышанное — от движения в затылке сильнее запульсировала боль. — Поясни.

Лакор издевательски изогнул губы и фыркнул:

— Зачем? Все равно я уже не жилец. Зачем должен хоть что-то тебе рассказывать?

— Ну, например, затем, что умереть можно по-разному: легко или в мучениях.

— Ты кое-чего не знаешь обо мне, талмерид, — ухмылка Лакора стала злораднее, а Виэльди все не мог взять в толк, откуда у советника такая к нему ненависть? Ведь он всегда был уважителен к Лакору. Тот продолжил: — Мое тело почти не чувствует боли. Думаешь, как я стал горбуном? Упал, повредил спину, а к лекарям не пошел — боли-то не было. У моей княгини лицо ничего не выражает и не чувствует, а у меня — тело. В этом мы с ней похожи…

— Наверное… И она к тебе привязана, ей будет больно узнать о твоем предательстве. Страшно представить, как она разочаруется…

Вообще-то Виэльди просто мыслил вслух, ни на что не рассчитывая — тем больше удивился, когда слова попали в цель. Лакор шумно сглотнул, его лицо исказилось от страха, почти ужаса.

— Раз ты в сговоре с Хашарутом сейчас, — продолжил Виэльди, — то, может, и раньше был? Участвовал в убийстве ее отца, например?

— Нет! — советник вскинул голову, в его глазах разгорелось пламя. — Я был предан моему князю! Я предан и княгине!

— Ну… — Виэльди пожал плечами. — Теперь-то Джефранка вряд ли поверит твоим словам.

— Чего ты хочешь? — процедил Лакор. — Что тебе нужно? Убей — и дело с концом.

— Разве можно убить такого знатного изменника просто так? О нет! Только прилюдно, только на площади.

— Чего. Ты. Хочешь?

Советник не отрывал от Виэльди напряженного взгляда. Значит, наконец готов к разговору. Похоже, он вообще на многое готов, лишь бы Джефранка не узнала правду. Жена говорила, что советник ее любит… только вряд ли эта любовь отеческая.

— Ты знаешь, что мне нужно. Ответь на все мои вопросы — и умрешь здесь. Джефранке я ничего не скажу. Я и сам не хотел бы ее расстраивать.

— Поклянись крылом Ворона!

— Клянусь.

— Ладно… спрашивай, я отвечу, — сдался Лакор. Его плечи поникли, он уставился в землю, но тут же встрепенулся и кивнул на Сарэнди: — Только не при нем! Пусть отойдет.

Виэльди глянул на друга. Тот хмыкнул, но, ничего не сказав, двинулся вдоль берега. Отойдя на приличное расстояние, присел на камни и принялся метать гальку в море. Голыши, издавая смачное «бульк», ударялись о волны. Этот звук почему-то раздражал, но не лишать же приятеля единственного сейчас развлечения, пока сам будет беседовать с Лакором. Тем более что разговор наверняка затянется.

— Почему ты предал? Признаюсь, для меня это стало полной неожиданностью. Я до последнего отказывался верить.

— Я всего лишь хотел для Джефранки свободы и покоя. С тех пор, как погиб князь, она сама не своя. Она ведь только кажется сильной и бесчувственной… — голос Лакора потеплел и наполнился грустью. — Тяжесть княжеского венца, тем более в это неспокойное время, не для нее. А тут еще и ты добавляешь…

— Я? Объясни. Да, я уезжал, но вернулся же.

— Лучше бы не возвращался, — прошипел советник с такой ненавистью, что Виэльди передернулся. — От союза с тобой ей никакой радости — одни муки.

— Да ты бредишь. Ты же сам помогал ей договориться с моим отцом.

— И пожалел об этом. Хотя в то время выбор был невелик: либо наместник, либо каудихо. Хашаруту она была нужна, он не позволил бы ей сбежать, из-под земли достал бы…

Лакор замолчал, и снова слышались только волны, ветер и распроклятые «бульк». В конце концов Виэльди не выдержал и прикрикнул:

— Продолжай уже! Что изменилось? Ну, стал ее мужем не каудихо, а рин-каудихо. Какая разница? Все равно за моей спиной отец.

— Не понимаешь? — усмехнулся Лакор. — Хоть с наместником, хоть с твоим отцом, Джефранка была бы несчастна, но я всеми силами поддерживал бы ее…

…В надежде, что она от безысходности и благодарности падет в твои объятья? Несчастный дурень! Вообще-то отец обычно нравится женщинам.

— Ты не ответил: что изменилось?

— А то, что с тобой она будет несчастна вдвойне! Только сама еще этого не понимает. Но в этом несчастье я уже не смог бы ей помочь.

— Как это связано с твоим сговором с Хашарутом?

Ох, дайте духи терпения! Пока что слова Лакора никак не приближали к пониманию его поступка. Ну да, он безнадежно влюблен в Джефранку и, похоже, ревнует ее к Виэльди. Но какая ему разница, к кому ревновать?

Любовь, конечно, толкает на глупости, Виэльди ли не знать об этом… Но чтобы до такой степени? Чтобы разумный советник вдруг превратился в полного дурня?!

— Как связано? — Лакор прищурился. — Все просто: Джефранка больше не нужна Хашаруту. Он понимает, что уже не завладеет Адальгаром мирно, только с помощью смут и войны — скрытой или явной войны. Он обещал, что позволит мне… устроить побег для княгини. Я увез бы ее в Империю, туда, куда не докатятся невзгоды. У меня достаточно богатств, чтобы она жила безбедно, как привыкла. Там, в Шахензи, она обязательно встретила бы того, кто сумел ее оценить, полюбить…

…Ты сам себе веришь? Хотя если под «сумевшим полюбить» именно себя и подразумеваешь, то наверное. Или и впрямь говоришь от чистого сердца?

— Глупец! — воскликнул Виэльди. — Неужели ты думаешь, что Хашарут сдержал бы обещание?

— О, я вовсе не глупец! Ему пришлось бы. Я кое-что о нем знаю… И еще один человек знает. Если бы Хашарут меня обманут, тот человек все бы открыл нынешнему императору. И наместник знал об этом.

— Оч-чень интересно. Мне об этой тайне тоже расскажешь. Но сначала ответь: как вы собирались избавиться от меня?

— Тебя случайно убили бы во время одного из волнений в столице. Так случайно, что даже каудихо ни в чем не заподозрил бы Хашарута. Тебя убил бы простой адальгарец, его бы за это казнили… Княжество осталось бы без правителя и перешло Империи. А значит, наместнику.

Наконец все более-менее прояснилось. Пусть доводы Лакора по-прежнему казались нездоровыми и далеко не умными, но по крайней мере стали понятны. Теперь нужно выяснить главное: что такое известно предателю о Хашаруте и что намерен делать сам Хашарут.

Виэльди тут же задал эти вопросы. Лакор ответил. Кажется, и сам хотел, чтобы все побыстрее закончилось.

Оно и закончилось.

Виэльди снял с советника пояс, накинул на его же шею и рванул с такой силой, что не задушил предателя — сломал позвонки. Тело обмякло, рухнуло на камни.

Приятель, краем глаза следивший за происходящим, прервал свое развлечение и двинулся к Виэльди, не дожидаясь зова. Вместе они привязали к ногам советника большой камень.

— Поищешь лодку? Вроде где-то я видел одну…

— Ага, — кивнул Сарэнди. — Я даже знаю, где. Сейчас.

Он ушел, вернулся нескоро, но, главное, тащил за собой по воде добротную посудину.

Перед тем, как загрузить в нее тело и сесть самим, они взволнованно переглянулись.

— Как бы и нам на корм рыбам не пойти… — пробормотал Сарэнди.

— Это да…

Ни один из них ни разу в жизни не держал в руках весла. При такой погоде и ночью им, неумехам, немудрено перевернуться. Но деваться некуда. И дело даже не в клятве, данной Лакору — просто чем позже Хашарут узнает о смерти приспешника, тем лучше. Значит, следует хорошо спрятать труп — морское дно как раз подходит.

Гребли поочереди — оба из рук вон плохо. Все-таки кое-как, но справились. Даже к берегу умудрились вернуться на лодке, а не вплавь.

К этому времени небо посветлело, будто выцвело.

Нужно было спешить, пока в утренних сумерках их не заметили и не узнали слуги или стражники, которые вот-вот сделают утренний обход.

Виэльди широко зевнул — сейчас, когда все закончилось, усталость стала невыносимой, шаги давались с трудом. Он готов был уснуть прямо здесь, на камнях.

— Быстрее бы до покоев, — простонал он. — Тебе везет, ты на первом этаже… хоть по лестнице карабкаться не надо.

— Э… я бы это, в город выбрался… — сказал Сарэнди. — Ну, в домик. Еще ни разу внутри не был, хоть погляжу, как там ее устроили. Если разрешишь.

Они только вчера вернулись из Империи, а приятель уже успел подыскать домик и разместить там свою прелестную покупку. Никак приплатил кому из местных, чтобы позаботились.

— И откуда в тебе столько сил? — Виэльди в недоумении качнул головой. — Совсем ты помешался на этой снежинке. Смотри не женись на ней по дурости.

— Я что, безмозглый, по-твоему? Зачем мне на ней жениться? Она и так моя.

— Ладно, иди уж, — Виэльди махнул рукой. — Развлекайся, заслужил. Но к вечеру жду тебя во дворце.

— Ага.

На первом этаже они распрощались. Сарэнди вышел в дверь, ведущую на подворье, за которым лежал город. Виэльди доплелся до своих покоев, что-то пробурчал в ответ на приветствия стражников — что именно, сам не понял. Оказавшись внутри, не нашел в себе ни сил, ни воли даже стянуть влажную грязную одежду — рухнул на кровать, в чем был.

Выспаться не удалось, и это понятно: сам приказал, чтобы его разбудили утром. Хотел навестить Изира до полуденной трапезы.

Когда Виэльди оказался в покоях младшего советника, тот вскочил с ложа и шагнул навстречу. Воспаленные глаза, припухшие веки, нездоровая бледность лица, искусанные губы — похоже, Изир не спал всю ночь и здорово тревожился. Тем лучше. Будет сговорчивее.

— Ты понимаешь, что твоя жизнь тоньше волоска? — спросил Виэльди. — Да и не только твоя, но и твоей семьи. Я не хотел бы казнить женщин и отроков, но сделаю это, если придется.

Изир промолчал, только судорожно сглотнул и кивнул.

— Хорошо, что понимаешь. Лакор обещал, что ты подымишься выше… Лакор мертв. Я же обещаю сохранить жизнь и тебе, и твоей семье. Даже не стану отнимать твои богатства. Но для этого ты должен делать то, что я скажу.

— Выбор невелик… — промямлил Изир и запустил пальцы в темные с проседью волосы. — Я не хочу умирать, тем более не хочу смерти сыновьям.

— Это понимать, как согласие?

— А как еще?

— Ладно. Тогда сегодня же ты сделаешь то, что собирался: отправишься к своим родичам и там передашь письмо для Хашарута. То самое. И ни слова не скажешь о том, что Лакор мертв. Согласен?

— Если ты и правда не тронешь моих детей…

— Не трону, обещаю.

— Хорошо, — Изир провел ладонями по векам и, будто обессилев, опустился на скамью и ссутулился. — Я передам послание. Я ничего не скажу о Лакоре.

— Тебя должны были сопровождать стражники? Если да, то сколько?

— Четверо.

— Трое из них будут талмеридами. Они снимут бусины и оденутся, как твой народ.

— Как скажешь… князь.

— Тогда приди в себя и собирайся. Ты должен выглядеть бодрым, радостным, уверенным. Чтобы никто ничего не заподозрил. От этого зависят многие жизни, помни.

— Я помню…

— Вот и хорошо.

И впрямь хорошо. Пусть наместник думает, будто все идет по его задумке. Пусть устраивает восстание на окраинах — но прежде чем отправится его подавлять, там уже будут талмериды. Уж Виэльди позаботится об этом.

Еще и тайна, выданная Лакором, играет на руку. Теперь ясно, как и почему молодой Хашарут умудрился стать наместником императора на завоеванных землях. Если об этом узнает Рыжик-Ашезир, то сведений о присвоении податей, на которые рассчитывал отец, вовсе не понадобится. Одного намека хватит, чтобы Ашезир подослал к Хашаруту убийц или убил его в открытую. А что? Имеет право.

Беда в том, что море у берегов Шахензи, скорее всего, уже кишит льдинами — кораблю между ними сложно протиснуться. Зима, весна… Лишь в конце весны льды растают.

До конца весны я ее не увижу…

Может, все-таки найдутся смельчаки, которые отважутся добраться до берега? Нужно таких найти! Нужно, чтобы Ашезир узнал!

Обо всем договорившись с Изиром, Виэльди вышел из его комнаты. Теперь — Джефранка. Она не должна догадаться, что смерть главного советника дело рук Виэльди. Пусть думает, что это враги виноваты.

Еще бы решить, как быть с намеками на то, что Джефранка влюбилась в Виэльди… Может, это все-таки вымысел Лакора? Когда бы Джефранка успела влюбиться? Они лишь несколько раз были вместе…

А много ли времени тебе самому понадобилось, чтобы полюбить Данеску?

Нет, это другое! Данеска не была чужой, он любил ее задолго до того, как она вызвала в нем страсть. Даже если эта страсть вдруг уйдет, он все равно будет ее любить. Он помнит ее малышкой, помнит ее сестрой… Она навсегда любимая — неважно, как женщина или как сестра.

Но до чего мучительно сознавать, что другая — чужая! — женщина влюблена в него. Лакор явно на это намекал…

В юности Виэльди не раз грезил, что в него влюбляются красавицы, а он лишь выбирает между ними. Но то была глупая юность… Наяву же все оказалось не так сладко, как в фантазиях. Да вообще не сладко. В мечтах не было ответственности — в яви она была. Чувствовать чью-то безответную любовь немногим лучше, чем самому ее испытывать.

Что он может дать Джефранке? Ну разве что быть с нею ласковым… И все.

Какие странные у Джефранки волосы-кудри — одновременно шелковистые, гладкие, но гребень то и дело в них застревает. Наверное, потому что они длинные… У Данески тоже длинные волосы, но прямые. Вот бы их коснуться хотя бы гребнем…

Летом это удастся… Не раньше начала лета, когда лед у берегов Шахензи растает. А учитывая погоду в этом году, то, может, позднее…

А вдруг за это время удастся забыть Данеску и полюбить жену? Сейчас это кажется немыслимым, но впереди так много дней! Джефранка ласкова и красива, а ее застывший лик только болезнь… Зато голос приятный и прикосновения нежны…

Вдруг Данеска полюбила Рыжика? А что?! Его, наверное, можно полюбить. Пусть он слабый, пусть не воин — в нем скрыта иная сила. Данеска не могла ее не почувствовать…

«Успокойся, — велел себе Виэльди. — Все это лишь домыслы. И любовь Данески к Ашезиру, и влюбленность Джефранки в тебя».

И все-таки… нужно быть с княгиней поласковее. Он же, уезжая, чуть не накричал на нее. Да и сейчас расчесывает ей волосы не так, чтобы аккуратно — скорее нетерпеливо, выжидая момент, когда можно сказать об исчезновении Лакора.

Неправильно это.

Виэльди погладил Джефранку по голове и, взяв одну прядь из густых кудрей, принялся расчесывать ее с кончиков. А потом еще одну, и еще, и еще.

Жена закрыла глаза — значит, Виэльди все верно сделал. Или нет? Может, лучше, если она его возненавидит или начнет презирать? Так и ей, и ему будет легче…

Ей и ему, но не талмеридам!

Нет уж, пусть любит Виэльди, чтобы не полюбить какого-нибудь «лакора». Пока женщина любит — она верна. А если не любит, то кто угадает?

* * *

— У меня и в мыслях не было подозревать Лакора в измене, — сказал Виэльди. — Я другого опасаюсь: от него могли избавиться, чтобы не мешал.

Непереносимое, неизбежное одиночество — вот что Джефранка ощутила при этих словах. Если Лакора уже нет… А отца давно нет… Она осталась одна. Нет никого, кто поймет, кто прочтет ее чувства по глазам.

Разве что Руниса, но она простая служанка, с ней не всем можно делиться.

Виэльди расчесал последнюю прядь и сказал:

— Идем. Пора спускаться к трапезе.

* * *

Имидио заболел. Джефранка отпустила его, сказав, чтобы отдыхал и выздоравливал. Он и отдыхал — в воинских покоях на первом этаже, — но не выздоравливал. Она даже отправила к нему лекаря.

Виэльди выглядел неспокойным и вел себя так, будто виноват в болезни соплеменника. Хотя и он сам, и другие его люди, пересекшие злое осеннее море, были в порядке.

Кому-то повезло больше, кому-то меньше. Кто-то и впрямь захворал, а кто-то лишь покашлял да почихал пару дней, как Виэльди или Сарэнди.

Имидио же с каждым днем становилось все хуже…

Он бился в горячке, надрывно кашлял, отрыгивая зеленую мокроту, и хрипел:

— Ничего, отлежусь — и все хорошо будет.

Хорошо не было и не стало — Имидио умер через пять дней.

Виэльди до последнего надеялся, что друг выживет. Увы…

В последние два дня он то и дело терял сознание, никого не узнавал, бредил. А потом враз затих. Глаза закатились, грудь больше не вздымалась и не опускалась, из нее больше не вырывались сипы и бульканье. Смерть тиха, но ее тишина оглушает сильнее самого громкого крика.

Во льдах глубин тебя согреет тепло родичей, друг… Я надеюсь на это.

А ведь когда-то — как давно, как невозможно давно это было! — он ревновал Данеску к Имидио… Чуть ли не убить его был готов. И вот, пожалуйста — друг мертв. Мимолетное желание усмехнулось в лицо, глумливо напоминая: хотел ведь? Пусть недолго, но хотел?

Виэльди стоял над пропитанным потом ложем, над безжизненным телом Имидио и, не выдержав, закрыл лицо руками. Слезы жгли кожу, Джефранка коснулась его ладони пальцами, что-то шепнула.

Как же она раздражала сейчас! Ушла бы лучше, не приставала! Не нужно ее «мне жаль», вообще ничье сочувствие не нужно. Потому что это Виэльди виноват в смерти Имидио. Пусть он не приказывал, но именно ради него друг прыгнул в ледяное море. Воины часто погибают в бою, но та смерть достойная, а эта, от простуды, нелепая, обидная — и она на совести Виэльди.

Нужно бы отвезти тело друга его отцу и матери, чтобы похоронили по талмеридским обрядам. Лучше сделать это лично — ведь Имидио погиб, служа рин-каудихо. Вот только как отлучиться из Адальгара, когда здесь неспокойно?

Словно в ответ на сомнения, каудихо наконец пересек море и въехал в княжество.

Появление отца вызвало смешанные чувства. С одной стороны, теперь Андио Каммейра может позаботиться о теле Имидио, отвезти родителям, с другой, он опять начнет учить жизни: ни одна встреча, ни один разговор без этого не обходились. Право, при беседах с отцом Виэльди вечно чувствовал себя чуть ли не отроком.

* * *

Каудихо явился во дворец утром. Поприветствовав Джефранку, скрылся с сыном в его покоях, даже от трапезы отказался. Что они там обсуждали, Джефранка не знала: куда больше беспокоило исчезновение Лакора. Его где только ни искали, но пока так и не нашли. Она места себе не находила. Единственный из советников, которому она всецело доверяла — и пропал. Хорошо, что Виэльди сразу это заметил. Плохо, что несмотря на ее увещевания, все-таки позволил предателю-Изиру навестить родичей. Может, мужу и виднее, но все равно странно…

Она подошла к зеркалу и принялась водить по нему пальцами: если провести линии, оставляющие мутные жирные следы, от уголков губ вверх, то на миг покажется, будто она широко улыбается. Жаль, это неправда. Единственное, на что Джефранка способна — на кривую полуусмешку.

Легкий стук заставил ее отпрянуть от зеркала. Вздохнув, отворилась дверь, внутрь заглянул кто-то из талмеридов, его имени Джефранка не знала. Еще несколько дней назад это был бы Имидио, к которому она успела привыкнуть… Увы, Имидио мертв. Виэльди сильно терзается из-за этого, хотя ни в чем не виноват. Кто угодно мог заболеть после такой долгой и тяжелой дороги: холодный ветер, холодные волны, холодный дождь, а укрыться негде…

— Моя княгиня, — сказал талмерид, — к тебе князь и каудихо талмеридов пожаловали.

Князю она рада, каудихо не очень, да кто ее спросит?

— Я рада их видеть, пусть войдут.

Андио Каммейра своим обычным быстрым шагом пересек комнату и, не спрашивая позволения, опустился на табурет и закинул ногу на ногу так, что щиколотка одной оказалась на колене другой. Лишь потом сказал обязательное:

— Счастлив снова видеть прекрасную княгиню.

Степняк, что с него взять…

Виэльди прислонился к стене и скрестил на груди руки.

Ага, ясно: они собрались что-то ей сказать, но вряд ли что-то хорошее.

— Джефранка… я снова уеду. На несколько дней, — начал Виэльди. — Но здесь останется каудихо, — он помолчал и продолжил: — Мы решили, что будет правильно, если именно я отвезу Имидио его родичам… Потому что я смогу рассказать, как и почему он умер.

Как она и думала, ничего хорошего. Виэльди уезжает, каудихо остается. Что на этот раз он вынудит ее сделать?

Джефранка подошла к мужу и, погладив его по плечу, сказала:

— Пожалуйста, будь осторожен. Тебе проезжать через земли верийцев… Они боятся всего, что связано со смертью. Могут и всем селением против тебя выйти, если поймут, что ты везешь мертвеца.

— Знаю, — буркнул Виэльди и резким движением отбросил ее руку. — Я сам могу о себе позаботится. А твои заботы мне вообще… — он осекся и отвернулся.

Джефранка мысленно закончила оборванную фразу — «не нужны» или «ни к чему». Это он хотел сказать. И то правда — снова она пресмыкается. Будто это заставит Виэльди ее полюбить…

Андио Каммейра присвистнул. Вот только его насмешек не хватало!

— Княгиня, одно твое слово — и я врежу ему тяжелым отцовским кулаком по нахальной морде.

Ну да, она так и скажет: врежь ему. Чтобы выглядеть совсем уж жалкой. Будто мало быть нелюбимой женщиной, нужно стать еще и ненавистной.

— Доблестный каудихо, — пропела Джефранка, — неужели ты хочешь, чтобы я снова любовалась посиневшим лицом мужа?

Андио Каммейра глянул на нее с изумленной усмешкой, потом вовсе рассмеялся: кто-кто, а он точно не терзал себя из-за смерти Имидио.

— Как ты научилась оборачивать мои слова против меня, а, княгиня?! Я восхищен!

Нужно было что-то ответить, но Джефранка не успела: Виэльди шагнул к ней и сказал:

— Прости за грубость. Просто я сам не свой из-за Имидио.

— Понимаю… — прошептала она.

— Сын, да тебе на диво повезло с женой! — встрял каудихо. — Цени.

Лучше бы молчал, не разрушал те чудесные мгновения, когда муж смотрел на нее с теплотой. Теперь же Виэльди отстранился и, повернувшись к отцу, бросил:

— Я знаю. Ценю.

— Ладно… — Джефранка вздохнула. — Я поняла. Виэльди на несколько дней уезжает, каудихо на несколько дней остается. Вы это пришли сказать? Или есть что-то еще?

Отец и сын переглянулись, а у Джефранки захолонуло в груди, какое-то дурное предчувствие заворочалось в сердце.

— Есть… — вздохнул Виэльди. — Лакора нашли.

— Что?! Где он? С ним все хорошо?

— Нет. Он мертв.

Мертв… Она боялась этого с первого мгновения, когда Виэльди сказал об исчезновении советника. Но одно дело догадываться и опасаться, другое — точно знать.

Дальнейшие слова с трудом доходили до сознания, едва слышались, будто в уши залили вязкую, как кисель, жижу.

«Тело выловили рыбаки…»

«В сети попало…»

«Тело рыбы объели, но по одежде…»

Она не выдержала, закрыла уши руками и закричала:

— Я поняла! Но больше не говорите! Молчите! Он не «тело», он — Лакор. Он единственный, кто меня любил!

Какая она лицемерка… Неужели для нее важнее, что Лакор ее любил, чем сам Лакор, чем его смерть?

Осознать эту мысль всецело она не успела. Известие оказалось таким ужасающим, что скоро в душе остались только боль, только одиночество.

Джефранка покачнулась, отпрянула и споткнулась о стоящую позади скамью. Упала бы, если Андио Каммейра, вмиг вскочив с табурета, ее не удержал.

— Ос-с-сторожнее, княгиня, — сказал он и усадил ее на кровать. — Этого уже не изменить… Даже простых людей убивают из-за нескольких медяков или новых сапогов. А такие, как мы, и такие, как наши приближенные, всегда ходят по краю.

— Я в порядке! — воскликнула Джефранка и отстранилась от Андио Каммейры.

Вообще-то в порядке она не была, но «умные речи» каудихо отчего-то злили. Причем настолько, что она готова была надавать ему оплеух. Конечно, ничего такого не сделала.

Только Виэльди и смог ее успокоить. Подошел и, оттеснив отца, присел рядом и обнял.

— Я знаю, каково терять друга. Знаю, что никакие слова не уменьшают боль.

Да… Он знает, поэтому понимает ее…

Она бы век просидела, прижавшись к Виэльди, но распроклятый каудихо сказал:

— Идем, сын. Нам пора. Руниса позаботится о нашем главном сокровище, — он склонил голову, но и в этом Джефранке почудилась насмешка.

* * *

Имидио был мертв по его вине. Это мучило Виэльди, разумные слова отца не утешали. Тот говорил:

— Имидио взрослый муж, он знал, что делал. За тебя, за меня еще многие будут рисковать жизнями. Кто-то из этих многих погибнет. А можем погибнуть и мы с тобой.

— Знаю. Но Имидио погиб не в бою, а из-за глупой простуды.

— И такое бывает… — пробормотал каудихо, вместе с Виэльди входя в его покои. — Это не повод казнить себя. И не повод срывать злость на мне или на жене.

— Да, я понимаю…

Виэльди опустился на пол, спрятал лицо в руках, отец уселся напротив.

— Если понимаешь, то держи себя в руках. Чувства — дурные советчики, я не раз тебе говорил.

Все, как Виэльди и ожидал: отец учит жизни. Лучший способ поведения — тупо кивать, а после поступать по собственному разумению.

— Ты прав, — Виэльди кивнул, — чувства возобладали.

— Да ты сраный лицемер! — воскликнул каудихо. И как только понял, что его смирение притворное?

— Почему ты так думаешь?

— Ты же мой сын. Я тебя знаю. Почти… Не понимаю только, чем тебе Джефранка не нравится.

— Понимаешь, — Виэльди пронзил отца взглядом. — Прекрасно понимаешь.

Андио Каммейра поморщился.

— Я думал, только моя глупая дочь страдает ерундой. Оказывается, мой глупый сын тоже… Ну ладно Данеска, она девка, ей простительно. Но ты-то? Тем более с женой тебе и впрямь повезло. Не так часто встречаются женщины и красивые, и неглупые, и преданные.

— Ты мог заполучить ее, — огрызнулся Виэльди. — Сам отказался.

— Ты знаешь, почему отказался. Я не мог быть и каудихо, и князем одновременно. А ты еще слишком молод, чтобы занять мое место… Еще и Хашарут… Он и сейчас пакостит, а если бы я в открытую пошел против него, то было бы в стократ хуже.

— Ладно, не объясняй, я понимаю. Но и ты пойми: я не могу себя заставить. Хотел бы, но нельзя по хотению ни разлюбить одну, ни полюбить другую.

Отец покусал губы, почесал лоб, наконец сказал:

— Дурак ты, но что поделать… Однако хватит о девках. Поговорим лучше о наместнике.

Глава 7

В последние две недели Данеска много времени проводила с Хинзаром — они то стреляли из луков, то лепили снежные туннели в ожидании, когда наконец достроят ледяной лабиринт. Определенно, братишка хорошо на нее влиял. По крайней мере степнячка перестала хмуриться и жаловаться на снег и холод. Да вообще стала веселой и дружелюбной. Разве что иногда, под вечер замирала, смотря вдаль. Ее взгляд при этом заполняла такая тоска, что Ашезир, будь он чувствительным ребенком, расплакался бы. Но чувствительным он не был, ребенком тем более, потому в такие минуты держался подальше от жены: вот только ее тоски ему не хватало!

В Империи тоже все было спокойно, как ни странно: Ашезир опасался недовольств, волнений, даже восстаний — но их не было.

Отец мертв, он стал императором, подданные не бунтуют, приняли его как воплощение полубога, жена наконец-то стала терпимой.

Все поводы для спокойствия и радости… Но именно в это чудесное время Змееглавец принес жрицу Ихитшир. Пришлось ее принять — все-таки верховная жрица одного из главных богов.

Она поцеловала руку Ашезира, как полагается, зато потом от вежливости не осталось и следа. Шиа выпрямилась и, чуть ли не вплотную приблизившись, выпалила:

— Божественный, ты помнишь свою клятву на крови? Ту, которую дал Отступницам? Они хотят знать, что ты помнишь ее… Времени осталось мало… слишком мало даже для них…

Ашезир отодвинул жрицу.

— Я помню все, что мне нужно. — На самом деле он давно забыл о своей расплате, но перед Шиа отчитываться не собирался. — Ты здесь при чем? Отступницы тебя попросили?

— Да, божественный. Они прислали послание…

— Почему тебе, а не мне? Ты никак не участвовала в нашем с ними сговоре.

— Не знаю, почему, — она пожала плечами и на миг отвела взгляд.

Что-то здесь не то… Надо подумать, что именно.

— Я тебя услышал, служительница. Есть что-то еще, что ты хочешь сказать? Или спросить? — он в ожидании уставился на жрицу, но та промолчала, затем мотнула головой. — Тогда можешь идти. Рад был тебя видеть.

Шиа поклонилась и, явно избегая смотреть ему в глаза, удалилась. Ашезир же нахмурился и, опустившись в кресло, принялся беспокойно сплетать и расплетать пальцы. Что-то смущало в появлении жрицы. Даже не то, что дочери ночи отправили ее напомнить о расплате… Тревожило скорее, почему именно ее?

А, ладно, в этом он скоро разберется, а сейчас главное не упустить Шиа, не дать ей добраться до храма.

Ашезир позвал стражника и велел ему пригласить сюда мастера-ювелира.

Через несколько минут «ювелир», а на самом деле тайный воин, явился.

— Недавно из дворца вышла верховная жрица Ихитшир, — сказал Ашезир. — Возьми одного-двух своих, задержите ее и заприте в северной башне. Только сделайте все тихо, не привлекая внимания.

— Слушаюсь, божественный, — воин кивнул. — Насчет дальнейшего будут приказы?

Однако, «ювелир» знает свое дело, неспроста интересуется. Немного поразмыслив, Ашезир ответил:

— Да. Выведайте, а если понадобится, то выбейте, что ее связывает с отступницами. Только осторожнее, не убейте, она нужна живой. И проверьте, чтобы у нее не было при себе яда, кинжала или… какой-нибудь шпильки. Ну да ты и сам знаешь.

Воин снова кивнул и ушел.

Теперь можно было выдохнуть спокойно. Правда, лишь для того, чтобы забеспокоиться о другом. О распроклятом обещании, данном отступницам. Мало того, что он понятия не имел, кому сообщить о Вороне, так ведь еще нужно было полюбить жену и добиться любви ответной. Невыполнимо. Снова забыть о клятве? Но вдруг это и правда чревато рабством в посмертии? Как бы обойти обещание и обмануть отступниц?

Ни одной мысли в голове… Решения не видать.

Может, общий ребенок сблизит их с Данеской?

Ага… Только откуда бы ему взяться, если Ашезир почти не бывает с женой, предпочитая наложниц? Вообще это не дело: все-таки Шахензи нужен наследник, а ему — сын.

Вряд ли Данеска сейчас у себя, днем она часто пропадает на улице, уже привыкла к морозам. Но попробовать можно. А вдруг?

Ашезир шагнул к двери смежной комнаты и, даже не постучав, вошел.

Жена была тут — спала, укутавшись с головой в покрывало. Что-то бормотала во сне.

Ашезир сам не понял, что почувствовал — то ли обрадовался, то ли огорчился.

Он снял пояс, положил на скамью и приблизился к кровати. Лег рядом с Данеской, ласковым движением провел по соблазнительным изгибам тела, все еще скрытом под покрывалом. К паху прихлынула кровь, дыхание участилось — надо же, он и не думал, что не очень-то любимая жена возбудит так быстро. Видать, это потому, что и впрямь давно с ней не был…

Она проснулась, рывком подняла голову и, оглянувшись через плечо, вскрикнула.

Ашезир вскочил с кровати, отпрянул аж на несколько шагов и прорычал:

— Сожри тебя змеи, ты еще кто такая?!

Незнакомая девица сонно хлопала глазами и, похоже, едва понимала, кто перед ней. Ашезир же не мог понять, кто эта нахалка, посмевшая валяться на ложе императрицы.

Жар теперь ярился не только в паху, но и в голову ударил. Ашезир чуть не задохнулся от гнева. Подлетев к девице, он схватил ее за предплечье, выдернул из кровати и оттолкнул. Силы не рассчитал, и паршивка врезалась спиной в стену. Поделом!

Нет, ну что за наглость?! На ней еще и Данескина сорочка! Он хорошо помнил это одеяние из синего шелка с серебристой вышивкой.

— Зараза! — Он метнулся к девице, дернул ткань и процедил: — Снимай сейчас же. Где твоя собственная одежда? И где императрица?

Нахалка наконец соизволила открыть рот:

— Б-божественный… — Ага, все-таки узнала его. — Моя одежда вчера порвалась… вчера вечером… Императрица дала мне свою… и позволила выспаться в своей кровати.

С Данески станется, степнячка же. Хотя пора бы ей уяснить, что ложе и одеяния династии священны — даже истрепанную одежду никому не отдают, а сжигают в храме Гшарха на божественном костре. Даже для любовных забав с наложницами есть отдельное ложе. И рабам, и слугам, и подданным известно об этом, они никогда бы не посмели, а позволение императоров приняли бы за проверку. Эта же посмела… Не знала? Или настолько нахальна? Если пойдут слухи, что некто воспользовался священным — а рано или поздно они пойдут, если не пресечь позор сейчас, — то и среди знати, и в народе расползутся срамные байки. Люди начнут шептаться, смеяться…

Девица медлила, Ашезир прикрикнул:

— Снимай! Быстро.

Наконец она послушалась. Густо покраснела, но стянула сорочку. Ашезир выхватил ее и швырнул в пламя камина. По комнате разлилась вонь, ядовитыми щупальцами заползла в ноздри. Об этом он не подумал, а зря. В носу защекотало, в горле запершило, он расчихался. Проклятье! Ладно хоть запах быстро рассеялся, беды не случилось. Отдышавшись, Ашезир снова повернулся к девице и спросил:

— Кто такая?

— Рабыня императрицы, божественный.

Почему он ни разу ее не видел? Или видел? Что-то знакомое все же чудится… Не та ли это танцовщица с лентами, которую Данеска выкупила на недавнем пире? Тогда понятно. Рабыня — дикарка, она не знает, что можно, а чего нельзя. Гнев немного улегся.

— Где сама императрица?

— Ушла на п-прогулку с п-принцем.

Заикается. Боится. Правильно боится.

Она по-прежнему отводила глаза, а щеки становились все краснее. Однако закрыть свое тело рабыня не пыталась. Тоже правильно — нет более жалкого зрелища, чем женщина, тщетно прикрывающая себя руками.

Хотя этой и краснеть не стоит: можно подумать, император позарится на рабыню с пегими волосами, когда у него есть роскошные златовласые наложницы. Хотя… в паху все еще полыхает, несмотря на гнев. А может, именно из-за гнева? Выплеснуть бы.

Ашезир снова оглядел девицу.

Тело красивое… Данеска где-то бродит. За одной из наложниц еще послать нужно, пока она придет… Рабыня же есть здесь и сейчас, трогательно-испуганная, а на коже мурашки — от волнения, не от холода: в покоях жены жарко натоплено.

Ашезир скользнул руками по шее девицы, потом между грудей и ниже — по животу и бедрам. Она задрожала, напряглась, но противиться не посмела.

— Идем, — он взял ее за запястье, потянул к двери и, усмехнувшись, сказал: — Считай это наказанием. Ну или прощением. Как тебе больше по нраву.

Судя по виду, ей ни то, ни другое не было по нраву. С одной стороны, это неприятно… Единственная женщина, кого он брал против воли — жена. С другой стороны, вроде и особого недовольства девица не выказывала, послушно шла следом. Почему она это делала — из страха или надежды на лучшую жизнь, — неважно.

— Раздень меня, — велел Ашезир, когда они оказались в его покоях.

Зачем велел? А просто хотелось, чтобы она засмущалась еще больше. Она и засмущалась. Распахнув золотисто-карие, растерянные глаза, посмотрела на него и тут же отвернулась. Затем коснулась верхней пуговицы его кафтана, но дрожащими пальцами не сразу смогла ее расстегнуть. Ашезир ждал. Когда девица справилась с первой пуговицей, дело пошло быстрее. Кафтан оказался на полу, а призывно-обнаженная рабыня отошла на шаг и застыла.

— Дальше, — шепнул Ашезир.

Помедлив, она ухватилась за подол рубахи, потянула вверх, а он поднял руки и слегка нагнулся, чтобы у нее получилось стянуть эту распроклятую рубаху, от которой ему не терпелось избавиться. От штанов хотелось избавиться тоже, причем не скоро, а прямо сейчас! Однако он терпел и с прежним спокойствием сказал:

— Дальше…

Определенно, эта игра ему нравилась.

Пора завести себе еще одну наложницу — стеснительную, пугливую, а не сладострастно-смелую, как Хризанта. Вообще-то сначала Хризанта тоже была до умиления скромной, но это было так давно…

Надо завести… Только не эту дикарку, а беловолосую заморскую деву. Хотя сейчас и дикарка сойдет.

Как волнующе она развязывает непослушными пальцами тесемку на его штанах… Ткань натянулась на давно воспрянувшей мужской плоти, девице пришлось коснуться ее пальцами. Ашезир с наслаждением вздохнул, рабыня вскрикнула и отдернула руку.

— Продолжай…

Невольница продолжила — штаны упали к щиколоткам.

Пожалуй, хватит с нее испытаний, уже и так вся дрожит. Кажется, не знает, куда себя деть от смущения. Завязки на ботинках Ашезир, ладно уж, сам развяжет. Хотя неясно, почему плясунья, трясущая телом перед множеством мужей, такая пугливая… Может, потому что он император, а она до пира предлагала себя только простым воинам? Ну… тогда ей повезло.

Ашезир сбросил ботинки и штаны, поднял девицу за плечи, сжал в ладонях ее груди, а губами прильнул к губам. Затем усадил в кресло и, раздвинув ее ноги, закинул на подлокотники. Вот тут рабыня вдруг не выдержала — всхлипнула и закрыла вожделенно-алую промежность ладонями.

Какая сладко-пугливая!

Ашезир отодвинул ее руки.

— Успокойся, — он тихо засмеялся. — Я лучше, чем плеть. И уж точно нежнее.

Он провел языком по внутренней стороне ее бедра, девица вздрогнула, охнула… Можно бы еще ее приласкать, но уже мочи нет терпеть.

Ашезир шире развел ее ноги и вошел в извечно женское — влажное, горячее, тугое. Глубже, еще глубже… Внизу все горит, пульсирует. Быстрей бы извергнуть это пламя, освободиться от него, чтобы по телу разлилась истома и ни с чем не сравнимая тяжелая легкость, приятная слабость! Разлилась так, чтобы лень было поднять руку или ногу, даже повернуть голову…

— Хорошая моя… — шептал Ашезир. — Как хорошо…

Еще раз проникнуть в тайное, женское, всепоглощающее! И снова, и снова, и снова! Еще, еще, еще…

Как вулкан, как родник, пробившийся из-под земли, выплеснулось все: и усталость, и тревоги, и яростное вожделение.

— Милая… сладкая, — шептал Ашезир, покрывая поцелуями ее плечи, подбородок, губы, влажные щеки…

Влажные? Да. И соленые.

Он провел пальцами под веком рабыни. Так и есть: слезы.

— Почему ты плачешь? — отстранившись, спросил Ашезир. — Разве я был груб? Разве сделал тебе больно?

Девица промолчала, только подтянула коленки к груди, обхватила их руками и уткнулась в них лицом.

Ашезир недоумевал, пока не глянул вниз. На его бедрах застыли — уже застыли, — темно-красные разводы.

— Ясно, — пробормотал он. — Ты была невинна. Наверное, я сделал тебе больно. Не хотел… Сильно больно?

— Вообще не больно, — рабыня замотала головой, не отрывая лицо от колен.

Между ее сжатых, но притянутых к груди ног призывно пламенело… Все еще призывно. Выждать бы чуток — и снова…

— Ты же танцовщица, — бросил Ашезир.

— Да…

— И как умудрилась до сих пор оставаться девственницей?

Некоторое время девица молчала, потом прогнусавила:

— Хозяин хотел продать мою невинность подороже…

Что ж, ему это удалось. Ашезир отдал за прихоть Данески столько монет, сколько дал бы за коня или меч — далеко не все рабыни того стоят. Уж точно не эта. Да только она об этом не знает, ни к чему унижать ее этим знанием.

Ашезир поднял девицу с кресла и сказал:

— Он прогадал: ты стоишь куда больше, чем за тебя заплатили. Ну же, не плачь…

Он оглянулся, взгляд упал на серебряный браслет. Несколько мгновений — и Ашезир схватил его со стола и защелкнул на руке девушки.

— Вот, это тебе.

Девице следовало обрадоваться и улыбнуться, а она только повертела браслет на запястье и еле слышно сказала:

— Спасибо, божественный.

— Хм… Ладно, можешь идти.

Она вскинула голову и выпалила:

— Я не могу!

— Что?!

— А вдруг императрица вернулась? Я не могу. Лучше отправь меня на скотный двор!

Ашезир рассмеялся и заглянул в смежную комнату: пусто.

— Нет ее. Иди.

— Нет! Я голая! Императрица все поймет! Лучше отправь на скотный двор!

Вот забава! Теперь ему о рабыне беспокоиться? Хотя Данеске и впрямь знать не стоит. Хоть он и не особенно скрывал от нее свои развлечения, но показывать их так явно тоже ни к чему.

Ашезир выглянул за дверь, выходящую в коридор.

— Найди и принеси любую длинную женскую рубаху, — велел он стражнику. — Первую, которую найдешь. Главное, побыстрее.

В глазах мужчины мелькнуло удивление — только. На лице оно не отразилось.

Уже через несколько минут рубаха была у Ашезира.

— Держи, — он сунул ее рабыне. — Скажешь, что я заставил тебя переодеться. И запомни: больше никогда не смей надевать одежду императрицы или валяться на ее ложе. Даже если она разрешит. Поняла?! — Ашезир сжал подбородок девушки. — Узнаю — получишь плетей столько, что живого места не останется. Даже мои наложницы так не наглеют.

— П-поняла… Я… божественный… я теперь что, твоей… шлюхой буду?

Ашезир чуть не рассмеялся — сдержался в последнее мгновение: он ведь не хотел унижать эту дуреху.

— Ты очень милая, — он погладил ее по щеке. — Но нет, ты не станешь моей шлюхой… моей наложницей. Для этого нужно большее, чем оказаться в нужное время и в нужном месте. Ты у меня на один раз, не беспокойся. А теперь иди, — Ашезир подтолкнул девицу к Данескиным покоям.

Как ее зовут? Он даже не спросил. Впрочем, какая разница?

* * *

На улице совсем похолодало, снег скрипел под ногами, как свежесшитые ботинки.

Данеска не отказалась бы от нескольких пар ботинок сразу, только бы не мерзли пальцы ног. Руки зябли тоже, несмотря на теплые рукавицы. Зато было так весело бегать, перекликаться и догонять друг друга в ледяном лабиринте, сквозь полупрозрачные стены которого пробивались желтые и рыжие огоньки! Она даже огорчилась, когда наставник принца велел тому вернуться во дворец. Это значило, что и ей надо возвращаться, причем к вечерней трапезе…

Брр… Там придется сидеть, улыбаться, лицемерить и льстить, говорить ни о чем. А до этого надеть распрекрасную, но неудобную одежду, вытерпеть, пока служанки потерзают ее волосы, убирая в прическу и приговаривая: влажные они у тебя, моя императрица, не слушаются.

Ну конечно влажные! От пота. А как иначе? Без шерстяной шапки, подбитой мехом, в этих ледяных землях не походишь — уши мерзнут. И как Ашезир умудряется? На голове мужа, даже когда он долго на улице, только тонкая шапочка, на голове принца тоже. Нет, она так никогда не сможет. Хватит с нее онемевших пальцев. А то еще простудится, как в детстве: тогда она плавала в речке, а в ухо попала холодная вода. Почти месяц Данеска с ума сходила от боли, ухо словно иглой прокалывали, даже спать было невозможно, пока вторая мать не напоит зельем. Снадобье снимало боль, зато чудилось страшное — то стены падали на грудь, то в углу хохотали мертвецы и духи, простирая к ней искореженные пальцами, скрипя «убьем… изувечим…» Только натерпевшись ужаса Данеска и засыпала. А может, просто теряла сознание. И ведь никому не жаловалась, как ни странно… Ни отцу, к которому всегда бежала похныкать, даже просто разбив коленку, ни брату, который всегда целовал в темечко и говорил: пройдет, мышка-малявка…

Интересно, и почему не жаловалась? Ей же всегда нравилось, когда о ней заботятся. Хорошо быть оберегаемой дочерью, женой, сестрой, любимой — и чтобы с неё при этом никакого спроса. Главное, не дожить до старости — иначе кто станет оберегать?

Тьфу! Какие глупые мысли!

Хинзар в сопровождении воина-наставника уже скрылся во дворце, а она все еще топталась снаружи.

А ведь принц такой же, как она… Его берегут, лелеют — и он ничего не решает даже в собственной жизни. Не потому ли Данеска с ним подружилась? Но Хинзар — мальчишка, а она взрослая. Может, пока ее порывы и легкомыслие милы… Но как они будут выглядеть, когда на смену молодости придет зрелость?

— Бред! — крикнула Данеска, сама от себя не ожидая, и топнула так сильно, что от пятки к колену прокатилась боль. Оглядевшись, повторила тише, почти прошептала: — Бред… Ерунда…

* * *

Распахнув дверь, она ворвалась в покои, стянула шапку и отбросила ее в угол.

— Ох, Илианка, ну какие глупые мысли пришли мне в голову! — выпалила она с порога и рассмеялась. — Я чуть не окоченела, пока их думала!

Илианка не откликнулась. Одетая в некрашеную шерстяную рубаху, она сидела у сундука, прислонившись к нему спиной. Только через несколько мгновений подняла глаза, но тут же закрыла их руками.

— Прости… — застонала она. — Я не хотела.

— Эй! — Данеска опустилась возле нее и спросила: — Что с тобой? Что случилось? Почему ты не в кровати? Почему в… этом? — она потерла между пальцами колючую шерсть.

— Прости… — повторила девушка.

— Да в чем дело?! — Данеска вскочила и уперла руки в бока. — Живо говори! Я приказываю!

Илианка молчала так долго, что Данеска потеряла терпение и рявкнула:

— Ну!

— Император приказал надеть это и уйти с ложа.

— Ясно… — протянула Данеска. — Ох уж эти шахензийские обычаи! Очень неприятные, да. Но за что ты извиняешься? И… почему у тебя веки красные? Ты плакала? Почему? Император был слишком груб?

Илианка опять молчала, Данеске опять пришлось прикрикнуть:

— Отвечай!

— Только сначала… был груб. А потом… вот, — она вытянула правую руку и опустила голову еще ниже. — Прости… Я не хотела.

Данеска покрутила браслет на запястье Илианки. Серебро с выгравированным узором… Ясно, откуда. И украшение, и недомолвки девушки с ее же извинениями обо всем сказали: Ашезир добрался и до верийки! Данеска так хотела ее уберечь, да не вышло. Точнее, она просто ничего для этого не сделала. Только поселила в своих покоях и дала свою одежду вместо той, которую разорвал один из ночных стражников, когда зажал девушку в темном углу. В тот раз Илианке удалось вырваться, но то был простой стражник. Императору же она, разумеется, не могла противиться… И Данеска не противилась, даже когда он был принцем: так, огрызалась по мелочи, но это не считается.

— Милая… — Данеска присела рядом с верийкой. — Ты ни в чем не виновата. Просто Аше… Просто император любит женщин.

Вообще-то подмывало сказать «просто Ашезир — потаскун», но нельзя. К тому же сама Данеска, если подумать, тоже потаскуха: неверная жена, блудившая с неверным мужем, да еще якобы братом. Любовь? А кто ее видит? Кто в нее верит? Даже отец — самый близкий для нее и Виэльди человек, не верит, считая блажью: мол, поболит и пройдет.

— Слышишь? — повторила Данеска. — Ты ни в чем не виновата. Скорее уж моя вина, что не предупредила ни о запрете спать в моей одежде и на моем ложе, ни о… любвеобильности императора. Не подумала, что он войдет просто так, не постучав, не услышав отклика… До сих пор он всегда стучал…

Илианка плотнее прижала руки к лицу и — разрыдалась. Кажется, теперь от облегчения. Данеска гладила ее по голове и утешала, как могла. Лишь бы подруге стало легче — да, подруге! Пусть она рабыня, но на самом деле единственный понятный и близкий человек. Илианка знает широкие равнины! Степное солнце жгло ее кожу, ветер сушил лицо, она слышала топот диких табунов, она видела сугробы только на горных вершинах. Снег не скрипел у нее под ногами, пока она не оказалась в Шахензи, как и Данеска… И пусть Илианка — верийка, пусть талмериды и верийцы никогда не жаловали друг друга… Это там, за морем, они недруги, а здесь, вдали от родины, один народ — равнинный.

— Успокойся же… Ну что тебя гложет? Ты же спокойно говорила, что тебя должны были отдать сначала одному, потом другому… Что они могли оказаться заразными… Ну же! Лучше уж император и один раз — от следующих я тебя уберегу, обещаю!

— Не в этом дело…

— В чем же?

Илианка вскинула голову, ее глаза засверкали.

— Он смотрел на меня, как на никчемую! Он сказал, что я даже его шлюхой быть недостойна! Он просто взял меня, потому что я оказалась под рукой! Нет… под ногой… Валяется — почему бы не подобрать жалкую? Сначала рассматривал меня, обнаженную, с этакой брезгливой гримасой… Потом снизошел, оказывая честь… Будто я… не знаю… не женщина, даже не рабыня, а… — девушка оборвала фразу. — Наверное, ты думаешь, что я обнаглела… Я и сама так думаю… Ведь я предназначалась для многих, а тут сам император… Сама не понимаю, почему чувствую себя такой униженной…

Зато Данеска понимает… Что-что, а это Ашезир умеет: в любовных играх заставить женщину ощутить себя чуть ли не уродиной, которую он берет просто потому, что так надо, или потому, что хочется поскорее сбросить семя. Неизвестно, как уж там приходится его постоянным наложницам, но Данеска вполне испытала его пренебрежение. Единственный раз, когда чувствовала себя рядом с мужем желанной и красивой — это когда танцевала перед ним во хмелю. И то он сначала принял ее за незнакомку.

— Да он со всеми так, — фыркнула Данеска. — Не волнуйся. У него только две… ну или три постоянные наложницы. Я не знаю точное число, потому что они как две, ну или три капли воды похожи. Все бледнокожие, пышногрудые, с белыми волосами и светлыми глазами. Просто у А… у императора свои предпочтения…

* * *

— Ну что, как наша… гостья? — спросил Ашезир тайного воина, когда тот вошел — под видом ювелира, как обычно. — Разговорилась?

— Да, божественный. Почти разговорилась. — Ашезир вопросительно приподнял брови, и мужчина пояснил: — Она сказала, что кое-что поведает лишь тебе. Остальное же я могу…

— Не стоит, — Ашезир остановил его взмахом руки. — Мне все равно с ней беседовать, так пусть сама и говорит. Сильно вы ее покалечили? На лице следы остались?

— Увы, — воин понурился. — Пришлось слегка… покалечить. А иначе она отказывалась. Скала гранитная, а не женщина.

— Так я и думал… Что ж, пусть скроет лицо покрывалом, чтобы никто не увидел следов, и придет ко мне.

Ожидание было мучительным. Время не летело и не шло, а плелось. Наконец на пороге появилась Шиа. Застыла у входа, и лишь когда Ашезир велел подойти ближе, сделала несколько шагов вперед, заметно хромая.

Ей просто ушибли ногу, или сломали, или вывихнули?

Ашезир, не вставая с кресла, вытянул руку. Женщине пришлось еще приблизиться, чтобы припасть к ней в поцелуе. Сделала она это через силу, но не потому, что не хотела — по выражению лица было видно: ей просто больно. Сама виновата. Не стоило с ним играть, даже пока он был принцем. Отец вот доигрался…

— Говори, — велел Ашезир. — Что тебя связывает с отступницами? В чем ты меня обманула?

Она молчала, но недолго.

— Только в том, что моей расплатой с отступницами была не жизнь моего сына… Наоборот: за его жизнь я заплатила тем, что передала тебе напоминание… о твоей собственной клятве… И за это меня так… — она указала на свое лицо в кровоподтеках, затем обнажила ноги в еще более жутких кровоподтеках.

Ашезир содрогнулся. Уж он-то знал, каково быть избитым и униженным, но ничем не выдал ни легкого сочувствия, ни понимания. Император должен владеть своими чувствами, ну или убедительно притворяться, что владеет.

Он брезгливо поморщился и, махнув рукой, бросил:

— Не свети передо мной своими ляжками. Единственное, что меня волнует — правда. Именно ты рассказала мне о дочерях ночи… Не думай, что я поверю, будто твоя расплата была только в том, чтобы напомнить мне о моей. Слишком уж легко для тебя. Давай, говори правду, если хочешь жить и… может быть, даже сохранить свое положение.

— А такое возможно? — Шиа попыталась усмехнуться разбитыми губами.

— Все возможно… Менять верховную жрицу не очень удобно: нужно искать преемницу, нужно все объяснять народу… Я бы хотел сохранить прежнюю верховную… если она сама захочет.

На лице Шиа читалась борьба между надеждой и недоверием. Жрица явно сказала палачам не все: на то она и жрица — многие муки способна вытерпеть. Однако до крайности доводить не хочется, ведь эта женщина еще может пригодиться, причем как союзница, пусть и вынужденная.

Ашезир поднялся с кресла и, мягко сжав плечо Шиа, усадил ее на обитый сукном стул.

— Тебе тяжело быть на ногах и разумно мыслить в таком состоянии. — Он улыбнулся. — Может, сидя, ты лучше поймешь, что я предлагаю? А ведь я предлагаю все! С тебя же требуется лишь правда.

Женщина раздумывала лишь несколько мгновений — понятно, выбор-то невелик.

— Обещай… клянись… Если я скажу всю правду, то ты не тронешь моего сына. За себя, как видишь, не прошу…

— Конечно. Обещаю… Ну и клянусь, да. Говори.

Жрица вздохнула несколько раз, посмотрела в стену и наконец повела рассказ.

— Мой сын заболел… Ему тогда было всего одиннадцать зим. Он задыхался, он кашлял кровью… иногда ногтями раздирал горло… Магия Ихитшир не помогала. Тогда я тайно отправилась к отступницам. Они дали мне снадобье… и они не назначили цену. Они сказали: придет время — мы придем за услугой…

Она умолкла, закрыла лицо руками. Ашезир прикрикнул:

— Ну! Дальше!

— Дальше? — она горько поджала губы. — А дальше десять лет от них не было ни единого известия. Я уж и думать забыла. А потом сон… Они сказали, что время расплачиваться. Сначала я не поверила — вдруг всего лишь сон? Да только на моего сына снова напала та болезнь. И на моих внуков тоже… — снова она замолчала и опустила голову.

Если не лжет, то сложно ее не понять. Даже его, Ашезира, матушка сделала бы, пожалуй, ради сыновей многое, хоть и находилась столько лет вдалеке. Однако ни искорки понимания жрица не должна углядеть в его взгляде.

— Ну и? Ты все еще не перешла к сути.

— К сути… Да… — пробормотала жрица. — Только знай, что мой сын ни при чем… он ничего не знает.

— Ладно-ладно, давай уже говори.

— Отступницы сказали, что я должна привести к ним принца-наследника. Как угодно, а привести. Я и привела…

Ашезир потерял дар речи. Он уже знал ответ на вопрос и все же спросил:

— Как бы ты меня привела, если бы Данеску не отравили?

Шиа глянула на него с вымученной усмешкой и шепнула:

— Потому ее и отравили…

Ашезир хоть и догадался, но все равно, услышав признание, не выдержал. Звон оплеухи взрезал тишину, голова жрицы мотнулась назад, стул чуть не опрокинулся.

Смысл? Ее уже били и долго. Зря Ашезир не унял ярость.

— Прости, не сдержался. Но мы все еще можем договориться. Ты отравила Данеску?

— Не лично… нашла людей. Но да…

— А если бы я не позвал жреца Гшарха и тебя?

— Я бы сама пришла.

Вот неспроста ему еще тогда показалось, что Шиа, несмотря на свои предостережения, слишком быстро открыла, кто такие отступницы и что им нужно. А что им нужно? Зачем им Ашезир? Зачем его любовь к Данеске? Почему он, именно он, должен передать непонятно кому тот бред о Вороне?

— Зачем этим ведьмам понадобился я? Говори!

Жрица побледнела и рухнула на колени.

— Божественный, молю! Не трогай моего сына, моих внуков! — запричитала она. — Я не знаю, не знаю! Я даже не знаю, какой расплаты они от тебя требовали!

Похоже, не врет… Но другой вопрос интереснее.

— А почему отступницы до сих пор не главные жрицы? С такими-то чудесами…

Вот теперь Шиа не растерялась: напротив, поднялась, хоть и с трудом, с колен, уселась обратно на стул.

— Радуйся, божественный, что они не хотят быть верховными жрицами, что им не нужна власть над империями. Иначе… — она отвела взгляд. — В общем, радуйся. Они служат не богам и не духам — другим сущностям. Страшным сущностям… Тем, кого называют древними.

— Кто такие эти «древние»?

— Не знаю… Ведь я не отступница. Только название и знаю… и все…

— Как ты отравила Данеску?

— Я верховная жрица Ихитшир. Мне верят даже императоры… то есть верили. Я готовила женское снадобье для твоей жены… Поэтому смогла подлить яд.

— Постой-постой… — Ашезир помотал головой и вскинул руки. — Тогда почему исчез поваренок и убили служанку прямо в темнице?

— Для того, чтобы все подумали, будто во дворце завелся изменник. Но не в то, что это я.

— Бывший император тебя не допрашивал? Не может быть.

— Допрашивал. Но поверил мне. Ведь и ты поверил… Сначала.

— Да… сначала. Тебе не стоило приходить с посланием от дочерей ночи во второй раз. Тут бы и у последнего глупца возникли подозрения.

— Да… Просто я так надеялась на силу отступниц, что думала, ты не догадаешься. Сейчас же понимаю… — она запнулась и потупилась.

— Что понимаешь?!

Жрица медленно подняла голову и процедила:

— Понимаю: они хотели этого. Хотели, чтобы ты понял, узнал их силу. Они сделали меня орудием… А все для того, чтобы ты выполнил их желание. Хотя… может, и ты всего лишь орудие…

— Похоже на то… — пробормотал Ашезир.

Ну да, ведь и ему велели сказать кому-то, кто-единственный-может-разбудить-спящего, чтобы разбудил этого спящего. Подразумевалось, что Ашезир сам поймет, кому именно и что сказать. Он по-прежнему ничего не понял, но это полбеды. Ему же еще Данеску полюбить нужно, а это еще сложнее. Вот же погань!

Ладно, об этом он еще подумает. Надо подумать, если чары отступниц не шутка.

— Я понимаю, что жизни сына и внуков для тебя важны, — протянул Ашезир. — И все-таки: ты предала династию, ты предала потомков великого Гшарха. Знаешь, чем это грозит?

— Божественный… Мой сын не знает о моем преступлении.

— Да понял я уже!

Ашезир отошел к столу у окна, достал из футляра пергамент и растянул по поверхности, придавив по краям мраморными фигурками крылатых дев. Пододвинув чернила и перо, подлетел к жрице и подтолкнул ее к столу.

— Пиши! — велел он. — Пиши обо всех своих преступлениях. И об обмане моего отца, и о сговоре с отступницами, и о попытке отравить императрицу, и о том, что убила ни в чем не повинных поваренка и служанку. Кстати, кто их убил по твоему приказу? Их имена тоже напиши.

Шиа взметнула настороженный взгляд.

— Что? — хмыкнул Ашезир. — Хочешь жизни своему сыну, пиши.

И она написала. Перечитав, Ашезир удовлетворенно кивнул и пододвинул ей второй пергамент.

— Теперь переписывай все то же самое.

И снова женщина послушалась: ну а куда ей деваться?

Ашезир помахал листами в воздухе, высушивая чернила, затем скрутил листы в трубку и убрал их в кожаный футляр.

— Благодарю, о, служительница Ихитшир. Мои подданные проводят тебя в покои, где ты оправишься от своей хвори.

— Ч-что со мной будет? Дальше что будет? — спросила Шиа.

Она что, не поняла? Вроде Ашезир ясно дал понять… Неужели такая недогадливая? Тогда через пару-тройку лет надо подумать о замене. Ну или даже раньше: глупые союзники куда опаснее умных врагов.

— Ты признание написала? Да. Стоит мне показать его вельможам… — Ашезир сделал многозначительную паузу. — Но я не желаю видеть ни тебя, ни твоих внуков и сына обезглавленными или повешенными. Живыми вы мне приятнее. Просто отныне делай то, что я скажу — и все будет хорошо. Сейчас придешь в себя, а потом с честью, обласканная божественным потомком, вернешься в свой храм. А внуков пришли ко двору. Я их пристрою. Теперь уяснила?

— Да, божественный.

Лицу жрицы вернулось осмысленное, даже коварное выражение. Может, не стоит ее менять? Понятно, что ее слабое место, как и у многих женщин — дети и внуки. Пока они в руках Ашезира, она будет верна…

Но дальше что? Что делать с отступницами, на них как найти управу?

Сейчас он ничего не придумает: завтра военный смотр, а значит, этим вечером нужно дышать целебными отварами, уткнувшись лицом в деревянный таз и изнывая от скуки. Это чтобы завтра не опозориться перед войском: а то бывало, что в разгар скачки он начинал задыхаться и сползал с коня. То, что простительно принцу, непозволительно для императора. У потомка бога нет права на слабость.

* * *

Воинский смотр прошел неплохо. Ашезир даже выдавал воинственные кличи — в груди не спирало, в горле не першило, в носу не щипало. Повезло, что стоял лютый холод, в котором ни одной пылинки не было, даже прошлогодние листья и семена-сережки заиндевели и сосульками застыли на ветках.

Он вернулся во дворец, когда темнота уже несколько часов царила над Шахензи. Думал позвать Хризанту, чтобы вознаградить себя за дневной успех, но понял, что ни на что не способен, даже на развлечения.

Спать. Только спать.

Он не стал противиться усталости: пусть ляжет раньше обычного, зато и встанет раньше и отдохнувшим.

Быстро переодевшись в ночную рубаху, Ашезир отправился в кровать.

Уютная полудрема покачивала на волнах, дневные мысли и тревоги смешивались с сонными видениями… Тело дернулось, будто подскочило на ложе, а сон стал слаще.

Перед взором проносились зеленые травы, цветущие поля, а он не задыхался, мчась за стройной девицей. У нее почему-то были синие волосы. Она бежала легко, едва касаясь земли. Потом вдруг остановилась и затопала. Ашезир уже догнал ее, обхватил… Она же все топала, ударяя пятками о землю.

«Прекрати!» — хотел он крикнуть, но язык не двигался, а стук продолжался.

И продолжался, и продолжался…

Ашезир вскочил, помотал головой.

Какой неприятный сон!

Стук продолжался… Он исходил из смежной комнаты.

Данеска! Ну чего ей надо?!

Ашезир слез с кровати, потер глаза и поплелся к двери. Все-таки дурацкий закон, что император (да и принц тоже) только сам может открыть эту проклятую смежную дверь…

— Данес… — начал он и осекся.

Перед ним стояла не Данеска, а та ее рабыня-прихоть, которая совсем недавно попала ему под руку.

Не дав время возмутиться, девица затараторила:

— Божественный, императрицы до сих пор нет! А она говорила, что к закату вернется! Она с утра ушла… Но никто меня не слушает, ведь с ней охранник! Но императрица всегда возвращалась в обещанное время!

Первым побуждением было отвесить рабыне оплеуху, но слова «всегда возвращалась в обещанное время» заставили передумать. Данеска и впрямь часто бывала несносна, но если обещала быть в определенное время у себя, то была. А тут ночь на дворе… В это время Хинзар уже спит. Значит, она не с ним. Либо с ней что-то случилось, либо она по-глупому попыталась сбежать к брату-любовнику. В любом случае надо выяснить.

— Куда она с утра отправилась?

— Так с принцем куда-то, божественный.

— Ясно, — буркнул Ашезир и захлопнул дверь перед лицом девицы.

Все это чепуха, наверное… Мало ли где Данеска. С нее станется и стоять на летней террасе, смотреть на звезды.

А может, и не чепуха…

Спросить у Хинзара, когда в последний раз видел Данеску?

Нет, пока бесполезно будить мальчишку. Наверняка жена найдется где-то во дворце. Рабыня просто побоялась искать императрицу в столь позднее время. Неспроста же другие слуги, рабы, да и охранники не волнуются.

Размышляя об этом, Ашезир поймал себя на том, что натянул штаны, надел верхнюю рубаху и вот уже вдевает руки в зимний кафтан из толстой шерсти.

Ну ладно, раз уж оделся, надо поискать. То-то смеху будет, когда найдет! Сам же первый и посмеется.

Увы, посмеяться не пришлось. Все, кто видел Данеску, видели ее выходящей из дворца вместе с принцем. Вернулся принц один…

Куда идти? Поискать жену в саду? На подворье? Среди ледяных скульптур, которые ей так нравились? Или сразу спросить у Хинзара?

Но что мальчишка может сказать? Что императрица решила остаться снаружи?

Ашезир подозвал стражника и вместе с ним вышел из дворца.

Мишени, установленные у стены, продырявлены стрелами — ясно, Данеска здесь была, но сейчас ее тут нет. У внешних ворот, ведущих на площадь столицы, ее не видели. Среди ледяных статуй, где нежные любовники прятались от родителей, а изменники — от супругов, тоже.

Еще есть ледяной лабиринт, но там у нее точно блудить не получилось бы: вход туда и выход оттуда охранялись, кто попало ни войти, ни выйти не мог…

Да где же она?! Где?!

Легкая тревога переросла в волнение, волнение — почти в панику.

Ашезир все-таки вошел в ледяной лабиринт — от безысходности.

Стражник освещал путь факелом, хотя в этом не было нужды: тем и великолепен лабиринт, что огни за его стенами проникают сквозь лед, освещая.

Они прошли больше половины туннеля.

Все, хватит, пора обратно. Тут тоже ничего…

— Возвращаемся, — бросил он стражнику.

Тот послушался, развернулся, но вдруг вскрикнул:

— Божественный! Там!

Ашезир обернулся: за поворотом и впрямь что-то темнело. Он шагнул в ту сторону.

Данеска!

Лежит лицом вниз — на ледяном ложе, в окружении ледяных стен. Мертва?

Он позже это выяснит! Нет времени припадать к ее груди или подносить ко рту лезвие кинжала!

— Помоги! — крикнул он стражнику.

Вместе они вынесли Данеску из лабиринта, занесли во дворец, а затем и в покои Ашезира. С теми, кто стоял на охране ледяного туннеля, он разберется позднее, сейчас точно не до того.

— За лекарем, быстро! — крикнул Ашезир и, не дожидаясь ухода стражника, принялся раздевать Данеску.

Заиндевевший, подбитый мехом плащ, несколько слоев теплой шерстяной одежды…

Как она умудрилась замерзнуть?

Не сейчас… Не сейчас об этом думать!

Раздев жену, он бросил у камина суконное одеяло, положил ее на это ложе, затем скинул кафтан, верхнюю рубаху, ботинки и, пнув смежную дверь, распахнул.

Данескина прихоть была там — сидела, прислонившись к кровати, распахнув испуганные глаза.

— Сюда иди. Быстро! — велел Ашезир.

Она послушалась, но как-то несмело.

— Раздевайся! Живо.

В это время Ашезир уже сам разделся.

— Что… вот прямо так?.. А императрица где?..

— Раздевайся, дура! — крикнул Ашезир.

Девка отпрянула. Кажется, даже приготовилась сопротивляться. Уже подмывало самому разорвать на ней одежду и бросить горячее тело к Данеске, но — о чудо! — рабыня наконец уяснила что к чему. Увидела госпожу у камина и тут же стянула свои платья, бросив их здесь же, у ног.

— Со спины укладывайся, — велел Ашезир.

Она улеглась, он тоже. Сверху прикрыл и себя, и жену, и рабыню шерстяным покрывалом.

Теперь жизнь Данески не зависела от лекаря: жена либо отогреется от их с рабыней тел, либо нет. Зато здоровье зависело от него… может быть, зависело. Бедная Данеска! Сначала ее травили, потом Ашезир заставлял ее пить изгоняющие жизнь травы. Теперь она лежала на льду неизвестно сколько времени животом вниз…

Выжила бы… а уж наследников как-нибудь найдут. Только бы выжила! Даже не ради союза с каудихо, а просто так…Не хотелось этой дурочке смерти, да и братишка к ней привязался. И сам Ашезир, если подумать.

Ее тело — ледяное, его — горячее. И тело безымянной рабыни, надо думать, тоже горячее.

Вошел лекарь — русоволосый рябой муж. Язвенную хворь он пережил и, как говорили, сам себя вылечил. Видимо, неспроста считался одним из лучших.

Оглядев их, лекарь хмыкнул, кивнул и уселся на узкую скамью у стены, прижав к груди закрытый деревянной крышкой кувшин. Горячее питье пригодится, если Данеска придет в себя. Только бы пришла…

Ашезир зажмурился, затем открыл веки — и встретил взволнованный взгляд рабыни. Редкий случай, когда невольница так тревожится о едва знакомой госпоже. Видать, Данеска была более чем добра к девке.

— Как тебя зовут? — спросил Ашезир.

— Илианка… — шепнула рабыня, выглянув из-за плеча Данески.

— Милое имя… Только грей императрицу лучше, а то отправишься на потеху воинам.

— Да мне уже все равно, — процедила девка. — Если императрица умрет, я сама убьюсь. Я не собираюсь кончить, как моя мать…

— А что было с твоей матерью? — спросил Ашезир так тихо, чтобы лекарь не разобрал слов.

— То и было: куча воинов. Слишком много их было, вот она и не выжила…

— А ты?

— Что я?

— Ну… воины иногда не слишком разборчивы, им без разницы взрослая женщина или… — Ашезир многозначительно поднял брови.

— А меня тогда один из них продал… за невинность больше монет давали, я уже говорила.

— А, ну да, помню, говорила… — пробормотал Ашезир, чтобы хоть что-то сказать: беды Илианки или ее матери его сейчас не особенно тревожили. — Как императрица со спины? Такая же ледяная?

— Не… Вроде теплее…

— Что же ты молчала? Лекарь!

Тот приблизился.

— Рабыня говорит, — Ашезир вскочил и кивнул на Илианку, — ее тело стало не таким холодным. Может, влить императрице твое питье?

— Пока не очнется, смысла нет, божественный. Все равно не проглотит. Вот если хотя бы пальцем пошевелит, тогда можно попробовать.

— Ладно… — Ашезир рухнул обратно на ложе у камина.

От нечего делать сначала смотрел на короткие оборвавшиеся волоски, которые полукольцами топорщились вокруг головы Данески, потом на темные ресницы рабыни, так часто хлопающие, будто она хотела спать. Может, и впрямь хотела: ночь все-таки. Ашезир и сам едва не засыпал, несмотря на тревогу.

Данеска застонала. Он и рабыня наперебой закричали.

— Очнулась!

— Питье давай!

Лекарь подлетел, приподнял голову Данески и осторожно влил ей в рот горячий напиток. Она сглотнула и сказала: «пить».

Ашезир засмеялся от облегчения.

И рабыня засмеялась.

* * *

Голос Хинзара…

— Догони, ну, догони!

Она побежала на голос.

Золотистый свет струился сквозь полупрозрачные стены ледяного лабиринта, скользил по полу, Данеска видела впереди переливчатый свод и поворот сразу за ним. А потом… потом… Что потом?

— Данеска!

Над ней лицо Ашезира, чуть сбоку лицо Илианки, а выше — потолок.

Почему? Что с ней?

Свод, залитый красивым, но мутным светом… поворот… звонкий голос Хинзара… обрывок фразы: «принц, надо бежать… предатели… надо бежать».

Кажется, в это время Данеска уже лежала, а в голове гудело, скрежетало… Что было дальше? Ничего…

А до этого?

На голову что-то обрушилось, что-то очень-очень тяжелое… Такое, что она, похоже, потеряла сознание…

— Что со мной было? — спросила Данеска.

Ашезир лишь ухмыльнулся и нервно бросил:

— Я думал у тебя это узнать.

— Не помню…

— Ладно, потом вспомнишь. Пей давай!

Рябой муж — лекарь — чуть не насильно заставил ее сделать еще несколько глотков обжигающего питья. Ашезир же выскользнул из-под одеяла и облачился в ночную одежду. То же сделала Илианка. Данеска осталась одна под покрывалом у камина. Бил озноб, но питье все-таки помогало немного согреться.

— Ну что? — спросил Ашезир врачевателя. — Ей что-то грозит?

— Сложно сказать… От холода уже точно не погибнет. Главное, чтобы дыхание не застудила, но то завтра понятно будет.

— А сейчас?

— Сейчас ее нужно в кровать, укутать одеялами — и пусть спит. А я приду ее проведать на рассвете.

— Хорошо. Тогда помоги, перенесем ее на ложе. Туда, — он кивнул в сторону, — на мое ложе.

Ашезир завернул ее в покрывало, как в кокон, затем его и лекаря руки подняли над полом, комната поплыла, Данеска снова едва не потеряла сознание.

Что же было в лабиринте? Игры… крик Хинзара «догоняй». Возглас какого-то мужа: «предательство». Удар по затылку и темнота…

Данеска очнулась от помраченных мыслей и воспоминаний, лишь когда лекарь и Ашезир опустили ее на кровать. Затем врачеватель ушел, оставив кувшин с ядреным питьем. Ушла и Илианка.

— Ну, что было? — снова спросила Данеска, оставшись с Ашезиром наедине.

— Не знаю. Надеюсь, завтра ты оправишься и все вспомнишь, очень надеюсь…

— Нет! — она приподнялась на подушках. — Сейчас! Меня… меня что-то беспокоит… А помню только удар по голове и еще…

— Неудивительно, что беспокоит, — прервал муж и надавил ей на плечо, заставляя улечься обратно. — Похоже, тебя снова пытались убить…

— Похоже… — пробормотала Данеска. — Вот именно, что только «похоже». Хотели бы убить — убили.

— На что ты намекаешь? — Ашезир нахмурился.

— На то! Скорее всего, я просто была помехой! И я слышала, как кто-то говорил Хинзару о каком-то предательстве…

Ашезир по-прежнему хмурился и молчал. Данеска не выдержала и крикнула осипшим, непослушным голосом:

— Твой брат! Ты видел его сегодня?! — по лицу мужа было ясно, что нет. — Ну так иди и проверь! Сдается мне, что целью была не я.

— Но люди видели, как принц возвращался во дворец… Стражники видели…

— Просто или и проверь, дурак, — прошипела Данеска и передразнила: — «Люди сказали». Лучше своими глазами убедись.

На «дурака» он не обиделся — кажется, едва услышал это слово. Зато сильнее нахмурил брови, сжал губы. В его глазах засверкал горячечный огонь.

Не говоря ни слова, Ашезир натянул штаны, кафтан, обувь — и вылетел за дверь.

Данеска честно пыталась дождаться мужа, ведь и она тревожилась за принца, но сон все-таки одолел.

Проснувшись, она первым делом прислушалась к ощущениям: вроде ничего не болит, разве что першит в горле. В остальном же хоть сейчас встань и пляши.

Она поднялась на кровати и тут же уткнулась взглядом в Ашезира. Тот сидел в кресле, уперев локти в колени, а лицо спрятав в ладонях. По-прежнему одет в те штаны и кафтан, в которых уходил… Неужели даже не ложился?

— Эй… — позвала Данеска. — Что с тобой?

Он поднял голову: его веки были воспаленными, побагровевшими, белки глаз покраснели.

— Мой брат… — просипел Ашезир. — Ты была права: он не вернулся в тот день… Это был какой-то мальчишка, одетый в похожую одежду… Мальчишку допросили, но он ничего не знает. Телохранитель Хинзара пропал, твой тоже…

— Что?! — Данеска вскочила с ложа и подлетела к мужу, не обращая внимания, что голышом. Впрочем, его это сейчас тоже не волновало. — Почему ты не разбудил меня?! Ведь я хоть что-то, а успела услышать!

— Я пытался… Ты не проснулась. Да и смысл? Я уже отправил кого только можно на поиски… Все будет хорошо, я знаю.

…Да? Тогда почему у тебя покрасневшие глаза? Да ты же вот-вот заплачешь! Похоже, сам не веришь в успех этих поисков.

Данеска все-таки завернулась в покрывало и в нем же уселась на пол неподалеку от Ашезира.

— Чего именно ты боишься?

Она попыталась поймать его взгляд — ей удалось. Правда, смотреть на это посеревшее лицо, в эти глаза, пересеченные рдяными паутинками лопнувших сосудов, оказалось не так-то просто. Что уж говорить, если и она сама вот-вот готова расплакаться из-за милого принца-Хинзара. А ведь недавно с ним знакома, он, если подумать, ей никто, Ашезиру же — брат.

— Чего боюсь… — наконец прохрипел муж. — Боюсь… что он мертв.

Вот это уж точно чушь! Просто Ашезир настолько не в себе, что не может мыслить здраво.

— Совсем дурак? — воскликнула она. — Ну кому надо убивать младшего принца? Никакой выгоды! Понимаю, если бы тебя захотели убить. Или меня… Ну или нашего сына, будь он у нас. Но Хинзара зачем? Нет выгоды. Вот увидишь: похититель скоро объявится. Затребует выкуп, например.

— Или… — Ашезир уставился в стену, кровь отхлынула от его лица. — Или… использует Хинзара против меня… объявит его истинным императором… Похищать ради выкупа проще, и надежнее, и безопаснее сына вельможи — не младшего брата императора…

Ну наконец-то он начал здраво мыслить! Правда, от этого здравомыслия на душе сделалось тяжелее. Да провалиться в лед глубин тем, кто вздумал схлестнуть брата с братом!

Ашезир вскочил, заметался по комнате, как безумный, вцепился в собственные волосы. Никогда прежде Данеска не видела этого холодного человека в таком состоянии.

Вдруг он замер, из его груди вырвались хрипы, потом он схватился за шею и в исступлении принялся царапать ее руками. Данеска не сразу поняла, что он задыхается. Только когда муж согнулся пополам и рухнул на пол, до нее дошло. Она выскочила за дверь и крикнула:

— Лекаря сюда! Быстро!

Потом опустилась возле Ашезира и приподняла его голову.

— Пожалуйста, не умирай! Не смей умирать, сукин ты сын! Дыши, умоляю, дыши!

Глава 8

В следующие два дня Данеска нередко сидела у ложа мужа. Лекари мудрено давили ему на грудь, поили медовым отваром, но, кажется, сами не знали, поможет ли это.

Данеска осталась одна, с одними только советниками, которым, кажется, муж не до конца доверял. То и дело являлись вельможи — просители, требователи, — ей приходилось с ними общаться и при этом не сболтнуть глупость. Когда Ашезир был в сознании, она бегала к нему за советом, но чаще приходилось справляться самой.

И как муж такое выдерживал, да еще находил время и силы на своих наложниц?

К вечеру пришел очередной ли-нессер: возмущался, что его сына избили горожане за то, что тот избил горожанина. Вообще-то жители столицы правильно сделали, но разве можно сказать об этом вельможе, который поддерживал императора? Никак нельзя.

— Виновные будут наказаны, — отделалась Данеска ничего не значащей фразой. Пока ничего не значащей… но неужели придется велеть, чтобы высекли тех горожан? Может, и придется…

Отец, каудихо, ну почему он не научил ее всяким премудростям? Приятно, конечно, быть балованной дочкой, но сейчас это обернулось сложностями.

Или на это отец и рассчитывал? Он же хотел ослабить Шахензи? Да. Он знал, что Ашезир страдает болезнью дыхания? Да. Он не готовил дочь к правлению? Да. Что если намеренно не готовил? Сволочь!

И никто другой ее не готовил, даже ласковая мать-императрица говорила только о традициях и правильном поведении, не более. Теперь же Данеске пришлось заботиться о целой империи — несколько суток стали пыткой. А еще совещания вот уже третий день… Хорошо хоть все разговоры на них сводились к поискам Хинзара, а судьба мальчишки Данеску тревожила.

Ашезир пришел в себя на четвертое утро, когда Данеска только-только проснулась. Он открыл дверь в ее покои и ступил внутрь. Она выскочила из кровати и бросилась к нему, готовая обнять, повиснуть на шее.

Не тут-то было: Ашезир оттолкнул, потом бросил в нее скомканным пергаментом и сказал:

— От братца твоего письмо. Или любовника?

Виэльди вряд ли написал бы о их любви так явно… Значит, нужно возражать. Отец, конечно, ничему не учил, но кое-что она усвоила, просто наблюдая.

— Виэльди? У него все хорошо? — спросила Данеска и тут же нахмурилась. — А что это за бред про любовника?

Ашезир издевательски рассмеялся.

— Брось! Я все знаю о мерзком кровосмешении, — он скривил губы в презрительной гримасе. — И как можно с собственным братом? Отвратительно.

— Он не брат мне! Он… — выпалила Данеска и осеклась, зажав рот ладонью. Ох, поздно зажала…

— Да? — Ашезир прищурился. — И кто же из вас не от семени каудихо? Андио Каммейра подсунул мне девицу непонятно какого происхождения? Или Дикий… Виэльди… жалкий приемыш?

— Замолкни, — прошипела Данеска и впилась ногтями в свои же ладони. — Я еще помню, как твой отец избивал тебя… И как ты его зарезал. А наш отец-каудихо любит нас обоих, тебе о таком только мечтать! И конечно я не скажу, кто из нас не от его семени. Сам гадай!

Ашезир вздохнул, прошел вглубь комнаты и пожал плечами.

— А зачем гадать? Главное, что я знаю: вы с Виэльди… — он многозначительно приподнял брови, — любовники. А в глазах всех вы брат и сестра.

— А я… я то и дело эти твои хрипы-стоны слышу! То ли дверь тонкая, то ли ты не слишком стыдишься!

— И дверь тонкая, и я не стыжусь. Ты мне никогда… — он не закончил фразу и опустил взгляд, как будто смутился. Опять скривил губы, но теперь печально и словно извиняясь. — Извини. Я ведь не ссориться сюда пришел, а наоборот… На самом деле я благодарен Виэльди за послание, очень благодарен… Просто когда прочел, такая ярость нахлынула… Не хотел выплескивать ее на тебя, но как-то само получилось. А пришел к тебе, чтобы спросить, что ты видела или слышала. Уже дверь почти открыл — и тут письмо это. Вот я и обезумел… Ты и твой… не-брат здесь ни при чем.

— Да что за письмо-то?!

— Прочти — поймешь, — он кивнул на валяющийся на полу комок.

Данеска тут же подобрала его, развернула и, наслаждаясь каждой буковкой — ведь их написал Виэльди, — вгляделась в строчки. Увы, наслаждаться пришлось недолго. Слова — четкие, краткие, — разом убили все очарование.

— Наместник давно думал похитить принца, — пробормотала Данеска и, распахнув глаза, уставилась на мужа. — И наместник — бастард прежнего императора… Уж-жасно!

— Более чем ужасно! — Ашезир выхватил у нее послание и с яростью бросил в огонь камина. — Отец даже с той стороны умудрился напакостить! Будто одних отступниц мне мало!

— Что еще за отступницы?

— Ну… — Ашезир поморщился. — Эта история тебе не понравится.

— Все же расскажи.

— Ладно, — он взлохматил волосы, призадумался, потом заговорил: — Помнишь, тебя отравили? Тогда я отправился к ведьмам… отступницам. Они должны были сказать, как тебя спасти. И сказали. Ты же видела карлика во сне-видении?

— Ну…

— Это был я. А Виэльди видела?

— Да…

— И это был я, принял его облик. Думал, ты скорее за братом отправишься в явный мир, чем за мной. А ты набросилась на меня… на него… с поцелуями.

— Так вот как ты узнал! — в ужасе воскликнула Данеска.

— Да. Но не в этом дело… не только в этом, — он рухнул на скамью, будто обессилев. — Платой за твое спасение была моя клятва, что мы с тобой друг друга полюбим. Немыслимо, сама понимаешь, невозможно!

Данеска подскочила к Ашезиру, опустилась на пол и уткнулась подбородком в его колени.

— Ну почему нет? Разве мы обязаны любить друг друга как мужчина и женщина? А разве ты не любишь свою мать, своего брата? А я? Разве не люблю отца, подруг, друзей? — О Виэльди она благоразумно умолчала. — Любовь может быть разной, Ашезир. Вот я к тебе даже привязалась по-своему, хоть ты и гад. А ты? Ведь и ты согревал меня недавно не только потому, что я дочь каудихо и твоя жена? Правда? Мы можем попытаться… полюбить друг друга иной любовью.

— Думаешь? — протянул Ашезир. — Думаешь, это и правда возможно?

— Ну…ведь с Хинзаром я сдружилась, полюбила… И сейчас тревожусь за него… Увы, Виэльди опоздал со своим посланием… Зимнее море так жестоко… Вот он и не успел…

Данеска все еще сидела у ног мужа, прижавшись лицом к его колену, он молчал, будто обдумывал ее слова.

— Вот увидишь, скоро наместник объявится, закрывшись твоим братом! Но хотя бы жизни Хинзара ничего не угрожает! Ну же, милый, приди в себя, подумай — знаю, ты можешь! — она вцепилась пальцами в его плечо. — Ашезир, ну пожалуйста! Очнись! Без тебя так сложно! Я совсем глупая… совсем не знаю, как справляться с Шахензи…

Он наконец посмотрел на нее вдумчиво, потом погладил по голове и рассеянно бросил:

— Верно… О тебе я совсем не подумал… Да и о Шахензи, признаюсь, непростительно забыл.

* * *

Она с такой тревогой и нежностью прижималась к его колену, так волновалась за Хинзара, что Ашезир подумал: вдруг и правда сможет полюбить ее как сестру?

Жена сумасбродная, не слишком красивая, но… хорошая по-своему. Ведь она ни разу не предала его по-настоящему, она помогла прийти в себя, когда он убил отца, и теперь тоже помогает успокоиться.

Ашезир поднял ее за плечи, усадил рядом с собой и, приобняв, сказал:

— Ты права… Просто я очень беспокоюсь о брате… Я так его люблю, ты не поверишь! Может, и не поймешь.

Данеска криво усмехнулась, он тут же понял значение этой усмешки и сказал:

— Твоя любовь к Виэльди другая. Неправильная.

— Почему это? Мы не брат с сестрой по крови. Так почему? Потому что я замужем, а он женат? Да, но нас вынудил отец-каудихо. Он всегда делает так, как нужно ему, и других заставляет. Понимаешь?

Нет, Ашезир не понимал и не хотел. Любовь между мужчиной и женщиной? Он знал только страсть. Да, у него были любимые наложницы — но любимые только потому, что ублажали лучше других и нравились внешне. Зачем еще что-то нужно?

Однако, что за ерунда лезет в голову, когда Хинзар в руках отцовского ублюдка? Не нужно обладать особым умом, чтобы понять: наместник сначала использует принца против Ашезира, а потом… потом либо избавится от мальчишки, либо сделает своей игрушкой.

Нельзя этого допустить, нужно приготовить корабли, переправить воинов за море, пусть разгромят Хашарута и…

Переправить множество кораблей через зимнее море? И многие из них дойдут до равнин?

Тьфу, проклятье! Он совсем поглупел. Данеска права: нужно срочно взять себя в руки, думать холодной головой.

А что если Хашарут, вернее его сообщники, держат принца где-то здесь, в Шахензи? Или все-таки рискнули и отправили морем? Ведь и посланник Виэльди как-то умудрился добраться до чужого берега.

Надо бы передать весть талмеридам, ведь им тоже невыгодна власть Хашарута… Можно сделать это через их же посланника. Да, через их — после всего случившегося своим людям как-то боязно доверять.

— Нужно обязательно передать весть талмеридам… — пробормотал Ашезир, совершенно забыв, что Данеска рядом и все слышит.

Она тут же о себе напомнила:

— Через меня передай. Я доберусь до каудихо, мне он сразу поверит и ему совсем не понравятся делишки Хашарута.

— С ума не сходи, — фыркнул Ашезир. — Никуда ты не поедешь. И не думай, будто я не понимаю, что на самом деле ты просто хочешь свидеться с любовником. Может, ты и готова рисковать ради этого своей жизнью, но я твоей — нет.

— Даже ради Хинзара?

Ее лицо приняло хитрое выражение. Похоже, она думала, будто муж по-прежнему взвинчен, не способен мыслить здраво, вот и хотела на этом сыграть. Смешная.

— Забудь, — отмахнулся Ашезир и похлопал ее по плечу. — Отправим обратно посланника, который привез письмо. Он вернется прямиком к Виэльди. А уж твой не-брат, надеюсь, разберется, что дальше делать.

Данеска вскочила и отбросила его руку.

— Нет, меня отправь! Я скучаю по родине! И да, по Виэльди скучаю тоже. Если боишься, что изменю тебе с ним, так отправь со мной еще и парочку своих соглядатаев! И еще я правда хочу помочь, Хинзар мне небезразличен. Ну разве не могу я хоть чем-то помочь?

— Можешь. Тем, что не будешь отвлекать меня на свои бредни, — он понемногу начинал злиться. — Ты знаешь, что такое зимнее море? Нет. А я знаю и не собираюсь подвергать тебя такой опасности.

— Если ты меня отпустишь, — прошептала Данеска, — я буду очень благодарна. А от благодарности до любви недалеко. Задание твоих отступниц будет выполнено по крайней мере наполовину.

— О нет, всего лишь на треть, — рассеянно ответил Ашезир.

— Почему?

Пожалуй, пора уходить из ее покоев, иначе она так и не угомонится со своими мольбами и вопросами. Да что вообще с ней такое? Данеска так решительно, осторожно и разумно себя вела, пока Ашезир был растерян — зато стоило ему прийти в себя, как она превратилась в капризного ребенка.

На вопрос он все-таки ответил:

— Потому что было еще третье задание: я непонятно кому должен как-то передать, чтобы этот непонятно-кто разбудил вашего Ворона. Понятия не имею, что с этим делать… Какой-то бред!

Данеска вскрикнула, побледнела, но тут же на ее лице отразилась совершенно непонятная радость.

— О, милый! — она засмеялась. — Ну так это же замечательно! Потому что я как раз знаю, кому ты должен это передать!

— Вот как? — он округлил глаза. — Я слушаю.

Отвечать она отчего-то не спешила. Обхватила себя руками, навернула несколько кругов по комнате, наконец остановилась напротив Ашезира и заговорила:

— Понимаешь… я до сих пор не знала точно, сон это или посланное богами видение… Теперь, после твоих слов, знаю. Так вот, в видении мне явился дух в образе женщины с серебряными волосами… Она тоже сказала, что нужно разбудить Спящего ворона… И еще сказала, что сделать это может только один человек. И это… это Виэльди! Понимаешь, что это значит?

Ашезир вскочил со скамьи так резко, что едва ее не опрокинул.

— Понимаю, — процедил он. — Это значит, что ты готова на любую ложь и любые уловки, только бы добиться своего. Могла бы выдумать что-нибудь поумнее.

— Но я не выдумываю…

— Ну да, — хмыкнул он. — А я могучий воин, прославивший свое имя в битвах.

— Я не выдумываю! — крикнула она.

— Прекрати. Лучше прекрати, — отчеканил Ашезир. — Иначе я тебя ударю. Клянусь, ударю. — Похоже, Данеска что-то такое уловила в выражении его лица, и отступила на несколько шагов. Он заговорил миролюбивее. — Ну правда, хватит. Ты ведешь себя, как неразумное дитя.

— Ты тоже вел себя так совсем недавно, а я приводила тебя в чувства, — буркнула она.

— Да. Спасибо тебе за это, — он приблизился и погладил ее по руке. Как ни странно, Данеска не отшатнулась. — У нас обоих выдались ужасные дни, мы оба по очереди говорили и думали глупости. Но теперь давай оба станем умными и мудрыми, хорошо? Главное, о чем нам сейчас надо думать — как вернуть Хинзара. А отступницы, невнятные клятвы и твоя любовь к не-брату пока подождут, договорились?

Данеска печально и смиренно кивнула, затем вскинула на него взгляд, в котором все еще плескались остатки недавнего безумия.

— Ладно, я согласна… Мое желание ехать зимой за море и правда было глупым, но… Но я хочу, чтобы ты знал: ту историю о видении и о Виэльди я не выдумала, поверь! Пусть не сейчас, но потом тебе все равно придется передать ему послание о Вороне.

— Передам. — Что ж, если Данеске нравится верить в свой вымысел, пусть верит, только бы к нему не приставала. — А теперь, — Ашезир окинул ее взглядом, — оденься в дневную одежду, подобающую императрице. А я пойду, найду того посланника.

Напоследок он улыбнулся и ушел в свои покои.

* * *

Ашезир не стал медлить: сразу же велел найти посланника-талмерида и пригласить в императорские покои. В советную или тронную залы не позвал, чтобы не привлекать излишнего внимания.

Талмерид вошел и застыл на пороге. Ашезир вытянул руку, но степняк не поклонился, не поцеловал ее, только глянул в недоумении. Ох уж эти неотесанные дикари!

— Здравия тебе, талмерид, — Ашезир шагнул ему навстречу. — Я желаю, чтобы ты передал мой ответ своему повелителю.

— Повелителю? — посланник закашлялся, встряхнул волосами, звякнул бусинами. — У меня нет повелителя. Есть каудихо, есть рин-каудихо, есть глава моего рода. Так кому передать твое послание, император?

Ох уж эти гордецы-талмериды!

— Ладно-ладно, пусть будет рин-каудихо или каудихо. Кому-то из них нужно передать послание. Сделаешь? Не сейчас, конечно.

— Ну… да, император.

Посланник явно сомневался. Почему?

Долго гадать не пришлось: он еле сдерживался, чтобы не раскашляться — потому, видимо, и не хотел отправляться в обратный путь сразу.

— Как тебя зовут? — спросил Ашезир.

— Сарэнди.

— Так вот, Сарэнди, ты два-три дня проведешь здесь, шахензийские лекари вылечат твои горло и грудь, а потом… Потом ты передашь мое послание рин-каудихо Виэльди или каудихо Андио.

— Да я и так передам, — хмыкнул Сарэнди. — Я не болен.

О, неразумные дикари!

— Я верю, что ты отважен и можешь тотчас отправиться в путь. Однако окажи честь, погости в Империи и во дворце хотя бы пару дней. Моя императрица — Данеска — скучает без родичей.

— Ради императора и императрицы — конечно, — посланник улыбнулся.

— Я благодарен, — Ашезир улыбнулся в ответ. — Позволь, мои подданные проводят тебя в гостевые покои.

Теперь главное, чтобы посланник выздоровел, иначе не доберется до равнинных земель. Только бы лекари справились за пару дней с глубинным кашлем…

* * *

Ашезир устроил посланника и еще раз взял с него обещание, что тот передаст весть своим господам. Скорее всего, он это сделает — если не пропадет в пути. А Данеска еще сама хотела отправиться! Она бы уж точно пропала.

Он вернулся в свои покои, закрыл за собой дверь и решил прилечь на часок — пусть лишь полдень, но после сна лучше думается. Уже двинулся к ложу — и отпрянул, ошарашенный. На его кровати — императорской кровати! — сидела чумазая девчонка в лохмотьях.

Да как откуда она здесь?!

— Ты… ты кто такая? — удивление было настолько велико, что он даже разозлиться не успел. — Как ты сюда проникла? Пошла прочь, оборванка!

— Не-е-ет, не пойду, — противным голосом протянула замарашка и, будто намеренно, поковырялась в носу. — Ты плохой муж! Плохой! Разве не просила тебя жена ее отпустить? А ты отказал! Плохой!

Ашезир наконец оправился от изумления: подлетел к кровати, схватил оборванку за запястье, рванул на себя, но… девчонка даже с места не двинулась.

Нечисть! Ничем иным нельзя объяснить, что она сюда проникла, что оказалась сильнее Ашезира. И все-таки: нельзя давать ей воли.

Он выхватил кинжал и, не раздумывая, пронзил живот девчонки. Та захрипела, на губах выступила кровавая пена, глаза помутнели. Замарашка упала на императорское ложе плашмя, ее руки обхватили рукоятку кинжала в смертельных тисках.

Ашезир приблизился к телу: и чтобы рассмотреть внимательнее, и чтобы сбросить труп на пол. Склонился над оборванкой и…

— А-а-а! — завопил он и отлетел аж к противоположной стене.

— А-а-а! — вторила девчонка. Вскочила на ноги, выдернула кинжал из тела и захныкала: — Никто не любит бедную Ишку! Все ее гонят, камнями бьют, сжигают, кинжалами тыкают… Бедная И-и-ишка!

— Т-ты… к-кто? — только и смог выдавить Ашезир, все еще прижимаясь к стенке.

Вместо ответа девчонка начала прыгать на кровати и хихикать. Ее рана затянулась, успев окрасить алым простыню, а кинжал вообще исчез.

Оборванка скакала чуть не до потолка и верещала:

— Пусти! Пусти! Ее пусти! Все передай!

Удивительно: страха не было, только крайнее изумление, непонимание.

— Пошла прочь, нечисть! — рявкнул Ашезир.

Нечисть не ушла, только сильнее развеселилась.

Опять поковырялась в носу, потом облизала пальцы и, подлетев к Ашезиру, этими обслюнявленными пальцами схватила его за запястье.

— Пусти! — она хихикнула. — Пусти ее!

Ашезир не выдержал: в ужасе бросился к двери, попытался открыть — не вышло.

— Не выйдет, — хихикнула оборванка.

Он заколотил в дверь, но собственных ударов не услышал.

— Не услышишь! — с издевкой взвизгнула девчонка. — Иди ко мне лучше!

Ашезир прижался спиной к двери и выдавил:

— Что тебе нужно?

— Я сказа-а-ала уже, — она скорчила рожицу и принялась сосать большой палец. — Пусти ее!

У Ашезира сердце скакало, будто ретивый жеребец, колотилось, как барабанный бой под ладонями неумелого музыканта. Однако нельзя позволить, чтобы какая-то там нечисть — неужели и впрямь нечисть? — победила. Собрав всю свою волю, он отчеканил:

— Проваливай. Я, император Шахензи, так хочу. Проваливай.

— Хорошо-о-о, — оборванка явно издевалась. — Я уйду — и вернусь. Буду возвращаться до тех пор, пока ты не передашь весть…

Воздух задрожал, фигура Ишки расплылась, а у Ашезира потемнело в глазах. Когда он открыл их, то оборванки уже не было. Зато на простыне темнели кровавые разводы, а на светлом ковре явно отпечатались темные следы детских ног.

Не сон.

Увы, не сон.

В следующий раз Ишка пришла на рассвете. Ашезир уловил вонь — такую, словно оказался в давно не чищенной конюшне или на скотном дворе, — и проснулся. Открыв веки, наткнулся взглядом на бурые, будто присыпанные пылью, глаза. Отодвинувшись, разглядел и лицо: худое, чумазое, с выступающими скулами и потрескавшимися тонкими губами. Спросонья не сразу сообразил, с чем — кем — столкнулся. Сообразив же, вмиг соскочил с кровати и выпалил:

— Опять ты!

— Опять я-я-я… — девчонка зевнула, потянулась. — У тебя така-а-ая мягкая кровать, мне та-а-ак понравилось! Теперь всегда буду приходить к тебе спать. Всегда или… до тех пор, пока ты ее не отпустишь.

Нет уж, он не позволит нечисти управлять собой!

— Ладно, — Ашезир пожал плечами и постарался не выдать испуга. — Я попробую с этим смириться. Главное, навредить мне ты не можешь, иначе давно навредила бы.

— Могу навредить, но не хочу, — захихикала она. — Зачем вредить такому забавному рыжику? Нет-нет, совсем ни к чему. Зато… — она подлетела к нему и обняла так, что он не сумел высвободиться. — Зато я буду к тебе приходить, когда ты с любимицами. Хочешь? Или вот: я буду приходить перед советами — и ты не сможешь на них явиться. Ой, это будет та-а-ак весело, только представь! К тебе будут стучать, а ты не сможешь отозваться… Ой, что подумают! Что ты снова заболел, слабый рыжик… Или что тебе нет дела до империи… Ой-ой, как под тобой трон закачается!

— Уйди! — прорычал Ашезир.

Он оттолкнул девчонку — вернее, она наконец позволила себя оттолкнуть.

Проскакала по комнате, высоко поднимая колени, смахнула со стола склянку с чернилами, кувшин с вином, несколько книг и неисписанные пергаментные листы — теперь они испорчены. Остановившись, снова повернулась к Ашезиру. Ее лицо вдруг показалось взрослым, а глаза посерели и будто засияли.

— Я не думала, что придется самой тебя навещать, — из голоса исчезли глумливые нотки, теперь он звучал серьезно. — Ты должен был все понять из слов жриц-отступниц и твоей жены. Увы, люди такие смешные… Вы придумываете себе богов и чудеса, но стоит чему-то необычному случиться в вашей жизни, так всё отрицаете… Находите иные объяснения, только бы не верить в правду. Но ты… я думала, ты умнее. А ты оказался таким же, как все.

— Да зачем тебе вообще нужно, чтобы Данеска уехала? — может, с нечистью все-таки можно поговорить и… договориться?

— А чтобы она передала свое и твое послания Виэльди.

— Это может сделать посланник…

— Нет-нет, лучше, если Виэльди все услышит, а не прочитает.

— Почему ты сама не скажешь ему, что хочешь?

Ишка скривила губы, словно собиралась захныкать, ее лицо вновь приняло дурашливое выражение.

— Не могу-у-у, не в этом обличье, — она провела руками по своему телу. — Пока не могу, он не готов. А бедная-несчастная Ишка не властна над смертью. Смешно, да? — она и впрямь хихикнула. — Бессмертные не властны над смертью. Поэтому вы его подготовите, а я — приду.

— Что ты задумала?

Ашезир сильнее заволновался. Кто знает, чего ждать от мерзкой твари, вдруг для Виэльди это чревато бедой? Не хотелось бы причинить зло бывшему другу.

— О, ничего плохого! Только хорошее задумала! — она захлопала в ладоши и запрыгала. — Я наоборот всех спасу! Ведь если Виэльди не разбудит Ворона, то очень-очень скоро и лето станет вот таким, — Ишка махнула рукой за окно. — Станет ледяным и белым.

Ашезир больше не знал, что сказать или спросить, тем более не знал, что делать. Словно поняв это, Ишка, протянула:

— Ну ты поду-у-умай. Хорошо-хорошо подумай. И снова жди в гости, — она визгливо расхохоталась и, как в прошлый раз, исчезла, растворившись в воздухе.

* * *

Ишка гуляла по столице — босая, в лохмотьях, изредка она даже вызывала у сердобольных горожан желание обогреть ее и накормить. Конечно, ведь люди думали, что при таком морозе бедное дитя и пару часов не проживет.

Последним из «сердобольных» оказался лавочник, падкий на маленьких девочек. Думал, что наткнулся на легкую добычу — а наткнулся на собственную смерть. Не то чтобы Ишке было дело до нездоровых людских вкусов и желаний, но некрасивый мужичонка, с ног до головы заросший жесткими волосами, ей не понравился, и она запретила ему дышать. Из дома, правда, не ушла. Пусть холод нипочем, а у очага все ж уютнее. Тем более, когда знаешь, что скоро огромная часть суши покроется льдом. Эх, быстрее бы Ворон проснулся!

Можно заставить Виэльди разбудить его пораньше, но для этого придется «открыть взор» — сбросить чужое обличье, вернуть изначальный облик, а вместе с ним и свое истинное могущество. Да только Шаазар не хотела. Личина Ишки ей нравилась. Девчонка была смешной, она так здорово пугала людей, вызывала такое забавное отвращение! Не хотелось переставать ею быть. К тому же она все равно, похоже, опоздала. Вряд ли эту часть мира удастся спасти от вечной зимы — надо было раньше спохватиться, а не играть с людьми, не растягивать удовольствие. Но хотя бы проснется Ворон, уже хорошо. А где Ворон — там нет скуки, сводящей с ума вот уже не один век.

Ишка съела вкусный мясной бульон, найденный в доме лавочника, и выпила кувшин яблочного вина. Чуть подумав, притащила из пристройки солому, разбросала по полу и подожгла. Пусть само жилище каменное, зато внутри все из дерева и перекрытия деревянные. Хорошо разгорится!

Скоро дом заполыхал, а люди засуетились, пытаясь погасить пожар, чтобы не перекинулся на соседние жилища.

Ишка стояла у красиво горящего, восхитительно жаркого пламени и наслаждалась. Его тепло, казалось, согревало даже душу… Если, конечно, у нее есть душа. На этот вопрос Ишка-Шаазар никогда не могла себе ответить.

* * *

Ашезир сдался после четвертой встречи с Ишкой.

В третий раз девчонка, как обещала, явилась, когда он был с наложницей. Та испугалась, закричала, пришлось ее отослать. С этим он смирился, по-прежнему не желая подчиняться нечисти. Но куда уж там! Человеку не дано тягаться с тварями иного мира, если только этот человек не колдун. Хотя Ишка, похоже, и колдунам неподвластна, если заставила отступниц делать то, что ей нужно.

На четвертую встречу девчонка не пустила его на совет. С той стороны двери стучали, звали, но ответов Ашезира не слышали. Девчонка же сидела на столе, болтала ногами и глумливо напевала:

— Бедный-бедный император, на советы не ходил, престол упустил, на плахе голову сложил, лай-ла-ла-а-а, сложил.

— Умолкни!

— Голову сложил, доброй славы не нажил, дурной себя покрыл, да и брата погубил.

— Хорошо, — процедил Ашезир. — Хорошо, ты победила. Я сделаю так, как ты хочешь.

Пусть уж лучше им управляет нечисть — тем более что обещает отстать, когда он послушается, — чем кто-то из ли-нессеров начнет управлять Шахензи. Если император не сможет бывать на советах, то быстро утратит власть, а тогда и Хинзара спасти не получится. Спасти не от трона — от смерти. Отцовский бастард, никаких сомнений, избавится от сводного брата, как только тот станет не нужен.

— Согласен? — Ишка прервала ход его мыслей.

— Я уже ответил: да! Только один вопрос: про Ворона я более-менее понял, но зачем тебе нужно, чтобы мы с Данеской друг друга полюбили?

— Вот еще! Это не мне нужно, а жрицам, — фыркнула девчонка.

— Зачем?

— Не знаю, не спрашивала, — она пожала плечами. — Мне все равно, зачем.

— То есть можно не выполнять это их… желание?

— Можешь не выполнять, если не боишься оказаться у них в плену после смерти.

— А ты… ты ведь можешь сделать так, чтобы не оказался?

— Могу, но не буду. Мне это неинтересно.

Проклятая нечисть!

— Тогда убирайся! Оставь меня в покое!

— Хорошая-добрая-честная Ишка всегда выполняет свои обещания. Я уйду — и не вернусь никогда-никогда, если не обманешь.

— Куда уж мне… — буркнул Ашезир.

Тварь исчезла, а он сразу же толкнул дверь в покои Данески: на совет все равно опоздал на несколько часов, так хоть одно дело решит сейчас, чтобы забыть о нем и не думать.

Жена была у себя, слава Гшарху: сидела за столом и, подперев руками подбородок, читала какую-то книгу.

— Ты все еще хочешь поехать на равнинные земли? — спросил Ашезир.

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Почему ты спрашиваешь?

— Отвечай: да или нет?

— Да… — пролепетала она.

— Тогда поедешь.

Данеска вскочила, а в ее глазах засияло такое счастье, будто он сообщил… Вообще-то сложно представить, что такое он мог сообщить, чтобы она так обрадовалась.

Вот бы и его кто-то любил так, как она своего не-брата… С другой стороны, что бы он стал делать с этой любовью? Ну, в первое время было бы приятно, льстило самолюбию… А потом? Потом начало бы тяготить.

— Ты… не лжешь? — спросила Данеска и посмотрела с пугливой надеждой. — Почему ты передумал?

— Много думал, вот и передумал. А теперь присядь. Перед тем, как ты уедешь, нужно серьезно поговорить.

Жена опустилась обратно на табурет и побледнела — будто поняла, что разговор и впрямь будет нешуточным.

Ашезир помолчал, подбирая слова, и наконец заговорил:

— Ты не сможешь вернуться из Талмериды в Шахензи раньше середины весны… А я не настолько наивен, чтобы думать, будто все это время ты или он будете удерживаться от соблазна. И ни один мой соглядатай не сумеет находиться возле тебя круглые сутки… даже если этих соглядатаев будет десяток. Поэтому я хочу отк… — он осекся, не в силах выговорить роковые слова.

— Что ты хочешь? Чего? Какой-нибудь клятвы?

— Если бы я точно знал, что клятва подействует, то потребовал бы ее. Но нет… я не уверен. Я не желаю воспитывать чужих детей.

— И?..

— Постараюсь быть откровенным. Я — император, поэтому не могу отпустить тебя к нему — могу только отречься от тебя, отказаться. Но для этого нужен повод. Я его придумаю, если понадобится, но будет лучше, если ты сама его дашь. Когда будешь там, в Талмериде… то не скрывайся со своим не-братом. Мне об этом «донесут». Я многим рискую сейчас, отправляя тебя на равнины, и рискну потом, отказываясь от императрицы и дочери каудихо. Тебе же грозит всего лишь гнев отца.

— Ну-у… я бы не назвала это «всего лишь».

— Можешь остаться здесь, я буду рад.

Только вот Ишка вряд ли обрадуется, начнет мучить уже тебя, и ты, увы, быстро передумаешь. Нет у нас выхода, нет…

— Я поеду…

— Ты точно поняла, что это значит?

— Да. Не такая уж я глупая. Поняла, что не буду императрицей. Либо сама дам повод, либо ты его придумаешь, потому что не веришь мне… В любом случае, я окажусь виноватой. Вопрос только в том, за дело или…Уж лучше за дело — не так обидно.

Ашезир вскинул брови и в удивлении покачал головой.

— На многое же ты готова ради…

— Да я на все готова! — прервала его Данеска. — Почти на все.

— Тогда решено? Ты едешь на равнины и… никогда не возвращаешься в Шахензи.

— Да… Но, может, ты приедешь? Я ведь…Я буду скучать по тебе.

Впору растрогаться и расплакаться, но сейчас не до того.

— Может быть, приеду. Только помни: ты не просто так уезжаешь — тебе нужно сделать два дела: выяснить, там ли Хинзар, и передать Виэльди наши с тобой… назовем это посланиями.

— Да, конечно, я все сделаю, не сомневайся.

— Не сомневаюсь. А теперь извини, я должен навестить советников. На закате зайду к тебе и… мы обговорим все еще раз.

— Я буду ждать.

* * *

Она уехала через пять дней вместе с посланником-талмеридом. Не под своим обликом и именем, а переодетая под простолюдинку — ни к чему плодить среди подданных лишние слухи и догадки.

А спустя сутки из столицы выехала пышная процессия, сопровождающая «императрицу» в тихую провинцию: степнячка решила отдохнуть от дворцовой суеты. «Императрицей» стала рабыня Илианка: сейчас, зимой, ни у кого не вызывало вопросов, что дочь жарких стран натянула шапку и закрыла шерстяным платком лицо так, что виднелись только глаза.

Авось, невольница не предаст. Данеска верила ей, а девица выглядела искренне огорченной, расставаясь с госпожой. К тому же наверняка ей понравится хоть два-три месяца пожить «повелительницей», а не рабыней. Единственное неудобство — придется постоянно красить волосы в темный: пусть на лицо в провинции Данеску никто не знал, но о черных волосах и глазах могли слышать.

Прощание с женой вышло трогательным. Ашезир даже слегка расчувствовался, Данеска и вовсе прослезилась. Смех да и только! Ну кто бы мог подумать, что так будет? Они ведь не выносили друг друга, когда поженились… Кто знает: может, еще год-два, и полюбили бы друг друга как муж и жена. Она забыла бы своего не-брата, а он наконец узнал, что такое любить, а не просто желать женщину… Увы, у них не было этого времени и уже не будет — мерзкая тварь не позволит.

— Ашезир! — воскликнула Данеска и обняла его. — Я все-все сделаю, чтобы отыскать Хинзара, если он там! И я все сделаю, чтобы помешать отцу, если он вдруг задумает против тебя какую-нибудь гадость!

— Это каудихо-то помешаешь? — он усмехнулся, но по-доброму. — Ты и себя-то от его замыслов не спасла. Но спасибо.

— Ну… это когда было, — она отстранилась и нахмурилась. — Сейчас я если и не умнее, то уж точно упрямее.

— Дитя ты… до сих пор. Правда, иногда на диво сообразительное, — неожиданно для себя он добавил: — Я буду скучать.

— И я очень-очень буду! И… спасибо, что отпустил.

— О, не благодари. Мне пришлось… Та нечисть заставила, я же рассказывал. По своей воле я никогда бы…

— И все равно спасибо! И еще… — выражение ее лица стало просящим. — Не обижай мою Илианку, а? Тебе придется хотя бы раз-два посетить «императрицу» в провинции, я знаю. Но не обижай ее! Обещаешь?

— Да на твою Илианку такое везение свалилось, что…

— Обещай! — прервала Данеска.

— Ладно-ладно, обещаю.

— Нет, лучше клянись!

— Хорошо, клянусь.

Можно подумать, ему больше делать нечего, как обижать рабынь!

Данеска успокоилась, снова обняла и потерлась носом о его плечо. Мило!

Разум смеялся над происходящим, но в глубине души ворочалась печаль. О, великая сила привычки!

Помнится, когда Ашезир уезжал из ненавистного, казалось бы, горного лагеря, то поминутно оглядывался на скалистую долину, в которой провел столько лет, а на глаза наворачивались слезы. Вот и сейчас то же самое: привык он к степнячке, еще как привык. Стоит представить, что смежная комната будет пустовать, и становится неуютно. Зайдя в нее, он не увидит Данеску с книгой, не услышит ее возмущений, болтовни или смеха…

Ашезир прижал ее к себе и сказал:

— Пожалуйста, будь осторожна… Тварь обещала тебя уберечь в пути, но потом… осторожнее. Надеюсь, у тебя все будет хорошо.

— И у тебя…

Он не мог проводить ее ни к выходу в город, ни даже к выходу из замка — комнату покидала не императрица, а освобожденная рабыня, которой позволили вернуться на родину.

Зато на следующий день пришлось провожать до ворот Илианку. К чести рабыни стоило отметить, что она хорошо сыграла роль: шла неторопливо, с достоинством, а рука, положенная на локоть Ашезира, не дрожала, в ней не чувствовалось напряжения. Молодец, девочка!

Когда вернулся, на него обрушилось одиночество. Никого не осталось рядом! Ни Данески, ни брата, а мать-императрица уже давно уехала в старую столицу. Чувство одиночества сменилось острой тревогой. Где Хинзар? Доберется ли Данеска до Талмериды? А вдруг кто-то поймет, что Илианка — не императрица? А как поведет себя каудихо, когда узнает о…

Хватит! Есть только один способ избавиться и от одиночества, и от беспокойных мыслей!

Ашезир выглянул за дверь и велел позвать наложницу.

Глава 9

Хинзар открыл глаза — и ничего не увидел. Темнота, хоть глаз выколи. Из горла едва не вырвался крик, но все-таки удалось его сдержать. Как же страшно! Может, это смерть? Может, он умер, но не понимает этого?

Из глаз покатились слезы. Хинзар попытался встать, но больно ударился головой обо что-то деревянное, если судить по звуку. В междумирье и ином мире вроде не должно быть ничего такого… Все сказки и легенды говорили, что там нет пределов.

Он вытянул руки, уперся ладонями в шершавую поверхность и тут же засадил занозу в большой палец. Бездумно засунул его в рот, чтобы смягчить боль. Заноза… Значит, все-таки дерево…

Где он? Что с ним?

Мысли спутались, потом их поглотил ужас. Хинзар изо всех сил замолотил кулаками о… крышку ящика?

— Выпустите! — он даже не сознавал, что кричит.

Тьма сдавливала и душила. Тьма? Да не в ней дело! Он никогда не боялся темноты, даже когда был совсем маленьким. Все дело в ящике… Он не мог полностью вытянуть руки — они упирались в дерево, куда ни ткни.

Нельзя плакать, ведь Хинзар уже взрослый. И вообще: он давно себе обещал, что станет таким, как Шейшуриз-воитель, который выдержал все пытки, а потом в одиночку победил всех врагов.

Хинзар сжал губы, насупился и спокойно принялся ощупывать ящик. Потом попытался открыть крышку. Не вышло.

Шейшуриз-воитель? Тот был героем! А кто такой Хинзар? Младший принц девяти лет от роду! На что он надеется?

Нет сил терпеть эту тесноту, нет воли! Кажется, даже дышать уже нечем!

Он разрыдался в голос, потом взревел:

— Пустите! Пустите!

Снаружи тишина.

Может, его закопали в землю? Тогда он скоро задохнется… Страшные истории о преступниках, зарытых заживо, они с приятелями часто друг другу рассказывали… Но ведь Хинзар не преступник! Он всего лишь младший принц! Он ничего плохого не сделал! Зачем зарывать его в землю? За что?!

Но зарыли же…

— Нет! Нет, я не хочу! — завопил он. — Спасите! Пожалуйста! Спасите! Я принц! Император вам много заплатит за меня! Спасите!

Слышит ли его хоть кто-то? Или он кричит для самого себя?

— Ну спаси-и-ите, — проскулил Хинзар и расплакался еще горше.

Стук поднятой крышки оглушил, а полоса света ослепила.

— А! — от неожиданности вскрикнул он, вскочил, а потом и выскочил из распроклятого ящика. — Ч-что… что… где я?

Поморгав и привыкнув к свету, увидел Иршиза — телохранителя. Тот преклонил колено и склонил голову.

— Мой принц! Умоляю, прости! Я совсем ненадолго отошел, но за это время ты успел очнуться и испугаться. Прости.

— Я н-не испугался, — просипел Хинзар. — Я разозлился!

— Конечно, мой принц.

— Где я? Что случилось?

Последнее, что помнил, так это как выезжал за ворота. А до этого бегал с ловкой императрицей по лабиринту… Вообще-то женщины не должны быть такими ловкими — они должны быть пугливыми, неповоротливыми и бояться мышей и букашек. Данеска точно неправильная женщина…

Там же, в лабиринте, ему навстречу выбежал Иршиз со словами:

— Мой принц, предательство! Во дворце смута! Император велел вывезти тебя из столицы!

— Но императрица…

— Ее тоже вывезут. Но это сделают другие, а я в ответе за тебя. Быстрее же! Пока не поздно, пока мы можем выехать, пока изменники не заменили стражников у ворот! Нельзя медлить!

Хинзар послушался телохранителя: с ним вместе выбежал из лабиринта, вскочил в седло заранее приготовленного коня, а на воротах сказал, что просто собирается прогуляться.

Затем, уже в городе, Иршиз протянул ему флягу.

— Это напиток для бодрости: нам ехать долго и без остановок. Предатели скоро пустятся в погоню.

Он снова подчинился, но вместо бодрости напиток явно принес что-то другое. Сделав несколько глотков, Хинзар больше ничего не помнил. Зато очнулся в темноте, в ящике…

Ой, как же много теперь вопросов!

— Где мы?

— На корабле, мой принц.

Корабле? Ну да, пол под ногами и впрямь ходит…

— Что?! Куда мы едем, зачем? Почему я оказался в ящике?

— Тебя похитили, мой принц.

— К-как? Кто? Ведь ты… ты собирался спасти меня от какого-то предательства… Нас догнали? Тогда почему ты не связан? Почему выпустил меня из… ящика? Как тебе позволили?

— Тебя похитили, но… не предали. Наоборот, — телохранитель ниже опустил голову. — Прости, но и я в этом замешан. Корабль везет нас в равнинные земли. Там, мой принц, ты станешь императором.

— Чего?! — Хинзар понимал все меньше. — Император — мой брат.

Иршиз вскинул взгляд, но с колен так и не поднялся.

— Твой брат и есть предатель. Он не истинный император! Это он убил твоего отца! Вот я и подумал…

— Твое дело не думать, а служить! — крикнул Хинзар: помнится, отец часто говорил эту фразу, и подданные сразу стыдились. — Как ты смеешь говорить такое о моем брате-императоре? Да ты изменник и лжец!

Глаза снова на мокром месте. Но нельзя плакать, нельзя! Однако спокойным быть не получается…

— Бесчестный лжец! — снова воскликнул Хинзар и отхлестал телохранителя по щекам.

Тот покорно это выдержал и повторил:

— Я верен тебе, мой принц, навсегда верен… Я охранял тебя с младенчества, и я приму от тебя любое наказание… Я солгал тебе лишь единожды: тогда, в лабиринте, когда сказал, что во дворце смута. Смуты не было… Но будет. Потому что твой брат убил твоего отца, многие об этом говорят, ты не мог не слышать.

Хинзар слышал, но не верил в клевету врагов. Неужто и Иршиз на стороне врагов?

— Неправда! Мой брат хороший, он никогда бы так не сделал, он…

Хинзар запнулся, вспомнив, как неласков отец был с Ашезиром и какие взгляды Ашезир бросал в спину отца. Нет… все равно это не может быть правдой…

Он так не хотел плакать и все же расплакался, да еще как маленький — громко, навзрыд. Заикаясь, сквозь всхлипы, повторял:

— Мой брат хороший… х-хороший… он бы никогда…

Иршиз обнял его, прижал к груди и, поглаживая по спине, приговаривал:

— Ну-ну, мой принц, успокойся. Тяжело, я понимаю, но…

Дальнейшей речи Хинзар не слышал, а точнее, не прислушивался. Сейчас непонятно, кому верить: то ли брату, то ли телохранителю. Раз так, он будет верить себе и только. По крайней мере, пока все не прояснится… А если не прояснится? Тогда что делать, что думать? Ведь и телохранитель, и Ашезир всегда были к нему добры, он даже не знал, кого больше любит. С одной стороны, брата, конечно… С другой, с Иршизом он проводил куда больше времени, и тот до сегодняшнего дня ни разу не обманывал.

Великий Шейшуриз не сомневался бы, а сразу понял, где правда, а где ложь. Хинзар же оставит сомнения на потом. А сейчас выяснит то, что можно выяснить. Вроде его везут на земли дикарей… Вот об этом и надо спрашивать.

— Поднимись, Иршиз! — телохранитель послушался. — Теперь скажи, что будет дальше? Равнинные земли огромны. Куда именно меня везут?

— К наместнику Хашаруту, мой принц. Он желает видеть императором тебя, а не твоего брата.

— Меня не волнуют его желания, — Хинзар пытался произнести это твердо и с достоинством, а получилось, что пискнул.

Дальше вести себя с достоинством тоже не получилось. Точнее, в мыслях-то достоинство было, но как его покажешь, если зубы стучат, губы трясутся, а по телу бегают мурашки?

— Мой принц! Вот! — воскликнул Иршиз и набросил на него шерстяной плащ, подбитый какими-то шкурами. — Клянусь, ты не замерзнешь! Для тебя такое место приготовлено, что жарко станет! Позволь проводить?

Хинзар кивнул. Телохранитель повел его между ящиков… Ящиков? Вот почему его в нем заперли: чтобы сделать незаметным на случай, если береговая охрана решит проверить «товар». Ну конечно, невелика вероятность, что откроют «тот самый».

Взойдя по короткой, в три ступени лестнице, Хинзар оказался на палубе. Ледяной мокрый ветер бил в лицо, холодными щупальцами пробирался под плащ.

— Идем дальше, мой принц, — сказал Иршиз.

Он привел его в надстройку на корме. В ней лежали шкуры, много шкур. Одни из них служили ложем, другие — одеялом. Хинзар не спорил и лег, зарывшись в мягкую овчину.

До чего чудесно! Уютно, тепло, веки слипаются, несмотря на страхи и тревоги.

Несколько мгновений, и Хинзар, обессиленный, уснул под завывания ветра и плеск волн.

* * *

В молочной дымке всплыла, словно из ниоткуда, серая полоска земли, а Хинзара заставили переодеться. Все прозвучало как просьба, да только ясное дело, что на самом деле это приказ. То ли наместник, то ли еще кто-то передал его устами Иршиза, а уж телохранитель облек повеление в мольбу.

— Мой господин, это ради тебя! Враги не должны узнать в тебе принца. Пожалуйста, извини, что прошу о таком…

Хинзар не противился и покорно переоделся: вместо подбитого мехом плаща и добротной шерстяной одежды — поеденные молью лохмотья и тонкая накидка, вместо теплых сапог — драные ботинки. Уже через несколько минут зуб на зуб не попадал, а спасения не было. Он мог отказаться, но кто поручится, что тогда его снова не заперли бы в ящике? Нет уж, лучше померзнуть, зато услышать и увидеть как можно больше и, если повезет, узнать, с кем и чем имеет дело.

Порт встретил возгласами береговой охраны и криками озябших чаек. То есть это Хинзару казалось, что птицы озябли, потому что сам чуть с ума не сходил от холода. Как, наверное, и две дюжины мужчин и женщин, среди которых он стоял.

— Предводитель береговой охраны Унрун, — поднявшись на палубу, представился на дурном шахензийском лысый черноусый великан. — С чем в Адальгар пожаловали?

Вперед выступил Иршиз.

— Мы из Шахензи, уважаемый. Вот, должников везем на поселение, — он кивнул на группу оборванцев, среди которой был и Хинзар. — Хотя… если честно, мы их просто заодно прихватили. Вообще же маслами разными торгуем, с ними и приехали.

— Больших торжищ и ярмарок по зиме нет, а ради мелких море пересекать… — воин недоверчиво фыркнул.

— О, у нас свой покупатель. Наместник Хашарут. Осенью к нему не успели, так хоть теперь… Иначе весны ждать, но тогда он нам точно головы оторвет.

— А дорожный указ есть?

— А то как же! Вот! — Иршиз протянул стражу запечатанный кожаный футляр.

Унрун сорвал печать, достал пергамент и уткнулся в него взглядом. Судя по выражению лица, прочел въедливо. Подняв глаза, пробормотал: — Масла, значит…

— Ну да, — Иршиз улыбнулся открыто, наивно, затем махнул рукой в сторону. — Вон там ящики. Видишь? Все кувшины стоят в них. Хочешь, проверь, мне скрывать нечего.

— Проверю, — пообещал великан и тут же выполнил обещание.

Он вскрыл три ящика, из каждого откупорил по два-три кувшина, понюхал содержимое, затем обмакнул туда палец и попробовал на вкус.

— Вроде все нормально, — сказал предводитель охраны, но потряс пергаментом. — Однако здесь не указан покупатель. Кто он? Точно ли Хашарут?

— Раньше не требовалось указывать…

— То раньше. Теперь — другое. Новый князь — новые правила.

— О, уважаемый! — взмолился Иршиз. — Не заставляй нас возвращаться ни с чем по зимнему морю! Ну хочешь, отправь к Хашаруту своего человека! Клянусь, наместник подтвердит мои слова. А до этого мы на корабле побудем, на берег и шага не сделаем.

— Вот еще! — скривился воин. — Буду я в такую непогодь своих людей гонять! Наместника сейчас ищи-свищи…

Великан почесал лысину, на которой, как роса, сверкали дождевые капли, затем кивнул на группу переселенцев и спросил:

— Неужто и мальчонка должник?

— Ну конечно нет! — Иршиз хохотнул. — Просто за отцом увязался, а мы позволили. Не оставлять же мальца сиротой.

— И кто же из этих его отец?

— Тот, который…

— Молчи! — прикрикнул Унрун. — Пусть сам скажет.

«Ага, попались, заговорщики!» — обрадовался Хинзар.

Как оказалось, рано обрадовался. Тощий мужичонка положил руку ему на плечо и буркнул:

— Мой это сын, мой.

Интересно, что ему пообещали за такое «признание»?

Самое время выкрикнуть: неправда, я принц, меня похитили, спасите!

Возглас почти слетел с языка, но в последнее мгновение Хинзар сдержался: правда ничего не даст. Великан либо не поверит оборванцу, либо Иршиз его подкупит. А даже если нет, то страж отправит Хинзара к своему повелителю. Правит в Адальгаре брат Данески… Данеска, конечно, хорошая, но что известно о ее брате? Ничего. Если он такой же, как каудихо талмеридов, то добра ждать не стоит. Выходит, лучше подыграть похитителям: пусть начнут ему доверять, тогда сбежать будет легче.

Хинзар прижался к тщедушному мужичонке и простонал:

— Не забирайте меня, пожалуйста! Я хочу быть с отцом!

Великан ухмыльнулся, покачал головой, затем обратился к Иршизу:

— Ладно, спускайтесь на берег, но сразу уходите из Адальгара. Приюта вам здесь нет — в дорожном указе о нем не сказано, — он снова помахал пергаментом. — Поэтому идите вдоль побережья, пока не минуете земли княжества.

— Конечно. Нам и самим медлить не с руки, — Иршиз усмехнулся. — Наместник очень любит шахензийские масла… зато шутить не любит, сожри его тысячи бездн!

В порту похитители нашли и телеги, куда погрузить ящики с маслом, и коней-тяжеловозов. Долго же готовились, раз не пожалели денег.

Хинзар всегда думал, что в равнинных землях жарко летом и тепло зимой. Еще и Данеска этим хвасталась, объясняя, почему не может лепить снежки быстро: мол, не привыкла.

Кажется, его все обманули… Тепло? Как бы не так!

Мокрый ветер проникал сквозь одежду и обжигал тело. Поношенные ботинки промокли насквозь. Пальцы рук и ног немели. Конечно, ведь он не ехал верхом, а плелся среди переселенцев. Плелся долго. Колеса телег то и дело застревали в камнях, и это замедляло путь. Как сказал Иршиз, если бы их напрямки через Адальгар пропустили, то дорога сократилась вдвое, а то и втрое. Правда, телохранитель добавил:

— И хорошо, что не пропустили, а то пришлось бы отговорки придумывать. Нам через княжество не с руки ехать, внимание привлекать.

Хинзар испугался, что мучения продолжатся, пока они не дойдут до владений наместника. Благо, он ошибся. Похитители остановились в небольшом имперском поселении неподалеку от Адальгара. Там Хинзару вернули его одежду, дали два меховых плаща, а заодно разместили в жарко обогреваемом доме. Там же перед ним поставили горячую зерновую похлебку, в которой не виднелось даже редких мясных волокон.

Хинзар вспомнил, что Шейшуриз-воитель в своих странствиях по безжизненным землям питался только сырыми корешками, и отважно зачерпнул похлебку. Поднес ложку ко рту, но само варево проглотил не так смело. Проглотив же, опустошил миску на раз. То ли он был очень голоден, то ли равнинники так вкусно готовили, что хоть вельможам на стол.

Насытившись, он осоловел и прикорнул прямо за столом. Сквозь дрему почувствовал, как Иршиз поднял его на руки и отнес на ложе.

В поселении они провели три дня. В следующие разы похлебка казалась уже не такой вкусной, но терпимой и, главное, сытной. Скучать тоже не приходилось. Хинзар поладил с мальчишками из дома, в котором его приютили. Их тут было пятеро. Двое — намного старше него, но и их он учил обращаться с мечом. Мечами, правда, служили палки, но все равно было приятно почувствовать себя наставником… Пожалуй, в этом месте он чувствовал бы себя счастливым, если не мысли о том, что его похитили.

Утром четвертого дня Иршиз сказал, наклонившись к его уху, чтобы никто не слышал:

— Мой принц, нам пора. Мы и так здесь задержались. Боялись, вдруг ты совсем замерз и захвораешь. Но ты здоров, значит, можно ехать дальше.

Вот же проклятье! А он только договорился вечером поиграть с мальчишками в бей-лови — этой игре они его научили.

— А может, завтра поедем?

— Мой принц, время не терпит.

Первым порывом было возмутиться, но потом Хинзар вспомнил: похитители должны видеть в нем послушного пленника, они должны ему доверять. Только так удастся выгадать время и сбежать. Куда сбежать? Об этом он сейчас не думал.

— Ну ладно, Иршиз…

Хинзару дали коня. Мужей-переселенцев, старых женщин и телеги с маслом оставили здесь, в имперском поселении. Молодых девиц забрали с собой. Иршиз сказал, они для наместника и его воинов.

Пятеро всадников, включая Хинзара, и шестеро пеших девиц покинули поселение.

Позади, из дымчатого сумрака выплывали верхушки прибрежных сторожевых башен, а в низких бледных тучах терялись конусные крыши княжеского дворца. Все было бурым и серо-бесцветным: и небо, и смешанный с грязью снег, и торчащие из него почернелые травы, и далекие адальгарские стены.

Хинзар отвернулся от них, и взгляд упал на переселенок, а потом на девицу немногим старше него, одетую в лохмотья. На остальных путницах были хоть плохонькие, но накидки, на ней же лишь платье. Бедная! Как ей, наверное, холодно! Если вспомнить, как мучился сам… А ведь на нем все-таки было подобие плаща, да и шел он не так долго…

— Иршиз!

— Да, господин?

— Отдай это вон той девице, — он кивнул на нее, затем скинул один из плащей и протянул телохранителю.

— Мой принц, зачем?!

— Я так хочу.

— Ты очень добрый, мой принц… Но эта девка заслужила свою участь. Не нужно ей помогать. Она — потаскуха. Пусть расплачивается.

Хинзар не очень понимал значение слова «потаскуха». Знал только, что это очень-очень плохо и что потаскухой может быть лишь та женщина, которая влюбилась в мужчину, не выйдя за него замуж.

Но ведь эта, в тоненьком платьице, наверное, уже расплатилась за свою ошибку?

— Иршиз! Почему ты называешь меня своим господином?

— Потому что ты мой господин! Ты мой принц.

— Это не так, — Хинзар вздернул подбородок. — Господинам и принцам не перечат, их приказы и желания исполняют.

— Господин… я всего лишь думал предостеречь…

— А ты не думай, а выполняй!

— Да, мой принц…

— Ну, так чего ты ждешь?! Отдай ей плащ. Долго мне держать его в руках?

Телохранитель наконец послушался и скорее швырнул, чем отдал девице плащ.

— Держи, шлюха, — буркнул он. — Возблагодари принца за великую милость.

Девица сперва опешила, потом закуталась в меха и шерсть и бросилась к Хинзару со словами благодарности. О нет, лучше не дожидаться, пока добежит: вот только дурацких девчачьих восторгов и повизгиваний ему не хватало! Пришпорив коня, он ускакал вперед. Вслед за ним понеслись и нагнали охранники.

Впереди расстилалась равнина, припорошенная снегом, на горизонте темнела роща. Может, там получится сбежать от похитителей?

Глава 10

За окнами бесилась метель с дождем — почти невиданное в Адальгаре явление. Она ледяными иглами стучала в стекла и, казалось, вот-вот пронзит их.

В покоях тихо и мерно жужжало веретено и то ли заглушало ветер, то ли подпевало ему. Заглушало оно и мысли Джефранки. Или, напротив, поддакивало им?

Хорошо, что руки чем-то заняты, это немного успокаивает. Тянется, скользит между пальцами лен, спрядается в тончайшую нить — вот бы и мысли тянулись такой же ровной нитью! Но нет, они путаются, как не вычесанная шерсть в руках неумелой пряхи.

На днях с почестями хоронили Лакора, а подданные косились на каменное лицо Джефранки. Теперь по Адальгару вновь поползут слухи, что княгиня — бесчувственная. Так же было, когда умер отец. Люди отказывались видеть, что по ее щекам стекают слезы, зато видели бесстрастное лицо и делали выводы…

За день до этого уехал Виэльди — и тоже хоронить друга.

Позавчера Изира сняли с должности советника, а заодно и еще двух, подозреваемых в сговоре. Теперь главным советником Джефранки — негласно, разумеется, — стал каудихо. А если точнее, то не советником вовсе, а скрытым правителем. Он указывал, что говорить и делать, а она, скрепив сердце, слушалась. Пусть раздражало, что должна подчиняться чужеземцу и до недавнего времени почти врагу, но все-таки хватало выдержки, чтобы справиться с чувствами. Сейчас каудихо союзник, а в политических играх разбирается куда лучше нее.

Виэльди все вопросы решал сам, зато Андио Каммейре приходилось действовать через Джефранку: хорошая возможность чему-то у него научиться. Тем более что свекр всегда объяснял свои просьбы… или приказы?

Стекающая на веретено нить истончилась — и порвалась. Оно стукнулось об пол и покатилось. От неожиданности Джефранка вздрогнула.

Вот так и жизнь обрывается. Внезапно… Боги не успевают заметить, что она истончилась… Но порванную нить можно присоединить и продолжить, а жизнь не вернуть…

Откуда эти мысли?! Много смертей в последнее время, вот и лезет в голову всякое. Она передернула плечами, подобрала веретено и, распушив оборванные концы нити, прикрутила их друг к другу. Можно было прясть дальше — это она и собиралась делать, но тут в дверь постучали. Джефранка только открыла рот, чтобы позволить войти, а дверь уже распахнулась. Ни к чему даже оборачиваться, и без того ясно, кто явился. Один только бесцеремонный каудихо вваливался в ее покои, не дожидаясь разрешения.

Все-таки она обернулась.

— Я же просила не заходить вот так… так запросто!

— О, прости, великолепная княгиня! — он хлопнул себя по лбу. — Вечно забываю! Ну извини степного дикаря и его старческую память.

Паясничает, как всегда…

— Твой сын тоже, как ты выразился, степной дикарь, к тому же мой муж, но и то не так нагло входит в мои покои!

— Ну, мой сын пообтесался в Империи, а я-то старый дикарь. Но ладно-ладно! Ты меня пристыдила, теперь-то я точно запомню.

Как же, запомнит он… Иногда кажется, будто намеренно ее дразнит.

— С чем пришел? — не очень-то любезно спросила Джефранка.

Андио Каммейра вмиг посерьезнел и нахмурился.

— Нужно, чтобы ты отправила на юг княжества людей: и адальгарцев, и талмеридов. Там затевается восстание, скоро должно грянуть. Нам нужно оказаться в тех краях раньше имперцев.

— Ну да, понимаю. Скажи, сколько людей и… Адальгарцев я отправлю, но талмеридов… Они с большей охотой слушаются тебя и Виэльди, я же для них так… Будто завоеванная. Не видят они во мне свою правительницу, — она фыркнула, но, вспомнив Имидио и кое-кого из других талмеридов, добавила: — Ну разве что дворцовые стражники воспринимают всерьез.

— Конечно, княгиня. — Каудихо прислонился к стене и побарабанил по ней пальцами. — А как они увидят в тебе правительницу, если ты им ничего не приказываешь? Так почему бы не начать приказывать? Сейчас самое время. Да, я бы и сам мог… Но разве нужны нам новые пересуды, что в Адальгаре якобы степняки всем заправляют? Нет, совсем не нужны, так что давай лучше ты. Главным над талмеридами сделай Лиредио из клана Каммейра… ну то есть из нашего клана. Он опытный воин, решительный, при этом осторожный, и люди его уважают. Справится. А там и Виэльди вернется.

— Виэльди? Что же, и он отправится на окраины? Воевать?

Этак она скоро его лицо забудет… Хотя нет, к чему себе врать? Не забудет. К сожалению.

— Уж как сам решит. Вся беда в том, что наместник слишком осмелел, поэтому моему сыну, возможно, придется… — он отлепился от стены и, словно догадавшись о мыслях Джефранки, шагнул к ней и сказал: — Да не печалься так, девонька. Догадываюсь, что мой наследник не подарок и все время в разъездах, но… все-таки он не плохой, а?

Лучше бы плохим был… Тогда Джефранку не мучили бы ни его безразличие, ни его ласка из жалости и долга.

— Вот лучше бы на мне ты женился! — в сердцах, не подумав, выпалила она. — А не своего сына заставлял! Куда легче было бы! По тебе бы я не…

Она осеклась: и как эти глупые слова вообще с губ слетели?

Внимательный и чуть насмешливый взгляд Андио Каммейры заставил ее отвести глаза.

— Что «по тебе бы я не…»? Не скучала? Не страдала? — он усмехнулся и прищурился. — Признаюсь, если бы заранее знал, что Хашарут все равно не успокоится, то женился бы. А что? Заполучил бы и Адальгар, и красавицу.

— Адальгар ты и так заполучил, — буркнула Джефранка, пытаясь не выдать смущение. — Через сына.

— Но не красавицу, а? — он снова усмехнулся, а потом снова стал серьезным. — Ты не можешь простить, что я заставил тебя смотреть на пытки, да? Что из-за этого… из-за меня ты не выносила ребенка? Поэтому я так тебе не нравлюсь?

Нет, не поэтому… Ребенка ее лишила мразь-Ишка, каудихо же Джефранке не нравился, потому что пытался управлять людьми исподтишка, иногда так, что те и не догадывались, что ведомы чужой волей. Мать, омрачившая детство, была такой же. Правда, делала это грубее, более явно…

Она так и не ответила на вопрос Андио Каммейры, спохватилась только когда он махнул рукой и сказал:

— Ладно, я понимаю… Ты права… Тем больше ценю, что умеешь отодвинуть чувства ради общего дела. Моя дочь так и не научилась этому… Хотя я сам виноват: неправильно воспитал, слишком баловал.

— Разве дочерей не матери должны воспитывать?.. — спросила Джефранка, чтобы не молчать.

— Моя Итсуль… Мать Данески слишком рано умерла.

— Почему ты еще раз не женился?

— Достойная не нашлась, — отчеканил каудихо и сдвинул брови: кажется, разозлился. — Но хватит вопросов. Я не о том пришел говорить. Присядем, княгиня. Подумаем, сколько людей отправить на запад и как скоро.

Только тут Джефранка заметила, что все еще держит в руках веретено, а пальцы лежат на льняной кудели. Отложив все в сторону, она опустилась в кресло и сказала:

— Я слушаю, каудихо.

Андио Каммейра начал говорить, но тут в дверь настойчиво застучали.

— Да что за напасть… — проворчал он. — Ладно уж, прими.

— Войдите! — сказала Джефранка.

Вошел не кто-нибудь, а глава дворцовой стражи.

— Великолепная княгиня, достославный каудихо, — он отвесил поклон. — В порт прибыл имперский корабль, а на нем — императрица Шахензи.

— О! — воскликнула Джефранка и оглянулась на Андио Каммейру. — Надо устроить ей торжественную встречу.

— Нет, не надо, — отрезал каудихо и пояснил: — Она с дороги, устала. Не стоит утомлять ее торжествами. Думаю, нас с тобой хватит, чтобы достойно встретить императрицу в порту.

Он улыбнулся, но ни в голосе радость не слышалась, ни на лице ее не было. Он что, не желает видеть собственную дочь? Но почему? Даже Джефранка рада ее приезду. Она хорошо помнит доброжелательную талмеридку, которая приютила ее, просительницу, в отдельных покоях, да еще приставила служанку.

— Виэльди будет счастлив встретить здесь сестру, когда вернется, — сказала она в надежде, что каудихо хотя бы за сына порадуется.

Не тут-то было. Он отпустил стражника, затем сощурил глаза и, покосившись на Джефранку, буркнул:

— А вернется он уже вот-вот… Не сегодня-завтра.

Андио Каммейра и возвращению сына не рад? Да что с ним такое?

* * *

Сарэнди дал Данеске столько плащей и шкур, что их тяжесть давила на плечи, зато при всем желании не получилось бы замерзнуть. Казалось — лежи и спи целыми днями, чтобы скоротать путь. Но какой уж тут сон, если мутит, да еще нетерпение с ума сводит. Вот она и стояла у борта, вглядываясь то в сизо-черные, как сажа, волны, то в размытую дождем и снегом даль.

Быстрее бы добраться! Там, впереди, ждет родная Талмерида, теплая Талмерида! Там отец, дед, вторая мать, там друзья! А в Адальгаре, куда прибудет корабль — Виэльди. И пусть рядом с ним будет распроклятая княгиня, это неважно. Хотя бы увидеть его, услышать любимый голос!

Скоро, уже скоро!

Вот корабль причалил к пристани.

Вот кто-то из береговой охраны помчался ко дворцу. Спустя же недолгое время в порт въехали два всадника в сопровождении пешей стражи. Это Виэльди и Джефранка! А кем еще они могут быть?!

Сердце заплясало, как ретивая кобылица, дыхание сбилось, а кончики пальцев онемели.

Как любимый встретит ее? Как посмотрит? Не сравнит ли ненароком со своей блистательной женой? Увы, сравнение будет не в пользу Данески. Сейчас, после длительного пути, волосы грязные и слипшиеся, лицо серое, под глазами круги. Да и пахнет от нее, наверное, не очень.

Она даже зарычала от злости на такую несправедливость. Княгиня, наверное, почти не выходила из своего дворца. Служанки мыли и расчесывали ее волосы, умащали тело маслами, а Данеска ни разу за весь путь не переоделась, зато мучилась тошнотой и рвотой…

— Что с тобой? — спросил Сарэнди, видимо, услышав ее рык.

— Ничего, — она взяла себя в руки. — Всего лишь не терпится сойти с корабля.

— А! Я думал, что здесь ждать удобнее. Но если хочешь, давай спустимся, подождем там. Каудихо и княгиня вот-вот подъедут.

— Каудихо?

— Ну да, это он.

Нет-нет-нет! Может, Сарэнди ошибся? Вряд ли… Это она отсюда лиц не различает, но приятель всегда славился зоркостью.

— А где же тогда Виэльди?

— Не знаю, Данеска-императрица. Когда я уезжал, он еще был здесь. Но с тех пор не один день прошел. Ну что, спускаемся?

Она вяло кивнула.

Андио Каммейра спрыгнул с коня и, раскинув руки, бросился к Данеске.

— Дочь!

Как ни была она разочарована, не увидев Виэльди, а не удержалась от улыбки и с радостью нырнула в объятия отца, спрятала лицо на его груди.

— Отец… мне даже не верится, что я снова тебя вижу!

— Вот и мне с трудом верится, — протянул каудихо. — Что ты здесь делаешь?

Она открыла рот для ответа, но отец махнул рукой.

— Ладно, потом расскажешь. Сначала доберемся до дворца.

Приобняв ее за плечи, он подвел ее к красивому рыжему жеребцу. Стражники гаркнули:

— Хвала императрице!

Княгиня сказала:

— Я рада видеть в Адальгаре императрицу и мою родственницу, — и выдавила подобие улыбки.

Да, именно выдавила и именно подобие. Лицо при этом осталось высокомерным. Наверное, втайне эта красавица презирала Данеску за ужасный внешний вид, не подобающий не только императрице, но и просто знатной особе.

— Я тоже рада, — процедила Данеска.

Ладно хоть ее избавили от пышных церемоний: тем быстрее она окажется в покоях, которые предоставят, переоденется и приведет себя в порядок.

Однако этому желанию не суждено было сбыться.

Во дворце она сняла пропитанные солью и рвотой плащи, но в отдельные покои так и не попала. Джефранка порывалась отвести ее в них, да отец не позволил.

— Сначала мы с ней поговорим. В твоих переговорных покоях, княгиня, — сказал он и почти втолкнул Данеску туда.

Джефранка вошла следом.

— Но каудихо, императрица утомилась с дороги, ей бы отдохнуть и поесть…

Ишь ты, заботливая! Убить бы!

— Княгиня, не вмешивайся, — отрезал отец. — Это моя дочь, мне виднее, что для нее лучше.

Данеска едва не хихикнула, несмотря на раздражение и усталость. Ну и отец! Угораздило же родиться его дочерью! Тиранище! Вот и Джефранкой, похоже, крутит, как хочет.

— Я хотя бы велю принести сюда согревающее питье и сырные лепешки, — сказала та и, не дожидаясь ответа, выглянула за дверь и отдала приказ.

Вернувшись, сжала плечо Данески и кивнула на кресло.

— Присядь, императрица, отдохни хоть немного. А слуги сейчас принесут заваренные на меду травы, они хорошо бодрят.

Данеска едва сдержалась, чтобы не скинуть ненавистную руку и не нагрубить. Опустившись в кресло, уставилась на княгиню. Та выводила из себя одним своим видом! Своим распрекрасным видом…

Черные кудри, собранные в высокую прическу, открывали нежную изящную шею, изумрудного цвета платье облегало высокую грудь и гибкую талию. В ушах, волосах и на тонких запястьях сверкали золото и самоцветы. А еще у нее были длиннющие ресницы, о каких Данеске только грезить, и восхитительный разрез глаз! Ну ни одного недостатка!

Что же чувствовал Виэльди, когда эта красавица, обнаженная, раскидывалась перед ним на ложе?

В груди поднялась жгучая волна злости. Казалось, она вот-вот испепелит Данеску, но ненавистную княгиню даже не затронет. Куда уж там! Сквозь эту надменность не пробиться. Неважно, какие милые слова Джефранка говорит, все они — ложь. Выражение лица ее выдает — это холодное, горделивое выражение, намекающее, будто все вокруг ее недостойны.

Молодец каудихо, что ставит гордячку на место! Жаль, что сейчас молчит и только хмурится.

— Для меня большая честь, — снова заговорила княгиня, — принимать в Адальгаре императрицу.

Больше невозможно терпеть… Честь, говоришь? Ну так докажи!

Данеска поднялась и вытянула правую руку. Пора стереть это высокомерие с проклятого лица.

Джефранка не могла взять в толк, что происходит между отцом и дочерью. Сначала они вроде обрадовались друг другу, но скоро каудихо помрачнел, а Данеска стала злой и раздраженной, ничем не напоминая ту милую девушку, какой запомнилась в Талмериде. Но ее оправдывал долгий путь по ледяному морю и усталость. А вот Андио Каммейру не оправдывало ничто. Джефранка, как могла, постаралась сгладить нелюбезный по вине свекра прием, но это не очень удалось. Впрочем, ничего удивительного: Данеске, наверное, больно и неприятно из-за такого поведения отца. Разве может приветливость почти незнакомой княгини что-то исправить?

И все-таки попытаться стоит.

Отдав приказ о еде и напитках, Джефранка подошла к императрице, прервав их с каудихо борьбу взглядов, и в знак поддержки слегка сжала ее плечо.

Данеска опустилась в предложенное кресло, а Джефранка заметила, что Андио Каммейра еще сильнее нахмурился и как будто собрался что-то сказать. Вряд ли что-то хорошее.

Чтобы не дать ему вставить слово, она произнесла вежливое:

— Для меня большая честь принимать в Адальгаре императрицу.

Если Данеска ответит, то получится завязать разговор, а каудихо за это время, может, слегка успокоится и станет с дочерью поприветливее.

Данеска ответила совсем не то, чего ждала Джефранка. Вскочила с кресла и, пронзив ее ненавидящим взглядом, вытянула руку:

— Позволяю тебе выразить почтение, припав к моей руке.

Джефранка не успела отреагировать, а каудихо уже с размаху шлепнул дочь по запястью.

— А! — вскричала Данеска и принялась потирать ушибленное место.

— Мне и Виэльди ты тоже велишь лобызать тебе руки? — хмыкнул он. — Нет? Тогда молчи и не позорься!

Данеска скривила губы.

— Виэльди я не смогу такого велеть, потому что его здесь нет! Где он?

Каудихо промолчал, и Джефранка решила ответить вместо него:

— Он уехал в Талмериду, чтобы отвезти тело Имидио родичам.

— Тело?.. — злость исчезла с лица Данески, сменившись растерянностью. — Что значит «тело»?..

Андио Каммейра вздохнул.

— То и значит, дочь. Умер Имидио.

Она часто-часто заморгала, прижала ладони ко рту и не опустилась, а упала обратно в кресло.

— Ну-ну, милая, только не плачь, — в голосе каудихо наконец-то проявились любящие нотки, он погладил дочь по голове. — Я знаю, вы с детства дружили… Да и я его еще ребятенком помню… Горько все это, да, но уже ничего не изменить…

— Сарэнди… — пробормотала Данеска. — Он еще ничего не знает. Для него это будет так больно!

— Он справится, он воин.

Джефранка вдруг почувствовала себя лишней. А может, она была лишней с самого начала, просто не понимала этого.

— Императрица, каудихо, думаю, вам есть, о чем поговорить. Я вас оставлю.

Андио Каммейра вскинул голову, посмотрел на нее долгим взглядом и с теплотой сказал:

— Спасибо тебе, милая, за понимание.

Когда княгиня ушла, Данеска спросила:

— Как он умер?

— Простуда.

— До чего нелепо… обидно…

— Да, — отец поцеловал ее в лоб, а потом резко отстранился и рявкнул: — И тебя могла постигнуть такая судьба, дура!

Вот как он умудряется на раз переходить от нежности к грубости?

Он собирался продолжить, но тут явились слуги с питьем и сырными лепешками. Данеска с удовольствием приступила к еде, но каудихо не дал расслабиться.

— Почему ты здесь? Кто тебя надоумил зимой рассекать по морю? Как Ашезир тебя отпустил?

— Он не хотел, но ему пришлось. Я с важными и срочными известиями.

— Разве Сарэнди не мог их передать?

— Не все… Одна весть для тебя и Виэльди, а другая… другая только для Виэльди. Поэтому я должна дождаться его здесь.

— И не надейся! Как раз сегодня я думал возвращаться в Талмериду. Тебя заберу с собой.

— Но я…

— Даже не вздумай ссылаться на усталость. Столько дней в море перетерпела, потерпишь и еще парочку дней в пути.

— Нет! — она вскочила с кресла. Поднос с кувшином и блюдом с грохотом опрокинулись на пол. — Я дождусь его! Ты не можешь увезти меня против воли! Я буду сопротивляться. Ты не потащишь императрицу силой на глазах у всех!

Андио Каммейра схватил ее за плечи и встряхнул.

— Ты сказала, что вести срочные.

— Срочные.

— И что, станешь ждать Виэльди еще дней этак пять? Разве не слышала: он в Талмериде, он только вчера туда уехал. И я возвращаюсь в Талмериду. Вот и подумай, если есть чем: как быстрее доставить ему послание?

Любимый все еще в Талмериде? Ну да, вероятно… Пока похоронные обряды, пока он еще выдвинется в обратный путь… Если отец, конечно, не лжет. А он может.

— А ты не врешь?

— Нет, дурочка. Иначе я бы сегодня не уезжал, не оставил бы тебя с ним при княгине. А то не ровен час… В Талмериде же, так и быть, пообщаетесь под моим присмотром. Теперь расскажи, что за страшную весть ты привезла для меня?

— Ох, отец! — Данеска всплеснула руками. — Ты не поверишь! Хашарут — бастард бывшего императора, и он…

— Пф-ф! Это я знаю. Виэльди при мне писал послание. Наместник — бастард, и он давно готовился выкрасть младшего принца.

— И выкрал! Вы опоздали со своим посланием! Он выкрал и…

Тяжелый удар кулаком в стену ее прервал. Андио Каммейра выкрикнул:

— Проклятье! Это очень плохо! — В последний раз она видела отца таким разгневанным, когда он застал ее и Виэльди в конюшне. — Гаденыш! Ублюдок! Так бы и выпустил ему кишки!

— Э-эй, отец… — несмело позвала Данеска. — Мы не знаем, где Хинзар. Его могли спрятать в Шахензи, а могли привезти сюда. Нужно выяснить, какие корабли приставали к этим берегам, откуда прибыли, кто на них был.

— Выясним, — пообещал каудихо. — Сейчас же отдам нужные поручения и княгиню предупрежу. А твое послание брату… Мне точно нельзя его узнать?

— Ну… ты сочтешь меня безумной.

— Все-таки попробуй.

Богиня не говорила, что послание никому нельзя открывать, а поделиться им уж очень хотелось. Тем более отец лучше знаком с древними преданиями и всем таким: может, скажет чего-нибудь умное и полезное.

— Ну… — она пожала плечами. — Во сне ко мне явилась красивая богиня с серебряными волосами, велела передать Виэльди, что он должен разбудить Спящего ворона… А потом к Ашезиру несколько раз подряд приходила нечисть в образе девчонки-нищенки и говорила то же самое… Видишь, звучит как бред…

На лице каудихо появилось странное выражение: озадаченное, удивленное, растерянное и немного веселое.

— Ты не веришь, — вздохнула Данеска. — Вот я так и знала!

— Я… — он почесал затылок и протянул: — Я просто не знаю, что думать… Эта твоя богиня… Она и мне снилась. Красивая, серебряные волосы, глаза… Все так. И тоже что-то там говорила о Виэльди…

Данеска подскочила к нему, вцепилась в плечо.

— Что она тебе сказала?!

— Да я толком не помню, не особенно прислушивался. Думал, это обычный сон.

— Ладно… А что ты ей ответил, помнишь?

— Ничего не ответил.

— Но хоть что-то ты сказал? Не молчал же?

— Не молчал… Как бы мне мое не-молчание боком не вышло, если это и правда был не просто сон. — Он скривил губы в смущенной улыбке. — Эта среброволосая была такой красавицей, что я предложил ей раздвинуть ноги.

— Отец! — Данеска округлила глаза, не зная, то ли смеяться, то ли негодовать.

— Что? — каудихо развел руками. — Я думал, это всего лишь сон!

Вечером Андио Каммейра и Данеска в сопровождении пяти всадников покинули Адальгар. Она забыла об усталости, так хотелось поскорее добраться до Талмериды и увидеть любимого. Вот только она не подозревала, что отец все-таки обманул: Виэльди уже подъезжал к княжеству, но каудихо выбрал такую дорогу, чтобы их пути не пересеклись.

* * *

Ишка бродила вдоль побережья под проливным дождем и пинала голыши. Когда те отлетали далеко, она взвизгивала от радости и хлопала в ладоши. Скоро забава ей надоела, и она, забежав в море, принялась играть со штормовыми волнами: суть была в том, чтобы не дать им ударить по лицу.

На самом же деле, она просто коротала время.

Скоро, очень скоро побратим смерти разбудит Ворона. Одна влюбленная дурочка уже добралась до этих берегов с посланиями от себя и рыжего императора. Другая влюбленная дурочка тоже проговорится, не сможет иначе. Люди вообще неспособны долго держать язык за зубами, когда дело касается их жизней и благополучия. Скорее, Непознаваемые станут познаваемыми и обретут плоть, чем люди изменят своей натуре.

На бесконечно долгой памяти Ишки был только один человек, вышедший за грань возможного и невозможного — Ворон.

— Ворон-ворон-ворон! — закричала она в седое небо. — Проснись-проснись-проснись!

С ним будет весело! Он же как ураган — непредсказуем. Может объявить ей очередную войну, а может измучить страстью или разозлить равнодушием. В последнем случае уже она объявит ему войну, и снова жить станет интересно.

Жаль, что эти земли уже не спасти от холода. Все смертные погибнут, если не успеют перебраться в другие края. Придется ей и Ворону тоже уходить. На какое-то время они скрасят друг другу одиночество, но потом без людишек станет скучно. С кем играть бедной Ишке, если не с ними?

Она наконец выбралась из воды, села на камни и закрыла глаза, уходя не в сон, а к себе настоящей.

Ишка уступила место Шаазар.

Блуждая по рекам времени, по рекам сущего, Шаазар старалась пробиться к сознанию Ворона, затронуть хотя бы его уголок. Она звала вечного врага и любовника, но не могла дозваться, он словно воздвиг вокруг себя стену из пустоты, соткал ее из бесконечного ничто.

Значит, ничего не изменилось. По-прежнему оставалась только одна возможность: разбудить его кровью смерти, враждебной бессмертным. Хотя она не знала, желает ли Ворон пробудиться и, тем более, быть разбуженным.

Шаазар закрыла взор — и вернулась Ишка. Неугомонная девчонка принялась бегать вдоль моря и кричать:

— Ворон-ворон, в небе лети, меня забери!

Остановившись, закусила губу, сплюнула себе под ноги и пробормотала:

— Вот еще что нужно сделать…

Она раскинула руки, заверещала на птичьем языке. Спустя краткое время в небе появились черные точки. Приблизились. И вот уже над ней кружили десяток воронов, невзирая на дождь.

— Летите-летите, — приговаривала она. — К Виэльди летите, его умом и сердцем завладейте!

Вороны замахали крыльями, будто в знак согласия, и стаей понеслись на юг.

Вороны — птицы-одиночки, они не летают стаей. Если им того не велит кто-то из Древних.

* * *

Мужчины перегоняли овец, коз и быков в южную Талмериду, где трава еще была сочной, а солнце ласковым. Туда же ехали женщины и маленькие дети, перевозя шатры, в которых будут жить до лета.

Туда следовал и Виэльди с телом друга.

Вдали уже показались и стада, и некоторые из воздвигнутых жилищ. Оставалось надеяться, что родичи Имидио уже здесь, а не в пути. Надеяться — и бояться этого. Потому что придется видеть горе на лице его отца, слышать плач его матери. Имидио был единственным их сыном, все остальные дети — дочери.

Он подъехал к ближайшему шатру. Две талмеридки, при помощи рабов обустраивающие его окрестности, оставили свои занятия и вышли навстречу. Бусины в их волосах говорили, что они из клана Марреха. Жаль, что не Каммейра, но, возможно, они все-таки знали, здесь родичи Имидио или нет.

Только он хотел представиться и спросить об этом, как в лицо ударил ветер. Точнее, так показалось сначала. Потом перед глазами мелькнуло что-то черное, и стало ясно: движение воздуха вызвали птицы. Они кружились вокруг Виэльди и над его головой. Черные птицы… Вороны? Нет. Вороны. Слетелись на тело друга? Им его не получить!

Одна из женщин — та, что постарше, — прижала к щекам ладони и воскликнула:

— Да тебе благоволит Спящий ворон, рин-каудихо! Это его посланники!

Ага. Так же он благоволит и незахороненным мертвецам. На тело Имидио они слетелись, не иначе. Но неясно, почему кружат не над ним, а над Виэльди. Неясно и то, как женщины поняли, что видят перед собой рин-каудихо. Или…

Ну да, он же перед отъездом сам вплел нужные бусины. Хоть один вопрос прояснился.

— Уважаемые, может, вы знаете, здесь ли уже Рильди из клана Каммейра, сын Эндро, внук Синхио, отец Имидио Каммейры?

— Здесь, но далеко отсюда. Ваш род ныне встал восточнее.

— Благодарю, достойные, — Виэльди кивнул и пришпорил коня.

Следом тронулись и два воина, а возничий подстегнул лошадь, везущую небольшую узкую телегу, в которой, закутанный в белое полотно, лежал Имидио.

Вороны сопровождали их на протяжении всего пути.

— Может, их перестрелять, а? — спросил извозчик.

— Не, — ответил один из воинов. — Стрелять в воронов — дурной знак.

* * *

В горах, подпирающих небо, сидел, скрестив ноги Ворон. Он спал. Снег лежал на его смоляных волосах, что были чернее самой тьмы, а сейчас казались поседевшими. Ледяная корка покрывала смуглое лицо. Она облепила ресницы и сковала тело.

Ворон ничего этого не чувствовал. Ему снился сон, в котором он видел себя согбенным старцем у жаркого очага, в окружении детей, внуков и правнуков.

Он хотел его видеть: и сегодня, и завтра, и всегда.

У Ворона было трое детей: вспыльчивый Иандро, рассудительный Венли и озорная Аутка — младшенькая, любимица. Она оставалась озорной даже когда у нее самой появились дети, а потом внуки.

Все они рано или поздно умирали, но продолжались в своих сыновьях и дочерях.

Дети Ворона — а он и правнуков, и праправнуков считал своими детьми, — жили отдельным родом, хотя время от времени приводили жен из чужого или сами отдавали своих женщин соседям.

Как же много потомков должно было быть у него! Они и были. И жили. До тех пор, пока он не отправился на другой край этого мира. Всего-то несколько десятилетий странствовал вдали, но именно тогда на земли его рода вторглись воинственные чужаки. Почти всех истребили, а оставшихся сделали рабами. Наверное, дети взывали о помощи, пытались до него докричаться — и не докричались. Он находился далеко, а силы были не так велики, как сейчас. Сейчас он услышал бы детей отовсюду — но не тогда.

Лишь вернувшись на родину, Ворон узнал, что потомок вспыльчивого Иандро умер в рабстве, что далекая правнучка Аутки изнасилована и убита, что… Много горестей претерпели его потомки.

Боль, зародившаяся в сердце, выплеснулась в ярость, а ярость — в огонь. Пламя почти подчистую испепелило захватчиков, чувствовавших себя хозяевами этого края, но не тронуло детей Ворона.

Уцелевшие чужаки — в основном, женщины и дети, — пали на колени и взмолились. Они называли Ворона богом и гадали, за что он гневается. Тогда он сказал:

— Не трогайте моих детей, и я вас не трону. Берегите моих детей. Иначе я вернусь и принесу уже не огонь, а вечный лед. Клянусь, что сделаю это. — Разрезав свою ладонь, он окропил кровью камень. — И клятва эта нерушима.

С тех пор незваные гости стали беречь его потомков, даже приносить им подношения, а своих отпрысков начали называть именами, созвучными именам священных — так отныне говорили о детях Ворона.

Еще несколько столетий он следил за своими потомками, но с каждым новым поколением они все меньше и меньше его узнавали. И вот настало время, когда в нем видели случайного странника, а не предка. Попытки рассказать о прошлом встречали смехом и недоверием. Ворон не хотел пользоваться чарами, говоря со своими детьми, теперь уже потерянными, и в конце концов просто ушел. Так далеко ушел, что забрался в северные горы и уснул, чтобы видеть себя согбенным старцем в окружении родных.

Он хотел бы, чтобы снова родились и вспыльчивый Иандро, и рассудительный Венли, и озорная Аутка. Но никогда этого не будет. Оборотная сторона дара — проклятие. Бессмертие сделало его семя мертвым, оно больше не могло сеять жизнь.

А недавно Ворон почуял, как погиб последний из его потомков. Ни в ком из ныне живущих больше не текла его кровь…

Он все равно не пробудился. Он знал: клятва начнет исполняться сама, без его участия.

И он по-прежнему спал, видя сны о любящих детях. Он не хотел просыпаться.

Да помогут Непознаваемые тому, кто посмеет его разбудить!

Content

Марина Аэзида
ДЕТИ СПЯЩЕГО ВОРОНА

ЧАСТЬ I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

ЧАСТЬ II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10