Николай Строковский

ТАЙГАСТРОЙ

ГЛАВА I

1

Гребенникову приснилось, что стоял он на скалистом берегу и смотрел, как мимо него бежала горная река. Вода была такая прозрачная, что он различал каждый камешек многоцветного гранитного ложа, и от нее веяло свежестью. Широкие мраморные плиты с коричневыми затеками лежали одна над другой, образуя ступени. Он пошел по тропе, круто поднимавшейся над рекой в гору. Таежный лес редел. И вдруг за перевалом хребта открылся альпийский луг с голубыми и красными цветами.

Гребенников остановился и долго не мог оторвать глаз от зеленой густой травы, от ярких, точно после дождя, цветов.

Потом услышал журчанье ручья. Вода была где-то здесь, близко, но отыскать ее среди высокой травы он не мог.

Спал Гребенников, вероятно, часа три, потому что когда проснулся, в вагоне догорала свеча, а лег, когда ее только зажгли.

Со своей верхней полки Гребенников заглянул вниз.

Луч от фонаря падал на бутылку. Мелкие пузырьки ложились на стекло, вода выделяла их и смывала, косо поднимаясь к горлышку всякий раз, когда вагон, качаясь, будто уплывал в сторону. За окном лежала густая темнота, поезд шел быстро, вещи на верхних полках были как живые.

Он достал из-под головы свою баклажку и держал над ртом, пока со стенок не сбежала капля, отдававшая ржавой жестью.

Вскоре поезд замедлил ход, по вагону расплескался желтый свет, завизжали тормозные колодки, будто за стеной точили зазубренный топор; несколько секунд тихого приятного хода, темень снова прижалась к окну — его словно завесили одеялом, — и поезд остановился.

Гребенников поспешно сошел. Перед крохотным вокзалом стоял встречный поезд. Пришлось бежать в темноте, между двумя составами, потом он обошел паровоз, погрузившись на несколько секунд в теплый дух, приправленный запахом масел, и выбрался к водокачке. Как назло, кипятильник оказался в противоположной стороне вокзала. Гребенников побежал по малолюдному перрону. Промелькнула будка с продуктами. Он вспомнил о больном мальчике, ехавшем в одном с ним купе, вернулся и купил пряников. Потом побежал дальше. Позади осталось станционное здание.

Кипятильник обнаружил себя раньше, нежели его удалось увидеть: в темноте особенно четко звенели чайники, жестяные банки; каждый торопился поскорее набрать воды и подставлял под кран свою посуду, бесцеремонно оттесняя другого. Звенящая струя воды еще больше возбуждала жажду. «Проклятая рыба! — подумал Гребенников. — И надо было наесться...»

Прозвучало два звонка.

— Живей, живей, товарищи! — торопил людей Гребенников, переступая с ноги на ногу от нетерпения.

Пока дождался своей очереди, прозвучал свисток, толпа рассеялась, Гребенников остался один. Он дорвался наконец до крана и пил... пил... Вода была теплая, болотистая на вкус, но он пил и не мог напиться. Потом налил в баклажку и, стряхивая капли с френча, побежал к поезду, который уже набирал скорость.

Изловчившись, он ухватился за поручни первого подвернувшегося под руки вагона и взобрался на ступеньки. В тамбуре Гребенников испытал знакомое посасывание под ложечкой, наступавшее обычно после быстрого бега; надо было напрячь всю волю, чтобы не поддаться обмороку. Когда сердце успокоилось и тошнота прошла, снова захотелось пить, — пожалуй, еще больше, чем прежде.

Он выпил всю воду и направился к себе. Вагоны были забиты доотказа, в каждом прочно держался свой особенный запах; в узкий проход свисали с полок обутые и разутые ноги.

Гребенников отжимал одну дверь за другой, проходил через брезентовую гармонику, соединявшую вагоны. На переходах ветер бил песком в лицо, под ногами двигались щиты, и было видно, как стремительно уносились белые в ночи шпалы.

У почтенного бородача, упорно боровшегося со сном, Гребенников узнал, что этот вагон и есть от хвоста четвертый.

«Но где женщина с больным ребенком? И мои вещи?»

Он обошел все отделения, но ни соседей по купе, ни своих вещей не нашел.

Прошел до последнего вагона и вернулся к голове поезда.

Когда стало ясно, что произошла неприятность, Гребенников отыскал кондуктора.

— Вы в какую сторону ехали? — спросил кондуктор, — на восток или на запад?

— На запад!

— Этот поезд идет на восток. Вы сели не в свой поезд.

— Вот так номер!

— Ничего! Бывает, — утешил кондуктор. — Сойдете на следующей станции. В железнодорожной практике это частенько случается.

Так и не разобравшись, в чьей же практике случается — кондукторской или пассажирской, Гребенников, досадуя на себя, простоял в тамбуре, пока поезд не остановился. Станция была глухая, закопченный фонарь висел рядом с колоколом. «Вот куда занесло... — подумал он. — Сколько же придется здесь проторчать?» Он оглянулся по сторонам и пошел на огонек.

В линейном посту ГПУ сидел за столом дежурный; он читал книгу, держа в руке толстую короткую свечу.

— Товарищ дежурный, — начал Гребенников, переступая порог.

— Что случилось? — спросил дежурный, не поднимая головы от хорошо изданного томика Маяковского.

И вдруг...

«Где я слышал этот голос?»

Гребенников делает шаг. Лицо дежурного в тени. Незнакомое лицо. Но какие-то складочки на щеке и у глаза... Губы... Такие знакомые губы...

— Журба! Колька! — крикнул Гребенников.

У дежурного накренилась свеча; на книге сразу же образовалось стеариновое озерце.

— Ты?

Они бросились друг к другу.

Когда первый хмелек радости отошел, Журба вызвал к аппарату дежурного агента соседней станции и передал об отставшем пассажире. Ему ответили, что вещи переотправят с первым же поездом на разъезд.

— Черт его знает, как получилось! Заплутался в темноте, а пить — хоть из лужи напейся!

Гребенников увидел графин и налил доверху стакан. Журба улыбнулся.

— Когда обратный поезд?

— Через пять часов.

— Ну, ничего. Для такой встречи...

Они еще раз обнялись.

— Дай хоть посмотреть на тебя, — сказал Журба, выходя из-за стола и поднимая свечу.

— Что там смотреть! Через три года стукнет полсотни... А я тебя на улице не узнал бы... Тебе под тридцать? — спросил Гребенников.

— Двадцать восемь!

Николай принес чайник с кипятком, вынул из ящика стола сахар в баночке из-под кофе и хлеб, завернутый в газету.

— Пока суд да дело, выпей чайку!

— Сколько же это мы с тобой все-таки не виделись? — спросил Гребенников, наливая в кружку чай и садясь на подоконник.

Николай скосил глаза и чуть нахмурил брови.

— С конца двадцатого!

— Правильно, с конца двадцатого. Вот так штука!

Гребенников зашагал по комнате.

— Думаешь, не искал тебя? Искал. Справлялся. Сейчас еду в Москву. В груди не сердце — вулкан везу. Ей-богу!

Николай рассмеялся:

— Такой, как был!.. Ничего не изменило время. Только разговорчивей стал!

— Разговорчивей? Признак старости!.. Но как ты здесь очутился? Мне сказали, что ты в армии. На Дальнем Востоке где-то.

— Так бы оно и было... После Одессы попал на польский фронт, в двадцать третьем демобилизовался, командировали в Москву, в железнодорожный техникум, в двадцать седьмом окончил, работал на сибирской магистрали. Когда поднялась завируха с белокитайцами, захотелось намылить им шею, вызвался в армию.

— Так мне и сказали.

— А меня, брат, вместо того чтобы на фронт, в ГПУ послали. А я свое — на фронт... А мне говорят: «Дисциплинку не знаете». И заперли вот сюда... в глухомань...

— Ничего. Дисциплина, действительно, дело не пустяковое.

Гребенников вдруг задумался.

— Сколько прожито и пережито... Только за мемуары садись! Сколько наших пало за народное дело... Сколько заживо сгнило на царской каторге... — Он вздохнул.

— Живая история! — сказал Журба.

— Еду сейчас в Москву. Вызвали к Валериану Владимировичу Куйбышеву. Был я на шестнадцатой партконференции. Бог ты мой, какие открываются горизонты!

— Знаю. Материалы и мы здесь прорабатывали. И обращение конференции читали в «Правде».

— Прорабатывали! Читали!..

Гребенников взял Журбу за медную пуговицу.

— Ты хоть так не говори! Такие материалы не прорабатываются! Это — в крови, в мозгу, в каждой клеточке тела!

Как десять лет назад, Журба с прежней остротой ощутил обаяние старшего товарища и друга.

— После старых наших дел да после гражданской войны меня сейчас, если хочешь знать, ничто так не захватывает, как реальное строительство реального социализма! — Гребенников провел рукой по высокому своему лбу.

Журба заметил, что некогда густые черные волосы Гребенникова сильно поредели, перевила их седина, а лоб стал выше, белее и весь испещрен мелкими частыми морщинками.

— Вот ты говоришь, что знаешь решения шестнадцатой партконференции. А вдумывался ли ты по-настоящему в цифры? Нет, по глазам вижу, что не вдумывался! У того, кто по-настоящему вдумывался, глаза другие. Шучу? Нет. Я был на конференции и видел. Это, дружок, такая поэзия, что дух захватывает! Честное слово!

Журба, не отрываясь, следил за тем, как менялось подвижное, очень выразительное лицо Гребенникова.

— Ты послушай меня: за пятилетку должны мы вложить в одну только промышленность девятнадцать с половиной миллиардов! А миллиарды — это что? Гора казначейских знаков? Нет, братишка, миллиарды — это Днепрогэс, Магнитка, Уралмаш, это заводы в Москве, Горьком, это Сталинградский тракторный! Это Кузбасс! Вот что такое девятнадцать миллиардов! Страна превращается в гигантскую строительную площадку! Скажу прямо: сейчас только этим и живу...

Гребенников снял дымчатые очки, и Журба увидел сияющие, молодые глаза. «Прежние глаза», — подумал он.

Гребенников, необычно подвижный, взволнованный, принялся рассказывать о конференции и делегатах.

— Наши «леваки» верещали, что раз гражданской войне конец — конец и революционной романтике. Заводы там разные строить к лицу ли? Орлам ли ходить с курами да в навозе копаться?!

Оба рассмеялись.

— А тут пошла другая «романтика». У одних — «сверхиндустриализация», у других — «мирное врастание буржуазии в социализм»!

— Мерзавцы! — перебил Журба. — Был как-то и я в Москве. Повстречал одного человечка. Разговорились.

А он мне: «К чему все это? Россия была и останется зерновой да ситцевой! Не догнать нам ни Европы, ни Америки». Вот гады! И я подумал, что если открытая гражданская война с пулеметами да пушками закончилась, то скрытая война, более сложная, тонкая, только теперь по-настоящему разгорается.

Журба выбил свою трубочку о каблук сапога, зарядил ее табаком, примял большим пальцем с желтым ногтем и, вкусно причмокивая, закурил от свечки.

— Кому-кому, а мне на собственной шкуре приходится это испытывать, — сказал Гребенников. — Поручила партия мне большое дело. Очень большое. Просто сразу и не охватишь его.

— Строительство?

— Строительство. Но какое!

Гребенников широко раскрыл руки.

— Закладываю новые базы на Востоке. В алтайской тайге. Понял? В дикой глуши. Но, знаешь, где ступила нога советского человека, там уже и нет глуши! Начинаю строить гигантский металлургический комбинат. Люди нужны, как воздух, как вода. И не просто люди, а свои. Теперь понимаешь, почему искал тебя? Почему так обрадовался встрече? Отбираешь каждого честного человека, что называется по зернышку. Заберу тебя с собой. Как посмотришь на это?

— С тобой пойду, куда захочешь.

Гребенников обнял друга.

У Николая была тонкая талия, перетянутая узким ремешком, и широкая сильная грудь.

— А ты вот какой! — сказал вдруг Гребенников, залюбовавшись другом. — Кучерявый! И глаза как у девицы. И губы... Откуда они у тебя такие красивые?

Что-то прежде я за тобой этой красоты не замечал, Хоть на выставку!

Журба рассмеялся. Обнажились ровные белые зубы; только три боковых были из золота.

— С тобой, Петр, пойду, куда хочешь.

— Иного ответа и не ждал!

— Только отпустят ли из ГПУ?

— Это я возьму на себя.

Позвонили.

Николай снял трубку. По отдельным репликам Гребенников понял, что говорили с соседней станции. Поезд прибыл, вещи нашлись.

— Значит, в порядке?

— Как видишь.

Пришла смена.

— Пойдем ко мне, поспишь часок, а тем временем придет поезд.

Журба сдал дежурство, и они вышли.

Начинался рассвет. Зашумели верхушки деревьев. Было свежо и росно.

— Кто твое прямое начальство? — спросил Гребенников, зябко поеживаясь.

Николай ответил.

— Ладно. Устрою. Значит, по рукам?

— Только бы отпустили.

— Не знаю вот, зачем вызвали сейчас к Куйбышеву и Серго, — сказал Гребенников. — Дел уйма. Только площадку успели выбрать. А сколько спору да разговоров! Но ничего. Скоро солнышко подсушит — и за работу.

Оставив позади себя вокзал, Журба и Гребенников вышли на дорогу в поселок. Солнце уже золотило крыши, седые от росы.

— Но до чего хорошо, что я повстречал тебя! — снова сказал Гребенников. — Лучшего подарка мне никто сделать не мог бы, честное слово. А вообще ты понимаешь, что творится? До семнадцатого года мы как-то знали друг о друге все. Тот в тюрьме или в ссылке, тот за границей, тот в подполье. Потом на фронтах. А после гражданской разбросало по великой нашей земельке кого куда. Ты вот в Сибири очутился, и я не знал, я долгое время работал в Донбассе по металлургии — и ты об этом не знал. Лазарь Бляхер в Москве.

— Что ты говоришь! Кем он? — живо спросил Журба.

— Большим человеком. По научной части пошел. Встречался я с Лазарем на конференции. О чем только мы не поговорили, чего только не вспомнили... Было много и смешного и горького... Как его любил мой старик! Ты себе представить не можешь! Кажется, он любил Лазарьку больше, нежели нас, своих детей! Честное слово. После конференции просидели мы с ним ночку, как жених с невестой. Все-все перебрали в памяти: я ведь с ним также лет восемь не виделся.

— Да, выросли люди. И старше стали, не годами, а так, всем своим укладом. Как и республика наша.

— Но самое интересное, Николаша, я думаю, это то, что большинство наших за парты село, едва только кончилась гражданская. Борода — во! — а карандаш в руки, тетрадочку на парту. И умно! Скажу тебе: до каких пор нам ходить на поводу у буржуазных спецов? Директор, а без инженера — тпру! Нет, браток, раз партия тебя сделала директором, то и понимать все сам должен. Хватит с нас шахтинского дела! Я тоже посидел за партой, Промакадемию кончил, на заводах поработал — и на Украине и на Урале. Сам понимаешь, раз партия начала большое строительство, его руками буржуазных спецов да разных иностранцев не выполнишь.

— Наши все налицо, — сказал Журба, — а вот всякие подлецы подались кто куда. Одни к Зиновьеву, другие к Бухарину да Рыкову, — играют в «большую политику»!

Гребенникова перекосило от злости.

— Столько натерпелись мы все, пока завоевали волю, возможность строить свое социалистическое государство, а этим мерзавцам все нипочем!

— Ну вот и фатера. Заходи! — сказал Николай.

— Женат, Колька?

— Бобыль.

— Что это ты? Вот чудак! Давно пора детей качать. Коммунисты должны иметь большую семью. Большую, крепкую семью. На меня не смотри: тридцать лет революционной жизни — не шутка.

Журба толкнул дверь.

2

Они напились чаю, и Гребенников лег на постель, испытывая ту особую душевную взволнованность, которая все чаще посещала его. Николай не переставая курил трубочку, посасывая ее так, будто за щекой лежал леденец.

— Вот с Лазарем просидели мы недавно ночку, теперь с тобой готов день просидеть. Разговорчивей стал? Нет, не то слово. Душа просится... Переполнена...

Николай сел на постель с краю. Сколько воспоминаний и ему принесла встреча... Многое поросло быльем, а сейчас поднялось и было живым, горячим.

Солнце уже хозяйничало в комнате, освещая стол, «солдатскую» кровать, полки с книгами. Гребенников встретился взором с Журбой, еще раз внимательно осмотрел друга и подумал, что свежие девичьи губы и волнистые белокурые волосы никак не гармонировали с мужественным выражением синих холодных глаз.

— Знаешь, Николаша, когда на конференции развернулась перед нами картина пятилетнего плана, я сказал себе: вот оно, наше, выстраданное, отвоеванное, выпестованное. Не к этому ли шли лучшие люди издалека? Шел народ — через тюрьмы, ссылки, каторгу! И мы с тобой!.. И такая любовь к нашим людям, к каждой цифре плана, словно это не хозяйственный план, а душа народа. И такая злоба к иудам, которые всюду втыкают нам палки в колеса.

Они вспоминали эпизоды из прошлого, казалось бы, без всякой видимой связи, но связь эта существовала, и уже через несколько часов сплелся узор, в котором все было зримо.

— А, знаешь, мне частенько мерещится та проклятая ночь в Одессе... — сказал вдруг Гребенников, сняв очки и устремив взор куда-то в сторону.

Николай захрустел костяшками пальцев.

Намяли и мне тогда бока контрразведчики... Еле очухался... Но кто нас все-таки вызволил от расстрела? Неужели не разгадали тайну? — спросил Журба.

Гребенников покачал головой.

Оба умолкли. Стало тихо, так тихо, что оба услышали и тиканье часов и как между бревен избы зашевелился какой-то жучок. И вдруг оба увидели со всей ясностью то, что случилось десять лет назад.

...Наступали последние дни белой Одессы. Областной комитет партии большевиков разработал в глубоком подполье план восстания: в средине января 1920 года в белом тылу и на французских судах должны были взвиться красные вымпелы.

Журба шел на явочную квартиру. Каким-то шестым чувством ощутил, что по следам его идут. Он зашел в первую попавшуюся подворотню. Двор был глубокий. Николай побежал вглубь. За сараем оказалась кирпичная уборная. Он забрался туда и накинул крючок. Вскоре во дворе раздались шаги. «Нашли...» — подумал он.

Контрразведчики обошли двор, заглянули в сарай. Они собрались уходить, как вдруг кому-то понадобилось в уборную. Мужских отделений было два (Николай спрятался в женском); контрразведчик толкнул как раз ту дверь, за которой находился Николай. Дверь оказалась закрытой.

Контрразведчик свистнул. Николай вынул револьвер, спрятал его в щель, заложил туда же документы.

Дверь потянули — крючок оборвался. Журбу схватили за руки.

— Ты кто?

— А что?

— Документы!

— А без документов в уборную нельзя?

— Где живешь?

— В шестом номере...

— Кто такой?

— Рабочий завода Крахмальникова...

— Пошли!

Николая повели к дворнику.

— У нас такой не проживает.

Офицер вспыхнул:

— Обманывать? — и ударил по лицу.

Николай, рассвирепев, кинулся на ближайшего, ударил его кулаком под глаз, другого офицера ударил ногой. Третий, в штатском, выстрелил в Николая в упор. Пуля прострелила мышцу руки. На Николая накинулись, повалили на землю, обмяли, надели наручники.

— Мы тебе покажем, как драться! — с дрожью в голосе сказал юнкер, которого Николай ударил ногой в живот, и, размахнувшись, стукнул чем-то острым в лицо. Николаю показалось, что он накололся глазом на гвоздь. Потом повели. Шел мокрый снег, он забирался за рубаху, стекал по животу. Рубаха у Николая промокла до нитки. Стало очень холодно.

«Вот и все... И никто не знает... И нельзя известить...»

В контрразведке его тщательно обыскали, но ничего не нашли.

Стали допрашивать.

Очнулся он в каменном мешке, на полу, часа через два после допроса. Во рту, распухшем, превращенном в огненную рану, зацокали зубы.

Николай пригнулся к плечу, утерся, потом выдавил языком выбитые зубы.

Ночью его еще раз вызвали на допрос.

— Кто ты?

— Этого вам знать не дано!

Его били, допрашивали... снова били... отливали водой и снова допрашивали. Ничего не добившись, посадили в одиночку.

Только на второй день он пришел в себя. Во всем теле не было живого места. Сознание стало путаным. То ему казалось, что он на допросе, бросается на офицера, бьет его связанными цепочкой руками, двигает стол, отпихивает кого-то плечом в ярости, дающей силу, которой нет границ. То казалось, что он на свободе... Вот он идет знакомыми улицами на явочную квартиру. В руках кусок хлеба. Он стучит. Ему открывают. Навстречу — Гребенников. «Все сделал?» — «Все». — «Как французы?» — спрашивает Гребенников. «Двадцатого выступают!»

Входит Лазарь Бляхер. Глаза Лазаря провалились от бессонных ночей и тревоги. Он, как и Гребенников, жмет Николаю руки, спрашивает о том же.

Николай поднимался и смотрел вокруг, силясь вспомнить, где он и что случилось. Было больно смотреть заплывшими, затекшими глазами даже в тускло освещенной камере смертников. Слипшиеся волосы торчат, как воткнутые в кожу булавки. «Но это только начало, надо готовиться к худшему».

Мысль о деле, о Гребенникове и Лазаре Бляхере, о подпольном комитете большевиков — все это вставало перед глазами, и в этом черпал он силы, в этом заключалась та живая вода, которая помогала страдающему телу переносить нечеловеческие муки.

— Ты еще мальчишка! Сколько тебе лет? Девятнадцать? — говорили ему. — Что ты так защищаешь? Что тебе за это дадут?

— Мне никто ничего не даст. И вам этого не понять! И будет по-нашему! По рабочему!

Он переползал в камере с места на место, чтобы холодом цемента умерить жар своих ран, и впадал в беспамятство. Только в таком состоянии разжимались его зубы, и даже в коридоре было слышно, как страдал человек.

К «волчку» подходил часовой.

— Чего орешь? Еще хочешь?

Кажется, совсем недавно он работал на заводе Гена, носил прокламации, завернутые в тряпье вместе с хлебом. И вот он, девятнадцатилетний парень, готовится к смерти. Какие-то отрывки тусклых воспоминаний, как снимательные картинки. Кусочек голубого неба. Шарманка с зеленым попугаем, коробочка с билетиками, предсказывающими «счастье».

Разлука ты-и, разлу-ка,

Чужа-я сто-о-рона...

Никто нас не-е раз-лу-чит,

Как мать сыра зе-емля...

У попугая клюв крепкий, с выщербинкой, под «замок», и глаза выпуклые, будто накладные стекляшки, и хвост в известке, неопрятный...

Разлука ты-и, разлу-ка,

Чужа-я сто-о-рона...

Вот он, босоногий мальчишка, ползает по полу. У отца сапоги с отставшей подошвой. Деревянные гвоздики кажутся зубами щуки. Круглый стол на одной ноге, как гриб. Мальчишкой он любил забиваться в угол комнаты и оттуда смотреть на все, что находилось вокруг. В полу множество щелей. Здесь можно найти иглу или позеленевший, в пупырышках, грош. Можно засунуть руку за сундук и вытащить скомканную бумажку или пригорелый, с засосанным концом окурок.

В зеленом крикливом попугае, в шарманке, даже в рыжем прусаке, у которого членистые, как бамбуковая удочка, усы, таилась иная жизнь, хорошая уже тем, что не походила на настоящую... Потом обрыв в памяти. Исчезла мать. Запомнился новый дворик, в котором не повернуться подводе, чахлое деревцо подле косого сарайчика, детишки, у которых ноги изогнуты, как оглобли извозчичьей пролетки, собака с репейниками в шерсти, рыжий кот с маслянистыми глазками, косо прорезанными узкими щелями, и нужник, сделанный из крашеной старой жести...

Ночью по камере бродила крыса. Не боясь никого, она ходила по полу, волоча за собой длинный рубчатый хвост. У крысы были нежные, почти ласковые глаза и хорошая, добродушная мордочка. Только хвост... в кольцах, облыселый и длинный, как кнут... Без отвращения он не мог смотреть на хвост.

Днем в тюрьме стояла тишина. Шаги коридорной охраны не доносились. Николай подходил к «волчку» и почти всегда накалывался на острый глаз тюремщика. Уже прошло намеченное для восстания число, а Николай сидел в одиночке, не зная, что было за стенами (никто на позывные стуки не отвечал ни справа, ни слева).

Однажды ночью зацарапался ключ в замке... Журба проснулся раньше, чем в камеру вошел офицер. Приказал собраться. Он пошел по коридору, нетвердо ставя носи и испытывая головокружение, от которого казалось, что пол уплывал куда-то в сторону. Пахло прокисшим хлебом и карболкой. В дверях «волчки», за ними — обманчивая тишина. «Прощайте, товарищи!» — мысленно говорил Николай, провожая каждый «волчок». Во дворе, за высокой стеной, давила тьма. По углам здания светились во тьме угольки: конвой прокуривал скуку ночного наряда.

Журбу ввели в отделение «ворона», закрыли на засов. Потом ввели еще одного — в другое отделение, глухо изолированное. Было слышно, как привели третьего. Шофер дал газ, машина пошла. В потолке «ворона» находилось крохотное отверстие для воздуха, и в этом отверстии виднелся кусочек звездного неба. На крутых ребрах мостовой машину потряхивало; изредка над головой проносился луч света, и снова машина неслась по темной, накатанной дороге.

Потом остановилась. Николай вышел последним и с особенной остротой ощутил запорошенную снегом землю, увидел ее как-то по-новому, словно впервые в жизни. Это ощущение длилось несколько секунд — пока он не узнал своих спутников. Николай замер...

В нескольких шагах, среди конвоиров, стояли Гребенников и Лазарь Бляхер...

Первая мысль — броситься к ним, но по условиям конспирации он не должен был обнаруживать свое знакомство с ними даже перед смертью. Они смотрели друг на друга и испытывали одно и то же чувство: для каждого эта встреча была нежданной, потому что поймали их врозь и на допросе не сводили.

Прихрамывавший офицер первым увел в овраг Лазаря Бляхера. У офицера был поднят воротник шинели, а глаз и часть щеки перевязаны черной повязкой. «Похоже, что лицо скрыть старается, — подумал Николай. — У, падаль!»

С дороги — два шага в сторону, и люди затерялись в черноте ночи. За жизнью закрылась дверь.

«Но почему один палач ведет на расстрел? — подумал Николай. — Неужели они так уверены, что со связанными руками мы ничего сделать не сможем?»

— Позвольте проститься с неизвестным товарищем! — сказал могильщикам Гребенников.

— Можешь!

И вот они стоят вместе в кольце охраны. Руки у обоих связаны за спиной. Николай становится спиной к Гребенникову, тот понимает намерение товарища и также становится спиной. Их пальцы встречаются. Ощупывают браслеты, цепочку кандалов. Снять? Невозможно. Они снова встречаются пальцами, и особое чувство от того, что рука друга тепла и может в пожатии передать все, чего не могли сказать слова, было самым радостным в этот миг, предшествующий смерти.

Ночь. Холодно. Ветер скоблит бритвой заросшее лицо. Глядя на дальние огни, можно подумать, что остановились среди дороги на минуту: шофер исправит неполадку, и все поедут дальше. Там, на улицах, пятна фонарей, узкие полосы света, струящегося сквозь ставни, гулкие и сторожкие шаги патрулей и ночных пешеходов с особыми пропусками и удостоверениями. И стрельба. Всю ночь стрельба.

Возле колеса «ворона» шелестит пучок соломы, откуда-то принесенный ветром. Глаза уже присмотрелись в темноте. У Гребенникова в бороде крошки хлеба. Все было обычным в этот час; необычным было лишь сердце: оно уже ничем не отзывалось на то, что предстояло через несколько минут. Потом вдруг застучало в висках, застучало, как на телеграфе, — и жизнь прошла узкой лентой со своими точками и тире... Не верилось, что тело, свое живое, теплое тело через минуту задубеет и все ему будет безразлично.

Розовое нежное пятно вспыхивает в овраге, сухо, хлопком в ладоши стучит выстрел. Потом торопливые шаги.

— Я пойду вторым! Прощай, друг! — сказал Журба. А в пожатии рук и поцелуе сказал: «Беги! И я убегу! Надо хоть попытаться!»

Юноша вышел из кольца охраны. Он шел сам.

Вот и овраг. За спиной — офицер с револьвером в руке. Один на один. Темная ночь. Овраг. Правда, руки связаны, а у офицера — револьвер. Но — все равно. Пора!

«Ударю его ногой в живот», — решает Николай. И тут он слышит:

— Вам устроен побег... Дайте руки... открыть замок наручников...

Это не сразу дошло до сознания. Николай не верит. Но офицер стреляет в воздух. Наручники сняты. Значит — правда! Николай скатывается вниз...

Через несколько минут собрались все трое: Бляхер, Журба, Гребенников. Обсыпанный снежком куст шелестел на ночном ветру на дне глухого оврага, далеко за городом...

— Я все-таки думаю, что это был наш человек, — сказал Гребенников после долгого молчания. — Действовал он, конечно, не один. Но их, должно быть, сразу же после того поймали. Так до нас имена и не дошли.

— М-да...

— Сумасшедшее время... — Гребенников вздохнул.

Они помолчали.

— Так вот. Николай, еще раз скажу: очень рад встрече. Прошлое — это прошлое. Им жить не будешь. Давай поговорим о настоящем. И о будущем. Я сделаю все, чтобы тебя отпустили. Поедем в тайгу. Ждет нас большое дело. И кому, как не нам, приложить к нему сердце, руку, всю душу положить?

— Можешь на меня рассчитывать, как на себя.

Гребенников поднялся.

— Не лежится что-то. Да, Николай, мы с тобой прожили хорошую жизнь, благородно прожили, добились своего. Теперь главное — удержать завоеванное, оградить наше детище от всех и всяческих врагов... Ну, пойдем на воздух. Посмотрю на твой град.

Они вышли.

3

Встреча эта случилась в мае двадцать девятого года, а через два месяца Николай Журба отправлялся из краевого центра в тайгу. Ехал он злой и раздраженный. Он принадлежал к числу людей, которые любят, чтобы порученное дело было им ясно до мельчайших деталей, а в краевом центре никто толком ничего ему сказать не мог. Инженер Грибов, с которым Журба несколько раз пытался обстоятельно поговорить, всячески уклонялся от большого разговора. Он беспрестанно прижимал сухую руку к виску, тер желтый лоб кончиками красноватых пальцев и смотрел такими глазами, что хотелось позвать врача.

«Ну и черт с тобой! — решил Журба, уходя из проектной конторы. — Доберусь до рабочей площадки, сам посмотрю, решу, что делать, а дальше — в Москву».

Ему дали в группу инженера-проектировщика Абаканова — веселого молодого человека, хорошо знавшего тайгу, восемнадцатилетнюю комсомолку Женю Столярову — тоненькую девушку с золотыми кудрями и шрамом на щеке; десятника Сухих — человека старого склада, побывавшего на всех не столь уж многочисленных стройках царской России, отца и сына Коровкиных — подсобных рабочих и черноусого паренька Яшу Яковкина, который заявил о себе, что знает строительное дело и будет очень полезен, особенно поначалу.

До районного городка Острог, находившегося на старой торговой дороге между Россий и Монголией, ехали по железной дороге. От Острога предстояло ехать на грузовой машине километров сто двадцать. А дальше, километров сто восемьдесят, через тайгу на лошадях. Путь выбрали кратчайший.

Полуторку загрузили взрывчаткой, геодезическими инструментами, продовольствием, палатками, рюкзаками. В дорогу Женя Столярова надела лыжный костюм, хотя солнце пекло немилосердно, и девушка изнывала от жары. Николай Журба оставался в своей военной форме. Инженер Абаканов, голый до пояса, щеголял в широких штанах из чертовой кожи, заправленных в грубые башмаки «на резиновом ходу». Остальные участники экспедиции обрядились в синие спецовки, которые раздобыл Журба в краевом центре.

Машина прошла мимо остатков древней крепости и помчалась по монгольскому тракту. Опершись рукой на будку шофера, стоял инженер Абаканов, сверкая на солнце обнаженной спиной.

— Что это? Демонстрация? — спросила Женя Журбу. — Он воображает, что спина у него как у Аполлона! — Женя рассмеялась. — И откуда столько веснушек?

Через полчаса после выезда небо вдруг стало подозрительно хмурым, подул ветерок, на Жене затрепетали концы розовой косынки, ударяя по щеке сидевшего за ней черноусого Яшу Яковкина.

— Пересаживайтесь в будку к шоферу! — предложил Журба Жене. — Нечего церемониться!

И вдруг дохнуло холодом, сырым, острым запахом, и седая стена воды пересекла пыльную дорогу. Путники кинулись к палаткам, но было поздно: вода окатила с головы до ног. Все промокли до нитки.

— Вот и боевое крещение! Теперь ничто не страшно! — заметил, улыбаясь, Абаканов.

На густых и жестких, как зубная щетка, бровях блестели капельки воды, черные мокрые волосы его отливали синевой. Ему было весело, и он не скрывал своего превосходства спортсмена над остальными.

Дождь, впрочем, тотчас же прекратился. Абаканов вынул полотенце и тщательно вытер лицо, грудь, спину. Тело его сразу покраснело.

— «Эх, дубинушка, ухнем!» — запел он, размахивая по-дирижерски руками. — Сейчас все высохнем, как вобла!

— Веселый инженер! — заметил десятник Сухих. — С таким рабочие любят работать.

На десятнике Сухих была старая форменная фуражка с бархатным околышем и техническим значком. Он был сдержан и молчалив.

— По знаменитым местам едем! — сказал Абаканов, глядя в сторону.

Он рассказал народную легенду о Чибереке, который пытался проложить здесь тракт, но не сумел воплотить мечту в жизнь.

— Теперь пожалуйста! Как по Ленинградскому шоссе!

Справа от тракта лилась полноводная, стального цвета река, открылись заливные луга: из-за туч выступило солнце, и забелели оснеженные пики гор. Прибитая дождем пыль тотчас посветлела; поднялся ветер и понес тучу песка по дороге.

Абаканов затягивает: «Эх, дубинушка, ухнем!» Его загорелая, немного полная, с рыжими веснушками спина покрывается пепельным налетом.

Журба впервые ехал в тайгу. Если б не испортили настроения в проектной конторе («И что там за народ? Не шахтинцы ли?»), с каким удовольствием мчался бы он сейчас в глубь неведомого для него края! Он отключал себя от внешних впечатлений и сосредотачивал внимание на том, что ждало. Он рисовал себе рабочую площадку, намечал задания. Большое дело, рождавшееся при скрытом сопротивлении тех, о ком ему говорил при первой встрече Гребенников, не было сейчас ясным Журбе даже в грубых чертах. Нехватало людей и материалов для строительства первых опорных точек, для строительства железнодорожной магистрали; будущая площадка лежала в глухой тайге, в местности, неудобной для прокладки железнодорожного полотна. И на все это он не мог закрывать глаза. Наконец опыт... Он был путеец. А надо было стать строителем металлургического комбината.

Ветер свежел с каждой минутой, Абаканов некоторое время упорствует, но под конец сдается: вынимает из рюкзака ночную сорочку, надевает. Женя смеется:

— Цыганская шуба?

— А вам завидно?

Жене холодно, хотя она в своем лыжном костюме. Плотная ткань сыра, ни солнце, ни ветер не высушили. Журба снова предлагает девушке пересесть к шоферу, но Женя отказывается:

— Не хочу привилегий!

Тогда он предлагает свой плащ. Она и от плаща отказывается.

— А вам разве жарко?

— В таком случае я воспользуюсь правами начальника группы. Извольте подчиняться моим приказаниям! — Он распахивает свой широченный плащ, прячет под него Женю и себя. — Вот так! И нечего ломаться!

Машина мчится все быстрей, быстрей, — шофер великолепно знает каждую ложбинку, каждый поворот дороги.

Под плащом тепло. Журба чувствует дыхание Жени, его мрачное настроение мало-помалу проясняется. Он сам не знает, почему. Они ведут разговор. Тихо. Почти шепотом. И от этого каждое слово приобретает особый смысл.

— Мне не нравится ваш Коровкин, — говорит Женя.

— Он не мой. Подсунули. Взял, что дали.

— Кулак! Сразу видно.

— Правильно, угадали — из кулаков, — говорит Николай.

— А Пашка ничего.

— Ничего. Возьмите его под свое крыло. Слышите?

— У меня нет крыльев.

— Кто вас знает!.. Рассказывайте о себе.

— Зачем?

— Я не только ваш начальник, но и партийный руководитель.

— Хотите, значит, просмотреть анкету?

— Хотя бы так.

Женя тихонько смеется. Потом рассказывает. Все тем же шепотом. И дыхание ее Журба все время чувствует на своем лице.

Училась на рабфаке в Ленинграде и работала на электроламповом заводе. Узнала о большом строительстве, сама вызвалась. Была комсоргом цеха.

— А папа, мама?

— Папа — старый корабельщик. И большевик. Он понял.

— А мама?

— Мама тоже отпустила. Они у меня хорошие!

— Что же вы собираетесь делать на площадке?

Женя умолкает. Он не чувствует ее дыхания. Она даже как будто отстранилась от него, и ветер заполз в щель.

— Что потребуется, то и буду делать, — говорит она резко.

Они слышат крик. Оба одновременно высовывают головы из-под плаща. Щеки их касаются, и это приятно обоим. За то время, что они ехали, укрывшись плащом, заметно стемнело.

Оказывается, с черноусого Яши Яковкина ветер сорвал соломенную шляпу, которую парень приобрел в Остроге. Шофер машину не останавливает: ветер угнал шляпу в поле, там не найдешь.

Вдали показываются огоньки. Они колеблются, точно свечи под ветром.

— Майма! Единственный город в области! — говорит Абаканов.

Машина сбегает с тракта в сторону; теплые и холодные потоки воздуха сменяют друг друга. Две речушки сливаются в одну, которая и вбегает под мостик. Из темноты отчетливо выступает белое каменное строение, освещенное электричеством. Машина выбегает на широкую мощеную улицу, делает несколько поворотов и останавливается у деревянного здания базы.

Все сходят на землю, разминают ноги.

Через несколько минут звенят рукомойники. Женя входит в контору загорелая, в цветастом платье, новая, не похожая на ту, с которой Журба болтал под плащом. Рубчатый шрам на щеке сейчас не так заметен. Платье делает девушку более взрослой. Приходят в контору и остальные члены группы.

После ужина Журба и Женя пошли осматривать город. Было темно, в небе ни звездочки: вечера и ночи на Алтае густые, темные. Но в городском саду горели огни. На эстраде играл оркестр. Алтайские юноши и девушки, студенты местного педагогического техникума, танцовали на кругу вальс.

— Совсем как в Москве. В Парке культуры и отдыха! — смеется Женя.

Потом на сцене появилось пять девушек и трое юношей. У девушек темные, с фиолетовым отливом, лица, глаза с раскосинкой и темные, вишневые губы. Хор спел несколько песен под аккомпанемент топшура — инструмента, напоминающего мандолину, и икили — балалайки. В мелодии было много простора, солнца, и Журбе вдруг взгрустнулось.

— Что с вами?

Он не ответил.

После хора выступал оркестр, потом вышел известный в крае сказитель — старик лет шестидесяти, в рубахе защитного цвета и черных брюках, в новых остроносых калошах. Он спел шуточную песню про ленивого мужа Чимурчи и сыграл очень нежную мелодию на комусе — металлической дужке, напоминающей камертон. Этот инструмент он держал во рту, зажав концы комуса зубами, и резонировал щеками. Играл он мастерски, ему горячо аплодировали. Сыграл он и на абарге — инструменте, похожем на ножны от кинжала.

Возвращались из сада вместе со сказителем и девушками-хористками. Старик рассказывал о жизни на Алтае, о новой музыке, о хоре и оркестре, которых прежде не знало алтайское искусство, и курил при этом трубку — канзу, сделанную из кости и дерева. Девушки расспрашивали о Москве.

Когда Журба закурил свою трубочку, старик презрительно покосился и предложил свою. Кончилось тем, что Журба купил канзу.

— В ней пуда два дегтя! — не смущаясь ничем, заметила Женя.

Все рассмеялись, даже старик.

«Какая она непосредственная!» — подумал Журба.

— А как вас зовут? —спросила Женя одну из певиц.

Девушка гордо подняла голову:

— Валя! Меня зовут Валя. До революции у нас были нехорошие имена: Полено... Урод... и еще хуже. Сказать стыдно... Теперь самые красивые имена: Красный цветочек! Звездочка! Ячмень! По-алтайски это так: Кызымай, Арбачи, Кыстан. Много русских имен.

— Прежде старики боялись, что Эрлик, злой дух, отберет детей с красивыми именами, — сказала с грустью другая певица.

Расстались возле базы. Девушки обещали приехать на площадку, когда начнется строительство.

— Мы споем вам самые лучшие наши песни!

...Выехали на рассвете. Дорога шла по одной из красивейших долин Алтая — Катунской. Сжатая горными складками, река неслась с огромной скоростью, перепрыгивая через каменные гряды. Ее поверхность была разрыхлена, точно кто-то все время проводил по ней граблями. Шел молевой сплав леса.

В полдень остановились у порогов.

— Пить!

— Купаться!

Густо обсыпанные белой пылью, все выглядели стариками, даже Яша Яковкин и семнадцатилетний сын Коровкина — Пашка.

— Мы будто с мельницы! — сказала Женя.

Солнце пекло безжалостно. У мужчин рубахи плотно прилипли к телу.

Абаканов предупредил купающихся — не отходить от берега ни на метр.

— Течение быстрое, вода снесет вас в одну минуту. А там — острые камни. Косточек не соберем!

— Какой холод! Ледяная вода! — кричал Яша Яковкин. Он стоял в воде на одной ноге, как аист, и был очень смешон.

Журба быстро разделся и бросился в воду. Действительно, она была такая холодная, что на минуту дыхание прервалось. Журба сделал несколько резких движений и с большим трудом, хотя считал себя неплохим пловцом, выбрался на плиту.

— Ну, как? — спросил инженер Абаканов, стоя на горячей гранитной скале.

— Хорошо!

— М-да... Хорошо, — рассмеялся Абаканов. — В эскимо превратились!

Журба с удовольствием лег на горячую плиту и подставлял солнцу то один, то другой бок. Все его тело было в зернышках, которые никак не проходили.

...Короткий отдых, и снова машина мчится дальше и дальше. Вот и паромная переправа. Через буйную реку переброшен трос. Он закреплен на берегах в высоких стойках. Завидя машину, паромщик направляется с противоположного берега навстречу. Плот мчится с бешеной скоростью, колесо дико визжит на тросе.

Погрузка отнимает не более пятнадцати минут. Группа отчаливает от берега. Течение кажется еще быстрее, трос натянулся и гудит, будто басовая струна рояля. Вода захлестывает бревна парома, молочная, пенная. Журба велит сложить вещи в центре парома. Паромщик налегает грудью на длинный руль.

Женя стоит у борта и, глядя на воду, говорит:

— Вот если б сейчас лопнул трос...

Паромщик глянул, и Женя смутилась.

На той стороне открывается деревянный сруб и белые палатки. Это конная база. Паром причаливает точно к месту, где вбиты сваи. Небольшой помост заменяет пристань.

Группу встречает старший проводник конной базы Василий Федорович Кармакчи — невысокого роста, широкий в плечах алтаец, свободно говорящий по-русски.

— Лошади готовы, — говорит он, познакомившись с Журбой, — когда решаете выехать?

— Пусть люди немного отдохнут перед трудным переходом.

— И это можно, — Кармакчи снисходительно улыбается.

У него плюшевая зеленая шапочка, отороченная рыжим мехом, брезентовые сапоги с очень высокими голенищами, отвернутыми вниз, на голень; у колен сапоги перевязаны ремешком. Улыбается Кармакчи хитро, как бы скрывая что-то. На вид ему не более тридцати пяти; несколько волосков на верхней губе и на подбородке черны, как тушь, на лице ни одной складочки, ни одной морщины; глаза молоды, взгляд остер.

— Товарищи! Каждый занимается своим делом. Отправляемся завтра на рассвете! — объявил Журба группе.

Разошлись. Одни пошли к реке стирать побуревшие от грязи и пота рубашки, другие улеглись на цыновках под палатками, третьи побрели в тайгу.

Осмотрев лошадей и распределив вместе с Василием Федоровичем Кармакчи вьюки, Журба вышел на тропу. Было часов десять вечера. На Алтае сумерки коротки: сразу же после захода солнца наступает темень, густая, мягкая, — без фонаря не обойтись. Журба шел все дальше и дальше, и мысли были беспокойные, и от них не отделаться. С кем же он должен был начать строительство? Он знал коротенькую жизнь Жени Столяровой, с которой чувствовал себя как с сестрой; черноусый Яша Яковкин, комсомолец, также только начинал свою жизнь, хотя побывал уже и на Дальнем Востоке, и в Средней Азии, и на Урале. Он чего-то искал, но чего — Журба так и не мог понять. Десятника Сухих манила жажда повластвовать на новом месте. Это чувствовалось, хотя Сухих держался в сторонке. Коровкин-отец не забывал обиды... Бородатый мужик... Кряжистый. Не легко с ним будет. Но сын — свой. С каждым разом Журба открывал в Пашке что-либо хорошее и радовался за паренька, что его не задела ржавчина. С Абакановым Журба держал себя как со старым другом, верил ему, хотя в дороге они больше говорили о делах и меньше всего о личной жизни. «Есть же такие люди, которым веришь, даже не узнав их как следует. Но, кажется, он и инженер неплохой».

Побродив часа два, Журба решил вернуться домой. Вероятно, незаметно для себя он сошел с тропы, потому что высокая росная трава обхватила его ноги. Он пошел в сторону, но трава стала еще выше и гуще. Вернулся назад — та же картина. И потом, куда уже ни шел, всюду обнимала его мокрая трава, высокая, по грудь. Проблуждав с полчаса, он увидел огонек. Пошел на свет. Какое-то строение. Незнакомое, — днем его не было на базе. С диким лаем сорвалась собака. От проклятого волкодава он с трудом отбился подобранным суком. Кто-то из темноты прокричал ему по-алтайски. Видимо, указывал, куда итти, может быть, звал в дом. Но Журба не понял. Он выбрался наконец на какой-то пригорок. Взглянул на часы: фосфористые стрелки показывали половину первого. Побродив еще немного и не найдя базы, решил заночевать. Сел под деревом на мягкий мох и с досадой смотрел на черное небо, отчетливо выделявшееся среди верхушек деревьев. Вероятно, он тогда же и уснул.

Рассвет пришел многоцветный, яркий, все небо залили розовые краски, и облака казались белыми островками, а небо — морем. Было очень досадно, когда шагах в пятидесяти он увидел свою базу...

— Где пропадали? — с беспокойством спросила Женя. — А мы ищем... ищем. И я спать не могла...

Он пробормотал что-то, притворившись, что занят предстоящим переходом, и пошел на конный двор.

Лошади стояли у коновязи. Низкие, мускулистые, они мирно жевали траву, вкусно хрустя зубами. На земле лежали легкие седельца, переметные брезентовые сумы, разноцветные рюкзаки. На «обозных» лошадях конюхи приторачивали вьюки. Василий Федорович вынес топор на необычно длинном топорище и заправил его в кожаный футляр седла, рукоятью вниз. Отец и сын Коровкины, десятник Сухих высматривали себе лучших лошадей, что-то суля конюхам... Яша Яковкин уже сидел верхом на лошади. Конюх подогнал ему стремя и осмотрел, правильно ли навьючена лошадь, не было ли чего острого в вещах.

Пришли Абаканов и Женя. Девушка весело смеялась, и Журба подумал, не над ним ли. Она снова была в лыжном костюме и выглядела подростком. Абаканов лихо вскочил на первую попавшуюся лошадь и наставительно заявил:

— Товарищи! В дороге не натягивайте поводьев! Дайте лошади полную волю. Алтайская лошадь в тайге умнее нас!

Журба пошел на базу, быстро позавтракал и вышел к группе.

— Готовы? — спросил он.

— Готовы! — ответил за всех Абаканов.

— Тогда трогайте, — сказал он Василию Федоровичу и дал повод.

Пошли.

Полчаса спустя Журба знал, что Василий Федорович Кармакчи в годы гражданской войны служил в Красной Армии, воевал против басмачей и зайсанов, коммунист. «Это находка!» — подумал он. Журба заметил, что к Кармакчи с большим уважением относились все работники базы. В дорогу он вышел в том же брезентовом костюме, в котором Журба застал его вчера. Только зеленую плюшевую шапочку сменил на малиновую, отороченную мехом бурундука. Сменил он и сапоги. К кожаным головкам пришиты были очень широкие и длинные голенища, также отвернутые после ремешка у колен вниз, на голень. Сутулый, крепко сложенный, он плотно сидел в седле.

Кроме Василия Федоровича, с группой шли старый алтаец, два молодых конюха и подросток лет тринадцати, которого звали Сановай, — внимательный ко всему, приветливый мальчишка. Лицо у него все было в мелких рябинках, будто после заряда дроби.

Дорога была широка, но лошади упрямо заходили друг другу в хвост, словно брели по узкой тропе, и никакими силами нельзя было заставить их итти хотя бы по две в ряд.

Женя ехала за Журбой. Она надавила на жилку пульса и, глядя на часики, сосчитала: 95... Она еще вчера заметила, что сердце у нее билось необычно, но никому об этом не сказала. «Что это такое? И отчего?»

Часа через три Василий Федорович свернул на тропу, пошли вдоль безыменной речушки. Здесь велась лесозаготовка, рабочие скатывали с горы окоренные бревна, которые, падая, вздымали фонтаны брызг. Было очень много деревьев с жестяными коробочками и со знаком стрелы над коробочками.

— Подсочка. Добывают смолу! — пояснил Абаканов. — А лес идет на стройки.

Выбравшись к реке, Яша Яковкин и Сухих ожесточенно стали обливать голову, грудь, лицо водой, без конца ее пили.

— Не делайте этого, — предупредил Абаканов. — Еще больше захотите пить. И жарче будет.

Обманчивое охлаждение! Журба испытал это на себе еще на первом перегоне: напьешься, обольешься водой, а через десять минут жажда мучительней.

Справа и слева от узкой долины поднимались горы, покрытые лесом, а над рекой, по высокому берегу, росла густая трава, расцвеченная фиолетовыми венчиками луговой герани, розовыми метелочками иван-чая, красными зонтиками татарского мыла. Таежная тишина, нарушаемая шумом бегущей реки да резкими выкриками птиц, становилась с каждой минутой глубже. Некоторое время группа ехала молча. Не шутил даже инженер Абаканов.

В половине четвертого по местному времени Кармакчи объявил привал. Лошадей распрягли. Потники требовалось положить мокрой стороной вверх, к солнцу. Женя внимательно осмотрела свою лошадь без седла, запомнила приметы, чтоб потом легче было найти ее в табуне: седлание лошади и навьючивание возлагалось на каждого всадника.

Снова купались. На этот раз даже Женя. Она отошла шагов на двадцать в сторону, за уступ скалы.

— Ах, хорошо! Вот хорошо! И вода ледяная, жжет, как кипяток! — кричала она, стоя по грудь в воде. — А цвет какой! Смотрите!

Действительно, каждая река на Алтае имеет свой цвет воды, — это заметил Журба. Безыменная речушка была зелено-синей.

Искупавшись, принесли сухих веток, огонь развел Сановай, отец Коровкин воткнул в землю рогульки, навесил на перекладине два котла и чайник. На обед приготовили суп из мясных консервов и компот. Пашка Коровкин поглядывал на всех искоса, глаза у него были светлосерые, а ресницы и брови совершенно белые. Он лихо рубил дрова, размахивая топором, как сказочный лесоруб.

Пока варился обед, Журба с Абакановым говорили о стройке, лежа на спине, смотрели в небо. Над головой были кроны исполинских сосен и голубая шумящая тишина.

— Как путейца, меня смущает будущая трасса. Без хорошей железной дороги нам никак не обойтись, — сказал Журба.

Он был невесел, и это заметил Абаканов.

— Обходная дорога намного лучше. Не смущайтесь! Мы ведь идем сейчас, как говорят украинцы, н а в п р о с т е ц ь!

— Бывали на обходной дороге?

— Сколько раз! Намного лучше. Но, понятно, и там предстоят крупные скальные работы.

— На сколько удлинится путь?

— Километров на двести пятьдесят. По нашим, сибирским понятиям — домашнее дело.

— Товарищ Гребенников возвратится не скоро. Мы должны, несмотря ни на что, подготовить хоть площадку, опорные точки, проложить дорогу. Как люди? Есть там поблизости селения?

— Кое-какие есть. Люди найдутся. Когда загремят в тайге топоры да взрывы, люди пойдут. Увидите.

Обедали из общего котла, лежа на земле вокруг него.

— Как цифры на циферблате! — заметила Женя.

— Какие цифры? — спросил Абаканов.

— Лежим мы вокруг, как цифры. Какой непонятливый!

После обеда отдыхали, подложив под головы седла. В шесть объявили подъем. Женя бросилась искать свою лошадь, но все лошади показались ей одинаковыми, совпадали даже отдельные приметы.

Выручил старик. Как он запомнил, кто на какой лошади ехал, Женя понять не могла. Она сама оседлала лошадь, а старик проверил, заложив палец за подпругу и потянув за рюкзак.

— Мал-мал плёхо!

Он подтянул подпругу и, нежно хлопнув рукой по шее лошади, направился к «обозу».

Дорога, сжимаемая скалами, становилась все уже и уже. Лошади, как и уверял Абаканов, шли с осторожностью: на крутой тропе они пробовали прочность камней: поставит ногу, пощупает, не оползет ли камень, и тогда только налегает всей тяжестью.

Часов в семь вечера повстречали на тропе алтайских женщин. Одеты они были в пестрые кофты и юбки, из-под которых выглядывали мужские штаны и сапоги. Все курили трубки. Кармакчи о чем-то спросил женщин. Они ответили не улыбнувшись. Желтые морщинистые лица их оставались суровыми.

«Какие суровые!» — подумала Женя.

В девятом часу прошли мимо отвесных скал ярколилового цвета. Потянуло сырым ветром, небо внезапно почернело.

— Гроза будет! — сказал Василий Федорович.

— Мал-мал плёхо! — подтвердил старик.

Прошли еще с полкилометра, река осталась в стороне, потом резко свернули в чащу леса, пересекли вброд ручеек и остановились на небольшой полянке.

— Ставить палатки надо! — сказал Кармакчи.

Пока ставили палатки, Сановай развел костер.

Мальчик был в этом деле незаменим: у него оказались под рукой и сухие ветки сосны, и березовая кора. Отличный парнишка!

В одну минуту огонь запылал буйно, пламя с треском полетело вверх.

— «Цыганы шумною толпой...» — начал было Абаканов.

Но в эту минуту над головой вспыхнула ослепительно-голубая молния. Раздался страшный удар грома. Из черноты особенно рельефно проявились, как на фотопластинке, голубые деревья, лошади, лица проводников. По ветвям зашлепала дробь дождя, неся с собой холод. Журба побежал к палатке. Там, стоя на коленях, Женя со свечой в руке что-то искала в своем рюкзаке. С крыльев палатки уже лилась вода, но внутри было сухо.

Женя приняла какие-то порошки и легла.

— Что с вами?

— Ничего.

— Не обманывайте! Говорите!

— Ничего.

— Смотрите! За обман...

В палатку вполз Абаканов. Четвертое место предназначалось для Сановая.

— Ну как? — спросил Абаканов. — Сухо?

— Сухо. С вас льется вода! — вскрикнула Женя. — Отодвиньтесь пожалуйста!

— Вода? Привыкать надо, барышня. Привыкать!

Женя сердито засопела.

Лежали и смотрели сквозь открытый полог на костер; его, несмотря ни ливень, всеми силами поддерживал Сановай. Он завернулся в брезент и походил на горбатого карлика-заклинателя. Слышно было, как шипели горящие ветви, отплевываясь во все стороны.

Журба смотрел на костер, на Сановая и не заметил, как задремал. Вдруг почувствовал, как кто-то склонился над ним.

— Ужин готов, товарищ начальник! Слышите? Проснитесь!

Открыл глаза. На коленях стояла Женя.

— Спать будете потом.

«Неужели я уснул?»

Дождь все еще продолжался, но сейчас он был мелкий, точно мак. И маковые зернышки тихо постукивали по туго натянутому брезенту палатки.

Когда Журба пришел к костру, группа ела дымящуюся рисовую кашу.

— Изумительная каша! — сказал Абаканов. — Ничего подобного никогда не ел!

— Неважная каша... — сказала Женя. — Один дым...

Кармакчи протянул миску Журбе. Рисовая с фруктами каша показалась Журбе великолепной.

— Великолепная каша!

Все рассмеялись.

— О вкусах, как говорят, не спорят! — ввернул Абаканов.

Пока ели, крупные капли дождя то и дело обрывались с веток и сочно шлепали в миски.

После ужина костер залили водой. Отправились на отдых. Палаток было три — каждая для четырех человек.

— Обувь и мокрые чулки — к ногам, а не под голову! — сказал Абаканов, забравшись в палатку.

Женя звонко рассмеялась. Рассмеялся и Сановай. И Журбе стало смешно. Он снял с себя промокший насквозь френч, пристроил для сушки. Каждый накрылся своим одеялом. Это была первая ночевка в тайге. Дождь не переставал ни на минуту. Абаканов протянул руку и вдруг угодил в лужу.

— Эй, что там?

— Что? Что? — вскочили задремавшие было Женя и Журба.

— Вода!

Журба протянул руку и тоже угодил в лужу.

— Послушайте... Это не вы ли? — спросил он.

Все снова рассмеялись.

— Трогали палатку руками? — спросил Абаканов Женю.

— Трогала. Ну так что?

— Вот и то! Мокрую палатку нельзя трогать. Даст течь. Теперь мокните!

Снова вспыхнуло фиолетовое пламя, и все увидели внутренность палатки, как при вспышке магния: башмаки, лежавшие при входе, одеяла, принявшие форму человеческого тела, головы с всклокоченными волосами.

Забарабанил град.

Журба вытянул руку и подобрал несколько градинок. Они были с голубиное яйцо.

Полог палатки застегнули на деревянные пуговицы, закрыли полотенцем щели. Палатка стояла на скате, и вскоре вода, прорвав какую-то преграду, ринулась вниз. Укрыться было негде, а менять палатку невозможно. Все теснее прижались друг к другу.

Гроза не утихала. Ежеминутно сверкала молния, раскаты грома раздавались вокруг. Казалось, рушилась вселенная и от бедствия не уйти. Но усталость взяла свое: уснули, мокрые, озябшие, под гул канонады.

А в пять утра Василий Федорович уже поднимал людей. Одеяла, одежда, обувь — все было мокрое, холодное, чужое. Журба с трудом натянул на себя сапоги.

— Как после бани! — сказал он.

Выбрались из палатки. Зуб на зуб не попадал. Луг с высокой травой превратился в озеро. Сановай по обыкновению принялся за костер, но в этот раз даже ему не удалось развести огонь. В воздухе продолжала сеяться дождевая пыль. Из глубины тайги наступал молочный туман, густой и плотный. За костер принялся Кармакчи. Сидя на корточках, он дул изо всех сил, будто из кузнечного меха, и вдруг среди едкого сизого дыма где-то в глубине хвороста появился огонек. Василий Федорович дует сильнее — красный, синий от натуги, со слезящимися глазами. Огонек оживляется, дыма все меньше и меньше. Огонь внезапно охватывает внутренность костра; сочно захрустели ветки.

Тем временем каждый отыскивал свою лошадь. С вечера лошадей отпустили на волю, стреножив передние ноги. Мокрые, более темные, чем обычно, все лошади сегодня показались совершенно одинаковыми не только Жене...

Позавтракали остатками вчерашней каши, напились чаю. В путь тронулись под мелкий неутихающий дождь.

— Ну и погодка! — жаловалась Женя. Она чувствовала себя после сна лучше, но все же пульс не падал: 95. «Хоть бы скорее спуститься в долину», — думала она, скрывая свое состояние.

За ночь дождь размыл тропы, местами обнажились толстые корни деревьев, образовались предательские ямы, заполненные грязью. Попади лошадь в такую яму — и нога сломана. В полдень дождь, наконец, утих, погода установилась, хотя солнце не показывалось: его закрывали густые, многослойные тучи, и от этого свет был разреженный, синеватый, как в сумерках.

Вышли в долину.

— Сколько цветов! — воскликнула Женя.

— Единственная женщина в отряде! — сказал, неизвестно к чему, Абаканов и помчался вперед.

Женя соскочила с лошади, нарвала зверобоя, деревея, ромашки, донника, сложила в букет.

— А цветы здесь как у нас. Такие же. Возьмите на память!

Журба взял цветы и засмотрелся на Женю: тоненькая, стройная, в ореоле золотистых кудрей, с решительным, упрямым взглядом; ее можно бы назвать красивой, если бы не шрам. Он пробегал через всю щеку и портил чистое лицо девушки.

«Откуда у нее этот шрам?» — думал Журба.

— Как самочувствие?

— На четверку!

— Почему не на пятерку? И почему бледная такая?

— Не знаю...

Она легко вскочила на лошадь, хлестнула концом повода и помчалась.

Журба подъехал к Василию Федоровичу, который сегодня замыкал группу.

— Как оно, Василий Федорович, доберемся?

Кармакчи улыбнулся:

— Почему не добраться! Доберемся.

Несколько минут ехали молча.

— Ну, рассказывайте, как жили, что делали. Давайте познакомимся получше, — говорит Журба проводнику.

— Какой была у нас жизнь? — переспрашивает он. — Плохая жизнь, товарищ. Долго рассказывать. Да и что говорить, — вам же известно, как алтайцам до советской власти жилось: обижали их все — и баи, и шаманы. Темный народ был...

Вышли на перевал. Открылся убранный цветами луг. Пестрели желтые, как цыплята, потники, фиолетовые сокирки, папоротникообразный страусник, шелковистая пушица, лиловый астрагал.

— Любуетесь? — спросил Абаканов Женю. — Обратите внимание на лес. Здесь можно проследить зоны расселения. Смотрите: внизу хвойный и лиственный, травяной бор: сосна, береза, осина. Выше — светлый бор: ель, лиственница, пихта; это значит — мы на высоте семисот — восьмисот метров. А на самом перевале — кедровник. Значит, высота тысяча и более метров.

— Надо запомнить! — сказала Женя. — Подобное я видела в Заполярье, в Хибиногорске.

Абаканов обломил несколько веток и показал, как отличить пихту от ели, кедр от сосны, как распознать лиственницу.

— Интересно! Знаете, товарищи, я очень рада, что еду, — призналась Женя.

Вот и первый по дороге через тайгу аил. Всех юрт, аланчиков и изб Журба насчитал двадцать. Остановились на отдых. Журба, Женя и Кармакчи пошли осматривать селение. Женя обратила внимание, что юрты были составлены из жердей, сложенных конусом; укрывали их большие листы березовой коры. Вход низкий, как в погреб. Вверху — отверстие для дыма.

Зашли внутрь. Нары. Посредине юрты — место для костра. Нары застланы умело снятой березовой корой. Левая половина юрты — мужская: на колышках — сбруя, оружие. Правая — женская: здесь посуда, продукты, тряпье. Вместо мебели — плашки от бревен.

— В самом деле, — заметила Женя, — такую вот юрту не трудно поставить. При переходе ее не жаль и бросить.

Более «оседлый» вид жилья — аланчики. Это юрта, поставленная на шестигранный сруб, высотой в рост человека. Несколько русских изб стояло в стороне.

Познакомились с председателем колхоза — двадцатилетним юношей, одетым, как и Кармакчи, в брезентовый костюм.

Журба узнал, что колхоз заключил с начальником строительства договор: колхоз обязался помочь коновозчиками и лошадьми на земляных работах.

Словоохотливый председатель колхоза показал посевы ячменя и овса, потом повел в ясли. Это в быту новшество. Женя с особенным интересом разглядывала все, что было в избе, отведенной под ясли. На ремне висела колыбель — кабай. При виде гостей воспитательница прикрыла лицо ребенка, лежавшего в колыбели, кисеей и отошла в сторону. Черноглазые, желтолицые, с широкими носиками, ребята пытливо смотрели на пришедших. Женя протянула детишкам горсть леденцов. Ребята взяли, но не ели.

Потом осмотрели колхозный скот, инвентарь и расположились под деревом. Кто-то принес чегеня — браги, курута — сыра. Кармакчи достал бутылку мутной араки — водки, приготовленной из кислого молока.

— Ешьте! — пригласил председатель колхоза. — Ехать далеко.

— А вы были на строительстве? — спросила Женя.

— Был. Только строительства еще нет.

— Вот едем, первая группа.

— Мало... Далеко... Очень далеко... Тайга.

— Приедем — будет больше! Люди всегда найдутся, если есть живое дело!

Председатель улыбнулся:

— С начальником вашим говорили. Людей дадим. И лошадей дадим. Землю вывозить. На котлованах работать наши будут. Только начинать надо скорее.

— А вы откуда знаете, что на котлованах работать придется? — спросил Журба.

— Бывал на Урале!

...И снова в дороге. На восток... Все на восток...

На третий день открылись пики гор, скрытые до сего времени лесом. Тропа идет среди каменных складок, расположенных в несколько рядов, как в гармошке.

— Интересное место! — сказал Кармакчи.

— Чем?

— А вот крикните!

Женя крикнула: «А-у!» — и эхо повторилось трижды.

Закричали Яша, Коровкин Пашка. Место было забавное: голос каждого горы повторяли трижды.

— Забавляетесь? — спросил Абаканов, несясь на своем, как сказала однажды Женя, «лихом кобыле».

Он помчался вперед. Несмотря на наступившее похолодание, Абаканов продолжал ходить без рубахи, и к его обнаженному мощному торсу пригляделись. Но сейчас в самом деле было так зябко, что Женя не утерпела:

— Послушайте, инженер, довольно кокетничать! Мы верим в вашу закалку. Хватит!

Он повернул голову, улыбнулся.

Сжатая лесом долина замыкалась скалой, от которой грозы, ветры, летняя жара и зимняя стужа откалывали кусок за куском. Место было дикое, первозданное. Лошади по колена проваливались в грязь, скользя по обнаженным корням. Высокая трава заменяла подлесок. С кедров и пихт свисали инееподобные бороды лишайников. Особенно густо облипали лишайники деревья с северной стороны, и по этому признаку можно было безошибочно определить стороны света. Когда показался один из многочисленных в тайге ручьев, Женя свернула к воде. Лошадь пила воду, войдя в ручей по щиколотку и широко расставив ноги. Свесившись, Женя видела, как шарики пробегали по шее лошади: можно было сосчитать количество глотков. Напившись, лошадь задумчиво постояла, потом попила еще и сама, без повода, вышла на тропу. Трава доходила ей до головы, соблазн был слишком велик. Резким движением она срывала на ходу траву и хрустела крепкими, словно выточенными из дуба, зубами.

Погода становилась лучше. Погреться на солнышке после дождей выползла серебристая змейка. Она легла поперек тропы и смотрела на приближающуюся лошадь. Но едва лошадь готова была наступить на нее копытом, змейка юркнула в сторону. Чаще стали попадаться капканы, расставленные на кротов алтайскими охотниками. Капканы сконструированы были просто: бревно поперек тропы, сбоку «замок» над норкой. Василий Федорович пропустил несколько капканов, а потом остановился.

— Крот!

— Откуда знаете? — спросила Женя.

— Проверьте!

Сановай соскочил с лошади и запустил руку под «замок». В руке был крот!

Мальчик передал добычу Жене.

— Крот! Крот! — кричала Женя таким голосом, словно держала по меньшей мере медвежонка.

— Задали б вам охотники! — строго сказал Абаканов.

— Настоящие охотники здесь капканов не ставят. Когда-то была глушь, теперь — проезжая дорога! Охотиться надо дальше.

Группа прошла мимо пожарища: вероятно, молния зажгла лес. Место было открытое, стояли обуглившиеся пни и даже целые деревья, только тонкие ветки сгорели.

...На пятый день выбрались к высоте, откуда, как на ладони, открылись горы. Они шли параллельно друг другу, покрытые снегом, окутанные облаками, словно дымом. Повеяло прохладой. Тайга стала редеть. Выпадали отдельные породы деревьев. Зональность, о которой говорил Абаканов, здесь чувствовалась еще резче. Потом под ногами лошадей зачавкало болото. Кармакчи круто свернул в сторону. Выбрались на дорогу.

— Сойти с лошадей! — велел он.

Сошли, взяли под уздцы. С трудом спускались по отшлифованным водой камням. И вдруг перед глазами всех открылось зеркало озера...

Остановились. Нельзя было не остановиться перед таким зрелищем. Это было высокогорное озеро, окруженное лесом.

— А вы знаете, — сказала Женя, — это озеро совсем как Большой Вудьявр в Кировске. Ну, как два брата!

Группа привязала лошадей к деревьям и пошла к воде. Мягкая, чистая, прозрачная, она лишена была жизни. По крайней мере, никто даже при пристальном разглядывании не заметил ни одной рыбешки. Только несколько водяных пауков коробили то здесь, то там поверхность. Вода казалась черной, словно крышка рояля.

Пока лошади отдыхали, люди поднялись на вершину горы. Тропа огибала высокий берег озера и шла то по открытому склону, то по кромке леса. С вершины горы озеро показалось тенистым прудом. Еще несколько метров подъема — и пропали последние деревья. В тишине звучно зажурчал ручей. Сотни таких ручьев образуют алтайские реки. Сейчас группа присутствовала при рождении одного из ручьев: ему давал жизнь тающий снег. Журба пошарил рукой в траве и нашел расщелину, по которой тек ручеек.

Вот и вершина. Снежный зернистый покров обнимал ее. Было начало августа, стоял солнечный жаркий день, а здесь лежал снег. Журба расчистил палкой черствый наст, в котором весело искрились синие огоньки, и отломил кусок снега. От него пахло свежестью.

Вдруг что-то ударило его в затылок. Журба оглянулся. Женя! Румяная, возбужденная, она лепила снежки и швыряла в него.

Журба слепил большой ком и побежал. Женя оступилась, упала. Он схватил ее за руки.

— Ну, будете швыряться? Будете? — и забросал ее лицо, шею снегом.

Женя вдруг побледнела.

— Оставьте. — Она опустилась на снег.

— Что с вами? — спросил он в тревоге.

Она взяла его руку и приложила к груди. Под его ладонью часто-часто и сильно стукало сердце.

«Но почему так часто?» — подумал Журба.

— Что с вами?

— Мне плохо... Я не привыкла к высоте...

Подошел Абаканов.

— Тысяча семьсот метров над уровнем моря! — сказал он. — Теперь до нашей площадки рукой подать.

— Жене плохо, — тихо сказал Журба.

Абаканов опустился на колени.

— Что? Что с вами? Женечка!

— Высотная болезнь. Слабое сердце, — пояснил Журба и взял Женю на руки. Она была легкая, как прутик.

Но она тотчас пришла в себя и высвободилась.

— Спасибо. Не надо. Мне лучше.

Она приложила снег к вспотевшему лбу и посидела несколько минут, склонив голову на колени.

— Теперь хорошо. Совсем хорошо.

— Пойдемте к озеру! — строго сказал Журба. — Внизу вам будет лучше.

— Нет. Минутку. Вы идите. А я еще посижу.

Никто не ушел. Немного спустя Женя совсем оправилась. Она поднялась и долго смотрела кругом.

Солнце в этот момент осветило дальние гребни гор, розовые, золотистые, белые. Облака шли низиной, по ущельям и складкам; там клубился туман, и казалось, что горы снизу обкуриваются дымом от гигантского костра.

— Какой простор! — воскликнула Женя. — Мне совсем хорошо. И сердце успокоилось.

Журба шел по ослепительно чистому, блестящему, будто круто накрахмаленное полотно, снегу и смотрел, как Женя срывала у кромки снега фиалки. Они были величиной с садовые анютины глазки, очень нежного запаха.

— Ступайте теперь вот по этой тропе вниз, а мы поднимемся вон на ту вершинку, — сказал Журба Жене.

Но девушка заупрямилась:

— Не волнуйтесь! Я чувствую себя совсем хорошо.

Отдохнули, лежа на снегу. Минут через тридцать были на соседней вершине. И снова на всех нахлынуло чувство ни с чем несравнимой легкости от обилия простора, воздуха и сверкающих на солнце снегов.

— «Горные вершины, я вас вижу вновь...» — запел Журба. У него оказался приятный баритон.

— Черт возьми! Наконец-то и вас разобрало! — торжествующе воскликнул Абаканов.

Сошлись внизу часа через три. Сановай принес Жене бурундучка и предложил снять шкурку.

...Спуск. Шумят деревья. Откуда-то доносится свист. Гаснет солнце, опускаясь в расщелину, как в чашу. Тропа уводит в глушь тенистого, холодного леса, где деревья сплошь обвешаны зеленым лишайником. Призывно журчат, вызывая жажду, ручьи. Они текли среди камней и травы, и их нельзя было найти.

На шестой день пришли к большому аилу, расположенному вдоль дороги.

— Маралы, — сказал Кармакчи. — Совхоз.

Желтой шерсти, нежные, хрупкие, маралы, не боясь людей, шли на зов к ограде, протягивая головы.

— Какие они... как жеребеночки! — воскликнула Женя.

Всезнающий Абаканов на ходу прочел лекцию. Нового Журба в его словах ничего не нашел, но должен был признаться, что Абаканов — хороший рассказчик. О чем бы ни говорил, все получалось у него интересно. Тут было и об одиночестве старых оленей, и о борьбе за самку, о криках, приводящих молодых оленей в трепет, о пантах и их целебных свойствах, об экспорте пантов в Китай и Монголию, о долговечности оленей, о мароловодческих совхозах и гибридизации яка-сарлыка с местной коровой.

— А что это такое изюбр? — спросила Женя.

— То же самое, что марал. По-сибирски. В ликбез, в ликбез надо вам, девушка!

Женя вспомнила Пришвина и назвала одну нежную самочку Хуа-лу...

Из юрт и аланчиков вышли женщины, они вынесли в лукошках яйца, курут. Куря трубки, они что-то рассказывали проводникам, покачивая головами. Абаканов аппетитно пил сырые яйца и лихо отшвыривал скорлупу. Старик Коровкин, узнав, что у кого-то здесь есть мед, тотчас отправился на поиски.

Невдалеке, глухо позванивая жестяными колокольчиками, паслось среди деревьев стадо коров.

Пока готовили пищу, Сановай взобрался на высокий кедр и принялся сбивать палкой шишки. Кармакчи, улыбаясь, показал, как жарить кедровые орешки.

— Это богатый промысел! — сказал он Журбе. — До революции купцы драли кожу с бедняков. Известный зайсан Тобаков принимал орех на вес камня. Клал камень весом в два пуда, а считал за пуд. Держал Тобаков винную лавку, в тайге шла пьянка. А где пьяному уследить за весом! Драли кожу и русские купцы — Кайгородов, Орлов, Обабков. Те вместо камней брали гири, только в гирях дырку высверливали и туда заливали свинец. Чтоб гиря тяжелей была. День и ночь возле амбара, возле сушилок варилось в котлах мясо. Ешь, мол, даровое! Между русскими купцами и алтайскими зайсанами вечно шла вражда...

...Предпоследняя ночь. Ее провели в сухих палатках, во всем сухом, обогретом за день. Женя рассказывала о Ленинграде, о Заполярье, где бывала не раз. Абаканов — о своей жизни инженера-проектировщика, исколесившего Сибирь и Урал вдоль и поперек. Сановай слушал внимательно и под конец также захотел что-то рассказать, но знал он мало русских слов, и его понял один Абаканов.

— Говорит, что отца и мать его убили басмачи... Сирота... Хочет учиться...

— Скажите ему, что если пожелает, устроим в школу, когда развернется строительство.

Сановай радостно закивал головой:

— Корошо! Корошо!

Журба рассказал об Одессе, о своих юных годах, о гражданской войне и прочел начало поэмы «Ленин» Маяковского.

— Ну и память! — не удержался Абаканов. — Вот бы мне такую!

Потом Журба прочел «Облако в штанах».

— Какая сильная штука... — с грустью сказал Абаканов, и всем показалось странным, что Абаканов мог взгрустнуть. — Вот как надо любить...

Женя вздохнула. Отбросив полог палатки, она глядела в чистое небо глубокими, задумчивыми глазами. Стояла такая тишина, что не верилось, будто есть где-то большие города, шумные, залитые огнями улицы, поезда, автобусы. Только бескрайная тайга и бескрайное небо.

А в четыре утра — подъем. И снова тропы, привычный шаг лошадей, сухие рыжие деревья, мимо которых никто уже не мог проехать, не подумав: «Вот бы на костер...»

Дорога становилась ровнее, горы снижались. Женя с каждым часом чувствовала себя лучше.

Километрах в пяти от одного аймака лошадь Жени, чего-то испугавшись, рванулась в сторону. Женя свалилась. Почувствовав себя на свободе, лошадь бросилась по тропе назад. Синий рюкзак Жени волочился на ремне, и это доводило лошадь до бешенства. Переметная сума оборвалась. Лошадь летела, дикая, взлохмаченная, обезумевшая от страха, все время ощущая за собой погоню...

Рискуя жизнью, Василий Федорович бросился наперерез; за ним побежали проводники и Пашка Коровкин, но лошадь рванулась в сторону и скрылась из виду.

Журба, Абаканов, Яша Яковкин шли по следам лошади и подбирали коробки с фотопленкой, кусковой сахар, патроны к пистолету, запасную обувь — все, что попадалось по пути.

Василий Федорович вернулся ни с чем.

— Я на часок-другой отлучусь. Вы отдохните тем временем, — сказал он. — Если ничего не выйдет, тогда подумаем, что делать.

И он ушел. Всем было неприятно, что так случилось. Без лошади передвигаться невозможно, да и оставить лошадь на произвол судьбы нельзя.

Часа через полтора послышалось конское ржание, затем тишину проколол дикий свист. Это возвращался на беглянке Василий Федорович! Его радостно встретили. Расчет Кармакчи оказался правилен: лошадь должна была возвратиться домой по той же дороге, по которой шел караван. Очутившись на воле, она обязательно должна была мирно попастись. Василий Федорович набрел на нее невдалеке от остановки. Она даже обрадовалась встрече с хозяином.

— Как, девушка? — спросил он, видя, что Женя лежит на траве.

— Ничего.

Но было видно, что ей не по себе.

— Нога болит? — спросил Абаканов.

— Нет.

— Ну так зачем хандрить?

— Я не поэтому...

— Пропал рюкзак?

— Пропал...

— Экая потеря! Подумаешь! Губная помада, пудра, зеркальце.

Женя вдруг зло посмотрела на Абаканова.

— Я потеряла фотографию отца, матери, брата... — и заплакала, совсем как маленькая.

Во время обеда к лагерю подошел неизвестный. Желтое безволосое лицо в выщербинках оспы, большие губы, узкие прорези глаз. Незнакомец еще издали улыбался, а подойдя, сказал на довольно чистом русском языке:

— Приятного аппетита!

Ему предложили отведать супа. Не отказался. Ел стоя, держа мисочку на сгибе левой руки.

— Идите обедать! — позвала Женя Абаканова. Он уснул, и его некоторое время не будили. — Хватит вам нежиться!

Абаканов встал. На щеке его лежали следы от веточки. Он был недоволен, что его разбудили, и, идя к костру, ворчал.

Заметив незнакомца, он насторожился.

— Откуда? — спросил Абаканов.

Путник назвал ближайший аймак, значившийся на карте, с которой Журба не расставался.

— Кумандинец?

— Туба. Охотник.

На плече у него висело старое длинноствольное ружье. Тубалар ел с ожесточением, утирая лицо рукавом, и было непонятно, почему он так голоден, если вышел из аймака, который отстоял сравнительно недалеко от лагеря. После еды он рассказал, хотя его никто не спрашивал, что идет в соседний аймак за порохом и дробью; он сдал на пункт «Заготпушнины» шкурки, ему следует охотничий паек.

— А разве в вашем аймаке нет пункта? — спросил Абаканов.

— Есть. Только я охотился в другом месте и сдал туда.

Говорил он, улыбаясь и щуря маленькие глаза. И было трудно понять, смотрит ли он на вас или на соседа, улыбается ли приветливо или с насмешкой.

Когда охотник ушел, Абаканов сказал:

— Черт их знает, шляются! Чужая душа — потемки. Может, какой-нибудь самурай...

В восемь вечера прибыли к русской старообрядческой заимке. До площадки завода оставалось, по словам Кармакчи, километров сорок. Переправлялись на пароме через шумную реку уже в сумерках.

— Знаете, что за река? — спросил Кармакчи. — Тагайка! Ваша река! Только здесь она поменьше, а там, на строительстве, широкая.

— Тагайка! Так вот она какая... Тагайка!

И Журба смотрел на нее какими-то особенными глазами, и была она ему сейчас дороже всех других рек.

— А ведь красивое имя: Тагайка! Правда, девушка?

Паром вели старик и пятнадцатилетняя дочь его, Арбачи. Путникам очень понравилась девочка, ей стали дарить подарки: Яша Яковкин — платочек, Женя — кусок туалетного мыла, сохранившийся в кармане лыжного костюма, Абаканов — деньги. И пока переправлялись на пароме, Яша и Абаканов не отходили от улыбающейся Арбачи.

...Вечер.

После ужина Журба пошел к проводникам. Василий Федорович лежал на потниках и курил канзу. Старик-проводник прихлебывал из котелка суп, Сановай ел консервы. Остальные конюхи лежали возле костра и пили чай.

— Добрый вечер! — сказал Журба.

— Садитесь! Откушали? — Кармакчи слегка приподнялся.

— Спасибо, поужинал.

Старик оторвался от котелка и что-то сказал по-алтайски.

— Говорит, завтра будете на заводе, немного затянулась дорога. Дожди. Приходилось, как заметили, итти где посуше. Подложи в костер! — кивнул Василий Федорович мальчику.

Сановай без слов встал и подбросил нарубленных веток. Костер затрещал, огонь весело взметнулся в черное, без единой звездочки, небо. На одно мгновение лицо Сановая стало яркокрасным, только губы и глазницы были черные.

— Хороший мальчуган!— сказал тихо Василий Федорович, кивая на подростка. — Басмачи убили отца и мать. Был он такой, — Кармакчи показал рукой, каким был тогда Сановай. — Воспитываем колхозом. Учиться вот надо. А до аймака далеко.

Сановай вернулся в палатку и принялся убирать посуду.

Выкурив канзу, Кармакчи налил в консервную банку чая.

— Не откажетесь?

— Не откажусь.

Василий Федорович пил чай не спеша, видимо испытывая особенное удовольствие; большим и указательным пальцами он отламывал куски лепешки. Напившись, снова лег на потники, а под голову удобнее подложил седло.

— Последний перегон. А там расстанемся. Вы строить будете, мы — проводить путников.

— А вы на строительство не собираетесь?

Кармакчи задумался.

— Специальности нет.

— А если б имели?

— Если б имел, почему не пойти! Ходить по тропам разве лучше?

— Правильно!

Помолчали.

— Если серьезно хотите на стройку, что-нибудь придумаем. Вы ведь член партии?

— Член партии. Только у нас до райкома далеко. И самому все приходится делать. Руководство слабое.

— Через месяц, через два приходите на площадку. Я постараюсь найти подходящую работу.

— Ладно.

Снова помолчали.

— Как народ смотрит на наше строительство? — спросил Журба.

— Алтайцы? Как кто. Новое это для нас. Больше, известно, скотом занимались. И пушниной. И орехами. Промывали, понятно, и золото. Песок у нас хороший. На бутарах промываем. Но, по правде, жили, знаете, до революции как за китайской стеной. Кто нами интересовался? Баи да кулаки. Урядники. Плохо жили. Я в гражданскую войну света повидал. Против зайсанов воевал. И против царских генералов. Про Анненкова слышали? И против него воевал. Я с русскими хорошо дружил.

Василий Федорович затянулся поглубже. Он был в хорошем настроении, группу довел благополучно, и Журба нравился ему своей простотой.

— Алтай — край богатый. Нет ему равного. Может, только Урал. Чего только у нас не найдешь! И золото есть, и другие ценные металлы. И камни разные. И уголь. А жили — будто в яме. Взять хотя бы семейную жизнь. Ты когда женился? — обратился он к старику по-алтайски.

Старик заулыбался. Бороденка его смешно задвигалась.

— Мал-мал жена... тринадцать год...

Он долго говорил по-алтайски, резко жестикулируя.

— Вот видите. Говорит, женился, когда ему было тринадцать лет. Жена на три года старше. Такой обычай. Он — мальчик, она — уже девушка, шестнадцать лет. За невесту платили калым. Счастья, конечно, мало: вырастали чужие друг другу. Мужчина брал другую жену. На что ему старуха! А первая жена — молчи...

Старик догадывался, о чем шла речь, и поддакивал, покачивая головой.

— Мал-мал плёхо...

— И за что ни возьмись, одно и то же. Там Тобаков обвешивал людей, там зайсаны чинили суд. Знаете, что это такое?

— Зайсан... суд... — повторил старик. — Калында айгыр мал уок то капто акчо уок то. Кайдын уаргыдан сурайыр!

— Наша старая пословица, — перевел слова старика Кармакчи: — Раз у тебя нет табуна коней и мешка денег, то как же ты будешь судиться!

— Мал-мал плёхо...

Мальчик Сановай, не знавший зайсанов, тоже покачивал головой, как старик-проводник.

— На зайсанский суд сходился весь аил. Судились под деревом, под открытым небом. Пили присягу из черепа покойника, — говорить должны правду. Или целовали дуло заряженного ружья. Зайсан судил своею властью. Что порешит, запишут на дереве. Зарубку сделают такую. За убитую собаку — давай лошадь. Ударил кого — давай лошадь. Били и плетьми. Клали на землю, спускали штаны. Зайсан выговаривает, выговаривает, палач сечет.

Старик все покачивал головой. И Сановай также.

— А кто сек?

— Все секли. Вот зайсан сказал бы вам, и вы бы секли!

— А если б не захотел?

— Вас положат и высекут!

Сановай рассмеялся. Ему стало смешно, как это секли б высокого красивого русского, с такими волосами, как солнце на восходе, и с такими глазами, как небо после дождя. Рассмеялся и старик, и Василий Федорович.

— Такой порядок...

Умолкли. Старик встал и пошел к лошадям, Сановай подложил в костер сухих веток. И снова огонь взметнулся ввысь, и с треском разлетелись мелкие колючие искры.

— Теперь больниц сколько! В каждом аймаке. Ветеринары. А тогда если заболеет бедняк, куда итти? Понесут родные лопатку барана, завернутую в сено. Кама подожжет сено и смотрит, сколько трещин на кости. Одна трещина — один дух в доме больного. Десять трещин — десять духов. Всех выгнать надо. И за каждого плати...

Старик возвращается, садится на корточках у пня. Он тотчас догадывается, о чем речь.

— Мал уру ит семис, кижи уру кам семис!

— Старик говорит: скот болеет — собака жиреет, человек болеет — шаман жиреет! Когда умирал человек, родные привязывали труп к лошади, везли в тайгу не оглядываясь. Покойник — зло. Оглянешься — потащит за собой на тот свет... Не оглядываясь, подрезали веревки и скакали назад. А покойник в лесу оставался — собакам и волкам.

— Мал-мал плёхо...

Видимо, ему не нравится обычай: стар... И если б не новая власть, потащили б его в тайгу, собакам...

— И развлечения, знаете, были какие-то дикие. Бай приезжал к баю, брал с собой мешок денег. Пили араку и пересчитывали деньги: у кого больше...

...Поздно возвратился Журба в палатку. Абаканов спал, а Женя, видимо, его ждала.

— Почему так поздно? Я спать не могу. Тревожно...

— Думали, напали на козлика серые волки?

— Вы... Нечуткий, нечуткий! И нехорошо так!..

Она натянула на голову одеяло и отвернулась.

...Утро. Тропа идет над водой, на самом краю скалы. Над рекой висит плотный туман. Река кажется водопадом, окутанным водяной пылью.

Потом поднялось солнце, туман отплыл за горы. Беспокойная река кипит у порогов, вся в мыле, отливающем на солнце радугой. Но в затоне она синяя, цвета стальной закалки, холодная.

По дороге встречаются кусты смородины, дикой малины, крыжовника. Тропа вскоре переходит в широкую дорогу — бом, выдолбленную в скалах вдоль высокого берега. Все чаще попадаются по дороге всадники — колхозники и охотники. Пешком двигалась куда-то группа иностранцев — туристов. Шли они сосредоточенные, изредка обмениваясь двумя-тремя словами. У всех опаленные, розовые шеи, низко открытые в зеленых блузах, льняные волосы, оловянного цвета глаза и крепкие кривые ноги.

При встрече с группой иностранцы покосились и прошли молчаливо, не желая ничем привлечь внимания.

Абаканов наклоняется к плечу Журбы и вполголоса говорит:

— За такими туристами поглядывай в оба! И зачем им позволяют бродить по нашей земле!

...Последние километры... Они особенно томительны. Бом подходит к воде и прячется, огибая отвесный выступ среди деревьев. Лошади осторожно нащупывают камни. Часа через два бом переходит в лесную дорогу. Река сужается, она отошла куда-то в сторону, в непроходимую чащу, сдавленная скалами. Всадники торопят лошадей, Женя скачет галопом, но Василий Федорович свистит, и Женя сдерживает лошадь.

Журбе хочется курить. Он запускает руку в карман и вдруг обнаруживает, что канзы нет...

К канзе у алтайцев особое уважение. Василий Федорович даже останавливает караван. Все проводники сходят с лошадей, ищут.

Напрасно...

— Поздно спохватились! — укоризненно говорит Кармакчи. — Так нельзя.

...И вот лес, закрывавший горизонт, расступается. Перед глазами — зеленая долина, вся в цветах. Река, круто обогнув скалу, вырывается к долине, кипя и бурля. И шум ее наполняет воздух. Два деревянных барака, недавно срубленных, несколько палаток, — вот здесь будут рудники, металлургический комбинат, социалистический город...

У Журбы замирает сердце. Впрочем, в эту минуту волнение охватывает всех. Это видно по лицам, по глазам, по той сосредоточенности, с которой встречается каждая деталь пейзажа.

Мокрые лошади тяжело дышат. Ручеек, крутой подъем — и коновязь.

Женя лихо перекидывает ногу через голову лошади. За ней сходят остальные. У всех лица черные, обветренные, плюшевые от пыли.

Пожилая женщина в платочке, стоя на крыльце, смотрит на приближающихся.

— Сюда, товарищи, сюда! Сначала в баню! Вот мужская, а вот женская!

Баня... Что может быть лучше бани, чистого белья, сухой обуви...

Потом женщина повела в барак. Там кровати, с матрацами, новые наволочки на подушках, простыни.

— Ура! — кричит Женя. — Кровати!

Пошли в столовую.

— Не надо раскладывать костра! — радуется Женя, точно всю свою жизнь она только и делала, что разводила костер и варила в котелках кашу.

— «И жизнь хороша и жить хорошо!» — в тон Жене говорит Журба, ставя на стол баклажку со спиртом.

— С приездом, товарищи!

ГЛАВА II

1

Ровно год спустя Гребенников поднялся на крыльцо высокого коттеджа и вошел в просторную, пахнущую сосной комнату. Его встретил плотный, выхоленный мужчина в шелковой рубахе и широких брюках на подтяжках. Это был американский консультант Джонсон.

— Мистер Гребенников? — удивился Джонсон.

— Как видите. Не ждали?

— Не ждали... Давно прибыли?

— Только что.

Хорошенькая переводчица Лена Шереметьева, сидевшая молча в углу, оторвалась от «Тихого Дона» и с любопытством смотрела на гражданина в шелковом пальто. Она представляла себе начальника строительства другим. Этот был высок, пожалуй, очень даже высок, но не худ, как это бывает чаще всего с высокими людьми. Лицо приятное, хотя и странного оттенка: темное, почти сизое, видимо, когда-то обморожено. Дымчатые очки закрывают острые, внимательные глаза. Они, кажется, видят даже то, что таится на сердце. Наконец чистый английский язык... Откуда это?

— Желаете познакомиться с тем, что сделано? — спросил Джонсон.

— Желаю.

Джонсон тотчас надел пиджак, который небрежно висел на стуле, и вынул из желтого портфеля с застежкой «молния» пачку синек; несколько синек достал он из картонной трубы, хранившейся в шкафу. Все это он разложил на длинном столе, стоявшем вдоль окон, подобно верстаку.

— Вот карта разведок рудных залежей. Работа почти закончена. Вот план строительства металлургического завода.

Он назвал несколько цифр и ткнул карандашом куда-то в пространство.

Во время его объяснений вошел, постучав в дверь, человек в синей спецовке. На выцветшем околыше фуражки красовался старинный технический значок.

— Это вы десятник Сухих? — спросил Гребенников вошедшего.

— Я, товарищ начальник.

— Здравствуйте! — Гребенников пожал ему руку.

Сухих стоял, вытянувшись, как солдат царской армии, и ждал приказаний.

— Где товарищ Журба?

— В горах. Просили вот, на случай, если приедете, передать.

Сухих вынул записную книжку, — она была толстая и жирная, как заигранная колода карт, — и передал записку. В ней Журба сообщал «свои координаты».

Джонсон стал снова докладывать о сделанном, но Гребенников перебил его:

— Давайте лучше пойдем на площадку!

Они вышли. Вслед поплелась переводчица.

В трех километрах начиналась съемка: туда рабочие несли теодолит, рейки, вешки. Гребенников и Джонсон повстречали молодого инженера. Джонсон назвал его фамилию — Абаканов. Инженер взглянул в их сторону и бросил: «All right!» — все, что знал по-английски, и снова прижал глаз к окуляру теодолита. Фуражка у него была надета козырьком назад.

— Я сомневаюсь, проделана ли как следует разведка. Здесь каждый портил, сколько мог! — сказал Гребенников, протирая замшей очки.

— Работа впереди. Для нашего комбината одного колонкового бурения нужно дать сто пятнадцать километров, надо пройти тринадцать километров шурфов с ручным и механическим водоотливом, четыреста километров зондировки, тридцать километров ручного ударного бурения, километров сорок канав. Работы, как у вас говорят, непочатый конец! Но на этом экономить не следует.

Американец, оживившись, показывал Гребенникову разведочный шурф, каждую канавку, он хотел, чтобы хозяин оценил его осведомленность. По пути Джонсон подбирал в баульчик камешки, оба сверяли работы с геологическими зарисовками, говорили с рабочими. Потом направились к временной лаборатории и там рассматривали занумерованные анализы руд и угля, прикрепленные к коробочкам с образцами.

— А грязи-то сколько! — не удержался после осмотра Гребенников и, выйдя во двор, стал счищать щепкой ошметки с башмаков.

— Грязи? Меня больше беспокоит вода. Подсчет дебита дал неудовлетворительные результаты. На металлургический завод с таким поселком потребуется по крайней мере полмиллиона кубометров ежесуточного расхода воды. Ваша речонка не судоходна, а полноводной она бывает короткий срок.

Это слабое место площадки Гребенников знал, и оно не на шутку тревожило его с первых дней строительства.

— Надо рассчитывать на максимальное использование оборотной воды, мистер Джонсон, — сказал Гребенников после раздумья.

— Но на воду претендует не одна только металлургия! Вы, вероятно, знаете, что суточный расход воды по Магнитострою определен для технологических только целей в количестве, близком расходу воды в Москве! Наше строительство будет крупнее.

— Вы сгущаете краски, мистер Джонсон. — Гребенников вынул из чехольчика миниатюрную логарифмическую линейку из слоновой кости. — По расчетам наших гидравликов...

Рамка линейки движется направо, движок — влево, рамка — влево, движок — направо.

Ребятишки из барака смотрели на говоривших, как на экран кино.

— Этого количества должно хватить для рудников и для запроектированных цехов металлургического завода, коксохимического завода, опорных точек.

— Как все большевики, вы, мистер Гребенников, склонны к поэзии! — Зубы у американца обнажились до десен — признак наивысшего расположения к собеседнику. — Но того, что в Илийском районе нехватает воды для стирки белья, вы не замечаете...

Гребенников, не ответив, посмотрел в пространство. Они снова пошли на площадку.

— Если хотите, без поэзии действительно нельзя построить ничего крупного. У нас ведь впереди — пятилетка! Наконец разве не поэзия уже одно то, что я, бывший политический каторжанин, хожу сейчас, по поручению партии, как хозяин по таежной земле и перевооружаю нашу социалистическую экономику?

— Кто знает...

— Ряд гидросооружений должен будет регулировать сток воды. Я привез интересные проекты использования подземных вод. Надо исходить из того, что мы здесь в промышленном, так сказать, смысле синтезируем металлы и уголь, — сказал Гребенников.

— Oh, coal!

Слово «уголь» прозвучало у американца как удар в литавры.

— Да, уголь и металлы!

Оба задумались над одним и тем же. Гребенников припомнил недавнее свое пребывание в Америке, Германии, Англии.

— Наши сапропелиты дадут бензин и керосин, которые обойдутся в полтора раза дешевле бакинских продуктов. А коксующиеся угли! Они выше дергемских и ваших коннельсуильских углей!

Американец несколько минут шел молча.

— Я все же остаюсь при прежнем мнении. Фирма «Разведка и проектировочные работы «Austral Company» не склонна к поэзии... Надо проектировать завод на триста тысяч тонн чугуна. Не больше.

Гребенников удивился.

— К концу пятилетки Советский Союз будет производить минимум десять миллионов тонн чугуна! Отсюда выводы для проектировщиков!

Джонсон поморщился.

— Прекрасно! Но не надо увлекаться, — сказал Джонсон. — Я недавно был на Урале. Некоторые ваши заводы готовятся отпраздновать столетний юбилей! Они далеко не совершенны по своей технике.

Гребенникова покоробило.

— Пусть так. Вы сами видите наше наследство. Но в тысяча девятьсот тридцать шестом году один только наш таежный комбинат будет иметь мощность до двухсот тысяч киловатт.

— О, кэй! Это еще раз подтверждает мою мысль: не надо увлекаться. У нас такое строительство стало б событием. Не знаю: откуда вы возьмете людей? Тем более, что по пятилетнему плану вы должны строить одновременно пятьсот восемнадцать заводов и тысячу сорок эмтеэс. Я помню эти цифры, они на многих плакатах.

— И эту проблему решим. Вы не знаете советских людей, не знаете советского государства, его возможностей, мистер Джонсон.

И снова они ходили по месту, где были залежи руд, дышали сыростью таежного леса, брали пробы, раскладывали чертежи. У одного квершлага, который значился под литерой «К», Гребенников после осмотра сделал крупным круглым почерком запись:

«Месторождение представляет антиклинальную складку с поднятием пластов на восток; сбросы и повторные складки усложнили систему. Результаты исследования надо проверить и уточнить».

Рабочие забивали колышки, надписывали на них номера. Десятник Сухих заканчивал промеры участка; металлическая лента звенела, точно пружина от стенных часов; рабочие втыкали шпильки; Абаканов, улавливая показания, записывал в журнал. Линии карандаша были тонки, как детский волос.

Переводчица слонялась по площадке, пачкая туфли в грязи. Она была в зеленом беретике, непоседливая, капризная и, видимо, не очень застенчивая девушка.

«Какая скука, — думала она. — Тайга. Болотце. Овраги, похожие на глубокую тарелку... И здесь люди должны жить...»

Девушка раскрыла сумочку и посмотрелась в зеркальце. Она припудрила средину лба, нос, подбородок и спрятала зеркальце и пудру в сумочку, потом подошла к Абаканову.

— И вам, скажите откровенно, не наскучило быть тенью этого жирного американца? — спросил инженер, когда девушка, скучая, уселась на ящике от геодезических инструментов.

Она зажала между колен кисти своих тонких рук и вздернула хорошенькую головку.

— У этого американца я только неделю!

— А у других?

— Что за счеты! Скажите лучше, почему у вас фуражка надета задом наперед?

Инженер улыбнулся потрескавшимися губами.

— Так удобнее. Мы весь день на солнцепеке. Кстати, будемте знакомы: инженер Абаканов!

— Лена Шереметьева! — назвала себя девушка.

Абаканов, присев рядом с девушкой, заговорил о своей работе, о линиях карандаша, чудесно материализовавшихся в заводы, шахты и рудники, о жизни инженера-строителя, — прекрасной жизни, в которой наука и романтика идут рука об руку.

С севера набегали на площадку леса; близился закат, а Гребенников с Джонсоном все еще осматривали площадку.

Верхушки кедров охвачены были пламенем. Над площадкой, низко нырнув, пролетел дятел. Прицепившись к ближайшей пихте, он нарезал две спирали. Посыпалась шелуха.

— Золотое дно! Но... как говорится в вашей пословице — дело рук боится! — сказал Джонсон.

Гребенников не ответил. Пока дымок сигары, настоящей гаваннской сигары с покрышкой из табака Суматры и сердцевиной из бразильского табака, вплетался в таежные запахи, Гребенников смотрел вдаль. Тайга. Суровые деревья. Зеленые лишайники, низко свисавшие с лиственниц. И тучки. Почему-то он вспомнил Одессу. Легкие прозрачные облачка, тающие над залитым солнцем морем. Простор...

В серых глазах проступает на минуту печаль.

Расставшись с Джонсоном, Гребенников пошел к реке. Стремительная и вспененная, она напоминала быстро бегущее животное. «И вот эта речонка должна выдержать тяжесть строительных работ и всю эксплоатацию комбината...» — подумал Гребенников. Он спустился со скалы и долго смотрел на реку, как смотрят на лошадь перед укладкой груза.

Неужели опасения Джонсона основательны? И если они основательны, что надо делать? Изыскания противоречили одно другому. Материалы одной комиссии опорочивали материалы другой. За год, в сущности, ничего реального: он рассчитывал застать строительные работы в самом разгаре. Но, видимо, здесь больше болтали, чем работали.

Он наклонился к мраморной плите, покрытой желтыми пятнами и испещренной многочисленными трещинами.

«Руды. Известняки. Песок. Вода. Лес. Где еще найдешь скопление такого богатства на сравнительно небольшой площади?»

Отшвырнув кусок сгнившего дерева с тропы, он пошел скалистым берегом против течения реки. Наступал знакомый еще по царской ссылке многоцветный закат: ничего подобного Гребенников нигде не наблюдал. Небо окрашивалось в лиловые, красные, зеленые тона; мелкие облачка, охваченные солнцем, отливали перламутром. И такой же многоцветной становилась вода.

Захотелось посидеть в тиши, подумать, помечтать...

У кромки леса показались кротовые горбики. Это были землянки, без окон, покрытые досками и дерном, со старыми ведрами, выведенными вместо труб. Возле горбиков ходили коровы, пощипывая траву. Детишки в пестрых рубашонках играли в бабки.

«Первобытная стоянка...» — подумал Гребенников, заглядывая во «двор» жилища.

— Где отец?

Шустрый мальчуган подтянул порточки и бойко ответил:

— На строительстве!

— А мать?

— И мать на строительстве.

— И Воронок на строительстве! — вмешалась девочка.

— Что за Воронок?

— Жеребчик!

— А что там отец делает на строительстве?

— Землю копает.

— А ты почему не копаешь?

Мальчик смутился:

— Я еще маленький...

— Мы Машку пасем! — с гордостью ответила девочка.

— Машку! Где же ваша Машка?

— А вон, не видишь?

Гребенников оглянулся: корова лениво жевала жвачку, бессмысленно глядя перед собой.

— М-да!.. Сколько ж тут землянок настроили? — спросил он у подошедших ребят.

— Мы не считали.

— А ну, сосчитайте!

Мальчишка лет восьми отбежал в сторону, за ним пустились остальные.

— Девятнадцать.

— Двадцать.

— Пятнадцать.

— Девятнадцать. Дядя, я правильно сосчитал. Девятнадцать. Мне восьмой год. Я до сотни хорошо считаю!

«Начинается сюда тяга...» — с волнением подумал Гребенников.

— А что едите, ребята?

— Все едим!

— Только хлеба мало! Каши мало. Маманя с папаней бранятся... — сказала девочка со светлыми, почти желтыми волосами. — И в кухне не варят. Поначалу варили, теперь не варят.

«Плохо дело... Очень плохо...» — подумал Гребенников.

— Теперь лучше будет. Честное слово, ребята!

«Надо немедленно вызвать Журбу, — подумал Гребенников, идя к баракам. Они тянулись в ряд, образуя одну сторону улицы. Всех бараков было шесть. — А ведь перед отъездом стояло только два!»

К новому, крайнему, в это время подъехала запыленная подвода, нагруженная горкой сундуков и всякой рухлядью. Молодой парень ловко соскочил на ходу.

— На строительство? — спросила пожилая женщина, вероятно артельная стряпуха, стиравшая возле крыльца белье.

— Сама понимать должна. Здесь не узловая станция! Кто тут старшо́й?

— А чего тебе?

— Как чего? Строить. И квартиру!

— Издалека? — осведомился Гребенников.

— Из-под Бийска! А вы что, может, товарищ начальник?

— Начальник.

С воза сошла молодая женщина, за ней девушка-подросток, лицом очень схожая с парнем.

— Мы, значит, всем семейством! — сказал парень улыбаясь. Глаза его чуть косили, но это не портило лица, а скорее придавало ему какую-то особую прелесть.

Гребенников прошел в барак. Посредине стоял длинный стол, вокруг которого размещались кедровые плашки, вроде тех, на которых мясники рубят мясо. Семейные жили, отгородившись от холостых «забором». У некоторых «заборы» были оклеены газетами.

— Кто тут старшой? — спросил Гребенников, невольно повторив вопрос парня.

— Все на работе. Да пусть сносят вещи. Придет д и р е к т о р, разберут! — сказала женщина.

«Что это за новую должность придумал Журба? Директор!»

Парень пошел к возу.

— А ты откуда узнал, что туг строительство?

— Как не знать! Грамотный! И политчас во флоте проходили! Газеты читаем!

Он как будто обиделся.

— Есть специальность?

— Демобилизованный краснофлотец. С Тихоокеанского. Специальность моя морская, да и на суше, если надо, обернуться сумеем! Лошадь моя. Можно ставить жену и сестренку на подвозку.

— Как звать?

— Старцев. Петр Андреевич. Эй, Матреша, — крикнул парень через плечо жене, — тащи барахло в квартиру! Я с начальством разговариваю! А ты, Дуняшка, на именины приехала?

«Тянет... Семьями срываются. Хороший признак...» — подумал Гребенников и пошел к кузнице. Возле входа висел на проволоке выщербленный рельс. Весь в угле и саже, прикрытый фартуком с желтыми краями вокруг прожженных дырок, кузнец заправлял буры. Подручные подковывали на кругу лошадей.

— Здорово! Как работа?

Кузнец на секунду оторвал глаза от бура и снова продолжал работать — он заправлял бур для перфоратора.

«Новые все люди», — подумал Гребенников.

— Разве это работа? — сказал после паузы кузнец, занятый своим делом.

— А что?

— По углю да по железу ходим, а в кузнице ни угля, ни железа. Инструмента нет.

— Заявку давали?

— Кому дашь! Начальник, говорят, все по заграницам разъезжает, а здесь какое кому дело!

Рядом с кузницей стоял «лесопильный завод» — несколько циркулярных пил, вделанных в стойки и работавших на «человечьем пару».

Гребенников пошел дальше. Партии рабочих возвращались в бараки. Наступал вечерний час. Коновозчики, в большинстве алтайские колхозники, ехали к своим «землескребам». Гребенников облокотился на «попа», оставленного для замера земли, и вытер платком лицо. Он оглянул рабочую площадку и попытался представить себе, гигантский завод, новый красивый город-сад... Потом прищурился, прикрыл глаза чуть согнутой ладонью...

Но как ни приглядывался, как ни отстранялся от всего тревожного, мутного, — в эти первые часы приезда видел лишь канавы, бараки, «кротовые горбики» да коровенок.

— Надо, как можно скорее, найти мне Журбу, — сказал он десятнику Сухих. — Срочно передайте записку. Он на подрывных у тоннеля. Знаете?

Сухих обиделся:

— Как не знать? Кто ж тогда и знать может?

— Рассказывайте, товарищи, как вам тут! — обратился Гребенников к группе рабочих. — Выкладывайте, как говорится, начистоту и невзирая на лица!

Рабочие окружили Гребенникова.

— Кто это? Кто?

— Комиссия?

— Иностранец? — спрашивали друг друга рабочие.

— Товарищи, я начальник строительства. Приехал вот только. Давайте знакомиться. Говорите, у кого какие есть болячки.

— Да что рассказывать?

— Хлеба нет!

— Разве это питание?

— Варить некому!

— Фабрики-кухни, как на других стройках, нет!

— Жить негде семейным. Сбились все вместе: молодые, старые, парни, девки. Непорядок!

— На площадке никто толком ничего не знает, что надо делать.

— Зря уходит время. Говорили, большое строительство будет, а на поверку выходит — ничего нет!

— Правду говорите, товарищи, правду. Приехал я издалека, познакомился со стройкой. Плохо дело. Только давайте потолкуем спокойно. С горячки ничего хорошего не придумаешь. За год вон сколько новых людей понаехало! Это хорошо. Кого ни встречу, все новые. А вот плохо, что мало старых удержалось. Текучка. А текучка на стройке — первое зло. Не годится.

— Да разве здесь удержишься? — сказал печеклад Ведерников. — Прислали с Урала печи класть, а тут участка под завод не выбрали! Работаю на котловане.

— И это правильно. Да ведь трудности человек создает, с трудностями человек и борется! Руки опускать — последнее дело. Завтра пошлю грузовики за продовольствием. Потерпите самую малость. Перебросим людей на стройку хлебопекарни, фабрики-кухни, бараков, бани. Это в первую очередь. Отстроим жилые помещения, оборудуем амбулаторию, больницу, школу для ребят. Клуб тоже. В кино, чай, давно не были?

— Уже и забыли, какое оно, кино! — заметил печеклад Ведерников.

— Так и начнем завтрашний день. Что скажете, товарищи?

— Так оно, конечно, лучше!

— И работа пойдет!

— И бежать назад не станешь!

— Только амбулаторию надо в первую очередь. Палец собьешь, негде иоду взять.

— Правильно рассуждаешь. Как звать? — спросил Гребенников.

— Белкин. Землекоп.

— Правильно, товарищ Белкин!

Они расстались.

«Бытовые разные трудности преодолимы. Но вот строительство... На это нельзя закрывать глаза. Фактически к строительству не приступали, хотя прошел год. Проекты не утверждены. А проекты не утверждены якобы из-за того, что не закончены изыскания. А изыскания не выполнены потому, что никто толком не знает, где какой цех будет. Одно звено цеплялось за другое. И виновных нет. Впрочем, виновный есть. Я — начальник строительства. Кого еще искать?»

Он прошел к конторе, когда из-за леса поднялась зеленая луна. Кое-где перед землянками горели костры. Было очень тихо, и то что в жилом месте не слышалось в вечерний час ни песен, ни гармошки, больше всего расстроило Гребенникова. Он вошел в комнату и, не зажигая огня, уселся у окна. Лунные дорожки лежали на полу. Плохо обтесанные бревна, между которыми торчали пучки мха, выступали особенно ясно, — днем он просто ничего этого не заметил. Гребенников поковырял пальцем в щели: мизинец почти весь прошел внутрь.

За окном цвиркали сверчки, и казалось, что в комнате заводят ключом стенные часы. Немного далее, за бараком, азартно заливались цикады.

Гребенников прислушался: почудилось, будто вдали работала косилка. И после крикливых американских светореклам, тряских надземок, угара автомашин, шума гудков было все это очень странно — залитая лунным светом пустынная площадка и ночная жизнь тайги.

2

Железнодорожная магистраль от рудников к рабочей площадке лежала через скалу в тайге с высокими стройными кедрами. Как ни прикидывали, но кряжистую скалу обойти не удалось. Пришлось взрывать.

Встречные штольни повели с двух сторон. Журба рассчитал для минной камеры первой штольни двадцать пять тонн аммонита, для второй — сорок — по формуле Борескова.

Выемку вели тихо, точно в тылу врага; на одноколках подвозили взрывчатку. Когда выемочная работа пришла к концу, на зарядку камер стали Журба, старик Безбровый и Яша Яковкин; все трое — в резиновых сапогах. На рабочих, закладывавших штольни землей, были тряпочные опорки.

— Легче! Легче! — покрикивал Безбровый на подсобников, когда мешок грохался на землю. — Это тебе не рожь на мельнице сбрасывать!

— Про рожь забывать стали, — буркнул заросший черными волосами Коровкин.

— Папаша, вы это бросьте! — Пашка вскинул злые, как и у отца, глаза.

— Ты еще, сопляк, мне противиться?

— Хватит вам разговаривать, — заметил Безбровый. — А то как ахнет, все полетим к чертовой бабушке!

Укладывали мешки вплотную один к другому, оберегая провода, тянувшиеся в деревянных желобах вдоль штольни.

Журба беспрестанно подгонял людей, тревожно поглядывая в небо. С юго-востока неслась черная туча. Неслась она с необычайной быстротой, нивесть откуда взявшись.

Когда все было готово к взрыву, лиловое небо уже перечеркивалось зигзагами молний. Журба поднялся на скалу и ощутил холодный ветер, плотно прибивший к телу влажную от пота рубаху. Края ее при этом порывисто трепыхались.

— Скорей закладывай и — в укрытие!

Все бросились к штольне. Журба взвалил на плечи мешок. Через дырку за ворот рубахи посыпалась черствая земля. Выругавшись, Николай сбросил мешок и полез за рубаху, но с рукой занес еще больше земли.

Штольню успели заложить до дождя; принесли приборы; рабочие побежали в «блиндаж» — укрытие за кряжистой скалой.

Минуту спустя заметался ветер; на головы работавших посыпался ворох сучьев и прошлогодних игл. Хлынул поток воды. Журба, Безбровый и Яша Яковкин бежали последними. Их облило, как из ушата.

— Брезент! Крепи брезент! — крикнул подсобникам Журба.

Пока отец и сын Коровкины закрепляли под скалой брезент, Журба прятал сумку с динамитными патронами и аккумуляторы под резиновый плащ.

— Ну, как?

Он посмотрел на черные усики Яши Яковкина.

— Ничего! Бывало похуже!..

«А ведь положение серьезное... — подумал Журба. — Трахнет — и косточек не соберешь! Вот тебе и черные усики...»

Вода лилась свободно, полновесными струями; немного спустя ливень сменился крупным дождем. Журба вдыхал полной грудью свежий острый воздух и поглядывал вверх: дождь звонко стрелял по натянутому брезенту.

— Эк его прорвало! — ворчал Безбровый, держась за корни деревьев. — Так и до беды недалеко.

— Ничего с нами не будет! Уж я повидал за свою жизнь!

— Ишь, повидал! Когда повидать успел? — заметил старик Безбровый.

Яша посмотрел на ворчуна.

— Я вот с таких лет, товарищ Журба знает, где только не перебывал! И в Иркутске, и в Хабаровске, и в Омске, и на Урале. У меня жадность все видеть. Людей узнать. И вот решил я найти такое место, чтоб начать с первого кирпича. Чтоб ничего не было вначале: пустое место перед тобой, а потом ты пришел и другие, и началось строительство на пустом месте, чтоб вырос город, новый совсем город и новый завод! На моих глазах! Вот это интересно!

Рабочие затихли. Все стали слушать, про что рассказывает «Таракашка», как шутя называл порой Журба Яшу Яковкина.

— Приехали мы сюда год назад, — тайга шумит. Родное мне все. По пустырю потом стал ходить инженер со стеклышком. Веселый наш инженер, товарищ Абаканов. «Здесь, где ты стоишь, — говорил мне, — через три года сталь польется, жидкая, как мед! Понял?» Зачислил товарищ Абаканов меня в свою группу. Носил я за ним треноги, и рейки держал вверх ногами, как требовал инженер, и вешки втыкал, и от дождя прятал разные приборы. Помню, вышли мы как-то с товарищем Абакановым на ровное место, а он мне говорит: «Запомни хорошенько, Яков: на этом месте будет стоять самый красивый в Сибири город. Поклонись этому месту! Социалистический город поставят здесь люди!» Мне тогда словно жарко стало, и будто зыбь прошла по телу... Да...

Под ногами оползала земля. Молнии беспрестанно полосовали небо; было похоже, будто в темной комнате включали и выключали свет. Корни, освобожденные от мелких камней и от земли, свешивались, как змеи.

Яша, приподняв острые плечи, натужисто держался за корни, чтобы не сползти вместе с землей. Его руки при свете молний казались синими.

— Так вот, товарищи, приехал я на строительство...

В этот миг ударила молния в столетний кедр: голубые шары ее покатились по веткам с сухим треском.

— Шары! Шары! Катятся! — восторженно восклицал Яша Яковкин.

Все с интересом наблюдали зрелище.

— Может, нам куда укрыться в другое место? Здесь и динамит, и порох, и аммонит... — посоветовал старый Безбровый.

Он каждый раз вздрагивал, когда гром палил над головой, ровно из пушек. От молний, низко полыхавших над деревьями, остро веяло свежестью. Косматый Коровкин полез было за куревом, но Безбровый схватил его за руку:

— Брось! Не видишь — взрывчатка?

— Так вот, товарищи, приехал я на строительство... — продолжал Яша.

— Хватит! Помолчи, сколько можешь... В ушах гудит...

Яша обидчиво посмотрел на Безбрового.

Когда дождь утих, Яша Яковкин первым вышел из укрытия. Небо было светлое; на лакированных листьях травы лежали крупные прозрачные капли. Яковкин нес взрывную машинку, аккумуляторные лампочки и глядел в высокое небо, такое чистое, умытое. Безбровый, разматывая катушку, тянул провода и ловко забрасывал их на сучья. Журба накинул на плечо сумку с динамитом. Шел он позади и всякий раз, когда падали с деревьев капли, ежился от щекочущих холодных брызг.

Они прошли мимо разбросанных ящиков и жестяных банок от аммонита. За скалой Журба приступил к проверке линии. Она оказалась в порядке. Тогда Журба взял у Яковкина взрывную машинку.

...Пока мать выгуливалась по перелескам, оставляя на теплой земле смятые шерстинки, медвежата бегали взапуски, забирались в воду. Шел им седьмой месяц, уже самим приходилось искать еду и развлечение.

Ночью в теплом логове, куда привычно забирались на ночлег, пахло молоком. Медвежата скулили, прижимаясь друг к другу. На рассвете гулкое постукивание разносилось по лесу, медвежата переворачивались вокруг согретого места и снова ложились на правый бок. Утром открывали глаза. Косой луч заслонял вход в логово, становилось щекотно. Пора было вылезать из берлоги.

Высокие кедры, густая трава, кустарник. Солнце весело прыгало с ветки на ветку, а по земле ползли тени. И было хорошо гоняться за тенями, за солнцем, барахтаться по теплой земле.

От берлоги отходить далеко медвежата еще не решались, да и здесь было весело, и еды вдоволь; улитки, кузнечики, грибы. Мимоходом любили они позабавиться муравейником. Какие вкусные личинки! Хороши, понятно, и рыжие муравьи — кислота всегда приятно раздражала вкус. Но хотелось настоящего лакомства: однажды мать принесла дикого медку... к этому тянуло... сами же малыши к пчелам подобраться не решались.

Отвалявшись, самец и самка разошлись: жить вместе не полагалось обычаем. Самка пошла на восток, самец — на запад.

Таежный лес с густым подлеском был трудно проходим от бурелома, Но близ бурелома всегда удобно пробираться. Толстые стволы сгнивали на земле, они служили хорошими отметинами, от них остро пахло грибами. Осенью хрусткие жуки откладывали под кору яички, по весне выводились гусеницы, в тишине шло окукливание, из паутинного крепко свитого кокона выходили нежные хрустящие жучки.

Тяжелая лапа медведицы заползает в расщелину, и из-под сорванного пласта коры вываливаются коричневые личинки. Откуда-то выползает добротный червяк с желтым кушачком на талии.

Медведица слизывает шершавым языком лакомство и идет дальше. На пути — бревно. Она легко перекатывает его, срывая по дороге росистые на рассвете листья. Буреломный след уводит к ручью, медведица идет к холодной воде и, принюхавшись, останавливается. Ее охватывает тревога, и она, копнув лапой землю, бежит назад, переваливаясь с боку на бок.

Но до берлоги было еще далеко, когда почернело небо. Взметнулся ветер, полетели на землю шишки; надвинулись на лес тучи, и пошли молнии перечеркивать небо. Синие топоры падали на лес, удар наотмашь — и столетние деревья валились, как хворост. И сразу на этом месте становилось светлей.

От ударов грома самка падала на землю, замирала. Ветер заламывал ветви, лил дождь, вода заполняла овраги — мутная, желтая, с лиловыми мыльными пузырями.

Медведица бежала напрямик, наталкиваясь в темноте на пни и сучья. Ветер больно хлестал ее ветвями по ребрам, выхватывая клочья шерсти. Наконец она вышла на знакомую полянку. Крутой скалистый обрыв обнажил корни столетних деревьев. Логово лежало невдалеке. Высокий кедр, густой кустарник, поваленное бог весть когда дерево — и лазейка в логово. Медведица добралась наконец к себе. Как давно не была здесь!..

У берлоги, под старым деревом, топтался самец. Она предостерегающе оскалилась: самцу быть вблизи больших детей не полагалось. Но он приветливо скалил зубы, жалобно выл. Она юркнула в теплую темень.

Детишки... свои. Один и другой... на месте... Сердце стучит часто-часто... И как они обрадовались!.. Тянутся навстречу, скулят, лижут морду, забираются, совсем как маленькие, под брюхо, щекотно слизывают капли воды с сосков, все еще остро пахнущих молоком.

И вдруг страшной силы удар потряс землю. Он как бы породил второй удар: камни, деревья, земля полетели в небо; под ногами все тряслось и оседало. Желто-зеленое облако поднялось из недр и долго висело в небе, с каждой минутой меняя свой цвет.

Рабочие выбежали из укрытия и побежали к штольне. Журба осмотрел место взрыва; кусок скалы, казалось, откололи гигантские клещи, в нем играли на солнце зеленые, красные, белые вкрапления. Предстояло расчистить место от камней и небольшими взрывами отделить выступавшие края, которые мешали будущей трассе. В общем взрыв прошел удачно. Журба развернул карту и окинул оком магистраль: на таежной трассе предстояло подорвать много точек. Он посмотрел вокруг.

После грозы высокие черногрудые облака летели, как чайки; капли воды собрались к краям хвойных игл и нависли тупыми затеками; лишайники казались особенно зелеными.

— Братцы, медведь! — закричал вдруг Яша Яковкин, натыкаясь на тушу.

Журба вынул из деревянной кобуры маузер.

И вдруг глазам всех представилась взлохмаченная туша... Медведица лежала, придавленная деревом, поваленным после взрыва. Она была еще жива — по крайней мере лапа ее со страшной силой скреблась по земле, выгребая яму. Медвежата, увидев людей, попятились назад.

Журба обошел вокруг медведицы. Она была в агонии. Он долго целился в левый подслеповатый глаз, затекший кровью, и, чтоб сократить муки животного, нажал на спуск маузера.

3

Записку Гребенникова Журба получил поздно вечером.

— Приехал? — спросил у десятника Сухих.

— Приехали. Сердитые...

В одну минуту он собрался в дорогу, оставив вместо себя Безбрового.

В двенадцатом часу ночи Николай подошел к конторе — похудевший, обросший, в потной рваной рубахе.

— Николай! — крикнул Гребенников, увидев друга, в окне.

Журба бросился на голос.

— Не испачкаю?

Он обнял неудобно торчавшую из окна фигуру Гребенникова, сжал, стиснул до боли.

— Какой ты колючий!

И вот странно — сколько Гребенников готовился наговорить этому парню неприятностей, разругать, распечь... А пришел — и ни слова упрека.

— Заходи, Николаша, скорее!

Они встретились на пороге и еще раз обнялись.

— Борода откуда?

— Не спрашивай! Как я рад! Наконец-то! Заждался я тебя. Один, как палец!..

— Ну, положим, палец-то у тебя не один!

Гребенников выпустил огрубевшие большие руки своего друга.

— Знаю, что тебе туго. Мне об этом Куйбышев сказал... Да разве я для собственного удовольствия сидел за границей, будь она трижды проклята!

— Что успел? Как съездил?

— Кое в чем успел, но я поездкой недоволен. Понимаешь, два мира! Два мира — штука серьезная! И с этим приходится считаться. Они там отлично представляют, что даст нам пятилетка. Но, как говорится, и хочется, и колется, а торговать надо!.. Голоден? Говори, есть будешь? Сейчас что-нибудь сварганим!

— Как зверь... вола съел бы...

— Очень хорошо. Я сейчас приготовлю.

Гребенников поднял с пола примус и поставил на колоду, служившую столом.

— Так вот, познакомился я сейчас со строительством, потолковал с народом. Буду откровенен: стыдно стало... — сказал Гребенников, когда зашумел примус, а на чугунной решетке водрузился жестяный чайник. — Сядь, послушай меня.

Журба отошел к стене. Сел на плашку.

Высоко в небе купались в лунном свете облака, и за ними по земле тянулись темные холодные пятна.

— Ты извини, что я так, с места в карьер, но время не терпит. Так вот, скоро шестнадцатый съезд партии. С чем мы с тобой придем к нему? Не в порядке отчета, а как коммунисты? Давай поговорим по душам. Объективные причины? Это верно. Но все ли мы сделали, что от нас зависело?

Журба молчал.

— Плохо, Николай, дело. Ругать должен. Крепко ругать. И есть за что. Снабжение не налажено, люди живут, как кроты, никто ничего не знает, никто ни за что не отвечает. Прости меня, но я ничего подобного не ожидал. И ты, как мой заместитель, повинен.

Николай нервно прошелся по комнате, потом остановился против окна, и Гребенникову видно было, как краска медленно, но густо проступила сквозь темный, почти черный загар лица.

— Кузница! Заводская кузница! А подковывают лошадей... На лесопильном заводе пилят доски для перегородок в бараках семейным! Кто говорит, что не надо подковы делать или готовить доски для оборудования бараков? Но если только это и делается, причем делается из рук вон плохо, а больше ничего, то, извини меня...

— Но ты пойми меня...

— Подожди! Я не кончил!

— Нет, ты выслушай меня, потом будешь судить, — пытался отвести «карающую руку» Николай.

Но Гребенников не давался.

— Дубинский и Улалушинский заводы на консервации. А ведь это пока наши единственные опорные базы. В Алакане никак не достроят новых огнеупорных цехов. Показал мне сегодня свое богатство Джонсон. Но... все это, как говорится, в общем и целом, а целиком ничего! Не тот размах. Не те темпы. Нас еще «спасло», что стройка по ошибке плановиков ВСНХ числилась под рубрикой «запланированных». Наша-то стройка, а? Я заявил, что мы — живая промышленная единица, и потребовал так к нам и относиться! В Москве был секретарь крайкома Черепанов, крепко поддержал нас в ЦК, — и вот мы в ближайшее время будем переведены в число первоочередных строек.

— Но что я мог сделать?

— Как что? Позаботиться о людях, если не мог развернуть во всю ширь работу. О людях позаботиться. Создать условия для жизни.

— Легко сказать! Стройки не мог покинуть ни на минуту.

— Оставил бы кого-нибудь здесь вместо себя, а сам в крайком, к Черепанову.

— В путейском деле никого не оставишь.

— Оставил бы на площадке!

— Я так и сделал. Знаешь, кто здесь заместителем начальника?

— Ну?

— Десятник Сухих!

— Как?

— Честное слово! Своею властью назначил. Больше никого не мог. А что получилось? Охмелел человек, заставил величать себя «директором». Я знал и мирился до поры, до времени.

Гребенников, как ни тяжело ему было, не мог удержаться от улыбки.

— Эх, натворил бед! Не оправдывайся. Ты понимаешь, пошла тяга. Людей за тысячи километров потянуло к нам, на огонек. Новый центр объявился!

Эти слова взволновали обоих.

— Я не стану оправдываться, — сказал Николай. — Только что мог сделать? Послушай меня... По целым суткам не сплю... Зарос вот... Инженеры по центрам окопались. Сюда хоть бы кто! Один Абаканов бродит по площадке с треногами...

— На вот полотенце и мыло. Иди под окно, полью на руки.

Николай стянул тяжелую рубаху, они вышли. Гребенников лил воду на спину, освещенную луной, на дугу позвоночника, на сизую от загара шею. Николай фыркал, кряхтел, отплевывался; мыло долго не мылилось; чувствовался крепкий запах здорового тела.

— Был в крайкоме? — спросил Журба, отряхивая мыльную пену с глаз.

— Мельком видел Черепанова, на вокзале, уезжал в Москву. Условились встретиться через две недели. Хочу сначала познакомиться со всем на месте. Так мне и товарищ Куйбышев сказал. Потом примем решение и окончательно утвердим в Москве. Проволочек больше не допущу. А как там?

Гребенников кивнул головой в сторону, где должно было находиться проектное бюро.

— Сколько времени спорили, где ставить завод: на угле или на руде! На каких углях да на какой руде! Благо есть выбор!.. Какой завод да какого типа!

Николай обтирал мохнатым полотенцем крепкий торс. После умывания лицо его помолодело. Гребенников протянул массивный серебряный портсигар, с рубиновым камешком на замке.

— Разговоры знакомые. Приезжаю вот сейчас, после заграницы, в Москву. Захожу к одному большому начальнику. А мне заявляют: «Базы у вас, товарищ Гребенников, нет! Напрасно ездили!» — «Как, говорю, напрасно? Какой базы нет? Где базы нет?» — «На данном этапе, — говорит он мне, — выгоднее реконструировать старые заводы, нежели строить новые. Да еще в неосвоенных районах!» Как тебе нравится такой тезис? И это уже после постановления правительства о стройке!

— Знакомо! Колчаковские профессора. Это их теория!

— Если б только колчаковские профессора! Встретил одного оппозиционера. В пятом году вредил нам в Одессе. Меньшевик Плюхов. Лазарь его знает. Рыжая гадина. Спрашиваю: «Кем ты сейчас?» Называет ответственнейшее место в ВСНХ. По строительству химических предприятий. Я ему: «Постой! Да ведь ты, собственно, мой прямой начальник по химии? Поговорим о деле». Он и давай мне выкладывать свои «теории». Я ему: «Ты думаешь, что говоришь? Так и до объятий с контрреволюцией недалеко!» А он мне: «История — дело а к р о б а т и ч е с к о е! У кого кружится голова, в политику не суйся!»

Кровь прилила к лицу Гребенникова. Он стянул с себя рубашку и остался в цветной сетке.

— Вот до чего можно дойти, будь ты в прошлом хоть трижды политический ссыльный!

Николай забарабанил пальцем по стеклу.

— Как Джонсон? — спросил, снижая голос, Гребенников.

Журба помедлил с ответом, еще раз взвешивая все, что он знал, наблюдая за Джонсоном полгода.

— Кто его знает! Вообще веем этим иностранным специалистам верить не приходится. Я, конечно, присматривался к нему внимательно. Пока ничего не замечаю. Но скажу: уж очень неприятно слышать от него: «русская механизация», «русский инженер»... И интонация при этом... и мимика...

Журба сплюнул.

— Да. Ты прав.

— К тому же, я мало его понимаю. С ним какой-то бестолковый переводчик.

— Уже переводчица. Сменил! А ты ничего не замечаешь.

Гребенников протянул коробку консервов.

— Нож есть?

Николай взрезал жестянку, в комнате запахло прованским маслом и лавровым листом. Журба набросился на консервы и ел так аппетитно, что Гребенников тоже захотел. Они устроились на подоконнике и, держа на весу жестянку, погружали в масло куски хлеба. Вместо вилок служили им охотничьи ножи.

— Как твоя трасса?

Журба оживился:

— От Острога протянули на двести километров, ты ведь сам ехал. И в тайге сделали немало.

Он говорил с гордостью, удовлетворением, потому что это был единственный участок, где работа шла нормально.

— Сколько алтайских хозяйств вышло на трассу! Народная стройка!

— Поздравляю!

— Помнишь, проводника, Василия Федоровича Кармакчи? И он работает на трассе. Если не возражаешь, перебросим его к нам. Комендантом. А?

— Погоди. Разберемся.

— Представь, ведем дорогу через кряж, подключил я машинку... как бабахнет, так медведя и убило!

— Какого медведя?

— Медведицу! Вот такую! Шкуру лупили скопом часа три! Целый ковер!

— Поздравляю с первой добычей. Медведя, значит, поделили, а шкуру?

— А шкуру? Шкуру можно и тебе доставить, если хочешь, на память!

— Зачем она мне! Ты расскажи-ка лучше, как дорога наша подвигается?

— Через три месяца можешь принимать экспрессы! Честное слово!

Коробка консервов была пуста. Принялись за чай. Пили его с несладкими американскими конфетами и соленым печеньем.

— Как там, за границей? — спросил Николай, отхлебывая чай из немилосердно горячей кружки.

— У кого жизнь, а у кого голодуха! Пестрота. Один рабочий мне сказал: «Наши газетные шакалы пишут про вашу страну небылицы. Но мы научились читать! Мы знаем все, что вы создали за годы революции. Мы хотим, чтоб у нас был такой строй, как у вас. И это будет».

Гребенников отошел к окну, его высокую, худощавую фигуру облил лунный свет.

— Да, друг мой. В Западной Европе и в Америке миллионы безработных бродят по улицам. А буржуазия ищет выхода. Но выход у нее, как известно, один: еще больше давить на народные массы. Для этого нужна сила. И вот устанавливают диктатуру, активизируют фашистский сброд. Мечтают о переделе мира.

— Невесело, — сказал Николай.

— Нам бы выполнить пятилетку, и тогда посмотрим! И не за пять лет, а за четыре. За три! Как можно скорее. Мне говорили в ВСНХ, что некоторые хозяйственники обязуются выполнить пятилетку даже за два с половиной года! В области коллективизации у нас огромнейшие успехи. Вот это радует! А мы с тобой, Николай, подзадержались... ты чувствуешь, как мы должны сейчас работать?

В дверь постучали. Вошел Джонсон.

— Не помешаю?

— Не спится?

— Не спится! Ночь какая...

— Заходите. Как раз кстати!

Гребенников зажег две «летучие мыши» и поставил на подоконник.

— Через две недели, мистер Джонсон, мы с вами поедем в центр. Давайте окончательно договоримся о точках проверочной разведки на площадке комбината.

— Я подготовил материалы.

Он направился в угол комнаты и снял с полки несколько труб. Гребенников положил карту на пол, Журба поставил фонари. Один конец карты придавили маузером, на другой Гребенников положил свой портсигар.

— Я давно хотел покончить раз навсегда с «точками», — сказал Джонсон. — Вот здесь будут шурфы. — И Джонсон поставил зеленый крестик. — Здесь дополнительное бурение. — Джонсон повернул на треть оборота свой карандаш и поставил несколько точек; они были красного цвета. — Здесь мы роем канавы. — Новый оборот сердцевины карандаша — на карту легли коричневые тире. — Теперь в этом районе.

Джонсон развернул новую трубу и подложил ее, подгоняя края.

— Работы на участке закончены полностью. Здесь заканчиваются через два дня. Остается этот участок.

Журба не знал английского языка, но по тому, куда указывал толстый, обросший рыжими волосами палец американца, он догадывался, о чем шла речь.

— Теперь о размещении комбината.

Джонсон развернул тугую, стреляющую, как жесть, трубу ватмана.

— Вода, отходы, вредные газы, удобства внутризаводского транспорта, рельеф местности, характер почвы и прочее требуют такого размещения цехов. Я уже показывал на площадке. Давайте еще раз обсудим и дадим свое заключение. Мне очень неприятно, будто я что-нибудь задерживаю...

Гребенников внимательно посмотрел Джонсону в глаза.

— Насколько я могу судить, строительный сезон здесь не круглогодичный, — начал Джонсон. — Сейчас лето. Надо учесть возможные ранние дожди. Пусть наконец утвердят тип завода. При том типе, о котором я вам говорил на площадке, размещение должно быть следующее. Здесь — коксохимкомбинат. Это пространство займет металлургический комбинат. Отдельные цехи расположатся так. Доменный со своим хозяйством — здесь. Мартеновский — здесь. Бессемер — напротив. Там — прокатный. Туда отнесем литейные. Механические цехи займут этот участок. ТЭЦ — здесь. Шамото-динасовый завод поставим у воды. Вспомогательные цехи — второй линией. Вот они: ремонтно-котельный, ремонтно-строительный, кузница. Сюда вынесем вагоностроительные корпуса, модельную, сборочные цехи.

Гребенников перевел сказанное Журбе. Они посмотрели друг другу в лицо и умолкли. Потом еще раз наклонились над синьками, и уже без слов, каждый про себя, водил пальцем и обдумывал то, что должно было совершиться. Так, в молчании, протянулось несколько минут. Стало очень тихо. Из окна видна была луна, она висела, зеленая, чуть ущербленная.

Расстались в третьем часу ночи. Джонсон ушел в свой «коттедж» — так называли небольшую избенку, похожую на сторожку лесника, а «бездомный» Николай остался у Гребенникова, в конторе.

— Не взыщи. Мебели с собой не вожу! На чем ляжешь? — спросил Гребенников.

— А ты на чем?

— Я на полу.

— А я чем лучше?

Гребенников развязал ремни постельной скатки, подмел кедровым веником пол и постлал для обоих. Легли. Было тесно — один уступал другому постель, а сам отодвигался на край ее, но потом повернулись спинами и тесно прижались друг к другу. От пола пахло свежими досками. Со стен наползли жучки. Гребенников с остервенением сметал их с груди, с живота, потом все расплылось в сознании, тело стало очень легким, он забылся. Еще раньше уснул Николай.

Проснулся Гребенников от звона, наполнившего комнату. Он привстал, прислушался: стучали молотом о рельс. «Вероятно, тот, который висел на перекладине возле кузницы», — решил Гребенников и тут же подумал, что на площадке, собственно говоря, нечем даже дать гудка...

Он осторожно встал и тихонько, чтобы не разбудить Николая, зажег примус, потом сел писать письма в ВСНХ. Солнце уже заглядывало в комнату, и в лучах его барахтались какие-то волоконца и точки.

Кажется, он только сел писать, а уже на косых струях пара плясала крышка чайника. Гребенников кинулся к примусу, повернул вентиль: со свистом выскочил воздух; из носика чайника раструбом пошел по комнате пар.

— Вставай, Николай, пора!

Журба раскрыл глаза.

— Который час?

— Чай готов!

Николай потянулся и, сбросив легкое фланелевое одеяло, вскочил на ноги. Гребенников по давней привычке посмотрел на постель: простыня была гладкая, ни одной морщинки, — «значит, спали хорошо!» (Пожеванная, сбитая к ногам простыня свидетельствовала о беспокойном сне.)

Вошел десятник Сухих.

— Очень кстати! — встретил его Гребенников. — Составь, товарищ Сухих, бригады; часть людей брось в тайгу за лесом, другую часть — на стройку хлебопекарни, бани и кухни. Вот наряды в отдел снабжения. Получишь, что надо. Используйте заготовленный лес. Бытовую стройку надо провести, как можно скорее.

— Некого послать в тайгу, — сказал Сухих.

Он был чем-то недоволен.

— Как некого? Сними с разведок, с планировки. Бригадиром в таежную бригаду назначаю Старцева. Знаешь такого?

— Это что вчера приехал?

— Он. Над остальными — ты старший.

— Слушаю.

Сухих повернулся.

— Стой! Ты словно чего-то дуешься? Может, в обиде, что настоящий директор приехал?

Сухих покраснел.

— Ну, иди. Передашь в гараж, чтобы готовили грузовые машины.

4

Через две недели Гребенников и Джонсон были в краевом центре. Журба остался на площадке достраивать бытовые сооружения.

Прежде всего Гребенников отправился в «Рудметаллстрой». Здесь попрежнему ничего не изменилось...

— Мне нужны люди и материалы. Что вы можете дать? — с порога бросил Гребенников, не глядя никому в глаза.

Инженер Грибов, возглавлявший строительную организацию, засуетился:

— Да ведь, Петр Александрович, вы сами понимаете... ничего не решено в Гипромезе... Разведок настоящих у вас не было...

— Как не было?

— Зайцевским материалам двадцать седьмого года даже рабфаковец не поверит... Нашли у нас восемь Донбассов... Богатейшие месторождения! Откуда?

— А разведки Ганьшина?

— Они не закончены и не приняты.

— По чьей вине?

— У нас нет свободных людей, чтоб этим заняться.

— А занятые люди у вас есть?

Грибов пожал плечами.

— Итак, договорились. Людей и материалы. Прошу вас отправить немедленно. Я еще зайду к концу работы.

— Ничего не могу обещать.

Гребенников поехал в крайком.

— Очень хорошо, что ты пришел до заседания, — сказал Черепанов закашлявшись.

Гребенников посмотрел на секретаря крайкома: глаза у Черепанова были острые, внимательные.

— Ну, рассказывай, пожалуйста, что тебе мешает по-настоящему развернуться.

Гребенников стал рассказывать все, что наболело. Специалисты сидели в наркоматах и краевом центре. Проектирование велось из рук вон плохо, нехватало рабочей силы и материалов, нехватало механизмов.

— Я тебя понимаю, — Черепанов заходил вдоль своего длинного письменного стола. — Дело у вас не клеится. Мне в Москве наговорили много неприятного. — Он остановился. — Надо покончить с кустарщиной. Хватит! — Черепанов кашлянул. — Окопавшихся здесь специалистов мне обещали перевести к тебе на площадку. Проектировать будут на месте, а не за тысячу верст! Удобств ищут! Я вчера утвердил разверстку по вербовке людей в колхозах. Подготовься к встрече.

Кабинет был обставлен тяжелой кожаной мебелью, пол застлан пушистым ковром. Сбоку, вдоль стеклянной стены, стоял стол, на котором лежали образцы руд, угля, модели разных машин; с обеих сторон стола высились стулья с кожаными спинками. На отдельном низком столике стояло четыре телефона, один — прямой связи с Кремлем.

— Сегодня окончательно составим свое заключение о типе строительных конструкций, обоснованных данными наших изыскательских групп, а не данными, взятыми с потолка. Завтра поедешь утверждать в Москву наше, так сказать, встречное предложение. Я уже написал об этом в ВСНХ и ЦК.

Согнувшись, Черепанов кашлянул в платок. В боях с колчаковцами у него прострелено было легкое.

Через час в уютном небольшом зале собрались свои и иностранцы.

Черепанов не давал никому много говорить: времени и так ушло достаточно.

Мнения выяснились скоро.

— В русских условиях большие печи невыгодны. Надо ставить средние, — резюмировал американский консультант Гревс, открывая искусственные, слишком белые зубы.

Немцы свели дело к деньгам: они предлагали построить завод дешевле, нежели американцы.

— Тип нашего завода отличается некоторой сложностью оборудования и потребует, понятно, работников высокой квалификации, но дешевле нас никто не построит, — сказал немецкий консультант — человек со стеклянными голубыми глазами и выправкой офицера. — Мы производим ноль восемь десятых тонны металла на один квадратный метр заводской площади. Я знакомился с вашими материалами: площадка у вас невелика, хотя места вокруг достаточно. Тип завода, который я предлагаю, вам ближе. У американцев уголь дешев, много природных газов, поэтому недостаточно используются отходящие газы, — продолжал немецкий консультант. — У вас, понятно, угля не меньше, но он дорог. Отсюда вам ближе наша техника. У нас доменный газ используется и в коксовых батареях, и на мартене, и на прокатке.

— Вы плохо знаете нашу технику, — заметил Гревс, обратившись к немецкому консультанту.

Несколько слов сказал Джонсон. Он был весьма сдержан. Гревс представлял фирму, с которой фирма Джонсона давно конкурировала, а этой встречи здесь с Гревсом он не предвидел.

— Ну что ж, благодарю вас! — сказал Черепанов вставая.

Иностранцы откланялись.

— Теперь доложи свое мнение, — какие печи следует строить, — обратился Черепанов к Гребенникову, когда они остались одни.

— Надо строить гиганты. Вот наши соображения, — и он передал то, о чем говорил с Журбой после обсуждения материалов Джонсона в день приезда на площадку.

Решили отстаивать тип крупного строительства с более совершенным и экономным использованием доменного газа.

Зазвонил телефон. Черепанов снял трубку.

— Да-а. Заготовили? Карту кровли и почвы ископаемых представить мне. Гипсометрическую. Вы говорите: начато. А я говорю: надо немедленно закончить!

Трубка со звоном упала на уключины.

— «Рудметаллстрой» путает. Вот организация!.. Но ей здесь недолго быть... Надо проектировать на месте. Итак, готовься к поездке в Москву.

— Хочу послать на площадку телеграмму, вызвать Журбу. Без этого уехать в Москву нельзя.

— Сейчас устроим.

Черепанов позвонил.

— Кстати, вот познакомься с сеткой пунктов, будем вербовать людей на строительство, — Черепанов протянул карту, испещренную кружками.

— Вот это дело! — воскликнул Гребенников.

К четырем часам дня Гребенников снова отправился в «Рудметаллстрой». Грибов предупредительно заявил, что с вечерним поездом на площадку выезжает бригада инженеров, техников и квалифицированных рабочих. Отгружаются материалы для подсобных мастерских, для коммунальных сооружений и подземного хозяйства. После совещания подул другой ветерок...

— Кстати, будьте знакомы: инженер Роликов, доменщик. Едет к вам с бригадой.

Перед Гребенниковым стоял низенький, черный, очень подвижной хотя и плотный человек, чем-то напоминающий жука перед полетом. Гребенников протянул ему руку.

— Вы ко мне?

— К вам, товарищ Гребенников.

— Где работали до этого?

— На Урале.

— Ну, ладно. На площадке познакомимся ближе. Форсируйте котлованные работы. Подготовьте все для бетонирования.

До приезда Журбы оставалось часов двенадцать, Гребенников решил произвести «широкую разведку», используя всех своих знакомых. В хозчасти крайисполкома он наткнулся на заброшенный коммутатор на тринадцать телефонов; в одном институте выпросил динамку, на складах местхоза отыскал телефонные аппараты, провод, электрические лампочки. В мельничном комбинате удалось взять на прокат дизель.

Утром, на станции, он нашел загнанные в тупик платформы с экскаваторами. Пошел к начальнику станции. Оказалось: невостребованный груз.

Гребенникову удалось переотправить его в свой адрес — на разъезд Тайга Дальняя; туда же перегнал две «кукушки». По просьбе Гребенникова, железнодорожник из багажного отделения написал на «кукушках» краской «Т а й г а с т р о й» — это был первый железнодорожный транспорт строительной площадки.

Сделав все, Гребенников взглянул на большие круглые часы, висевшие над платформой товарной станции, и направился встречать Николая.

— Что случилось? — был первый вопрос, который задал Николай, встретившись с Гребенниковым на перроне.

— Уезжаю!

— Снова?

— Не волнуйся: на этот раз не надолго. В Москву. Едем с Джонсоном.

И Гребенников рассказал о совещании.

— А я тут расстарался — целое хозяйство: телефоны и прочее. На, получай список и адреса.

Николай прочел список и просиял:

— Иван Калита! Живем!.. Как решен вопрос с вербовкой людей?

— Сетку утвердили. Пошлем вербовщиков по городам и селам. Будем заключать договоры с колхозами. Вечером к тебе отправляется бригада инженеров, техников и рабочих. Позвони, чтобы Сухих встретил их и устроил.

— Вот хорошо, как раз сегодня заканчиваем два новых барака.

— Ладно. Получи, что записано, и сегодня же домой.

Журба направился к выходу в город.

— Стой!

— Что еще? — крикнул Николай, чуть замедлив шаги, но не останавливаясь.

— Зайди в парикмахерскую! Соскобли шерсть. Детей пугаешь!

Николай махнул рукой.

К трем часам дня Журба справился с делами; до отхода поезда в Тайгу Дальнюю оставалось часа два с половиной.

«Не пойти ли в самом деле в парикмахерскую?» — подумал он, остановившись у дверей, откуда ударил крепкий запах одеколона. Но рядом с парикмахерской было кино, и Николай устремился в прохладный подъезд кинотеатра.

Он любил внеплановые дневные посещения: публика на подобные сеансы собиралась больше деловая.

В фойе, на сцене, скрипка под жиденький аккомпанемент чирикала романсы; разбрасывались кости домино, просматривались старые журналы. Но едва люди по-настоящему входили во вкус чтения или игры, как в зале дребезжал звонок. Служители распахивали двери. Кажется, никому не удавалось в кино кончить партии ни в шахматы, ни в домино.

Бодро настроенная публика дружно входила в зал. Здесь сразу становилось свободно, по залу гулял холодный ветер, тускло светили лампы. Места на такие дневные сеансы обычно не нумеровались, каждый садился, где хотел.

— Мне бы хорошее место для одинокого... — сказал Николай, опоздав к началу сеанса. Голова его и рука с деньгами были в окошечке кассы.

Получив билет, Николай направился в буфет. Потом юркнул в темный зал. Дверь за ним тотчас захлопнули; кто-то зашикал на опоздавшего: «Свет! Свет!»

Ничего не различая в темноте, он шел куда-то наугад, вытянув вперед руки с пирожными. Всюду все было занято, и он сворачивал то вправо, то налево, потешаясь над своим положением.

— Бродит! — ввернул басок.

— Сядьте! — зашикали сбоку.

Кто-то взял его за руку. Он протиснулся в узкий ряд и, придавив чьи-то мягкие колени, сел на свободный стул. Теперь настало время разделаться с яством.

Через минуту он ощутил руку, заблудившуюся между перегородками кресел, и на своей руке почувствовал чужое тепло. Это не входило ни в какие планы. Кинохроника с калийными солями Соликамска и первомайским парадом физкультурниц — кинохронику Журба любил более всего — сменилась картиной.

Он принял вызов судьбы. Рука была не мужская. Ему захотелось рассмотреть соседку, но в белом сплетении лучей, выходящих из крошечного «волчка» кинобудки, ничего, кроме носика, не разглядел.

Журба водворил чужую руку на место и, наклонившись, сказал:

— Я вас слушаю!

Соседка зевнула.

Сеанс больше ничем не нарушался. После окончания откидные сидения кресел открыли по залу «беглый огонь». На улице солнце ослепило, однако соседку свою Журба рассмотрел без труда.

«Что за ерунда?»

— Вот что, давайте, если без этого нельзя, знакомиться по-настоящему, — сказал он. — Я сейчас уезжаю. Хотите, поедем на вокзал вместе? У нас, надеюсь, найдется о чем потолковать до отхода поезда!

Девушка рассмеялась.

— Этак черт знает что можно подумать обо мне!

Зеленый беретик сидел безупречно, да и хозяйке его было лет двадцать шесть.

Она остановилась и, хитро прищурившись, сказала:

— Не узнаете? А я вас узнала даже в темноте!

Он удивленно посмотрел ей в лицо.

— Разве вашу бороду можно забыть?

Николай залюбовался девушкой: смеялась она действительно великолепно!

— Ну что вы меня разыгрываете?

— Нет, вы бог знает что подумаете обо мне! — еще раз сказала девушка. — А ведь мы — соседи!

— Соседи?

— Я новая переводчица мистера Джонсона!

— Вот как!

Журба посмотрел широко открытыми глазами. Он не любил переводчиков и относился к ним настороженно.

— Вы сменили эту старую калошу?

— Я. Будемте знакомы: Лена Шереметьева. Правнучка декабриста!

Журба еще раз внимательно поглядел на девушку: «Что за птица?»

— Если желаете, поедем вместе на площадку! — предложил он.

— С удовольствием бы. Но... мне надо с мистером Джонсоном в Москву. Переводчик — это бледная тень своего господина...

ГЛАВА III

1

Днепропетровск лежит на трех холмах, отчетливо выступающих на синеве неба, если смотреть с железнодорожного моста, переброшенного через Днепр на поселок Амур.

Днепропетровск — город вузов и металла, садов и скверов. Весна поздно приходит в Днепропетровск, апрель холоден, настоящая весна начинается со средины мая, в расцвете она в конце мая и начале июня, когда город в полоне густого запаха цветущих акаций, дикой маслины. Днепропетровск весной прекрасен!

С июля начинается томительная жара, не умеряемая даже водами широкого Днепра, уходящего к порогам.

В тридцатом году в Днепропетровске весна была ранняя, горячая. В лаборатории профессора Штрикера было жарко и душно, даже острые институтские сквозняки не могли разогнать перегретого воздуха. Студенты приходили в расстегнутых рубашках с закатанными в баранку рукавами; обильный пот сбегал извилистыми щекочущими ручейками по желобам спин. Шли итоговые конференции — так назывались зачеты, — и все дни, насыщенные раскаленной пылью, студенты металлургического института работали в лабораториях.

Профессор Генрих Карлович Штрикер, сидя у окна своей лаборатории, смотрел на улицу.

Двадцать лет назад он начинал свое профессорство. Стены лаборатории, уже успевшие облупиться, прятались за графиками, широкое кресло, обитое черной потрескавшейся и обтертой на углах клеенкой, стояло, как всегда, у окна полуподвала.

Он приходил на полчаса раньше, садился у окна и смотрел на тротуар. Поблекшая трава устало лежала на подоконнике, сквозь косо прорезанное окно заплывали с улицы приглушенные звуки. Профессор был в наутюженном чесучевом пиджаке с голубыми озерцами подмышками.

В десятом часу студенты собрались. Профессор поднялся на кафедру и принялся тщательно протирать замшей пенсне в золотой оправе. Движения были замедленны. Потом смотрел перед собой выцветшими злыми глазами и разглаживал бороду, напоминавшую хорошо расчесанную волнистую шерсть.

В лаборатории все оставалось прежним: его кресло, перенесенное при разделе горного института, его старое кресло, и кафельный химический стол с не работающими лет десять кранами, и диаграммы, и графики.

Профессор насаживал пенсне на белую с красным валиком переносицу и, сразу утомленный, точно день приближался к концу, оседал в кресло. (Он читал лекции и экзаменовал студентов обычно не в аудитории, которую не любил, а в лаборатории.)

— Начнем? Или еще не в сборе?

В студенческих рядах напряжение. В последний раз перелистываются записки.

— Коханец!

Стройная, румяная девушка, с белым открытым лбом и спокойными глазами, идет, вытирая на ходу платочком шею. Профессор отодвигает кресло. Ножка кресла попадает в расщелину пола. Штрикер нагибается, голова его становится багровой, хорошо выделяются синие прожилки. Надя смотрит на товарищей: у большинства лица взволнованы; Митя Шах взъерошивает потную шевелюру. Он встречается взглядом с Надей и растерянно улыбается.

— Чем отличается оолитовый бурый железняк от шамуазита?

В вопросе подвох. Наде смешно.

В лаборатории, как по сигналу, шелестят записки.

Борис Волощук и Митя Шах сидят за последним столиком. Страницы записок летят, машут крыльями.

— Но где этот чертов шамуазит? И когда он говорил об этом? — шепчет Митя, дважды перелистывая записки.

Борис подсовывает товарищу аккуратную тетрадь:

— Вот. Смотри!

Митя широко раскрывает светлые, немного выпуклые глаза.

— Профессор, шамуазит — это минерал, а железняк — горная порода, — говорит Надя Коханец, беря мел. Несколько секунд напряженного внимания. Надежда поворачивается к доске и пишет длиннейшую формулу, знать которую наизусть можно скорее из юношеского щегольства, чем по необходимости. Мелок звонко постукивает, мелок крошится, пудрит пальцы, низ короткой сатиновой юбки. Коханец объясняет.

— Так... так...

Профессор говорит по-русски, Коханец по-украински. Она вытирает лицо, на лбу остается меловая полоска.

— Дайте термохимическую характеристику нижней зоны доменной печи!

Профессор чем-то заинтригован. Он подпирает бороду пятерней, открывается багровая складчатая шея, как у индюка.

Надежда напрягает память, ее лоб в мелких крупинках пота. Она излагает сложную термохимическую характеристику с точностью, удивляющей профессора. Но девушку смущает его взгляд. Коханец смотрит на свои ноги — они без чулок, низ короткой юбки испачкан мелом. Она счищает мел, белая ладонь еще гуще пачкает колени. Тогда, сердясь на себя, на нелюбимого профессора, девушка поднимает голову и отвечает, дерзко глядя ему в лицо:

— Прямое восстановление железа твердым углеродом можно итоговой записью представить так. — И снова стук мелка и запись реакции через всю доску.

Штрикер удивлен. У этой студентки еще и хороший голос. И потом... какая забавная родинка на губе...

Чтобы задержать девушку, хотя с академической стороны, так сказать, все ясно, профессор говорит:

— Расскажите, что вы знаете о богатствах Урала.

Вопрос прямого отношения к конференции не имеет, но Штрикер любил «заползать» в смежные с его наукой сферы.

Коханец называет известнейшие месторождения железа, меди, пространно рассказывает о мировых запасах солей, о сланце, литографском камне, о кобальте, кадмии, ванадии — перечню нет конца! Это, впрочем, известно любому рабфаковцу. Но профессор молчит.

Наконец он снимает пенсне.

— Что ж, довольно. Достаточно. Хорошо.

Он надел пенсне и уже безразличным взором пробегает список.

— Коллега Волощук!

Широкий, в сетке, похожей на плетенку венского стула, смуглый от загара, Борис Волощук сменяет Надю у доски. Профессор провожает мутным взглядом девушку, пока та не садится, и ставит «весьма» в свою древнюю записную книжку в синем тисненном переплете.

2

Жена профессора Штрикера, Анна Петровна, обычно проводила самое беспокойное для себя время года — осень — дома.

За широким окном нового профессорского дома тополи сбрасывали листья. Квартира наполнялась бледным светом; было очень грустно. В новой серебристо-черной крышке рояля отражалось лицо: Анна Петровна смотрела на полированную поверхность. Там, как в зеркале, безжалостно подчеркивалось то, что хотелось скрыть.

Конечно, жизнь сложилась не так, совсем не так, как мечталось в девичьи годы, и было жаль себя. Но лицо еще оставалось красивым, только если присмотреться очень внимательно, открывались царапины времени. И цвет лица, и рисунок губ, и прямой лоб с морщинками у висков говорили о тридцатой осени. По вечерам она слушала радио, слушала заграницу. Но от музыки становилось беспокойно, и она снимала наушники, больно давившие на виски. Было горько и от того, что юность убежала безвозвратно.

На улице звенел трамвай, — остановка его была как раз возле горного. Анна Петровна ходила по комнатам, потом отбрасывала тюлевый занавес и смотрела на площадь, на свет фонаря, на исторический музей.

Напротив, в большом многоэтажном доме, жили студенты металлургического и горного институтов. Утром и перед сном молодежь в одних трусах занималась гимнастикой. Днем к юношам приходили девушки, студенты усаживались за стол и по нескольку часов не отрывались от книг, от чертежных досок. Иногда она брала бинокль и смотрела по очереди в каждое окно. И всегда потом говорила себе одно и то же: «У них жизнь. У них молодость. У них все! У меня ничего...» Она не могла простить себе шага, сделанного в двадцатом году. Это случилось нежданно. Студентка первого курса, она обратила на себя внимание профессора, ученого, который, несмотря на всю разницу в их положении, полюбил ее и предложил стать женой. Анна согласилась. Она мечтала учиться, работать вместе с мужем, жить той необыкновенной жизнью, которой жили настоящие ученые, изобретатели. Возраст Штрикера не имел для нее никакого значения. Он любил ее, и ей казалось, что она любит.

Но очень скоро Анна увидела, что ошиблась.

Штрикер оказался не тем, за кого она приняла его.

Это был эгоист, собственник, уставший от жизни человек, с опустошенной душой, относившейся враждебно ко всему новому.

Он ревниво любил ее, хотя во многом она оставалась для него непонятной. Особенно смешило ее стремление стать инженером-доменщиком.

— Женщина-доменщица — это то же самое, что я — белошвейка!.. — смеялся он.

Его приводило в бешенство, что она общалась с молодежью, была весела, жизнерадостна, что ее окружали вниманием.

Он измучил ее своими подозрениями, упреками, ревностью и добился того, что она, в конце концов, ушла из института, стала просто скучающей дамой. «Красивая безделушка в доме...»

«Но все равно, вечно так продолжаться не может, — думает Анна Петровна, сжимая пальцы. — Не может!..»

Однажды она увидела в окно юношу, который привлек ее внимание. Это был Митя Шах. Он также заметил ее. Они виделись потом каждый день в одно и то же время и даже улыбались друг другу на расстоянии, а когда случалось, что кто-либо не мог быть в условленное время у окна, тревожились и пытались даже объясниться, насколько это было возможно через улицу и без слов. Впрочем, никто из них не сделал первого шага, чтобы познакомиться, хотя оба этого хотели и встречам в окне скоро исполнялся год.

— Я получил приглашение в Москву, на совещание! — сказал Генрих Карлович, входя во внеурочное время к жене. — Может быть, поедем вместе?

Штрикер был возбужден и не мог скрыть свои чувства: именное приглашение на совещание в ВСНХ чего-нибудь да стоило!

Это случилось в средине ноября 1930 года, после назначения Григория Константиновича Орджоникидзе председателем ВСНХ.

— В Москву?

Анна Петровна зевнула.

— Мне все равно. Как хочешь!

Он, кажется, только этого и ждал.

— Анна! Мне надо, наконец, поговорить с тобой серьезно.

— Оставь этот тон. Ты повторяешь Каренина.

— К сожалению, я повторяю самого себя...

Он заходил из угла в угол, возбужденный, с налившимися кровью глазами, страшный.

— Так дальше продолжаться не может. Ты слышишь? Не может! Я отдал тебе душу... самолюбие... гордость... все! Но есть предел!

— Что ты хочешь от меня? — говорит Анна Петровна как можно спокойнее, но видно, что в ней дрожит каждая жилка.

Он также старается говорить как можно спокойнее.

— Я понимаю, тебе наскучило жить со мной. Тяжело жить с нелюбимым. Я все понимаю. Но где же идеальные семьи? Тебя тянет к молодежи. Но я спрашиваю: что тебе она? Современная молодежь! Что ты ей!

— Сколько у тебя ненависти к людям! Ты хочешь, чтобы перед тобой преклонялись, чтобы искали твоей дружбы, расположения. А обошлись без тебя. Ты не нужен им — злой, старый, косный, чужой... Как я жалею, что ничего не умею делать... Это ты стремился сделать из меня такую... чтобы связать мне руки. Но все равно, поступлю хоть поденщицей на завод, научусь. Не хочу такой жизни... Не хочу с вами...

— Замолчи!

Он глянул с такой злобой, что она остановилась.

Быстрыми шагами пошла к себе в комнату, захлопнула дверь, опустила крючок. Он ударил кулаком по ее двери, хотя знал, что это смешно и делать не следовало. Самые оскорбительные, обидные слова подступили к горлу; стоило мучительного труда, чтобы не выплеснуть их вот здесь, перед этой глухой дверью.

Он пошел в кабинет, стуча на всю квартиру башмаками. В кабинете повалился на диван.

«Вот так... Ни минуты счастья... ни дома, ни в институте. Нигде. Пустота. Пустыня. Глухое одиночество...»

Он набил «золотым руном» трубку с длинным черешневым чубуком и, глядя на ножку письменного стола, курил.

Тишина. Только изредка поют водопроводные трубы, проложенные внутри стен. Стрекочет безудержно электрический счетчик.

...Только что ушла Анна Петровна. Он слышал, как открылась ее дверь, представлял, как она надевает сейчас белое шерстяное пальто, но не тронулся с места. Он считал ниже своего достоинства допытываться, куда она идет и с кем бывает, хотя в груди клокотало бешенство.

Чтоб отвлечься, стал думать о предстоящей поездке в Москву, о встречах. «Конечно, кроме семейных дел, есть и общественные. Только обывателю безразлично, где он живет, как живет, кому служит, кто управляет обществом, как это общество устроено. А мне отнюдь не безразлично! Отнюдь! Но все это сейчас не имеет значения. Абсолютно. Нельзя же лежать на диване и ни о чем не думать. А о чем ни подумаешь — все плохо. Все сплошная рана. Семья. Общество. Научная работа. Институт. Мальчишки! Как смели! Нет, до чего дошли! Заявить на факультетском совещании, что мне, старому профессору, нельзя доверять, что я — академичен, отстал от жизни, глух к новому! Какая наглость!»

Штрикер встает, возбужденный, брови насуплены, лицо красно от прилившей крови. Вспомнилось, как с возмущением рассказал об этом жене.

— Конечно, академичен, — согласилась со студентами Анна Петровна. — Глух к новому. Ты даже забыл, как выглядит нынешний завод. Тебе все кажется, что это при Джоне Юзе...

— Я прошу тебя!..

— Ты не любишь правды...

— Что ты понимаешь, Анна! Еще раз прошу тебя — не вмешивайся не в свое дело.

— Я знаю, что сейчас всюду не то, что было. Пойми же ты. И на заводе и в институте. И ты должен учить студентов по-новому.

Его широкие, плотные плечи передернулись. Пальцами поднимает кверху пышную бороду, закрывает ею рот, глаза, уши. Это значило когда-то, в первые дни любви, что он не хочет ни говорить, ни видеть, ни слышать.

«Враг в доме... Враг. Самый настоящий. Близкий тебе человек, а чужой. Разве не страшно? Не с кем поделиться ни горем, ни радостями. Но что делать? Что надо сделать, чтобы дальше так не было?»

В столовой невозмутимо размеренно маятник отсчитывал время. Каждые четверть часа бой. Мелодичный, глубокий. Кажется, что капли меда падают на дно медного тазика. Но время остановилось, хотя часы шли. Пусть бы кто-нибудь нарушил тишину. Услышать человеческий голос...

Он идет в столовую, идет, замедляя шаги, по коридору, мимо комнаты домработницы. И здесь тишина. «Неужели все оставили меня? Да что это такое в самом деле?»

— Поля! Поля! — кричит он, взбешенный.

Выбегает домработница. Ему становится неловко за свой крик.

— Полюшка... вы? Мне показалось... вот что... — Он подыскивает, что бы такое сказать. — Вот что, дорогая... подайте, пожалуйста, стакан чаю... В кабинет.

Чай стынет на столе. Горит лампа. Мягкий голубой свет. Могильная тишина...

Он снова лег на диван, включил вторую лампу. Взял с тумбочки журнал «Stahl und Eisen». С трудом понимал. «До чего по-идиотски написано! — Каждый раз приходилось возвращаться к прочитанному. — К черту сталь и железо! Кому это надо? Нервы... Который, однако, час? — Смотрит на часы: десять. И тотчас в столовой раздается бой. Он считает: десять. Потом часы отбили четверть одиннадцатого. Половину одиннадцатого. Без четверти одиннадцать. — Зачем отбивать каждую четверть? Кому это надо? Какой дурак сконструировал эти часы? Одиннадцать! Одиннадцать часов ночи... М-да... Семейное счастье... Бродит где-то, с кем-то... А ты сиди дома... Стереги тишину. Четверть двенадцатого... — Звонок. Будто укол... — Пришла! — Вскочил. — Проклятое сердце... Забралось в горло и стучит, стучит, стучит... Даже дышать трудно... Мальчишка! Совсем мальчишка... Нельзя так... Успокойся, ради бога... Тише... — Заставил себя лечь. — О, господи! — Поля открывает дверь. Шаги... Сердце поднимается и падает, как скорлупка ореха на морской волне. Шелестит платье. — Идет... Ее шаги. Ближе, ближе... К кабинету...» Все сжимается в нем в комок.

Нет... мимо...

Гаснут лампы... душа гаснет... Слышно, как прикрывается ее дверь. Крючок туго входит в петлю. Слышно все, даже ее дыхание. «Ну вот и все...»

Он встает.

Что же делать?

Берет трубку, но от запаха никотина кружится голова. Тошнит. Он ходит по кабинету из угла в угол. Пять минут. Десять. Он теряет ощущение времени. Кажется, он ходит так десять лет, без передышки.

Усталость подкашивает ноги. Он опускается на диван, сидит, тяжело осунувшись на колени. Неудобно. Но так лучше. Часы снова начинают бой — каждую четверть. Половина первого. Теперь ему кажется, что это падают не капли меда, а капли крови... Капли его крови на пол... «Хоть бы скорее вытекла вся».

...Утро. Измятый, с мешками под глазами, разглядывает себя в зеркало. Лицо бородатое. Старое. Злое. Конечно, чтоб любить такое, требуется подвиг! Но кто способен на подвиг? Веки слиплись. Это от чтения. Ему давно врачи запретили читать лежа. Он вынимает из стола аптечку, находит пакетик с борной кислотой, насыпает пол-ложечки в мензурку, растворяет в воде. Потом придвигает ванночку и тщательно промывает глаз, держа комочек ваты двумя пальцами. Смотрится еще раз в зеркало. Тончайшая плетенка красных волосков цепко обхватила белок. Больно. Опускает штору. В темноте легче. Но как противно сидеть за закрытыми шторами днем! Будто в тюрьме...

«В тюрьме?»

Ему становится холодно.

Он идет в столовую и тихонько стучится к жене. Молчание.

— Анна...

Молчание.

— Анна...

Гордость, самолюбие — что все это, когда любишь?..

— Анюточка!

Звенят пружины матраца. Значит, поднялась с постели. Шагов не слышно, но ему кажется, что он слышит. Ее шаги... Крючок туго высвобождается из петли. Дверь открывается. Анна Петровна на пороге. Розовая после сна. В пижаме. «Какая могучая сила — молодость... красота... Какая сила...» — мелькает в сознании мысль.

Пропадает — и злоба, и ненависть. Только бы малейший повод, жест, взгляд...

— Что тебе? — говорит Анна Петровна глухо, глядя чужими глазами.

— Дай руку! Прости меня... Примиримся... Так нельзя дальше...

Он протягивает руку, она не принимает. Рука висит. Постыдно висит...

— Анна...

Молчит.

— Я безразличен тебе. Я знаю. Ты не любишь. Но я — твой муж... Есть ведь долг перед совестью... перед людьми... Что сделать, чтобы ты пришла ко мне? Ну, что тебе надо? Что хочешь?

Молчит.

— Мне плохо... Глаза болят. Мозг болит... И некому даже подать стакан холодной воды... Боже мой... За что? Хоть бы конец скорее... Я освободил бы тебя и себя... Скажи же... Одно слово... Я люблю тебя... как в первые дни... Люблю еще больше...

Анна Петровна поводит в нетерпении плечом. Что-то брезгливое появляется на ее лице. Тогда его охватывает обида.

— Ты... ты... неблагодарная! Можешь делать, что хочешь! Иди на завод! В прачки! В содержанки! Черт вас всех побери!

Он кричит, задыхаясь, и чувствует, что это только начало. Но из коридора выходит Поля. Он оборачивается. И оттого, что прислуга может услышать, он обязан сдержаться, хотя вот только теперь пришли к нему наконец самые убедительные, самые нужные — грубые, кабацкие слова; его охватывает еще большая злоба.

Невероятным напряжением воли он обуздывает себя на краю пропасти. Надо что-то сказать. Для прислуги. Для других. И он говорит хриплым, срывающимся голосом, процеживая каждое слово сквозь зубы:

— До свидания, Анюточка! Итак, я заказываю два билета в Москву. Готовь в дорогу свои вещи. Мы остановимся у Бунчужных.

3

Профессор Федор Федорович Бунчужный, земляк и однокашник Штрикера, последние два-три года был болен, хотя об этом знали немногие. Это была особая болезнь, которую испытывают упорные, упрямые люди после многочисленных неудач.

Внешне все оставалось, как прежде, — вставал в семь часов, уезжал на работу в десять, возвращался в шесть.

Его измучила бессонница, он с трудом заставлял себя есть, уступая лишь просьбам жены, раздражался по всякому поводу.

Когда выходил на лестницу, черные тени бросались под ноги, раскрывалась гулкая пустота. Он судорожно цеплялся за перила, чтобы не упасть на звонкие каменные ступени.

Небольшого роста, сутулый, с седым, низко остриженным ежиком, он в свои пятьдесят пять лет казался значительно старше.

Его ближайший друг, жена Марья Тимофеевна, не могла в те годы подойти близко к нему, он замкнулся и казался глухим ко всему.

Обычно по ночам в его кабинете горел свет. Дверь была на крючке. Марья Тимофеевна слышала шаги мужа, она тихонько стучалась к нему, но Федор Федорович либо не слышал, либо не хотел впускать ее к себе.

Утром старый автомобиль ждал у подъезда. Дорога отнимала двадцать минут.

За слюдяными желтыми окошечками убегали назад мокрые дома, дождь глухо стучал по натянутому брезенту, с писком вытискивалась из-под шин грязь. Бунчужный сползал с подушек вперед, к месту шофера, и покорно отдавался укачиванию.

За институтскими воротами Федор Федорович без сожаления, но и без поспешности оставлял мягкие подушки, потирая придавленное креслом шофера колено, поднимался к себе. Широкая лестница уводила на второй этаж, разделенный пополам длинным коридором. Бунчужный поднимался медленно, хотя одышка нисколько не тяготила.

Ему слышались голоса научных сотрудников химической лаборатории — хмельной задор первого опьянения от приобщения к тому большому, что называлось «и с с л е д о в а т е л ь с к а я  работа».

— Металлургия — это химия высоких температур. Шихта решает дело!

— Металлургия — это физика и механика высоких и средних температур! — говорилось в лаборатории засыпных аппаратов.

Федор Федорович щурил глаза.

«Все это так. И не так!» Но молодой спор об определении металлургии не трогал профессора, хотя спор был вовсе не терминологического характера. Бунчужный вспоминал его в минуты, когда покидал институт.

Свой день Федор Федорович начинал с обхода лаборатории вязкости шлаков. Он замедлял шаги и, испытывая неприязнь к холодной, слишком блестящей ручке двери (в самом деле, кто и когда чистит эти ручки?), задерживался на несколько секунд у порога, морща бледный лоб. Затем резко толкал дверь.

На несложных установках испытывали вязкость шлаков. Беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что ничего нового не произошло: шлаки оставались теми же — густыми, тяжелыми, вязкими, свидетельствовавшими о том, что шихтование велось неправильно и что титано-магнетиты покорить не удавалось.

«Да... Шлаки...» До сего времени они не давались профессору. У него даже выработался рефлекс неприязни к аппаратуре, к научным сотрудникам этой лаборатории, ко всему, что делалось здесь.

«И все-таки ванадистый чугун из титано-магнетитов будет! Получим!..» — со страстью и азартом шептал он, идя в химическую лабораторию.

На слишком холодном кафельном полу стояли холодные столы и табуреты. У штативов с бюретками работали молодые исследователи, свет падал сверху, сквозь матовые стекла; в лаборатории было как в операционной.

Бунчужный останавливался у столика и молча смотрел, как работала молодежь. Сюда приносили руду, пробы шлаков, десятисантиметровые «чушки». Лаборанты ставили «чушки» под электрическое сверло, руду и шлаки пускали под дробилку и электрическую ступку, пробу взвешивали на аналитических весах, таинственно хранившихся за стеклом отлично склеенных футляров. Футляры стояли на особых столиках, опираясь на мрамор тремя никелированными ножками с микрометрическими винтами. Сотрудники захватывали пинцетами разновески, плоские чашки раскачивались, арретир устанавливал спокойствие, рычажок выводил на сцену «рейтера». Проволочный «рейтер» седлал плечо весов, точно цирковой акробат, и передвигался. В эрленмайеровской колбочке навеску обдавали соляной кислотой, пробу подвергали последующей обработке, вводили гипосульфит и на бумаге высчитывали результаты титрования.

Молодежь работала безукоризненно. Никакой ошибки здесь быть не могло. Значит...

Бунчужный вытирал платком лоб и, согнувшись, шел в рабочий кабинет. Там бросал на стол новый анализ и ходил по протертой дорожке взад и вперед — десять шагов. И почти всегда, когда хотелось повалиться на диван, может быть, даже захныкать от боли и злости, раздавался стук в дверь.

Старший научный сотрудник и зять, Лазарь Бляхер, умел входить сразу, всей фигурой. Они работали вместе не первый год — с тысяча девятьсот двадцать пятого — и научились понимать друг друга без лишних слов.

Профессор внимательно рассматривал хорошо вычищенные башмаки своего зятя и, чтоб скрыть мучительную досаду, принимался перелистывать анализы плавок.

— Все-таки, я на этом продолжаю настаивать, мы мудрим с вами, Федор Федорович. Жизнь подскажет более простое решение вопроса, — начинал Лазарь.

Бунчужный зло глядел на своего помощника.

— Мудрим?

— Нутром чую, что все это решится проще. И мы потом с вами будем удивляться, до чего запутали вопрос... Не мы... а вообще запутан вопрос...

Бунчужный морщил лоб и долго мял платочек, не зная, что с ним делать.

Дважды в пятидневку профессор уезжал на завод, который находился в двухстах километрах от Москвы. У маленькой печурки, которую рабочие называли «самоварчиком», профессор садился на ступеньку, рыжую от мельчайшей рудной пыли, и продолжал тягостный анализ расчетов, столько раз подводивших его.

В шесть, по давно заведенному женой порядку, Бунчужный обедал дома. Что-то приносили, что-то уносили. Словно слепой, он тыкал вилкой в тарелку. Вилка визгливо скользила, ни на что не натыкаясь. Глаза профессора устремлены были в пространство.

— Господи, Фединька, — расстроенно ворчала Марья Тимофеевна, — нельзя же так, даже не видишь, что ешь. А мы-то с Петром старались тебе угодить. Этот ванадий, это шлаки совсем заморочили тебе голову...

Вечером профессор еще раз уезжал в институт.

Когда злость начинала бушевать в сердце, а тишина становилась ощутимой, — хоть бери ее и сжимай в руке, — Федор Федорович вызывал Бляхера, жившего при институте. Профессор подтягивал кресло, включал ток в большую лампу под мягким абажуром, и Лазарь садился рядом. Наступали замечательные часы! Металлургия и химия, конструкция доменных печей и теория познания, семья, революция, прошлое и будущее отчизны, гражданская война и «мирная» война за построение коммунистического общества — все как-то по-новому представало и казалось необычным. «Пожалуй, такой волнующей, горячей беседа могла быть у меня только с сыном, с моим Лешей», — думал Бунчужный, и он испытывал к Лазарю какое-то отцовское тепло.

Лазарь Бляхер обладал способностью говорить обо всем с волнением, делать значимым то, о чем говорил. «Но как самое знакомое, известное, в сущности, так мало знакомо и известно!» — думал профессор.

— Друг мой! Я взволнован. Стойте!.. У каждого из нас своя жизнь. Свои пути. Свое прошлое. И, несмотря ни на что, мы можем отлично понимать друг друга! Дело в сознании и доброй воле. Над этим следует задуматься!

Вечером, поздно, когда служитель, бесцеремонно ворча в гулкой гардеробной, снимал с вешалки пальто и расставлял глубокие калоши, Лазарь брал профессора за костяную пуговицу.

— Я вас немного провожу. — И у самого уха: — Нам нужна новая домна... Старуха подводит... Вы сами говорите, что вести процесс надо горячо, что надо рвать с традициями и догмами...

— Вы проницательны, товарищ старший сотрудник! И настойчивы! Эти качества должен иметь настоящий ученый. Вы свободны также от преклонения перед авторитетами. Ваш ученый мозг создавался в век ниспровержения всех и всяческих авторитетов. В мое время такой роскоши мы позволить себе не могли! Но не сердитесь, я шучу. Большевики, конечно, правы: количественные изменения суть не только количественные. Мне, как металлургу, это известно лучше, нежели кому-либо другому, хотя нас не учили диалектике. Но шлаки... друг мой... шлаки... Во всяком случае, мы с вами ближе к истине, чем наши уважаемые коллеги со своей солью! Нет, до чего дойти: соль, как флюс, в доменном деле! Маринад в металлургии!

Бунчужный молодо смеялся.

— Может быть, зайдем? Лиза будет рада. И Ниночка, — приглашал Лазарь.

Бунчужный смотрел на часы. Десять.

— И Лиза сыграет вам Чайковского... — Он знал, что́ для старика музыка.

— Нет, в другой раз, — решительно отклонял Федор Федорович предложение зятя. — Марья Тимофеевна беспокоиться будет. Если хотите, пройдемтесь немного. Проводите меня.

На улице профессор отпускал шофера и подхватывал инженера под руку.

Лазарь провожал не всегда, но почему-то в те немногие вечера совместных прогулок по городу сеялся дождь, фонари бросали белые круги на лакированные камни, рассыпчато звенели в тумане трамваи. В такие часы Лазарь любил припоминать Одессу, свое отрочество, и это приносило, несмотря на тяжесть прошлого, особую радость. 1912 год. Херсонская каторжная тюрьма, фронт, Петроград семнадцатого года, прекрасный революционный Петроград! Гражданская война, подполье в белой Одессе — эти вехи прочно стояли на пути к тому, о чем он мечтал долгие годы. И он пришел. Был у цели. Он был участником замечательной жизни, большой жизни, построенной на высших началах разума и справедливости, завоеванной в боях, согретой любовью многих поколений революционеров, выстраданной народом. Но молодая республика продолжала оставаться в кольце; жерла пушек были направлены на нее со всех сторон. Долго молчать заряженные пушки не могут! Поединок со старым миром не кончился. Отсюда выводы.

— Сегодня я расскажу вам о цикадах... — говорил Федор Федорович, освобождаясь от дневных неудач и прижимая руку Лазаря. — У цикады исключительное зрение, при малейшей опасности она скрывается, но если цикада поет — мир исчезает для нее. Поющую цикаду можно поймать, держать в руке — страстное пение не прекратится. Она поет до самозабвения. Вот какой должна быть для живого существа жизнь!

Бляхер отлично понимал, откуда у профессора мечты о поющих цикадах! Но он был занят мыслями о другом и не слушал, — так, впрочем, поступали, кажется, все, когда профессор затевал беседу о мушках... «Поединок со старым миром не кончился; каждый должен был точно знать, что он делает для защиты государства и не может ли он сделать большего».

Лазарь три года учился на рабфаке, окончил металлургический институт в Москве, работал два года на заводе, затем работал в научно-исследовательском институте металлов; он совершенно сознательно выбрал себе институт, веря и зная, что без металла не может быть построено новое, социалистическое общество, что металл — основа, фундамент этого общества, показатель культуры и богатства страны. Его работа в институте составляла личную его жизнь, богатую впечатлениями; удачи и неудачи его самого, как научного сотрудника, удачи и неудачи товарищей глубоко его волновали. Сейчас он вместе с профессором занимался проблемой получения ванадистого чугуна, которая имела большое значение. Задача была со многими неизвестными, казалась то легкой, то трудной, почти решенной и не решенной!

Но то, что они находились на правильном пути, было Лазарю ясно.

«Шлаки не в порядке? Это так. Но в этом повинна печь... Подводил старый заводской «самоварчик».

И вот девяносто восьмая плавка решила многое.

Это получилось незадолго до того, как Штрикер собрался в Москву.

Было сумеречное утро, над заводом низко висела туча. Впервые в тот день Бунчужный и Лазарь Бляхер, хотя и с риском, повели печь как только могли горячо. Старая задерганная печурка, не способная, казалось, больше ни на что, вдруг оживилась, заработала молодо, задорно.

Впервые за несколько лет бесплодной работы тугоплавкие шлаки разжижились, и ванадистый чугун пошел. Он был не тот, каким ждали, каким должен быть, но на первых порах это ничего не значило.

— Есть! — воскликнул Лазарь, и в глазах его было столько счастья, что Бунчужный просиял.

Важно было убедиться, что они на верном пути, что шлаки сдаются, что проблему можно решить, что надо работать дальше.

Это был праздник, принесший удовлетворение не только коллективу института, но и коллективу завода, на котором велись исследования.

Тогда же случилось одно «чудо»: после долголетней болезни Бунчужный почувствовал себя совершенно здоровым! Он даже внешне изменился: перестал сутулиться, выпрямился, и на губах появилась улыбка.

— Теперь нам следует просить ВСНХ разрешить построить опытную домну при каком-нибудь заводе. Организуем там филиал... Никто не сочтет вашу просьбу нескромной. Вы недооцениваете себя, Федор Федорович! Другой на вашем месте давно протрубил бы всем уши. Вы своим поведением сами в глазах других умаляете значение проблемы.

— Девяносто восьмая проба еще не конец! — сказал он в последнюю встречу.

Встреча Штрикера с Бунчужными произошла рано утром. Друзья расцеловались по-старинному, накрест, троекратно. От бороды Штрикера после утреннего воздуха пахло сыростью.

«Точно христосуются», — подумала Анна Петровна и улыбнулась.

Вошла Марья Тимофеевна в капотике, по-домашнему.

— Какая вы красивая! — искренне восхитилась Марья Тимофеевна. — Я так много слыхала о вас хорошего! Но вы красивее, чем я представляла!

Анна Петровна грустно улыбнулась. Они поцеловались.

— Ну, пойдемте ко мне. Там переоденетесь. Я так рада, что Генрих Карлович привез наконец вас к нам!

В столовой Штрикер, тщательно расправляя бороду, принялся рассказывать последние политические новости, почерпнутые им неизвестно откуда.

«Сказывается провинция, — подумал Бунчужный. — У них ведь всегда все известно раньше, нежели у нас...»

— А ты, Федор, говорят, чудеса творишь! Слышал. Читал. Превозносят! Но, извини меня, не верю...

Бунчужный улыбнулся. «Груб и резок, как был», — подумал он, рассматривая друга, и сказал:

— Молодишься?

Штрикер растерянно оглянулся, — в столовой, однако, никого, кроме них, не было.

— Noblesse oblige! [1] Молодая жена. М-да!.. Так вот, говорю, не верю. Юношеские мечты. Стишки в металлургии! Не к лицу серьезному ученому. На твоем месте я давно бы оставил эту затею. Титано-магнетиты! Перпетуум мобиле! К чему даром тратить народные средства?

— А ты изложи свое мнение публично. Или выступи в печати.

— Я не ябедник!

— Странные у тебя, однакоже, представления о печати! И вообще...

— Уже обиделся! — примирительно заговорил Штрикер, подходя к Бунжучному и обнимая его. — И откуда это у тебя? Кажется, одних мы корней с тобой, одних кровей! Ты все-таки пойми, сколько всюду претензий! В каждом городе что-то там изобретают. Носятся с мировыми открытиями. С мировыми! На меньшее никто не соглашается! Вот почему говорю, что неприлично старому, настоящему, божьей милостью, ученому итти со всеми э т и м и  в ногу.

Штрикер расхаживал по столовой и потирал мягкие одутловатые руки (под ногами его скрипели доски паркета, под ногами Бунчужного никогда пол не скрипел) и раздраженно говорил:

— Да, делают мировые открытия, — и все это всерьез. Честное слово, без риторических гипербол. Звенигородский научно-исследовательский институт!.. Бирзуловская академия!.. Зайдешь этак из любопытства, а тебе навстречу — академик!.. Деревенский парень. Ни усов, ни бороды. И думаешь — м-да!.. А настоящие ученые сидят где-то по лабораториям и перемывают пробирки...

«Так вот оно что! Обида? И после чего?» — подумал Бунчужный.

— Но кто тебе не дает заняться настоящей наукой? Пробирки найдется кому мыть!

— Младенец! Впрочем, пока оставим эту тему. Рассказывай, как живешь?

В столовую вошли дамы. Марья Тимофеевна пригласила всех к столу.

— Что ж это моей крестницы нет? Позвони ей, Федор, пусть придет. Обязательно. И Ниночку прихватит. Как ее Лазарь? — Штрикер спохватился. — А я и забыл! Одну минутку!

Он вышел в коридор и вместе со стариком Петром принялся развязывать чемодан.

— Что ж это у вас здесь точно в мебельном магазине? — спросил он у Петра, развязывая в коридоре чемодан.

— Соседские вещи. Ремонтируется квартира у профессора Павлова, так что просили на время кое-что поставить.

— Генрих говорил, что вы серьезно больны? — спросила Анна Петровна каким-то задушевным голосом, и глаза у нее были открытые, немного печальные.

Бунчужный смотрел на Анну Петровну и думал: «Какая милейшая женщина!» Ему вдруг стало с ней очень легко и захотелось поделиться своей радостью. И он стал рассказывать о долгих мучительных поисках, о своих научных неудачах, от которых он, собственно, и заболел.

— Нет, дорогая, теперь здоров, совсем здоров. Это последняя плавка меня вылечила. И ведь бились почти над открытым замком! Нехватало смелости. Все решила эта плавка: девяносто восьмая. Если б вы знали, какие открываются перед металлургией возможности!

«Неужели они однолетки?» — подумала Анна Петровна, вглядываясь в оживленное лицо Федора Федоровича и в молодо засверкавшие глаза.

— Как я рада за вас! — воскликнула она. — У вас творчество... У вас жизнь! А Генрих... — она не договорила. — И я без всякого дела брожу по комнатам... Если бы у меня были хоть дети...

— Москвичам украинского меда привез! Ну-ка!

Генрих Карлович поставил глиняный кувшин и с торжественностью размотал суровую нитку, потом снял клейкую бумажку с крупинками сахара, выступившего на желтом меду.

С приходом Штрикера Бунчужный снова почувствовал себя стесненно. После чая он ушел переодеваться. Штрикер бесцеремонно поплелся вслед, рассчитывая на разговор по душам.

— Мне надо с тобой серьезно потолковать перед совещанием, — сказал Штрикер, снимая пенсне. — Только — очень серьезно.

Бунчужный посмотрел в холодные, злые глаза Генриха.

— Ты меня извини. Сейчас — восемь. В одиннадцать у меня плавка. Хочешь, поедем со мной на завод?

— Нет. Надо с Анютой кое-куда сходить.

Бунчужный вышел на лестницу. Когда захлопнулась дверь, он с удивлением подумал, что присутствие Штрикера ему неприятно.

Через три часа Федор Федорович был на заводе. Гамма дымков от черного до нежнопалевого, звон падающего металла, крики «кукушек», вывозящих с завода «чушки», оранжевая проволока, выползающая из последнего калибра и стынущая на катушках, рабочие в брезенте и синих спецовках — все было привычно, близко с отроческих лет. Он прошел в доменный цех, окутанный дымком с едким запахом сернистого ангидрида.

— А мы вас ждем! — приветливо, как всегда, встретил профессора Лазарь Бляхер.

Бунчужный снял перчатку и, пожав руку своему помощнику, посмотрел на золотые часы. На людях, да и дома, наедине, Федор Федорович и Лазарь держали себя одинаково — скорее как товарищи, нежели родственники.

— Я немного опоздал. Простите. Сколько сделали подач?

Пока Лазарь докладывал о работе, профессор снял в газовой будке пальто, надел рабочую спецовку.

По настоянию профессора, печь загрузили на бо́льший расход кокса. Она, казалось, дрожала от огромного жара, и Лазарь Бляхер со строгим лицом следил за работой охладительной системы.

С площадок по зонам печи брали пробу материалов. Анализы из экспресс-лаборатории приносили один за другим. Федор Федорович и Лазарь Бляхер одновременно просматривали каждый новый анализ, и по их лицам горновые видели, что работа мало радовала ученых.

Шлаки в этот раз не пошли. Началось зависание печи. Опыт пришлось прекратить.

Левым, слегка воспаленным глазом (профессор долго перед этим смотрел сквозь стеклышко внутрь клокочущей печи), Федор Федорович как бы проколол Лазаря. Потом вынул клетчатый платок, аккуратно вытер залоснившиеся щеки и, ничего не сказав, пошел в газовую. Бляхер и горновые посмотрели вслед.

— Федор Федорович! Минуточку!

— Ну, что еще? Хотите возражать против методики сегодняшней работы?

— Вообще — да. Но я сейчас хотел спросить вот о чем.

— Каковы ваши возражения? — перебил его Бунчужный.

— Извольте. Даже если б мы сегодня добились успехов, это ничего не решило б!

— Вот как?

— Мы вели печь в условиях, максимально удаленных от производственных. В тигеле можно все получить!..

— Вы так думаете?

— Так думаю.

— Что еще хотели сказать?

Федор Федорович не смотрел в глаза и стоял к Лазарю вполоборота.

«Чего он дуется?..» — подумал Лазарь.

— Я хотел спросить, поедете ли вы сегодня на совещание в ВСНХ? — спросил Лазарь.

— Нет.

Бунчужный вынул из кармана повестку, аккуратно сложил ее пополам, провел ногтем по сгибу и всунул в руку Бляхеру.

— Поезжайте вы.

«Совещание...»

Федор Федорович вспомнил Штрикера, но в первый момент мысль эта не задела в нем ни одной струны. «Конечно, сегодняшняя плавка дала гораздо больше, чем все вы думаете. Следующую плавку поведу по этому же направлению».

Он посмотрел на аппаратуру в газовой, на слишком ярко светившую лампу и, тщательно расправляя складочки перчаток, сказал:

— Мне не нравятся некоторые участники совещания в ВСНХ...

Он насупился на Бляхера, точно инженер был в чем-то виноват.

— Какие участники? — спросил Бляхер.

— Некоторые... Увидите сами.

«Чего это он сегодня такой?..» — подумал Лазарь.

Они расстались.

В машине профессор откинулся на подушки и закрыл глаза. Рессоры были мягкие, машина шла быстро. Завод, напряженная работа, беспокойное утро отошли в сторону. Он показался себе почему-то очень одиноким. «Но ведь никакой второй для меня жизни не будет. Эта и есть та единственная, многообещающая, долгожданная, которая пришла и в которой я должен сделать все для себя и для людей».

В институте он перелистал записи опытов, напоминавшие историю болезни, и сделал перерасчет последней работы. Теперь следовало отправиться домой. Гости ведь... «А не поехать ли в самом деле на заседание?» — подумал он.

Федор Федорович передал по телефону Марье Тимофеевне, чтоб обедали без него; домой вернется с Генрихом, после заседания.

— Как шлаки? — спросила Марья Тимофеевна.

— Сдаются, Машенька... Сегодня я убедился, что иду дальше по правильному пути... Температура и шихтовка решат наше дело!

— Ну, я рада... боже мой... Не задерживайся на заседании! Скорее приезжай домой.

Пообедав в институтской столовой, он подготовился к совещанию. А в восемь тридцать вечера, сердясь на всех, а больше всего — на себя, на нелюдимость, вышел на улицу.

Совещание, на которое не хотел итти Бунчужный, оказалось необычным. Свежий ветерок коснулся лица, и, может быть, впервые за много лет работы в институте Бунчужный вдохнул полной грудью воздух, в котором почудилась свежесть предрассветного ветра.

Почти все собрались, когда он — директор научно-исследовательского института металлов — вошел в зал. Испытывая стеснение от внимательных взглядов, Бунчужный задержался у входа. Тучная фигура земляка уже возвышалась над столом. Штрикер занял место поближе к «начальству» и привычно холил бороду. Федору Федоровичу не понравилось ни то, что Штрикер слишком близко сел к наркомовскому месту, ни то, как он обстоятельно занимался перед народом своей великолепной бородой.

«Откуда у людей такая самоуверенность?» — подумал Бунчужный и потоптался у края стола: ближайшие места оказались заняты. Тут поднялся не замеченный им Лазарь Бляхер и предложил свое кресло. Бунчужный, вероятно от растерянности, слишком торжественно пожал руку своему помощнику и насильно усадил его на место. В эту минуту вошел Орджоникидзе.

Все встали. Григорий Константинович жестом пригласил собравшихся сесть.

Серго был в защитном френче и защитных суконных брюках, заправленных в сапоги. Он поднял голову и посмотрел в зал. Глаза его останавливались на знакомых ему лицах; глаза были большие, горячие, под широкими бровями, а лоб высок, в глубоких складках. Григорий Константинович сел позже других и что-то сказал пришедшему вместе с ним на совещание представителю ЦК.

Когда председатель ВСНХ вошел в зал, Штрикер ожесточенно замахал Бунчужному руками. Федор Федорович, краснел за земляка, пожал плечами. Чтоб прекратить дикую жестикуляцию, он обошел стол и сел рядом со Штрикером.

— Ты почему не приехал обедать? Были Лиза с Ниночкой, — шепнул Штрикер.

Бунчужный не ответил. Он положил руку на колено Генриха Карловича, как бы говоря: не время.

Теперь можно было заняться совещанием и людьми. Председатель ВСНХ, которого в лицо знала вся страна, созвал, как показалось Бунчужному, друзей и противников «Не из принципа ли «Audiatur et altera pars?» [2] — подумал он, глядя на присутствующих, В мягких креслах, расставленных вокруг длинного стола, сидели люди. Сидели рядом. И за одним столом. И пили из четырех, — нет, из пяти графинов. Вода была для всех чистая и холодная, чуть хлорированная.

Несмотря на гиперболическую непонятливость, выявленную вдруг на этом совещании весьма понятливыми людьми, контуры беседы за большим столом с пятью графинами с первых минут обрисовались достаточно ясно. Можно было этим людям втихомолку поскрежетать зубами, можно было попытаться прикинуться академическим простачком, переключить внимание на параллельные вопросы, но основная линия вычерчивалась абсолютно правильно и резко...

Бунчужный про себя резюмировал вступительную часть доклада председателя ВСНХ так:

«Восстановительный период приблизился к концу. Южная топливно-металлургическая база, работавшая в общем совсем не плохо, не могла уже одна удовлетворить всех потребностей, как не могла гарантировать покой и мирный труд народа. Речь шла о пересмотре географического распределения естественных богатств и о максимальном приближении индустриальных баз к источникам металлургического сырья и топлива».

— Товарищ Сталин на шестнадцатом съезде нашей партии сказал, что мы находимся накануне превращения из страны аграрной в страну индустриальную! — сказал Орджоникидзе и сделал небольшую паузу. — Однако товарищ Сталин подчеркнул, что, несмотря на значительные темпы развития нашей промышленности, мы еще сильно отстали от передовых капиталистических стран по уровню промышленности, и это отставание надо преодолеть в кратчайший срок. От царской России осталось жалкое наследство... Нам приходится создавать все заново и в новых районах.

— Металл в царской России вырабатывался для крестов, кандалов и тюремных решеток! — бросил во время доклада реплику сосед Бунчужного слева.

Федор Федорович посмотрел на соседа: худое лицо, смуглое, изрезанное морщинами, было живым и привлекательным. За дымчатыми стеклами очков умные глаза. «Вероятно, крупный партиец», — подумал Бунчужный: среди ученых он не знал такого.

— Работа по пятилетке в металлургии на Алтае — о ней нам детально может рассказать член специальной комиссии, ныне начальник одного грандиозного строительства — товарищ Гребенников (Орджоникидзе улыбнулся соседу Бунчужного слева) — опорочена экспертизой. Видите ли, там, где надо, не нашли руды! Там, где надо, не нашли коксующихся углей!

Орджоникидзе рассмеялся. Рассмеялись и присутствующие.

«Так это и есть Гребенников?»

Бунчужный занялся своим соседом обстоятельней. «А лицо у него обморожено», — подумал Федор Федорович, присмотревшись.

Доклад председателя ВСНХ, насыщенный цифрами и фактами, окрылялся идеей огромного творческого размаха.

— Угольно-металлургические комбинаты на Востоке, — говорил докладчик, — контуры которых поданы здесь бегло, включат в единый производственный комплекс ряд смежных отраслей промышленности. В целом комбинаты будут охватывать каменноугольную промышленность, металлургическую промышленность, машиностроение, химию удобрительных туков, химию синтетических нефтепродуктов, производство строительных и огнеупорных материалов, электроэнергетическую промышленность и транспорт. Все это, понятно, изменит облик и сельского хозяйства Сибири и Алтая.

«Какой путь должен был пройти человек, чтобы говорить о таких планах так уверенно и так спокойно?» — подумал Бунчужный.

Академики и профессора усиленно пили воду. Потянулся было наряду с другими к графину Бунчужный, но вдруг ему показалось, что у некоторых стариков, да и молодых, жажда вызвана совсем не пищей...

Он поставил стакан, — в гранях расплескался на цветные призмочки луч, — потом отодвинул его еще дальше.

— Я не знаю, где теперь Анна, — шепнул Генрих Карлович, — собиралась с Лизой в театр, да, кажется, передумала.

— Если, сверх всего, оттенить проблемы, вносящие полную реконструкцию в ряд отраслей промышленности и сельского хозяйства, — партия со всей четкостью акцентирует в пятилетке проблему высококачественных сталей на базе своей электрометаллургии и на основе отечественной добычи ванадия, вольфрама, молибдена, проблему легких металлов, проблему жидкого топлива из сапропелитов и других газовых углей, — станет абсолютно ясно, что эти небывалые в истории человечества задачи, выдвигающие СССР в ряды передовых индустриальных стран и создающие основу для защиты нашего государства от военной опасности, могли приобрести реальность только при плановой системе советского хозяйства и стали возможными для нас при твердом руководстве ленинско-сталинского ЦК, разгромившего под водительством товарища Сталина правых и «левых» капитулянтов!

В зале раздались аплодисменты.

Энергетик Кобзин, пользовавшийся мировой известностью, небрежно заложил надушенный платочек в боковой карман. Хотя к совещанию готовились и противники, однако такая слишком четкая постановка вопроса оказалась неожиданной.

— Новые базы на Востоке?

— Стратегические цели?

— Защита от угроз войны?

— Авто-мотостроение?

— Электрометаллургия?

— Машиностроение?

На лысых отполированных головах забегали вперегонки блики. У одного академика тяжко пали зелено-гнедые волосы на жирный воротник сюртука, густо усыпанный перхотью.

Орджоникидзе предложил собравшимся высказаться.

— Проблемы, связанные с созданием новых баз на Востоке, исключительно большой государственной важности проблемы! — сказал неэнергичным голосом Кобзин.

Он вытащил из кармана платочек и водворил на место. Впрочем, платочек не помогал.

— Мне кажется, я выражу мнение присутствующих, если скажу, что участие в разрешении данных проблем составляет для всех нас наивысшую награду. Страна с сохи пересаживается на трактор. Лучина заменяется электрической лампочкой. Величие задач, однако, требует от каждого из нас отнестись к разрешению их с осторожностью, прямо пропорциональной квадрату величия!

Кобзин нашел в себе силы улыбнуться — положение главаря обязывало!

Ему улыбнулись тайные и явные сторонники его, По лысинам еще раз заплясали зайчики. Склеротические руки академика отбросили со лба тяжелую гриву.

— Осторожность, прямо пропорциональная квадрату величия? Недурно! Недурно! — передалось по залу.

Стало невыносимо жарко, расстегивались сюртуки, пиджаки, старомодные куртки, поправлялись тучные и тощие галстуки.

— Простите, — продолжал Кобзин, — но я позволю себе взять под сомнение ряд цифр, полученных ВСНХ, вероятно, от недостаточно авторитетных специалистов. По данным моего института, угольные запасы категории «А» составляют только шесть процентов, категории «В» — только одиннадцать процентов. Такие же цифры имеем по рудам. Предстоят гигантские разведки. Это значит — время и деньги. Между тем запасы уже разведанного угля не используются полностью в Донбассе. При обсуждении проектируемых баз на Востоке, на Урале и Алтае, нельзя упускать из внимания первое: расстояния и второе: девственности районов, потребующих исключительных затрат для нерентабельного освоения...

Это уже было слишком. Гребенников даже взял за локоть Бунчужного, с которым встречался впервые лицом к лицу. Совещание на минуту потеряло стройность, каждому хотелось выступить. Реплики полетели со всех сторон.

— Я недавно из Америки, — сказал Гребенников, — расстояние в две тысячи километров. А руды, добываемые в США, в Мисебе-Рендж, разве не подвозят к углям Питсбургской области? Испанская руда разве не доставляется в порты Голландии? А как в Японии? Германии?

— Но в Америке перевозка облегчается наличием крупнейших в мире озер! — вмешался Штрикер. — У нас же единственным в тех районах видом транспорта будет железная дорога. Придется строить сверхмагистрали!

— И прекрасно! С демидовской Сибирью мы разделались еще в тысяча девятьсот семнадцатом году! — заметил Лазарь Бляхер.

— Допустим. Мы построим сверхмагистрали. Во сколько обойдется перевозка сырья и готовой продукции к местам потребления? Разве мы не должны рассуждать как бережливый, расчетливый хозяин? Не лучше ли реконструировать существующие заводы? — настаивал Штрикер.

«Вот ты куда тянешь», — подумал Бунчужный.

— Таежные заводы используют металл на месте! — сказал худой лысый человек.

Бунчужный с гордостью посмотрел на этого крупнейшего специалиста машиностроительной промышленности.

— Как? — взметнулось несколько голосов.

— Очень просто: параллельно металлургическим заводам мы создадим и паровозостроительные, и вагоностроительные, и авиастроительные, и станкостроительные. Собственный металл уедет из тайги на собственных колесах! Или улетит на собственных крыльях!

— Правильно! — вырвалось у кого-то.

Слово взял Гребенников. Он доложил о работе особой комиссии: угли бассейна «Тайгастрой» отлично выдерживали перевозки на дальние расстояния: отлично коксовались; некоторые сорта и в сыром виде могли быть использованы в металлургическом производстве.

— Чугун нашего таежного комбината будет стоить дешевле чугунов Югостали!

Гребенников был прав. Бунчужный знал об этих исследованиях. Здесь следовало кое-что добавить ему, специалисту и директору института: противники слишком самоуверенно рассчитывали на «единый фронт». Бунчужного взорвало. Он поднялся и, держась за спинку кресла, сказал:

— Меня удивляют уважаемые коллеги...

Он рассказал о работах института металлов, которые в свете доклада председателя ВСНХ приобретали особое значение, и позволил себе высказать одну мысль, которая его давно занимала. Она была сформулирована весьма лаконично и не сразу дошла до всех.

— До сего времени у нас специальные стали производились на многих заводах. Это, мне кажется, и неэкономно и технологически нецелесообразно. Мне думается, что следует придать строящемуся в Алтайской тайге комбинату профиль комбината специальных сталей, — и тогда с наибольшим эффектом будут решены многие задачи. Этот профиль комбината специальных сталей тем более целесообразен, что он закладывается, как известно, на залежах богатейших, разнообразных руд.

Орджоникидзе сделал запись на листке бумаги.

— Все это хорошо, — начал свое выступление Кобзин, — но профессору Бунчужному известно, что, кроме залежей этих руд, близ нынешнего Тайгастроя есть богатейшие, главное, р а з в е д а н н ы е  залежи, находящиеся значительно ближе к основным центрам нашей страны. К чему сознательно усложнять проблемы? И потом... насколько оправдают себя именно такие с п е ц и а л и з и р о в а н н ы е  заводы, производящие специальные стали?

В глазах Кобзина Бунчужный увидал злобу, не прикрытую даже подобием улыбки.

После Кобзина выступил академик, желчный старик, туго затянутый в сюртук.

— Физических реализаторов всех этих небывалых комбинатов пятилетки потребуются миллионы, — сказал он. — Инженеров и техников, вероятно, тысяч двести. Откуда у нас такие резервы? Старые ученые умирают, новых нет... Россия искони была страной сельского хозяйства. Зачем итти вопреки сложившемуся укладу?

Бунчужный смотрел на люстру, свисавшую над столом. Рассматривал графин. Стекло было предельной прозрачности. Он налил полстакана и пил мелкими глотками. Рука коснулась галстука. Шелковый галстук был скользким.

«Титано-магнетиты, ванадий, работа института — все это очень хорошо. Но не сидим ли мы в лабораториях, как в норе?» Это еще не стало отчетливой мыслью, но уже было ощущением. Бунчужный поднялся, неловко отодвинув кресло. Визг ножки по паркету вызвал у многих дрожь.

— Уважаемые коллеги! — сказал он, стараясь не показывать волнения, хотя голос пресекался, а сердце готово было выпрыгнуть.

«Сейчас я выражу перед всеми свое отношение к тому большому, что совершается в стране... расскажу о работе института, о проблеме ванадистых чугунов...»

— Чтобы жизнь нашей страны могла расцвесть в небывало короткий срок и чтобы никто не мог посягнуть на наше отечество, нам нужны машины и орудия в широком и разнообразном понимании этих слов. Это значит: нам прежде всего нужны специальные стали. Углеродистые стали хотя и тверды, но, как известно, слабо сопротивляются удару. Специальные же стали с включением одного или нескольких компонентов — хрома, никеля, силиция, марганца, вольфрама — обладают, как известно, не только большой твердостью даже при высоких температурах, но и вязкостью, что чрезвычайно, ч р е з в ы ч а й н о  важно. Вместо вольфрама можно вводить молибден; в последнее время широко применяют ванадий. Ванадий — дорогой металл. Он прекрасно увеличивает положительные качества стали. Ванадистая сталь помогла Форду создать хорошие автомобили. Тем с большим успехом ее должны использовать наши гиганты — Горьковский, Харьковский, Сталинградский!

Бунчужный на несколько секунд остановился, чтобы перевести дух.

— До тысяча девятьсот двадцать пятого года добыча редких металлов в нашем Союзе производилась совершенно недостаточно. Геологоразведочные работы, проведенные за последние годы, обнаружили величайшие богатства, скрытые под нашими ногами. Здесь я не могу не позволить себе напомнить о том исключительно талантливом методе исследования ископаемого сырья, который разработан нашими геологами. Я имею в виду геохимический метод — изучение ископаемого сырья как электромагнитной системы. Этот метод по своей точности превосходит все известное нам в области научного предвидения.

Титано-магнетитовые и некоторые другие руды, содержащие ванадий и представляющие особый интерес для нас, лежат не только, как предполагалось, вдоль Уральского хребта, на площади до тысячи квадратных километров. Геологоразведочные работы установили, что ванадистые руды перехлестнулись на восток и на юг и пошли прерывистыми волнами, то приближаясь, то удаляясь от поверхности земли, на площади в десятки тысяч километров. Особенно велики запасы руд с содержанием ванадия в Казахстане. Их надо поднять. И освоить.

Он провел рукой по седому ежику волос, потер висок. Набрал побольше воздуха.

— Если подойти к вопросу технологического порядка, придется указать, что выплавку чугунов из титано-магнетитовых руд пробовали задолго до нас. Этот вопрос имеет свою любопытную историю. Титано-магнетиты весьма тугоплавки. Отсюда — ряд неудач, поиски флюсов и катализаторов и, в конце концов, немало научных курьезов. В числе прочих институтов и лабораторий проблемой высококачественных металлов занимается, как известно, и наш институт. В частности, я и часть моих помощников заняты проблемой овладения титано-магнетитами. Попутно ассистенты мои работают и над титаном, имеющим большое значение как в металлургии, так и в лакокрасочном производстве.

После многих лет работы, которую вел наш небольшой коллектив, нам удалось вплотную приблизиться к получению ванадистого чугуна и тем самым решить задачу. Наш способ основан на особом подборе шихты, он требует печь несколько иной конструкции для ведения процесса при более высоких температурах. Остановка, в сущности, за доменной печью... Если нам удастся построить ее, институт берет на себя смелость заявить, что получение ванадистых чугунов из титано-магнетитов будет успешно решено в производственном масштабе. Наши машиностроительные заводы получат специальную сталь, с которой расцветет промышленность, неизмеримо увеличится обороноспособность нашей великой Родины!

Бунчужный сел, и было радостно, когда услышал, как кто-то хлопнул в ладоши и как хлопки передались по рядам перекличкой. Он встретился глазами с Орджоникидзе. Председатель ВСНХ наклонился к представителю ЦК, что-то сказал ему и сделал пометки в блокноте.

После совещания Кобзин попытался остановить Бунчужного — ему что-то понадобилось, хотел кое с чем познакомиться, но Бунчужный сослался на занятость и разговор отклонил на неопределенное время.

Кобзин вышел из зала позже всех. Он спускался по лестнице, неуверенно нащупывая ступеньки, — так бывает, когда человек смотрит под ноги и желает яснее представить, куда он опустит ногу, на какую именно часть ступеньки. По обеим сторонам лестницы стояли в зеленых кадках пальмы. Энергетик вынул серебряную спичечницу, чиркнул спичкой. Огонь обжег пальцы, сломанная папироса не зажглась. Кобзин швырнул ее. Швейцар ловко подал пальто. Руки не попадали в рукава. Кобзин привычно полез в карман за мелочью и что-то сунул швейцару, глядя в пространство. Тот низко склонился.

Машина стояла за подъездом, шагах в десяти. Фары были зажжены, и от этого тьма вокруг казалась еще гуще. Капелькой крови выступал сигнальный фонарик сзади машины.

Шофер захлопнул дверцу, положил руку в раструбчатой перчатке на баранку и вежливо осведомился, куда ехать.

— К черту! — взвизгнул энергетик и повалился на подушки.

4

— Я сейчас словно после причастия... честное слово, как в отрочестве... — сказал Бунчужный Штрикеру в машине. — Мы как-то мельчим, суживаем проблемы. И вот почудился мне сегодня простор... Большая, настоящая жизнь...

Радостно возбужденный и редко столь откровенный, Бунчужный доверчиво взял Штрикера за отворот пальто.

Штрикер не ответил.

— Ты нехорошо сегодня выступал. Извини меня, но нечестно... Нечестно перед коллегами. Как выскочка! — сказал Штрикер строго, когда автомобиль, качнув на рытвине, повернул в тихую улицу.

Бунчужного словно кнутом стегнули. Он рванулся, и при свете фонаря Штрикер видел, что лицо земляка покрылось пятнами.

— Да, нечестно! Так нельзя выступать нам! — сказал еще строже.

— Кому это нам? — с трудом выдавил из себя Бунчужный:

— Нам, кому по праву принадлежит все!

— Не понимаю!

Тогда Штрикера прорвало:

— Как ты не поймешь, что индустриальным государством должны управлять мы? Мы должны быть хозяевами! Мы — старые ученые. Мы должны быть господами положения, а не кто-то. Мы — инженеры! Специалисты! И я говорю не от своего только имени. Есть люди побольше нас с тобой, которые точно так же смотрят на вещи. И здесь и — там! — Он ткнул рукой в пространство, что должно было означать — за границей. Он наклонился к самому уху и прошептал: — Во Франции... И в Америке... В Англии...

— Ничего не понимаю. Значит, надо было выступать, как Кобзин?

— Кобзин знает, что делает, а вот ты — нет!

— А я... я... плюю на него! — резко сказал Бунчужный. Радостное возбуждение его угасло.

«Как мало меняется человек в жизни... даже голос...» — поймал себя на мысли Штрикер. И ему представился вихрастый мальчишка, с которым он вместе работал на заводе.

— Но тебе сейчас не двенадцать лет! И ты работаешь не у Джона Юза.

Бунчужный зло сказал:

— На тринадцатой годовщине революции люди в воротничках и манжетах сидят за кустами, как махновцы, с обрезами в руках... Это ты считаешь нормальным?

— Истинно русский ученый! Идеалист! Эх... — сказал Штрикер и наклонился к уху Бунчужного, но, покосившись на спину шофера, сдержался.

Долго ехали молча.

— А ты, случайно, не заметил, что у Кобзина и его друзей сегодня лица будто похожи стали? На одно лицо все? Знаешь, я наблюдал: покойники все похожи друг на друга, — сказал Бунчужный.

Штрикер не ответил.

Дома им открыл дверь старик Петр.

— Как дела, юноша? — спросил Штрикер.

После столкновения с Бунчужным было неприятно пользоваться его гостеприимством. «Но не менять же квартиру сейчас!» — подумал с раздражением Штрикер, отшвыривая калоши.

— Дела наши — благодарение богу, Генрих Карлович!

Петр помог гостю снять пальто и подобрал калоши. Бунчужный, как всегда, разделся сам.

— С богом не воюешь?

Желтое, в мельчайших ромбиках, лицо Петра улыбалось приветливо.

— Не в наши годы воевать, Генрих Карлович!

— Чего ж не в твои годы? Вот Федор Федорович воевать со всем миром собрался! И никакие годы его не страшат!

Бунчужный быстро прошел в столовую.

— Как совещание? — спросила Марья Тимофеевна, видя по лицу мужа, что не все благополучно.

Бунчужный поцеловал ей руку и прошел в кабинет.

Марья Тимофеевна вышла навстречу Генриху Карловичу.

— Что случилось? — спросила она гостя.

Штрикер махнул рукой, приподнял брови и смотрел куда-то в пространство.

— Где Анюта, Марья Тимофеевна?

— Уехала с Лизой в город. Обещали вскоре вернуться. Что с Федором? — еще раз спросила она.

Штрикер сел на диван, но не сиделось. Он встал. Вслед громко запели пружины дивана. В аквариуме плавали рыбки, изящно пошевеливая газовыми шлейфами.

Он посмотрел на рыбок, низко наклонившись. Ему показалось, что на стекле сохранился отпечаток женских пальцев.

— Мы немного повздорили с Федором, — пройдет! Кстати, где он?

Марья Тимофеевна принялась разливать чай.

— Пожалуйте!

Генрих Карлович грузно опустился на стул, рывком придвинув его к столу. «Анна всегда поступала, как хотела. Но неужели хоть сегодня нельзя было не срамить перед чужими людьми?» — думал он, беспрерывно мешая чай и слишком громко позванивая ложечкой.

Марья Тимофеевна пошла в кабинет. Федор Федорович лежал на диване, подложив под голову бархатную подушечку.

— Не обращай внимания. У каждого своя жизнь. И своих взглядов другому не навяжешь! — сказала Марья Тимофеевна, разгадав настроение мужа. — Пойдем чай пить.

Бунчужный нашел теплую руку своей подруги.

— Нездоровится. Устал немного...

— Пойдем. И Анна Петровна сейчас придет.

Федор Федорович сел, причесал седой ежик волос тоненьким гребешком. Улыбка была жалкая, как у обманутого.

— Генрих, да?

— Генрих...

— Я догадалась... Он какой-то странный... И чужой...

— Ты меня прости... — начал Генрих Карлович, когда Бунчужный сел за стол. — Каждый сходит с ума по-своему. И упрямство... да, упрямство, конечно, ценная черта ученого. Но настоящий ученый никогда не теряет чувства реальности.

— Да будет вам, кушайте чай! У вас у обоих к старости характер начал портиться, — пыталась успокоить гостя Марья Тимофеевна.

— Мне нельзя стареть! — зло огрызнулся Штрикер.

«Но как он решился жениться на такой молодой женщине?» — подумал Бунчужный.

— Ты меня обидел, не скрою, — сознался Бунчужный. — Возможно, я не умею говорить. И теряюсь. Но с тобой не соглашусь. Никогда. От твоей «философии» дурно пахнет. И я рад, что был на совещании. Ты даже не представляешь, до какой степени рад...

— А почему бы тебе не переехать к нам, в Днепропетровск? Все ближе к родине. Получишь кафедру и так далее. Студенты у нас того... Нет настоящей профессуры. И вообще это не то, что было в наше время. Помнишь? Старый наш Горный имени Петра Великого?

— А ванадий?

— Что ванадий?

Штрикер усмехнулся.

— Снова обидишься. Но дело твое с ванадием, как говорят нынешние студенты, д о х л о е!

Бунчужный вытер лицо платком, совершенно так, как вытирал лоб после обхода лабораторий, когда неудачи шли по следам.

— Ты или ничего не понял в нашей новой жизни, или понять не хочешь. Скорее всего — последнее. Ведь если мы решим вопрос с титано-магнетитами, у нас откроются большие перспективы! Наконец дело даже не только в этом. У тебя я почувствовал что-то такое, что-то такое, чего я понять во всем объеме не могу. То-есть могу понять, но пока не хочу. Это было бы ужасно... Ведь не чужой же ты нам человек в самом деле...

Штрикер махнул рукой, искусственно захохотал и перевел разговор на прежнюю тему:

— С ванадием твоим, повторяю, ничего не выйдет.

— Какой ты колючий! Дай тебе власть! Чего только не натворил бы! — сказал он Штрикеру. — Дохлое! Нет, ты ошибаешься! В нашем деле, как известно, нужны три вещи: смелость, развод с супругой-традицией и вера в успех. О результатах моих работ ты читал в журнале?

— Читал. Ну и что же?

— Как что? Теперь мне надо ставить не опыт плавки, а плавку в производственном масштабе. Ведь лаборатория и производство — области различные не только масштабом работы или методикою процесса. Надо знать, дорогой коллега, диалектику!

Штрикер поморщился.

— Миллион рублей ты, Федор, все-таки сожжешь в печи, а деньги хотя и не мои, так ведь народные!

— Народные? Жалеешь? А я и не знал, что ты против моего способа выплавки титано-магнетитов. Ты — что? Сторонник соли и перца в металлургии?

Бунчужный встал. Он был расстроен, но не хотел этого показывать.

— Знаешь, Генрих, — Бунчужный подошел к креслу Штрикера, — мы давненько не виделись. Забыл я, как ты по-настоящему выглядишь. А вот на совещании присмотрелся. Борода у тебя диковинная! Честное слово! Такой бороды теперь на живом человеке не увидишь!

Штрикер вспыхнул:

— Хватит! Я еще не потерял рассудка! Желаю тебе успехов!

Бунчужный заходил по комнате. Потом, захватив сухарь, отправился к аквариуму.

Несколько ударов пальцем по стеклу, и к углу его собрались рыбки. Федор Федорович бросил крошки в воду.

— У них, я вижу, рефлекс на стук и еду выработан недурно! — заметил Штрикер.

— Как и у тебя на... старый режим!

Марья Тимофеевна улыбнулась. Открылись крепкие, немного желтоватые зубы, и все лицо ее, уже увядшее, в морщинах, сразу помолодело. Рассмеялся и Штрикер.

— А благоверной моей нет... — вслух подумал Штрикер.

После чая все уселись на диване.

— Если хотите, я расскажу вам о муравьях? — предложил Федор Федорович, чтобы не возвращаться более к прежнему разговору.

— А ты все еще возишься с букашками?

— Так вот... Очень интересны муравьи вида Polyergus rufescens. Это рабовладельческие муравьи. Они агрессивны и храбры. Дерутся один на один и с целой ратью врагов. Чертовски храбры! Воины хватают врагов за горло и пронзают их своими кинжалами. Заметьте, что это не аллегория.

— Какой ужас! — воскликнула Марья Тимофеевна громче, нежели следовало.

«А годы идут...» — подумал Штрикер.

— Иногда они учиняют самые настоящие империалистические войны, вторгаются в чужой муравейник и уносят с собой куколок...

Бунчужный подложил вышитую женой подушку под голову и, удобнее устроившись на широком семейном диване, незаметно гладил ее мягкую руку. Но хотя он говорил о муравьях, мысли против желания были далеко, и он всякий раз ловил себя на этом.

«Где же Анюта? — думал Генрих Карлович. — Ни дня, ни ночи покоя...»

— Из куколок выводятся будущие рабы. Несчастные уживаются со своими господами и нянчатся с ними, потому что в домашней жизни эти кровожадные воины абсолютно беспомощны. Они не могут самостоятельно питаться... При передвижении рабы тащат господ на своих спинах...

— Занимательно! — сказал Штрикер, чтоб не молчать.

— Твои муравьи, Федя, очень похожи на тебя, — заметила Марья Тимофеевна. — Не сердись! Но ведь и ты без меня и Петра абсолютно беспомощен. Ты даже не нальешь себе стакана чаю!

— Не хочешь ли ты сказать, что я типичный «рассеянный» профессор? Извини, но это не так! Я не верю, чтобы настоящий ученый мог быть рассеянным даже в быту. Я великолепно помню все, что делаю. И другие должны помнить. Я бы всех этих «рассеянных» лишал кафедры. Честное слово! Чтобы привести в чувство. А стакана чаю не налью себе не потому, что не умею, а потому, что в ту минуту я, вероятно, занят чем-нибудь поважнее.

В двенадцатом часу позвонили.

Вслед за Петром устремился в коридор Штрикер.

Пришли Анна Петровна и Лиза.

— Мы были в консерватории. Какой концерт!

Лицо у Анны Петровны было румяное, глаза блестели. Она и в самом деле была хороша, особенно рядом с худенькой, бледной Лизой, на щеках которой уже появились желтые пятна: она была беременна.

Штрикер обнял Анну и Лизу.

— А мы здесь о вас беспокоимся...

— Сейчас велю чай подогреть! — сказала Марья Тимофеевна вставая.

Анна Петровна отказалась от чая и решительным движением освободила свою руку, которую держал Штрикер.

— Хочется еще музыки, — сказала она, желая продлить радость сегодняшнего вечера. — Сыграемте, Лизочка, в четыре руки. — Она посмотрела на рояли. — Кстати, почему у вас два инструмента?

— Один наш, а другой соседей, — ответила Лиза.

В это время раздался звонок. В столовую вошел Лазарь Бляхер.

— Наконец-то! — без всякого упрека сказал он, обращаясь к Лизе, и стал знакомиться с гостями.

— Где же вы, мадам, пропадали? Я три раза звонил, а мне ответствовали, что мадам в бегах...

Анна Петровна с завистью посмотрела на Лазаря и Лизу. «Счастливые... — подумала она. — У них Ниночка. И вот ждут второго ребенка... И все у них общее. И любят друг друга...»

Она еще раз посмотрела на Лазаря. Он был высок, но не худощав, с резкими чертами лица, острым подбородком, немного больше, чем следовало, выдавшимся вперед. Это его как-то преждевременно старило. Когда он наклонился к руке Лизы и незаметно для других поцеловал, Анна увидела предательскую лысинку, проступившую среди очень еще густых и черных волос.

— Ну что ж, я согласна, давайте играть на двух роялях, — обратилась Лиза к гостье.

Когда женщины сели за рояли — Анна Петровна, как гостья, за новенький «Рениш», а Лиза за старый «Шидмайер», Штрикер наклонился к Бунчужному и сказал:

— Пойдем к тебе. Я все-таки решил кое о чем поговорить с тобой.

Штрикер взял под руку Федора Федоровича, протолкнул в кабинет и плотно закрыл за собой дверь. Голоса в столовой — она же была и гостиной — утихли. Хлопнула выпущенная крышка рояля, скрипнул винт табурета.

Наступила тишина, обычная волнующая тишина перед началом музыки. Потом Бунчужный услышал первые звуки. Играли концерт Грига, его любимую вещь.

— Так вот, вернемся к совещанию... — сказал Штрикер. — Кризис общественных отношений и тот тупик, в котором мы очутились...

— Постой! Минуточку... Как хорошо у них... Ты послушай! Как хорошо... Вот это слышишь? Лиза играет оркестровую партию. А вот Анна Петровна. У них совсем различно звучат рояли... И не потому, что один «Рениш», а другой «Шидмайер». Анна Петровна ведет игру строго. В сущности, так и надо. Красота говорит о себе без слов. Лиза — слишком эмоционально... И, пожалуй, чувственно... Откуда у нее это? И нельзя так! Нельзя так играть молодой женщине. Жене. Матери ребенка!

Бунчужный сидел в кресле, как-то весь подавшись вперед, словно стремился туда, куда звала его музыка.

— Какая музыка! — сказал Бунчужный дрожащим от волнения голосом, когда Анна Петровна вернулась к теме.

— Ты слышишь? Вот, вот это место:

Та-ла-ри-и...

Ту-ла-ти-и...

Сейчас! Ну, еще раз. Вот тема передается второму роялю. Слушай:

Та-ла-ри-и...

Бунчужный запел, но голос сорвался.

Штрикер понял — сейчас с разговором надо обождать. Так и сидели они оба молча, Федор Федорович — растревоженный, ушедший в себя, Штрикер — хмурый, злой. Каждый думал о своем.

— Знаешь, сегодня перед рассветом приснился мне Леша... — сказал Бунчужный, когда музыка кончилась. — Приснился Леша... Маленький... Босой... Бежит куда-то и меня с собой зовет. А я и хочу за ним бежать и не могу, ног от земли оторвать не в силах. А он уходит все дальше, дальше...

— Покойники, говорят, к дождю снятся, — отмахиваясь от дум, сказал Штрикер.

Кажется, музыка и его расстроила. Ему стало холодно. Он принес шарф и несколько раз обвернул им шею.

— Да, какая нелепость! Знаешь, в этом есть что-то глубоко трагическое. Я с большевиками, как известно, не в ладах, но твой Леша...

Бунчужный встал и каким-то другим, насмешливым голосом перебил:

— Не в ладах еще? Что же, они тебя обижают, бедненького?

Штрикер усмехнулся:

— Будем откровенны. И давай, наконец, поговорим по душам. Завтра я ведь уеду. А когда еще свидимся! Скажи, что ты у них нашел? Российская Правда с большой буквы все-таки не здесь!

— Ты примитивен, Генрих, упрям и... слеп! Возможно, я — плохой психолог, плохой политик, раскрыть и объяснить всего не сумею. Но факты передергивать не позволю. И издеваться над фактами не позволю! Хватит!

— О чем ты говоришь?

— Правда, настоящая, человеческая правда, именно здесь. Настоящая правда, а не выдуманная для оправдания ничегонеделания. И это я имею право сказать. После всего. Я имею право! Может быть, кровью своего Леши я приобрел это право...

Глаза вмиг стали красны и как бы припухли. Штрикер не решился нарушить молчания. Бунчужный несколько раз провел рукой по седому квадратику волос, по лбу.

— Да... — Он вздохнул. — Так вот... Надо только поглубже вдуматься во все, что совершилось с Октября и что совершается. Станешь ли ты, наконец, утверждать, что наука и прежде пользовалась таким уважением, как теперь?

Штрикер молчал.

— Станешь ли ты отрицать, что прежде науке препятствовали не только власть имущие, в порядке, так сказать, ведомственного вмешательства, но и сами господа ученые? С каким трудом пробивался родничок оригинальной мысли!.. Вспомни истории с Лобачевским, с Поповым, Седовым, Мичуриным, Циолковским, с нашим дорогим земляком Михаилом Константиновичем Курако! Если ты не в чинах да не в заслугах перед царем-батюшкой, разве мог ты выступить со смелой мыслью, найти поддержку? А те, кто в чинах да заслугах, как известно, со смелой, оригинальной мыслью не очень-то выступали. И идеи наших ученых крали иностранцы, крали самым наглым образом, выдавая за свои. Впрочем, нужно ли об этом говорить? Ты знаешь не хуже меня.

Штрикер вздохнул — губы его при этом уродливо оттопырились — и скучающе проговорил:

— Все это история! И к сегодняшнему разговору никакого отношения не имеет.

— Не имеет? А мой институт! Тысячи других научно-исследовательских институтов? А новые отрасли промышленности? Это — что? История? Разве в старой России была тракторная промышленность? Автомобильная? Авиационная? Станкостроительная? Химическая?

— Ты ослеплен, Федор! — перебивает его Штрикер.

— Нет, я знаю, что говорю. Я нашел свою Правду и никому ее не отдам! Слышишь? Никому!

— А я не верю. Кто в этом виноват? Значит, слабо работала жизнь для моей переделки, слабо работала ваша пропаганда!

— Если бы ты пожелал, жизнь работала бы на тебя!

— Предположим, что у нас теперь есть то, чего не было прежде. Предположим. Но ставил ли ты перед собой вопрос, какой ценой это добыто?

— Дорогой ценой! Знаю. Ценой тюрем и ссылок лучших людей России при царском строе. Ценой гибели многих лучших людей молодой республики в годы гражданской войны. Ценой смерти моего Леши... Ценой величайшего напряжения народа в годы разрухи, в годы восстановления. Но превозмогли все! Я не слепец! Видел, и, может быть, поэтому во сто крат мне дороже все, что приобретено такой дорогой ценой!

— Ты не о том...

— Нет, о том! Мы создаем сейчас огромнейшую промышленность на голом месте, — пусть и дорогой ценой. Но создаем. И создадим! Вопреки бешеному сопротивлению умирающих. Теперь скажи: где такой стройке, — я имею в виду стройку Союза, — где такой стройке прецедент в истории Запада и Востока? Если там создавалась промышленность, так за счет грабежа! Преподлейшего грабежа и угнетения покоренных народов. А мы создаем все сами, своим трудом, своим по́том, своей кровью. На этом наш рост не остановится. Мы обогащаемся огромными знаниями. Приобретаем опыт, а с таким опытом, ты представляешь, что можно сделать? Теперь никакое самое сверхграндиозное строительство не кажется мне невозможным. У нас есть люди и техника. И свои базы. Предстоит дальнейшее укрепление могущества страны. Мы от провокаций, от всяких интервенций не ограждены. Но к этому готовились. И еще лучше подготовимся. И если хочешь знать, ничего не хотел бы, как прожить еще лет двадцать, чтобы увидеть, какой станет жизнь. Думаю, будет она еще более благородной и разумной. И нам позавидуют соседи, как завидуют дряхлые, умирающие старики молодому, здоровому, сильному...

Штрикер нетерпеливо перебил:

— Так может говорить мечтатель, а не профессор с мировым именем!

— Но профессор — прежде всего гражданин своего отечества!

— Ты смешон, Федор! Ты походишь на безусого комсомольца. Мы сейчас на разных полюсах, как ни странно. А ведь десятки лет понимали друг друга. И вот вдруг...

— Да не вдруг! Ах, Генрих... с тобой тяжело... У меня впечатление: стою перед железной дверью. Стучу. Гудит она. Но не открывается... И я не пойму: как ты, выходец из рабочей семьи, пошел вспять? Против народа пошел? Что случилось? Неужели тебя царское правительство купило профессорством и ты, как раб, остался верен ему, вопреки всему?

— У меня свои взгляды на вещи. Мне кажется, что это ты идешь против народа, против логики, а не я. У меня трезвый ум. Я не мечтатель. Жизнь скоро рассудит, кто из нас прав.

— Жизнь уже рассудила! Мы отбили и первую интервенцию, и вторую, и третью. А ведь какую силу бросали против нас!.. И это ли не показатель нашей правды?

Штрикер сощурил глаза и долго рассматривал коллегу.

— Знаешь, после такого разговора тебе, ей-богу, не грех в партию податься! Обязательно вступай!

— Что ж, на это отвечу: о вступлении в партию пока не думал. Мне кажется, надо завоевать право вступить в партию. Мне ведь не двадцать лет. Чтобы вступить в партию человеку в пятьдесят с лишним лет, на тринадцатом году революции, надо сделать что-то большое, заслужить это право.

— Не готов, значит? Не заслужил?

— За пазухой я не держу камня!

— О, ты честен, как... — Штрикер подыскивал пример и, не найдя его, брезгливо махнул рукой.

— Ты — гость, — сказал Бунчужный, — но нельзя оскорблять и хозяина!

Он встал.

— Так... так... Разговору, кажется, конец... — Штрикер похлопал пальцами по колену.

— Ты утопаешь и меня хотел бы затянуть в трясину? Ты, Кобзин, вся твоя компания... О, я понял сегодня многое... — сказал с дрожью в голосе Бунчужный. — И мне противно стало. Я еще думал вначале, что ошибаюсь. А теперь, после разговора с тобой, стало ясно. Все!

— Однако не засиделся ли я? — фальшиво спокойным голосом сказал Штрикер. — Жаль, что нет ночного поезда...

Он вынул свою золотую луковицу, повертел ее в руках и, не глядя на стрелки, заложил снова в карман.

— Я хочу тебе добра. Верь, — сказал Бунчужный. — Порви со старым миром. Прими рвотное. Вырви всю эту дрянь, и станет легче. Тебя поймут, простят, если ты уже и увяз в трясине. Иначе...

— Что — иначе?

Бунчужный помедлил с ответом.

— Иначе будет плохо...

— Угрожаешь? — Он зло глянул Бунчужному в лицо.

— Не только угрожаю, но, если хочешь знать, приведу угрозу в действие!

— Ах, вот оно что!

Штрикер встал, заново обмотал шарфом шею, будто собрался вешаться, и, не простившись, вышел в столовую. Бунчужный посмотрел вслед, но не проронил ни слова.

ГЛАВА IV

1

Зимой, вскоре после совещания в ВСНХ, пронеслась по всей стране волна возмущения против новой вылазки врагов революции, вскрытой на процессе промпартии. Бунчужный ходил злой, ни с кем не разговаривал и избегал встреч даже с Лазарем Бляхером.

Кое-кто из вчерашних друзей и знакомых еще ходил, пряча нос в воротник, когда в институт нежданно прибыл ответственный работник ЦК.

Гость был исключительно предупредителен. Растерявшийся Бунчужный водил гостя по лабораториям, как ревизора, и объяснения давал, как представителю госконтроля. Представитель ЦК это понял с первых слов и, улыбнувшись, сказал:

— Давайте, Федор Федорович, запросто. Говорите, что есть, как другу. Успехи и неудачи ваши.

Бунчужный говорил о работах своих и учеников своих, о целях и задачах института, родившегося по указанию товарища Сталина; он рад случаю показать, чем ответил институт на внимание правительства...

— Тайгастрой — это комбинат широкого профиля, — сказал представитель ЦК. — Последние разведки обнаружили близ Тайгастроя еще и залежи титано-магнетитов. Что, если бы предложили вашему институту построить там печь, провести работы над получением ванадистых чугунов при таежном заводе? Ваше мнение, Федор Федорович?

— Мое мнение? — сказал он дрогнувшим голосом.

Это было то, о чем он думал, чем жил столько лет.

Бунчужный почувствовал, как кровь прилила к лицу и не отходила.

— Мое мнение? Я готов хоть сейчас уехать в тайгу и заняться строительством экспериментальной домны! Я считаю, что только такому заводу, как Тайгастрой, — он поправился: — такому предприятию, как Тайгакомбинат, как никому другому, уместно заняться и моей проблемой. Ванадистые чугуны, ванадистая сталь — еще одна, так сказать, звездочка в этом замечательном таежном созвездии производства специальных сталей. Но... смею ли рассчитывать?

— Ну вот. Мы, кажется, с вами договорились. Вы получите возможность построить доменную печь и организовать филиал своего института при Тайгакомбинате. Ведь это очень, очень перспективное предприятие. Что вы скажете?

Весной тридцать первого года короткая служебная записка из секретариата товарища Сталина решила все...

Ее доставили поздно вечером. Профессор, приказав никому не говорить, что он в институте, немедленно вызвал зятя в кабинет.

Одного того, как профессор шагнул навстречу, Бляхеру было достаточно... Профессор протянул записку.

Ночь прошла незаметно. Потом, никого не тревожа, они потушили свет и, взявшись за руки, шли сумрачным коридором, вытянувшимся перед ними, как труба. Круглое окно в конце коридора походило на объектив исполинского телескопа. Они остановились, удивленные пришедшим одновременно сравнением, и смотрели, как мерцала в небе голубая звезда...

После этой ночи все казалось иным. Вероятно, тогда же впервые в жизни они подумали о том, что к радости, в сущности, надо так же привыкать, как и к печали.

— Зайдемте ко мне! — пригласил профессора Бляхер.

— А Лиза? Ниночка? Мы разбудим их.

— Пойдемте!

Он открыл своим ключом входную дверь. На цыпочках прошли из коридора в кабинет. Но Лиза услышала.

— Ты, Лазарь?

— Я.

— Почему так поздно?

— Я не один...

— Дед?

— Я... я... Спи, спи, дочка!

— Что случилось?

— Ничего. Спи!

Лазарь подвинул Федору Федоровичу кресло, сам сел напротив. Кабинет зятя больше походил на техническую библиотеку: вдоль четырех стен были полки, сплошь занятые книгами, папками, альбомами, и сидеть здесь, среди этого богатства, Бунчужному доставляло особое удовольствие. Переполненные счастьем, оба не решались нарушить молчание.

Вошла Лиза, в пижаме, встревоженная.

— Нет, в самом деле, что такое? Что случилось?

Лазарь взял за руку и привлек Лизу к себе.

— Мы строим свою домну!

— Что ты говоришь? Есть решение правительства?

— Есть! Строим на площадке Тайгакомбината!

И он рассказал обо всем, что произошло.

— Я счастлива! Поздравляю вас. Папочка, я счастлива!.. Родные мои...

Она прижалась к отцу.

— Ну, я пойду... — сказал немного спустя Федор Федорович вставая. — Боже мой...

Он вздохнул и снова, обняв Лизу, прижал ее к груди.

Потом прошел в спальню, наклонился над постелью Ниночки.

— Девочка моя... Твой дед — счастливейший человек в мире. — Поцеловал в плечико ребенка и стоял несколько минут не двигаясь.

Было шесть часов утра. Федор Федорович вышел на крыльцо.

Моросил дождик.

По лицу Федора Федоровича потекли тяжелые капли, седой квадратик низко остриженных волос стал совсем алюминиевым, шляпа обмокла в руке.

Он стоял на крыльце с обнаженной головой и смотрел в небо, по которому, как льдины в талом озере, кружились почти на одном месте облака. Они скрывали восход солнца, но алая полоса ширилась с каждой минутой и все чаще прорывались лучи на землю.

Тогда ко всему, что пришло в эту памятную ночь, прибавилась еще одна радость. Он не видел восхода солнца лет десять!

Согбенный от навалившегося счастья, но весь внутренне собранный, профессор сошел с крыльца. Он пошел вдоль ограды и смотрел вокруг себя с не испытанным прежде любопытством. Чешуйчатая рябь ходила по лужам, из-за строившегося дома тянуло ветерком, пахнувшим сосновыми опилками, мостовая дымилась. У ног Бунчужного запрыгали саговые шарики, но в ту же минуту прорвалось солнце, стало необыкновенно светло, заблестели крыши, словно их окрасили лаком.

Из гаражей выходили первые автомобили, оставляя на асфальте рубчатые узоры шин.

Федор Федорович зашел в сквер. Весенняя липкая грязь облепила калоши. Вытаскивая ногу из глины, пришлось придержать калошу рукой. По дорожке разлились игрушечные пруды: в них отсвечивалось небо и купалось раннее солнце. Профессор вытер о полу пальто испачканные глиною пальцы и повернул к выходу. Но ехать в трамвае этим утром не мог. Он покинул вагон и снова брел медленно, рассматривая все так, словно держал перед глазами лупу.

Он видел, как на крючьях поднимали влажные гофрированные шторы, с нависшими на них каплями, при нем вкладывали отшлифованные от носки в карманах ключи в поржавевшие за ночь отверстия замков, его обнимали теплые потоки воздуха, устремлявшиеся вслед за распахиваемыми дверями магазинов.

Шторы, теплый воздух, нежные зеленые царапины на стекле витрин и все многообразие деталей нужны были теперь, как никогда. Он радовался малейшему поводу и внимание свое отдавал всему, на что падал взгляд.

Благообразный старик низко склонился. Федор Федорович полез в карман и высыпал мелочь на свою шершавую и желтую от кислот ладонь; схватил одну монетку, прибавил вторую, но поймал себя на счете.

Старик склонился ниже.

Бунчужный покраснел. Он сунул все, что имел, оторопевшему человеку, отскочил в сторону и скрылся в ближайшем магазине. Это оказался цветочный магазин.

Девушка расставляла вазончики. Она посмотрела на посетителя, не отрываясь от своего дела. Он не знал, что ему надо, и ему предложили корзину, завернутую в хрусткую бумагу.

— Вам ведь ко дню рождения? Это самый лучший подарок! — сказала девушка, мило улыбнувшись.

«Ко дню рождения...»

Он нес подарок перед собой на почтительном расстоянии, боясь измять и испачкать: бумага была слишком бела и нежна, а девушка сказала, что цветы надо нести осторожно.

Прогулке настал конец. Бунчужный сел в такси. Дома Марья Тимофеевна выбежала на звонок. Она не спала ночь, звонила к Лизе, в институт и на завод; ей ответили, что профессор ушел; она звонила в институт неотложной помощи Склифасовского, — куда угодно... Даже в милицию...

— Но что случилось?

— Машенька, очень хорошо все, замечательно! Подожди, я сейчас!

Бунчужный протянул ей корзину с цветами.

— Ко дню рождения!

— К какому рождению?

— Моему! Твоему! Нашему!

— Ничего не понимаю!

Федор Федорович как был, в пальто и в калошах, прошел в кабинет. Стоя, он сделал запись всего того, что должен был взять с собой в дорогу, словно уезжал сейчас.

— Ванадистые чугуны из титано-магнетитов мы все-таки получим, Маша! — приглушенно, не своим голосом, сказал он. — Случилось самое большое в нашей жизни...

Федор Федорович посмотрел жене в лицо.

— Ты поняла?

— ?..

— Я строю свою домну!

Он встал к обеду с измятым лицом, с мешками под глазами и позвонил на завод. Лазарь Бляхер, продолжавший, несмотря на бессонную ночь, вести работу на заводе, сообщил, что очередной опыт дал те же результаты.

Сомнений не оставалось: дело в шихте и высоко нагретом дутье.

А вечером профессор, вернувшись из института, застал в столовой Анну Петровну.

Бунчужный от неожиданности остановился на пороге.

Бледная, в клетчатой шерстяной кофточке, она выглядела девушкой и совсем по-другому, чем в предыдущий приезд.

Анна Петровна поднялась навстречу Бунчужному.

— Я приехала... У нас горе... Вы должны помочь... Генрих арестован...

— Уже арестован? — Бунчужный покраснел, но тотчас справился с волнением. — Что ж, этого следовало ожидать...

— Федор Федорович, неужели Генрих дошел до вредительства? Не могу этого допустить... Может быть, вы знаете больше меня! Может быть, ему надо помочь? Вы же друг его...

— Был. Поэтому я и сделал все, что нужно было сделать настоящему другу. А враг ли он, там разберутся. И не советую вам вмешиваться в это дело.

— Я давно чувствовала, что он чужой. И не только мне. — Глаза ее налились слезами.

Бунчужный приложил ее руку к своей груди.

— Верьте мне, дорогая, если в нем осталось что-то честное, хорошее, он поднимется. Он станет настоящим человеком.

2

Хотя объем строительства и проектировочные работы не были окончательно утверждены по вине бесчисленных комиссий, Гребенников решил взять ответственность за последствия на себя и велел рыть котлованы под домны, каупера под мартеновские печи и приступил к стройке других цехов. В тайниках души он рассчитывал таким путем скорее вызвать явных и тайных врагов стройки на реакцию, как вызывает врач раздражающим средством глубоко запрятавшуюся болезнь.

«Поставлю их перед фактом, пусть реагируют!»

Это был правильный расчет, и результаты очень скоро сказались.

После возвращения Гребенникова на площадку все почувствовали, что приехал х о з я и н, и многое из того, что не двигалось прежде с места, покорно пошло на поводу.

В глубине души Журба не раз признавался, что кое-что «прошляпил», что в его работе, пока Гребенников отсутствовал, сказывалась кустарщина, что он, как путеец, увлекшись строительством железной дороги, многое пустил на самотек.

Площадка все более и более оттесняла тайгу, вторгаясь в девственный край. Вдоль и поперек изрезали ее котлованы; поднимались стены цеховых зданий. По узкоколейке рабочие беспрерывно подвозили с кирпичных заводов огнеупор и строительный кирпич, складывая под навесы близ доменного и мартеновского цехов. Грохотали бетономешалки, камнедробилки. В подсобных цехах устанавливались агрегаты. Одновременно велось строительство социалистического города: воздвигались многоэтажные здания, разбивались участки под площади, скверы. Часть таежного леса по обоим берегам реки Тагайки Гребенников решил сохранить: здесь, в центре города, должен был быть огромный парк культуры и отдыха.

Все эти многочисленные работы совершались в том беспрерывно нарастающем темпе, который свидетельствовал, что на строительстве знают цену планированию и умеют руководить.

— Товарищи, — сказал однажды секретарь крайкома Черепанов, — он часто приезжал на площадку и был в курсе всех дел, — не пора ли от котлованов перейти к фундаментам и монтажу?

— К этому мы уже подготовились, — ответил Гребенников.

На производственном совещании подсчитали силы и решили как можно скорее приступить к кладке фундаментов под первую доменную печь-гигант и под первую мартеновскую печь. Выделили людей и материалы. В сознании руководителей комбината это должно было символизировать переход от подготовительных работ вообще к конкретному строительству ведущих цехов, а значит и к новому этапу стройки, — к конечной цели. Мера была тем уместней, что подготовительный период слишком затянулся и у некоторых строителей стало складываться мнение, что все здесь, в глухой тайге, одними котлованами и кончится.

— Подберем в бригаду бетонщиков самых толковых, честных ребят. Предоставим им честь залить первый кубометр бетона в фундамент первой печи, — сказал Гребенников.

Журба вызвал к себе Женю Столярову, — она была комсоргом доменного цеха.

За год, проведенный на площадке, Женя сильно загорела; порыжели даже волосы ее, особенно концы кос, которые она как-то по-особенному закладывала вокруг головы. Девушка окрепла, возмужала и выглядела очень хорошо, хотя оставалась такой же тоненькой и подвижной.

В отношениях между Николаем и Женей существовала скованность. Он ничем не мог это объяснить. В его глазах Женя оставалась чудесной молодой девушкой, почти подростком, и к ней у него были самые добрые, братские чувства. Но, кажется, эти добрые, товарищеские чувства и составляли источник каких-то слишком сложных переживаний Жени. Прямая и непосредственная, она держалась с Николаем стесненно. Он это видел, но ни шагу не сделал, чтобы прояснить отношения и вернуть девушке то хорошее, что у них родилось, когда ехали тогда через тайгу.

— Так вот, Женя, — сказал он, — будем класть фундаменты под первую домну и первый мартен. Кого бы нам в бригаду бетонщиков перевести? Заложим мемориальную доску. Почетное дело!

Женя назвала Яшу Яковкина, Пашку Коровкина, Старцева.

— Надо объявить об этом на площадке! Пусть все знают — и землекопы, и каменщики, и арматурщики, и бетонщики, что приблизился ответственный период, — сказал Журба. — Побеседуй с народом по своей линии, а я — по своей.

Котлованную работу закончили 20 июля, на другой день с утра начали подвозить к домне № 1 бетономешалки, бочки с цементом, щебенку, лес для опалубки, установили циркулярную пилу, подвезли арматуру.

— Ну, как оно, Яша? — спросила Женя Яковкина, переброшенного из бригады землекопов к бетонщикам.

— Да что? По правде сказать, думал, на этих котлованах и кончится... Котлованы да котлованы, а завода как не было, так и нет...

— Маловерный Фома! — ответила Женя.

— Так это было прежде, — оправдывался Яша, пощипывая свои жиденькие усы.

Первого августа часов в двенадцать дня на площадке появился секретарь крайкома Черепанов. Журба велел спешно соорудить трибуну. Созвали народ.

Пришел инженер Абаканов — он вел геодезические работы на строительстве соцгорода. Клетчатая рубаха была у инженера широко распахнута на груди, на самой макушке лихо сидела тюбетейка.

— Ну, что тут? — спросил он Женю.

— Не видите?

— А поласковее нельзя по сему поводу?

Он вдруг наклонился к Жене и, делая отчаянное лицо, прошептал:

— Год томления и любви безнадежной...

Женя расхохоталась.

— «Я не для вас, а вы не для меня!..» — тихонько пропела, наклонившись к инженеру.

— И очень жаль!

— Хватит вам! Как вы не понимаете, что сейчас состоится самое большое на площадке!

Женя посмотрела на Абаканова суровыми глазами.

— Я-то не понимаю? Кто же тогда понимает? Я, может, с радостью сел бы сейчас вон туда, в бадейку с бетоном, и лег в фундамент домны...

— Вместо мемориальной доски?

— Вместе с доской. На память векам...

— Подумаешь, память! — фыркнула Женя. — Нашли бы какие-то кости и подумали, что это питекантроп...

— Эх, Женька, Женька, хорошая ты девчурка!

Абаканов пошел к рабочим.

Вскоре начался митинг. Выступали Гребенников... Черепанов, Журба, Старцев. Несколько слов сказал Яша Яковкин:

— Товарищи! Нам, комсомольцам, выпала большая честь: заливать под фундамент первой домны-гиганта первый кубометр бетона. От имени комсомольцев и молодежи разрешите заявить, что эту высокую честь мы оправдаем и дальше!

Ему зааплодировали.

Затем Черепанов, Гребенников и Журба подняли на трибуну мемориальную доску. С волнением Журба громким голосом прочел вырезанную на века надпись:

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

1 августа 1930 года, на тринадцатом году Великой Октябрьской социалистической революции, здесь, по решению Правительства Союза Советских Социалистических Республик, заложен металлургический комбинат.

Да здравствует великая, непобедимая партия Ленина — Сталина!

Да здравствует победа коммунизма!»

В глубокой, торжественной тишине Черепанов, Гребенников, Журба и Женя Столярова понесли мемориальную доску вниз, на дно котлована, и уложили ее в ящик. Затем Гребенников приказал заливать бетоном фундамент. Наполнили первую бадью. Крановщик медленно поднял бадью повыше, чтоб ее видели все собравшиеся на митинг рабочие и инженеры. Она висела на тонком тросе, расцвеченная солнцем, в хрустально-чистом воздухе и чуть подрагивала, словно живая.

Так же медленно крановщик опустил ее вниз. Бетон лег на мемориальную доску. Народ запел «Интернационал»...

О закладке доменной печи составили акт, послали телеграммы правительству и в наркомат. Настроение у всех было приподнятое. Гребенников приказал отделу рабочего снабжения отметить этот праздничный день лучшим обедом. В красных уголках и в клубе провели беседы, выступила художественная самодеятельность.

После окончания фундамента огнеупорщики приступили к кладке лещади. Жизнь домны зачалась.

И вдруг телеграмма: перенести цеховые сооружения с одного конца площадки на другой, пересчитать фундаменты печей, сменить материалы конструкций. И угроза отдать под суд за самоуправство.

— Ничего не понимаю! — признался Журба. — Кто мог подсунуть заму на подпись такую бумажку? Ведь он занимается химией!

Гребенников молчал.

— Надо поехать в Москву, к Серго! — сказал Журба. — Покажешь телеграмму. Доложишь сам, минуя посредников, что успели мы сделать и что нам нужно. Но... неужели эта телеграмма — только недоразумение?

Гребенников спрятал ее к себе в бумажник.

— Не будем пока говорить об этом никому. А в общем, как тебе нравится: перенести цехи! Пересчитать фундаменты! Очухались, а? За проволочку под суд не отдают, а вот за инициативу — пожалуйста! Нет, этот номер не пройдет!

Зима близилась, требовалось сделать до холода возможно больше.

Гребенников чувствовал обострившуюся ненависть ко всем этим оппозиционерам, отщепенцам, готовым на любую подлость, и испытывал жгучую злость, всегда появлявшуюся в нем, когда натыкался на препятствия, устранить которые своими силами не мог.

Вскоре ударили морозы, однако строительство продолжалось в том же все возраставшем темпе. Уже выложили лещадь доменной печи, клепали кожух шахты, строили мартен, прокатный цех. В работе даже ощущался вызов, словно люди еще раз хотели сказать, что вот, несмотря ни на какие препятствия, они строят и будут строить дальше, строить при любых условиях, и покажут всему миру, зачем и для чего начат великий поход за индустриализацию.

После тягостного раздумья Гребенников, однако, решил, чтоб не подвергать людей и строительство риску (ни у кого не было опыта стройки при пятидесятиградусных морозах), несколько сократить бетонные работы. Большую часть людей он перебросил на строительство соцгорода, чтобы уже весной рабочих и инженеров переселить из временных бараков в красивые, благоустроенные дома.

После этого он уехал в Москву.

3

Ветер гуляет по крыше, гудит жесть, вся в морозных звездочках, словно оцинкованная. Коснись голой рукой, не оторвешь: тотчас прилипнет прочно, будто клеем прихваченная. На ребятах меховые рукавицы, полушубки, валенки, меховые шапки с длинными хвостами. Только и видно, что красные носы да глаза, опушенные кружевом инея. От дыхания на груди у каждого отросла предлинная седая борода...

— Артисты!.. — кричит Яша Яковкин кровельщикам соседнего дома. — Скоро перед нами лапками кверху?

— Жильцы! Не больно носы дерите! Как бы мы по ним не настукали! — отвечает Петр Старцев.

С крыш обоих зданий открывается на много километров вокруг тайга. Видно, как просеки разрезали ее на квадраты.

На проспекте Сталина уже поднялись первые дома: бригада Яши Яковкина заканчивает кровельные работы главного корпуса рабочего городка; на стройке их называют поэтому «жильцами»... Петр Старцев строит клуб; его ребят зовут «артистами».

Между «артистами» и «жильцами» идет азартное соревнование. Их перебросили с площадки завода сюда, на строительство соцгорода, после того как ударили морозы, прервавшие работу в доменном цехе.

Напротив клуба и жилого дома заканчивается стекление и внутренняя отделка огромного корпуса учебного комбината. Здесь, на стройке комбината, работают коренные «гражданцы», — хватко, напористо, без шуток и прибауток. «Промышленники» же любят покрасоваться. Порой с жилого дома и клуба летят к зданию учебного комбината прибаутки. Сейчас на отделочных работах стоит бригада Тани Щукиной.

В соцгороде ее хорошо знают. Курносенькая, большегубая, в веснушках, она чем-то по-женски мила, и к ней липнут ребята, как осы к меду.

— Вам бы в монастырь, девчата! — кричит Петр Старцев.

— Уж больно тихи! — поддерживает его Яша Яковкин.

— Шумят пустые бочки! — кричит с лесов Таня, бригадир девичьей бригады.

Раздается дружный девичий смех. Таня идет к шахтному подъемнику. Она в желтом тулупчике. Одета, как парни, только по движениям, да походке, да еще по чему-то неуловимому видно, что это женщина.

Эх, Таня, Танюша, Татьяна моя!

Вспомним, припомним мы лето... —

поет Яша Яковкин, но морозный ветер резко обрывает пение. Яша кашляет громко, не в силах остановиться.

— Подавился! — кричит Щукина, и по голосу слышно, что она довольна.

Яша продолжает кашлять, согнувшись низко и прикрывая рот теплым мехом только что вывернутой рукавицы. Сквозь кружево оснеженных ресниц проступают слезинки. Они тотчас исчезают на морозе. Лицо Яши становится от натуги багровым.

— Будто стакан спирту хватил... — сквозь силу выдавливает он из себя фразу и снова с азартом начинает стучать молотком по листу кровельного железа. Ловко, как настоящий кровельщик, он загибает край, делает «замок» и вместе с ребятами подгоняет лист к соседнему.

В морозном воздухе слышится звонкое перестукивание.

Таня! Танюша! Татьяна моя! —

начинает свое Яша.

— Брось, Яшка! Смени пластинку!

Ей становится смешно от своих же слов, и она прыскает.

— Принимай, Татьяна! — кричат снизу.

— Давай, давай! Чего разоряешься? — грубо отвечает она, перегибаясь вниз.

Электромотор включен. Слышно приятное гудение. В узкой шахте, напоминающей лифт, ползет ящик. Все выше и выше. В нем — известь. Ее быстро выгружают и в ведерках уносят внутрь помещения. Там в чугунных печках весело пылает огонь. Зимой особенно приятно смотреть на пламя. Печки розовые и как бы просвечиваются насквозь. Из синих труб, пропущенных через окна, цедится редкий дым.

— Хорошо им! А вот на крыше поработай... на ветру... в тридцатиградусный мороз! — жалуется Сенька Филин, парнишка с маленькими, как пуговки, глазками. Он недавно приехал из Симферополя.

Он ежится, жмется и кажется жалким. Но это как раз и вызывает злость у Яши.

— Дрожи! Пока дрожишь, не замерзнешь!.. — зло говорит он и хлопает Сеньку по спине. — Теленок!

— Сколько листов выложили, артисты? — кричит Яша Яковкин соседям.

— А вы сколько, жильцы?

— Мы не считали.

— И мы не считали.

— «Эх, Таня, Танюша, Татьяна моя!..» — поет уже про себя Яша, и новый лист ложится рядом.

Крыша к концу рабочего дня будет настлана.

— Пойду погреться... не выдержу... — просится Сенька, с опаской поглядывая на бригадира.

— Будет перекур, все пойдем!

Сенька ползет по кровельному железу. Лист скользкий. В руках у парня еще нет сноровки, работает туговато, затрачивая много сил. Он с завистью смотрит в окна учебного комбината. За стеклами — девушки. Они белят стены, красят оконные рамы, двери, циклюют полы. Весело горят камельки. Из труб резко устремляется вверх дым. Кажется, что он просто вбит в небо.

«Завалиться бы на печь... в жаркую избу. Чтоб испарина прошибла...» — мечтает парень, все больше и больше дрожа.

Ветер начинает крепчать. На железе все больше морозных звезд. Они очень красивы и не повторяют друг друга своим узором. Яша чувствует, что и ему невмоготу. Нос, того и гляди, из красного станет белым. Прощай тогда!.. Да и руки задубели: концов пальцев не чувствуешь. Тупые какие-то, словно обрубки, и чужие...

— А ну, ребята, пошли!

Команда подана. Все бросаются с крыши к лестничке, ведущей на чердак. Толкая друг друга, спускаются на пятый этаж. Сразу становится тепло. Не гудит ветер, не скребет по лицу.

Ребята вынимают кисеты, баночки от монпансье, сложенную во много раз газету. Закуривают, бродят из комнаты в комнату.

В одних квартирах стены уже выбелены. Новые двери желтеют приятным цветом. До них еще не добрались маляры. В других квартирах идет побелка. Остро пахнет разведенной известкой. Пол запачкан. Кажется, что его и не отмоешь. А вот здесь идет счистка пола: из-под цыклей летит мелкая стружка. Но есть квартиры, где уже все готово: и двери, и окна выкрашены, по стенам накатаны альфрейные узоры. В ванной комнате хочется напустить в сияющую белизной ванну воды, искупаться. Во всех комнатах светло, как-то особенно светло от солнца, морозного воздуха, снега.

— Такую бы квартирку отхватить! — говорит Сенька Филин, умеющий ценить вещи.

— Заслужишь — отхватишь, — отвечает Яша Яковкин и думает: «Я сам добиваться буду... Может, самостоятельную квартирку и не дадут мне — одинокому, но комнату дадут. Обязательно!»

Минут через двадцать Яша спрашивает ребят:

— Обогрелись?

— Руки вот... не отошли еще, — вздыхает Сенька.

— На работе отойдут! Айда, ребята! Пошли! Надо нажать. Пока мы перекуривали, Старцев вперед выскочил на пять листов! Я уж у них побывал.

Бригадир выходит на лестницу и, как в прорубь, ныряет в морозный воздух, разлитый на крыше высокого дома. За бригадиром идут остальные.

— Ребята! Хоть и прохладно здесь немного, да сдавать не имеем права! Всем холодно, а у Старцева работают лучше! Отставать нам не к лицу!

4

Приехав в столицу, Гребенников позвонил в приемную председателя ВСНХ. Встреча назначалась на утро. Он отправился в гостиницу и там, в тишине, которая всегда присутствует в хороших гостиницах, Гребенникову после рабочей площадки стало не по себе.

Утром, едва свет скользнул в окно, Гребенников вскочил с постели.

«Проспал!»

Нет! Он не на площадке, а в Москве. Семь часов.

Достал из френча блокнот, записал задания на день. Оставалось много свободного времени. Он сжал кулаки и проделал «вольные движения». Потом вышел в коридор. Одна стена была сплошь из стекла и выходила на узкую площадь, застроенную новыми высокими домами, вдоль которых тянулись провода. Опушенные инеем, были они толсты, как канат. Резвая галка, держа в клюве корку хлеба, села на провод, показав свой пепельно-голубой затылок. Из-под лапок птицы посыпался снежок; галка пересела на крышу и, оглянувшись, принялась за еду.

После завтрака в гостиничном ресторане Гребенников шел по улицам, испытывая ту особую радость, которую так остро знают советские люди. Радость заключалась в том, что он видел, как расцветала Москва, как росла, хорошела, перестраиваясь, реконструируясь, как преображался ее облик, как входило в нее новое, рожденное Октябрем, неповторимое и немыслимое ни при каком другом строе.

Он шел по улицам с чувством человека, знающего, что какая-то частица и его жизни была отдана этому преображению великого города, что и он, если не прямо, так косвенно, участвовал во всех стройках всего Союза, нес за них ответственность и, значит, мог отнести за свой счет и успехи.

Мечта превращалась в действительность, и сама действительность становилась мечтой...

Сейчас он встретится с Серго. Целая полоса жизни была связана у Гребенникова с Орджоникидзе — с этим замечательным человеком, большим его другом. После ухода из Одессы еще в девятьсот пятом Гребенников работал в подполье в Баку, Питере, Москве, Варшаве, пока не выследили. Судили. Сидел в Бутырках. Потом этапом пригнали в деревушку Потоскуй, Пинчугской волости, Енисейской губернии. Везли небольшую группу в лодках по Ангаре. Это было в июле девятьсот девятого.

Домик в деревушке Потоскуй, встреча с Серго, приговоренным к вечной ссылке в Сибирь, общение с политическими ссыльными, жившими в соседних деревушках Погорюй и Покукуй, — каторжные имена носили даже поселки! — письма, споры при коптящей лампе, дерзкий побег Серго в лодке по бурной, злой Ангаре...

Он вошел на Красную площадь.

Морозное утро опушило карнизы мавзолея. На зубцах кремлевской стены лежал снег. Голубым светом сияли ели.

Сняв шапку, несколько минут стоял в благоговейной душевной тишине.

Потом захватил со столбика горсть снега и нес его на рукавице, любуясь игрой света в кристалликах.

Гребенников вошел в комендатуру ВСНХ. При нем внесли пачку свежих газет. Он попросил «Правду». И первое, что увидел, — это заголовок через полосу:

Д е л о  п р о м п а р т и и!

В один миг прочел сообщение прокуратуры, первые следственные материалы.

«Так вот оно что! Бесконечные экспертизы! Путаница! Палки в каждом колесе! — подумал со злостью и ненавистью. — Попались, голубчики! Интересно, однако, как поведут себя правые и «левые» капитулянты? Не связали ли они себя и с «промпартийцами»?»

Он вошел в кабинет, когда Орджоникидзе кого-то пробирал.

Гребенников попятился было назад, но Григорий Константинович кивком головы пригласил зайти и указал на кресло возле своего стола.

— Ты мне на промпартию не ссылайся! Что натворили эти мерзавцы, мне хорошо известно без тебя. Лучше скажи, кто вам там поотвинчивал головы и приставил черт знает что? Полгода люди барахтаются, как курица в пыли перед дождем. Суета. Бестолковщина. Беспечность. А теперь ссылаетесь на промпартию.

Резко жестикулируя, Серго ходил по ковровой дорожке, между дверью и письменным столом. В красном, потном человеке, которого пробирал Орджоникидзе, Гребенников узнал директора одного крупного новостроящегося завода.

— Нет, ты пойми, — обратился Серго к Гребенникову, — я был у них полгода назад и был на днях. Ничего не сделали. Была бестолковщина. Осталась бестолковщина. И грязи у них столько, что ног не вытащишь. А рядом стоят чистенькие мусорные ящики! Где грязь, дорогой товарищ, там нет порядка, нет дисциплины, не может быть настоящей работы. Пойми, товарищ, что мы люди практические. Если партия решила затратить миллионы на строительство вашего завода, значит партия знает, что должен дать стране ваш завод. И вы должны это хорошо понимать. Пятилетняя программа колхозного строительства выполнена за два года. Товарная продукция колхозов выросла более чем в сорок раз! Вдумайтесь в это! Советская власть опирается уже не на одну социалистическую промышленность, а и на социалистический сектор сельского хозяйства. Это надо глубоко понять. Раз поймете, то и работать будете лучше. Колхозное хозяйство не может расти и развиваться на старой технической базе. Колхозному селу нужны машины. Первоклассные машины. Тракторы в первую очередь. Комбайны, сеялки, грузовые машины. Колхозникам многое нужно. И мы обязаны дать.

Орджоникидзе подошел вплотную к директору завода.

— Вы не должны рассматривать свой завод как свой завод только. Ваш завод — один из рычагов политики, один из рычагов управления экономикой страны. Через ваш и другие заводы осуществляется политика советской власти. Дело ответственное. Вот почему нужно, чтобы вы хорошо работали.

Серго задумался.

— У вас есть хорошие люди. Ударник Малышев, например. Чем плох? А слесарь Евдокимов? Я видел, как работала молодежная бригада монтажников Зеленюка. Вот люди! Они хотят победить трудности. И победят! Я был у них, Гребенников, на субботнике. Дух захватывает от радости. Разве в буржуазной стране рабочие пошли бы на субботник после трудового дня? А у нас идут, потому что народ строит социализм, народ хочет жить по-человечески и знает, каким путем можно к этому притти. И у каждого советского человека живет в сердце высокая мечта. Без мечты нет советского человека!

Григорий Константинович провел рукой по красивому своему лбу, поправил «чумацкие» усы, навернув их на палец.

Хотя Орджоникидзе «распекал» директора машиностроительного завода, Гребенников также вскоре покраснел... Те же грехи находил он и у себя, на Тайгастрое... И почти все, что относилось к директору, он мог отнести в известной степени и к себе...

— Вы поймите, товарищи, — Серго обратился к обоим, — Бухарин со своей «школой» считает, что нынешние темпы развития промышленности непосильны для страны. Он говорит, что надо равняться на узкие места. Нехватает рабочей силы — равняйся на эту нехватку! Нехватает стройматериалов — равняйся на эту нехватку! Но нам думается, что с таким «равнением на-пра-а-во!» далеко не уйдешь!

Гребенников и директор завода улыбнулись.

— У вас обоих нехватает ни стройматериалов, ни механизмов, ни квалифицированной рабочей силы, Нехватает всего этого и на других стройках. А мы считаем, что надо поднатужиться. Один наш рабочий должен заменить троих. Один инженер — пятерых. Если мы выполним пятилетку в четыре года, то совсем другие перспективы откроются перед нами. Надо, товарищи, подхлестывать себя и других. Время не ждет. Правые с Рыковым требуют двухлетки, разбитые, но недобитые троцкисты требуют снять лозунг «Пятилетка в четыре года»! Можем ли мы пойти на это? Нет. Не можем. Если мы пойдем по этому пути, нас, захлестнет отсталость. А отсталых били и бить будут! Так постоянно говорит нам, хозяйственникам, товарищ Сталин. Товарищ Сталин очень обеспокоен положением в машиностроительной и металлургической промышленности. Очень обеспокоен.

Серго остановился против карты Советского Союза и несколько минут рассматривал ее.

— Так вот, — обратился он к директору завода, — ты можешь ехать домой. Часть материалов тебе дадим. Выделим людей. Но, имей в виду, будем требовать работы. И на вредительство промпартии мне больше не ссылайтесь!

Директор ушел. Серго налил четверть стакана боржома. Воду тотчас прокололи бисерные пузырьки, приятно защелкав по тонкому стеклу стакана.

— Хорошо, что приехал, — сказал Серго садясь. — Скажу откровенно: понадеялся я на вас да на своих аппаратчиков — и за это расплачиваюсь. На вот прочти.

Серго передал Гребенникову специальное решение правительства о форсировании строительства таежного комбината.

— Теперь держитесь!

Гребенников задумался.

— Мне кажется, что не все у вас там понимают сами, что делают и какое значение имеет Тайгакомбинат. Это ведь такая махина, что никакой Европе и Америке не потянуть! Легко сказать! Вот мы подстегиваем сейчас изо всех сил машиностроение. Мы строим тракторные, автомобильные, станкостроительные заводы, заводы металлургического оборудования. Товарищ Сталин сказал, что не может быть такой машины, которую не сумели бы создать и построить в Советском Союзе. А раз так, то вам, металлургам, должно быть ясно, зачем нам металл. И не просто металл, а качественные стали. Покупать машины за границей мы не станем.

Серго посмотрел в глаза Гребенникову.

— Говори прямо, чего тебе нехватает. Но говори как хозяин государства, который видит не только то, что перед глазами, но и дальше, — не только свое, но и соседнее. Полномочия у тебя широкие, а после этого постановления правительства права и возможности у тебя еще шире.

— Обдумаю и сообщу завтра. Можно?

— До завтра потерпим.

Несколько секунд длилось молчание.

— Иосиф Виссарионович меня спрашивает: когда мы услышим, наконец, голос наших восточных металлургов, в том числе алтайских? Что мне ответить? Южане подтянулись, а вы... У тебя и у твоих соседей еще робко идут дела: вы слабо выдвигаете молодежь, боитесь самостоятельных решений, оглядываетесь по сторонам. Надо, конечно, отличать кустарщину от самостоятельных принципиальных решений, от дельной инициативы, от разумной предприимчивости. У вас хотя дело и сдвинулось с мертвой точки, но еще не пошло так, как этого требует партия. Вот я был на Днепрострое. Холод лютый. А клепальщики работают, над самой водой работают. Ветер несет по льду поземку, дышать трудно. Я спросил одного: «Кто заставляет тебя работать в такой дикий холод?» А он мне: «Сам себя заставляю. Разве на такую работу можно выслать человека по приказу? Наша бригада лучшая на производстве. По нас равняются остальные. И если мы сдадим, что получится?»

Лицо Серго хранило следы возбужденности, и какой-то особый свет излучали большие глубокие глаза.

— Я спросил другого клепальщика: «Что, жить хорошо хочешь, что вышел работать в такой холод? Ведь не все вышли, и начальство вас не заставляет?» А он мне: «Жить хорошо все хотят, да одни знают, что для этого делать, а другие — нет. Одни глядят подальше, а другие — себе под ноги».

Орджоникидзе кивнул головой, как бы говоря: «Слышишь?»

— Люди у нас, Петр, редкие, можно сказать, люди! Скорее бы завершить пятилетний план. Зацветет тогда жизнь. Легче всем станет. Будем ведь и дальше развивать народное хозяйство, но уже на другой технической базе, на базе первой пятилетки. Но если не выполним, может прийтись туго, очень даже туго...

Серго и Гребенников задумались.

Вошел секретарь и доложил, что приехал директор макеевского завода.

— Пусть немножко обождет, я позвоню.

— Итак, будем, как говорят, закругляться, Петр. Что у вас в доменном и мартеновском — не по данным отчетов, а так, с глазу на глаз?

— У меня расхождений между отчетами и реальной обстановкой нет, Серго. Врать не люблю. А вот о деталях, которых нет в отчете, поговорить хочу.

Гребенников рассказал о трудностях с вербовкой людей, о задержках с выполнением заказов, о бесконечной волоките с утверждением проекта завода и размещением цехов, а Серго, подперев двумя руками голову, смотрел в упор не моргая.

Глядя в горячие, умные глаза любимого человека, Гребенников выкладывал все, ничего не обеляя и ничего не сгущая: он не щадил ни себя, ни ближайших друзей.

— Вот что, — сказал Серго, перебив рассказ Гребенникова. — После промпартии почиститься вам надо хорошенько. Дело это значительно серьезнее, чем кажется на первый взгляд. Есть данные, что оппозиционеры связаны с заграницей... Ты понимаешь, что это значит? Одна цепочка... Кандальная цепочка.

Голос Серго стал глух.

— На эту тему, однако, по известным тебе причинам, распространяться не следует. Но иметь в виду надо. Понял?

Теперь вот о чем. В ближайшее время мы пошлем вам одного крупного специалиста. Надо создать ему условия для работы. Он решает проблему, которая для нас имеет большое значение. Да ты его слышал на совещании. Это профессор Бунчужный. Собираюсь и я к вам. Немного разгружусь и приеду. Хочу своими глазами посмотреть на людей, на стройку. Кстати, заметь себе и такой вопрос: кадры для эксплоатации.

— Для эксплоатации? — удивился Гребенников. Ему показалось, что он ослышался.

— Да-да, для эксплоатации комбината! Чему удивляешься? Разве не веришь, что твой комбинат надо через год пускать?

— Рановато... Я думаю сейчас о кадрах строителей...

— А я говорю: заметь себе и такой вопрос, как подготовка будущих эксплоатационников. За один месяц такого дела не поднимешь. Со стороны получить не рассчитывай. Эксплоатационников придется создавать вам самим, на площадке. Как работает Журба?

Гребенников поднял брови.

— Сам знаешь, Серго, смотрю я на Журбу как на сына. Работает парень много, с азартом, но на партийной работе не был. В чем могу, помогаю. Это наш человек с детских лет.

— Знаю, все знаю. Я тоже его полюбил. Когда ты ездил за границу, мне пришлось с ним встречаться по линии ЦКК. Растерялся он на площадке совсем! Я тогда и решил, что тебе пора домой. Выдвигай и дальше посмелее молодежь, наших советских людей. Выдвигай и контролируй на работе, выдвигай и помогай, учи. С кем поддерживаешь связь из енисейских ссыльных?

— Да ни с кем. Разбрелись люди.

— Ладно. Завтра дашь заявку на все, в чем нуждаешься, по-хозяйски. Сокращать твою заявку не позволю. А теперь пойди в ЦК, в отдел кадров, там с тобой хотят поговорить.

Серго встал, Гребенников тоже.

Несколько секунд Серго глядел в лицо Гребенникову, как бы что-то припоминая.

— Ты вот сейчас повернулся, и я вспомнил, как тогда пригнали вас с этапом. Мокрые. Голодные. Ноги в онучах. И я заметил тебя... И стало жалко... Молодой такой... Еще конвойный унтер сказал: «Здесь потоскуете, там погорюете, а там покукуете!..» И такая меня злость взяла! Обложил я этого унтера, и он сразу пришел в чувство. Да... Двадцать один годик... Ай-яй-яй...

Орджоникидзе повернул Гребенникова к свету.

— На нездоровье не жалуешься? Бледный ты что-то? И желтизна нехорошая. Габитус неважный! Но ничего, Петр, отстроимся, оградим наше государство от опасностей, расчистим ниву народную для посевов отборным зерном, тогда и отдохнем. У меня тоже с почками неладно... А пока, сам понимаешь, не время для отдыха.

Серго взял в свои руки руку Гребенникова и держал ее, передавая в пожатии мужскую, стыдливую нежность, давнюю свою привязанность.

— Ну, прощай!

— Хочу показать тебе одну телеграмму... — тихо сказал Гребенников, вынимая из бумажника сложенный пополам листок.

— Что такое?

Гребенников протянул телеграмму.

Серго прочел. Потом отошел к стене и стоял в тяжелом раздумье.

— Да... — сказал он. — У тебя есть еще что-либо в этом роде?

— Есть.

— С собой?

— Да.

— Оставь мне. И, сам понимаешь, насколько это щекотливо. Пока об этом ни слова. Этими делами занимаются... Будь внимателен и держи меня в курсе. Понял?

— Понял.

Серго снова заходил по комнате, лицо его потемнело, стало суровым, покрылось морщинами.

— Ты, конечно, понимаешь, что мы знаем больше, чем другие. И это не только потому, что есть государственные тайны, которые не всем можно доверить. Чтобы знать все, нужно иметь еще и крепкие нервы, стальное мужество. Нас без конца, без меры тревожат господа капиталисты разными провокациями, а мы храним спокойствие. Мы обязаны оградить душевный покой народа, занятого величайшей в мире работой. Но угрозы, понятно, есть. И серьезные угрозы. Промышленный и аграрный кризис, охвативший страны капитализма еще в прошлом, двадцать девятом году, растет и углубляется с каждым месяцем. И это все, не забудь, на фоне наших успехов, на фоне успешного социалистического строительства.

Григорий Константинович на несколько секунд остановился.

— Да! Кризис обострил до крайности отношения и внутри капиталистических стран; буржуазия устанавливает фашистскую диктатуру, провоцирует новые войны за новый передел мира. Мы имеем данные подозревать по крайней мере два очага будущей войны: японский и германский. Япония готовится к захвату Манчжурии и Северного Китая. Германия рвет остатки версальских пут. В борьбе против нас германские империалисты находят поддержку у бывших своих военных противников. В Германию идет бурный прилив капиталовложений, который ведет к такому же бурному росту военной промышленности, к укреплению военного потенциала. И в основном — это американские капиталовложения. Слышишь? Американские!

Ни одно слово не проходило мимо Гребенникова. Все, о чем говорил Серго, было чрезвычайно важно и многое объясняло из того, что было на площадке. Обо всем этом Гребенников уже думал не раз, но Серго как-то особенно ясно обрисовал обстановку. Теперь требовалось только сделать конкретные выводы.

— Германскую тяжелую промышленность, — продолжал Серго, — активно финансируют Дюпоны, Морганы, Рокфеллеры. Американский химический концерн «Дюпон де Немур» и британский химический трест «Империал Кемикл Индастрис» находятся в теснейшей связи с германским химическим концерном «И. Г. Фарбениндустри». Мировые рынки производства и сбыта взрывчатых веществ находятся таким образом в одних руках. Реконструируется при помощи американского капитала германский стальной трест «Ферейнигте Штальверке». В недрах генеральных штабов западных стран вынашиваются планы интервенций. Отсюда тебе понятна и та активность, которая началась среди наших оппозиционеров. Но — надо хранить спокойствие и мужество. Повторяю: этими делами занимаются. Нас врасплох не застанут. Будьте и вы там, на стройке, внимательны. Только без паники! Имейте мужество, твердость и будьте предельно бдительны. Вот что могу тебе сказать, друг мой. Ну, на этом расстанемся. Поддерживай со мной самую тесную связь.

Уехал Гребенников через три дня, полный сил, как никогда. Готовясь к новому подъему, нужно было еще более повысить политическую работу, освободиться от вражьего помета, еще лучше присмотреться к людям. Орджоникидзе утвердил все, что взял на себя в тяжелые месяцы строительства Гребенников, отпустил добавочные средства, материалы, людей. С весны можно было начать генеральное наступление.

5

И к наступлению стали готовиться. Были учтены людские силы, сработанность бригад, навыки и тяготение людей к той или другой работе, взяты на учет механизмы, материалы, составлен детальный график с жесткими сроками, пригнанными один к другому вплотную. Особое внимание отдали и Гребенников, и Журба, и начальники участков работе подсобных цехов, заготовлявших строительные материалы, арматуру. От наркоматов все заводы-поставщики получили строжайшее приказание точно придерживаться сроков выполнения заказов.

В начале февраля 1931 года Гребенников и Журба получили вызов в Москву на конференцию хозяйственников. Она состоялась 4 февраля и оставила неизгладимый след в жизни советского государства.

На конференции выступил товарищ Сталин.

— Каким предвидением будущего и какой верой в народную мощь следовало обладать, чтобы так обнаженно, так прямо поставить вопрос о судьбах великого государства! — сказал Гребенников после окончания конференции.

Ночь напролет они просидели в гостинице, делясь друг с другом сокровенными мыслями. И оба видели перед собой Сталина, слышали его голос, восстанавливали его речь.

«Задержать темпы — значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Старую Россию непрерывно били за отсталость. Мы отстали от передовых стран на пятьдесят — сто лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут. У нас есть все, нехватает только умения использовать возможности!»

— Как мудро! С какой прямотой поставлен вопрос: хотим ли мы жить свободными людьми или готовы пойти в рабство? Либо — либо. Третьего выхода нет! — взволнованно сказал Журба.

На несколько минут они умолкли, каждый про себя продолжая додумывать то, что было сказано.

— Помнишь, сказал товарищ Сталин? Наша сила в народной, советской власти, в советском государственном строе, в нашем народе, в несметных природных богатствах. У нас есть все. Надо лишь поднять это богатство. Освоить. Поставить на службу человеку. Большевики должны овладеть техникой... Правильно! Точно! И как, в сущности, просто. А ведь только товарищ Сталин смог все это выразить, — сказал Гребенников.

Был третий год пятилетки. Третий решающий.

И они видели свою страну, поднятую могучей рукой гения, видели в родах, тяжелых и в то же время необыкновенно прекрасных.

И снова им показалось, что даже такое гигантское строительство, как Тайгастрой, составляло песчинку во всем том, что создавалось на площадке Советского Союза, и что только Сталин мог увидеть всю строительную площадку страны в делом, увидеть и определить место нашей отчизны на карте мира, провидеть ее путь к коммунизму.

Было тесно в гостинице, на улице. В то же время эти первые после конференции часы хотелось побыть одному, может быть, с самым близким другом, чтобы еще раз продумать все сказанное вождем, еще раз представить величие плана и будущее своей родины.

«Если бы каждый, отрешившись от обыденщины, побыл сейчас наедине со своей совестью, отчетливо увидел все, о чем говорил товарищ Сталин, много трудностей осталось бы позади, — думал Гребенников. — Надо сделать так, чтобы каждому стало ясно, о чем говорил вождь и что значит железное, логическое: «либо — либо...» Чтобы мы поняли, всем своим существом поняли, какое великое, почетное дело возложено на нас историей, возложено предшествующими поколениями, какая лежит ответственность».

Наконец они легли в постель, но сон не шел. Журба лежал на спине и смотрел, задумавшись, в потолок. В номер принесли газету «Правда» за 5 февраля с речью товарища Сталина «О задачах хозяйственников». После каждой прочитанной фразы Гребенников отрывался, чтобы еще раз наглядно представить то, о чем говорил товарищ Сталин, точнее представить общее и свое собственное место в огромном созидательном процессе.

После речи Сталина он прочел остальные материалы газеты. На последней полосе внимание привлекла телеграмма берлинского корреспондента «Правды».

«Берлин, 4 февраля. Национал-социалистские отряды и дружины охраны усиленно вооружаются и проводят регулярное военное обучение.

В Бранденбургском округе, в имении графа Шулленберга, на днях состоялся военный слет национал-социалистов. В районе Гляссюте состоялись военные маневры национал-социалистов.

В Брауншвейге министр внутренних дел национал-социалист Францен организует и вооружает «гражданские отряды» и фашистскую белую гвардию.

В Тюрингии министр внутренних дел национал-социалист Фрик назначает на должность начальника полиции национал-социалиста, получив на это благословение от министра внутренних дел Германии».

«Вот оно что! Уже действуют без масок, в открытую!.. — подумал Гребенников, вспоминая свои заграничные поездки. — На что они рассчитывают?»

Гребенников поднялся. Он ощутил тяжесть, как ощущает человек приближение грозы, тяжесть, нависшую над родиной, неотвратимость нападения капиталистического мира.

— Николай, ты не спишь? — обратился он к Журбе.

Ответа не последовало. Лицо у Николая было утомленное, бледное. Он спал.

Гребенников вышел в коридор.

Потолкавшись в коридоре, он снова вернулся в номер. В окна уже глядел день.

Гребенников еще раз мысленным взором увидел Сталина, увидел вдохновенное его лицо, всего его, каким был на конференции.

«Счастье... Какое счастье, что у нас Сталин!..» — подумал он, весь внутренне дрожа от нахлынувших чувств.

6

После отъезда Гребенникова на площадку Журба остался в Москве и занялся поручениями. Дела шли успешно. Его радушно встретили в ВСНХ.

Пришлось задержаться только в проектном отделе коксохимических заводов; здесь он ощутил холодок и насторожился. К проектам коксохима по-настоящему не приступили.

Журба стал добиваться свидания со знаменитостью, — профессор был занят на совещании. Пришлось втиснуться в мягкое кресло и терпеливо ожидать. Тем временем он набросал тексты разнообразных записок, требований и телеграмм.

Когда вышел покурить в коридор, увидел инженера Грибова, начальника «Рудметаллстроя». Тот выходил из приемной зама. Инженер также заметил Журбу, но почему-то с ним не поздоровался. Притворившись, будто что-то забыл, Грибов возвратился в приемную; видимо, он не хотел этой встречи. В это время Журбу позвали.

Знаменитость встретила Журбу посреди комнаты, в пальто и калошах. Так, посреди комнаты, велась недолгая беседа, — в позе, ничего доброго не предвещавшей.

— Ваши опасения, молодой человек, излишни. Все будет сделано в свое время. Необходимо произвести дополнительное исследование грунтов. Вероятно, приеду я. Согласитесь, — остановил он Журбу, видя, что тот собирается возражать, — согласитесь, нельзя проектировать завод, когда не знаешь, где и на чем он стоять будет.

— Мы потеряли счет всем исследованиям — основным и дополнительным. Доменный уже поднимается, а коксового завода нет в помине. Где логика? — сказал с возмущением Журба.

На дальнейшие разговоры знаменитость не пошла.

Журба решил задержаться в Москве еще на два-три дня, но дело довести до конца.

К себе в номер Николай пришел в сумерках. После утомительного хождения по этажам он с удовольствием принял ванну и лег отдохнуть. Он быстро уснул, забыв закрыть дверь на ключ.

Часа через три Журба почувствовал, что в номер вошли. Он продолжал спать и в то же время ощущал близость постороннего.

— Вы не сюда! — с усилием произнес он.

Сон прервался.

— Вы к кому?

Через стеклянный верх двери падал в комнату свет. Девушка стояла в полосе, освещенная сзади. Он узнал ее: переводчица Джонсона. «Что ей здесь надо?»

Журба насторожился.

— Я увидела вас в ВСНХ... Мистер Джонсон к вам больше не поедет... Мне захотелось повидать вас, — сказала Лена Шереметьева.

Не ожидая приглашения, она сняла шубку, шапочку, села на край постели.

— Но зажгите хоть свет! И, собственно говоря, чем могу быть вам полезен?

Он видел лицо, наклоненное вниз, сцепленные на коленке пальцы, тонкую фигурку, обтянутую дорогим платьем.

— Света не надо. Так лучше.

— Ничего не понимаю!

Журба продолжал внимательно рассматривать ее, не зная, как назвать чувства, которые она вызвала в нем.

— Все-таки, зажгите свет!

Лена расцепила пальцы и, жалко улыбнувшись, пошла к окну.

— Постойте там, я сейчас оденусь.

— Не надо. Я на минутку. И — уйду.

Он растянулся под одеялом.

— Мне скучно в жизни. Мне двадцать семь лет, а все называют меня девушкой. Мне скучно. Я хочу — сама не знаю чего. — Она усмехнулась. — Вы не похожи на других. И этого достаточно, чтобы меня потянуло к вам. Я пришла сама...

Напротив окна, на улице, засветился фонарь. Девушка прижалась к окну; она казалась черным силуэтом, наложенным на переплет оконной рамы.

— Я пришла сама... — повторила Лена фразу, которую, видимо, подготовила заранее.

— Да... Но я при чем?

Она молчала.

— Вот что, Лена, переводчицей быть вам не годится.

Силуэт зашевелился.

— В таких случаях, если только вы серьезно хотите чего-нибудь добиться в жизни, надо начинать с другого.

— С чего же?

— Переходить на производство. В цех! Это лучшее лекарство против скуки и прочих болезней духа!

Лена рассмеялась. Она подошла и протянула руки — очень тонкие, нежные.

— У меня вот какие руки...

— Ну так что же? Что же вы хотите?

Журба поймал себя на том, что с каждой минутой ему все труднее было оставаться с этой девушкой, очень смелой, капризной, уверенной в своих чарах, вот так, вдвоем, притворно холодным, рассудочным.

Тогда он поднялся и, отвернувшись, оделся.

Лена кисло усмехнулась.

— Расскажите, если хотите, что-либо о себе. Где бывали, что делали, — сказал безразличным голосом Николай, закончив свой туалет.

— Что рассказывать? Ничего особенного со мной не было.

— У вас есть друзья?

— Я их растеряла.

— Что же вы думаете делать в жизни?

— Служу переводчицей, потому что, кроме языков, ничего не знаю. И на этом, видно, кончу свой век.

Лена угасла. Николай также не считал нужным поддерживать разговор.

— Я думала, вы встретите меня теплей... — сказала она, вздохнув.

— Зачем вам это?

— Так... по-человечески.

Он молчал.

— Ну что ж, прощайте!

Николай помог одеться. Лена вышла в коридор, оставив дверь открытой. Шла медленно, по-детски ставя ноги немного внутрь. Николай посмотрел вслед, но не окликнул и не ответил на прощальный ее жест рукой, когда поворачивала к выходу.

«Вот так штука!» — думал Журба, зажигая сразу все лампы: и люстру, и настольную, и бра. От рук, от окна пахло духами Лены. Он открыл форточку и, стащив с себя гимнастерку, подставил голову под кран умывальника. С озлоблением намыливал голову, лицо, брызгался, сопел, пока холодная вода не успокоила.

На улице он подставил разгоряченное лицо ветру. И всю дорогу, пока не добрался к ресторану, ругал и хвалил себя.

После ужина возвращаться в гостиницу не хотелось. Чтоб облегчить себе завтрашний день, Николай решил выполнить одно задание Гребенникова.

«Чего она, собственно говоря, приходила? — думал он, идя по улице. Ему припомнилась первая встреча с Леной Шереметьевой в кино; две-три случайные встречи на площадке — не в счет. — Не подсылает ли ее Джонсон?»

Без большого труда он отыскал нужную улицу. Старый толстостенный дом прятался от городского шума в садике, занесенном снегом. Мраморная, хорошо освещенная лестница сверкала чистотой. Николай поднимался медленно, разглядывая четкие номерки, прикрепленные к дубовым резным дверям. Он дважды прочел давнюю с золотым обрезом визитную карточку «Профессор Ф. Ф. Бунчужный» и позвонил. После звонка в течение полминуты не было слышно ни звука, и Николай решил, что звонок не работает. Но потом дверь заколебалась от потока воздуха, ринувшегося в коридор.

Дверь открыл старик. Журба назвал себя. Его пригласили войти.

— Вы товарищ Журба? Федор Федорович скоро будет. Мы получили телеграмму от Гребенникова. Муж ждет вас и волнуется, — сказала Марья Тимофеевна.

— Нельзя было раньше.

— Не знаю, как он там будет. В быту он совершенно беспомощен, хотя не любит, когда ему об этом говорят, — заметила Марья Тимофеевна.

У Журбы приподнялся уголок губ.

— Вы никогда не были на стройке? Вы думаете, у нас так плохо?

— На заводах бывала. Много раз. Вместе с Федором Федоровичем, а на большой новостройке не пришлось. Я уже просилась. Говорит: потерпи немножко. Мне не терпится... Что тут делать... одной? Я привыкла вместе быть всюду и знать каждый его шаг... Ведь он сам не нальет себе стакана чаю!.. Обедать забывает...

— У нас найдется, кому обо всем позаботиться! — добродушно улыбаясь, сказал Журба.

— Хотите, я вам что-нибудь сыграю, чтоб вам не было скучно со мной — старухой?

— Очень рад буду. Прошу вас! — Николай улыбнулся, обнажив золотые зубы.

Марья Тимофеевна вытерла кончики пальцев платком и опустила их на клавиши. Николай уселся в глубокое кресло.

К средине адажио — Марья Тимофеевна играла Патетическую сонату Бетховена — приехал профессор. Бунчужный обнял гостя, как давнего друга, и повел в кабинет.

— Как хорошо, что приехали, — сказал он. — Я давно приготовился. Отъезд откладывался и откладывался. Дальше ждать не могу. Честное слово, я взорвусь от нетерпения!

Бунчужный наклонился и глухим голосом сказал, что после мерзавцев из промпартии старому инженеру должно быть стыдно за свою корпорацию. Кобзин натворил таких дел!..

Николай рассказал профессору о своей задержке в Москве. Бунчужного это огорчило.

— Просто сама судьба против меня!

— Я пошлю телеграмму Гребенникову, вас встретят. Но если можете, подождите два-три дня, выедем вместе.

— Два-три дня... слишком неопределенно. Они могут превратиться в неделю. Нет, я выезжаю завтра! — Бунчужный встал из-за стола. — И, пожалуйста, никаких там телеграмм и встреч. Не отнимайте у людей драгоценного времени! Я, слава богу, не грудной ребенок!

Вошла Марья Тимофеевна, пригласила к чаю.

В столовой Бунчужный спросил гостя:

— Ну что там у вас делается, Николай Иванович? Расскажите, пожалуйста, подробненько. Сами понимаете, как это меня интересует.

Журба стал рассказывать.

Федор Федорович и Марья Тимофеевна внимательно слушали. Под конец рассказа у Бунчужного загорелись щеки.

— Знакомо! Знаете, нашему брату, доменщику, да и не только доменщику, обо всем этом слушать спокойно нельзя... Строительство... Какое это большое, великое дело... Сколько в этом подлинной красоты!

— Вы это правильно заметили, — сказал Журба.

— А с кадрами как обстоит дело?

— Что вам сказать? Сначала было туго, очень туго. Надо ведь нам десятки тысяч рабочих самых различных профессий. Десятки тысяч нужны и другим новостройкам. Приходилось растить их из вчерашнего чернорабочего, колхозника. И вырастили. Недавно прибыла большая партия квалифицированных строителей и монтажников. Сейчас справляемся со всеми работами, хотя наша площадка могла бы дать фронт работ еще десятку тысяч людей.

— Огнеупорщики опытные есть?

Журба сощурил глаза.

— Есть, только мало. Обучаем молодежь.

— Правильно делаете! Хорошая профессия! Между огнеупорщиками всегда, знаете ли, существовала этакая ревность... Коксохимики считали себя архитекторами и немного свысока смотрели на других... А лещадники считают, что их работа самая трудная: дать кладку, что называется, впритирку!

— Соревнуются! И молодежь у нас часто обставляет стариков, — сказал Журба.

— А как обстоит дело с поставкой оборудования?

— Более ста пятидесяти заводов на нас работает. Не обходится без толкачей... хоть это и противно самой природе нашего производства, нашей дисциплине.

— Все-таки увязываете поставки с графиком?

— Вообще, увязываем, но, понятно, иногда и срываемся. Приходится делить материалы и механизмы.

— Делить? Думаю, что это неправильно. Планировать следует так, чтобы делить не приходилось. Внешне у вас может казаться, что все обстоит благополучно, а по сути это не так. По-моему, следует максимально концентрировать силы, а не распылять. Но все это увидим, понятно, на месте и потолкуем на эту тему обстоятельней.

Бунчужный отпил несколько глотков чая.

— Какие у вас имеются собственные подсобные базы?

— Завод огнеупоров, кирпичный, шлакоблоков, завод легких металлоконструкций, ну — механический, кузнечный, литейная. Свои базы работают не плохо. Дело пошло. А вот поначалу приходилось очень туго. И вредители нам портили немало...

— Ох, уж эти мне вредители!.. — проговорил Бунчужный с возмущением.

Он задумался.

— Один такой вот оказался и из моих земляков. Штрикер. Профессор. Может, слыхали? В шестнадцатом году выпустил изумительную работу по интенсификации доменного процесса.

— Нет, не знаю.

— Разносторонний, оригинальный ум! Готовил революцию в металлургии. А как случилась революция в обществе, сдался. Отцвел. Даже больше: пошел вспять. А сам из рабочих. Выбился в люди и забыл о том, как драли его за уши, как издевались над ним, над отцом капиталисты. Забыл, как жил в Собачевках да в Нахаловках! Захотел теперь вместе с иностранными да отечественными капиталистами сесть на народную шею клещом. Не вышло! Посадили, конечно.

— И правильно сделали! — спокойно заметил Журба.

— А жена мучается... Она оставила его. Говорит, если б раньше оставила, ничего, а теперь, когда он в беде... Отвернуться от попавшего в беду — не по-рыцарски. Да, так считалось прежде. Но теперь совсем другие времена и другие взаимоотношения между людьми. Кто тебя насильно тащил к врагам? Пошел сам, — сам и отвечай! При чем тут рыцарство?

— Совершенно верно, — ответил Журба и попросил разрешения закурить.

Бунчужный взволнованно продолжал:

— Я его предупреждал. Не послушался. Так и сказал Анне Петровне: «И терзаться, говорю, нечего. Вы — молодая женщина. И живите, как велит сердце».

Разговор снова перешел на прежнюю тему.

— Мы очень рады, Федор Федорович, что вы едете к нам, на площадку! — сказал Журба.

Бунчужный покраснел.

— Когда Серго Орджоникидзе сказал Гребенникову, что вы должны к нам приехать, он буквально преобразился! Он сам мне об этом рассказал. Досадно, что произошла небольшая задержка. Но мы уверены, что наверстаем.

После чая Бунчужный показал Журбе, как новому в доме человеку, свои альбомы по энтомологии и коллекции пауков. Изящно склеенные коробочки приготовляла, как узнал Журба, Марья Тимофеевна.

— Не сочтите, однако, это за чудачество! Я просто люблю природу, люблю биологию. И если б не был металлургом, стал бы биологом. Великолепная наука! Сколько в ней сказочного, вы даже представить себе не можете!

— Я не сомневаюсь, — сказал Николай. — Я знаю металлургов, которые пишут стихи, хорошо играют на скрипке, рисуют.

— Я покажу вам интересный экземпляр тарантула нарбонского, мне подарил недавно один энтомолог, — сказал профессор. — Это изумительный анатом и... молниеносный убийца. Он сидит в норке и подстерегает жертву. Если к норке приблизится шмель, тарантул набрасывается и вонзает крючок в затылок своей жертвы: в затылке помещается важнейший нервный центр. Яда, впущенного сюда, достаточно для мгновенной смерти. Надо сказать, что и яд шмеля очень опасен тарантулу, поэтому тарантул избегает поединка, если только не рассчитывает ударить врага насмерть в затылок...

— Таких примеров в жизни человека также сколько угодно... — сказала Марья Тимофеевна.

— И очень плохо! И я протестую! Жизнь для людей должна стать цветущим садом! — свирепо набросился на супругу Федор Федорович, словно жена была в чем-то повинна.

Позвонили.

Вошла девушка.

— А, это вы, товарищ Коханец? Пожалуйте, пожалуйте! И прямо к столу. Маша, налей, пожалуйста чаю... Как вас по имени и отчеству?

Девушка застеснялась.

— Зовите меня Надей! И благодарю вас. Я только после чая...

— Да, кстати, будьте знакомы! Вот еще жертва «промпартии»: Штрикера посадили, а ко мне прислали группу студентов из Днепропетровска дочитать им курс, который читал им мой бывший земляк...

Студентка отличалась необыкновенным здоровьем — это отметил Журба с первого взгляда: у нее был румянец во всю щеку, яркий, летучий румянец, и очень белое лицо — лицо человека, никогда ничем не болевшего, и фигура спортсменки. Голос ниже обычного, почти мужской, но смягченный грудным отзвуком.

— Вы обещали нашей группе конспект лекций, профессор... — сказала Надя Коханец, как бы желая подчеркнуть, что она решилась потревожить профессора единственно потому, что профессор сам предложил группе услугу, и потому, что группа уполномочила ее выполнить это поручение.

— Успеете подготовиться к завтрашнему утру? Я ведь вечером уезжаю.

Надя задумалась.

— Если б вы могли отложить отъезд хотя бы на один день! — вырвалось у Нади.

— На один день? Товарищ Журба предлагает мне задержаться с выездом на два-три дня! Словом, я вижу, что мне не выехать.

— Вместе ехали бы, Федор Федорович...

Бунчужный задумался.

— Нет, конечно, вы за ночь подготовиться к сдаче курса не сумеете. Я останусь на один день. Но не больше. Так и передайте группе.

— Спасибо, профессор!

Федор Федорович принес обещанный конспект лекций и передал Наде. Девушка стала прощаться.

— Нет, как вам угодно, а без чаю мы вас не отпустим!

После чая Николай и Надя вышли вместе.

— Вам куда? — спросил Николай.

— Я хотела послать телеграмму.

— Разрешите вместе с вами: мне также надо отправить несколько телеграмм. Одну из них о том, что ваш профессор выезжает к нам на стройку послезавтра.

— А вы откуда?

— Из Тайгастроя.

— Федор Федорович уезжает к вам?

— Да.

Они помолчали. Разговор не завязывался, хотя Николая сразу что-то привлекло в этой девушке.

— А вы оканчиваете институт? Вы металлург?

— Да.

Они вышли на Никитский бульвар, свернули на улицу Герцена и вскоре были на центральном телеграфе.

Сдав телеграммы — у Журбы их оказалось пять штук, девушке пришлось обождать, — вышли на улицу.

— Ну, мне сюда, к трамвайной остановке.

«Да, конечно, я очень скучный...» — подумал Журба.

Подошел вагон. Надя поднялась на площадку, Николай поднялся вслед, хотя знал, что это не нужно.

— Вам тоже в эту сторону? — спросила Надя удивленно.

— В эту сторону...

Он взял билеты себе и Наде «до конца». Ехали на площадке. Через несколько остановок Николай уронил фразу о том, что вечер очень хорош и что домой рано.

— Вам рано, а нам готовиться надо. Эта не последняя дисциплина, которую осталось сдать. Работы много!

— А потом?

— Что потом?

— На все четыре стороны?

— На все четыре!

Девушка впервые улыбнулась. У нее была маленькая коричневая родинка на верхней губе — он только теперь это заметил. Он заметил также и свою душевную связанность и то, что эта совсем незнакомая ему девушка с каждой минутой привлекала к себе все сильнее. Журбе вдруг показалось, что он скучен, неинтересен, может быть, даже в тягость этой девушке, у которой, наверное, есть свои друзья.

В том, что у нее были и друзья и свои увлечения, он сейчас не сомневался, она была слишком привлекательной, и не заметить ее мог только слепой. «Но таких слепых среди ее институтских товарищей, конечно, нет!»

Чтоб только не молчать, он принялся рассказывать о Тайгастрое, о людях, с которыми встречался, о предстоящих больших работах. Сначала Журба говорил спокойно, а потом, перенесясь на строительную площадку, заговорил с волнением, увлекательно.

Надя слушала внимательно. Она умела очень хорошо слушать: это располагало к беседе.

— Моя остановка! — сказала, спохватившись, Надя и удивилась, что путь так скоро окончился.

Они покинули вагон вместе. Николай попросил девушку побыть немного, но было поздно: шел одиннадцатый час. И, может быть, потому, что вечер был звездный, что после тайги, — бессонных ночей, работы без отдыха — все здесь, в Москве, казалось необычным, Николаю взгрустнулось. Еще несколько минут — и конец. Он придет в гостиницу, сядет за стол, раскроет книгу. Утром будет ругаться в проектном отделе, а девушка через два дня покинет Москву. И как бы он ни хотел удержать ее, этого он не вправе сделать: потому что у нее своя жизнь, а у него своя. И ей нет никакого до него дела.

И, наперекор всему, он стал рассказывать о себе, о крутых поворотах в своей жизни, о детстве и отрочестве, открыто, обнаженно, с волнением, как если б это было сейчас самым главным, самым важным, и в голосе его звучала печаль. И ему вдруг показалось, что он задел какую-то глубоко скрытую струнку в душе девушки и что она слушала его не только потому, что рассказ интересен, а еще почему-то, более существенному, касавшемуся и ее самой.

Но вот 2-й Донской переулок. Дом металлургов. Над входом — огонек. Коханец останавливается у крыльца.

— А разве не может быть так, что меня пошлют к вам на стройку? — вдруг спрашивает она и чувствует, что уходить сейчас не должна.

— Вы этого хотели бы? — спросил он.

Вместо ответа она оставляет крыльцо. Переулки сменяются улицами. Надя и Николай идут все дальше и дальше. Ночь. Ветерок приносит запах морозного снега. Надя рассказывает о себе. Обоих охватывает чувство радости от того только, что они вместе и что встреча эта не из числа тех, которые проходят бесследно, хотя это чувство и не осмысленно, — оно только в ощущении.

Они проходили всю ночь. Москва открывалась улицами, бульварами, площадями. Вместе с Надеждой и Николаем той же ночью блуждали по Москве другие. Они встречались на перекрестках улиц. Фонарь подбирал пары под свой млечный круг, пары улыбались друг другу и расходились, чтоб через кварталы встретиться вновь... В эти часы ночного блуждания грани между знакомыми и незнакомыми обычно сглаживаются.

— Меня товарищи убьют, — говорит тихо Надя, показывая на конспект лекций. — И есть за что. Что я им скажу? Итак, до завтра?

— До... сегодня... Сейчас шесть часов нового дня! Я приду к вам в общежитие. Можно?

Она молчит, но Николай слышит ее ответ, как если б она шепотом сказала над ухом:

— П р и х о д и т е!

7

Федор Федорович уехал, однако, только в июне... Так пришлось: накануне отъезда простудился, слег в постель. Потом врачи нашли осложнение в легких.

Провожали профессора Марья Тимофеевна, Лиза, Лазарь, Ниночка. Как обычно, если профессор куда-либо уезжал, вещи укладывали за неделю вперед, и, как обычно, ничего толком не укладывалось: чемоданы пришлось наполнять вещами заново в последние минуты. Профессор суетился, и в этом ему помогали остальные.

— Вы, кажется, забыли захватить с собой Фабра? — насмешливо спросил Лазарь.

— А ты, папа, и на стройке будешь заниматься жучками? — осведомилась Лиза.

— Да, жучками и козявками! А вам всем завидно?

Марья Тимофеевна беспокоилась, чтобы муж не забыл взять с собой пижаму, которую он никогда не надевал, и теплые носки, хотя время шло к лету, и всякую мелочь, без которой он мог свободно обойтись.

— А вот о чертежах печи некому позаботиться! — сказал Федор Федорович. — Думаете, старик обойдется без чертежей?

Лазарь проверил чертежи и уложил их отдельно.

— Э, с каким удовольствием прокатился бы я с вами, Федор Федорович! Не возьмете?

— Не возьму! Пути-дорожки наши, уважаемый коллега и товарищ зять, разошлись! Птенцы подросли — и из гнездышка! Дай бог! В конечном счете, нигде так не сохраняется преемственность, как в науке. Без Ломоносова не было бы Менделеева, а без Менделеева не было бы и современных электронных теорий! Вот так-то, мой друг. Без моей работы не было бы и вашей! Ну-ну, не принимайте всерьез моих сентенций! Не всякое лыко в строку!

На вокзал приехали рано, началось томительное ожидание. Профессор через каждые десять минут вынимал золотые часы и сверял их с вокзальными. Когда, наконец, пассажиров выпустили на перрон, Федор Федорович облегченно вздохнул. Устроившись в купе, он выпроводил жену и молодежь из вагона.

— Идите! Зачем зря томиться из-за пустого этикета!

На перроне сновали люди. Возле каждого вагона стояла группка. Последние минуты перед отъездом особенно томительны: люди молча смотрят друг другу в глаза. И только когда поезд трогается, начинается оживление: поцелуи, объятия, взмахивания платками и фуражками.

Мимо вагона прокатилась электроплатформочка с багажом. Профессор узнал свои чемоданы и приветливо им улыбнулся, как живым, хорошо знакомым существам. Лиза была бледнее обыкновенного, она прятала нос в воротничок, отчего казалось, что смотрит исподлобья; наступил седьмой месяц беременности, и ее губы, лицо казались слегка припухшими.

Ниночка хватала дедушку за руку и все просила:

— Возьми меня с собой... Возьми, дед. Я буду хорошей. Дед, слышишь?

Он взял ее на руки и целовал в шею, такую теплую, мягкую.

— Ну, оставь дедушку! Мы лучше приедем к нему все вместе. С папой.

В последнюю минуту, когда профессор поцеловал Ниночку, инженер Бляхер сказал дрогнувшим голосом:

— Дождались, Федор Федорович... Помните наши мечты?.. Сколько лет...

Профессор потряс руку Лазарю.

— Если серьезно говорить, — еду и не верю! Честное слово. Еду и не верю!

Они вдруг поцеловались, по-мужски стыдливо и трогательно.

— Я рад, что у вас теперь развязаны руки. Пойдете своей дорогой, — сказал Бунчужный.

— Упрек? — Лазарь пытливо заглянул профессору в глаза.

Бунчужный грустно покачал головой.

— Нет... Но две жизни прожить нельзя... И логика — есть логика. А чувства — есть чувства... То, что вчера считалось в науке великим, сегодня заслоняется новым, еще более великим, и хочется в этом великом сделать что-либо новое... А тут жизнь кончается... Да... Ну, желаю вам счастья, от души желаю! Привет коллегам! И идите, хватит этикетов!

Федор Федорович поспешно поднялся по ступенькам в вагон, как бы прячась от самого себя.

Пора, когда человек прижимается к стеклу вагона и оглядывает каждый отбежавший телеграфный столб, каждую железнодорожную будку, прошла давно. Почти всю дорогу Федор Федорович пролежал на диванчике, прикрывшись пледом.

Он заново проверял свою работу над титано-магнетитами, мысленно пробегал расчеты по конструкции новой печи, видел эту печь уже построенной, на ходу выдающей ванадистый чугун...

Перед всеми своими коллегами, друзьями и противниками, перед государством он взялся теперь решить проблему, которая имела народнохозяйственное значение и в которой далеко не все еще было технически и технологически доведено до конца.

Высокую ответственность взял на себя он, его институт. Это требовало такого напряжения сил, такой собранности, при которых никакие иные дела, кроме основного, не могли иметь сейчас места.

От проблемы титано-магнетитов он мысленно переходил к строительству всего комбината, взвешивал и оценивал те, в сущности, немногочисленные и общие факты, которые были ему известны, и намечал предложения уже как главный инженер Тайгастроя: назначение на эту должность (формально он назывался техническим директором), подписанное наркомом Серго Орджоникидзе, лежало у него в бумажнике.

Предстояло очень много работы, может быть, гораздо больше, чем он предполагал; но это не пугало. Хотелось скорее прибыть на место.

Однажды ночью он проснулся после какого-то тяжелого сна, весь в поту, с сильно бившимся сердцем. И было потом очень тяжело лежать под своим пледом, перенесшим за много верст теплый запах дома, лежать на мягком матраце, в тихо покачивающемся спальном вагоне.

«Что такое приснилось?» — спрашивал он себя, силясь восстановить сон.

Извилистая тропка увела его далеко назад, в детство и юность.

Он видел деда, старого каталя, такого закопченного, что никакая баня не могла избавить от черноты; видел отца, забитого нуждой горнового, такого же черного и задымленного, как дед, и себя, носившегося по заводу с анализами плавок, и мистера Ченслера, начальника химической лаборатории, старого англичанина, не раз трепавшего за вихры. Отрочество — за столом с кранами, колбами, бюретками и пробирками; потом первые самостоятельные анализы, подготовка к экзаменам в реальное училище, экстернат, изумительная память (хотя бы четверть иметь сейчас!), студенческие годы, разделенные пополам с работой на заводе. Отца уже не было в живых, бремя семьи легло на самого старшего — на него: тяжелая, без улыбки, жизнь, всегда в нужде, в обидах, в кровной обиде на барчуков, на всякую безмозглую белоподкладочную дрянь, столько раз коловшую глаза за то, что был «кухаркиным сыном»...

Он вспомнил и свое «бегство» из Москвы в Николаев, постыдное, малодушное, ставшее, как ему казалось, причиной гибели сына. Тревогой и страхом за жизнь сына наполнены были его дни в Николаеве. Все рвалось тогда с бешеной силой половодья, рвалось, разбивалось в щепы, а он в те великие дни революции не только не пошел вместе с сыном, а бежал в тишину, в глушь и хотел, укрывшись от бурь, творить какую-то свою кабинетную науку. Помнилось все. До мельчайших деталей.

...В январе двадцатого года ударили жестокие морозы. Днепровский лиман и Ингуло-Бугский плёс затянул плотный, толщиной в аршин, лед.

Профессор возвращался домой после уроков.

На углу Никольской и Наваринской Федора Федоровича задержала цепь юнкеров: вывозили на грузовике, охраняемом мотоциклистами, арестованных.

Машина буксовала задними двойными колесами, комья сухого снега летели на тротуар.

И вдруг профессора что-то ударило в грудь. Он отскочил в сторону. Но не от неловкого прыжка стали слабеть у Федора Федоровича ноги и оплеснула щеки бледность, и сердце оборвалось в пустоту. На грузовике в кольце охраны увидел он родное лицо. Леша, мальчик, стоял в разорванном пальто, черный, без шапки, с зелеными пятнами на висках, худой, и задумчиво смотрел вдаль.

— Леша! — крикнул профессор, простирая руки. — Мальчик! Леша! Леша!

Машина уже переваливалась с колеса на колесо и выбиралась из рытвины. Леша увидел безумные отцовские глаза... Он что-то выкрикнул в ответ, пытаясь утешить... какая-то особая улыбка осветила его лицо. В ту же минуту машина рванулась, — улыбка угасла в бесконечной тоске. Профессор увидел связанные за спиной дорогие руки...

Такую вот чашу пришлось испить, чтобы избавиться от иллюзий, с которыми не мог итти вперед. Понадобилось много лет самого тяжелого труда, чтобы искупить хотя бы перед самим собой совершенные ошибки, родить в себе нового человека.

За Казанью поезд вошел в полосу дождей, стекло покрылось зернистыми каплями, точно его вымазали икрой. И снова землю обнимали теплые солнечные лучи.

Утомившись от лежания, Федор Федорович уходил в коридор, не отрываясь смотрел на поля, закрашенные яркой зеленью, на селения и станции, залитые ночью лунным светом.

Урал, Сибирь встречали новыми поселками, мачтами высоковольтных передач, трубами заводов, колосившимся хлебом. Он рассматривал овраги, набегавшие под самое железнодорожное полотно, глядел на полевые цветы, на белоствольные березки.

В вечернем свете чернел лес, лежавший вдоль железнодорожного полотна, паровоз сильно дымил, но в задних вагонах этого видно не было, клубы густого дыма катились между деревьями, и казалось, что лес горит.

Остановки за три до Тайгастроя в спальный вагон вошел высокий гражданин в шелковом прорезиненном пальто. Лицо пассажира показалось Бунчужному знакомо. «Где я его видел?»

Гражданин заглядывал по очереди в каждое купе, ни к кому не обращаясь и никого ни о чем не спрашивая. Встретившись в коридоре с Бунчужным, он остановился и приподнял фетровую шляпу.

— Профессор Бунчужный?

Федор Федорович поклонился.

— Если не ошибаюсь, товарищ Гребенников?

Они горячо пожали друг другу руки.

— Какими судьбами?

— Выехал встречать вас.

— Ну, спасибо, спасибо! Вы меня просто растрогали! И совсем не надо... Я же предупреждал... еще тогда, в феврале... Зачем это!..

— Дружески! И долг хозяина!

— Спасибо! Зря оторвались от дела. Как же вас величать по имени и отчеству?

— Родился как Петр Александрович Терехов. Фамилия Гребенников — от первого нелегального паспорта; как Терехова, меня почти никто и не знает.

— Ну, рассказывайте, дорогой Петр Александрович, что у вас на площадке. Рвался к вам... трудно описать...

Они прошли в купе, сели друг против друга. В купе было еще два пассажира, но Бунчужный и Гребенников видели только друг друга и беседовали, словно наедине. Испытывая особую приязнь к Гребенникову, о котором столько хорошего слышал в Москве, Бунчужный радовался тому, что судьба привела его строить домну на площадке Тайгастроя и что решение проблемы будет связано с именем такого человека, как Гребенников.

— Помните то совещание у Григория Константиновича? — спросил Бунчужный. — Мы сидели с вами рядом. Я от совещания этого начал счет своему новому веку. Это был, так сказать, день моего рождения!

Гребенников улыбнулся.

— Поймите меня, Петр Александрович, многие из нас, стариков, видят подлинную науку только в решении сугубо теоретических вопросов. Я не принадлежу к этому числу, возможно, потому, что на своей рабочей спине знаю, что может дать наука практике нашего производства. Но мы как-то засушиваем, сужаем проблемы. У некоторых наших ученых нехватает простора мышления, большой человеческой мечты. А без этого настоящая наука, наука во имя процветания жизни, развиваться не может. И вот Григорий Константинович пошел нашему институту навстречу.

— Не помешает ли дальность расстояния вашим научно-исследовательским работам? — спросил Гребенников. — Я имею в виду расстояние от Тайгастроя до Москвы.

— Не помешает ли? Я не знаю. Скажу прямо: работать дальше без домны мы не могли. Мы уткнулись головой в угол — и ни с места! Чуть что не получается, говорим: подвела старуха! А старуха часто и ни при чем!

— Я вас понимаю, Федор Федорович. Когда мне Серго сказал, что вы поедете к нам, я очень обрадовался. Для вас не секрет, что таежный комбинат наш должен стать одной из самых серьезных опорных точек: обороны отечества. Если вам удастся в производственных масштабах получить ванадистые чугуны, это значительно облегчит решение вопросов машиностроительной промышленности. Что же вас задержало с отъездом?

— Простудился. Заявили, что у меня плеврит... Потом требовалось оформить филиал института металлов на площадке Тайгастроя, согласовать некоторые вопросы строительства экспериментальной печи, финансовые дела. Одно цеплялось за другое. У нас ведь, надо признаться, не все еще работает на шарикоподшипниках.

— Ну, ничего. Наверстаем! У нас хорошие люди. И вас ждут. И здоровье в тайге поправится. Верьте мне.

— Я рад, что Григорий Константинович выбрал для моей работы именно вашу площадку.

— Я думаю, вы не откажетесь, Федор Федорович, и от общей консультации. В дореволюционное время да и после окончания промакадемии мне пришлось поработать на американских металлургических заводах. Бывал я на заводах в Англии, в Германии. Знаю иностранных специалистов. Скажу откровенно: во мне живет предубеждение против иностранцев, хотя заводы у них в общем удовлетворительные. На своей площадке я хотел бы обойтись без иностранцев.

— Как у вас обстоит дело с кадрами?

— Квалифицированных рабочих получили немного с Украины, немного с Урала. Рабочих низшей и средней квалификации готовим сами. Конечно, готовим пока только строителей. На днях к нам должна прибыть крупная партия инженеров из Днепропетровска.

Гребенников рассказал о трудностях, с которыми ему, как начальнику строительства, приходится встречаться.

— У меня нет опытного помощника, которому я мог бы довериться. Согласитесь, от начальника строительства такого комбината требуется слишком много. Всякая мелочь тем или иным путем доходит до меня. Водопроводные работы, путейские, строительство основных и подсобных цехов, разработка карьеров, поиски новых месторождений строительного и эксплоатационного сырья, общие и частные вопросы проектирования, изучение самых разнообразных каталогов, механизация строительных работ, завоз своего и импортного оборудования, размещение заказов — все это должно пройти через мои руки. Порой голова кругом идет!

— Очень хорошо, что у вас такая разносторонняя подготовка.

— Мне, должен признаться, — сказал Гребенников, — не везло с техническими директорами, на которых, собственно говоря, должна была лечь эта тяжесть. Один заболел, и я отправил его на долгосрочное лечение, другой стал сомневаться, возможно ли вообще построить в нашей стране такой комбинат, как Тайгастрой. А мне сомневающиеся помощники не нужны!

— Конечно, между начальником строительства и его техническим директором должно быть творческое содружество. Но найти технического директора для такого строительства, как ваше, действительно нелегко!

Поезд подходил к реке, улегшейся в глубоком скалистом ложе; солнце расцвечивало кристаллы каменистого ложа, и от них отблескивал ослепительный свет, как от зеркала.

— Вы ко мне и в качестве технического директора? — спросил Гребенников.

— Я просил товарища Орджоникидзе уволить от этой обязанности. У технического директора столько хлопот! А Григорий Константинович в ответ: «При товарище Гребенникове вам не будет тяжело». Пришлось сдаться...

Наступила небольшая пауза.

— Я слышал, вы одно время работали в Донбассе? — спросил Бунчужный.

— Работал.

— Родные места...

— Знаю... Вы ведь наш потомственный доменщик. Из династии доменщиков... Знаю все... И вообще... я вас очень хорошо знаю, хотя мы знакомы не были.

Гребенников хотел было рассказать о встрече с его сыном Лешей в Одессе и обо всем, что связывало их в те давние беспокойные годы, но удержался. «Разволнуется... Зачем?»

— Да... Вот я ехал сейчас к вам, дорога дальняя, хорошо лежать и мечтать. Вспомнилось многое... Господи, какая у нас, у каждого из нас, людей, проживших полсотни лет, пестрая жизнь... Вспомнил свое отрочество. Вспоминал завод Джона Юза. Избрал себе этот английский конквистадор лакомый кусок! В верховьях реки Кальмиус и уголь, и железная руда, и огнеупорная глина, и известняк. Первый металлургический завод на юге России. Но даже по тому времени завод этот был на отсталой технической базе. Отдувалась рабочая спина.

— Рабочая спина... — повторил Гребенников. — И как не процветать Юзам и им подобным! У русских помещиков можно было по дешевке купить и земельку, в недрах которой находилось несметное богатство, и получить за взятку разрешение у царского правительства построить завод.

— А какое варварское отношение к рабочим! Трудно сейчас поверить, что люди могли перенести. Вот я вам расскажу о себе. Десятилетним мальчишкой я уже носился по заводу. Был я мал ростом и все казался ребенком. В ночные смены, помню, рабочие укладывали меня спать в ящик с теплым песком, возле печи. Тогда я не понимал, зачем им это. А позже понял: полуголодным каталям, горновым, чугунщикам после двенадцатичасовой работы в пекле хотелось человеческой ласки. Я спал, а они следили, чтобы я не проспал плавки, будили во-время... До чего крепка у людей память... Вот сорок с лишним лет прошло... а будто вчера...

— Преподлое время, что говорить!

— Я работал в экспресс-лаборатории мистера Ченслера.

— Жестокий человек?

— Этого не могу сказать. Строг, да. Очень хорошо помню свои ночные работы. Под потолком горит яркая керосиновая лампа. В тишине сухо поскрипывает пирометр «Роберт-Остен», остренько так, как если б ножичком что-то соскабливали. Тикают стенные часы. Пока принесут пробу на анализы, вытащишь книжку, читаешь. По лаборатории кто-то ходит. А это Мурка... крыса... Мы приучили ее: сидит и ест кусочек сыра, счищая передними розовыми лапками крупинки с усов... Но как войдет мистер Ченслер — не услышишь...

— Спишь?

— Скажешь по-английски: «Я не спал, мистер Ченслер!»

Посмотрит в глаза, как бы проверяя.

— Читал?

— Читал.

— Фарадей? Зачем Фарадей? Что тебе Фарадей?

— А я читал биографию Фарадея. Очень полюбилась мне эта книжица про переплетчика Фарадея: как он стал знаменитым ученым. Читал ее, знаете, раз пять, а за чтение платил по две копейки коробейнику Митричу. Он у нас просветителем был, разносил по «балаганам» Юзовки книжки в коробе. На современном языке — избач! Надо все-таки, чтобы наши юнцы знали, как трудно было тогда достать книжку. Две копейки за прочтение — это ведь деньги. За две копейки можно было купить хлеба и селедку на обед. Ведь платили, подлецы, по десять, по двенадцать копеек за десятичасовой рабочий день!

Бунчужный глянул в окно.

— От мистера Ченслера я получил однажды химию: заинтересовался, видите ли, англичанин мальчиком, у которого была такая жажда знать, понимать то, что творилось в лаборатории. Конечно, в глубине души англичанин хотел посмеяться над маленьким дикарем: дам, думал он, книжку ученую, пусть поплавает в формулах! Это была первая научная книга в моих руках. Популярный учебник Роско на английском языке. Мы, подростки, свободно болтали по-английски. И вот началась моя наука... Попробуйте изучить химию без преподавателя, без руководителя, когда вам десять-двенадцать лет! И изучали!

— Наша молодежь этого не знает! — сказал Гребенников.

— Счастливые! Им в руки все! Берите, читайте, миленькие! Конечно, это хорошо. Очень хорошо. Только не следует забывать, какой ценой добыта возможность им жить культурно. Отец мой и дед также работали у Юза. И я вижу их, как вас сейчас, — вот они возле печи, насквозь прокопченные газами. А если дома, то отца своего иначе и не представляю, как на табурете. Видно, только пришел, сел, вытянул ноги в чунях и тут же заснул. Его никогда у нас не будили. Он просыпался сам, за полчаса до ухода на работу. А жили мы возле самого доменного цеха, в землянке.

— Вы знали хорошо и Курако?

— Курако? О, это человек, о котором ни один русский доменщик, ни один доменщик вообще не может говорить спокойно... Такие, как Курако, родятся, может быть, раз в сто лет. И знание, и чутье, и хватка. Все в одном человеке. А какая воля! Какое упорство! Какая гордость! — Бунчужный вдруг улыбнулся. — Был такой, знаете, случай. На мариупольском заводе. Закозлили там французы печь. Еще хорошую, новую печь. Вышла она из строя. И никто не мог вернуть ее к жизни. А Михаил Константинович вернул! Французы ахнули. Директор на радостях ткнул горновому Курако два пальца, а Курако в ответ ему — ногу... Ох, и смеху было...

Бунчужный долго смеялся, не в силах сдержать наплыва давних воспоминаний.

Нахлынули воспоминания и на Гребенникова, — все это живое, неугасающее, прошедшее через мозг и сердце, через все его существо.

И вспомнилось сейчас то, что было связано с захватом Одессы белыми, когда ему пришлось уйти в подполье. Гребенников припомнил одну встречу, след от которой не изглаживало время, хотя прошло много лет.

Не сразу удалось ему тогда, в девятнадцатом и в двадцатом, восстановить историю жизни и гибели Леши Бунчужного; кое-что, вероятно, так и осталось неузнанным. Но даже то, что он твердо знал и от самого юноши, и от его товарищей, и из показаний захваченных белых контрразведчиков, было примечательным.

...В воскресенье Леша стоял близ моста, по ту сторону плёса, и расспрашивал мальчика из Варваровки, как выйти на дорогу в Нечаянное. Разузнав, поднялся по крутому песчаному берегу. С Лешей не было никаких вещей, если не считать обернутой в цветную бумагу книги, которая высовывалась из-за отворота форменного пальто.

Шел он не спеша, словно на прогулке, занятый своими мыслями, однако вид гимназиста, шагающего в задумчивости по проселочной дороге, казался несколько странным. Верстах в десяти от Николаева гимназиста остановили. В машине сидело несколько деникинских офицеров.

— Далеко, гимназист, собрались?

Леша подошел к дверце, из которой высовывалось отечное лицо немолодого офицера.

— В Одессу.

— В Одессу?

Офицеры удивленно осмотрели гимназиста.

— Так ведь до Одессы сто двадцать верст!

— Мне очень надо. А пароходы не ходят. И подвод никаких нет.

— С вами есть какие-либо документы?

— Я гимназист. Вот мой билет.

Леша протянул книжечку в коленкоровом коричневом переплете.

Полковник взял и внимательно осмотрел билет со всех сторон.

— Кто ваш отец?

— Профессор.

— В Николаеве нет высших учебных заведений, — заметил юнкер, сидевший рядом с шофером.

— Откуда вы?

— Отец выехал из Москвы, считая, что на юге он сможет закончить одну серьезную работу в области металлургии.

— Садитесь!

Леша сел. Машина покатилась дальше.

— Вы давно в Николаеве? — любопытствовал полковник.

— Скоро исполнится месяц.

— Зачем вам понадобилось в Одессу?

— Там живет тетя. Мы послали ей несколько писем. Она не ответила. Возможно, больна. Решили навестить. Эта обязанность пала на меня.

— Что у вас за книга?

Полковник бесцеремонно вынул из-за отворота пальто Леши книгу.

— Ключевский? История? Зачем вам в дороге Ключевский? — спросил полковник, перелистав книгу.

— Я люблю историю и читаю ее вместо беллетристики.

— А это что? — спросил уже совсем другим голосом полковник, вынув из-за цветной обертки книги квитанцию с овальной печатью: «Физико-химико-механическая и электро-водопроводная р а б о ч а я мастерская Александра Ивановича Терехова».

На одну секунду лицо у Леши дрогнуло.

— Квитанция.

— Какая квитанция?

— На починку примуса.

— Где находится эта мастерская? — продолжал допрос полковник.

Леша вспомнил, что на Никольской улице он видел какую-то мастерскую, и твердо ответил:

— На Никольской! Мы отдали в починку примус... Я относил. Квитанцию положил в книгу, с которой обычно не расстаюсь...

— На Никольской? —вмешался юнкер. — Разрешите, господин полковник, квитанцию. Я — николаевец, знаю каждый дом.

Ему передали квитанцию.

— На Никольской действительно есть мастерская, но не Терехова, а Виельпольского!

— Этого я не знаю, — как можно спокойнее ответил Леша. — Мы недавно в Николаеве...

— Возможно, Виельпольский перепродал. Время такое! — сказал капитан, не принимавший до сего времени участия в допросе Леши. — Кстати, что делает ваш отец в Николаеве?

— Он читает химию в реальном училище.

— Да, профессору нечего делать в Николаеве, — заметил юнкер. — А вот в Херсоне он мог бы занять кафедру. Там открыт политехнический институт. Приехали виднейшие профессора из Питера, Москвы, Киева. А кого вы знаете из николаевцев?

— Я знаю Кити Колокольцеву, — сказал Леша, считая, что в его положении это знакомство может пригодиться.

— Аристократическая семья! — с удовольствием подхватил юнкер. — Кити — просто лазоревый цветок! Я вас, если хотите, познакомлю, господа!

Он, хотя и расспрашивал Лешу, делал это так, словно продолжал занимать офицеров.

— Вы знали Колокольцевых по Москве?

— Да.

Затем юнкер стал рассказывать, как он на вечеринке выпил графин водки и не был пьян.

В Нечаянном юнкера ссадили.

— Ждите нас через два дня! Так и передайте там! — сказал полковник.

Шофер нажал на педаль.

— Хвастунишка! — кивнул на уходившего юнкера капитан в бархатных погонах и отвалился на мягкую спинку машины.

Видно было, что и полковник не спал, а отказывать себе в этом удовольствии не считал нужным, раз представлялась возможность.

Леша притворился, что устал, и также закрыл глаза. Его больше никто ни о чем не расспрашивал.

Часов в пять дня они приехали в Одессу.

— Где живет ваша тетка? — спросил полковник.

У Леши екнуло сердце.

— На Елизаветинской!

— Тогда здесь можете сойти. Отсюда до Елизаветинской рукой подать.

Леша поблагодарил и вышел.

И когда машина скрылась, он не смог удержаться, чтобы громко не сказать:

— Здорово! Здорово, Лешка! Хотя и не подготовился как следует, но здорово! Урок на будущее!

Ни у кого не расспрашивая про дорогу, он без труда, припоминая план города, прошел от Сабанеева моста к Елизаветинской. Здесь действительно жила одна дама на случай, если б потребовалось подтверждение, но сделать эту квартиру известной контрразведчикам он не хотел. От университета Леша направился по улице Петра, потом перешел Херсонскую, вышел на базар и спустился к утюжку Новосельской и Старопортофранковской. Несколько домов, ничем не примечательных, он пропустил мимо себя. И вот — толстая двухстворчатая дверь, изрытая оспою, наглухо закрытая. Над дверью светлый прямоугольник, запачканный по краям. Ворота. Каменный сводчатый подъезд. Дворик. Крыльцо.

Он поднимается на ступеньки. На стене черные следы от дыма: вероятно, здесь многие годы ставили самовар. Леша толкает дверь. Она закрыта. Толкает сильнее.

За стеклом появляется старческая голова. Леша поднимает руку к глазам. Дверь открывают.

— Здравствуйте! — говорит он. — Меня прислал папа за старым-старым заказом... Он у вас залежался...

— За старым-старым заказом?

— Да.

— Пожалуйте в столовую.

Леша проходит.

— У вас есть квитанция?

— Есть.

Леша вынимает злополучную квитанцию, на которой оттиснута овальная печать. Старик поднимает очки с копчика носа к глазам.

— Так... Так... Хорошо. Я ведь заказами не занимаюсь...

Он выходит в следующую комнату и возвращается в фуражке и пиджаке.

— Пойдемте! Здесь мы не держим заказов.

Они выходят на Старопортофранковскую, затем сворачивают направо. Леша бросает взгляд на табличку: Пишоновская.

У пятого от угла дома старик останавливается и стучит в окно.

...Стук знакомый.

Сквозь сотовые ячейки занавеса Гребенников увидал гимназиста. Александр Иванович махнул рукой: это был знак, что ничего опасного, можно выйти навстречу.

Гребенников вышел на крыльцо. У гимназиста возбужденно блестели зеленые пытливые глаза, упрятанные за очень длинными черными ресницами.

— К тебе, Петя, вот... со старым-старым заказом, — сказал Александр Иванович.

— Хорошо. Ты, отец, можешь итти!

Вместе с гимназистом Гребенников вошел в дом.

— Какой у вас заказ? — спросил он.

— Примус.

— Покажите квитанцию.

Гимназист подал.

— А доверенность?

— Дайте, пожалуйста, нож.

Ему подали. Он вспорол левый край суконной курточки и вынул кусочек полотна, на котором отчетливо оттиснута была круглая печать и пестрели мелкие строчки, сделанные красными чернилами.

— Алексей Бунчужный... — прочел Гребенников имя и фамилию гимназиста.

— Все в порядке! Давно приехали в Одессу?

— Только что.

— Вы давно там работаете?

— Год.

— Сколько вам лет?

— Восемнадцать.

— Кто ваш отец?

— Профессор.

— Вы приехали до занятия Николаева слащевцами?

— Мы приехали тридцатого июля, а Слащев захватил город девятнадцатого августа. Что чинят эти изверги!..

— Почему вас выделили для этой работы? Вы очень еще молоды.

— Я не знаю. Я сказал т а м в организации, что у моего отца сложные психологические разлады и что он непрочь уехать из Москвы на юг. Мне порекомендовали выехать в Одессу. Однако отец от Одессы отказался, ему захотелось в Николаев. Это немного изменило планы.

— Что вы успели сделать?

— Перед отъездом из Москвы мне сказали обязательно поступить в гимназию, легализоваться и не предпринимать ничего в течение, по крайней мере, месяца. Затем связаться только с вами, не прибегая ни к чьему посредничеству.

— Вы ничем не скомпрометировали себя? В гимназии, например?

Леша покраснел.

— Немножко...

— Чем?

Леша рассказал о столкновении с латинистом в первый же день прихода в класс. Он нагрубил преподавателю за то, что тот позволил неодобрительно отозваться о большевиках и революции...

— Мне очень трудно кривить душой... И говорить неправду... И в дороге к вам чуть-чуть не произошла неприятность... Пришлось ехать в машине с белогвардейцами... Только не думайте, что я не выдержал бы испытания, если бы пришлось! Любое испытание я перенесу, и от меня не добьются ни слова! Вы еще меня не знаете!

Леша сверкнул своими зелеными глазами, в которых было столько страсти, что Гребенников залюбовался.

— Отныне я приказываю вам соблюдать строжайшую конспирацию. Вы обязаны обманывать белогвардейскую сволочь любыми способами. Честных людей обманывать нельзя, а белогвардейцев можно и должно! Запомните это! И не попадайтесь! Не бравируйте! Я верю, что вы перенесете любой допрос контрразведчиков и никого не предадите, но вы слишком дороги нам! А попадаться не имеете права! Нельзя! Ясно?

— Ясно...

— Будьте как все гимназисты, ничем не выделяйтесь. Можете в присутствии белогвардейцев разговаривать их же языком, но точно выполняйте все мои директивы. Вы знаете, что посланы для работы среди моряков антанты?

— Знаю.

— Каким языком вы свободно владеете?

— Английским.

— А французским?

— Слабее.

— Жаль. Одесса, Николаев, Херсон — это, так сказать, сфера французского влияния, Кавказ — английского. Но у нас стоят и английские корабли.

— Я говорю и по-французски, но английский у нас в доме почти обиходный. Отец хорошо знает английский.

— Так. Сегодня вы свободны. Есть где остановиться на ночлег?

— Я могу остановиться у одной дамы на Елизаветинской.

— Не у Анны ли Ивановны?

— У Анны Ивановны. Стало быть, вы ее знаете?

— Анна Ивановна наш человек.

Леша почувствовал, что разговор пришел к концу, а ему очень хотелось побыть еще с Гребенниковым, о котором ему столько рассказывали в Москве.

— Вы были на каторге? И на поселении, и в эмиграции? Как я ждал встречи с вами!..

Леша всегда волновался, когда выражал свои чувства.

— Бывало... Да сейчас не время для воспоминаний. Итак, приходите завтра ровно в восемь часов утра для первого поручения...

Гребенников назвал адрес, который Леша несколько раз повторил.

— Позже мы свяжем вас с николаевским подпольем.

Кроме комитета партии большевиков, в николаевском подполье работал комсомольский комитет, секретарем которого была молодая девушка с бледным лицом и длинными детскими косами — Тамара Мальт.

С ней и связал Гребенников Лешу Бунчужного под именем Саши Зеленого, связал в октябре, после того, как Леша выполнил в Одессе и Николаеве несколько серьезных поручений и был проверен делом. Настоящей фамилии Саши Зеленого никто в Николаеве не знал.

В начале ноября, утром, самого молодого члена комсомольского подпольного комитета, четырнадцатилетнего мальчика, схватили контрразведчики в тот момент, когда он наклеивал на афишную тумбу листовку. Была она отпечатана типографским способом, горячая, страстная, извещавшая о победоносном продвижении Красной Армии и призывавшая население всяческими способами уничтожать белогвардейцев, бить их с тыла, взрывать мосты, склады, пускать под откосы поезда.

Мальчика отдали в контрразведку Липоману, и подросток не выдержал пыток...

Его повели по улицам родного города, это видели многие. Он хотел стать на ноги, хотел приободриться, ноги подкашивались: его вели, держа под руки с двух сторон.

Там, где должна была находиться Тамара, ее не оказалось. Он провел на вторую явочную квартиру. Здесь схватили Лешу — Сашу Зеленого. Потом мальчик повел на третью квартиру, и контрразведчики схватили Тамару и Гришу.

В контрразведке Тамару подвесили за длинные косы, которые столько раз гладила материнская рука. Тамара перенесла испытание, никого не выдав и ни в чем не признавшись. С девушки содрали платье, и на сердце ее легла печаль, беспросветная печаль, более тяжкая и жгучая, чем боль от первых ударов проволоки по телу.

После Тамары секли в ее присутствии Гришу, говорили самые грязные, какие только существуют в мире, слова, и она смотрела и не чувствовала стыда, — только черную печаль.

И Гриша никого не выдал и ни в чем не признался.

Потом ввели Сашу Зеленого — Лешу Бунчужного, осунувшегося, с еще более выразительными глазами, в которые можно было смотреть долго-долго и не насмотреться. И подло били чистого, светлого юношу, — и все напрасно.

От всего этого устали, верно, и сами контрразведчики. Допрос на несколько минут прервался. Молодые люди встретились глазами. И показалось, что они стоят, взявшись за руки, как в первый вечер встречи, и каждый видел в двух других тех, кого запомнил тогда: те же глаза, и губы, и волосы, — но ни синяков, ни подтеков, ни кровавых рубцов...

Только минута. Потом началось прежнее. Контрразведчики требовали выдать членов комсомольской организации, выдать большевистский подпольный комитет.

— Кто хоть ты? — спрашивал Липоман Лешу. — Скажи правду!

— Саша Зеленый!

— Я спрашиваю, как твоя настоящая фамилия?

— Этого вы никогда не узнаете.

— Кто твой отец?

— И этого вам не узнать.

— Откуда хоть ты? Не бойся, — просто из любопытства хочется знать.

— Из Одессы.

— Это очень хорошо, что ты из Одессы. Вот вас здесь трое. Вы интеллигентные молодые люди. Жизнь ваша впереди! Будьте же благоразумны! — убеждал Липоман своим артистическим голосом. — Я требую только одного: свяжите меня с Гребенниковым, и я всех вас отпущу. Я дам вам возможность уехать, кто пожелает. Даю вам честное слово офицера!

Они молчали.

— Не верите? Клянусь вам святым богом! Отпущу вас немедленно, — только свяжите с Гребенниковым. Ну? Будете говорить? Кто первый скажет, того сейчас же отпущу. И вы забудете этот кошмар. Разве приятно нам бить вас? И разве человеческое тело долго может выдержать такие пытки? А мы будем пытать вас еще страшней!

Они молчали.

— Ты, долговязый! — обращался он к Леше. — Я знаю, что ты из порядочной семьи, мать и отец по тебе сейчас плачут. Как же тебе не совестно заставлять нас в твоем присутствии бить Тамару? Она красивая, молодая девушка, и по ней также плачут отец и мать, а мы должны из-за тебя ее сечь! Разве тебе не стыдно? И не совестно? Разве так поступил бы на твоем месте рыцарь? Свяжи нас с Гребенниковым. Не хочешь? Так выдай большевистский комитет, и пойдешь домой хоть сейчас.

Леша не поднимал головы. Он смотрел в запятнанный пол и дрожал мелкой холодной дрожью, рожденной физическим состоянием своего тела, особым состоянием, которого он не мог понять, потому что, несмотря на сознание полнейшей обреченности своей и друзей своих, он не испытывал ни страха перед истязателями, ни страха перед смертью.

— Будешь говорить, будешь? — не отставал Липоман, также дрожа мелкой дрожью и заикаясь от бешенства.

— Ничего вы от нас не добьетесь! — сказал Леша. И сам удивился спокойной суровости, с какой прозвучал голос в этом застенке. — И коммунизм все равно будет построен! А вы погибнете на свалке!

Они не выдали никого. Лишенных сознания, кое-как прикрытых одеждой, поволокли их, как мешки, в камеры, и с ног Леши сполз сначала один ботинок, потом второй.

Вечером 6 ноября Слащев давал бал «в литературке» — так назывался клуб на углу Спасской и Соборной улиц. Двухэтажное здание светилось огнями, гремел духовой оркестр, пол колебался под ногами танцующих.

В первом часу ночи Липоман, смыв кровь с холеных рук, явился к Слащеву.

— Открыл большевистский подпольный комитет! — сказал он. — Вот список!

Он подсунул список, в котором значилась шестьдесят одна фамилия.

Слащев выпил стакан водки и поцеловал мокрыми губами Липомана в подкрашенный, как у кокотки, рот. Синим карандашом генерал сделал на списке надпись: «Расстрелять за то, что пошли против единой-неделимой...» Край листка со смертным приговором шестьдесят одному человеку подмок в пролитом на столе красном вине.

— С богом, поручик! — напутствовал Слащев Липомана.

В два часа ночи в дверях камер каторжной тюрьмы появились контрразведчики.

— Собирайся! На этап!

— В другую тюрьму!

Заключенные захватили с собой котелки, белье, остатки пищи. Ночь была такая темная, что заключенные, стоя на машине, не могли различить друг у друга лиц. Гриша не мог стоять: отрубленная ступня ноги вызвала гангрену. Его всунули в машину и подтащили в угол бортов. Тамара положила Грише руку на голову, Леша гладил ему плечо. Никто не промолвил ни слова. В темноте нельзя было разглядеть, кто ехал вместе с ними, но тех, кто стоял вплотную, ни Тамара, ни Леша, ни Гриша не встречали прежде.

Все были так измучены допросом, что ехали на расстрел, как на освобождение. Если бы не тьма, они могли бы смотреть друг другу в глаза открыто, прямо, ничего не утаивая, потому что и тогда, когда были вместе, и тогда, когда были врозь, они оставались на допросе верными себе, верными своему слову, своей клятве.

Машина со смертниками остановилась против завода «Руссуд», во дворе флотского полуэкипажа. Заключенных согнали к стенке. Гриша, Леша и Тамара поцеловались.

— Беги, если можешь! — сказал Гриша Леше. — А я не в силах...

Гриша сидел на земле, опершись на кирпичную стену. Не могла бежать и Тамара: у нее распухли ноги, она с трудом стояла.

— Попробую! — ответил Леша.

И прежде чем офицеры приготовились к залпу, часть смертников бросилась на своих могильщиков: им сыпнули в глаза махоркой, солью, песком; побежали к выходу. Загремели выстрелы. Темная ночь помогла смельчакам.

В числе первых выскочил в ворота Леша. Юнкер выстрелил, стреляли и другие, не видя четко цели, и пули пощадили юношу. Босой, полуодетый, он припал к земле, потом пополз наугад, а за спиной его все щелкали и щелкали выстрелы. Он выбрался к бульвару и, прикрываясь оградой, пошел, тихо ступая босыми ногами, чтобы не привлечь к себе внимания на случай, если бы кто-либо повстречался в этот час.

Леша спасся.

А неделю спустя его поймали контрразведчики: была ночная облава, он находился на одной квартире, предупредили слишком поздно... И Лешу расстреляли вместе с четырьмя другими подпольщиками, расстреляли на пристани, в пакгаузе, в день освобождения Николаева от белых — 31 января двадцатого года...

Поезд замедлил ход.

— Нам скоро сходить!

Бунчужный также посмотрел в окно. Затянутое тучами небо низко опустилось над тайгой, заграждая солнце, распыленный свет которого мягко обнимал края туч. Железнодорожная магистраль проходила через таежный лес, густой, зеленый, то поднимавшийся по кряжу, то опускавшийся в долину.

— Дождиком встречаете меня! — сказал Бунчужный и принялся укладывать вещи.

К поезду набежала выемка с ровно подрубленными многоцветными стенками, а затем поезд вошел в тоннель.

— Вот мы и дома!

Они сошли на станции Тайгастрой в тот самый момент, когда туча, пронесшая воду за много километров, вдруг не выдержала и обрушила на станцию весь свой многотонный груз. Гребенников и Бунчужный укрылись под ближайшим навесом, мокрые, как если б их окунули в реку.

— Вот так дождик!

— Вас не очень того?.. Не боитесь простуды? — беспокоился Гребенников. Он словно просил извинения за такой прием природы и за таежные нравы...

Ливень, впрочем, скоро сменился мелким дождем, по лужам бойко прыгали синие пузыри, покрытые пеной. В застегнутом на все пуговицы мокром плаще Бунчужный шел вслед за Гребенниковым, обходя товарные вагоны, с крыш которых весело стекала вода. Грузчики с закатанными штанами и насунутыми на голову мешками — углом вперед — выгружали из вагонов детали машин, не обращая никакого внимания на дождь. К станции беспрерывно прибывали грузовые машины и подводы: с платформ выгружали балки, металлические конструкции, скатывали бочки цемента, пылившие даже под дождем. Мокрые лошади, в натуге почти касаясь брюхом земли, с трудом вытаскивали из грязи чавкающие копыта.

— Наша машина! — сказал Гребенников, выводя профессора на привокзальный двор.

Федор Федорович быстро снял плащ, вытряхнул его и юркнул в лимузин. Машина обогнала несколько грузовиков, обдав их желтой водой, и пошла вдоль кряжа, откуда открывался строившийся завод. Бунчужный смотрел на возвышавшиеся домны, каупера, на высокое здание ТЭЦ, на все это новое, что должно было отныне стать самым дорогим в его жизни. Краны, леса, трубы, четкий стук пневматической клепки, желтые отвалы земли, блестевшей особенно ярко под дождем, сменились прибойным шумом верхушек кедров. Машина обогнула завод и выехала на площадку соцгорода. Здесь тайгу не вырубали сплошь: дома стояли среди вековых деревьев, как дачи в подмосковных поселках.

— Вот проспект Сталина, — сказал Гребенников, указывая на прорубленную в тайге просеку.

— Правильно! Недурно придумали! — сказал Федор Федорович. — Очень толково!

— И рабочие, и инженеры живут здесь, как на даче. Ну вот, приехали! Я вас устрою в доме для специалистов, там приготовлена вам уютная комната. А если не понравится, выберете себе по вкусу в любом нашем доме. Милости прошу ко мне в первую очередь. Я живу невдалеке от вас, в том конце проспекта Сталина, на берегу реки.

Машина остановилась возле одноэтажного коттеджа, приветливо глядевшего большими венецианскими окнами. Тотчас откуда-то выбежали ребятишки и обступили машину. Шофер нажал на кнопку клаксона, машина кашлянула. Детишки, как воробьи, разлетелись во все стороны. Гребенников усмехнулся. Он проводил профессора в комнату и вызвал коменданта.

— Вот, Василий Федорович, к нам на работу приехал профессор. Все, что ему понадобится...

— Будет обеспечено, товарищ начальник!

Кармакчи улыбнулся. Бунчужный посмотрел на алтайца. На Кармакчи была синяя спецовка и сапоги с брезентовыми широкими голенищами, отвернутыми на голень. На голове — малинового цвета плюшевая шапочка, отороченная мехом бурундука. Несколько черных и, видимо, жестких волосков составляли его усы и бороду. Улыбку коменданта Бунчужный так и не мог разгадать: приветливая она была или насмешливая.

— Да мне ничего особенного не понадобится! — сказал Бунчужный. — Постель есть, пища есть, — что еще надо?

— Отдохните, приведите себя в порядок. Обо всем, что вам понадобится, звоните мне и Василию Федоровичу. В качестве чичероне к вам прикреплена одна девушка! Вот ее телефон. Ну, поздравляю вас с новосельем!

Оставшись один, Федор Федорович побродил по комнате, прислушиваясь к своей душе, потом вынул полотенце, мыло, хотя на спинке кровати висело белоснежное вафельное полотенце, а на туалетном столике лежало мыло, и прошел в ванную. Потом ему принесли завтрак. Он с аппетитом поел. «Маша была бы удивлена... и рада!»

Вскоре утих дождь. Тайгу обнимало голубое, чистое, высокое небо, полное солнечного света. «Теперь на площадку!»

Он позвонил к «чичероне». Минут через десять явилась девушка.

— Как вас величать, барышня? — привычной формулой обратился Бунчужный к очень молоденькой девушке.

Она улыбнулась.

— Я не барышня! Я — комсорг доменного цеха. Зовут меня Женя. Фамилия Столярова.

— Ну здравствуйте, здравствуйте, товарищ!

— Я назначена быть возле вас, пока вы не освоитесь на площадке.

— Вы не очень заняты? — спросил профессор.

— Вообще-то я, конечно, очень занята, — сказала Женя, решительно тряхнув кудряшками.

Они пошли на площадку.

— Очень хорошо. Мне хотелось бы прежде всего осмотреть площадку. А вообще, — профессор засмеялся, — постараюсь, товарищ комсорг, быстро освоиться и не отрывать вас от дел.

Они пошли.

— Расскажите мне сначала о себе, — предложил Бунчужный. — Откуда вы?

Женя рассказала. На новостройку приехала, можно сказать, первая. Сама вызвалась, когда на заводе объявили запись молодежи. И в тайге никогда не бывала. Очень хотелось повидать. И сначала растерялась: людей мало, работы много, и не знала, с чего начать и что здесь самое главное. И немного загрустила по дому, по заводу, по товарищам...

— Как вам нравится наш соцгород? — спросила Женя, прервав рассказ.

— Очень нравится!

— Он еще только-только строится. А что вы скажете через три года!

Они вышли на заводскую площадку.

— Там будут коксовые батареи, тут угольная яма, вон там — коксовая рампа, — показывала Женя пальцем.

Шли они по пустырю, к реке, и мокрая после дождя трава зеленила обувь.

— Трудно представить, да? Я уже здесь скоро два года и тоже представить не могу, что получится. Знаю, где что будет, а представить не могу. И мне кажется, никто представить не может, разве только один товарищ Гребенников.

Они остановились. На площадке поднимались каркасы цехов, воздух сотрясался от ударов, звона, окриков, но на участке коксохимкомбината действительно ничего сделано не было.

— Кто-то долгое время задерживал чертежи, кто-то придержал заявку на украинских огнеупорщиков, и стройка не развернулась, — пояснила Женя.

Профессор посмотрел вокруг.

От дождей, видимо, не забывавших площадки, оползли канавы и котлованы, плотники обкладывали их досками, на площадке высились горы песка и щебня, кровеносными сосудами ветвились железнодорожные пути; высокий деррик стоял на одной ноге, как аист; на машинах везли дымящиеся бочки с цементом; в небо глядели крючья арматуры; все выше поднимались строения цехов.

И захотелось увидеть гамму дымков над печами доменного цеха, тяжелое облако над коксохимом, ощутить солнечный, слепящий свет льющейся в изложницы стали, полюбоваться розовыми листами прокатанной жести, мягкостью рыжих длинных рельсов, скользящих по рольгангам.

Федор Федорович вздохнул.

От реки тянуло прелостью, по коре сложенных свай катились крупные дождевые капли.

— Хорошо! Очень хорошо! — сказал он, отвечая самому себе, и посмотрел девушке в открытые, честные глаза.

— Я рада, что вам нравится наш Тайгастрой!

Они пошли дальше, Женя немного впереди: он все время уступал ей дорогу. На девушке была красная вязаная шапочка и кожаная куртка: несмотря на начало июня, погода стояла прохладная, после дождя было просто холодно.

— Не скучаете по отцу-матери?

— Иногда скучаю...

— А они?

— Им некогда: отец — мастер корпусного цеха на Балтийском; у нас семья кораблестроителей: отец, и дед, и дяди мои — все работают на Балтийском. Только я почему-то попала на электроламповый.

— Кораблестроение — красивое дело. Вы еще молоды, успеете, если захотите, и по кораблестроению поработать.

— Я тоже так думаю. Выстроим комбинат, я окончу рабфак и поеду в Ленинград. Там поступлю в кораблестроительный институт. Да?

— Конечно! А вы — единственная дочь в семье?

— Нет. Кроме меня, двое малых...

Бунчужный еще раз глянул на своего чичероне. Как-то особенно легко было с ней говорить. И он спросил:

— А это что у вас?

Женя покраснела. Бунчужный отечески рассматривал рваный шрам, проложенный через щеку.

— Осколок... в семнадцатом году, когда белогвардеец Краснов наступал на Ленинград... Это из истории гражданской войны. Была я тогда совсем-совсем малышкой... И вот память на всю жизнь...

Женя вытерла со лба крупинки пота.

— Теперь пойдемте в мой доменный. Я покажу вам, где будет стоять ваша печь, — сказала Женя.

При этих словах у профессора защемило сердце.

Они пошли по тропинке, через канавы и котлованы, провисая и раскачиваясь на досках, как на качелях.

— Не боитесь? — спрашивала Женя, когда доски над глубокими котлованами слишком низко прогибались.

— Не впервые.

— Как мы вас ждали! — сказала Женя, когда они вышли на ровное место, откуда, как на ладони, открылся доменный цех. — Вашей печи еще нет и в помине, а вот ее я вижу, как если б она стояла! Почему это? Я хочу, чтобы вам было здесь хорошо.

— Прекрасная девушка! — сказал взволнованно Федор Федорович. — Вы просто необыкновенная!

Женя смутилась.

— Я обыкновенная... А вы — нет! Я ведь давно уважаю вас как большого ученого! — Женя вдруг засмущалась, даже покраснела. — Мне сказал товарищ Гребенников: ты покажи профессору все строительство и соцгород и смотри за ним как за отцом! Это наш человек, хоть он и беспартийный, большой ученый. И если вам, товарищ профессор, что-нибудь понадобится, вы обязательно мне скажите. Вы не стесняйтесь: может быть, вам нужны талоны на что-нибудь, скажите. Я все для вас достану!

8

Летом на студенческий праздник в Днепропетровске собралось тысячи две студентов в оперный театр. Красное полотнище висело перед входом:

«Привет молодым пролетарским специалистам!»

У входа в театр ярко горели фонари. В фойе расположилась выставка лучших работ студентов. В президиуме за красным сукном стола и в первых рядах партера — молодые и старые профессора, доценты, ассистенты; в президиуме, в первых рядах партера и дальше — в ложах, на балконе, в ярусах, в проходах, в фойе — ребята из металлургического, транспортного, химико-технологического, строительного институтов. На сцене и через зал — плакаты, лозунги, знамена. Возле ложи строителей — переходящее знамя вузов Днепропетровска. Стоит почетный караул.

Борис Волощук, парторг факультета, по поручению горкома партии открывает собрание.

Восемь часов вечера. Звенит звонок. Кажется, что на стол высыпаются бубенчики. Катятся бубенчики в зал, в коридоры, в фойе. Оркестр, вздыхая, умолкает.

— Товарищи!

В рядах, на балконе, в проходах между рядами кресел — скрип, кашель, последние, наспех сказанные слова:

— Кто открывает?

— Кто это?

— Наш!

— Металлург!

— Борис Волощук!

— Наши взяли!

И тишина, почти физически ощутимая. Зал дышит. Из зала течет на сцену тепло.

Немного волнуясь, Борис произносит свою короткую речь:

— Два дня назад, двадцать третьего июня, Иосиф Виссарионович Сталин выступил на совещании хозяйственников с речью о новой обстановке... — новых задачах хозяйственного строительства. Вы все читали эту речь, которая представляет не только программу социалистического строительства, но и замечательный теоретический документ дальнейшего развития марксистско-ленинской теории на основе анализа политической и хозяйственной жизни страны.

Борис остановился. Правой рукой он провел по голове, казавшейся очень большой благодаря копне густых волос, сквозь которые не могли пробиться даже лучи «юпитеров»: кинохроника вела съемку.

— Что же нового произошло и на что именно обращает внимание товарищ Сталин?

Борис говорит о том, что новая обстановка сложилась в результате успешного развития социалистической промышленности, коллективизации сельского хозяйства. Он говорит, что сотни новых заводов и фабрик, шахт и рудников, электрических станций и железнодорожных магистралей уже введены в строй и будут ежегодно вводиться. Численно вырос рабочий класс, навсегда уничтожена безработица. Коллективизация сельского хозяйства вызвала к жизни могучие силы, открыла перед крестьянством такие хозяйственные и культурные возможности, о которых оно не могло и мечтать.

— Навсегда уничтожены нищета, страх голода, которые гнали крестьян в город на поиски заработка. Вот то новое, что сложилось в нашей стране.

Глаза у Бориса засверкали. Было видно, что он глубоко продумал то, о чем теперь говорил, и что ему хотелось, чтобы все так же понимали и чувствовали, как он.

— Эта новая обстановка выдвигает новые задачи хозяйственного строительства. Товарищ Сталин сформулировал эти задачи в своих шести исторических условиях, которые каждый из нас должен знать наизусть и которые должен основательно обдумать. Они — программа нашей практической деятельности.

Борис сделал короткую паузу.

— Одно из шести условий непосредственно относится к нам: товарищ Сталин сказал, что у рабочего класса СССР должна быть своя собственная производственная техническая интеллигенция. Мы и есть та производственная техническая интеллигенция, о которой сказал товарищ Сталин, одна из опор советского строя, — инженеры социализма!

Борис налил в стакан воды и поднес к губам, но речи прервать не мог. Так, со стаканом в руке, он и окончил краткое горячее выступление:

— Сегодня мы включаемся в ряды советских специалистов. Партия и правительство призывают нас к творческому труду. Мы, молодые пролетарские инженеры, выпущенные сегодня из школы, выступаем в поход за коммунизм. Победа должна быть за нами. Победа будет за нами, потому что нами руководит партия большевиков! Победа за нами, потому что ведет нас в бой за коммунизм товарищ Сталин!

Зал горячо, дружно аплодирует.

— Торжественное объединенное заседание, посвященное выпуску новых кадров пролетарских специалистов, позвольте объявить открытым!

Все встают. Оркестр играет «Интернационал».

Если смотреть сверху, то кажется, что в зале одни головы: стриженые, в прическах, взлохмаченные, бритые.

В ложе металлургического — Надежда Коханец. На девушке нарядное платье, да и сама она праздничная.

— Борис не плохо открыл заседание! — говорит она, поправляя волосы, впервые завитые и причесанные у парикмахера. Она смотрит на Бориса, но думает о Николае Журбе.

На Борисе новая белая рубашка, в петельках воротничка — цепочечка, галстука нет. Николая она видит в защитной гимнастерке, туго стянутой в талии под кавказский ремешок; это как бы два снимка, сделанные на одной пластинке.

— Как хорошо было бы всем нам — на один завод! — наклоняясь к Наде, тихонько говорит Митя Шах. — И чтобы нас послали куда-нибудь далеко. В тайгу! Или на Урал! Или на Дальний Восток! Ты никогда не испытывала на себе очарования пространства?

Надя щурится и вдруг улыбается, обнажая белые мелкие зубы, и тихонько восклицает:

— Мы больше не студенты! Мы — инженеры! Здорово! А? Надежда Степановна Коханец — инженер!..

Она берет руку Мити и изо всей силы жмет ему пальцы. Потом высовывается из ложи и внимательно слушает доклад.

Минут через десять она оборачивается к товарищам и, заговорщицки улыбаясь, шепчет:

— Не сидится, ребятки, пошли в коридор, поболтаем!

Потихоньку все выходят из ложи. В коридоре уже много студентов — в зале душно, жарко.

— Еще два-три дня — и в далекий путь! — говорит Надя товарищам, окружившим ее.

— Я слышал, Надя, что нас разбивать не будут, целой группой отправят куда-то на Восток! — говорит кто-то.

— Вот это было бы расчудесно! Ну, а в случае, если разрознят нас, дадим слово писать друг другу! Или лучше давайте уговоримся всей нашей группой встретиться в определенное время и в определенном месте. Согласны, товарищи?

— Идея!

— Прекрасно!

— Конечно, условимся, — говорит Митя Шах, — завтра же на прощальном вечере об этом договоримся.

Он уводит Надю в буфет.

Там тоже много студентов. Они усаживаются за столик и пьют воду.

— Давайте помечтаем! — говорит Надя.

В открытые окна виден парк. Слышно, как шумят деревья.

Надя отбрасывает со лба волосы и закалывает гребешком. У нее такие розовые щеки, что кажется, будто она вот только проснулась.

— Вы знаете, о чем я сейчас думала, ребятки?

— Кто знает девичьи думы! — отвечают студенты, пристроившиеся у соседнего столика.

Надя оглядывается. Незнакомые, не с их факультета. Но сейчас все знакомы друг с другом. Праздник! Студенческий праздник.

— Пробирочки? — спрашивает она соседа. — Химики?

— Не угадали! Строители!

— Не похожи...

Она поворачивается к Мите, но говорит так, что ее могут слышать и соседи.

— Я вот вчера смотрела на карту Союза. Как хочется побывать всюду... И там не бывала, и там. Какое большое у нас государство! Украина на карте просто совсем маленькая. И Москва близко. А вот до Читы, до Хабаровска, до Камчатки — такая даль... И все это наше.

— Открытие Америки, — насмешливо говорят строители.

— Я не с вами! — огрызается Надя. — И нечего в чужой разговор вмешиваться. — Митя, ты слышишь? Я думаю, что когда мы еще немного обстроимся, то каждому советскому гражданину скажут: поезжай пожалуйста, посмотри, как живут люди, что сделано за годы советской власти. А вообще, было б очень хорошо, чтоб при окончании средней школы группа совершала поездку по республике, а по окончании вуза — по Советскому Союзу. Это как бы аттестат на полноту впечатлений. Как вы думаете, ребята, это будет?

— Обязательно будет! — поддерживают ее строители.

— Я бы с удовольствием зазимовал где-нибудь за Полярным кругом, — говорит один из них. — Наши днепропетровцы шефствуют над диксоновцами. Обязательно постараюсь устроиться хоть на одну зимовку!

«Да, зазимовать было бы великолепно...» — думает каждый.

— Вообще, товарищи, так жить хочется, что я готова, как амеба, разделиться пополам и еще раз пополам! — говорит Надя. Она чувствует, что фраза глупа, смешна, но в то же время верно выражает теперешнее ее состояние.

— У нас, конечно, все возможности делать жизнь лучше и лучше. И это мы видим на самих себе с каждым днем все ясней, — говорит Митя Шах. — Но откуда все-таки у нашего народа такое высокое сознание своей исторической роли? Ведь нельзя отрицать, что у наших людей разный уровень, различные условия жизни, у нас есть остатки разбитых классов, они сопротивляются и будут сопротивляться. Есть трудности роста.

— Высокая материя, — иронически замечают строители, рассматривая Надю и Митю.

— Мне кажется, это объясняется тем, — говорит Надя, — что наши недостатки не вытекают из существа нашего строя. Наши недостатки кажутся народу по сравнению с тем, что он приобрел, незначительными. Народ стал у государственного руля. Принимая участие в управлении государством, сам же устраняет то, что мешает нам жить.

Разговор становится общим.

— Я думаю сейчас над тем, насколько возросла роль советского инженера. Ведь мы должны быть не только хорошими специалистами — техническими исполнителями великих планов производства, но и творцами новых форм производства, новых форм организации труда, агитаторами, вожаками масс. Пятилетний план чужими руками не построишь! — замечает строитель с черными бачками.

— Недаром товарищ Сталин сказал, что у рабочего класса должна быть своя техническая интеллигенция! — отвечает ему Надя.

— А между тем мы не совсем подготовлены к своей высокой роли инженеров! — сказал Митя Шах. — Так мне кажется.

От соседнего столика студенты перебираются к столу, где сидят Надежда и Митя.

Не подготовлены к своей высокой роли?

Это задело всех. Заговорили о том, что между учебой и тем, что надо знать производственнику, существует разрыв. В то время как значительная часть академических часов отводилась вопросам, имевшим скорее общее теоретическое значение, многое, что обязаны были знать инженеры, ускользало от внимания их. Лабораторное оборудование не соответствовало заводской аппаратуре, знания давались «в общем и целом». Номенклатура теоретических дисциплин далеко не отличалась совершенством. На «мелочи», «практическую рецептуру», на более близкое знакомство с настоящим, а не книжным заводом и на более глубокое теоретическое изучение производства в институтах не считали нужным отвести достаточного количества часов и поставить будущего инженера крепко на ноги еще в стенах учебного заведения.

Еще на последнем курсе студенты заявляли в своих институтских газетах и на заседаниях, что некоторые профессора продолжали стоять на старых позициях. Знание производства у этой части профессуры было весьма поверхностным, к тому же оно устарело. Тем, кто до поступления в институт не работал на заводе, приходилось туго. На производстве многое делалось не так, как об этом говорилось в аудитории. И приходилось вооружаться самостоятельно. Выпускники жаловались на свою узкую специальность, на недостаточное знание смежных производственных процессов, пожалуй, и на недостаточное знание математики.

— Все-таки надо готовить инженеров с более широким техническим горизонтом! — заявил Митя Шах. — При нехватке специалистов это особенно важно.

— Товарищи, — перебивает их дежурный, — кончайте дискуссию, идите в зал!

Студенты умолкают.

— Там жарко.

— Ничего, идите, пожалуйста!

Снова в ложе.

— Вот... в пятом ряду... шестое место... бывшая жена бывшего профессора Штрикера, — шепчет кто-то в соседней ложе.

— Говорят, бросила его... только его посадили...

Анна Петровна, словно чувствуя, что о ней говорят, оборачивается. Митя Шах краснеет.

«Как она хороша», — думает Митя. Он знал, что Анна Петровна ушла от Штрикера, переехала на другую квартиру; встречам в окне наступил конец. Она работала в библиотеке института. Он несколько раз видел ее в коридоре института, видел в библиотеке, но никто из них не сделал первого шага для знакомства.

Официальная часть закончена. Перерыв.

Перед началом концерта доцент Корнилов подошел к Мите, взял его за руку и сказал:

— Я вас ищу. Вас желает видеть одна дама.

— Кто она?

— Сейчас узнаете...

В этот вечер, перед поднятием занавеса, окаймленного снизу светом рамповых ламп, состоялось, наконец, знакомство.

Зачем? Митя сам не знал. Но этого сейчас хотела Анна Петровна.

Концерт окончен. Студенты выходят на лестницу. В дверях — ночь. Горят фонари. Лунно. Пахнет раскрывшимися матиолами. Над заводом имени Петровского зарево.

Все некоторое время любуются зрелищем.

— Чугун! Выдают чугун!

— Да, чугун. Когда идет выпуск стали, небо ночью окрашивается в другие тона.

Слышны гудки. Вступает ночная смена. Против кинотеатра «Рот фронт» останавливается первый номер трамвая. Надя Коханец входит на площадку. За девушкой легко, точно на турник, подтягивается Борис Волощук. Они едут молча. Молча сходят у остановки у Потемкинского парка. Ночь. Последние ночи в городе. Последние дни вместе. Ветерок причесывает деревья, шумят листья. Шумит вода, разбиваясь о каменные подводные гряды. По густотемной поверхности реки вытягивается светлый треугольник: таким треугольником летит стая журавлей. Ярко горят огни дальнего берега, огни на Богомоловском острове, огни на рейдовых лодках. На волне трепещет большая звезда подобно чайке, когда она готовится сесть на воду.

Надя и Борис стоят на последней ступеньке каменной лестницы в парке Шевченко. Луна плещется в воде, зелено вокруг, очень светло, вся середина Днепра в серебристых блестках.

Борис ждет, что Надя скажет что-нибудь о сегодняшнем его выступлении. Ему кажется, что сегодня он выступал лучше, нежели когда-либо. Такой был подъем, так легко давалась каждая фраза, так хорошо звучал голос.

Надя молчит, а ему не хочется первому говорить о себе.

— Надя, скажи, что случилось, что с тобой? Ты стала совсем другой.

Молчит.

— Ты самый близкий мне человек. И я привык говорить с тобой, как со своим сердцем. А сейчас не могу... И путаюсь... И чувствую, как что-то легло между нами. Не перешагнуть... Тебе кто-нибудь стал ближе? Зачем скрывать? Кто он? Митя Шах? Или из другого вуза?

Надежда отворачивается. От нее нельзя добиться ни слова.

Переулки и улицы, круги света на земле, Парк культуры и отдыха, Сокольники, — все встает вновь.

Надежда мысленно пробегает письмо, посланное Николаю Журбе. Завтра отправит телеграмму. Он должен ее встретить. Ее охватывает волнение. Еще немного, и она все расскажет Борису. Ей хочется говорить о Николае, слышать о нем. Кажется, только о нем бы и говорила... Никогда не испытывала ничего подобного.

Перемену в подруге Борис заметил в Москве. Надя уходила куда-то и потом приносила в глазах радость, которой не могла скрыть. Он спрашивал ее, она загадочно улыбалась, потом замкнулась: от нее нельзя было добиться ни слова.

В семь утра вставать студенты не любят: надо, а не хочется. Волощук косит из-под простыни припухшим глазом. В постели — Митя Шах. И наперекор всему — как в прорубь! Одеяло к черту! Раз, два! Огромные кулачища Бориса месят воздух. Потом Борис стягивает одеяло с Мити Шаха.

Ночи бессонные,

Ночи безумные... —

поет Митя трагическим голосом.

— Где пропадал вчера, говори?

В умывальной студенческого общежития штопорными струйками высверливается из кранов вода. Скрипят под ладонями мокрые шеи, обваливается на цемент густой белок пены.

Потом — столовая и — ищи ветра в поле, в Потемкинском, на Богомоле, на дачах!

Но после выпуска не до дач. Надо итти за путевками, получить на отъезд деньги. И в поле, у транспортного, и на Лагерной — у металлургического, и на Октябрьской площади — у горного надо постоять у касс. Разбежались выпускники по вузам. И там выяснилось, что каждому предоставлена возможность выбрать одну из трех точек: Днепродзержинск, Магнитострой и Тайгастрой.

— Куда ехать? — спрашивали друг друга молодые инженеры.

— Днепродзержинск? Так ведь это у себя дома! Что называется, к себе в хату, на печку! Нет, на печку рано. К старости разве, а теперь...

Одна точка для большинства отпала сразу.

— На Магнитку или на Тайгастрой!

— Ты куда, Надя? — спрашивает Митя Шах.

— Ты знаешь... И если бы не было путевок, все равно уехала бы на Тайгастрой.

— Ну, значит, и я с тобой! А Борька?

— С нами!

В тайгу собралась большая группа металлургов, путейцев, строителей.

В полдень Митя Шах отправился к Днепру, хотелось побыть одному.

Он лег на спину и смотрел, как плыли облака. День выдался жаркий, ничто не отвлекало, он смотрел в небо и отдавался мыслям о себе. В двадцатом году он ушел из семьи. С тех пор пролегла большая дорога, и к прошлому он не любил возвращаться даже в воспоминаниях. Все, что приобрел в годы самостоятельной жизни, стало тем единственно существенным, с чем ему не стыдно было итти вперед вместе с новыми друзьями, с чем не стыдно было жить. Он шел не как вор, не с оглядкой по сторонам, а как равный среди равных, как боец среди бойцов, неся одинаково наряды и ни от чего не уклоняясь в своей фронтовой службе. И это приносило сознание своей полноценности, сообщало уверенность поступкам. Он — инженер. Человек с общественным положением. Специалист. Человек, которому обеспечено все для работы и жизни. Он счастлив? Не то слово. Он переполнен каким-то особым чувством, которое принесла ему жизнь, и будет защищать эту жизнь любой ценой. От старого — ни следа. Выветрилось. Отболело. Отпало. Отец? Мать? Он ничего не знал о них. Считал, что умерли в эмиграции. Да так оно и было: для него они умерли в 1920 году, как и он для них. Воспоминания гимназических лет? Что ж, было много хорошего и много плохого. Плохое отбрасывает, хорошим дорожит. Были и детские увлечения. Сейчас он распахнул душу навстречу сильному чувству и шел к логическому завершению.

Простившись с Днепром, Митя отправился в институт. Он заходил в аудитории, в зал, также прощался с ними. Все было дорого, ко всему привык, и со всем этим не легко было расставаться. Потом пошел в библиотеку к Анне Петровне.

На вечере в оперном театре, после знакомства с Анной Петровной, они сидели вместе — концерт давали студенты музыкального техникума и своя самодеятельность. В зале было темно, и от этого казалось еще более уютно. Обоим не хотелось покидать зал. Митя смотрел в лицо Анне Петровне, подолгу смотрел в глаза, и не было ни смущения, ни стыда. Он мог пожать ее пальцы и знал, что встретит ответное пожатие.

После того вечера они встречались в старых нагорных переулках. Анну Петровну не покидало беспокойство. Она говорила о своей неудавшейся жизни, о том, что ей тяжело, что хотела бы уехать куда-нибудь, начать жизнь заново, по-другому.

И с каждым разом она все более и более нравилась ему.

— Завтра мы уезжаем, — сказал ей, войдя в библиотеку.

Анна Петровна побледнела.

— Я знала...

— Хоть перед отъездом побудем вместе...

— Я сейчас не могу. Я на работе. Вечером...

— Там же?

Она кивнула головой.

Вечер. Митя ждал Анну Петровну в сквере, против горного. У памятника Екатерине II. Горели фонари. Чуть ссутулившись, он сновал по аллее взад и вперед; Анна Петровна не приходила. Он затревожился.

И когда решил уйти, знакомые руки нашли его. Митя, не вставая со скамьи, прижимался к ладоням, пахнувшим весенним запахом, к ее платью, говорил бессвязные, обжигавшие губы слова.

По аллее проходили люди. Тогда они сели на «семерку» и поехали к транспортному институту, в лесок. Там по верхушкам деревьев порхал вечерний ветерок, и казалось, что в листве заночевала стайка птиц.

Митя без конца повторял много раз сказанное людьми слово «с ч а с т ь е». Но сейчас это слово говорил он и говорил, ему казалось, так, как никто, к было хорошо, потому что только одно это слово могло полностью выразить то большое, что было в нем, впервые испытавшем настоящую любовь.

Дорога.

Путь дальний.

Поезд идет на восток... Все на восток, на восток.

Сначала днепропетровское: поселок Амур, заводы «Коминтерна», «Карла Либкнехта», «ВРЗ», а дальше — областное: огромные колхозные поселки, ветряные двигатели, гидроэлектростанции, поля, сады, парашютные вышки. Потом — Харьков, известковые залежи под Белгородом, через сутки — Москва.

И снова после Москвы открывались глазам старые и новые заводы, гигантскими шагами бежали через поля мачты высоковольтных передач; поезд шел мимо рабочих площадок, по самому краю огромнейших котлованов, мимо лесов, высившихся над цехами новостроек, уходил под пулеметную строчку пневматической клепки. Вся страна представляла строительную площадку.

На больших остановках инженеры выходили на перрон, говорили по-украински.

Обычно раньше других выскакивал Борис Волощук. Он покупал туески с ягодой, пестро расписанные кувшины, разные изделия из дерева. Борис знакомился на каждой остановке с девушками, шутя приглашал ехать с собой. Но это не заглушало того, что назойливо стучало в мозгу: «С Надей конец... конец...»

Вечером тускнеет надпись на вагоне, сделанная инженерами-строителями: «Магнитострой», «Тайгастрой», покачивается фонарь, подвешенный к последнему вагону поезда.

День в дороге начинается рано. Уже в восемь часов все на ногах; час уходит на туалет, на завтрак. Потом инженеры принимаются за чтение: газеты и журналы закупаются десятками и переходят из рук в руки.

На одной станции к инженерам присоединились специалисты, командированные из Ленинграда. Познакомились. Стали расспрашивать, где кто проходил производственную практику, сравнивали учебные планы и программы, устанавливали, где лучше, где хуже. И каждый раз беседа кончалась желанием скорее прибыть на стройку, окунуться с головой в работу.

Широкая, залитая солнцем дорога в будущее открывалась перед каждым.

В Свердловске инженеры разделились: магнитогорцам предстояла пересадка. Товарищи, прожившие вместе четыре года, сдружившиеся, сроднившиеся за годы учебы, простились, дав слово писать друг другу.

В Свердловске поезд стоял около часа. Инженеры пошли бродить по вокзалу, по прилегающим к вокзалу улицам. Надя пошла вдоль своего поезда. На соседнем пути стоял товарный поезд, оборудованный для пассажиров.

— Вы куда, товарищи? — спросила Надя.

— На Тайгастрой! Мы колхозники! Вербованные!

Со дня выезда их прошла неделя, народу надоели полки, тошнило от укачивания, нападала дрема от песен, и когда поезд останавливался, все, от мала до велика, выходили из вагона. Парни любили постоять у станционного здания, посмотреть на работу телеграфиста: из медного, блестевшего, как начищенный самовар, барабанчика ползла и ползла длинная бумажная стружка. Девушки садились на рельсы, одна подле другой, как ласточки на телеграфном проводе, и весело переговаривались до отхода поезда.

— Так вы откуда, девчата? — допытывалась Надя.

— Воронежские!

— Мы орловские!

— А мы курские!

— У вас и говорок такой, — улыбнулась Надя. — А как звать тебя? — обратилась она к миловидной девушке, сидевшей ближе других.

— Фрося. Фамилия Оксамитная!

— Оксамитная? Украинка, значит?

— Может, и украинка, только мы — воронежские.

— Лет тебе сколько?

— Восемнадцать!

— Мы тоже едем на Тайгастрой. Будем вместе на одном строительстве. Приедете, обязательно вас разыщу! — сказала Надя улыбаясь.

Подошли хлопцы. Здоровые, краснощекие.

— Тоже воронежские?

— Наши. Только из разных колхозов.

— Тульские мы! — сказал молодой подтянутый парень в гимнастерке, побелевшей на спине, где выделялись лопатки.

— Из Красной Армии недавно?

— Недавно.

— Потянуло на строительство?

— Сейчас вся страна — строительство! Мог, понятно, и у себя в селе или в Туле устроиться, да захотелось свет повидать. В тайгу едем. По договору.

— Как фамилия?

— Ванюшков.

— А вы не знаете, как оно там, на строительстве? — спросил паренек, которого звали Сережкой Шутихиным. У него было очень подвижное лицо, густо усыпанное крупными, цвета сухого табачного листа, веснушками, и непокорные, вихрастые волосы.

— Откуда им знать? — ответил за Надежду Ванюшков. — Сами туда едут.

— А комсомольцы среди вас есть?

— Есть! — раньше других ответил Шутихин. — Я комсомолец! И Гуреев комсомолец. И...

— А я кандидат партии! — перебил Ванюшков. — Приняли в Красной Армии.

— Ну, счастливой вам дороги, товарищи!

— Вам так же!

— Кто это будет, девочки? — спросила Фрося, когда Надежда ушла.

— Практикант, должно! — заметил Ванюшков. — Человека видно по обхождению.

— Смотрите, такая, как мы, может, немного старше, и практикант!

— Приветливая! И как яблочко вся!

— Красивая! И платье в складочках!

— И пуговки, как звездочки.

Когда поезд с инженерами ушел, колхозная молодежь говорила о стройке, о том, что там их ждет, как встретят и что будут делать. Вечером девушки, лежа на полках, «играли» песню; было в ней много грусти, и хорошо под нее дремалось. Фрося рассказывала, как ей жилось в доме учителя. Толково умела рассказывать она, и все слушали, пока не засыпали. А утром потом проверяли, кто на каком месте рассказа уснул.

И вот, наконец... станция Тайгастрой.

Новое полотно, ветвящиеся рельсы, крутые крестовины, чуткие к движению поезда, конусы щебня, выкорчеванные лесные массивы, томительные остановки через каждые две-три минуты, плетенка лесов на кауперах и домнах, а там — вдали — дома нового города, дома, опоясанные стеклом. И иной, совсем иной цвет неба, запах воздуха. Даже солнце другое...

Надежда Коханец не отрывается от окна. «Получил ли Николай письмо? И телеграмму?»

Она ищет знакомую фигуру среди массы людей, снующей на вокзале; ей вдруг кажется, что она не узнает Николая... Она силится представить его сейчас — и не может... Стоя у подножки, всматривается в каждое лицо.

Путь окончен.

Молодые инженеры поспешно покидали вагон, словно боясь, что их могут повезти дальше. Собирались возле калитки — выхода «в город».

Борис Волощук нес свой и Надеждин чемоданы.

— Ты кого-то ждешь? — опросил на ходу.

Надя еще на что-то рассчитывает. «Он здесь, только не может меня найти. Или замешкался...» Всю дорогу она думала о нем. Он должен быть здесь хотя бы потому, что она так ждала...

Она идет, усталая, точно после изнурительной работы. К калитке подошел комендант поселка Кармакчи.

— Кто тут инженеры из Днепропетровска? Не вы ли, товарищи?

— Мы! мы!

— Пожалуйте к машине! Вот сюда, во двор.

Инженеры пошли грузиться и усаживаться.

— Легковые у нас на подтяжке, — как бы оправдываясь, сказал Василий Федорович.

— Иди сюда скорей! Вот твое место! — звал Волощук Надю, придерживая место чемоданом. Надежда покорно идет. Ей подают руки. Она взбирается, но очень неловко: колени упираются в борт машины, юбка узка. Борис берет девушку в охапку и под смех ребят втаскивает через борт.

Машины трогаются. Набирают ход. День солнечный, золотой. Перед инженерами открывалась панорама строительства.

«Все это очень хорошо, — мелькает в сознании; Нади, — но Николая нет...»

Телеграмму о выезде на строительство молодых инженеров, переданных по разверстке ВСНХ, Гребенников получил два дня назад. Вечером он получил телеграмму из Новосибирска. Инженеров следовало ждать с часу на час. Он очень обрадовался и пошел к Журбе. Было часов одиннадцать вечера.

Николай спал. Уснул он, вероятно, внезапно, сев на постель перевести дух. После возвращения из Москвы у него накопилось много работы, и он по целым дням пропадал то на площадке, то на подсобных заводах, то на ближних и дальних карьерах. С кровати свешивались ноги в грубых сапогах, испачканных цементом.

Гребенников сел на край постели.

Николай тотчас проснулся.

— Что случилось?

— Получил телеграмму.

Журба взял телеграмму и, держа ее между пальцев, сделал сначала из газетной бумаги закрутку.

— Что ж, все в порядке. Людей разместим в доме молодых специалистов. Прибрано и приведено в порядок, — сказал он, прочтя телеграмму.

— Едут и вербованные. Вот вторая телеграмма из Свердловска. Я решил бросить завтра плотников на тринадцатый барак. Что скажешь? — спросил Гребенников.

— А не лучше ли, пока прибудут огнеупорщики для коксового, разместить вербованных в бараке девятом?

Гребенников посмотрел на пиджак Николая, висевший на стуле. Пиджак сохранял выпуклость фигуры своего хозяина; это мог быть пиджак только Николая и никого другого. Николай сидел на кровати, свесив голову, и курил. На гимнастерке нехватало пуговиц, обнажалась грудь, поросшая густыми волосками, точно вереском.

— У меня есть сведения, — сказал Николай, — что среди молодых специалистов, которые едут к нам, немало партийцев.

Журба закурил от окурка козьей ножки вторую, но вскоре забыл о ней. В окно смотрело звездное небо, от реки веяло прохладой; в воздухе не ощущалась цементная пыль, от которой обычно першило в горле. Николай посмотрел на свои сапоги, складочки которых забила грязь, потом снял их и, опрокинув, похлопал друг о друга. Насыпалась горка песка. Под кровать покатился камешек.

— А я ногу вот как натер! — сказал он и по-ребячьи показал ранку Гребенникову.

— Кстати, откуда ты знаешь, что среди прибывающих много партийцев?

— Мне писали...

— Кто?

Николай занялся «аптекой», висевшей над кроватью, вытаскивал пузырьки, смотрел на свет и, найдя нужное, вскрыл флакончик.

— Эх ты, бездомный! И почему не женишься? — ворчал Гребенников. — До каких пор будешь холостяковать?

Журба улыбнулся.

Потом босиком прошел к окну и глубоко вдохнул ночной свежий воздух. В кармане лежало письмо от Надежды; под подушкой лежала телеграмма. Девушка, которая в такой короткий срок стала ему такой близкой, должна была приехать завтра. И он думал сейчас, чем бы ее встретить, что бы такое приятное ей сделать?

Утром Журба собрался в тайгу: километрах в пяти, на альпийском лугу, росло много цветов, и он решил нарвать их для Нади. Но едва вышел, как его догнал Кармакчи.

— Товарищ директор просит зайти! Срочно.

Журба вернулся. Гребенников был до крайности расстроен. Таким его Журба давно не видал.

— Мне сейчас сообщили, что на Улалушинском заводе разворовали кладовую, рабочие сидят голодные. Черт знает, что такое! Немедленно поезжай, разберись, успокой народ. Виновных вели арестовать. Бандитизм! С тобой едет уполномоченный ГПУ.

Делать было нечего. Николай написал Наде записку, но в последнюю минуту и записку увез с собой.

Инженеры приехали в одиннадцать часов утра. Гребенников пригласил их к себе в кабинет. Пришел Федор Федорович Бунчужный. Молодежь привезла хмель, задор, взволнованность, что всегда радовало и Гребенникова и Бунчужного. Инженеров познакомили со строительством, разбили по участкам. Общезаводское собрание назначалось на завтрашний день. Коханец и Волощука направили в доменный цех, Митю Шаха — на строительство мартена.

— Да ведь мы не строители, а эксплоатационники! — заикнулся Шах, но его осадили: здесь чернорабочий становился на кладку огнеупора, а инженер-эксплоатационник тем более мог сойти за строителя!

— Расширять надо, товарищи, специальность! Расширять горизонты! Без этого мы не справимся со своими обязанностями! — сказал профессор Бунчужный, отлично понимая смущение молодых инженеров.

— А теперь идите, товарищи, устраивайтесь, отдыхайте! До завтра!

Искупавшись в реке, — вода была очень холодная, горная вода, — и переодевшись во все чистое, Борис и Митя постучались в дверь к Наде. Она сидела на постели усталая, побледневшая, такая необычная для товарищей, знавших ее несколько лет.

— Надюша, ты что? — спросил Митя.

Она молчала. Даже не подняла головы.

— Что с тобой?

— Немного устала. Пройдет...

— А мы пришли за тобой. Хотим побродить по площадке. Познакомиться со строительством.

Надя встала.

— Я сейчас.

Она надела вязаную синюю кофточку.

Вышли к реке.

На пустыре шла геодезическая работа, продолжалась стройка социалистического города; то там, то здесь высились горы кирпича, балок, бочек с цементом. К заводской площадке беспрестанно подвозили лес, камни, огнеупор, металлические конструкции, прокладывали новые железнодорожные ветки; между городом и заводом строился тоннель — свое метро, для автомашин и пешеходов: товарные поезда задерживали автотранспорт иногда по нескольку часов.

Инженеры прошли на площадку. В доменном цехе высоко поднимались две домны; пять кауперов стояли в лесах; под остальные рыли котлованы. На ярусах лесов висели красные огнетушители «Богатырь». На месте третьей домны — горы песку и глины. Зубастой пастью вгрызался в землю экскаватор. Легко и бесшумно поднимались стрелы кранов: в стеклянном воздухе повисали десятки тонн леса, металла, кирпича. За отвалом кирпича на дверях небольшого временного сооружения висела табличка. Химическим карандашом четко было написано: «Комсомольская ячейка доменного цеха».

Инженеры ходили по участкам, спускались в котлованы, расспрашивали рабочих, как выполняют нормы, какие трудности встречаются в работе.

— Товарищи, — сказал вдруг Шах, — если признаться, так я не знаю, с чего завтра начинать... За что браться... Учились, учились, а тут все как-то по-другому, не как в учебнике...

— Жизнь научит! — ответил Волощук.

— А в самом деле, ну вот завтра я пойду в цех, ну что надо сразу делать? — спросила встревоженно Надя.

Молодежь задумалась.

— Мне кажется, надо начать вот с чего, — сказал Борис Волощук: — Пойду завтра в производственный отдел, познакомлюсь с планом строительства, со сроками, с чертежами, поговорю с начальниками участков, бригадирами, потом потолкаюсь среди народа, пригляжусь, а там и сам начну вторгаться в жизнь.

— Это ты правильно! И я так сделаю! — оживилась Надя.

— И я так... — поддержал Надю Шах.

Вечером строительство было в огнях. На высоких мачтах и в глубоких котлованах, над строящимися цехами и над зданием заводоуправления горели фонари, лампионы, прожекторы. На тонких металлических конструкциях работали верхолазы — электросварщики. Фиолетовое миганье слепило глаза. Под лампионами, раскачиваемыми на ветру, шла пневматическая клепка.

Стройка уже развернулась полностью, и всюду ощущался ее пульс.

— Тут, кажется, и без нас обошлись!.. — сказал Митя Шах, и нельзя было понять, что сквозило в его голосе: восхищение ли размахом строительства тайгастроевцев или чувство досады, что «обошлись без них»...

На следующий день утром возвратился Журба, состоялось заседание бюро партийного комитета, а вечером — общезаводское собрание. Многие рабочие пришли прямо со смены, в мокрых горячих рубахах. Николай Журба, секретарь заводского партийного комитета, выступил с большой речью. Его слово посвящалось выступлениям товарища Сталина на совещании хозяйственников 4 февраля и 23 июня, — выступлениям, которыми определялись не только задачи производственного строительства, но и весь дальнейший курс восхождения страны на новую высоту.

Говорил Журба ровным голосом, толково, не прибегая к готовым формулам, но передавая смысл каждого положения и находя для каждого из шести условий товарища Сталина примеры из жизни комбината. Подробнее всего Журба остановился на втором и третьем условиях.

Он говорил внятно — голос его слышали во всех рядах большого зала — о том, что на площадке еще не ликвидирована текучесть рабочей силы: ежемесячно списывается по триста, по пятьсот человек. На одном только коксохиме списано за прошлый месяц двести человек! Он объяснил это неправильной организацией заработной платы. На тяжелой работе или на легкой, на квалифицированной или малоквалифицированной — разница в оплате труда небольшая. — Могло ли это сказаться на текучести? — спросил он. — Могло.

И это очень плохо.

Далее он сказал, что в социалистическом обществе каждый человек получает соответственно количеству и качеству затраченного труда, а это положение подменили на площадке у р а в н и л о в к о й. У рабочего не вызывали стремления повышать свою квалификацию или перейти с легкой работы на тяжелую, с простой на более сложную. Тарифные сетки поэтому будут перестроены. Более высокая оплата квалифицированного, тяжелого, сложного труда не только привлечет новых рабочих, но и улучшит их материальное положение, увеличит производительность труда, ускорит стройку. Он рассказал общему собранию, что на строительстве уже многое сделано для улучшения бытовых условий рабочих и инженерно-технических работников, но далеко не все. В ближайшее время заканчивается стройка пятиэтажного дома для семейных рабочих, второго дома для молодых специалистов, общежития для рабочих-одиночек. Улучшено будет питание, отстроены новые цеховые столовые, душевые, раздевалки.

— Мы хотим, чтобы наше строительство стало лучшим в Советском Союзе и чтобы каждый из нас гордился тем, что он работает на Тайгастрое!

Раздались аплодисменты.

Журба отпил из поданного ему Женей Столяровой стакана воды и по-ребячьи облизал губы.

Потом он пространно остановился на вопросе организации труда.

— На строительстве, где занято несколько десятков тысяч рабочих, обезличка — самый жестокий бич. Каждый обязан знать, за что он отвечает. И должен отвечать! А между тем были случаи, когда землекопы закапывали тачки, находившиеся у них на участке, а потом десятникам приходилось выкапывать их из-под земли. Были и другие случаи бесхозяйственности и безответственности, были простои: рабочие стоят и ждут, а десятники не знают фронта работ, не знают задания на день. Инженерам и техникам придется крепко поработать над вопросами организации труда, над вопросами максимальной механизации труда. Инженеры должны помочь повысить культуру труда! «Тайгастроевец» — пусть станет словом, равнозначным слову — культурный рабочий!

Журба перешел к четвертому, пятому и шестому условиям и закончил выступление словами товарища Сталина:

— Реальность нашего плана — это живые люди, наша воля к труду, наша готовность работать по-новому, наша решимость выполнить план. Есть ли у нас эта решимость? Есть! Тайгастрой должен в установленный правительством срок стать Тайгакомбинатом! Задание правительства, партии, задание великого Сталина мы выполним!

Надежда Коханец сидела с Борисом и Митей в дальнем ряду. Она впервые видела Николая на трибуне, впервые слышала его; он открывался сейчас перед ней неведомой прежде чертой — как оратор и партийный руководитель. Она всегда испытывала смущение при виде незнакомого человека на трибуне, испытывала нечто близкое чувству страха, неловкости: как бы человек не споткнулся, не растерялся. Видеть на трибуне смущенного, растерявшегося человека тяжело. И когда выступавший своими первыми фразами, тоном голоса, манерою поведения убеждал ее в том, что опасаться нечего, только тогда она начинала вникать в суть выступления. Так было и теперь.

Ее лихорадило перед выступлением Николая, но когда он начал и опасения отпали, она отдалась чувству, которое он вызывал в ней, и вникала во все, о чем он говорил. «А ведь он и как оратор не уступит Борису...» Эта мысль была особенно приятна, хотя она не могла простить Николаю обиды за то, что он не откликнулся на ее призыв, не встретил и не пожелал увидеть даже после заседания бюро. «Но почему он такой утомленный? И откуда желтизна на лице?» Ей хотелось заглушить в себе то нехорошее, что поднялось вместе с обидой, и она старалась найти в нем самом что-то такое, за что могла бы простить его или найти оправдание нечуткому его поступку.

— Ну, как тебе он нравится? — нежданно для себя спросила Надя Бориса.

— А что? — В голосе Бориса прозвучала ревность: в институте он считался непревзойденным оратором, и вопрос Нади как бы поставил теперь его превосходство под сомнение. — Вообще — не плохо! — сказал Борис.

«Но как странно, — думала Надя, — в зале множество людей, и никто не знает, что самым родным ей здесь — секретарь партийного комитета Журба...»

Когда Журба кончил доклад, на трибуну поднялся невысокого роста человек с коричневым лицом и колючими глазами, поблескивавшими сквозь длинные ресницы, тень от которых делала глубокими глазные орбиты.

— Товарищи, — сказал он, — я — чех. Бывший военнопленный. Зовут меня Ярослав Дух. В девятнадцатом году я дрался против Колчака. Теперь дерусь за социалистическую стройку. Не идет у нас дело на коксохиме. Все цехи, как цехи, а мы топчемся на месте. Просим помощи.

Его сменил на трибуне бригадир Петр Старцев. Новая брезентовая рубаха на нем топорщится, сидит она, как жестяная.

— Я работал на подрывных работах с товарищем секретарем партийного комитета Журбой. Товарищ Журба меня хорошо знает. Потом перевели на котлован в доменный. Не все у нас в порядке с заточкой инструмента. Простое дело, а без хорошо заправленной лопаты много не сделаешь! Наша бригада идет по показателям впереди, но мы можем работать лучше. Мелочи также сказываются на выработке. Заточку надо организовать при каждой бригаде, возле котлована. Думаю, мое предложение поддержат остальные.

Старцев захватил в горсть немытые, пересыпанные землей волосы — он пришел на собрание прямо с котлована — и почему-то помял их.

С призывом к молодежи обратилась Женя Столярова — секретарь комсомольской организации доменного цеха.

«Какая она!..» — подумал профессор Бунчужный и удивился тому, с какой свободой передавала она свои мысли и как держалась на трибуне перед массою людей — такая маленькая, почти подросток.

— Чудная девочка! — шепнула Надя.

Вслед за Женей на сцену вышел, но не стал на трибуну пожилой рабочий.

— Товарищи! Я сибиряк. Печеклад. Фамилия моя Ведерников. Работаем мы на строительстве не плохо, только не все у нас делается, как надо. Когда строишь себе дом, знаешь, что к чему и что должно получиться. А у нас здесь, думаю, не все знают, что к чему и что получится... Мы ведь не на хозяина строим, не на хозяина работаем: поденку отбыл — и шабаш! Нет, ты мне расскажи, что к чему, чтоб я и сам понимал и другому рассказать мог! И чтоб на строительстве не было у нас ни одного человека, который не знал бы, что он делает и для чего он тут нужен. Так я думаю. И прошу извинить, если неправильно говорю.

Николай Журба покраснел.

«В мой огород камень... А ведь старик прав...»

— Потом перебрасывают нас часто с места на место. Только приспособишься, а тебя на другую работу! — сказал Яша Яковкин, покручивая мальчишеские свои усы. — Я здесь, кажется, все работы перепробовал. Так не полагается. Строительство наше — самое мне родное дело. Приехал, когда ничего здесь не было. И могу сказать, что первую лопатку я взял в руки. И первый кубометр бетона я заливал под домну номер один. И буду работать, пока всего не выстрою!

Гребенникову показалось, будто теплой рукой коснулись его сердца. Он наклонился к Бунчужному и на ухо сказал:

— Вот какие у нас люди, Федор Федорович...

«Надо немедленно созвать людей, поговорить с ними еще и еще раз, — думал Журба. — Раскрыть людям глаза на то, что делается в нашей стране, что делается за границей. Поговорить по душам в простой беседе, как можно проще и доходчивей. И о строительстве чтоб знали, как если б строили себе дом. Правильно сказал печеклад Ведерников».

Потом поднялся профессор Бунчужный. Он был бледен, и это заметили.

— Дорогие товарищи! — сказал профессор. — Я познакомился со строительством, познакомился немного с вами. Хорошие на Тайгастрое люди! Просто чудные люди! И спокойно об этом мне, старику, говорить нельзя...

Голос у Федора Федоровича дрогнул.

Пока профессор справлялся со своими чувствами, в зале стояла такая тишина, что было слышно, как кто-то закрыл деревянный портсигар.

— Начальник строительства товарищ Гребенников, и товарищ Журба, и я, мы сейчас разрабатываем план большого наступления по всему фронту. Близятся правительственные сроки. Нашей стройкой интересуется Иосиф Виссарионович. Мы должны хорошо, очень хорошо работать.

Профессора снова охватило волнение, и он на несколько секунд прервал слово.

— Я дрожу вся, — шепнула Надя Мите Шаху.

— Товарищ Журба хорошо сказал, что слово «днепростроевец» звучит гордо. Пусть же и слово «тайгастроевец» звучит еще более гордо! И пусть весь мир увидит, что может сделать советский человек, у которого есть такая партия, как коммунистическая партия, и которого ведет к победам такой человек, как наш дорогой Сталин!

Зал гремел от аплодисментов, а профессор сидел смущенный и в то же время необыкновенно радостный.

На закрытом партийном собрании, которое состоялось после общего собрания, Гребенников сказал:

— Подъем — подъемом, но нас здорово почесали сегодня беспартийные рабочие. Думаю, что все коммунисты чувствовали себя не лучше меня... Переброска с места на место. Строят, не зная что. Это — серьезные вещи! В «части политмассовой работы», как говорят некоторые ораторы, у тебя, товарищ Журба, дело швах! Собери агитаторов, потолкуй с ними, дай установку, как вести работу. Надо помнить, что это не очередная кампания. И, пожалуйста, потом мне не докладывайте, что прочитано по цехам столько-то лекций, проведено столько-то докладов! Сказанная вовремя толковая фраза стоит порой больше целой лекции. Коммунист обязан помнить, что он всегда и во всех случаях — коммунист, значит, — борец, агитатор, воспитатель, педагог!

«Но ведь и я то же самое думал во время собрания», — утешил себя Журба.

На этом собрании партийный комитет закрепил членов и кандидатов партии за участками для проведения постоянной политмассовой работы, за которую и должен был отвечать.

После собрания Надя поспешно вышла из зала, чтобы ее не заметил Николай, и направилась в доменный, к Жене Столяровой.

Жени, однако, она не застала в ячейке. Тогда пошла по тропинке к заводскому клубу. Узкая тропинка, извивавшаяся между горами песку и ямами, освещалась скудно. Шла Надя медленно, отгоняя все, что причиняло беспокойство. В душе своей она решила, что Николай для нее утрачен и что она ничего не сделает для того, чтобы вернуть его. «Была радостная встреча. Пусть она и останется радостной».

И вдруг она увидела знакомую фигуру...

Надежда остановилась. Хотела сделать шаг в сторону — там лежал кирпич, можно было спрятаться. Но стало стыдно, и, пересилив себя, она вышла на тропинку.

— Надя! Я ищу тебя!.. Надя!.. Родная...

Николай бросился к ней, протянув руки.

Она посмотрела ему в лицо. Возбуждение, окрасившее щеки во время выступления, ушло, и, может быть, поэтому лицо его казалось сейчас беспредельно усталым.

— Я не спал три ночи... На подсобном заводе разворовали продукты... потом собрание... Как я ждал встречи!..

Надежда кинула взор на сапоги, забрызганные цементом, и что-то материнское шевельнулось в сердце.

Обиды, подозрения — все вмиг пропало. Она изо всей силы сжала руки Николаю.

— Николай! Коля! Зачем ты так... И не встретил... Измучил меня...

Он стоял близко, лицо его светилось радостью. Сколько дней она ждала встречи, мечтала о ней, но получилось, в конце концов, и лучше, и проще, и горячее.

Журба привлек к себе девушку, — она не сопротивлялась, он поцеловал в губы.

— Надя!

Родинка вздрогнула, губы не уклонились.

Он поцеловал еще раз, и она ответила.

Потом Надя и Николай, взявшись за руки, пошли куда-то вдаль, не различая дороги, близкие, как никогда, и в сердце все время стучало одно только слово: «Вместе... вместе...»

ГЛАВА V

1

Каждому ударнику Тайгастроя казалось, что в его руках — ключ цехового плана. Каждая ударная бригада считала, что она наиболее ценная на строительстве. Большинство инженеров видело в своем цехе тот рычаг, от которого зависело, будет ли пущен комбинат в установленные сроки или нет. Бунчужный был убежден, что самое главное сейчас, решит ли он успешно свою проблему получения ванадистого чугуна. Гребенников, поглядывая в сторону своих соседей, считал, что взор всего Советского Союза прикован исключительно к его площадке.

Так развертывалась спираль, и это хорошо видел секретарь крайкома Черепанов.

Приезд на площадку профессора Бунчужного и группы молодых специалистов позволял сейчас мобилизовать коллектив на скоростное строительство экспериментальной домны. Если бы печь профессора Бунчужного удалось построить раньше первой и второй домен-гигантов, которые уже поднялись наполовину, то пуск ее подогнал бы завершение всех вспомогательных работ по доменному цеху: сложного подземного хозяйства, бункерного хозяйства, эстакады, воздуходувной станции, кислородной станции, без чего все равно печи-гиганты не могли быть введены в строй. Имя профессора Бунчужного, его проблема, с которой было знакомо большинство рабочих, он сам, окунувшийся с головой в производство, вся атмосфера высокого творчества создавали благоприятные условия для подъема людей на скоростное завершение многочисленных работ.

Когда своими мыслями Черепанов поделился с Гребенниковым, тот сказал:

— Ты, конечно, прав. Я займусь этим. Продумаю.

Вызвав к себе Бунчужного, Гребенников рассказал ему о беседе с секретарем крайкома.

— Вы правильно, Петр Александрович, подходите к делу. И мне очень радостно, что работа филиала нашего института так глубоко входит в жизнь площадки.

— Серго дал мне широкие полномочия. Если я ими не воспользуюсь, никто мне этого не простит. Давайте, Федор Федорович, разработаем технологический процесс скоростной стройки печи и всех остальных агрегатов. Разработаем график доставки оборудования, материалов, всего, что нам понадобится в ближайшее время, чтобы не было никакой задержки, пошлем людей туда, где задерживают выполнение заказов. Заглянем и в будущее, чтобы и в будущем нас ничто не застало врасплох.

Когда график был готов, профессор высказал свои соображения о более широком использовании инженеров.

— Надо, чтобы в этом деле нам помог товарищ Журба, — сказал Бунчужный. — Я хочу, чтобы инженеры стали во главе движения ударников, помогали рабочим своей инженерской мыслью, повели за собой не только передовых рабочих, отлично выполняющих нормы, но и всю массу, — а это чрезвычайно важно. Без такой помощи инженеров, без такой организации труда нам будет тяжело выполнить намеченное. Работы очень много и по объему и по номенклатуре. Я, товарищи, переживаю весну в своей жизни и хочу, чтобы все переживали ее вместе со мной!

Бунчужный улыбнулся.

Было решено закончить первую очередь строительства к Первому мая.

Объявили постоянную почетную вахту. Победителям решили выдавать грамоту, крупную денежную премию и предоставлять право зажечь Звезду Победы, которую наметили соорудить в центре заводской площадки.

На закрытом партийном собрании Николай Журба сказал:

— Мы не можем, товарищи, пожаловаться на то, что у нас мало коммунистов. Но мы имеем основания утверждать, что не все коммунисты ведут политическую работу. Не следует думать, что политическая работа заключается только в чтении лекций и докладов, в выступлениях на собраниях и митингах. Это, конечно, очень важно. Но разве можно забывать, что политическую работу следует вести всегда и везде? По всем цехам у нас налажена читка газет. Хорошее дело. Но не все рабочие выступают на таких читках, не все задают вопросы. Некоторые стесняются выступать перед коллективом. Такие товарищи предпочитают побеседовать наедине. И вот здесь очень важно, чтобы наши коммунисты, наши агитаторы сумели найти и время и желание хорошенько потолковать с человеком, объяснить ему то, чего он не понимает или что его смущает. У каждого из нас, товарищи, есть и свои вопросы и свои болячки. Обычно такие интимные разговоры касаются разных трудностей быта, производственных или семейных неполадок. Не уходите от прямо поставленных вам вопросов, от самых острых вопросов. Дайте толковый, честный ответ. Помните, что интимные беседы глубоко западают в душу, помогают формированию взглядов. В беседах сейчас главное помочь людям понять, что такое пятилетиий план, что он даст государству и каждому отдельному трудящемуся, какое место в этом великом плане занимает наш комбинат, наше строительство. Постарайтесь довести до сознания каждого, что к Первому мая мы обязаны пустить первую очередь комбината, получить ванадистые чугуны. И чтоб каждый считал это дело своим личным делом, своей личной жизнью, честью.

— Ну, как вы, товарищи? — спросила Женя Столярова бригаду, работавшую на котловане в доменном цехе.

— Про победную звезду? — в свою очередь спросила Женю рыженькая девушка — Фрося.

— Про почетную вахту и Звезду Победы?

Ванюшков вбил лопату в землю и подошел к Жене.

— Читали в газете, товарищ Столярова. И в бараке с нами говорили. Решила бригада включиться в соревнование. С завтрашнего дня просим организовать нам участок.

Это были воронежцы, орловцы, туляки, приехавшие на строительство вслед за инженерами. Их недавно поставили на котлован, они ко всему пытливо приглядывались, близко к сердцу принимали все, чем жила площадка.

— У вас в бригаде люди, как наподбор! Уверена, что завоюете первенство! — сказала Женя.

— Мы постараемся, — ответила Фрося. — Только чтоб и про танцы не забывали. А то натомятся наши хлопцы и танцовать не станут!..

Невдалеке от бригады Ванюшкова стоял перед щитом Николай Журба и рассматривал степную газету, очевидно, только что вывешенную.

Внимание его привлекла небольшая заметка, подписанная «Жало» и заканчивавшаяся немудрящей, но смешной и злой карикатурой. Он прочел: «Симулянт Сироченко из третьей бригады землекопов занимается пьянкой, имеет связь с поликлиникой, вследствие чего пьет, а после пьянки является к администрации и предъявляет больничный листок, в котором указывается болезнь малярия...»

Журба улыбнулся. Ему захотелось познакомиться с этим «симулянтом». Третья бригада работала на соседнем участке, он пошел туда. Высоко в небе стояло солнце. Журба шел по рыхлой земле, прилипавшей к сапогам, и подставлял лицо щекочущим лучам. Вспомнилась Надя. Три дня тому назад они ушли далеко в тайгу, сидели под столетним кедром, слушали шум ветвей, такой глубокий, волнующий шум. Легкий ветерок пробегал по верхушкам деревьев, на землю осыпались желтые иголочки, золотистая тонкая, как папиросная бумага, кожурка. И хотелось, чтоб время остановилось. Потом они вышли к реке, любовались высоким скалистым берегом, крутыми поворотами реки, несшейся со страшной быстротой в кипящей пене. Он рассказал Наде о своем приезде в тайгу, о переходе на лошадях, о том, как все нравилось ему в пути...

— Кто здесь товарищ Сироченко? — спросил Журба у бригадира Белкина, придя в третью бригаду:

— Да вон...

По голосу Белкина было ясно, что Сироченко не в почете. Не подходя к нему, Журба издали стал наблюдать за «симулянтом».

Это был совсем молодой рабочий, с простодушным лицом, неряшливый в одежде; порты его едва держались на бедрах, худых, как у подростка. Работал он с прохладцей: копнет и постоит; если заметит, что следят за ним, поднажмет; и лопата у него была какая-то неказистая, с короткой ручкой.

— Это ты, товарищ Сироченко? — обратился Журба к парню.

Тот несколько раз копнул, поглубже всадив лопатку в грунт, и только тогда разогнулся.

— Ты Сироченко?

Парень вытер лицо концом рубахи, которая не была вправлена в порты, и несколько секунд смотрел секретарю партийной организации в глаза, как бы выпытывая, что у того на уме.

— Ты Сироченко, спрашиваю?

— Я... — выдавил он наконец из себя ответ.

— Читал, что про тебя пишут?

— Чего ж не читал! Грамотный!

Он пытался быть развязным, но не получалось.

— И что скажешь?

— Неправда это...

Голос его, впрочем, не был особенно уверенным.

— Значит, выдумали? Зря тебя оклеветали?

— Один раз выпил, так что? А малярия у меня давняя...

— Раз оклеветали, как же ты молчишь? Разве в нашем обществе можно человека ни за что обидеть, оклеветать? Что ж, по-твоему, честь человека у нас ничего не стоит?

— Да я не жалуюсь!

— Как можешь не жаловаться, если неправда? Нет, ты напрасно думаешь, что можно обидеть человека ни за что и так дело оставить. Я вот пришел с тобой поговорить, чтобы тебя перед народом обелить. Хочу выступить в газете и сказать, что у нас неправильно поступила редакция, напав на честного непьющего труженика.

— Реабилитировать меня хотите? — сказал парень другим голосом.

— А ты откуда знаешь такое словцо?

Парень вздернул подбородок.

— Пять групп кончил и читал книги. Слова разные знаю, на них у меня память.

— Ты здесь один?

— Не один. Отец, мать здесь.

— Отец кем работает?

— Верхолазом.

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

— Так я выступлю в защиту тебя. Ладно?

— Не надо...

— Грех был, да? Говори, я тебе зла не желаю.

— Был...

— Конечно, запрета на водку у нас нет, хочешь выпить — выпей. Но ты пойми, товарищ Сироченко: тебе восемнадцать лет, только-только расцветаешь. На что тебе водка? Если у тебя на душе там чего-нибудь или какая досада — в жизни ведь всяко бывает, почему не подойти к старшему товарищу, не поделиться горем? Разве я отказал бы выслушать, помочь, что в моих силах?

— Со всеми нами не наговоритесь!..

— Ошибаешься! Именно со всеми надо поговорить. Вот ты мне прямо, как старшему брату, скажи, что тебя толкало на водку?

— Если и скажу, не поможете. Я уже обращался к начальнику цеха товарищу Роликову.

— А в чем дело?

— А в том, что не по душе работа землекопа. И все равно работать не буду!

Он сказал это со злостью.

— Постой, не кипятись. Какая тебе работа по душе?

— Сварщика.

— Ладно. Обещаю тебе, товарищ Сироченко, поговорить с начальником цеха. А если не поможет, поговорю с товарищем Гребенниковым. Только одно условие, нет, — два условия: первое — ты бросаешь пить, второе — на то время, пока я буду вести переговоры, ты по-настоящему станешь относиться к своей работе, хоть она тебе и не по душе. Ясно?

Сироченко подумал-подумал и коротко ответил:

— Посмотрим.

— Нет, меня такой ответ не удовлетворяет. Говори конкретно: устраивают тебя мои предложения или нет? Еще раз говорю тебе: парень ты молодой, способный, любишь книги, значит любишь культуру, пять групп кончил, это не пустяк. Разве здесь не мог бы продолжать свое образование? И в этом помогу. Только надо, чтобы ты по-настоящему подтянулся. А то, смотрите, распустился, «завел связь с поликлиникой»! До чего дошел! Стыдись! Итак, договорились?

— Договорились!

Пока Журба беседовал с Сироченко, к бригаде Ванюшкова пришла Надежда Коханец.

Девушки, в перестиранных, тоненьких юбчонках, сидели, как тогда на станции, бок о бок. Был обеденный перерыв.

Девушки внимательно посмотрели на Надежду. «Молодая, а, говорят, инженер!»

Надя обежала глазами всех и остановилась на Фросе.

— Фрося! Где была, что столько не видела тебя?

— На листопрокатстрое. Узнали?

— Как не узнать!

— А я смотрю и думаю: признаете или нет?

Фрося хитро улыбнулась. Она действительно была недурна — рыжеволосая, задорная, с острыми глазками, вся какая-то приятная, чистенькая.

Надя села возле Фроси.

— Как же вам тут, девушки? Не скучаете по родным местам?

— Хоть и скучаем, так что делать?

— А живете где?

— В девятом бараке.

— Как устроены? Все ли есть, что надо?

— Кровати дали, а досок нет. Матрацы не на что положить.

— И набить нечем: ни сена, ни соломы!

— Хоть бы стружек отпустили!

— Поговорю об этом, обязательно поговорю с комендантом.

Подошел Ванюшков. Улыбнулся, как давнишний знакомый.

Был он строен, подтянут.

— Ты, товарищ Ванюшков, тоже переброшен с листопрокатстроя?

— Мы все оттуда. В доменном первый день.

— Включайтесь, товарищи, в соревнование. Говорили с вами про это? Знаете, что к Первому мая пустить должны доменный цех? Работает с нами здесь один знаменитый профессор. И мы должны помочь решить научную задачу. Она имеет большое значение. Даст нам хороший металл, разные машины будут еще лучше строить. А без машин, сами понимаете, наше государство обойтись не может.

— Это так! — ответил Ванюшков.

— Все мы решили, каждый на своем посту, куда его поставила партия, крепко поработать. А к Первому мая обязательно выполнить правительственное задание.

— Мы уже говорили с секретарем комсомольской организации товарищем Столяровой.

— Что вам надо для работы?

— Включаемся, товарищ инженер, с завтрашнего дня. Только я еще со своей бригадой потолковать должен.

— Если дружно возьметесь, победите!

— Постараемся, товарищ инженер. Нам и секретарь комсомольской организации говорила.

Ванюшков приложил руку к козырьку.

— Так как, товарищи? — обратился Ванюшков к бригаде, когда Надя ушла. — Возьмемся за дело? Здесь, может, кто еще думает, что вот, мол, приехали из колхоза и рабочей жизни не знают, и ничего не умеют. А я думаю, если возьмемся, так и других поучим!

Говорил он со всей бригадой, но смотрел на Фросю: с первого дня, как собрались на станции, и потом в дороге только на нее одну и смотрел: тянула к себе и задористым нравом, и говорливостью, и еще чем-то, чего понять не мог. Да и она чаще на него смотрела, чем на других: аккуратный, и что ни скажет, доходит, понятно так. И люди к нему с уважением.

— Взяться можно, только надо, чтобы каждый работал одинаково и не смотрел на другого, — сказал Гуреев, тихий, задумчивый комсомолец, хороший гармонист, более похожий на девушку, чем на парня.

— И давайте покажем, что мы хоть и новенькие, а лучше старых! — заявил Шутихин. — И в Воронеж напишем в газету!

— В Воронеж, в Тулу и в Орел! И в Курск!

Девушки и парни посмотрели друг другу в лицо; каждого подмывало показать, что если он по-настоящему захочет, то может сделать вдвое-втрое больше, чем делал до сих пор.

— На этом поставим точку, так? — спросил бригадир.

— Запятую!.. — сказала Фрося и первая поднялась.

За ней поднялись другие, хотя гудка еще не давали.

Как-то особенно хорошо и дружно работала бригада до смены, словно приспосабливаясь к завтрашнему дню, когда надо будет перед всеми показать, на что бригада способна.

Утром сделали замер, выдали людям хороший инструмент, выделили заправщика.

— Все у вас в порядке, товарищи? — спросила Надя, расставив людей.

— Все.

Протяжно запел гудок.

— Помните, товарищи, что работаете вы на строительстве печи профессора Бунчужного и что своим трудом помогаете решить большую правительственную задачу!

По гудку спустились в котлован. Работали почти без перекура.

— Этак вы и курить перестанете! — насмешливо заметил бригадир Белкин, работавший на соседнем участке. — За счет одного этого, — он показал на руки, — много не возьмешь! Надо и насчет этого, — он хлопнул себя ладонью по лбу. — За счет смекалки!

— И за счет техники придумаем! — отвечал Ванюшков. — Не сразу!

В обеденный перерыв послали Сережку Шутихина в столовую: не хотели тратить время на хождение; отдыхали на отвале котлована.

— Как оно, девчата? — обратился Ванюшков. — Вытянем?

— Тянем-потянем — да и вытянем! Как дедка репку! — ответила Фрося.

Она была очень свежа и не чувствовала усталости.

«Вот девушка, — думал Ванюшков, не в силах оторвать глаз: ей и работа не казалась трудной, и все спорилось в руках. — Вот это да... подруга...»

— Хорошо, ребята, хорошо идет у вас! — поддержала Надя бригаду, подсчитывая в уме выработку.— Только не работайте рывками, спокойнее надо, ровнее. Должны нам на днях дать транспортер, легче будет с выноской земли. Пока котлован не глубок, ничего, а позже будет трудней. Транспортер поможет.

Шутихин принес в плаще хлеб, в ведрах борщ и кашу; каждый вынул свою мисочку, ложку. Ели, перекидываясь шутками. Больше всего доставалось Сережке.

— А мы решили тебя в повара переквалифицировать! — сказал Ванюшков. — Землекоп из тебя выйдет или не выйдет, бабка надвое сказала, а повара сделаем!

— Повар должен ходить в белом колпаке, а у меня волосы — красота, как лен вычесанный! В колпаке девушки любить не будут! — отшучивался Сережка.

— Кто тебя теперь любит? Волосы! Лен чесаный! Хоть бы черные, а то лен!

Фрося фыркнула. За ней рассмеялись остальные.

— Захочу, каждая полюбит! Две руки, две ноги, — все на месте!

— Все на месте, только головы... того... нет...

Девушки покатились со смеху.

Поев и отдохнув, стали к работе. Ванюшкову ни на кого не приходилось покрикивать.

Хоть он, как бригадир, был освобожден от физической работы, однако наравне с другими стоял в ряду. Лопата его, хорошо заточенная, легко входила в липкий грунт; казалось, она сама входила, а он только держал ее в руках и прикасался носком сапога. Выбрасывать землю наверх вскоре стало трудно, и девушки принялись набирать ее на носилки. Выносили землю по краю котлована, по узкой, круто поднимавшейся тропке, и сбрасывали метрах в пятнадцати, куда указала им Коханец. С каждой минутой бригада глубже и глубже вкапывалась в котлован. Земля меняла свой цвет; от лопат порой отражался на солнце слепящий луч, как от битого зеркала.

После гудка замерили. Контролировала замер Женя Столярова. Ванюшков подсчитывал выработку в своей аккуратной записной книжице; в стороне подсчитывала Коханец, подсчитывала и Женя Столярова.

— Невероятно, но это так: двести девяносто пять процентов!

— Вы слышите? Двести девяносто пять процентов!

— И без всякого шума! — сказал самодовольно Ванюшков, потирая руки, как если б ему было холодно.

Он в глубине души сомневался, но не хотел этого показывать на людях, и теперь расцвел в улыбке.

— Да неужто двести девяносто пять? — спрашивали ребята друг друга.

Подсчитали еще раз. Сомнений не оставалось.

Тогда все заговорили вместе:

— Вот это работа!

— Дружно взялись — и вышло!

— И не трудно! Нисколько!

— Ура! — кричал Сережка Шутихин, точно от него зависела удача. — Ура!

— Ага! Видели?

— Кто еще дал столько?

В тот день действительно никто не дал столько.

— Надюша, я принесу из ячейки наше знамя. Так? — сказала Женя.

Она казалась рядом с Надей совсем подростком, и это вызывало у Коханец чувство покровительства, желание во всем ей помочь.

Уже в сумерках бригада оставила котлован. Шла она с песней, и ни пыль, глубоко забившаяся в трещины губ, ни сырые рубахи, ни натруженные руки не мешали песне. До центра площадки оставалось километра полтора. Бригаде этот путь показался очень коротким: парни и девушки шли в строю, со знаменем, которое принесла из ячейки Женя Столярова, и все давали бригаде дорогу.

На высоком штоке закреплена была звезда. Она еще не светилась, и засветить ее предстояло ванюшковцам.

Возле трибуны бригада выстроилась: на правом фланге — парни, на левом — девушки, по росту. Правофланговым стоял бригадир Ванюшков со знаменем у ноги, как если б стоял с винтовкой.

Дали знать начальнику строительства и секретарю партийного комитета. Никто, по правде говоря, не ожидал таких быстрых результатов: по условиям соревнования победителем считался тот, кто выработал не меньше 275 процентов. Кинулись писать грамоту, Женя Столярова сделала надпись на Доске почета. Вслед за Журбою явился на площадку профессор Бунчужный, пришлось немного обождать Гребенникова: он уехал на подсобные заводы. Народу собиралось все больше и больше.

Минут через пятнадцать приехал Гребенников. Журба открыл митинг. Он поздравил победителей и обратился с призывом ко всем строителям последовать примеру молодой бригады Ванюшкова. Потом выступил Ванюшков. Он рассказал, как бригада организовала труд и как дружно, без особой натуги, каждый работал.

— В следующий раз дадим, товарищи, еще больше!

Вся площадка аплодировала землекопам.

Ванюшков включил ток. Звезда не зажглась. Ванюшков защелкал рубильником. На лице его появилась обида.

Журба с возмущением глянул на коменданта Кармакчи. Тот, смущенный, уже задавал «нагонку» электрикам.

— Плохо вы, товарищи, оборудовали все это, — сказал хмуро Гребенников. — Неужели не могли как следует проконтролировать? Не верили, что победители найдутся?

— В таких вещах надо быть особенно внимательным! — поддерживал Гребенникова Бунчужный.— Рабочие все видят, все замечают и не прощают неуважения к их труду.

Николай стоял красный, обиженный, потому что поручил дело коменданту, предупредил его, а тот возложил на своего помощника; помощник же отнесся халатно. «Как важно предвидеть каждую мелочь, даже если она и не имеет порой прямого к тебе отношения, — подумал Журба. — И никогда не оставляй задания без проверки».

Через несколько минут лихорадочной работы электриков Ванюшков вторично включил рубильник. Тогда над площадкой вспыхнула звезда.

Первая звезда победителей!

Шест был высок, звезду увидели со всех концов площадки. Рабочие, стоявшие близ доски, прочли вслух надпись, освещенную лампионом:

«Честь и слава победителям! Комсомольско-молодежная бригада землекопов Ванюшкова — доменный цех, домна проф. Бунчужного — выполнила задание на 295 процентов!»

Тогда парни и девушки из бригады землекопов Белкина, Старцева призадумались.

— Смотрите, Ванюшков зажег звезду!

— Только к работе приступили...

— Они землекопы, — говорили в других бригадах. — Им легко! А вот попробуй зажечь укладчику огнеупора!

— Попробуй на водяных работах!

— Попробуй по монтажу!

— Попробуй по бетону!

Получив немалые деньги, ванюшковцы загуляли. Собрались возле своего девятого барака. Со столбов лился молочный свет многосвечовой лампы, обращая зеленые ветви кедров в голубые. Парни выпили. Начались танцы. Девушки сбились по одну сторону, парни — по другую. На табурете посредине площадки уселся гармонист Гуреев.

Повел локотком от себя, и полилась из двухрядочки песня... Ее подхватили. Пели воронежские, курские, орловские, тульские песни, в два-три голоса и все вместе. А затем перешли на плясовую.

Танцовали сначала вразвалочку на месте, туда-сюда, плечом к плечу — девушки себе, парни себе. Раздельно. Сгибались, как полный колос под ветром. А потом в такт плясовой заходили плечами, замелькали платочки. Пошло кружение, притоптывание, присвистывание, — руками по плечу, по бедрам, по голенищам, пошли ноги утаптывать землю, выбивать чечотку. Э-эх!

На музыку да на танцы вышли из бараков остальные ребята. Вышли на знакомство.

— Откуда? — спросил Яша Яковкин, покручивая черные усы двумя пальцами.

Стоял он возле Фроси и улыбался.

— Воронежские! А ты откуда?

— Из Иркутска мы. Может, станцуем разок?

Фрося прикусила кончик головного платка, из-под которого задиристо высовывалась рыжая прядь волос, и сверкнула глазами. Яша обнял ее за гибкую талию. Да недолго танцовал: вмешался Ванюшков.

— Что ж это ты, Фрося, с чужими кавалерами, а? Фрося смешалась. Яша дерзко уставился на Ванюшкова, тот взгляда не отвел.

Немного позже пришел Белкин. Он уже поспал после работы, отдохнул. С собой прихватил Белкин гармонь. Как в работе и в семейном быту, был он хозяйственен и в музыке. Рассудителен. Спокоен. Хотел начать с песенного, но Гуреев разошелся; было уже не до песен. Вплелся тогда Белкин в плясовую и повел за собой Гуреева. Пальцы его мягко бегали по перламутровым пуговицам. Музыка становилась все живей. Развеселая, лихая! И гармошки словно спорили друг с другом в задоре. Круг раздался шире, танцующих становилось больше. Кружили парни девушек так, что юбка колоколом стояла у каждой.

Разошлись поздно. Ванюшков вел Фросю по аллее, среди деревьев; фонари уже погасли. Девушка была в голубенькой, туго обтягивающей майке и в плисовой юбке. Вышли за город, ярко освещенный в ночи огнями. Спать не хотелось, хоть было поздно и крепко поработали в смене. За штабелями кирпича он остановился.

— Фрося... Люба ты мне... С самого того дня, как увидал...

Ванюшков обнял девушку.

Она вдруг растерялась. Ей стало страшно, почувствовала, что должно случиться что-то необычное в ее жизни, и она сжалась вся.

Ванюшков запрокинул ей голову. Тогда она, защищаясь, сильно толкнула его в грудь. Но он прижал ее к себе и жарко поцеловал в упругие, уклонявшиеся от поцелуя губы.

2

На следующий день, после разговора с инженером Волощуком, который работал на строительстве домны-гиганта, Петр Старцев решил зажечь звезду. Строители домны-гиганта соревновались со строителями профессорской печи.

«Быть этого не может, чтобы Ванюшков зажег, а я нет. Он еще многого не знает, а я старый на площадке волк! Сдаваться не намерен! Такого не было! Мы потягаемся с тобой, дружок!»

О желании бригады посоревноваться с ванюшковцами Старцев заявил Жене Столяровой.

— И правильно делаете, — сказала Женя. — Кому-кому, а тебе, Петр, отставать не к лицу.

По настроению рабочих чувствовалось, что с завтрашнего дня многие пожелают включиться в соревнование, поэтому Журба предложил парторгам цехов и секретарям цеховых комсомольских организаций создать цеховые комиссии, которые должны были руководить соревнованием, проверять выработку и в самом зародыше устранять «рвачество», если бы оно стало появляться.

Поговорив со Старцевым, Женя и Волощук предложили выбрать от каждой бригады по человеку для оформления договора. Это предложение приняли Ванюшков и Старцев. Договор обсудили и подписали.

Бригада Ванюшкова попрежнему работала в утренней смене, а бригада Старцева — в вечерней.

Надя знала, что Борис беседовал со Старцевым и что в это соревнование бригад он вносил что-то личное... «Хочет меня хоть здесь победить... — подумала она. — Ну что ж, попробуй!»

— Как вы сегодня? — спросила Надя у Ванюшкова.

Бригадир был утомлен, и чувствовалось, что сегодня они больше нормы не дадут, о чем он и намекнул инженеру.

— Если после хорошей работы бригада «сядет», будет стыдно. Сами посудите: вашу бригаду записали на Доске почета. Все знают, что бригада ваша передовая. И вдруг...

Ванюшков смущенно заявил, что вчера бригада загуляла...

— Без этого, товарищ инженер, нельзя. Как приехали, еще ни разу ничем не вспомнили родные места. И новоселье справить хотели...

— Подтянитесь! Стыдно будет, если сорветесь. Сейчас на вас вся площадка смотрит, как вы дальше поведете себя: может, случайно выработали свои двести девяносто пять процентов?

— Подтянемся! Обязательно подтянемся. Только за сегодняшний день не ручаюсь... после новоселья...

Перед началом работы бригада Старцева осмотрела инструменты, цеховая комиссия замерила участок. Гудок. Йнженер Волощук подтянул рукав пиджака, посмотрел на часы. Семь.

В котлован под каупер № 1 экспериментальной домны спустилась бригада. Как и ванюшковцы, работали молча, ритмично, без лишнего азарта. В бригаде собрались ребята, побывавшие на разных площадках Союза и оценившие Тайгастрой.

— Здесь работать можно! — говорили они.

Им нравилось общежитие, отношение начальства. Некоторые побывали в исправительно-трудовых лагерях и привезли оттуда специфическую терминологию. Старших, которые им нравились, называли «товарищ начальничек!» И это в их произношении не звучало обидно. Они любили бригадира — коренастого, крепко сложенного Петра Старцева, ходившего в суконных брюках «клеш» и бушлате, из-под которого виднелась низко открытая короткая шея и выпуклая, словно надутая, грудь в матросской тельняшке.

— Значит, ударим, товарищи? — спросил Старцев ребят.

— Ладно! Качай!

Волощук и Женя ни на минуту не отходили от бригады. Борис шутил с Женей, удивлялся, как могла мама отпустить такую девочку из дому...

Женя встряхивала кудряшками и обиженно отвечала:

— Странный вы! И взгляды какие-то отсталые... А еще член партии!..

В перерыв рабочие пошли в столовую, поужинали, покурили. По гудку вернулись на место. Здесь также приходилось землю выносить, транспортера еще не поставили. И едва стали работать, как цепочка девушек и юношей потянулась с носилками по тропке наверх. Потом образовалось две тропы: по одной поднимались, по другой спускались, чтоб не мешать друг другу. И это было очень красиво.

Ночью поднялся ветер. Над котлованом закачались лампионы. Рубахи покрылись мокрыми пятнами; была средина работы, когда выработка достигает наибольшей производительности и когда тяжесть труда менее всего ощутима.

В луче белого света, лежавшего над котлованом, Женя Столярова увидела начальника строительства. Вслед за ним подошли Черепанов, Бунчужный и Журба: видимо, они обходили площадку.

— А вы все здесь? Как дела? — спросил Гребенников.

Волощук сухо доложил о работе землекопов, огнеупорщиков, монтажников, привел цифры. Он — начальник участка, подчеркнуто деловит, и к нему с лишними вопросами не обратишься.

Уцепившись за столбик, Гребенников наклонился над котлованом.

— Как работается вам, товарищи?

Лампионы закачались на ветру, открыв замасленные спины рабочих на дне глубокого котлована. На голос начальника ребята подняли головы вверх. Капли пота свисали с кончиков носов, с бровей, с подбородков.

— Работается ничего! — ответил за всех бригадир Старцев. — Говорят, всесоюзный рекорд землекопов двадцать пять кубометров. Мы хотим, товарищ начальник, дать тридцать кубометров!

— И правильно делаете! Вашу бригаду начальник строительства хвалит. Не сорвитесь, товарищи! — сказал Черепанов.

Воспользовавшись передышкой, люди пили воду. Она находилась в жестяном баке, который обложили землей, чтоб вода была холодней. Напившись, через две-три минуты пили снова.

— Тридцать кубометров? Не много ли?

Старцев улыбнулся.

— Лишнее не помешает!

Если смотреть сверху, то Старцев казался еще более кряжистым, широким в плечах и еще более косил глазами.

«Эти люди строят мне печь...» — с волнением подумал профессор Бунчужный.

— Завтра прибывают транспортеры, выносить землю не станете. Легче будет работать, — сказал Журба. — Ну, желаем вам удачи!

Черепанов, Гребенников и Журба уходят.

— С механизацией у вас, товарищи, дело слабо, — сказал Черепанов. — Мне обещали на Урале дать три паропутевых крана и десяток транспортеров. Пошлете завтра людей за получением. Я это дело оформлю.

На строительстве светло, как днем. Профессор Бунчужный подходит к Жене Столяровой. Она сидит на отвале, под фонарем, сосредоточенная, тихая.

— Почему вы не спите? — спрашивает профессор.

— Не до сна, Федор Федорович. Работает комсомольско-молодежная бригада. Рабочим приятнее, когда возле них находится кто-либо из «начальства», как они говорят.

— А это что у вас?

Женя протягивает книгу: Фадеев. Механика.

— Завтра надо сдать круговое вращение. Трудный материал, — говорит Женя. — Времени мало. А учиться хочется. Я твердо решила, Федор Федорович, стать корабельным инженером. Мне кажется, что строить корабли — самое интересное дело, да?

— Очень интересное дело, поэтические дело. И не оставляйте мысли, раз сердце тянется.

— Спасибо, профессор!

— Идите спать. Вы такая маленькая... И мне все кажется, что вам очень тяжело, хотя вы веселая. Силенок у вас, как у птички...

В двенадцать часов ночи протяжно поет гудок. В разное время суток гудки звучат по-разному.

На ночных работах гудок поет открытым, мягким голосом, задушевным голосом, свободно разносящимся над тайгой.

Волощук идет к котловану. Он побывал в столовой, проверил, все ли приготовлено: ударникам положен второй ужин. Ему хочется во что бы то ни стало победить Надю в соревновании, хотя он знает, что эта победа его бригады, в сущности, будет победой цеха и, значит, обрадует Надю, а не ущемит ее. «Да... роман мой был явно неудачен... Чего-то не-хватило во мне. Чем-то не подошел», — думает он с грустью.

— Ну, ребята, ужинать! — обращается он к бригаде.

Землекопы разгибают спины, втыкают в землю лопаты.

— Кажется, дело в шляпе! — говорит Петр Старцев Волощуку. — По моим подсчетам две с половиной нормы сделали. Ванюшков бит!

— Ванюшков только раз и мог! После рекорда едва на сто вытянул! — замечает Дуняша, сестра Старцева.

Ребята идут в столовую, — она напротив доменной печи № 2; там под водопроводным краном споласкивают горячие от работы руки, потом садятся за стол.

Ужин короток. Через пятнадцать минут все снова на дне котлована. Курильщики с особенным удовольствием закуривают.

— Как, Матреша? — ласково обращается к жене Старцев.

Она беременна, и это уже заметно.

— Ничего.

— Может, вместо выноски станешь на копку?

— Я много не набираю.

— Эх, ребятки, чует сердце — ударим сегодня мы крепко! Не иначе, зажигать нам звезду! Ты как думаешь, Дуняшка?

Пятнадцатилетняя Дуняша смотрит на брата сочувственно: ей очень хочется, чтобы брат «обставил» Ванюшкова и чтобы бригада их стала самой лучшей на строительстве. И чтоб о них написали в газете... И чтоб ее, Дуняши, тоже был портрет...

Перерыв окончен. К спинам неприятно липнут остывшие за время ужина рубахи. Все становятся на места. Работают спокойно, плавно, без «зазоров», — такая ритмичная, без минуты простоя, но и без рывков, работа дает наибольшую выработку. Волощук следит за каждым движением людей и зарывающихся тотчас останавливает:

— Легче! Не горячись!

Петр Старцев также знает по опыту, что лучшую выработку дает равномерная работа. Когда видит, что кто-либо входит в азарт, кладет на плечо руку:

— Отставить! Упаришься!

Наступает предрассветье. Еще небо не окрасилось зарей, но воздух становится прозрачней и глаза различают черные силуэты столбов, мачт, труб. Холодные тени тают в зеркальном свете.

У котлована сходятся Женя Столярова, Борис Волощук и Надежда Коханец.

«Какая она необыкновенная... И как все-таки тянет к ней», — думает о Наде Борис.

Последние выброски земли. Борис не спускает глаз с часов. Земля шариками скатывается с отвала обратно. На похудевших за ночь лицах рабочих торжество.

— Все! — говорит Борис.

В этот момент раздается гудок. Ребята втыкают лопаты. Только теперь каждый чувствует, что руки онемели и к спине будто приложены горчичники. Но на душе светло, и усталость поэтому переносится легче. Старцев заканчивает промер. В котлован спускаются Надя, Женя, Борис — члены цеховой комиссии. Проверяют, записывают.

— Пятьсот десять процентов! — объявляет Борис Волощук, стараясь говорить обычным голосом, хотя ему хочется крикнуть об этом громко, торжествующе.

— Я не окончила подсчетов, — отвечает Надя и смотрит ему в глаза.

Он принимает взгляд.

— Можем обождать. Ну что ж, подсчитывайте! — снисходительно заявляет Старцев. У него нет сомнений, он уверен в себе.

Через пять минут Надя говорит:

— Ошибки нет. И у меня получается пятьсот десять процентов...

Старцев улыбается во весь рот, Волощук прячет улыбку.

— Пятьсот десять!.. Вот это да! — кричит Дуняша и хлопает в ладоши.

— Молодцы! — от души говорит Надя. — Поздравляю!

Дуняша продолжает хлопать в ладоши:

— Наши взяли! Наши взяли!

И тогда по всей площадке пошло:

— Комсомольцы и молодежь доменного поставили на земляных работах рекорд: бригада Старцева дала пятьсот десять процентов!

Кратчайшим путем, через гравий, песок, бригада Старцева шла к звезде. Еще утро не наступило. Охваченные влагой фонари бросали на землю радужный свет. Из тайги ветерок нес горьковатый запах хвои.

Бригада вдруг остановилась: груженные досками платформы перерезали путь. Часть ребят полезла под вагоны и перебежала дорогу, ловко уклоняясь от накатывавшихся колес. Старцев гаркнул, и это остановило смельчаков.

— Жизнь надоела?

Он был возбужден и не смог сдержать себя от морских «загибов».

Через полчаса Старцев зажег звезду. Как и в первый раз, надпись на Доске почета сделала Женя Столярова:

«Честь и слава победителям!»

А в утренней смене в тот же день землекопы лучшего на площадке гармониста Белкина выработали на котловане под бункера по 35 кубометров на человека! Об этом по телеграфу стало известно всему Советскому Союзу.

— Что ж, нас снимать надо с Доски почета? Как думаете? — обратился Ванюшков к бригаде. — Люди по пятьсот процентов дают, а мы что?

— Нет, — заявила Фрося. — Если не подтянемся, из бригады уйду. Работать вразвалочку не стану. Или мы снова будем впереди, или давайте разойдемся!

— Правильно, Фроська, правильно! — поддержал Гуреев. — И я не останусь ни одного дня. Пойду к инженеру Коханец, расскажу, как работаем. А вот и она сама.

Подошла Надя. Ребята потупились.

— Ругать пришли? — спросил Сережка Шутихин.

— Нет. Пришла спросить, получили ли вы доски для кроватей.

— Получили, получили, спасибо вам! И стружку выдали.

— Стружку получили, а вот на ста процентах сидим! — заявил Ванюшков.

— Кто ж виноват? Как относитесь к работе, так и получается!

— Переведите меня, товарищ инженер, к Старцеву. Так работать, как у нас, не хочу! — потребовал Гуреев.

— И я тоже прошу меня к Старцеву перевести! — попросила Фрося. — Или работать, или нет!

— А ты думаешь, там ребята из другого теста? Такие же, как и вы. Только головы у них не кружатся: решили хорошо работать и работают, — сказал Шутихин.

— Товарищи! — обратился Ванюшков к бригаде.— Перед инженером дадим слово работать или не дадим? Подтянемся или нет?

— Вот что, товарищи: уходить из бригады — последнее дело, — сказала Надя. — Как могли в первый день хорошо работать, так сможете и дальше. Давайте с сегодняшнего дня подтянемся и ровненько пойдем выше. Помните, что вы на ответственнейшем участке работаете. Через десять месяцев вот здесь, где вы стоите, будет выплавляться особый чугун. Такого чугуна еще никто не дает. А наша печь даст! И вы ее сейчас строите. Поймите, товарищи, это. Поймите хорошенько, что вы не просто копаете землю. Вы строите доменную печь, о которой десятки лет мечтал профессор Бунчужный. Может быть, этой печи он отдал всю свою жизнь! И мы сейчас делаем то, что произведет целую революцию в металлургии. Вот на каком вы участке работаете!

Все умолкли. Наде показалось, что она задела какую-то струнку и что слова дошли.

— Подтянемся, товарищ инженер. И вам не стыдно будет! — заявил от имени всех Ванюшков.

3

Успехи землекопов задели укладчиков огнеупора. Дней через пять к Жене Столяровой пришел комсомолец Смурыгин — бригада его работала на строительстве каупера № 2 экспериментальной домны.

— Бригада включается в соревнование, — сказал он. — Хотим, чтоб оформили нас.

— Серьезно ли решили поработать?

— Да. Говорили после смены. Люди у меня, правда, разные: одним хочется премию получить, другие хотят, чтоб о них написали в газете. Но большинство, конечно, понимает, что надо поработать на общее дело. Понимаем, раз начато такое строительство, надо его как следует сделать — для обороны родины. И сделать как можно скорее. Об этом с нами не раз говорили инженеры и сам товарищ Журба.

— Хорошо. Сегодня проведем комсомольское собрание, поговорим с народом.

Через день бригада Смурыгина приступила к ударной работе, но сорвалась. Коханец занялась людьми. Она решила предложить Гребенникову перевести в бригаду огнеупорщиков Ванюшкова.

— Способный парень. Бригаду подтянул. Сейчас я не беспокоюсь за нее, пойдет и дальше. Вместо Ванюшкова оставим Гуреева. А Ванюшков, надеюсь, быстро овладеет огнеупорной кладкой. С людьми он умеет работать, — поясняла Надя.

— Не возражаю. Но я думаю, что теперь, когда прибыли экскаваторы и транспортеры, можно не только Ванюшкова перебросить на огнеупор. Займитесь этим вопросом. Земляные работы на исходе, а огнеупорные становятся на очередь. К ним надо подготовить людей.

— Я займусь, товарищ Гребенников, — ответила Надя.

Ей хотелось еще побыть у Гребенникова. Ей нравился начальник строительства той особой подобранностью, за которой чувствовалась воля, богатый многолетний опыт, прочные знания, хотелось спросить его, доволен ли он работой молодых инженеров.

Ей казалось, что она, Волощук, Митя Шах и некоторые другие инженеры как-то сразу, хватко, вошли в производство, что все очень дружны и что многие прежние опасения их оказались преувеличенными; конечно, пригодилось то, что они до поступления в вуз работали на заводе. «Вести самостоятельную работу мы, правда, не могли б, — думала она, — но в каждом отдельном случае мы знаем, что от нас требуется и как лучше можно выполнить задание».

— Приходите, товарищ Коханец, когда вздумаете. И без всяких докладов. Иногда человеку просто поговорить надо с начальством, я понимаю. Приходите! А сейчас простите... Дел уйма.

Надя ушла.

— Решили тебя, товарищ Ванюшков, из землекопов переквалифицировать в огнеупорщики, — сказала она, придя на участок. — Специальность хорошая. Человек ты способный. Несколько дней посмотришь, как работают другие, сам на укладке постоишь, потом бригадиром станешь. Как тебе это предложение? Нравится?

Ванюшков молчал.

— Товарищ Гребенников тоже так думает: что ты справишься и будешь хорошим бригадиром.

— Товарищ Гребенников обещал перебросить в бригаду арматурщиков... Очень по душе мне работа арматурщика, — сказал Ванюшков, действительно просивший начальника строительства об этом с первого дня приезда на площадку.

— Справимся с каупером, сама просить буду, чтобы перевели к арматурщикам.

— Да и к людям своим привык... Земляки...

Он не сказал, что ему тяжело расставаться с Фросей.

— Расставание не на долгий час. Когда освоишь дело, к тебе в бригаду перебросим лучших, кого отберешь сам.

— Слушаюсь!

Комсомольца Смурыгина сняли с бригадирства и поставили на звено.

На собрании объявили, что новым бригадиром будет Ванюшков — первый «звездочет» на площадке.

Через несколько дней работы Надежда Коханец решила, что бригада может выдвинуть свой встречный план футеровки каупера. Собрались втроем: она, Женя Столярова и Ванюшков. Работу рассчитали на каждый день, на каждый час: 1 августа строительство отмечало годовщину со дня заливки первого кубометра бетона под фундамент печи-гиганта, и к этой дате многие бригады брали на себя дополнительные обязательства.

Были учтены все условия, и все же нехватало десяти дней.

Пересмотрели список бригады: большинство прибыло на строительство недавно, настоящих огнеупорщиков насчитывались единицы.

— Норма три с половиной тонны на человека за смену — немалая норма! Больше на строительстве не давали, — сказал Ванюшков, уже познакомившийся с работой своей бригады и соседней.

— Надо дать пять!

— Но и тогда не уложимся, — подсчитала Надя.

При таком расчете нехватало семи дней.

— Жизнь покажет. Возможно, чего-нибудь недоучли.

Женя сделала записи в той же тетрадке, где были формулы из механики и незаконченное письмо к товарищам в Ленинград.

После разработки графика Надежда пошла к начальнику доменного цеха — Роликову.

Он был возбужден, зол. Ему многое не нравилось в работе цеха, но он должен был уступать давлению молодежи, которая всегда находила поддержку своим начинаниям у Гребенникова и Бунчужного.

Роликов принадлежал к той части старых производственных инженеров, которые за свою многолетнюю жизнь хорошо усвоили технологию производства, много раз проверили ее на практике, привыкли к определенному ритму, гарантировавшему порядок в цехе и душевный покой. Им казалось, что в этом многократно проверенном ими деле никто более ничего не создаст и, значит, не к чему вообще ломать копья.

Особенно раздражала Роликова молодежь, которая, как ему казалось, совалась всюду не в свое дело.

Надя сказала Роликову, что строительство каупера № 2 берет на себя комсомольская бригада.

— Не справитесь, а за каупер отвечать буду я, — запротестовал Роликов.

— Мы советовались с профессором Бунчужным. Он одобрил наш проект. Мы отобрали лучших ребят. Каупер будет комсомольским!

— Кауперу безразлично, кто его выкладывает, а мне нет.

— А мне думается, что и кауперу не безразлично, кто его выкладывает, товарищ Роликов, — резко заявила Коханец, испытывая неприязнь к «жуку» (так однажды в ее присутствии назвал Журба Роликова).

— Издеваться над техникой в своем цехе я не позволю.

— Издеваться над техникой не позволим и мы! Комсомол берет каупер перед всем строительством. И за это отвечает!

— Я также хочу дать каупер к сроку. Пожалуйста, не думайте, что каждый старый беспартийный спец — враг или равнодушный созерцатель! И об этом спецеедстве товарищ Сталин сказал ясно. И вы, как коммунистка, должны знать это прежде всего и лучше меня!

Роликов нервно затеребил пальцами. Он вынул записную книжку, сделал расчеты и снова вспыхнул.

— Время — не резина. Я удивляюсь, как вы, инженер, могли согласиться с такими комсомольскими расчетами!

— Я попрошу вас, товарищ Роликов, не говорить грубостей! Я инженер и поэтому настаиваю. Я знаю, за что мы беремся.

— В чудеса не верю.

— Вы не верите в советского человека, а не в чудеса! Я буду говорить об этом в партийном комитете.

Коханец отправилась в партийный комитет.

После встречи с Журбой тогда, на тропинке, Надежда более не могла скрывать от Бориса Волощука своих чувств к Николаю. Вначале ей самой не все было ясно, теперь Надя поняла, что ее влечет к Николаю настоящее, большое чувство и что противиться этому чувству она не станет.

Борис принял известие молча. То, что Надежда предпочла ему Журбу, его не оскорбило, но он не мог простить ей запоздалого признания, поставившего, как ему казалось, всю их давнюю дружбу под сомнение.

— Что ж, делай, как хочешь, — сказал он, избегая ее взгляда.

После внешне спокойного объяснения Борис на некоторое время замкнулся от всех. Но доменный цех не настолько был велик, чтобы люди в нем не встречались. Наконец само производство требовало совместной работы. Когда объявили борьбу за скоростное строительство экспериментальной домны и всех вспомогательных агрегатов цеха, Борис и Надя виделись ежедневно по нескольку раз. Правда, говорили они только о деле. С Журбою Волощук также встречался ежедневно. Положение Бориса облегчалось тем, что Журба не знал об отношениях Волощука и Нади. Борис, кроме того, был втайне благодарен Наде за то, что она, несмотря на постоянные настойчивые уговоры Николая, не переходила к нему жить и оставалась с Женей Столяровой в одной комнате, в доме молодых специалистов.

Виделись Надя и Николай наедине редко. Надя по целым дням не покидала цеха, а Николай занят был партийной работой, соревнованием, бытом коллектива, всей производственной жизнью на площадке. Часто его вызывали в краевой центр, много времени уходило на доклады, совещания.

Когда Надежда пришла в парткомитет, Николай попросил ее обождать.

«Здесь я для него только член партии...» — И защемило на душе, хотя она понимала, что у Николая могли быть дела, о которых он не считал возможным говорить с другими в ее присутствии.

Пока Журба беседовал с секретарем парторганизации коксового цеха Сусловым, бесцветным, нудным человеком, — Надя несколько раз встречала его в парткабинете и слышала на собраниях, — она взяла со стола газету, но что-то мешало читать, и она дважды поймала себя на том, что прочитанные фразы прошли мимо сознания.

— Как хорошо, что ты пришла! — сказал Николай, когда Суслов ушел.

Обняв, он провел ее к дивану. Они сели.

— У меня дело, Николай...

Он посмотрел укоризненно.

— Я не видел тебя три дня... Дальше так нельзя. Почему ты не хочешь перейти ко мне? Неужели тебе не хочется быть вместе?

Надя положила руку Николая к себе на колени и, согнувшись, прижалась лицом. Ему видны были ее волосы, по-мальчишески причесанные, загорелая, немного полная шея. Он поцеловал ее в ложбинку, прикрытую прозрачной прядью волос.

— Разве мы будем чаще и дольше видеть друг друга, если я перейду к тебе?

— Чаще. Наконец я буду знать, что могу застать тебя дома и что этим домом будет у нас один общий дом: твой и мой. А построим комбинат, получим отпуск, уедем в дальнюю тайгу. Я покажу тебе места! Какие места! Высокогорное озеро. Альпийские луга! Сколько цветов там!

— Хорошо, Коля, — сказала она деловитым тоном, и ему показалось, что Надя, несмотря ни на что, холодна. — Пока помоги нам вот в чем.

И она рассказала о нуждах участка, о своем столкновении с Роликовым.

— Я не верю ему. Он мешает уже одним тем, что холоден. В нашем деле холодный человек нетерпим.

— Согласен целиком, — сказал Николай. — Но нам нужно таких людей перевоспитывать.

— Горбатого могила исправит! — перебила его Надя.

— Не думаю. Во всяком случае это говорит о том, что ты недостаточно веришь в воспитательную силу нашего коллектива.

— Но люди перевоспитываются годами. У нас сейчас нет лишнего времени. Нам дорог каждый час. У нас много своих трудностей! — горячилась Надя.

— Спорить, Надюша, не о чем. Каупер надо передать комсомольцам. Это правильное решение. А с Роликовым я поговорю особо. Он хороший специалист. А от косности, боязни всего нового мы его, в конце концов, излечим.

— Итак, ты обещаешь сделать, о чем прошу, Коля? Каупер нужно отдать комсомольцам. Мы возьмем его перед всем строительством и отстроим к сроку. За это я отвечаю.

Надя собралась уходить, но Николай удержал ее. Он заговорил о себе, о своем одиночестве...

Надя покраснела. Она увидела усталое лицо своего друга, запавшие черные глаза; на гимнастерке нехватало пуговиц, сквозь прорванный рукав виднелась нечистая рубаха.

Она вздохнула. Он взял ее за руки и сильно пожал их.

— Немного позже я перееду. Дай только привыкнуть к мысли, что я твоя жена...

— Ты хорошая, Надя... И я счастлив! Ты даже не представляешь, как я счастлив...

4

Узнав о столкновении инженера Коханец с начальником доменного цеха, Гребенников вызвал Роликова к себе.

Роликов вошел в кабинет с невозмутимым видом и, не ожидая приглашения, сел в широкое кресло, стоявшее возле стола. Инженеру было лет сорок восемь; подвижной, беспокойный, он казался значительно моложе. Несколько секунд смотрел он молча на Гребенникова, причем смотрел не в глаза, а на ухо или висок.

— Послушайте, что у вас там происходит? — спросил глухим голосом Гребенников, раздраженный видом и поведением Роликова.

Вопрос вывел начальника цеха из деланного равнодушия.

— Происходят у нас, Петр Александрович, безобразия! Самые настоящие безобразия. И, извините, покровительствуете этому вы!

Гребенникова взорвало:

— Безобразия? Каким безобразиям я покровительствую? Вы отвечаете за свои слова? И что за тон? — Кровь прилила к обмороженному лицу Гребенникова, оно стало малиновым.

Роликов не смутился.

— Говорю, безобразия у нас в цехе творятся, и вы, товарищ начальник, покровительствуете. У меня достаточно фактов. И мне нечего бояться говорить правду.

— Факты? Какие факты? Да говорите же, черт вас побери! — гремел Гребенников, не в силах сдержаться, как это бывает с людьми, которые редко выходят из себя.

— Факты имею, я вам их доложу. Стройка — это не игра в песочек. И я не хочу отправляться в Соловки!

— Слушаю вас, товарищ Роликов, — сказал как мог спокойнее Гребенников. — Говорите же наконец! — он встал из-за стола и больше не садился.

— Вы доверяете больше мальчишкам и девчонкам, нежели мне, старому инженеру. И это обидно! Обидно! — сказал дрожащим голосом Роликов.

— Ошибаетесь.

— Нет, не ошибаюсь. Как можно поручить строительство такого сложного агрегата, как каупер, комсомольцам, которые понятия не имеют, что такое каупер? Они совершенно не знакомы с марками огнеупора. Они такой выложат каупер, что потом сам дьявол не разберется! Вы отвечать за развал каупера не будете. И Бунчужный не будет. Вы с меня спросите. И правительственная комиссия спросит: как это, мол, на ваших глазах нарушали технологию, а вы не сигнализировали? С меня спросите. Так позвольте же мне делать так, чтобы я ответить мог. И не только перед судом государственным, но и перед своей совестью старого инженера.

— Говорите конкретно: в чем нарушается технология кладки? Что вас не удовлетворяет? Конкретно!

— Я не хочу, чтобы у меня в цехе хозяйничали безусые мальчишки! Я хочу чтобы в цехе не делали р е з и н у из времени! Я хочу, чтобы кладка огнеупора шла правильно, по нормам, по нашим же государственным нормам. Всякое бесцеремонное отношение к нормам ведет к браку. Я допустить этого не могу. Нормы не с потолка берутся. За каждой государственной нормой — труд, расчет, тщательная проверка, тщательный хронометраж и фотография рабочего процесса. И когда мне говорят, что кто-то там выполнил норму на триста процентов, я, как инженер, беру такую работу под сомнение. Три нормы физически не может выполнить человек. Физически. Пусть хоть вытянется.

— Так вот что вас смущает? Вы стоите за незыблемость, за неприкосновенность норм?

— Нормы — это основа производства. И нечего вышучивать меня. Липовых норм нет. А вот если ваши комсомольцы выполняют норму на пятьсот процентов, то здесь именно липа!

Гребенников снова вспыхнул, но сдержал себя.

— Послушайте, товарищ Роликов, — есть вещи, которые у нас понимает даже пионер. Комсомольская бригада при умелом руководстве может быть большой силой. Ребята горят на работе, живут ею. И мы должны использовать их энтузиазм, помочь знаниями, опытом. А вы их расхолаживаете, настраиваете против себя. А потом приходите ко мне в панике и несете несусветную чушь.

Роликов повел бровями и дернулся.

— Теперь о нормах: почему вы сбрасываете со счетов механизацию? Иную расстановку рабочей силы? Разделение труда? Внедрение новшеств? Смекалку? Ведь это-то и опрокидывает ваши нормы. Отвечать за работу в вашем цехе будете и вы, и я, и все, кто работают. Но от вас я требую контроля. Если плохо будут люди работать, недобросовестно, если качество работы будет плохое, то за это прежде всего спрошу с вас. Так и знайте! И спрошу строго! А что касается норм, то люди их создают, люди их и меняют. То, что вчера было пределом, сегодня — пройденный этап. На эту тему нам спорить нечего. Вопрос ясен. Я требую от вас, еще раз повторяю, самого тщательного контроля за качеством, а нормы ломаем и будем ломать впредь!

Роликов встал.

— Я прошу принять от меня рапорт.

— Какой рапорт?

— Об освобождении от работы.

— Не торопитесь. Если проштрафитесь, напортите — уволить вас мы всегда сумеем. И, если заслужите, уволим с таким треском, что небу станет жарко! Вот так, товарищ Роликов! Извольте подчиняться общему распорядку. А не сумеете или не пожелаете обеспечить качество работ, темп работ — ответите. Я с вас спрошу! — Гребенников подошел к инженеру и сказал, выделяя каждое слово: — И советую вам обо всем этом подумать как следует. Вы свободны.

Роликов набрал полную грудь воздуха, долго держал его в себе, словно затяжку дыма от папиросы, и только на пороге кабинета выдохнул.

На следующий день Гребенников подписал специальный приказ о закреплении за комсомольской бригадой Ванюшкова каупера № 2 экспериментальной домны.

— Я подчиняюсь приказу, — сказал Роликов Наде. — Но предупреждаю: прикажу разобрать кладку, если найду дефекты! Так и знайте! Об этом у нас есть договоренность с начальником строительства.

— Мы заботимся о качестве не меньше вас!

Надя отправилась к бригаде. Она была составлена преимущественно из комсомольцев. К Ванюшкову перевели Гуреева, Сережку Шутихина, часть ребят из бригады Старцева. К Старцеву же перевели остаток людей бригады Ванюшкова.

— Так вот, ребята, — сказала Надя, собрав бригаду перед началом работ. — Сами знаете, с каким трудом удалось нам получить каупер. Специальный приказ начальник строительства отдал. Вся площадка смотрит на нас. Сорваться не имеем права.

Потом выступила Женя Столярова.

— Начальник цеха, товарищ Роликов, будет контролировать качество нашей работы. Мы должны так работать, чтоб никто не посмел сказать плохо. Ясно, товарищи? — сказала Женя.

— В самом деле, — заколебался вдруг Гуреев, — может, берем мы сверх сил? Опыта у нас, можно сказать, никакого. А если плохо сложим, позор примем на всю площадку.

— Кто боится, лучше уходи сразу! — сурово заявил Ванюшков.

Никто не вышел.

Предстояла нелегкая работа.

— Придерется начальник цеха и забракует! — сказал Шутихин.

— Не придерется! Раз хорошо работать будем, кто может придраться? Еще раз говорю: кто боится трудностей, уходи теперь и не мешай другим!

После беседы Гуреев написал красной краской лозунг:

«Комсомольский каупер № 2 профессорской домны.

Окончить к 1 августа!»

Ребята полезли на леса и прибили полотнище. Надя организовала звенья. Женя выделила звеноргов. Заключили соцдоговоры.

Тогда же пришел к кауперу профессор Бунчужный.

Погода резко испортилась, на площадке стояла грязь; калоши профессора привязаны были к ботинкам телефонным проводом.

Федор Федорович познакомился с разбивкой людей, с графиком и сел в стороне, на огнеупоре.

Когда ребята приступили к работе, Женя спросила:

— Отчего вы сегодня такой скучный? Ведь начинается кладка второго каупера, и третий строится, и печь. Это праздник! Для всех праздник!

Он посмотрел, не поднимая головы.

— Я знаю, вас беспокоит, успеем ли подогнать остальные работы к Первому мая, как обещали правительству? И все равно успеем! И построим завод! И вы своими глазами увидите, как пойдет чугун! И мы порадуемся вместе. И ваша научная задача будет решена! Я так чувствую. Так будет!

Он попрежнему грустно улыбнулся.

— И не думайте, что я ничего не вижу! Я знаю, что вам не легко. Решается в жизни вашей самая большая задача. Это как бы экзамен. И вы волнуетесь. И не находите себе места. Если бы могли, вы бы и в котловане работали сами, и стали бы на укладку огнеупора. Да? У меня тоже такой характер, но я себя научила сдерживать. Важно ведь не только самому работать, но и руководить, чтоб работали хорошо другие. Да? Только не обижайтесь на меня. Я говорю, что думаю. И не люблю обманывать, хотя иногда приходится...

Бунчужный встал и снял перед Женей шляпу.

— Какая светлая у вас душа!

— Что вы, что вы, профессор! Как можно так... Такие слова только влюбленные говорят!

У Жени запылали уши, а шрам выступил на щеке белым ручейком. Она звонко засмеялась и убежала.

Организационные дела были решены. Работа шла на подъем, ребята приобрели уже некоторый навык. Роликов почти не уходил со стройки. На лице у него то и дело появлялась кислая гримаса. Он делал замечания ворчливым, недовольным тоном. Но ребята слушали его внимательно, указания были ценные.

В ночную смену поднялась в узкой шахте каупера бадья с огнеупором. Надежда Коханец и консультант Август Кар следили за работой. Ночь была темная, по небу голубой птицей беспрестанно носился луч прожектора.

Ребята, не дав бадье остановиться, на ходу попытались выгрузить кирпич. Бадья стукнулась и пошла вниз невыгруженная.

— Сорвалась! — крикнул Гуреев.

— Не теряйся! — послышался снизу уверенный голос Ванюшкова.

Бадью подали вторично. Гуреев наклонился навстречу и, едва бадья подошла к рукам, схватил кирпичи. Секунда задержки, — и кирпичи лежали на ребре каупера.

— Так! Еще ловчей! — командовал бригадир.— Пойдет!

Катали уходили по доскам в узкие проходы и кричали встречным: «Берегись!» На лоснящихся спинах уносили пятна света от фонарей. Через час взяли повышенный темп, работа напряглась, как трос на лебедке.

— Давай кирпич! Не задерживай!

Возле каупера — профессор Бунчужный и Надя. Они наблюдают за работой, обмениваются короткими замечаниями.

— Мне кажется, Надежда Степановна, у нас отстает подача. Надо усилить ее.

— Придется перестроить звенья, — говорит она.

— Перестройте обязательно, иначе сорвемся.

Надежда с Женей перестраивают звенья, шлют добавочных людей на подвозку огнеупора.

Всю ночь работа шла хорошо. Только под утро случилась авария: оборвалась боковая доска крепления. Сережка Шутихин полетел в кауперную шахту. Падая, он напоролся на трос, запутался, удар был ослаблен, — этим парень спас себе жизнь. Работа на несколько минут прервалась. Вызвали скорую помощь, Шутихина повезли в больницу.

Утром Женя Столярова пошла в партийный комитет. После того, как Женя узнала о любви Николая и Нади, ее вдруг покинула душевная стесненность, которая последнее время охватывала ее при встрече с Журбой. Вместо этого появилось нечто подобное вызову, озорству. Порой она искала повод показать свою независимость, свою полную свободу от увлечения и говорила с Николаем мальчишеским тоном.

Он понимал, откуда все это идет, и смотрел сквозь пальцы на ее выходки.

— Товарищ Журба, нужно создать ребятам условия. Смену проработали, как черти. Двести восемьдесят процентов! Завтра обещают дать триста пятьдесят! Прежде всего надо улучшить жилищные условия, требую внимания к моей бригаде.

Созвонились с админ-хозчастью. Комсомольской бригаде второго каупера отвели отдельный угол в бараке. Ребята тотчас переселились, установили свой бытовой режим.

— Вам надо быть передовыми и в быту! — говорила Женя на первом собрании бригады, когда все устроились на новом месте.

— Не девушка, а золотой огонек! — заметил тихий Гуреев.

Через два дня явился из больницы Шутихин. Он был обвязан, перебинтован, желтизна лежала на лице, но парень, как ни в чем не бывало, шутил и улыбался.

— Вот это да! — сказал он, осмотрев новое жилье. — Забота о живом человеке!

— Ну, как ты? — спрашивали товарищи, разглядывая Шутихина.

— Не стеклянный! Через несколько дней выйду на работу!

Женя Столярова от радости чуть не бросилась к Сережке на шею.

— Не тронь его! Сломается!

В начале новой недели консультант Август Кар, просиживавший по целым дням в каупере, обнаружил неполадки; пришлось разобрать, к радости Роликова, четыре ряда насадки. Занялись этим делом. Злого умысла не нашли: неправильно выложили — и все. Слава консультанта пошла вверх, а Наде было до слез обидно, что она могла пропустить. «Запуталась, какую марку кирпича следовало класть. Их много», — смущенно признавалась она, чувствуя себя не очень уверенно. «С марками надо познакомиться поближе», — решила она.

Август Кар вертел в руках огнеупорные кирпичи и, сидя внутри каупера, распевал песни.

Итоги работы первой недели были, несмотря на напряженность, неудовлетворительны: звено Смурыгина выкладывало в среднем три с половиной ряда за смену; звенья Яши Яковкина и Василия Белкина — их также перебросили на огнеупор в доменный — по четыре. Профессор Бунчужный ходил задумчивый и что-то решал про себя.

— Мы должны выкладывать по пять и больше! Что надо сделать, профессор? — спрашивала Женя.

Чувствовалось, что сейчас в ее жизни самое главное: выполнят ли комсомольцы обязательство или нет. Она действительно готова была сама стать на кладку, лишь бы помогло.

— Что бы нам такое придумать? Посоветуйте, Федор Федорович! — обращалась и Надежда. — Мы больше ничего придумать не можем.

— Какой ведьмы они хотят? — ворчал Август Кар. Он курил морскую трубочку и выстукивал кирпичи, как врач выстукивает грудную клетку. — Где это слыхано? Как можно дать больше?

Профессора с каждым днем все более тревожила нехватка дней: многое оставалось сделать на эстакаде, на бункерах, на воздуходувке. А дни становились короче, резко похолодало.

— Взяли на себя каупер перед строительством, а в среднем не даем того, что наметили, — жаловалась Женя профессору.

— Мое мнение: надо лучше организовать подвозку кирпича и подачу его на каупер. Лимитирует работу, насколько я вижу, материал, — сказал Бунчужный после раздумья. — Поставим добавочный подъемник. У нас встречаются холостые пробеги, не все рабочее время достаточно уплотнено, есть зазоры. Отсюда и результаты.

Втроем идут к кауперу и останавливаются у подъемника. Профессор поднимает оброненный кирпич. Он гладкий, хорошо отшлифованный. Ребята научились выгружать кирпичи раньше, чем бадья остановится, это дает значительную экономию времени.

— Вы согласны, что надо поставить еще один подъемник? И подавать огнеупор в ящичках. Пусть изготовят срочно в деревообделочной мастерской, я дам чертежик.

Бригада, видя, что на нее обращено внимание и профессора, и Коханец, и Жени Столяровой, старается еще больше.

— Вира!

— Стоп!

— Майна! — безостановочно падают звонкие окрики.

Кажется, что эти короткие малопонятные слова и являются тем средством, которое помогает работать лучше и быстрей.

Острые грани кирпича режут пальцы; кирпичи ловко перебрасываются к месту кладки. Звено Яши Яковкина за час до смены выложило четыре ряда!

— Мы отвоевали один час! — радостно объявляет ребятам черноусый Яковкин. — Надо выложить еще хоть полряда! Поднажмем! — обращался он к товарищам, обтирая рыжим от кирпичной пыли рукавом мокрое лицо. Он был возбужден и еще более задорен.

Нагрузка, приемка, кладка идут быстрей. Надя, охваченная общим порывом, принимается выкладывать кирпичи вместе с другими, ее руки краснеют, будто после мытья пола.

Профессор Бунчужный поднимается внутрь каупера, под ногами его скользят раздавленные крупинки огнеупора. Вот он наверху.

«Боже мой! Видел ли я когда-нибудь в прошлом, чтобы так молодо, с таким задором и, в сущности, так весело работали люди?»

— Давай! Давай! — слышит он голос звеньевого Яши Яковкина. — Работать надо, как в а н а д и й!

«Ванадий... Они представляют ванадий в образе богатыря...» — думает он, чувствуя, как все в нем волнуется.

Внутри каупера светло, точно на сцене театра. Да и сама площадка напоминает сцену с кулисами... Ослепительно горят лампы. Профессор облокачивается о рештовку и стоит, глаза его устремлены вдаль, но едва ли они сейчас что-либо различают.

Время проходит незаметно, раздается гудок.

— Дали четыре и три четверти! — говорит Надя.

Ему кажется, что он ослышался.

— Сколько? — переспрашивает он.

— Четыре и три четверти!

Надя по-рабочему вытирает руки и вдруг прижимается к груди профессора, не скрывая радости:

— Четыре и три четверти! Федор Федорович, вы слышите?

Она со всей силой жмет ему руки.

Это была большая, серьезная победа.

Когда вступила новая смена, Надежда пошла проводить профессора. Путь к дому после такой удачи показался слишком коротким. Они прошли дальше по аллее Сталина, к реке. Облака табуном мчались мимо большой зеленой луны, и по воде следовали за ними черные тени.

— Знаете, все это так мало понятно... — рассказывал профессор о своем странном состоянии, которое испытывал. — Ведь нельзя сказать, чтобы я не знал жизни! Кто же тогда ее знает? Я прошел большой долгий путь. Жизнь никогда меня не баловала. И все-таки я многого не знал... Какие у нас люди... боже мой!..

Они остановились и смотрели с горы на рабочую площадку, наколотую, как цветными булавками, большими и маленькими огнями.

— Тайгастрой! Тайгастрой...

Надя сказала, вкладывая в это слово нечто сокровенное. Она вздохнула и повернулась лицом к Бунчужному.

— Как мне хотелось, Федор Федорович, чтобы меня направили сюда, — и вот желания сбылись!

Он посмотрел Наде в глаза — их нельзя было рассмотреть за длинными густыми ресницами, бросавшими тень, но Надя как бы нарочно приподняла лицо, залитое лунным светом. И он встретился с ее взглядом, с ее глазами, в которых было столько счастья, столько веры в себя, в жизнь, в будущее.

— Я рад за вас, Надежда Степановна, рад за ваше поколение. Мне кажется, что теперь большинство людей, молодых и старых, особенно молодых, достигает всего, к чему стремится. Уже одним этим наше время отличается от прошлого.

Они полюбовались рекой, крутым, противоположным берегом, сверкающим разноцветными вкраплениями, будто крупинками инея, и пошли обратно по аллее к центру соцгорода. Надя стала рассказывать о своих студенческих годах, а он под ее рассказ вспомнил свои... Как было все противоположно и как он по-человечески завидовал... И как хотелось, чтобы вернулась молодость, чтобы можно было начать с начала...

Он проводил ее к дому молодых специалистов, и они расстались с особенно хорошим чувством друг к другу.

Подходя к своей веранде, Федор Федорович услышал музыку. Играл патефон у французских консультантов, работавших на коксохиме, ближайших соседей по комнате. Он соскучился по музыке, как по любимому человеку, и сейчас всей своей потревоженной душой вслушивался в мелодию. И его раздражало, что в этой расслабленной, чувственной мелодии не мог найти ничего созвучного своему душевному настроению, своим мыслям.

Сев на перила, он смотрел в небо, на небольшой клочок, открывавшийся свободно над головой: остальную часть неба заслоняли кроны кедров, и проступало оно там синее, со множеством звезд, подобно воде озера, густо покрытого ряскою и листьями кувшинок.

Он вспомнил Москву — она должна была находиться где-то вон под той звездочкой — и посмотрел на часы: было половина двенадцатого. Значит, в Москве — половина восьмого. В соцгороде, среди деревьев, лежала приятная тишина. И он постарался представить себе дом, институт, ближайших знакомых. Он увидел Марью Тимофеевну, свою добрую жену, жившую его жизнью, его успехами и неудачами, и подумал, что за свою жизнь подруга его много натерпелась горя. Гибель Леши свалила ее с ног, сколько потом болела... Может быть, утешила только Лиза, ее замужество, внучка. «И я не всегда бывал чуток. Труд, труд, труд... порой заслонявший все. Некоторый даже эгоизм... Еще немного, и обязательно выпишу ее. Как здесь хорошо! — думал он. — Она будет довольна».

Он видел и старого Петра, чужого человека, ставшего членом семьи, родным. В ватной шапочке, в валенках — ему всегда холодно — Петр сидит возле печки и читает библию. Красные, давно лишенные последних седых ресниц глаза устремлены на книгу; читает старик наизусть, хотя библия лежит на коленях, и переворачивает страницы так, как делал бы это настоящий чтец.

Потом мысленно побывал у Лизы и Лазаря, ощутил на руках своих Ниночку, которую любил безгранично. «Умный, хороший ребенок. Расти на счастье родителям! Нам с Машей уже не дожить...» Он вздохнул. Образ Ниночки перенес его на минуту в прошлое. Всегда, когда Федор Федорович думал о сыне, возникало два чувства — горькая боль потери и чувство гордости за большого человека, за его подвиг.

Но почему-то сейчас он вспоминает Лешу без всякой горечи.

Бунчужному не хотелось уходить в комнату, ему приятно так вот сидеть на перилах, смотреть в звездное небо, отдыхать после трудового дня и думать о своих, будто беседуя с ними.

Он увидел себя в институте... «Итак, Лазарь Соломонович, благодарю вас за сегодняшнее письмо... Надо ответить, — думает профессор. — Значит, все там в порядке без меня? Отсутствие директора незаметно? Ну, что ж, очень хорошо! Да, товарищ зять, немного разошлись наши дороги.

Но какой способный человек!.. Какая свобода от всяких догм, норм, авторитетов, если эти догмы, нормы, авторитеты стоят на дороге, препятствуют движению вперед! В нашей юности мы этого не могли себе позволить!»

Бунчужный смотрит на большую мерцающую звезду долго, напряженно; от нее исходят тонкие лучи, которые прикасаются к глазам, и думает о Лазаре.

Сейчас они разъединены не только расстоянием в четыре тысячи километров, но и работой. Это расхождение началось не сегодня и не вчера. Началось в дни поисков и неудач: разве не так всегда начинаются расхождения?..

«Да, Лазарь Соломонович, вы рыцарски благородно дошли со стариком рука об руку до кульминационной точки, делая все, чтобы институту предоставили возможность построить экспериментальную печь. А дальше пошли своей дорогой. Так и надо. Наука не может останавливаться на кульминации, потому что никакой кульминации в науке нет!»

Недели за две до отъезда из Москвы он, директор научно-исследовательского института металлов, собственноручно подписал приказ о создании группы инженеров-исследователей, которой поручалось заняться проблемой получения железо-ванадиевого концентрата, освобожденного от титана. Это предельно облегчило бы условия выплавки ванадистого чугуна. Задача попутно разрешала бы другой, не менее важный, вопрос: получения ценных титановых концентратов, необходимых промышленности.

В добрый час!

Сейчас он вспомнил все это, не испытывая огорчения, которое было in statu nascendi — в момент рождения, там, в Москве. Он не из глухих и слепых! Была гордость от сознания, что воспитал талантливых учеников, смелых исследователей и что они пошли вперед уверенно и добьются успеха.

«Вижу, вижу, дорогие друзья, что могут дать ваши работы, но стране нужен металл сейчас, а не завтра, нужен в огромных количествах, и мы, металлурги, экспериментируя, не имеем права забывать о насущных хозяйственных потребностях страны. И пока вы будете искать, я постараюсь дать все, что могу. А затем и вы включитесь. Так, помогая друг другу, взбираются на вершину горы альпинисты».

«Тайгастрой!..»

Несколько минут назад это слово произнесла Надежда Степановна. «Какой у нее хороший голос. Кажется, что это слово исходит у нее из глубины души и поэтому приобретает особое значение».

Сейчас Тайгастрой стал для него всем. Тысячи людей на рабочей площадке прямо или косвенно были заняты решением его проблемы. Она перешагнула из институтских стен, освободив исследователям место и время для работ над другими задачами, не менее важными, имеющими большое будущее. Строительство таежного комбината, одного из самых крупных в стране, вошло в число государственных заданий первостепенной важности. Вот когда по-настоящему возросла ответственность науки перед обществом, ученого перед пародом! И вот когда судьбе стало угодно назначить ему, старому доменщику, публичный государственный экзамен!

Наука и производство...

«Но не об органическом ли слиянии их мечтал я всю свою сознательную жизнь? И не об этом ли, в сущности, говорила устами товарища Сталина партия, говорило молодое государство, когда предъявлялся счет Академии наук? Наука и производство...»

Бунчужный прошел в комнату, зажег лампу и сел к столу. Среди горки специальных справочников он отыскал книгу, приобретенную незадолго перед отъездом. Книга привлекла его внимание заглавием: «Как закалялась сталь». «Странно, — подумал тогда профессор, — заглавие металлургическое, но выражено явно не профессионально, металлург сказал бы динамичнее: «Закалка стали или отпуск стали». Автор Н. Островский. Среди металлургов он такого не знал...

Подложив за спину подушку, профессор стал читать.

Книга захватила с первой страницы, и когда кто-то постучал в дверь, Бунчужный не сразу услышал.

— Вижу в окне свет, решил проведать.

Гребенников прошел к столу и, не ожидая приглашения, сел. Было видно, что он устал. Бунчужный снял очки.

— Спасибо, рад видеть у себя. Увлекся вот... Какая книга!..

Гребенников посмотрел на обложку.

— Да, это человеческая книга! Высокочеловеческая книга!

— Я еще мало прочел, но с первых страниц чувствую, что страстная рука водила пером. Откуда вы, Петр Александрович?

— Со станции. Прибыло из Днепропетровска оборудование для кауперов.

— Прибыло?

Бунчужный поднялся. Подушка упала на пол, Гребенников поднял.

— На все наши каупера! Как заказывали! — добавил Гребенников.

— Чудесно! Просто чудесно!

Это оборудование они ждали со дня на день, беспокоясь, что огнеупорная кладка вот-вот кончится, а приступать к оборудованию сразу не удастся.

— Теперь я спокоен! — сказал Бунчужный. — Вы знаете результаты работы второй смены на комсомольском каупере? — спросил он Гребенникова.

— Знаю, Знаю, Федор Федорович. Смена Яши Яковкина дала четыре и три четверти!

— Боже мой... Мне трудно говорить об этом спокойно. Неужели только возрастом можно объяснить то, что я так остро стал здесь воспринимать каждый порыв молодежи, каждую нашу удачу на стройке?

— Нет! Да и какой это там у вас возраст! Пятьдесят пять?

— Пятьдесят пять.

— Ну, и мне под пятьдесят! Я сегодня беседовал с молодежью, беседовал со стариками. У всех на устах: профессорская домна... профессорские каупера... ванадий...

— Да, ванадий... Я сам слышал сегодня... Им кажется, что ванадий — это богатырь.

— Я уверен, что к Первому мая тысяча девятьсот тридцать второго года печь ваша пойдет! Значит, пойдут и другие печи! За последнее время, Федор Федорович, площадка заметно оживилась.

— Дай боже! Я не видел, чтобы так дружно работал многотысячный коллектив. Как хорошо работают на мартене, на строительстве прокатных цехов! Только откровенно скажу вам: пугает коксохим. Какое-то беспризорное предприятие...

— Нагоним! Коксохим меня пугает меньше всего. Ну, спите спокойно! Спите, дорогой мой!

5

О победе комсомольцев второго каупера стало известно на следующий день всему строительству.

«Кто догонит комсомольцев-огнеупорщиков второго профессорского каупера?» — читали рабочие; полотнища и транспаранты висели в доменном цехе на лесах печей, на эстакаде, на воздуходувке.

— Подумаешь, цацы! — говорили в других бригадах огнеупорщиков. — А мы не давали по четыре с половиной? И без крика!

Звеньевых Смурыгина и Василия Белкина задело за живое: черноусый Яша Яковкин обогнал их. Каждый провел беседу в своем звене.

— Вот тебе и Яшка-таракашка!

Через день Смурыгин дал четыре с половиной ряда, а в раннюю смену Василий Белкин выскочил на пять.

Фанерную доску, на которой записывали результаты соревнования, сменили по требованию звена Яши Яковкина на новую; ее выкрасили, расчертили, разлиновали.

— Думаешь, поможет? — шутили белкинцы.

Сам Белкин, потеряв степенность, носился с газетой, в которой сообщалось о работе его звена, и читал каждому, с кем встречался.

— Смеется последний! — не сдавался Яша Яковкин. — Мы еще скажем свое слово!

— Да уж вы его сказали!

— В среднем мы даем сейчас по пол-листа. У нас впереди пятнадцать дней, а выложить надо десять листов. Нехватает пяти дней. Откуда их взять? — не то спрашивал, не то советовался с Надеждой Коханец бригадир Ванюшков, очень довольный тем, что бригада его отличилась на строительстве и что он — молодой огнеупорщик — поставил «фитили» старикам.

— Подумаю. А пока, Ванюшков, смотри, чтоб ребята ни в чем не нуждались. Если чего там у вас не хватает в быту, скажи. Я обращусь в партийный комитет и лично к товарищу Гребенникову.

Вечером Гребенников вместе с Роликовым и Женей обходил доменный цех.

— Товарищи, вы о сроках помните? Как с профессорским каупером? — спросил Гребенников начальника цеха.

— О сроках-то мы помним, а вот комсомольцы насадку поломали сегодня. Полдня — к черту!

На лице Роликова можно прочесть: «Я же вас предупреждал!..»

— Так сами же и выправили! — заступилась за ребят Женя Столярова.

— Значит, пройденный этап, — спокойно ответил Гребенников. — Скажите лучше, что вы решили предпринять, чтобы вместо пол-листа, который молодежь у вас выкладывает, они могли дать по три четверти?

— Они и пол-листа с трудом выкладывают. Работают рывками, без ритма. Уменья нет. Не знаю, три четверти никак не дадут, — ответил Роликов.

— А дать надо! Помогите им выровнять ритм работы. Научите, — спокойно отвечает Гребенников.

— Я это и делаю, но у них нет системы в работе. А на молодых инженеров я положиться, к сожалению, не могу.

Гребенников посмотрел на Роликова. Лицо инженера было измазано кирпичной пылью, синяя спецовка разорвана. Начальник строительства чему-то улыбнулся.

— Срывают вам работу молодые инженеры? — иронически протянул Гребенников.

Роликов промолчал.

«Издевается, что ли? — думал он. — Вам кажется, что Роликову завод — чужая косточка... Ну и думайте, что вам угодно...»

Они идут дальше вдоль дорожки, по которой катали подвозят к кауперам и домнам огнеупор. С одной тележки падает на землю кирпич. Каталь не обращает внимания. Роликов поднимает кирпичину и кладет бережно в штабель. Он замечает, что на дорожке валяется еще несколько кирпичей.

«Разбросали, ходят, топчут и хоть бы кому в голову пришло подобрать, — думает Роликов нахмурившись. — Нехватает только, чтобы Гребенников все это безобразие заметил...»

Роликову неловко за беспорядок в своем цехе, и он хочет, чтобы Гребенников скорее шел в другой цех. Но Гребенников останавливается и тоже смотрит на штабели, на дорожку.

— Знаете что, товарищ Роликов, мне кажется, вы выбрали неудачное место под штабели. По десять раз приходится все перебрасывать с места на место. Лишняя затрата рабочей силы. И порча кирпича.

«А ведь толковое замечание», — думает Роликов.

— Это неизбежно, товарищ Гребенников, — говорит он, а про себя решает: «Действительно, неудачно выбрали. Обязательно переменю. Вон там будем складывать. И никаких «перевалочных баз».

— Беспорядок в цехе — вовсе не неизбежное зло! — сухо замечает начальник строительства.

Подошла Надя.

— Товарищ Гребенников, у нас нехватает пяти дней. Обидно, если сорвемся. Помогите нам!

Он по-отечески посмотрел на взволнованное лицо Нади. Задумался.

— Вот что, товарищи, наладьте-ка вы субботник.

Некоторое время все молчали.

— Субботник? Пожалуй, ничего не даст. Кто придет? И так работают, если говорить прямо, на пределе, — сказал Роликов.

— Как мы сами не догадались! И все придут. Нагоним целый день! — Надя глянула на Роликова и холодно бросила: — Плохо, когда люди ни во что не верят!..

— На субботник пойдут, я за комсомольцев ручаюсь. Надо только по душам потолковать с ребятами, — сказала Женя.

— Вот и поработайте с народом! — закончил беседу Гребенников.

Наступил обеденный перерыв. Женя и Надежда пошли к бригаде.

Надежда не любила Роликова, она пристально наблюдала за ним, за его работой, но не могла обнаружить в действиях начальника что-нибудь враждебное.

— Знаешь, Женя, не лежит у меня душа к Роликову. Специалист он, конечно, хороший, а какой-то скептик — вечно обольет холодной водой и брюзга. Вот не враг, а портит! Правда?

Женя не успела ответить, они подошли к бригаде. Ребята сидели возле каупера и курили. Сережка Шутихин рассказывал, как за ним смотрели в больнице.

— Ох, ребятки, и какая там сестрица!.. Я как глянул, так и сомлел... Говорю доктору: когда повязку снимете? Хочу, чтоб видели меня, какой есть! И чтоб волосы мои видели...

— Что ты со своими волосами носишься?

— Пустобрех! — сказал Василий Белкин. — Кто на тебя посмотрит?

— Не мешай! Что ж сестрица?

— Сестрица? Такая, говорю вам, что и не знаешь, как подойти... Только разгонишься, а в горле дух забьется, и стоишь, как пень. Сестрица взглянет, как королева, и — пошла...

— И до чего ж есть красивые девушки! — воскликнул Гуреев.

Лицо его стало мечтательным, и от этого еще более увеличилось сходство с девичьим.

— Это правильно! Поездил я за свою жизнь по свету немало, — сказал Яша Яковкин. — И заметил я, товарищи, что всюду много есть красивых девушек — и в городах и в селах. Иной раз остановишься на самой захудалой станции или даже разъезде. Смотришь: идет раскрасавица, просто — краля... глаз не отведешь... Красивый у нас народ и все!

Яша Яковкин уверенно поглядел вокруг и пощипал свои усы.

Когда Надежда и Женя приблизились, ребята умолкли.

— О чем беседа? — спросила Надежда.

Промолчали.

— Ты, видно, Яковкин, рассказывал про разные разности, да? — спросила Женя Столярова.

— И я, и другие...

— Ну, ладно, товарищи. Есть к вам дело. Сами видите, пять дней осталось до срока. Неужели не закончим профессорского каупера? Неужели не выполним обязательства?

— Конечно, обидно. Сколько разговоров, а к сроку каупера нет, — сказал Ванюшков. — Думаю, каждый готов все сделать, чтоб слово комсомольское сдержать. И профессору приятно будет! Так, товарищи? И то, что мы сделаем, не только для нас почет, а и для строительства.

— Мы и так хорошо работаем. Как можно лучше? — спросил Шутихин. — Можно подумать, что мы хоть и работали хорошо, да про запас что-то оставляли. Это неправильно.

— Что ты хочешь сказать? — спросила Надежда.

— Я сказал... Мы про запас ничего не оставляли. Каждый отдавал, что имел. А если надо быстрей, то тут вы должны что-то придумать инженерное. Может, третий подъемник поставить или другое что...

— Первое августа — это не праздник, это не седьмое ноября! — заметил Белкин, опасаясь, что первенства ему не удержать, если ребята поднажмут.

— Стыдно так говорить! — с возмущением сказала Столярова. — Слово комсомольское дали к первому августа кончить. Значит, надо кончить. Праздник или не праздник, слово комсомольца — закон!

— Верно, товарищ Столярова. Я тоже так думаю — дал слово, держись! А сорвешься — гордость потеряешь, комсомольскую гордость! — поддержал Женю Ванюшков.

— Товарищи! Ставить третий подъемник нельзя. Будем думать, что бы такое техническое ввести, чтоб облегчить и ускорить работу. Никто не считает, что вы работали и про себя что-то там оставляли. Но вы сами знаете, что дает в работе навык, сноровка. В первые дни вы и нормы не выполняли, а потом с каждым днем пошли выше и выше. Вот про это речь идет. Сноровка, опыт помогут еще увеличить выработку, — заявила Надя.

— Что говорить!

— Сейчас хотим посоветоваться с вами насчет субботника, — сказала Женя. — Как вы смотрите?

Бригада задумалась.

— Можно и субботник, — ответил за всех Яша Яковкин. — Здесь люди новые. А вот когда мы пришли на площадку и ничего тут не было, все работали, не считаясь с днями, и в праздник, и в будни. Раз дали слово, сдержим. На субботник пойдем!

— Дружно возьмемся, и субботник поможет! — поддержали Яковкина товарищи.

— Так как же решим? — спросила Надежда. — Мы вам, товарищи, навязывать субботника не станем. Если не хотите, обойдемся и без субботника.

— К чему разговоры! — возмутился Яша. — Да где это видано, чтоб комсомольцы отставали? Если поможет делу, так и два, и три субботника устроим! И об этом говорить нечего. И ты, Шутихин, признай перед всеми, что сказал неправильно! И ты, Белкин, тоже. После работы сегодня останемся!

— Останемся! Иначе быть не может!

После гудка рабочие комбината вышли из-за лесов, кирпича, камня, точно муравьи из потревоженного муравейника. Узкие перекрещивающиеся тропы заняли цепочки людей. Все движутся к проходной.

— Полчаса отдыха и за работу! — объявил бригаде Ванюшков. — Кури!

— Вон батя! — сказал Пашка Коровкин, увидев отца, возвращавшегося с работы.

Тот поманил его к себе. Пашка подошел. Они сели на бревне, в стороне от людей.

Отец густо оброс черными волосами. Он смазывал их на ночь маслом, и они, набрав за день пыли, превращались в лохматый куст. Глаза его горели, как уголь на ветру.

За свое сходство наружностью с Распутиным Коровкина звали на площадке Гришкой, хотя настоящее имя его было Никодим.

— Стараетесь? — насмешливо кинул он, показав на бригаду, в которой работал Пашка.

Сын молчал.

— Старайтесь! Старайтесь... Может, ваша власть чем и отблагодарит... Лапотошки худые выдадут...

Пашку будто стегнули по живому.

— И когда это у вас, папаша, пройдет?

Никодим с презрением глянул на сына.

— Никогда не пройдет, сынок... Никогда... Чужой ты мне стал. Отцу чужой... А думал, выращу на старость кормильца...

— Эх, папаша...

Некоторое время они молчали.

— Позвал тебя вот зачем: уходить собрался отсюда... Не любо все... Одежонку вот справлю и — вира... Пойдем, сынок, вместе. В город. Тут жилы надорвешь, кому нужен будешь?

Пашка молчал.

— Чего молчишь?

— Не пойду, папаша, никуда...

— Здесь останешься?

— Останусь.

— От матери и отца откажешься?

— Не о том вы, папаша! — Пашка смотрел в сторону, на дорожку, по которой возвращались рабочие с завода, на возвышавшиеся здания цехов, на высокие трубы, которые, если внимательно присмотреться, качаются на ветру. — Никуда не пойду, папаша... У вас — ночь темная... Ничего впереди... Одна злоба лютая. А я выучусь здесь. Человеком стану...

— Сопляк ты еще... — Никодим зло сплюнул. — Выпустил я тебя из своих рук, пащенок!.. Учись... учись... Только позабудь, что у тебя отец с матерью есть!

— Прощайте, папаша! Больше говорить нам не о чем.

И Пашка тяжело зашагал к бригаде, суровый, с крепко сжатыми зубами.

На субботник явились все. Ночью работа шла споро, дружно.

Вдруг Коханец заметила, что выкладка шла не тем кирпичом. Проверила: не та марка!

«Что случилось? — с тревогой подумала она. — Субботник может свестись ни к чему».

Работу остановили. Комсомольцы щупали бадью и, нагнувшись вниз, кричали:

— Кто там путает? Какую марку даете?

Пришел Роликов. Проверил.

— Не пойдет!

Пришлось разобрать часть ряда.

Коханец занялась расследованием. В эти дни всеобщего подъема как-то и не верилось, что могут быть люди, которые сознательно пойдут на то, чтобы навредить, напортить, помешать радостно работать.

— Откуда брали кирпичи? — обратилась она к каталям.

— Нам выдали. Везем, что дают.

Коханец переписала людей, узнала, откуда шла подвозка, кто дал наряд.

Катали недавно прибыли на площадку. «Значит, где-то скрывались матерые волки».

Ее представление о врагах было скорее теоретическим. Представить реального, конкретного врага здесь, на площадке, у себя в доменном цехе, теперь, когда все охвачены были желанием скорее завершить работы и пустить первую очередь комбината, она не могла.

О случившемся Надежда рассказала Журбе.

После субботника нагнали еще один день.

— В крайнем случае закончим каупер третьего августа, — заметил Белкин.

— Что это у тебя за «крайний случай»! — возмутился Яковкин. — Что ты за человек? Договорились же! Себе ж слово дали!

Пока велся перерасчет и обдумывались новые возможности ускорения кладки, ребята чаще и чаще бросали вниз хлесткие, как кнут, слова:

— Живей! Живей! Не задерживай!

На кладку стали Ванюшков, Женя Столярова, звеньевые других смен.

Был момент, когда на подаче не оставалось ни одного кирпича.

Тогда объявили поход на центральный склад. Женя пошла к людям Яковкина; звено его отдыхало.

— Ребята, — сказала она, — мы знаем, что вы отлично работаете. А после работы и отдохнуть надо. Но у нас сейчас нет ни одного кирпича. Кто хочет по доброй воле, только по доброй воле, сам пойти на помощь?

— Итти, так всем! Пошли, ребята!

Когда подвезли и сделали запас, звено Смурыгина выложило шесть рядов!

Как в первый раз, когда комсомольцы поставили на строительстве производственный рекорд — четыре и три четверти, облетела эта удача площадку.

— Шесть рядов!

— Главное — подвозка. За это надо решительно драться! — сказал Бунчужный. — Следует еще дать людей. Я поговорю с Петром Александровичем.

Из бригады Старцева перебросили Фросю Оксамитную и ее товарок, перебросили рабочих из прокатного цеха, организовали особый надзор за марками кирпича. Цифра шесть стала фактом, столько никто не давал на площадке. Смурыгин зажег Звезду Победы, и его имя записали на Доске почета. (К этому времени были изменены условия занесения ударников на Доску почета: право зажечь Звезду Победы предоставлялось тому, кто давал наивысшие показатели среди всех работающих на площадке и не ниже пятисот процентов.)

— Шесть рядов! А как за границей? — спросила Женя Столярова немецкого консультанта.

Август Кар поджал тонкие лилового цвета губы и посмотрел в упор.

— Мы не торопимся!

— Да?..

Август Кар не ответил.

Был день, когда начальник цеха Роликов забраковал перевязку и грозил развалить кладку целых двух листов.

Вызвали профессора Бунчужного, пересмотрели, проверили.

Роликов ощупывал каждую кирпичинку и придирался к каждому зазору, злясь на профессора, который, по его мнению, «поддался юношескому азарту и пошел против науки». Он сам тщательно проверил всю кладку. Все было в порядке. Пока начальник проверял, Яша не отрывал от него злых, беспокойных глаз. И вдруг на лице этого всегда надутого, раздраженного, ничем и никем недовольного человека появилось подобие улыбки.

— Работаете вы, ребята, как черти! — сказал он и пошел в контору.

Ему улыбнулись, и у каждого на лице было: «А ты что думал?»

Тридцать первого июля нехватало половины рабочего дня; это, однако, не тревожило: нагнали десять!

— Как тебе у нас работается, Фросюшка? — спрашивал Ванюшков девушку. Он был счастлив, что Фросю перевели к нему в бригаду и что она теперь находилась все время на глазах.

— Раз с тобой, значит — хорошо...

Он самодовольно улыбался.

Иногда он видел, как Яша Яковкин заговаривал с девушкой. Это злило, но запретить парню говорить он не мог.

— Не заглядываешься на Таракана?

— На какого Таракана?

— Да на Яшку.

Фрося рассмеялась. Потом вздохнула и с каким-то надрывом сказала:

— Кроме тебя, никого не вижу... К добру ли только?

— К добру! К добру! И я, кроме тебя, никого не вижу.

Во все эти последние дни обед приносили прямо к кауперу. Сережка Шутихин любил после обеда сесть у кирпичей и, свесив по-птичьи голову, копаться щепкой в земле.

— Золото ищешь? — спрашивали товарищи.

Сережка в ответ гримасничал.

— Скоро делать будет нечего: все рекорды перебьем!

— Не бойся, на твой век хватит! — отвечал Ванюшков.

— Полюбилось мне наше строительство, — говорил Гуреев Фросе. — Немного поработаю, попривыкну, а потом поступлю в вечернюю рабочую школу. Я иной раз думаю, что вот, если б не приехал сюда, все это прошло бы мимо меня, и ничего бы я не знал.

— Правильно говоришь, дружок. Ох, и со мной такое, только сама понять не могу и рассказать трудно.

Она говорила каким-то неестественным голосом, рассудительная, серьезная, а глаза были на Ванюшкове; где он, что делает, с кем говорит? Она не скрывала от других свое отношение к нему.

После обеда стали, как обычно, на работу. Шутихин, размечтавшись, продолжал лежать на кирпичах.

— Эй, малый, не зевай! Работать пора! — крикнул Ванюшков.

Шутихин продолжал лежать. Тогда Гуреев поднялся на леса и отвернул кран от водопровода. В воздухе блеснуло серебром, струйка описала дугу, и сочные капли разбрызгались на стеганке Шутихина.

— Дождик! — крикнул, не разобрав, в чем дело, Сережка.

Раздался смех... Каупер и тот, казалось, готов был запрыгать на четвереньках.

— Нет, ты не видела номера... — сказал Ванюшков Жене, когда она пришла в цех. — Ох, была картинка!..

— В чем дело?

— Спроси Шутихина...

Ванюшков смеялся заливчато, перегнувшись пополам, со слезинками в глазах, как смеются весьма не смешливые люди, если их довести до крайности. Лицо его при этом сморщилось, покраснело и было похоже на ребячье.

— Обливаться водой! Точно маленькие! Стыдились бы! — пробирала Женя ребят, хотя сама с удовольствием приняла бы участие в подобной проделке.

В конце смены все кирпичи лежали на месте. И во второй раз Ванюшков шел по площадке с красным знаменем, шел на один шаг впереди, а за ним — члены бригады, и на душе у всех было такое чувство, словно взобрались они на высоту, с которой видны стали всему великому Советскому Союзу. Комсомольцы почувствовали, что после такой победы они уже не имеют права отступить, сдать темпы. Работать должны еще лучше, быть впереди во всем — и на производстве и в быту.

Над Доской почета вспыхнула Звезда Победы. И свет ее увидели не только на площадке Тайгастроя.

ГЛАВА VI

1

После отъезда Бунчужного в тайгу вся работа научно-исследовательского института металлов легла на Лазаря Бляхера, являвшегося заместителем директора по научной части и членом партийного бюро.

В институте всегда было много работы, горячей, беспокойной, теперь стало еще больше, когда занялись рядом новых проблем.

Еще при Федоре Федоровиче составили план работ, тщательно продумали его, обсудили. Требовалось пополнить институт научными сотрудниками, приобрести, а частично самим сконструировать ряд агрегатов, установок, приборов, связаться с некоторыми ближними и дальними заводами, получить наряды на сырье.

Лазарь чувствовал себя на гребне волны и, сохраняя внешнее спокойствие, волновался за успех дела. Федора Федоровича не было; он привык к профессору, высоко ценил его знания, богатейший опыт. Сейчас все требовалось решать самому.

Он понимал опасения Федора Федоровича, утверждавшего, что неудачи в самом начале нового дела могут вызвать нежелательную реакцию и поставить под сомнение всю дальнейшую работу. Бунчужный поэтому предлагал не «шуметь» до некоторого времени о новых задачах, вести исследования в стенах института своими средствами и наличным составом сотрудников, и только после получения первых обнадеживающих результатов вынести все, как он говорил, на народ.

Лазарь считал, что такая келейная работа не мобилизует, не поднимет людей, все примет кустарный характер, принизит значение проблем и лишит коллектив самого главного — широкого общественного мнения, ответственности.

В конце концов Федор Федорович сдался.

— Не тяжело ли только вам тут без меня будет? Скажете — заварил, мол, старик кашу, а сам в кусты?

— Конечно, тяжело, — соглашался Лазарь, — но другого выхода нет.

— Смотрите! Не забывайте и про честь нашего института.

Но все же не отсюда пошло расхождение ученика с учителем. Главное заключалось в другом, лежащем значительно глубже.

Работа над титано-магнетитами натолкнула Лазаря на мысль, о которой он не сразу рассказал Бунчужному. Особая подготовка руд к плавке, порядок шихтования и дозировка компонентов, ведение доменного процесса на горячем дутье — все это, оцененное Лазарем по-своему, открывало небывалую перспективу дальнейшего развития металлургии.

Лазарь сделал вывод: а не является ли анахронизмом вообще доменный процесс, как звено в металлургическом цикле? Что если б отказаться от этого дорогостоящего звена?

Когда Лазарь поделился своими соображениями с Бунчужным, профессор сказал:

— В принципе считаю ваши мысли абсолютно правильными. Вероятно, таким путем и пойдет развиваться металлургия завтрашнего дня. Но сегодня... Мне трудно реально представить, чтобы уже сегодня, при моей жизни, можно было погасить все домны, сдать их в музей, навесить на них таблички, как на экспонаты прошлого...

В этой последней фразе Лазарь почувствовал боль: «Жаль расстаться с печами... Ему тяжело видеть погашенные домны... Все, чему отдал жизнь...»

— Но ведь это — психология, Федор Федорович, а не металлургия! — воскликнул горячо Лазарь.

Бунчужный отмолчался.

Перед самым уже отъездом Федор Федорович, наконец, сказал:

— Говорите, погашенные домны — психология? А разве психология — не фактор? Можем ли мы снять ее со счетов?

— Так-то, так...

— Да я не против, господи, боже мой! Экспериментируйте! Работайте! Ищите! И, честное слово, народ с благодарностью пожмет вам руки за это чудесное завоевание мысли. Разве я не понимаю?.. Но стране нашей, товарищ зять, металл нужен сегодня! И в таких количествах, которые ни одна ваша новая установка на первых порах не даст... И я остаюсь до конца дней своих с домнами... Мы далеко еще не все взяли от них. А вы шагайте дальше. Вы — молоды. Кому итти вперед, как не вам! И шаг у вас, товарищи, легкий!..

И вот... Профессор был там, за четыре тысячи километров, он — здесь. Каждый решал свою задачу. Свою — и в то же время общую. И одинаково у обоих тревожилось сердце: «Как там у них?» — думал Бунчужный. «Как там у старика?» — думал Лазарь.

Работа с титано-магнетитами научила спокойно встречать многочисленные трудности и неудачи. Лазарь знал, что их будет в его новой работе немало. Но следовало все же так повести дело, чтобы их было меньше, чтобы способ получения железо-ванадиевых концентратов и новые работы института над исключением доменного процесса из металлургического цикла вообще были бы хозяйственно оправданы, экономны и не потребовали чрезмерных затрат, которые свели бы на нет все преимущества.

— В тигле можно сделать и черта, — любили говорить научные сотрудники института, — а вот сделайте его на заводе... в производственных условиях! С выполнением и перевыполнением промфинплана!

Этого никто забывать не имел права. Новая идея целиком овладела Лазарем. Он жил ею в институте, дома, на улице и для людей, мало знавших его, казался одержимым.

Однажды вечером Лазарь пришел домой раньше обычного.

— На вот прочти! — обратился к Лизе, протягивая письмо.

Она глянула на адрес. «Рука отца»...

«Дорогой зятек, — писал Федор Федорович, — моя печурка растет не по дням, а по часам, и это, учтите, не гипербола! Если б вы только видели, как работают тайгастроевцы... Мне, старику, заменили здесь без всякого хирургического вмешательства сердце: бьется ретивое, как у двадцатилетнего студента, и я хожу по площадке, не зная устали. Какой это замечательный курорт — новостройка!.. Скоро-скоро, потерпите малость, — и я приглашу вас на праздник. Готовьтесь, товарищи!

А что же это вы того... помалкиваете? Как там со строительством установки на заводе? Я уже подумываю, не промахнулись ли мы: ставили б ее во дворе института и трудились в поте лица без лишних глаз...

Напишите обстоятельно, как идут подготовительные работы, что уже сделано; завозят ли руду? Не думайте, что на четыре тысячи километров у меня уменьшилась любовь к вам... Может быть, в четыре тысячи раз умножилось мое беспокойство за институт, за вашу новую работу...»

Лиза улыбнулась.

— Какой в самом деле у нас с тобой, Лазарь, хороший старик!

Пришла из детского сада Ниночка. Лазарь выбежал в коридор, сам раздел девочку. Подхватив на плечо, внес в столовую.

— Папа! Ты насовсем пришел или уйдешь? — спросила Ниночка серьезным голосом.

— Насовсем.

— Тогда будем играть. А то ты только обещаешь.

— Будем играть.

— Знаешь, что я придумала? Ты будешь дочка, а я папа...

Лазарь рассмеялся.

— Ну какая же я дочка? У меня лысина на голове... а у дочек лысины не бывает.

— А мы это по-нарочному!

Ниночка смутилась. У нее были желтые, очень мягкие волосы, похожие на пух цыпленка, недавно выбравшегося из яичной скорлупы. Да и вся она, кругленькая, подвижная, чем-то напоминала цыпленка.

Ниночка делала бесконечные замечания, требовала, чтобы «дочка» хорошо ела и была послушной. Удивительно, как она все знала, что нравится родителям и что требуется делать дочке...

Потом вместе пили чай.

— Сыграй, Лизанька, что-нибудь, а я тем временем подумаю, — попросил Лазарь после чая.

— Отдохни от дум. Успокойся!

— Понимаешь, мы только-только начали свою дорогу. Ну, скажем: решили итти с тобой мы пешком в Ленинград. И вот дошли до «Динамо»... Путь-то какой впереди... А ведь уже вышли. И уже не дома... И возвращаться не думаем... Ты понимаешь наше настроение? Но это образ. А вот реальная жизнь. Нам выделили средства, мы строим агрегаты. О нашей работе знают в ЦК.

— Все будет хорошо. Верь мне!..

Голос у Лизы был такой спокойный, уверенный, что он подумал: «А в самом деле, что это я порю горячку?..»

— Сыграй, Лиза. Только настоящее. Даргомыжского. С каждым разом я все больше его понимаю. Какой талантище!

Лиза села за рояль.

Ему видна была ее тоненькая шея с глубокой ложбинкой, худые плечики, просвечивавшие сквозь розовую кофточку, худенькие руки. Ему все нравилось в подруге, с которой мог делиться большим и малым, и он благодарил судьбу, что она привела его сначала в институт, к Бунчужному, а затем и в дом его.

Лиза играла, а он тем временем продолжал обдумывать дела института. Установка, на которой проектировалось ведение опытов над получением стали непосредственно из руд, строилась на заводе. Ряд агрегатов сооружали на территории института. Обширная площадка института мало-помалу превращалась в своеобразный завод.

«А ведь старик прав, — подумал он, — было б весьма неплохо, если б установка строилась у нас во дворе. Не потому, что дальше от глаз людских, — в этом старик не прав, — а потому, что сэкономили бы время на поездки, все было бы постоянно перед глазами. Пора заканчивать подготовку и начать технологию...»

И при мысли о непосредственной работе над проблемой, занимавшей сейчас всю его жизнь, он снова испытал волнение.

— Ну, спасибо, Лизанька, спасибо! — благодарил за музыку. — Чудно!

Лиза перешла к нему на тахту.

— Как ты себя чувствуешь? — Он взглянул на часы, было начало восьмого. — Не поехать ли нам в «Эрмитаж»? Еще успеем.

— А что там сегодня?

— Не знаю. Просто поедем и все.

— Нет. Ты так редко с нами...

— Ну, как ты себя чувствуешь? — спросил он еще раз, привлекая Лизу к своему плечу.

— Хорошо. Скорее бы он у нас появился...

Лиза покраснела от наплыва нежности к существу, которого хотя еще никто не видел, но которое было в доме реальным членом семьи, имело свой характер, свои вкусы, наклонности и жило на равных началах со всеми. Лицо Лизы казалось бледнее обычного.

Лиза рассказала, что уже пошито, что предстоит пошить мальчику (почему-то считалось, что будет мальчик), а он под ее рассказ припоминал свое детство.

Потом ему захотелось рассказать о себе. Он говорил с такой живописной ясностью, что Лизе показалось, будто и она присутствовала с Лазарем всюду, где был он, росла с ним, переносила обиды и удары, боролась и побеждала. И она удивлялась, откуда у Лазаря такая память на давно прошедшее, откуда такое знание чужой души, умение так глубоко заглядывать людям в сердце. Это была интересная история человека двадцатого столетия, на долю которого выпало счастье жить особой жизнью, не похожей ни на какую другую.

И она подумала, что нынешние великие планы социалистического строительства выношены, выстраданы были лучшими людьми еще в годы активной борьбы с самодержавием, пронесены партией большевиков через царские тюрьмы и каторгу, весь трудовой народ готовился к этим великим планам восхождения страны на вершину человеческого счастья, хотя далеко не всем тогда было ясно все это так, как теперь.

Она сказала об этом Лазарю.

— Ленину и Сталину было ясно даже тогда. И их ближайшим соратникам. Партии большевиков было ясно. И вот почему так уверенно они вели корабль революции к победе.

— Какую большую, содержательную жизнь прожило твое поколение! — сказала Лиза.

— Не мое поколение, а лучшая часть его! — поправил Лазарь. — Ты понимаешь, почему нам, большевикам, так все дорого в нашей стране, почему мы нетерпимы ко всему, что мешает окончательной победе, нашему восхождению к коммунизму, почему мы в загривок гоним клячу истории? Столько пройдено, прожито, отдано сил и труда, и вдруг кто-то мешает, тянет за руку назад, трусит сам, других запугивает. По сравнению с тем, что сделано, мне кажется, нам осталось меньше сделать. Только бы не сорвали работу, не навязали новой бойни. И если успеем сделать намеченное, пусть враги кусают себе локти.

И Лизе это было хорошо понятно. Ведь и он, ее Лазарь, вместе с лучшими людьми боролся за то, что составляло цель жизни народа. Его личная жизнь не катилась по проторенной дорожке. Она шла через преграды, которые остановили бы мелкого человека, смирили, обессилили его, но ничего не могли сделать с такими, как он.

И она представляла себе, по рассказам Лазаря, его детство, юность, всю его жизнь, как если б росла с ним.

2

Однажды в конце рабочего дня Лазарю доложили, что его желает видеть один гражданин.

— Кто такой! По линии кадров?

— Говорит, вы его знаете. Фамилии не называет.

— Пусть зайдет.

Окна кабинета выходили на запад, в комнате было много света, но когда на пороге появился этот человек, Лазарю показалось, что в кабинете опустились шторы. Он даже глянул на окна.

Лазарь тотчас узнал его, хотя у посетителя было странное серое лицо, будто он только что приехал откуда-то в телеге и сильно запылился. Это серое запыленное лицо резко контрастировало с белоснежным воротничком и новешеньким костюмом. Плоской формы голова его неустойчиво держалась на длинной шее, напоминающей цветоножку.

— Радузев! Сережка!

Лазарь встал.

Радузев продолжал стоять у порога.

— Чего ж... Ну, заходите... Садитесь.

Лазарь не знал, говорить ли ему «ты» или «вы».

Посетитель подошел к столу и сел в кресло. Долгое время никто не решался начать беседу.

— Рассказывай! Какими судьбами? Давно в Москве?

— Я пришел продлить нашу беседу, — тихо сказал Радузев.

— Какую беседу?

— Пришел принять ваше предложение.

— Какое предложение?

— То, что ты сделал мне в конце декабря семнадцатого года...

— Очень странно. Не помню что-то.

— Ты сказал, что я могу пригодиться. Что не каждого взял бы к себе.

— Все это так, но... Сколько это мы не виделись с тобой, а? С конца семнадцатого?

— Почти...

— Много воды утекло с тех пор...

— А мне кажется, что ни одной капли.

Лазарь насмешливо улыбнулся.

— И вообще... Сам понимаешь, в такой институт, как наш, с улицы не берут!

— С улицы? — Радузева передернуло. Голова его качнулась и некоторое время не могла притти в равновесие.

— Так... Ну, расскажи хоть, где был эти годы, что делал.

— Много рассказывать. Но если хочешь, так нечего рассказывать.

— Все-таки?

— Тосковал... думал... работал...

— Работал? Где?

— Всюду.

— Точнее?

— В Донбассе. И на Урале, в Березниках.

— Что ты в Москве делаешь?

— Только приехал.

— Зачем? Но ты какой-то странный... А? — сказал Лазарь, внимательно присматриваясь.

Радузев усмехнулся.

— И прежде ты разговорчивей был! — наступал Лазарь.

Они помолчали.

— Какая у нас с тобой все-таки различная судьба... Я вот недавно повстречал Гребенникова. Впрочем, ты его не знаешь. Мой старший товарищ и друг. Вспомнили прошлое. Тысяча девятьсот пятый год... Гражданскую войну. Белую Одессу... С ним у меня одна жизнь. А вот с тобой... Кажется, и начинали вместе, и занимались у одного репетитора... и готовились в реальное училище... И вот пути-дороги пошли врозь... А сейчас ты и я — инженеры. Только я — у себя дома, а ты, — извини, Сережка, — будто приживал...

Радузева покоробило.

— Обижаешься? Обижаться не на кого. Только на самого себя... Вот ты вспомнил ту последнюю встречу — семнадцатого года. Я тогда верил, что тебя можно спасти. Пошел бы с нами и не петлял по стране, как затравленный заяц...

— Ты напрасно считаешь меня потерянным и затравленным!

— Да?..

— Против народа я не шел. Войну ненавидел и ненавижу. Не воевал ни с белыми, ни с красными, — сказал Радузев, уставившись глазами в пол.

— Знаешь, Сергей, после той расправы в Грушках вскоре мы заняли город. Мою мать растерзал бандит Чаммер... Старик мой пять дней висел на перекладине...

Лазарь сжал рукою виски.

— Моего ведь тоже... в колодец... — тихо сказал Радузев.

— Я занялся расследованием злодеяний Чаммера. Немцы расстреляли тогда шестьдесят ни в чем не повинных людей. Разузнал все. Как выявилось, ты также имел к этому кое-какое отношение. Я разговаривал с Иваном Беспалько...

Радузев отшатнулся.

— Клянусь святым богом!

— Святым? А кто ходил к коменданту? Я ходил?

— Вызвали, — пошел.

— Сидел, говорят, часа два! Как же: задушевная беседа двух офицеров! О чем только вы могли говорить? Думаю, не о цветочках! И не о погоде!

— Ты прав: не о цветочках и не о погоде.

— Ясно! Удивительная осведомленность немецкого коменданта откуда? Только такой старожил, как ты, мог все разболтать. Против логики не попрешь! Тем более, что ты — человек мягкий...

Радузев вспыхнул и грубо выругался, не обращая внимания на то, что его могли услышать в приемной.

— Вот это в твоем характере ново! — сказал Лазарь, нисколько не обидевшись на Сергея. — Послушай, Сережка! Для других ты — человек с темным прошлым, для меня — прозрачен насквозь. Допускаю, даже уверен в том, что за четырнадцать лет ты мог измениться. И изменился. Но в тот год ты был безвольной тряпкой. Дело прошлое: признайся, использовал тебя тогда Чаммер против нас или нет? Говори, вредил нам?

— Душу мою вымотал этот мерзавец, а совесть осталась со мной!

— Постой, ты слишком поспешно ответил. И витиевато. Так о правде не говорят. Если не использовал сразу, то, может, позже? А? Говори! Я ведь был тебе когда-то другом. И ты мне кое-чем обязан. Может быть, даже жизнью своей... Скажи прямо: кто использовал тебя в борьбе против нас? Ты сам знаешь, живем в какое время: и партийная оппозиция работает, и промпартия натворила бед, и борьба продолжается. А ты — самая подходящая фигура для них...

Радузев горько рассмеялся.

— Я — безвольный человек? Подходящая фигура?.. Плохо же ты меня знаешь, хоть и другом назвался...

Через лицо Радузева прошла тень. Он нахмурился, весь как-то съежился, подобрался.

— Откуда ты взял, что я — вредил? Или что я должен вредить? У меня что, на лице написано? Ты что — сторонник теории Чезаре Ломброзо и разделяешь его дикие взгляды? У меня есть свои странности, но я никогда никому не мешал жить так, как он хотел. И переделывать жизнь не собираюсь.

Убедительный тон Радузева не тронул Лазаря.

— А я сомневаюсь. Кстати, ты к промпартии не имел касательства?

— Никакого.

— Или остался в числе нераскрытых?

Радузев оглянулся на шкаф, стоящий в углу кабинета.

— Постой минутку. У тебя тут нет реактивов?

— Каких реактивов?

— Ну — C_2 H_5 OH?

— Захотелось спирта? Этого не держу.

— Другие держат. Специально для друзей.

— Не держу.

— Так позвони, пожалуйста, в лабораторию, пусть принесут в мензурке кубиков пятьсот.

— Ты с ума сошел!

— Нисколько. Нас двое. В крайнем случае беру на себя четыреста.

— Нет.

— Как хочешь! — Радузев безвкусно пожевал губами. — Теперь отвечу тебе, Лазарь. Если бы ты не был мне так дорог, я б тебе за твои подозрения морду набил!

Лазарь рассмеялся.

— Видишь ли, мы так долго не встречались, что некоторое излишнее число вопросов, которые я предлагаю, имеет под собой и психологическое и историческое обоснование. Мы слишком хорошо знаем друг друга по прошлому. Хочется знать и по настоящему. Я хочу точно знать, в какой среде ты вращался, какой диффузии взглядов подвергался, — сказал Лазарь.

— Я уже ответил. К чему повторяться?

— Значит, ты в течение четырнадцати лет сидел в глуши подобно куколке? Обмотал себя паутинкой, приклеился в щели или на чердаке и предавался метаморфозе гусеницы в бабочку? Так, что ли, понять тебя должно? А, превратившись в бабочку, выпорхнул на свет? И прямо ко мне?

— Чепуха! В человеческую метаморфозу я верю мало.

— И очень плохо. Скажи откровенно, Сергей, что тебя потянуло ко мне в институт? Он ведь имеет оборонное значение. Институт металлов!

— Я, конечно, за четырнадцать лет кое-чему научился. Многое передумал. Захотелось, в конце концов, на солнечную полянку. Захотелось побыть с людьми. Мне кажется, я созрел для этого.

— Интересно!

— Из вас всех я больше уважаю Гребенникова, хотя многим, очень многим я обязан тебе.

— Вот что? Ты его знаешь, Гребенникова? Встречался? Он тебя тоже знает?

— Нет. Да.

— Что: нет? да?

— Я вас троих все время не выпускал из виду. Держал, как держат в некоторых домах перед иконой освященную в крещенье воду... Я ведь перепуган в жизни, хотя по природе не трус и ничего дурного не сделал ни одному человеку.

— Постой! Ты все время говоришь: троих. Кто третий? И потом ты перевел стрелку на тупик, а я собираюсь ехать дальше. Но, поскольку я весьма мало похож на святую воду, а ты устанавливаешь тождество, давай поговорим и об этом. Что скрываешь за метафорой?

— Вытягиваешь против воли, а потом скажешь: хвастаешь! Ни один человек этого не знает, ты будешь первым, — раз на то пошло.

Лазарь встрепенулся в предчувствии значительного.

— Скажу откровенно, если бы не сознание, что и я кое-что сделал полезное для революции, для моей родины, давно бы лизнул цианистый калий.

— Ну, будет тебе, Сергей, ходить вокруг да около. Рассказывай толком, что же полезное сделал ты для революции и зачем держал нас у себя перед иконой, как «святую воду»? На какой такой случай?

— Выматываешь душу. Отстань.

— Не отстану. Скрываешь?

— Эх, Лазарь... Лазарь... Скажу только, что без уважения, — хоть и крохотного, — без уважения к себе не может жить человек. А чтоб уважать себя, надо иметь святое зернышко...

— Тебе из инженеров не грех в попы податься! Что за зернышко такое? Говори человеческим языком!

Радузев посмотрел долгим взглядом в глаза Лазарю и вдруг сказал:

— Ты не можешь себе представить, как я счастлив, что ты живешь!

— Странно. Почему вдруг такое счастье?

— Потому что ты и есть мое святое зернышко!

Лазарь не мог сдержать усмешки, хотя минута вовсе не располагала к этому.

— То вода... то зернышко... Ничего не понимаю...

Радузев молчал.

— Значит, я твое зернышко? — насмешливо спросил Лазарь.

— Ты! Гребенников! И Журба!

Тогда Лазарь вдруг понял все.

Наступило молчание.

— Договаривай! — сказал наконец Лазарь, тяжело вздохнув. — И довольно мучить меня.

— Я спас вас и счастлив, что никто не знает. Счастлив в душе своей. И этим жил. Это, может быть, хоть немного оправдывало мою человеческую слабость: за то, что я стоял в стороне и не кинулся спасать, не погиб вместе с шестьюдесятью мучениками, которые умерли, как люди, а не сохранили себя, как жалкие трусы, за то, что в тяжкую минуту я ничем не помог отчизне.

Радузев встал. Пот выступил на его лбу. Видимо, признание далось не легко.

— Ты знаешь, что ты сказал! Ты знаешь мое состояние? — спросил Лазарь дрогнувшим голосом. — Если все это так, то я ведь не тебя, Сережку, нашел. Я нашел ч е л о в е к а!

Он положил свою руку на руку Радузева. Хотел еще что-то сказать, но не мог. Оба молчали. Очень долго молчали. Лазарь откинулся на спинку кресла и задумался.

— Да. Не знал. Не думал... Расскажи, если можешь, все.

Радузев взял Лазаря за руку и, заглядывая ему в глаза, сказал:

— Расскажу... Только трудно мне... без спирта... не могу... Если хочешь, поедем в ресторан. Есть такой здесь, не дорогой. «Веревочка»... Знаешь?

Лазарь вызвал машину, они поехали.

3

...К вечеру он выбился из сил и еле волочил ноги. Последняя надежда рухнула: в мастерской жестяника на Канатной услышал то же, что в магазине детских игрушек на Дерибасовской, и в кондитерской на Екатерининской, и у богачей на улице Маразли, и на Французском бульваре.

Но он не сдавался, брел все дальше вдоль каменных громад, одинокий, никому не нужный, злобно косясь на двери.

Двери — как люди!..

Лазарька понял это только в Одессе. Они, как люди, могли улыбаться и отталкивать, быть приветливыми и глухими. К одним он мог подойти и постучаться, от других шарахался в непонятном страхе. Были двери важные, как господин исправник в Престольном, богатые, широкие, с начищенными медными ручками или с ручками из нежнозеленого стекла, в которое охотно заглядывало даже солнце, и были бедные, с копеечными клямками; опрятные и неряхи, едва державшиеся на петлях.

Здесь он узнал, что двери ведут не в жилище, а в сердце человека.

Вечер застал Лазарьку на Старопортофранковской. Итти дальше нехватило сил. Да и итти было некуда. Прямая, как натянутая нить, улица распростерлась перед ним, когда он, переходя с одной стороны на другую, остановился посредине; несколько минут смотрел он, охваченный непонятным чувством, на подвешенные фонари, которые напомнили Сережкины елочные бусы... Со всем этим он расстался навсегда.

Лазарька опустился на камень.

Большой, за десяток лет отшлифованный ногами, гладыш удобно улегся перед порогом, как укладывается пес, зная, что свои перешагнут через него, а чужие не решатся. «Какой теплый», — подумал мальчик, устраиваясь на ночлег.

От ближайшего фонаря падал свет на вывеску, но сейчас Лазарька не видел ни коптящего «греца», ни странной надписи, которая, возможно, привлекла его внимание, заставив перейти улицу именно здесь.

Ночь в мае недолга, — это известно каждому. Если не сгонят, он отдохнет до утра. А утро покажет, что делать дальше. Не так-то легко сломить его упорство: раз Лазарька что-нибудь решил, он от своего решения не откажется. Он никому не доставит радости сказать: «Ага! Так тебе и надо!..»

Он не помнил, сколько прошло времени, пока мирно лежал на горячем камне. Сон не приходил. Лазарька несколько минут смотрел на край вывески, вправленной в металлическую раму, на звездное небо и фонарь, вокруг которого носилась стайка беспокойных мошек. Потом почувствовал чью-то руку на плече. Почему-то вспомнив, как сгоняет оводов лошадь, которая дожидается, пока ее подкуют, Лазарька задергал плечом, но это не помогло. Он повернулся на другой бок.

— Кто ты? Откуда ты? — слышал Лазарька вопросы, но не мог ответить: язык отяжелел, рот не раскрывался.

Его подняли на руки и понесли. Куда? Возможно, это приснилось; было очень приятно лежать на сильных руках и покачиваться при каждом шаге.

Он открыл глаза, когда над головой пробили часы. Прошло очень мало времени, всего несколько минут — так, по крайней мере, показалось ему, и было странным, что в окно уже смотрело утро.

Мальчик поднялся с кушетки.

В небольшой, чисто убранной комнате находились, не считая кушетки, на которой он спал, сундук, застланный ковриком из разноцветных лоскутков, стол под вязаной скатертью и буфетик с посудой; угол занимала печь из зеленого с трещинками кафеля.

И вдруг комната показалась до того родной, что Лазарька задрожал... Сцепив пальцы, он, бледный, с горящими глазами, ставшими очень большими, смотрел вокруг себя, покачиваясь всем телом.

— Проснулся?

Перед Лазарькой стоял худой, с очень белым лбом и внимательным взором молодой рабочий, одетый в сатиновую косоворотку, лоснящуюся на груди от металлической пыли и масла. Каштановые волосы его были отброшены наверх.

— Кто ты? Что с тобой случилось? — спросил рабочий.

Мальчик, засмотревшись, не ответил.

Вслед за рабочим вошли старушка и лысый старик. Все обступили его.

— Как тебя звать? — спросила старуха.

Он ответил. Держался Лазарька независимо, хотя находился среди людей, которым обязан был ночлегом и расположить которых к себе в тайниках души очень хотел.

— Откуда ты? — спросил молодой рабочий.

— Из Престольного.

— Из Престольного? Как же ты это того?..

— Я пришел...

— Пришел? Так до Престольного от нас восемьдесят верст!

— Пришел...

— Зачем ты пришел в Одессу?

— Работать...

— Вот это так! Что же ты умеешь делать?

— Я еще ничего не умею делать. Научусь. Может быть, у вас что-нибудь найдется? Я видел: у вас вывеска.

— Нет, мальчик, — сказал сурово старик с седыми клочками волос вокруг коричневой, почти черной лысины (Лазарька уже внимательно его рассмотрел).— Мастерская у меня р а б о ч а я. Работаю я, работают мои дети. В моей мастерской никогда не работал ни один ч у ж о й  человек!

— Я не ч у ж о й! — выкрикнул вдруг Лазарька, ужаленный в самое сердце. — Я не чужой...

Всем своим существом он почувствовал, что если здесь его не возьмут, то нигде более не удастся устроиться на работу в этом городе, где, как ему говорили в Престольном, «никто его не ждал»... Остаться в этом доме, напоминающем родной, среди этих людей, чего б он только не дал!..

— Я расскажу вам... Все расскажу. Не гоните меня. Я буду дрова рубить и воду носить, и что понадобится. Я умею мало есть, очень мало. И я не чужой. Не чужой я! И вы должны взять меня. И никогда не пожалеете...

Лазарька заплакал.

За этой дверью он нашел приют.

Ее не красили лет пятнадцать, ветры и дожди изрыли оспою, но была она очень прочная, сбитая из толстых досок, честная, рабочая дверь. На ночь ее закрывали изнутри на деревянный брус, который серединой заходил за плоский крюк.

Лазарька вставал в шесть часов утра и, протерев глаза, вынимал брус, потом толкал коленом плотные половинки, которые медленно отходили на завесах. Свет вторгался в теплую сутемь.

С этого начинался день. Лазарька выходил на улицу, забрасывал крючки от каждой половинки двери в кольца, укрепленные в розовых пыльных ямках кирпичной стены. Справа висела жестяная табличка, поржавевшая, с вмятиной от удара камнем и с надписью, которую едва можно было разобрать: «Спросить здесь».

Большой кусок жести, вправленный в металлическую раму, висел над входом. На вывеске нарисованы были револьвер, «грец», огромная мясорубка и швейная машина, в центре на черном фоне шла надпись: «Физико-химико-механическая и электро-водопроводная р а б о ч а я мастерская Александра Ивановича Терехова».

И вот странно: еще недавно, совсем недавно, Лазарьке казалось, что жил он только одной мечтой: учиться! Отнимут эту мечту — и уйдет жизнь. Вытечет, как вода из пробитого бака. Но мечту отняли а жизнь не ушла.

— Я вам еще покажу! — страстно шептал Лазарька в горькие часы воспоминаний. — Вы еще меня вспомните!

Он научился внимательно приглядываться к людям и разгадывать каждого по лицу, одежде, голосу; он хотел знать людей, чтобы правильно к ним относиться и не оказаться добрым к тем, кого обязан был ненавидеть. Жажда расплаты — лучшее утешение в горе.

Жизнь мчалась куда-то вдаль; от нее, как от колес экипажа, летели брызги во все стороны. Уцепившись за задок неведомой пролетки, помчался и Лазарька, смутно представляя себе будущее.

Много нового открылось ему с первых дней. Сначала требовалось разгадать вывеску: «Физико-химико-механическая и электро-водопроводная...» В мастерской глаза разбегались. Чего только здесь не встретишь! Швейные машины! Невидаль? Да, невидаль! Маленькие, словно игрушечные, закрутишь рукой, — и пошла обстрачивать края материи. Только края! И ничего другого! И большие машины с цепочкой: повернешь колесо на один оборот, — готово! Пуговица пришита! И совсем непонятные: завернешь — и густая петля, настоящая петля — как на пальто у богатых людей.

А велосипеды!

Конечно, кто не видел велосипедов не только в Одессе, но и в Престольном! Но какие велосипеды стояли в мастерской у Александра Ивановича! На одном колесе! Одно колесо, а на нем высокое сидение и руль! И на трех колесах! И на двух, только одно большое, а другое маленькое. И обыкновенные велосипеды, только с моторчиками.

И белые кассы, как в дорогих магазинах. И ружья. Револьверы. Какие револьверы! Большие и маленькие. И со смешным названием «Бульдог»! И всякие моторчики, фонари, звонки, и ножи с ножницами, шилом, консервным ножом, отверткой, ложкой, вилкой...

Лазарька, впрочем, не только вертит швейные машины или садится на одно колесо велосипеда!

В семь утра — так уже заведено — открывается стеклянная дверь, из комнаты выходит Петр.

— Здравствуйте, Петр Александрович! — говорит Лазарька.

— Здравствуй, парень! Как дела?

Лазарька с достоинством отвечает:

— Благополучно!

Петр обязательно прищурит один глаз (на самом кончике брови торчит пучочек длинных ненужных волосков, — что поделаешь, бородавка!), посмотрит на Лазарьку и обязательно что-нибудь такое интересное спросит, над чем надо подумать, прежде чем ответить.

— Так... Ну, скажи, как надо выполнять общественно-полезное дело?

Лазарька улыбается во весь рот — вопрос легкий! — и громко отвечает:

— С увлечением! Мы уже это прошли с вами, Петр Александрович!

— Прошли? Повторим! Да. Общественно-полезное дело надо выполнять с увлечением, со страстью!

Теперь можно ждать вопроса: какие дела являются полезными, а какие нет? Но Лазарьке хочется хоть разок поставить Петра в тупик, и он, прищурившись, спрашивает:

— А ставить самовар — это полезное дело?

Петра, однако, не поймаешь! Вместо ответа, он сам спрашивает:

— А ты как думаешь?

— Я думаю, это не очень полезное дело...

— Почему не очень полезное?

— Если ставить самовар для рабочих, это полезное дело, а если для капиталистов, то совсем не полезное дело! Вы смеетесь? А вот ответьте: правильно я сказал?

— Правильно! Правильно! Все, что делается на пользу капиталистов, это не полезное дело.

— А зачем тогда делать, если не полезное? Надо не делать для них — и все!

— Вот об этом и думают люди... А вот наш самовар ставить — это полезное дело? — спрашивает Петр.

— Полезное! Очень полезное!

— Значит, наш самовар надо ставить с увлечением? Со страстью?

— С увлечением! Со страстью!

— Ну, ладно! Ставь с увлечением...

Петр повязывается фартуком, как печник, счищает гусиным крылом верстак и начинает работу, а Лазарька выносит из комнаты толстопузый, сияющий, как солнце, самовар. Ставить его надо во дворе, возле крыльца. Сухие щепки, приготовленные с вечера, загораются сразу, Лазарька осторожно опускает их в трубу, и едва успевает вытащить руку, как коптящее пламя с воем вырывается наружу. Лазарька насовывает трубу и поворачивает коленце, чтоб дым и огонь не лизали стенку дома. Потом садится на корточки и наблюдает.

Труба сразу же нагревается и краснеет; сквозь мельчайшие, незаметные в холодном железе, дырочки светится огонь. Труба потрескивает, от нее как бы отскабливается шелуха. Лазарька доволен собой. Он делает общественно-полезное дело... Со страстью!..

Минут через двадцать свистит в крышке пар. Лазарька поспешно срывает за ручку горячую трубу (нужна тряпка, но ее никогда нет под рукой!), вода поднимает крышку и, пузырясь, выплескивается на бока самовара.

Готово!

Лазарька обтирает тряпкой горячий самовар и вносит в столовую. В комнате тотчас же запахнет теплым углем.

Тогда из крохотной спаленки выходит, сгибаясь в низкой двери, Александр Иванович — широкий, в парусиновой блузе и черной жилетке. Зеленоватые волосы топорщатся вокруг лысины, на кончике носа — очки. Александр Иванович смотрит поверх очков, прижав подбородок к груди.

Лазарька говорит:

— С добрым утром, Александр Иванович. Самовар готов! — и расставляет чашки.

Тогда же выходит Марья Ксаверьевна, с черной кружевной наколкой на жидких прямых волосах.

Была когда-то у Александра Ивановича, как узнал Лазарька, большая, шумная, никогда не наедавшаяся семья. И сам Александр Иванович был молод. Но с годами одни поженились, другие повыходили замуж, своя рабочая сила схлынула. Остался Петр, меньшой, любимец отца и матери. К старости Александр Иванович отяжелел, не очень нуждался и скорее по многолетней привычке становился за верстак. К своим клиентам старик относился равнодушно, он отказывал им, ссылаясь на занятость, на болезни, но чем более оставался равнодушен, тем горячее упрашивали его принять в починку вещь. Александр Иванович ни с кем в доме много не разговаривал, не любил разговаривать и с клиентами. Он бегло осматривал принесенное, записывал в книгу и выдавал квитанцию с овальной лиловой печатью, вещь ставил на полку или на окно.

После чая Александр Иванович приступал к работе над своим изобретением. Петр делал очередную починку, Лазарька помогал Марье Ксаверьевне убирать квартиру, шел на базар, покупал, что поручалось, чистил картошку, выносил отбросы в дворовый ящик, переполненный летом арбузными и дынными корками.

— Ну, довольно с тебя! Иди! — говорила хозяйка.

Лазарька с радостью бежал в мастерскую.

— Свободен? — спрашивал Петр.

— Свободен.

— На, отпили мне. Только смотри: семь осьмых дюйма, тютелька в тютельку. Вон ножовка и аршин.

— Можете быть спокойны! Семь осьмых и ни-ни!

Лазарька ловко зажимает пластинку в тиски (этому он научился у отца, в Грушках), делает метку и пилит.

— Стоишь неправильно! Кто так держит ножовку?

Петр показывает, как надо стоять, как держать ножовку.

— Дышать будешь ровней! И хребет не свернешь!

Лазарька отпиливает и тщательно выверяет длину.

«Чуть-чуть скосил...»

Прячась от Петра, он зажимает кусок в тиски и подравнивает напильником. Петр притворяется, что не видит.

— Сделал?

— Сделал...

Лазарька показывает.

— Немного сфальшивил. Точность в работе — главное. Запомни! В любой работе должна быть точность.

Лазарька получает новую работу. Но, боже мой! Как хочется все знать! Вот Александр Иванович каждый день стоит над своей машиной, складывает, разбирает, приделывает новые колесики, перекидывает ременные пасы. Работа не клеится — это Лазарьке видно. Его не надуешь! Работа просто не клеится!

На лысине старика множество морщинок. Кажется, что в них грязь, — не выскоблишь. Но это не грязь: Александр Иванович каждый день споласкивает голову, а по субботам ходит с Лазарькой в баню, держа подмышкой плоский побелевший веник.

Старик стоит, согнувшись, и молчит по целым часам.

«Что он там думает? Если бы кто-нибудь поверил, как ему, Лазарьке, хочется знать!»

— Что это ваш папаша все думает? — робко спрашивает Лазарька, наклонившись к Петру. (У старика, несмотря на старость, хороший слух.)

Петр усмехается.

— Разве нельзя сказать? Секретное? — еще тише говорит он, и в голосе звучит: «Мне довериться можно... Я сам потерпел... Ах, как потерпел. Разве вы не знаете?...»

— «Перпетуум мобиле»! — говорит Петр.

Лазарька знает, что он правильно не произнесет эти слова, а коверкать не хочет. Он просит повторить.

— «Перпетуум мобиле». Понял? «Перпетуум».

Нет, видно, Лазарьке никогда не понять, что это такое.

— Когда-нибудь поймешь!.. — и снова усмешка.

В субботу вечером мастерская закрывается в пять часов, в воскресенье Лазарьке можно поспать подольше. Мастерская закрыта на весь день. Александр Иванович, Марья Ксаверьевна, Петр, Лазарька ходят через черный ход. Лазарька быстро справляется с базаром, с обедом и остается на свободе.

Что можно делать в воскресенье, когда ты свободен? Когда тебе одиннадцать лет? Когда ты не в реальном училище? И когда ты в Одессе?

Лазарька надевает курточку, выходит на улицу.

Осень. Синие лужи на тротуаре. Корабликами плавают жилистые листья. Лазарька идет к «утюжку»: Старопортофранковская и Ямская сходятся углом. Вот он на Соборной площади. Здесь всегда много детей. Черный итальянец в большой соломенной шляпе подводит к ограде собора шоколадного цвета пони, запряженного в лакированный фаэтончик. После церковной службы разодетым в шелковые костюмчики детям хочется покататься. Отцы вынимают кошельки, похожие на лежалые дыньки, а дети усаживаются в фаэтончики. Передний берет вожжи и кнут, итальянец гладит пони по замшевой губе и, держа под уздцы, ведет лошадку по кругу. За это надо заплатить пять копеек. Лазарька заметил, что мальчики всегда просились на козлы, хотели быть «кучерами», а девочки — «господами». Когда фаэтончик трогался с места, папы и мамы помахивали детям платочками или делали ручкой — до свидания! После благополучного возвращения трогательная встреча.

Конечно, один бы раз и ему следовало прокатиться...

Лазарька нарочно задерживается и на Соборной площади и на рынке, потом, вздыхая, возвращается на Ямскую. Он переходит улицу, оставляет позади кирху и вступает в узкий тихий переулок. Тонкие тополи выстроились в два ряда, под каждым деревом — круг листьев.

Вот и все. Лютеранский переулок.

Лазарька смотрит на крыльцо, на плотно закрытую дверь, на окна. Нижние окна заклеены цветной бумагой (чтобы нельзя было знать, что там, за стеклами, делается...).

Тишина. Воскресенье. В реальном училище уроков нет. Лазарька знает, когда реалисты приходят и когда уходят. Если бы позволили, он нашел бы и гимнастический зал, и коридор, и класс, в котором решал задачу и писал диктант. Лазарька отлично помнит все. Разве такое дело забывается? Ай-яй-яй...

И все встает вновь.

Местечко. Маленькое. Тихое. Пыльная дорога.

Вот дымящаяся избенка. Звонкие удары плывут навстречу. Отец, согнувшись, держит на коленях, прикрытых мешком, лошадиную ногу и срезает зеленые пластинки. Синяя толстая подкова лежит на кругу, серебристая стертая подковка валяется на земле. Дядька суетится возле отца и подает то клещи, то молоток. Гвозди с плоскими головками и плоским телом лежат в жестянке от монпансье.

— Давай, Панас! — говорит отец, и Панас тянет синюю подкову. — Давай ухнали!

Отец прикладывает подкову к зеленому копыту лошади. Закопченная рука отца наощупь выбирает ухналь и вбивает молотком в копыто. Лошадь пятится назад, но отец крепко держит ее ногу на своем колене. Гвоздь легко вбивается. Одним ударом. Стук — и острый кончик уже торчит из копыта. Раз — и кончик загнут. Одна нога подкована, теперь вторая. Из-под ножа летят сначала заскорузлые потрескавшиеся куски копыта; черный цвет сменяется серым, пластинки становятся тоньше, и вот, как на первой ноге, — зеленое податливое копыто.

«И почему мама не любит, когда я сюда прихожу? — думает Лазарька, поднимая роговую пластинку. — Если бы позволили, я приходил бы каждый день. И уроки успевал делать. Но мама не хочет».

— Ты должен быть доктором! — говорит она.

— Лазарька? — замечает сына кузнец. — Принес папе завтрак?

— Принес.

Лазарька ставит на землю кувшинчик с молоком, кладет кусок хлеба, завернутый в марлю.

— Скажешь мамочке спасибо!

Отец вытирает руки о свой фартук, вынимает красный носовой платок, вытирает лицо, бороду.

— Уроки сделал?

Лазарька смотрит на отца. Лицо заросло волосами, они растут всюду, даже на скулах, черные, густые.

— Сделал.

— А задачи вышли по ответу?

— По ответу.

— И грамматику выучил?

— Выучил.

— И примеры написал?

— Все примеры.

Кузнец поворачивается к Панасу:

— Золото, а не мальчик!

Он осторожно привлекает к себе Лазарьку, щиплет за щеку.

— Ступай домой! Решай задачи вперед. И грамматику учи вперед! Все учи вперед! Скоро экзамены...

Кузница прячется за поворотом улички. Лазарьку охватывает страх перед экзаменами, он летит изо всех сил, поднимая вокруг себя облако пыли. Бежать надо долго. Потом он взбирается на глиняный выступ и стучит в окно. К стеклу прижимается худое лицо сестры Сони. Нос девочки сплющен, он белый и плоский, будто срезанный. Через несколько секунд сестра открывает дверь.

Иногда к глиняной избенке приходил Сережка; занимались они у одного репетитора, только к Сережке репетитор приходил на дом.

Мальчики смотрят друг на друга, будто видятся впервые. Лицо у Лазарьки бесцветное, как у ростков картофеля, проросшего в погребе.

— Здравствуй, Лазарька!

— Здравствуй, Сережка!

— Ты свободен?

— Я должен решать задачи.

— Разве ты не решил?

— Решил.

— Так зачем решать еще раз?

— Я должен решать задачи вперед. Так велит папа. И грамматику вперед. И чтение.

— И зачем учить вперед?

— Надо.

— И ты учишь?

— Учу!

Сережка с восхищением смотрит на Лазарьку, на его курточку из чертовой кожи, на длинные штаны. «Ах, если б мне позволили носить длинные штаны!.. — думает Сережка. — Но нет... Надо выдержать экзамен в реальное училище. Только тогда! Первые длинные штаны!..»

— Пойдем, Лазарька, к нам в сад!

— А мама не будет браниться?

— Мы перелезем через забор...

Мальчики идут по улице. Сережка кажется моложе своего товарища, хотя они однолетки. В саду Лазарька осторожно подбирает яблоко. Гнилая «щечка» покрыта пупырышками. Он откусывает и выплевывает. Остро пахнет вином.

— Брось! Рви с дерева! Берн что хочешь!

Сережка трясет дерево; на головы обоим падают, как крупный град, яблоки. Лазарька отбегает в сторону, Сережка смеется.

— Я придумал штуку! — говорит Сережка таким тоном, что у Лазарьки загораются глаза. — Давай спустимся в колодец...

Лазарька с восхищением смотрит на Сережку. Мальчики идут в дальний угол сада, спускаются вниз, к забору, откуда открывается луг села Троянды. Глубокая тишина. Издали доносится звон наковальни. Звук изменен расстоянием: кажется, что кто-то совсем близко ударяет ножом по пустой бутылке.

— Папа кует! — с гордостью говорит Лазарька.

— Мы потом пойдем в кузницу, да? — спрашивает Сережка. — Мне хочется вбить гвоздь. Вот такой гвоздь в копыто!

— Ухналь?

Сережка не понимает, но уверенно говорит:

— Ухналь!

Низкий сруб давно заброшенного колодца подгнил. Три доски закрывают отверстие. Мальчики ложатся на доски и глядят в щели. Глубоко-глубоко, на дне колодца, светится тусклая вода. Она в паутине, без всякого блеска.

— Ау! Ау! — кричит Сережка.

Глухой гул отдается в срубе. От досок уже посыпалась труха, и по воде пошли первые круги. Они словно из тонкой проволоки.

— Давай спустимся! — предлагает Сережка.

— Зачем?

— А так...

— Что это нам даст? И тут забито.

— А мы сорвем доски!

Сережка хватается за доску, она не поддается, берется Лазарька. Усилие, — и сквозь гнилую доску пролезают головки ржавых гвоздей. Пахнет грибами.

— Как мы туда спустимся? — спрашивает Лазарька.

— На веревке!

— А где мы достанем?

Оба задумываются. Сережка вспоминает, что на «черном дворе» висит белье. Вот бы снять! Но бежать домой далеко.

— У меня — поясок! — говорит Лазарька.

Сережка ложится на борт колодца и заглядывает вниз. Сруб не широк, на бревнах — выступы. Не говоря ни слова, он перекидывает одну ногу, потом другую и повисает над водой.

— Сумасшедший! Сорвешься!

Сережку уже обуял азарт. Он упирается ногами в стенки, запускает руку в щель между бревнами и скрывается под оставшимися досками, перекрывающими сруб сверху.

Лазарька наклоняется и шепчет со всею страстью:

— Вылезай! Утонешь!

Сережка нащупывает новые выступы, опирается носками туфель, шарит руками, цепляется за выступы одними кончиками пальцев и спускается все ниже... У Лазарьки немеет сердце. Тишина нависает над колодцем, и кажется, что за тучу зашло солнце. Лазарьке холодно. Откуда-то доносится голос:

— Лазарька! Лазарька! Смотри!

У самой воды висит Сережка. Белая матроска его в плесени, чулки и туфли — в зелени.

— Ау! Ау!

Сережка болтает ногой и брызгает водой на стенку сруба, потом поднимает голову, смотрит в небо.

— Лазарька! Звезды! — Звезды видны в небе!

«Почему звезды? — думает Лазарька. — Ведь сейчас полдень. Ах, полдень... Надо бежать домой».

— Вылезай скорей! Мне некогда! — строго говорит Лазарька, жалея, что связался с Сережкой.

Тот начинает карабкаться наверх, но мокрые туфли скользят, руки также скользят. Видно, как Сережка напрягается изо всех сил, он подтягивается на два-три бревна и вдруг обрывается...

Что это был за день...

Сережку вытащил отец Лазарьки, мать Лазарьки выстирала матроску, заштопала чулки, вычистила туфли. Сережку успокоили, умыли, а Лазарьку секли на отцовском колене, в присутствии Сережки, и тело Лазарьки лежало на колене, как нога лошади, которую подковывают...

Осенью — это было в 1903 году — мальчиков повезли в Одессу. Ехали они в разных вагонах: с Лазарькой — отец, с Сережкой — мать.

Пол гимнастического зала реального училища Святого Павла служители натерли до стеклянного глянца, «снаряды» собрали к шведской лестнице, которая находилась возле стены со стойкой: здесь висели деревянные бутылки. В углу стояли «кобыла» и «козел», они блестели добротной кожей. Несмотря на обилие экзаменовавшихся, в зале и в холодных сумеречных коридорах стояла торжественная тишина. Совершалось ежегодное таинство.

Отец Лазарьки, в черном люстриновом пиджаке, сидел в одном углу зала, мать Сережки, в белом шелковом платье, сидела в другом углу: родители знакомы не были.

В торжественной тишине прошел первый день испытаний. Мальчики сидели на одной парте. Лазарька сосредоточенно решал на листке бумаги с печатью реального училища задачи. Их было три. Все путаные, с расчетом на подвох. Но Лазарька сразу догадался, в чем дело, и с удовольствием решил их одну за другой. У него даже осталось время проверить себя и запомнить условия, чтобы решить задачи с репетитором, в Грушках. Сережка ерошил волосы, часто сморкался, беспрестанно обмакивал перо в чернильницу.

В торжественной тишине прошел второй день испытаний. Мальчики сидели на одной парте. Лазарька изредка поднимал голову, словно на потолке было что-то написано. Сережка также смотрел на потолок и усиленно грыз ногти.

На третий день мать Сережки вызвали к директору.

— Простите, что побеспокоил, — сказал директор. — Я высоко уважаю Владимира Петровича, но... по диктанту у вашего сына двойка, по письменной арифметике — двойка. Согласно положению, он не может быть допущен к дальнейшим испытаниям...

Мать побледнела.

— Я очень прошу вас... Я обещаю вам... С моим сыном будут заниматься лучшие репетиторы... Я умоляю вас...

В тот же час телеграмма полетела в Грушки. Вечером примчался на рысаках отец. Друг детства привез пастилу, корзины со свежими фруктами, кадочку с медом. Друзья вспоминали былые дни и общих знакомых за бутылкой отличного вина. О неудачных экзаменах, само собою разумеется, никто не проронил ни слова.

Лазарька и Сережка экзаменовались по устной арифметике и по русскому языку. Экзамены отняли пять дней. В воскресенье родители вывели своих детей на прогулку. Лазарька с отцом гулял на Николаевском бульваре, Сережка с матерью катались на Французском.

В понедельник вывесили под стеклом списки принятых. У рамок образовалась толпа.

В первой рамочке список начинался с «А», во второй с «И», в третьей с «П», в четвертой... Впрочем, совсем не важно, с какой буквы начинался список в первой, второй или четвертой рамочке! Мама Сережки нашла свою рамочку раньше других и раньше других прочла фамилию «Радузев Сергей...» Это произошло совсем просто, будто никаких других фамилий написано не было. «Радузев Сергей...» Мать бросилась к Сережке, стоявшему возле окна, и затормошила его в объятиях.

К своей рамочке пробирался отец Лазарьки. Фамилия его начиналась на «Б». Бляхер. Значит, ему достаточно одной первой рамочки. И он стал читать: Александров, Андреев... «Нет, не то». «А» его не интересовало. Надо читать на «Б». И он читал: Бабицкий, Белов, Бродский, Ведерников, Гинзбург...

«Что такое?»

Отец Лазарьки прочел еще раз: Бабицкий, Белов, Бродский, Ведерников, Гинзбург.

— Не понимаю! — сказал кузнец вслух. Он стоял с растопыренными пальцами и заглядывал всем в глаза.

Он дважды, трижды, четырежды прочел список. Он читал сверху и снизу, читал на «А», на «Б», на «В», на все буквы, до «Я». И вдруг сердце его оборвалось... Он отошел в сторону и взялся за голову, Лазарька, дрожа всем телом, теребил отца за руку:

— Папа! Папа! Ну? Что ты молчишь?

Отец вытер платком лоб и еще раз подошел к рамочкам. Шаги были неверные, разбитые. Он прочел все фамилии, до одной, но своей не встретил.

В это время к Лазарьке подбежал Сережка.

— Лазарька, мы идем с мамой покупать форменную фуражку! А ты когда пойдешь покупать фуражку?

Лазарька поднял испятнанное ужасом лицо, и Сережка понял, что случилось несчастье.

— Меня нет в списках... — тихо сказал Лазарька.

— Обожди меня здесь, — отец Лазарьки куда-то вышел.

— Мама, — закричал Сережка, — мама, иди сюда! Лазарьки нет в списке. Они пропустили!

Лазарька смотрел в сторону. Мимо проходили улыбающиеся мальчики, на некоторых были форменные фуражки. Глаза Лазарьки стали еще больше, заблестели, но слезы только накапливались.

— Ты успокойся! — сказала Сережкина мама. — Произошла ошибка. Сейчас все разъяснится.

В эту минуту возвратился отец. Он был спокоен. Даже больше: тонкая усмешка исказила его губы. Сережка заметил, что борода у Лазарькина отца вовсе не такая черная, как дома, в Грушках.

— Ну что? — одновременно спросили все, даже мама Сережки.

Отец усмехнулся.

— Еще как выдержал! Одни пятерки!

Лазарька просиял.

— Теперь пойдем покупать форменную фуражку! — предложил Сережка.

Отца передернуло.

— Не приняли!

— Как?

Отец пожал плечами и криво усмехнулся.

— Процентная норма!

Глаза Лазарьки застыли в ужасе, слезы хлынули потоком. Их было так много, что не верилось, чтоб столько слез мог выплакать один мальчик.

Что это был за год!..

Забудешь ли?

Нехорошая усмешка больше не сходила с отцовских губ.

— Я говорил! Я же говорил: на яблоне должны расти яблоки, а вы захотели, чтобы росли груши! Захотелось вам реального училища? Нате вам реальное училище! Захотелось вам доктора? Нате вам доктора! Для сахарозаводчика Бродского и для фабриканта Гинзбурга нет процентной нормы, а для кузнеца Бляхера есть процентная норма!

В маленьком доме кузнеца (сундук, застланный, ковриком из разноцветных лоскутков, буфетик с посудой, кушетка, набитая сеном...) все пошло вверх дном. Кончились Лазарькины мечты о реальном училище.

— Лазарька! — будил кузнец мальчика на рассвете. — Пора на работу!

Лазарька поспешно одевался и шел с отцом в кузницу на зябком, росном рассвете. Он разводил огонь в горне, нагревал металл. Делал все это быстро, точно.

Белое железо, вынутое из горна, потрескивало, брызгаясь тающими в полете снежинками.

— Лазарька, возьми молоточек!

Лазарька брал молоточек, — рука при этом ловко скользила вдоль отшлифованной длинной рукоятки, — и со всего размаха ударял по железу. Во все углы кузницы разлетались искры, и там на секунду становилось светлее.

— Лазарька, так можно папе отбить пальцы. У папы — грыжа. Кто будет кормить детей?

Еще раз опускался молот, брызг с каждым разом становилось меньше, и еще, — пока не синело железо и пока не начинал ныть живот.

К кузнице приходили Соня и четверо совсем малых ребят, грязных, черных, в рваных одежках. Детишки разгребали прутиками горы старья, находили колесики, гайки, привязывали их к веревке и кружили над собой гудящим кругом. Лазарька оглядывался на детей... Но отец смотрел насмешливыми глазами и начинал знакомое:

— Лазарька, ты же не реалист! Возьми молоточек!

«Нет, не так! Не так!.. — шептал Лазарька, стиснув зубы. — Не так!»

Осень приносила из усадьбы легкие хрустящие листья. Сережка был в Одессе, Лазарька — здесь. И Лазарька, выходя из кузницы, топтал рваными башмаками хрустящие листья, прилетавшие из старого сада. «Не так!..» И он докажет им, что «не так!» Докажет! Погодите!

Обида с прежней силой захлестывает мозг, Лазарька отворачивается от холодного здания реального училища и идет, ни на кого не глядя, снова на Соборную площадь. Он садится на скамью и сидит, как взрослый. Если бы Лазарьке дали палку, надели на него черный котелок и всунули в руку «Одесский листок», можно было бы подумать, что сидит важная шишка из городской управы.

Но нет! Лазарька не хочет быть шишкой из городской управы! Он не хочет черного котелка и палки! Стыдно держать в руках «Одесский листок». Это он знает... Пусть Лазарька маленький и его не замечают, но Лазарька замечает все!.. Конечно, Лазарька умеет держать язык за зубами. Смешно! Но разве к Петру не приходят люди без заказов? Или с заказами, о которых никто никогда не вспоминал?

— Лазарька, выйди на минутку! Тебя звала мамаша! — скажет Петр.

Лазарька выйдет и нарочно проверит у хозяйки:

— Вы меня звали, Марья Ксаверьевна?

— Нет.

— Ага!

Хозяйка удивленно посмотрит на мальчишку.

Лазарька возвращается в мастерскую, но перед тем, как открыть дверь, одним глазом заглянет в окошко.

«Так и есть!.. — думает он. — Петр что-то спрятал за швейными машинами». Лазарька подождет немного, даже выйдет во двор. Но разве Лазарька однажды не нашел пачечки, перевязанной шпагатом? Разве Лазарька не отогнул краешка и не прочел страшных... очень страшных слов? Нет, Лазарька умеет держать язык за зубами.

Над собором летают галки. Если проследить за стайкой, как она, вспугнутая, летит далеко-далеко, может быть, к вокзалу или через Куликово поле — к Фонтанам, стайка покажется черными хлопьями копоти от лампы.

Хорошо сидеть в воскресенье на скамейке. А когда стемнеет и возле памятника графу Воронцову загорятся в больших молочных шарах огни, Лазарька обойдет памятник и обязательно прочтет все, со всех четырех сторон, хотя давно знает написанное. Прогулке конец. Пора домой. Он встает и, оправив задравшуюся сзади курточку, идет другой дорогой — по Садовой улице.

Однажды они встретились. Столкнулись носом к носу и замерли от неожиданности.

— Ты?

— Ты?

— Здравствуй, Лазарька! — сказал первым Сережка.

— Здравствуй!

Мальчики по давней привычке бесцеремонно рассматривали друг друга. На Сережке — форменная куртка, длинные брюки и фуражка с желтыми кантами; бабочкой сидит на ней желтый герб.

— Учишься? — спросил Лазарька, выдернув из Сережкиной ладошки руку.

— Учусь.

— Что же ты учишь?

— Разное!

— Именно?

— Ну, русский, —только не то, что мы с тобой учили, а новое. Историю, географию, немецкий, и арифметику, и рисование.

— Легко?

— Трудно...

— Как же ты учишься, если трудно?

— Мне помогает репетитор.

Мальчики умолкают. Кажется, сказано все. О чем еще можно? «Он думает, что я хвастаю...» — мелькает в сознании Сережки.

— Конечно, я учусь плоховато... Ты учился бы лучше всех! — говорит Сережка искренне.

Лазарька хмурится. Сережка чувствует, что он причинил товарищу боль, и меняет разговор.

— А ты как сюда приехал?

— Я работаю.

— Работаешь? Где же ты работаешь?

— Я работаю в мастерской.

Лазарька припоминает вывеску и с гордостью говорит:

— Только не думай, что в какой-нибудь мастерской! Я работаю в физико-химико-механической и электро-водопроводной р а б о ч е й мастерской! Понял?

Сережке стыдно сознаться, что он, реалист первого класса, ничего не понял.

— Понял! Отлично понял! — говорит он и снова меняет разговор.

— А скажи, у тебя скоро будут каникулы?

Теперь Лазарьке не хочется признаться, что он не знает, что такое каникулы.

— Нет, — говорит он, — не скоро.

— И у нас не скоро. Двадцатого декабря. Будут рождественские каникулы, и я поеду в Грушки.

— А я никуда не поеду, — мрачно говорит Лазарька.

— Почему ты не поедешь домой?

Лазарька долго не может справиться с ответом. Он как бы еще раз проверяет себя.

— У меня нет дома...

— Нет? Почему нет?

Лазарька прячет лицо.

— Я убежал из дому...

Время тянется долго лишь в первые дни. Как хотелось вернуться домой! Потом все заволоклось туманом, и Лазарька перестал вспоминать свое детство. На смену пришло новое, пришли люди, работа, большой красивый город, свой настоящий заработок, как у настоящего рабочего. Лазарька привязался к Петру, по-настоящему полюбил его, хотя Петр оставался, как и в первое время, скрытным и немногословным. Только с каждым месяцем все больше Лазарька чувствовал, что настоящее дело Петра не здесь, в узкой и длинной, как труба, комнате, заваленной хламом; что насмешки Петра над «перпетуум мобиле» отца имеют глубокое значение, что между отцом и сыном существует разлад, хотя живут они очень мирно и любят друг друга; что приход неизвестных людей и отлучки самого Петра связаны с чем-то большим и ответственным, о чем не должен знать никто в доме. Отдельные словечки, случайно оброненные, могли бы оставаться неразгаданными, если бы Лазарька не наблюдал за Петром изо дня в день вот уже скоро год.

Лазарька слышал такие слова, как п а р т и я, п р о л е т а р и а т, р е в о л ю ц и я, Ж е н е в а, Л е н и н, к о н ф е р е н ц и я. На Дальнем Востоке шла война, готовилось то, что в мастерской называли р е в о л ю ц и я.

Были прекрасные дни броненосца «Потемкин», бушевал революционный шквал, в котором люди распознавались лучше, полнее, не по словам, а по делам их, по их жизни.

Как-то вечером Лазарька вышел на улицу. Двери и окна многих домов были глухо забиты или закрыты, на мостовой лежали опрокинутые вагоны, на углах улиц виднелись остатки баррикад; разъезжали конные наряды полиции и казаков.

Он беспрепятственно дошел до вокзала. На площади и перед самым вокзалом стояли усиленные отряды полиции и войск. Дамы в красивых платьях и мужчины в дорогих костюмах заполнили вокзал. На извозчиках и в собственных фаэтонах подъезжали господа. Но вокзал не мог вместить всех, не могли вместить поезда, — и элегантные пассажиры забирались в товарные вагоны. Беглецы суетились, кричали, совали носильщикам и кондукторам толстые кошельки — самое убедительное, что могли предложить в такую минуту: надо было уехать любой ценой. Уехать, куда угодно. Лишь бы из «ужасной» Одессы...

Тогда произошла их вторая встреча.

Они заметили друг друга одновременно. Миг — и Сережка заслонился чьей-то спиной. Голова этого человека была забинтована толстым слоем марли; казалось, что на плечи человека кто-то посадил большой снежный шар.

Лазарька подошел вплотную.

— Прячешься? — спросил, уводя Сережу в сторону.

Реалист смешался.

— Бежишь из Одессы?

— Лазарька... Зачем спрашиваешь?

— А что?

— Я живу у дяди... Он решил уехать, меня взял... Я не самостоятельный...

— Я тоже не самостоятельный! Но меня никто не увозит... Сейчас революция! Мы должны помочь взрослым!

При слове «революция» Лазарьке показалось, что Сережка вздрогнул.

— Ты это слово уже слышал? Боишься?

— Я ничего не боюсь! Я живу у дяди...

— А если бы ты был самостоятельным?

— Я ушел бы из реального училища...

— Ушел из реального училища? Зачем? Куда бы ты ушел?

— Не знаю... Может быть, в музыкальное...

— В музыкальное? И ты говорил об этом отцу?

— Говорил.

— И что он?

— Слушать не хочет...

— Что же он хочет?

— Он хочет, чтобы я был инженером.

— А ты?

— А я говорю, что не хочу...

— Говоришь — и продолжаешь учиться? И живешь у дяди?

— Да...

— Странно: значит, ты делаешь не то, что хочешь, а что хотят другие?

— Так получается... Я не самостоятельный... Я в третьем классе!..

Лазарька запомнил на всю жизнь день 18 июня, когда затосковал даже такой сильный человек, как Петр. Изменил революции броненосец «Георгий Победоносец». Нашлись изменники в береговой охране и на самом броненосце «Потемкин». Войска, прибывшие в Одессу, не присоединились к восставшим. В ночь на девятнадцатое «Потемкин» поднял якорь. Один, не надеясь на восстание эскадры, преданный изменниками, он потушил огни и пошел в темную ночь. Проблуждав до рассвета, броненосец выбросился на берег Румынии...

Весь день после ухода «Потемкина» из порта вывозили обуглившиеся трупы. Вывозили трупы со слободки Романовки, с Молдаванки, из центра города. Дымился порт. Дымились окраины. По воздуху, не переставая, носились, подобно снежинкам, перья и пух. Во многих окнах застряли пианино, шкафы, комоды.

Ночью, пробравшись тихонько через черный ход, пришел домой Петр. Он что-то взял из мастерской и постучался к отцу.

В столовой собрались Александр Иванович, Марья Ксаверьевна и Лазарька. На столе дымила коптилка.

— Куда теперь? — со вздохом спросил Александр Иванович, заправляя слоистым ногтем фитиль ночника.

— В подполье, папаша...

Мать припала к Петиному плечу.

— Нерешительность. Неверие в собственные силы. Предательство. А ведь у кого сила, как не у нас? У нас сила. У рабочих. У матросов, у солдат. У крестьян. Разве сила у офицерья? У буржуев?

Казалось, Петр сам с собой подводил итоги случившемуся.

— Да, папаша, таковы дела... Отступаем мы временно. Отступаем, чтоб лучше подготовиться. И тогда посмотрим!

— Пошли ж вам бог удачи!

Петр простился со всеми тепло и просто.

— А вас не поймают? — спросил тихо Лазарька.

— Не поймают!

— Ох, боюсь за вас.

— Не бойся! Мы еще с тобой, Лазарька, заживем! И ты тогда лучше поймешь, во имя чего боролись и во имя чего помирали старшие товарищи!

— А что вы сделаете, чтобы вас не поймала полиция?

— Я уже больше не я! Понял?

Это было то же самое, что «перпетуум мобиле»: Лазарька ничего не понял.

Тогда Петр вынул новенький паспорт и раскрыл его возле коптилки. На лице Петра появилась тонкая-претонкая улыбка. Лазарька наклонился: черными густыми чернилами в паспорте было написано — Александр Сергеевич Гребенников...

Осенью шестнадцатого года шло на фронт пополнение. На станциях и в пути, за сотни верст от позиций, вчерашние парубки Херсонской губернии, рабочие Николаева и Одессы перебрасывались прибаутками. Днем в вагонах заливалась гармошка. Близ позиции передали приказ потушить огни, прекратить пение. И стало страшно от необычной тишины.

Выгружались ночью. Пошли в ближайшее село, разбитое немцем. Там, верстах в пяти от передовой, переночевали, перебыли кое-как день, не находя себе места, а с вечерней темнотой пошли на огневую.

Они повстречались накануне боя.

— Ваше благородие! Радузев!

Поручик оглянулся.

— Лазарька?

Обнялись тепло и радостно. Это длилось, впрочем, не более нескольких секунд. Потом одновременно оглянулись: не видел ли их кто-либо, — и прошли к блиндажу. Поручик впереди, рядовой — сзади. В тесном блиндажике, залитом вонючей грязью, Радузев сел на цинковую коробку от патронов и жестом пригласил сесть Лазаря.

— С последним пополнением?

— С последним.

— В какой роте?

— В шестой.

— У меня, значит. Недавно в армии? — взглянув на суконные, без всяких нашивок, погоны, спросил Радузев.

— Скоро два года...

— Как — два?

— Разжаловали из старших унтеров...

— За что?

— За пораженческие настроения...

Радузев посмотрел сощуренными глазами, будто вдаль.

— Я подумал сейчас, как много времени прошло с тех пор... Помнишь: Грушки... экзамены?.. И наши встречи? Ты работал в какой-то мастерской... Потом на заводе Гена... Я в тот год окончил реальное училище...

Поручик уронил голову на руки и сидел так долго, очень долго.

— А что ж это вы в чине поручика? Тоже разжаловали? — осведомился Лазарь.

Радузев поднял голову.

— Ты мне «вы» говоришь?

— И «вы»... И «ваше благородие»...

Лазарь улыбался одними глазами.

— Ну, что, стал инженером, как папаша хотел?

— Стал, Лазарька... Стал. Перед самой войной.

— И на войну взяли?

— Взяли...

— Защищать веру, царя и отечество? Но тогда почему ты в пехоте? Инженер — и в пехоте? В крайнем случае, в артиллерии! С высшим образованием служить в пехоте не полагается!

— Я был в специальных войсках. Но проштрафился...

— Карты?

— Хуже...

— Женщины? Вино?

— Нет. Взял на себя вину одного солдата. Ты, конечно, не поверишь, я знаю: дело политическое. Да, политическое, солдату грозила беда, его поймали с поличным, он был в каком-то военном комитете большевиков: я в этом не разбираюсь. Солдат мне нравился, я любил его. И вот... как видишь... теперь в пехоте. И поручик...

— Романтично!

— Но как осточертело все на этом свете! Ах, Лазарька, Лазарька... Я удивлялся тебе. И дико завидовал... Боже мой... Теперь могу тебе сказать. Ты решал такие трудные задачи... Ты все знал. Перед тобой открывалась светлая дорога... Мне ли равняться с тобой?

— Исповедуешься? Готовишься в этом бою помереть?

— Нет. Так. От души. Я рад, что повстречал тебя. Говорю, не кривя душой.

Разговор прервался.

— Был ли ты в Грушках перед войной? — спросил несколько минут спустя Радузев.

— Нет. С тех пор, как убежал из дому, я не был в Престольном.

— Ты откуда сейчас?

— Из штрафной... До этого — из тюрьмы.

— Сидел?

— Сидел... и лежал... и ходил...

— За что?

— Известно...

— Ты социалист? Революционер?

— Я большевик!

— Большевик! Меньшевик! Я в этом ничего не понимаю. Но я тебе верю. Ты против правды не пойдешь. Скажи же мне, как там, у вас, думают, скоро кончится этот б...?

Радузев отпустил окопное словцо.

— Скоро!

— Что ты сказал?

Лазарь повторил. Радузев как-то просветлел весь и схватил руку Лазаря.

— Если бы ты знал, что подарил мне этим словом...

— А каково солдатам?

— Разве я не вижу? Им еще трудней.

— А все-таки, Сережка, из тебя мог бы выйти человек...

Лазарь сказал это таким тоном, что Радузев встрепенулся.

— Ты думаешь?

— Думаю. Но... у тебя нет пружины. А без пружины человек ничего не стоит.

Радузев уцепился за шинель Лазаря.

— Боже мой, до чего я возненавидел войну!.. И вообще все это...

— Что это?

— Нельзя ценой человеческой крови приобретать ни земель, ни фабрик... Ни даже свободы!

— А ведь приобретаете!

— Я ничего не приобретаю.

— Папаша приобрел! Хватит с вас!

— Нет, мне ничего не надо. Отец умрет, я все раздам нищим.

— Ты-то раздашь, а остальные к своему добру последнюю краюху хлеба вытащат из сумы нищего!

— Против этого во мне все восстает! Зачем столько одному? Что за сумасшествие? Тысячи десятин земли! Десятки фабрик, заводов!

— Это не сумасшествие! Это закон.

— А я восстаю против такого закона! Но один что можешь сделать?

— Чего ж там один! Разве только ты ненавидишь капиталистический строй?

— Снова капиталистический! Социалистический! Это снова борьба, схватка, насилие одних над другими.

— На филантропии, братец ты мой, далеко не поедешь? Христианская проповедь: если имеешь две рубахи, отдай одну неимущему — породила новое зло: моральное растление. Анархическое понятие свободы — блуд! Перед собой будто и честен, и делать ничего не надо. Возмущайся под собственным тепленьким одеялом! И считай себя честненьким человеком!

— Тупик... тупик...

Радузев взялся обеими руками за голову, сдавил ее у висков, будто в приступе острой мигрени.

— Тупик... Да, я вижу... Вот я через несколько часов поведу людей в бой, поведу против личного убеждения в том, что это бессовестно, бесчеловечно. И попробуй не повести? Предположим, я взбунтуюсь. Меня расстреляют. Это не страшно, а результаты? Все равно, людей поведут в бой. Другой поведет, и будет так, как я не хочу! Машина у нас такая, что человек с ней ничего сделать не может. Хоть и машину эту сам же человек создал.

— Так думает человек, висящий в воздухе. Если бы ты стоял на земле, то знал бы, что ты не один, что машина эта не такая уж страшная. Машина эта источена сверху донизу... Ты видел старую мебель, источенную шашелем? Так вот источен царский строй. Капиталистический строй. Язвами своими источен. Но, конечно, он держится еще. Болтовней его не свалишь. Надо действовать!

— Действовать? То-есть бороться? Какая же разница для мирного человека? Для тех, кому ненавистна эта борьба?

— Не притворяйся. В твоих устах детская схоластика, по меньшей мере, странна. Хочешь оправдать свое невмешательство в жизнь? Так делай это без боженьки, без кокетства и рукоблудия. Противно!

Лазарь встал.

— Мне пора. Надо перед боем уснуть хоть часок.

— Побудь немножко. Если я тебя раздражаю, помолчу. Только не уходи.

— Да что сидеть!

— Вот ты вначале сказал, что стоишь за поражение России. Значит, ты хочешь, чтобы нас победила Германия? Ты думаешь, что немецкое хозяйничанье будет лучше?

— Да, я пораженец. Но ты наивно думаешь, что если мы стоим за поражение России, то тем самым стоим за немецкое или какое-либо иное буржуазное хозяйничанье!

— Ничего не понимаю!

В Лазаре заговорил агитатор.

— Если пожелаешь, поймешь! Нам надо вырвать Россию из лап буржуазии любой ценой, хотя бы ценой поражения ее Германией. Смело? Да, смело. Очень смело. Но иного выхода нет. А дальше — большевики поведут Россию по новому пути. Без буржуазии русской и иноземной. Поведут с боями, защищая подлинную свободу народа, его жизнь, его достоинство. Тогда начнется новая эра, от которой будет вестись счет лет: эра весны человечества!

Радузев задумался. На несколько секунд серое лицо его осветилось как бы отблесками далекой зари, — но только на несколько секунд. Потом Радузев погас, остыл, съежился.

— Слова красивые. Дела страшные. Твоя программа не для меня.

— Это не моя программа. Это программа рабочего класса, программа лучшей части интеллигенции.

— Все равно.

— Иначе невозможно навсегда покончить с боями, насилием, нищетой, бесправием. Только таким путем идя, мы создадим жизнь разумную, человеческую, светлую, огражденную от всяких угроз и страхов. Запомни это, Сергей. Ты ведь в душе честный человек, но для нашего времени бездейственной честности недостаточно.

Они расстались, пожав друг другу руку крепко, от души, словно прощались навсегда, хотя могли вместе итти в будущее, которое оба хотели видеть прекрасным.

Перед рассветом началось... Полетели вверх ракетки, фосфористые полосы прочертили небо, задрожала земля. Над головой загудели, сверля пространство русские шестидюймовые и трехдюймовые снаряды.

Немцы ответили тем же. Две немецкие мины лопнули возле самого блиндажика батальонного командира. Посыпалась с бревенчатого наката земля, осунулась дверная коробка.

И затем уже, не прерываясь, вспарывалась земля, распахивалась снарядами. Рвалась ночь огнем, сталью, вздохами.

После плясовой, прибауток жалось сейчас тело к липкой обшивке окопа, сливалось с деревом, землей, глиной, чтобы ничем не выделиться. Еще в ушах тары-бары, плясовое, плач гармошки, еще в живом и неискалеченном теле, в мозгу, в сердце — тыл, запасный полк, деревня или город, невеста или жена, соленые слезы прощанья. И все это будто во сне. А наяву — ветер срывает крыши, гудит, воет жесть и будто на лесопильном заводе сбрасывают с размаху доски.

После артиллерийской подготовки надо поднять людей. Это самое трудное — поднять людей из окопов под огнем противника. Раздается хриплый голос Радузева. Они не слышат. Не хотят слышать. Он знает, что надо вынуть наган, извергнуть самый дикий, чудовищный «мат» — единственное средство в такую минуту. Он смотрит на часы. Еще до назначенного времени пять минут. Пять минут! Какое счастье... Тогда и он жмется к окопу, — самому близкому, родному, что здесь есть.

Холодно, Чертовски холодно. Зубы выбивают сумасшедшую дробь. Но делать нечего. Так завернута спираль. Один в поле не воин. А итти их путем? Нет, это то же самое. И он вспоминает разговор с Лазарем. «Однако, который час? пять — ноль-ноль. Пора!»

Сергей Радузев сбрасывает с себя все вяжущее волю, ненужное, тягучее и разражается отборнейшей бранью. Он стоит посреди окопа. В короткой, туго стянутой шинелишке. Фуражка низко насунута на лоб. В руке наган, на боку болтается планшетка. Все это, впрочем, ни к чему! Надо бежать на остатки проволоки, перепутанной, перекрученной, надо подставить теплое, живое, все ощущающее тело под посвист пуль и визг осколков. Надо самому выйти на бруствер раньше других, смело и гадко усмехнуться ненавистной смерти, выпрямиться — это хорошо действует на солдат — и потом уже перебежками туда, где...

И он выходит. За ним выходят солдаты. Вой, комья земли, горячий воздух хлещет в лицо, остро пахнет кожей и тухлым яйцом. С каждой секундой солдат все больше и больше.

— Вперед! Вперед! — кричит Радузев, хотя знает, что немногие услышат его.

И под деревянную строчку пулеметов пошли первые цепи вперед.

Немцы загоняли свинцом солдат в окопы, и снова из земли выползали живые комочки, подгребали перед собой песок, делали горбики, — выползали другие, — и еще, без конца. И когда выкатилось из-за пригорка солнце, поле было занято русскими солдатами.

На центральном участке перебегал батальон Радузева. Он видел, как отходили немцы, отплевываясь свинцом, чугуном, сталью. Первые окопы уже глотнули солдат, но нужно было продвинуться еще версты с две и обойти лесок справа, откуда немцы теснили ряды и куда перебегали их солдаты, по-верблюжьи горбатые, в касках.

На минуту стихли пулеметы. Радузев поднялся во весь рост, чтобы видели его все, и крикнул:

— Пошли! Пошли! Так вас, перетак! Пошли!

И чем отборнее была брань, тем легче становилось на душе.

Ротные командиры поднимали людей, как поднимают лошадь, бьющуюся коленями о лед.

Побежали.

Лазарь Бляхер выбрался из окопа раньше других и побежал вперед в числе первых, но скоро устал. Сердце, казалось, готово было вырваться из груди. Он кулаком надавил против сердца грудную клетку, словно затыкал рану, и шел медленно, весь мокрый, с трудом дыша горячим воздухом и сплевывая густую пену слюны, которая не отделялась от губ. Над головами беспрерывно рвалась шрапнель, осколки ее с визгом шлепались на землю.

Мимо Лазаря, без всякого строя, бежали солдаты с искаженными от грязи, пота и ненависти лицами. Среди солдат Лазарь увидел Радузева: тот бежал, почти не сгибаясь.

После короткой паузы снова застучали с обеих сторон немецкие пулеметы.

— Проклятие! — крикнул Лазарь и, не отдышавшись, побежал дальше, на сближение с противником. Оставалось еще продвинуться метров триста к тому месту, откуда немцы расстреливали наступающих в упор.

Лазарь понимал, что если в эту тяжелую минуту солдаты не выдержат огня и бросятся назад, немцы без труда сметут их всех пулеметами. Следовало для спасения людей во что бы то ни стало продвинуться и закрепиться у леска.

— Ребятушки! За мной! За мной?

Он призывал солдат, хотя понимал, что немногие могли услышать. Потом снял фуражку и замахал следовавшим за ним солдатам.

Живой пример в бою действует неотразимо. Кое-кто поднялся. Откуда-то появился хорошенький прапорщик, прибывший вместе с Лазарем в батальон. Он прикрыл ладонью лицо и побежал за Лазарем.

«Что если б его в эту минуту видела мать?.. — подумал Лазарь. — И вообще, если бы все матери посмотрели в эту минуту на своих сыновей...»

Поднялось еще немного солдат — впереди и справа. У старого бородатого ротного, бежавшего с десятком молодых солдат, раздавленной клюквой свисала на ниточке мочка уха, — ротный, очевидно, не замечал этого.

В короткой шинелишке, с винтовкой и короткой лопаткой Лазарь бежал к леску, откуда немцы безостановочно стреляли из пулемета. «Заткнуть ему глотку!» — это была мысль, которую он отчетливо сознавал и которая заставляла бежать на огонь, освобождая от страха смерти. В правой руке он сжимал жестяную рукоятку гранаты. Он сам себе поставил задачу: добежать к пулеметному гнезду и забросать его гранатами.

Левее Лазаря ложились снаряды. Удар — и из земли вырастал черный куст. «Пристреливаются подлецы...» Он был почти у цели, когда где-то совсем близко взвыл снаряд. Казалось, летел он только сюда, и некуда было укрыться.

— Ложись! —крикнул Лазарь солдатам и упал. В рот набилось земли. Он сжал челюсти, на зубах захрустел песок.

В эту же минуту что-то взвизгнуло рядом, и хорошенький прапорщик упал под черный куст.

Выплевывая землю и отряхиваясь, оглушенный взрывом, Лазарь увидел прапорщика. Лежал он как-то не по-живому, с подвернутыми под спину руками, и не шевелился.

«Вот и все...» — подумал Лазарь.

Когда пули дождевыми каплями зашлепали по листьям, опушку леса огибала шестая рота. Лазарь добежал до пулеметного гнезда немцев, весь мокрый, с горошинами пота на лице, и одну за другой бросил две ручные гранаты. Потом вскочил в пулеметное гнездо и вытащил пулемет на бруствер. В прицельной прорези он увидал, как немецкий офицер поднимал солдат в контратаку. Лазарь потянул за ленту, ее заело. «Так вот почему они не расстреляли меня, когда я бежал на гнездо». Он немного повозился, пока не устранил задержку и залег. В прорези прицела отчетливо увидел немцев. Офицер, стреляя из пистолета в своих, уже поднял солдат. Острое чувство ненависти обожгло Лазаря, когда он наводил пулемет. Он надавил большими пальцами на сетчатую гашетку пулемета.

Гильза одна за другой отлетели в сторону, вокруг пулемета образовалось облачко. Лазарь сек своим огнем немцев, пока те не схлынули.

— Брататься не хотели? Не хотели?

— Молодец! — крикнул подбежавший Радузев. — Молодчина!

Радузев побежал дальше, рассчитывая отрезать немцев и захватить их в плен, а Лазарь втащил пулемет на пригорок. Колени его неприятно холодила грязь, просочившаяся через брюки. Он продел новую ленту. Но вдруг совсем некстати и как-то нелепо осколок ударил его по ноге. Было такое ощущение, будто ударили палкой. Он упал, уткнувшись лицом в кочку, поросшую колючей травой, но не почувствовал даже укола, хотя щеки и лоб и подбородок были изрезаны будто бритвой.

Поезд шел мучительно долго, задерживаясь на каждой станции, перегруженный доотказа, почти с удвоенным количеством вагонов: их прицепляли сами солдаты на каждой узловой станции, угрожая железнодорожному начальству револьверами, винтовками, «бутылками» и «лимонками».

На третьей полке, под потолком, лежал обросший густой шерстью солдат в одежде военнопленного. Он молчал всю дорогу, а ехали вторую неделю от границы.

— Сумной ты больно, землячок! — сказал солдат, занявший соседнее место на последней узловой станции. — Поглядываю на тебя. И самому сумно становится.

— Чему радоваться?

— Домой, што ль, не вертаешься?

— Вертаюсь...

— Ну и то-то! Земельку отхватишь! Хозяйство заведешь. Откуда сам?

— Из Престольного.

— Из Престольного? Вот здорово! Так мы с тобой, значит, с одних мест. Троянды знаешь? Против Грушек?

— Знаю...

— Сам, значит, из мастеровых?

— Из мастеровых.

— В земельке потребы не маешь?

— Не маю...

— Што ж, революция каждому по его потребности: кому землю, кому восемь часов.

Военнопленный не поддерживал разговора. Ежась от холода, он натягивал до подбородка шинель и закрывал бесцветные глаза.

— Спишь? А то, може, хворый? — не отставал сосед, притрагиваясь рукой к шинели военнопленного.

Тот приоткрыл глаза и накалывался на чужой любопытствующий взгляд.

— Застудило...

— Откуда едешь?

«И все ему надо...»

— Откуда едешь, спрашиваю?

— Не видишь?

Сосед приподнялся, засветил зажигалку и злыми глазами обшарил башмаки, торчавшие из-под шинели, крутые немецкие обмотки, рукав с коричневой полоской...

— Пленный! Чего ж сразу не признался?

В голосе соседа прозвучало что-то сочувствующее.

— В каком лагере находился?

— В Регенсбурге...

— Бавария! — грохнул солдат и вскочил. Он стукнулся головой об потолок и, выругавшись, ухватился за ушибленное место.

— Регенсбург! Я сам оттуда, браток! Ну-ну, давай! Рассказывай, как попал в плен, когда. В каком бараке жил?

Первый военнопленный шире раскрыл глаза, а второй заметил в них испуг.

— Вот чудово! А я все хожу да хожу, а землячка не приметил! Регенсбург! Там эта сволочь комендант фон-Чаммер! Потом его забрали. Когда попал в плен?

— В конце шестнадцатого...

— Значит, мало натерпелся. А я, браток, с мая пятнадцатого... Вспомнишь, и... В каком полку служил?

— Стой!.. Не утечешь! Держи его!..

Крики и ругань ворвались в вагон. Все, кто лежал на полках, свесили головы. Убегавшего схватили. Это был широкий, в косую сажень, человек, в засаленном ватнике и порванных ватных штанах.

— Документы, видать, проверяют, — сказал сосед. — Офицера схватили. Не иначе. Переоделся, подлюка, в солдатское, да рожа выдала! Нет, браток, шалишь! К стенке станешь!

— Под солдата обрядился, думал — не узнаем! — сказал низкорослый солдат, помогавший ловить офицера.

Арестованного повели под конвоем к выходу, а оттуда на разъезд.

— Откормился, паразит, на нашей кровушке! Да я бы его сам пристукнул! — сказал сосед. — Ишь, смываться задумал!

Но первый военнопленный уже глядел в потолок, не обращая ни на что внимания.

— Ненавижу офицерье! — сказал низкорослый солдат, вернувшись в вагон, когда пойманного доставили к коменданту разъезда. — И сколько они поизмывались над нашим братом!

— И не говори!

В купе вошел патруль.

— Предъявляй документы!

Заросший волосами военнопленный засуетился. Когда подошли к полке, он протянул бумажку. Старший караула — у него была широкая красная повязка на руке — посмотрел военнопленному в лицо.

— Василий Сивошапка? — прочел в документе.

— Сивошапка!

— Пленный?

— Пленный.

— Может, офицер?

— Младший унтер. Там написано...

— Куда едешь?

— На родину.

— Что везешь?

— Белья пару да вшей отару!

В вагоне раздался смех.

— Получай!

— Скоро поедем? — спросил Сивошапка.

— Скоро. А ты кто? — обратился старший патруля к соседу Сивошапки.

Тот спокойно расстегнул прореху брюк и полез за документами.

— Так что Беспалько Иван. Еду в Троянды. На свое господарство. Пленный.

— Получай!

Пока Беспалько засовывал через прореху документы, Сивошапка уже успел натянуть на голову шинель.

— Спишь? Спишь? — спросил Беспалько земляка. — И чего это с ним, а? — обратился он к солдатам. — Только документы предъявлял и уже дрыхнет!

Солдаты подняли головы к верхней полке.

— Хворь бывает такая! — сказал кто-то.

— Всякая у людей хворь бывает... — заметил солдат, стоявший у окна, — он помогал ловить переодетого офицера.

Патруль двинулся дальше.

— Человека разве сразу поймешь? Хитрее человека нет зверя!

Сивошапка не шевельнулся. Но лежал он, как на углях. Часа через полтора поезд тронулся. «Еще сутки томиться, — и это в лучшем случае... — подумал Сивошапка, лежа под шинелью и слыша все, что говорилось в вагоне. — Хоть бы скорее кончилась пытка...»

Поезд пошел, нигде не задерживаясь, — бойко, как отдохнувшая лошадь. Станции мелькали одна за другой. На коротких остановках толпы солдат осаждали состав: они пролезали в двери, в окна, цеплялись на подножки, на буфера, на крышу, прокладывая себе дорогу винтовками и бранью. Под ругань, выстрелы поезд срывался с места, солдаты продолжали цепляться на ходу, забрасывая вещи и все убыстряя шаги, пока им не протягивали рук.

На конечную станцию поезд пришел ночью. Вагон остановился против вокзального здания, на пол лег луч света от фонаря. Со всех полок свесились ноги в сапогах, ботинках, опорках. Несмотря на белую полосу света, в вагоне было сумеречно. Солдаты, собирая пожитки, чиркали спичками. Многие были в пути по нескольку недель, обжились, кое-что достали для жен и детишек, терпеливо ожидали встречи. Но на конечной станции терпение лопнуло: сбились в проходе, и никто не хотел уступить другому дороги.

— Товарищи, подвиньтесь немного! Все равно разом не выйдем! — убеждал чей-то голос.

— Небось, сам не подвинешься!

— Народец!

— Ломи, душа вон!

— Ой, задавили! Дыху нет...

— На фронте не задавили, так дома у себя задавят...

— Такого, как ты, задавишь!..

Нажали. Взлохмаченный солдат с разорванным пополам козырьком принялся расшвыривать стоявших солдат. Никто не сопротивлялся, никто не протестовал. Пробка протолкнулась. Стали вытаскиваться, переворачиваясь по нескольку раз, пока не касались ногами земли.

Сивошапка посмотрел вниз. С полок сбрасывали вещи. Кто-то зацепился рукавом шинели за крюк, и по вагону раздался треск... У кого-то упружисто лопнул ремень, на котором через плечо висел сундучок. Кладь ударила по ноге стоявшего сзади него солдата. Минут через десять в вагоне стало свободнее.

«Пора!»

С полки еще раз свесилось заросшее до бровей лицо Сивошапки. Держась за поручни, сошел Беспалько. Свет падал прямо на него, и Сивошапка увидел своего соседа во весь рост. Иван был в дырявой шинелишке, в обмотках, сползших на худые ботинки, — сухой, жесткий человек, лицо которого, видно, редко оживляла улыбка. Постояв с минуту, он нахлобучил потертую шапку. С одной стороны ее не было крючка, бок шапки наседал на ухо.

Потом он снял сундучок, украшенный жестяными узорами, вырезанными из консервных коробок, взвалил кладь на плечо и кивнул Сивошапке, как если б они об этом уже давно договорились:

— Пошли!

Сивошапка заметил, что его земляк из Троянд говорил то по-украински, то по-русски. Когда вышли из вагона, увидали толпу, теснившуюся на перроне. Образовалось два течения: приехавшие протискивались в зал, а солдаты, уезжавшие из города, пробирались навстречу.

Беспалько шел впереди, обмотки его сползли на землю. Кто-то наступил. Иван зло огрызнулся. Сивошапка, слегка прихрамывая, плелся поодаль. Их разделила толпа, и они потеряли друг друга.

«Слава богу!..» — подумал Сивошапка, оглянувшись по сторонам. В зале висели круглые часы: половина третьего. Сивошапка знал, что из зала можно было пройти только через один ход, — ничего иного делать не оставалось, и он пошел вместе с другими.

На крыльце сидел Иван Беспалько и оглядывал каждого выходившего.

— Долго ты задержался, землячок! — сказал он неприветливо.

Сивошапка растерялся.

— Вот и приехали...

Беспалько попытался улыбнуться; глаза его были холодные и злые, будто пересаженные с другого лица.

— Теперь куды?

— Побреду...

— Где живешь? Показывай! Мне все одно некуда податься. Ранком, может, кто с наших приедет на базар. Подвезет.

Сивошапка замялся.

— Куда с тобой? Сам иду... не знаю, где буду...

— Эх, товарищ! А еще в одном лагере вшей кормили...

— Три года дома не был... Может, не примут... Другой, может, кто на моем месте...

Беспалько так посмотрел, что у Сивошапки волосы зашевелились на затылке. Он быстро сошел с крыльца и затерялся в темноте...

Отойдя шагов двадцать, Сивошапка оглянулся: вокзал был освещен, оттуда все еще шли люди, но своего соседа он не заметил. Тогда он бросился в переулок, передохнул и пошел колесить по окраинам, запутывая следы. Перед рассветом потемнело, небо закрылось тучами, и военнопленный пошел спокойнее, хотя и прислушивался к каждому подозрительному шороху.

«Отстал... Не найдет...»

Он бродил до тех пор, пока не притомился. После душного вагона, проверки документов, махорки, расспросов он впервые вздохнул с облегчением. Боковыми улицами пробрался к пригороду, утопавшему в грушевых садах, и вышел к последней усадьбе, со стороны реки.

«Что бы там ни было, хорошо, что дорога позади. А дальше?»

Он задумался.

«Дальше?».

Сердце упало в пустоту.

Он перелез через забор и пошел по аллее. Некогда блестевший никелированный звонок «Прошу повернуть» поржавел. Военнопленный взялся за головку — она без сопротивления повернулась, не издав ни звука. Он постоял, прислушался к тому, что было в доме, потом прижался к переплету рамы, рядом с парадной дверью. В прихожей стояла корзина, на вешалке висело демисезонное отцовское пальто; две банки с фруктами занимали подоконник.

Он прошел в конец веранды и постучал в окно.

Никто не ответил.

Постучал сильнее.

В доме засветился огонь. Кто-то в одном белье приблизился к окну.

— Откройте, Игнатий! Это я... я...

Фигура метнулась из комнаты.

— Сергей Владимирович!.. Дорогой наш...

К плечу припала седая голова.

Радузев вошел. В коридоре пахло знакомым, давним; все здесь было нужным, связанным то с одним, то с другим воспоминанием.

— Как отец?

Радузев сбросил на пол ранец. Игнатий поднял и положил на корзину.

— Нет, нет! Не клади! Нужно вынести... Тут вшей не сосчитать... Заграничные...

Игнатий покачал головой. И только теперь заметил, что молодой барин был в старой шинели, в ватных брюках, распоротых впереди, в разбитых рыжих ботинках.

— Сергей Владимирович...

— Чепуха! Оброс немного... Как наши?

— Здоровы, благодарение богу. От уж не ждали... А вчера папаша на карты бросали, и ничего не выходило...

В столовой Игнатий зажег керосиновую лампу под большим абажуром из цветных стекляшек. И здесь все было, как давно. Радузев сел в кресло. И как только сел, в один миг ушли силы, поддерживавшие всю дорогу. Он прижался к мягкой обивке.

— Кто тут? Кто это? — раздался из спальни встревоженный голос; в столовую вошел старик со всклокоченной шевелюрой.

— Папа!

— Сереженька!..

На минуту все погасло...

Когда схлынуло первое чувство, они отдалились друг от друга и, не выпуская рук, смотрели в глаза, потом снова обнялись.

— Представь, не спалось. Слышу голоса... Думаю, что ж это такое?

Старик был в длинной рубахе, на обнаженной груди вились знакомые с детства колечки волос. У отца голос поминутно срывался, хотя ему хотелось показать, что он держится отлично.

— Но на кого ты похож! Посмотрись в зеркало... Ха-ха-ха! Солдафонище рязанское!

Радузев посмотрел на себя в зеркало. «Да... зарос. Бородища... И лицо...»

— Ты почему в немецких обмотках? В куртке военнопленного?

— Долго рассказывать!

— Неужто в плен попал?

— Случилась такая глупость... Зарвались мы в одной атаке. И, знаешь, когда? В конце шестнадцатого, почти перед самым концом войны. Глупо! И противно. И ко всему ранило в ногу. Гноится без конца...

— О, и у нас не легче... Что творится... боже мой! Арестовывают помещиков! Убивают... До чего довели Россию...

Радузев посмотрел на свои руки — грязные, сбитые, с черной замазкой под ногтями.

— Прости, папа, пойду, ополоснусь с дороги.

— Иди, иди! А утром пойдем в баню. Баня еще работает, а остальное закрылось.

Радузев прошел в ванную.

— Так у вас уже трогают? — тихо спросил Радузев Игнатия.

— И не говорите! Трясемся каждый день... У помещиков землю отбирают... скот... Садов пока не трогают. Только люди говорят, что тронут... И дома отберут... Что будем делать?

Умывшись и переодевшись, Радузев пил чай из своей любимой чашки, потом бродил по комнатам, вспоминая все, чего никогда бы не припомнил, не будь здесь. В гостиной погладил рояль, перелистал ноты. На крышке стоял портрет. Радузев взял его и, став у окна, отстранил занавес.

Небо прояснилось; наступал тот мягкий ранний час, когда на дворе уже светло, а в комнатах еще сумерки. В такое время у человека и душа и мысли чище.

«Неужто это я? До чего похож... И в то же время совсем другое лицо...» — думал Радузев, глядя на портрет реалиста последнего класса.

Он смотрел в зеркало, разглядывал усталое, изможденное лицо с нездоровой кожей, заросшее до бровей густыми волосами, свою плоскую, вытянутую, некрасивой формы голову. Потом пошел в столовую, в отцовский кабинет, в спальню, в свою комнату. Отец с Игнатием плелись позади. Они что-то говорили, чего он не мог понять. В своей комнате он сел в кресло. Нужно было что-то сообщить отцу, но вдруг спазма сковала челюсти, глаза закрылись, и он, откинув голову, захрапел на глазах у стариков.

Отец зашикал на Игнатия и на цыпочках попятился из комнаты — маленький, в халате, накинутом прямо на голое тело, а за ним на цыпочках вышел Игнатий, размахивая руками, чтоб удержаться на носках.

Собственно, с этим домом, садом, со всем семейным укладом Радузев был тесно связан только до поступления в реальное училище. Потом он стал редким гостем.

И вот он свободен! Свободен от всяких обязанностей! От войны! От смерти! Наконец-то он может делать, что хочет сам, никому в угоду!

Осень. Начало ноября.

Он обходит сад, большой, старый, казавшийся лесом. Сад, в котором боялся заблудиться... Сад был велик, запущен, но, конечно, в нем нельзя было заблудиться... Он обходил таинственные места, силясь вспомнить и воспринять их детским сознанием. Вот забор, круто спадавший к оврагу. Он еле стоит, и если бы не новые подпорки, забору давно лежать на земле; сад слился бы с лугом, принадлежащим крестьянам села Троянды, — поемным, расшитым петлями реки. Забор стоял подгнивший, мокрый, в зеленых пятнышках лишайника, в плюшевой оторочке мха. В овраге росло много одуванчиков. Сейчас лежала блеклая трава, сбитая дождем, туго завернутая ветром. Кажется, здесь где-то, очень давно, Игнатий закопал бешеную собаку... Под этим деревом мальчишкой он любил лежать в жаркий день и смотреть на тень от листьев. Просвеченная солнцем, она казалась простреленной дробью. В детстве все казалось большим и загадочным: веранда, овраг, пруд, колодец, старый сад. Ветвистые деревья сгибались под плодами. Он силился распознать породу каждого. Напрасно. В памяти сохранились только названия: «антоновка», «шафранка», «цыганочка», «белый налив», «бабушкино», «добрый крестьянин», «анис», «коричное ананасное», «титовка»... Да, он помнит, как яблоки свисали с каждой ветки и узловатые подпорки гнулись от плодов. Здесь он обычно лежал после завтрака и, не двигаясь, смотрел, как по земле, нагретой солнцем, прыгали друг через друга солнечные зайчики. Он срывал одуванчик и сдувал пушок. Обнажалась лысая голова, истыканная булавочными уколами. В детстве, когда он глядел на полотно веранды, ему казалось, что это каравелла... Он хотел быть пиратом и уплыть куда-то далеко...

Вот здесь стоял шалаш. Игнатий любил спать, уткнувшись носом в рукав сермяги. Бойкая муха со стальным брюшком деловито обследовала царапину за ухом Игнатия, но старик не слышал... Над головой Игнатия — пистонка.

Все прошло... И все это ни к чему... Ненужная капля горечи.

Если пересечь сад и выйти к дороге, найдешь колодец. Забор у дороги более нов: на нем нет ни плюшевого мха, ни пятнышек лишайника; доски скреплены поперечными жердями. Взобраться на забор легко. Колодец заброшен. Толстые бревна перекрывают сруб — их положили вместо досок после того случая... Нужно очень низко наклониться, почти лечь, чтобы заглянуть вниз...

— Да... Он все-таки глубок... даже теперь! Только воды нет. Вероятно, и тогда воды было не больше, чем по пояс... Теперь в колодце водятся гадюки... Целое гнездо, сказал Игнатий. Так ли это?

Через забитую калитку перелезть совсем нетрудно. Он на несколько минут задерживается, увидев желтую, в точечках, куколку: она откинулась навзничь и засохла еще весной. В досках дыры, оттуда торчат головки жучков с веерными усиками.

Дорога. Невдалеке — кузница. Двери раскрыты настежь. Легкий голубой дымок пробивается сквозь крышу. Мягкий звон плывет по воздуху.

В кузнице, как всегда, сумеречно. Среди желтого кирпича теплится такого же цвета огонек... Остроглазый подросток, стоя спиной к горну, мерно покачивает деревянный рычаг, слегка сгибаясь в такт. Из узкого отверстия вырывается, шумя, воздух. Кажется, что кто-то притаился за кирпичами и дует оттуда, прижав губы к отверстию горна.

— Здравствуйте! — говорит Радузев, снимая инженерскую фуражку.

— Здравствуйте! — вежливо отвечает старик Бляхер.

«Как он сильно подался... И потом... Он был когда-то гораздо-гораздо выше ростом...»

Кузнец не узнает посетителя и продолжает работать, изменив только положение: спиной к человеку стоять невежливо.

— Я друг детства вашего Лазарьки! Сережка... Помните?

— Ах, господи! — спохватывается старик и вытирает о прожженный мешок руки. — Почему же вы сразу не сказали? Ах, господи! Боречка, дай гражданину Радузеву стульчик. Боже мой, почему же вы никогда к нам не зайдете? Давно вы приехали?

Подросток выпускает цепочку, рычаг поднимается кверху и, стукнувшись о перекладину, останавливается. Кузнечный мех становится большим, как контрабас. Шум в горне утихает. Огонек из белого становится желтым, потом вишневым, серым. Боречка несет испачканный углем табурет и на ходу обтирает о свои штаны.

— Спасибо! — говорит Радузев садясь.

— Ах, почему же вы сразу не сказали! — не унимается старик. — Ну, как же... как же... Гражданин Радузев!

— А Лазарька не приезжал?

Старик тускнеет. Отвечает он не сразу.

— У других дети, как дети... А нам господь послал Лазарьку...

Старик сморкается и бьет молотком по наковальне, не замечая того, что делает.

— Мы встретились с ним в конце шестнадцатого года на позиции, перед самым боем. Он храбрый воин!

— Ох, я знаю... Одно несчастье! Его, извините меня, царское правительство садит в тюрьму, а он лезет на немцев! Нет, вы только подумайте, что это за ребенок: один лезет на немцев и отнимает у них пулемет! Нет, если бы только видели эту картинку! Один на немцев и отнимает пулемет! Мне писали совсем чужие люди, им незачем выдумывать! И ему дали за это георгиевский крест! Вы понимаете: георгиевский крест!

— Где же теперь он?

— У других дети, как дети... Но этот разве напишет хоть слово? Что ему отец и больная старуха мать? Он был ранен, лежал в госпитале в Петрограде, и об этом писали чужие люди. Разве Лазарька напишет родителям?

— Когда он приедет, передайте ему привет! Обязательно передайте! — говорит Радузев. — До свидания!

— Будьте здоровы, гражданин Радузев! Кланяйтесь папаше! Заходите, пожалуйста!

В горне снова поднимается вьюга. Радузев отходит на несколько шагов и оглядывается. «Когда все это было?»

— Боречка, возьми молоточек! — доносится из кузницы голос старика Бляхера. — Боречка, разве так бьют? Ты можешь отбить пальцы папе! Кто станет кормить детей?

Нет. Больше ничего не надо. Не к этой ли тишине он стремился столько лет? Завод, инженерство, — все это не то... Война. Неужели она когда-нибудь повторится?

Дни бежали быстро, и он не заметил, как наступил конец ноября. Отголоски лета были в цвете неба, в запахе засохших трав, в полуденном тепле.

Он шел в комнаты. Здесь лежали сумеречные тени от цветов в больших крашеных кадках, от занавесей. Он поворачивал в дверях ключ, ложился на диван.

«Ничего. Больше ничего не надо. Фронт. Война. Люди, бегущие под пулеметную строчку. Плен. Бараки... Вши... Человечество больше этого не допустит».

Он перелистывал альбомы, книжки стихов, нотные тетрадки, сидел по нескольку часов за роялем.

Однажды ночью на веранду пришли солдаты.

— Открывай!

Игнатий из окна увидел вооруженную группу людей и бросился к молодому Радузеву.

— Сергей Владимирович! Пришли...

— Кто?

— С ружьями...

Радузев сел на постели. Потом встал, накинул инженерское пальто и вышел. Игнатий зажег свет.

— Открывай!

Радузев сбросил крюк и повернул ключ. Дверь осталась на цепочке.

— Что вам надо?

— Открывай! — выкрикнули несколько голосов и, прежде чем он успел сбросить цепочку, дверь рванули. Цепочка лопнула.

— Сопротивляться?

Радузева оттеснили в коридор. Стало темно. Запахло знакомым: хлебом, кожей, потом.

— Что вам надо?

Несколько человек прошло в столовую, остальные задержались в коридоре и на веранде.

— Мы от партизанского отряда. Боремся за советскую власть, против панской Центральной рады. Предлагается сдать имеющееся оружие. По революционному закону мы должны произвести обыск.

Говорил низенький плотный солдат, перекрещенный пулеметными лентами. Папаха была велика, сидела низко, он то и дело сбивал ее назад, открывая густые брови. Солдаты разошлись по комнатам.

В столовую вошел старик Радузев в своей длинной ночной рубахе; лицо его исказил страх.

— Оружие я сейчас соберу! — сказал молодой Радузев и вышел.

За ним пошли двое.

Он вынул из стола браунинг, снял со стены охотничье ружье.

— Больше у меня ничего нет.

— Офицер? — строго спросил солдат в длинной кавалерийской шинели.

— Офицер. Да, вот еще есть сабля. Надо?

Радузев просунул руку за шкаф и достал шашку с анненским темпляком. Солдаты заглянули за стол, за шкаф, но ничего не тронули. Собрались в столовой.

— За садом? — спросил старик надрывным голосом. — За моим садом? А вы его садили? Смотрели за ним?

Должно быть, слова эти приготовлены были давно. Радузеву стало очень стыдно за отца.

— Папа... прошу тебя... Не надо...

— Он садил сад. Ты слышишь?.. — усмехнулся солдат в широкой папахе.

— Мой сад! Мой! Не отдам!

— Папа! Как не стыдно!..

— Да что с ним разговаривать! Больше оружия нет?

— Нет, — сказал Радузев. — Это все.

— А с садом, — сказал солдат в папахе, — вопрос другой. В России давно земельная собственность перешла к трудовому народу. На Украине задержала Центральная рада. Но об этом все равно будет декрет. Кто с совестью, может сейчас передать обществу землю, не дожидаясь.

— Хорошо! — сказал Радузев, почувствовав, как что-то надорвалось у сердца...

И потом уже чаще, днем и ночью, приходили группами и целым отрядом, что-то требовали, искали, и Радузев с холодной пустотой в груди на все соглашался, лишь бы они скорее ушли и лишь бы отец не визжал неприятным голосом, которым возбуждал у всех злость.

— Нет, он доведет нас до беды! — как бы ища сочувствия у Игнатия, сказал ему Радузев после одного посещения дома группою озлобленных солдат. — И зачем я сюда приехал?

В Престольном настойчиво ходили слухи, что крестьяне поднялись против Центральной рады. В соседних уездах горели имения...

В конце декабря, утром, раздался орудийный выстрел. За ним вскоре последовал второй; потом началась частая стрельба. По дороге на запад отступали войска Центральной рады. Знакомые шрапнельные облачка разбросались в небе и долго не таяли. Трещала ружейная стрельба, противным присвистом прошивали пули воздух. Отряды рассыпались по лугу общества Троянд, на пригорке Грушек и возле кузницы.

И вдруг на улицах Престольного появилась Красная гвардия...

Застучали пулеметы с двух сторон, полетели снаряды; все поле покрылось черными кустами взрывов.

Войска рады бросились бежать...

«Вот оно... снова... пришло», — подумал Радузев, привычно оседая на землю, когда слишком близко проносился снаряд.

К вечеру город был занят. Установилась советская власть. Стало известно, что образовано украинское советское правительство.

Старик Радузев заметался по комнатам.

— Все пропало! Сад! Мой сад...

— Да ты успокойся. Ну, был сад, — и нет сада. Ничего нет вечного.

Старик остановился и посмотрел, как на сумасшедшего.

— И это говорит мой сын? Офицер? Отказались от Христа! От веры... Сын помогает большевикам грабить отца... Конец света наступает...

«Надо бежать... Бежать... куда глаза глядят, — думал Радузев. — Пусть делают, что хотят. Я не вмешиваюсь...»

Ревком объявил декрет о земле, о восьмичасовом рабочем дне, о национализации банков.

Декабрь все еще стоял по-осеннему ясный, и небо было прозрачно, и голубая дымка обнимала деревья.

Вскоре в усадьбу пришло несколько крестьян.

— Мы, значит, из Троянд. Нам отрезан сад. По декрету власти. Мы за садом пришли, — сказал благообразный старик молодому Радузеву.

— Я знаю...

Посланцы от общества пошли по дорожке к забору. Солдат в шинели военнопленного мягко вышиб обухом топора подпорку. От второй выбитой подпорки забор накренился. Солдат деловито шел дальше. Еще один удар, — и вышиблена третья подпорка. Крякнув на ржавых гвоздях, забор лег. Это была только первая «секция» забора. За первой легла вторая, затем третья. Сад соединился с лугом.

К этому времени прибежал опоздавший старик.

— Опомнитесь! Что вы делаете! Среди бела дня... Караул! Грабят!

Крестьяне остановились. Радузев бросился к отцу. И вдруг, налившись кровью, взвизгнул:

— Замолчать!

Это подействовало. Старик сразу осунулся и стих.

— Отведите его! — сказал кому-то весь бледный Радузев.

— Да разве их отведешь? — с улыбкой ответила девушка.

Но она все-таки взяла старика за руку и как-то смешно потащила за собой, словно бодливую корову.

— И что это за человек! Никакого тебе понятия не имеет! — заметил солдат, выбивавший подпорки, и посмотрел Радузеву в лицо.

И вдруг оба отшатнулись...

Наступила мучительная тишина.

— Офицер! Братцы! Шпиен!..

Несколько человек схватило Радузева за руки.

— Бей его! Бей смертным боем! — крикнул Беспалько, перекосившись от злобы. — Это он утек от меня! Вместе ехали... Офицер!..

Беспалько замахнулся топором, которым только что вышибал подпорки, но дед схватил его за рукав.

— Стой! Разобраться надо!

— Подлюка! Гад! Упрятался под нашу шинель солдатскую! Пленный! Ах ты скотина! А я смотрю: будто рожа знакомая...

И солдат, вырвавшись, размахнулся топором.

«Конец...» — больше не было ни одной мысли.

— Не дам! — закричал дед. — Против закона!

Солдата остановили.

— Не имеешь права! Советская власть пусть разберет!

Солдата отвели в сторону, отобрали топор.

— Ежели и впрямь шпиен, доставим, куда следует. А так нельзя!

Человек пять крестьян отделилось от общества и повело Радузева в город.

«Вот дом. Веранда. Дорога. Кузница...»

Радузев шел среди крестьян и думал, что все это — последнее, с чем он уходит от жизни.

«Но какие тяжелые глаза у Беспалько... И что я ему сделал?»

Радузева доставили в комендатуру. Его опросили. В конце допроса вошел в комнату военный. Радузев тускло посмотрел.

«Но что это? Неужели я ошибаюсь?»

— Товарищ Бляхер... — тихо сказал Радузев, проверяя себя. А сердце уже билось радостно, радостно...

На него посмотрели.

— Что вам угодно? — Лазарь был сух. — Какими судьбами?

Радузев рассказал.

— Мои предсказания начинают сбываться!

Лазарь отдал какое-то распоряжение и, не глядя на Радузева, сказал охране:

— Проведите его ко мне!

— Товарищ комендант! Это офицер! Ехал я с ним вместе. Шпиен! Бить его надо смертным боем. Под солдата подделывался! — заявил с негодованием Иван Беспалько, выступив вперед.

Лазарь посмотрел на него в упор и спокойно сказал:

— Разберемся! Можете итти!

Крестьяне вышли. Последним вышел Беспалько, недовольный оборотом дела.

Радузева ввели в комнату, находившуюся в глубине дома.

— Садитесь!

Лазарь показал на стул; сам он обошел стол и сел напротив. Прошло несколько минут. Лазарь молча рассматривал арестованного; лицо его при этом отражало самые противоречивые чувства.

— Поистине, судьба благоволит к вам! — сказал он. — Вероятно, она все еще на что-то надеется...

Радузев не ответил.

— Вы служили Центральной раде?

— Нет.

— Вы боролись против Красной гвардии или красных партизан?

— Нет.

— Курите!

Лазарь протянул папиросы. Радузев взял, хотя свои лежали в портсигаре: захотелось покурить то, что курил Лазарь.

— Вот видите, вы не служили белой власти, а могли тяжко ответить за других. Сейчас, сами понимаете, время серьезное. Мягкость может только погубить молодую республику. Мы этого не допустим. После долгого похода мы пришли наконец к цели. И будем строить новый мир. Мешать — никому не позволим. Мы протягиваем руки честным людям и зовем их с собой на подвиг, на новый подвиг! Но борьба имеет свою логику: кто не с нами, тот против нас! Вы сделали, наконец, выводы из своего поведения?

Радузев молчал. Лазарь поднялся и, сделав несколько шагов по комнате, остановился против Радузева.

— Послушай, Сережка! Нас снова свел случай. Мне жаль тебя. Я знаю твои выкрутасы, но другие не знают и не обязаны знать. Тебе может быть худо. Честное слово. Говори со всей откровенностью. В наше время нельзя сидеть между двух стульев!

— Что же мне делать? — с отчаянием спросил Радузев.

— Мне кажется, ты еще мог бы пригодиться нам. Человек с образованием.

Лазарь задумался.

— Вот что: я могу взять на себя ответственность. Большую ответственность. Доверяю тебе. Переходи к нам. Переходи ко мне. В штаб.

Радузев растерялся.

— Не каждого взял бы к себе. Сам понимаешь! Ты — из буржуйского рода... И так далее.

— Снова воевать? Я едва дождался конца германской войны!

— Так ведь война не кончилась! О каком ты говоришь конце?

— Жизнь не может так продолжаться... Убивать... убивать... Против этого все восстанут...

— Нет... Ты, я вижу, учился не в реальном училище, а в каком-то и д е а л ь н о м... Идеалистическом! Архиидеалистическом! Ничего не выйдет. Рано или поздно придется ответить — с кем ты! Так сложилась жизнь. Стоящих п о с р е д и  нет!

— Если бы все отказались от бойни, не было бы войны!

Лазарь с сожалением посмотрел на Радузева.

— Короче: ты отказываешься от моего предложения? Не хочешь служить в Красной гвардии?

— Я отказываюсь вообще служить кому-либо. Я хочу быть самим собой, а не игрушкой в чьих-то руках. Я сам себе господин. Что хочу, то и буду делать. Захочу голодать, буду голодать. Захочу жить в лесу или в горах, или в шалаше, — и прошу не мешать мне, как я другим мешать ни в чем не собираюсь.

— А!.. Ну, что же. Как хочешь. Насиловать не станем. Я исполнил свой долг. Как друг детства... и человек...

Они помолчали.

— Тебе ничего не надо? Ничего не просишь? — спросил Лазарь, давая понять, что разговор кончился.

Радузев подумал.

— Нет.

— Может быть, твоему отцу что-либо надо?

Радузев вспомнил отца, его истерические выкрики и вздрогнул.

— Нет! Нет! Ему ничего не нужно!

Лазарь склонился над столом и написал несколько строк на клочке бумажки.

— Вот пропуск. Вы свободны.

Радузев встал и хотел пожать руку, но Лазарь отвернулся к окну.

Остальное время не принесло ничего нового. Радузев лежал на кушетке и рассматривал альбомы открыток. Они заменили книгу, музыку, блуждание по аллеям сада, в котором ходил сторож земельного общества села Троянды и резвились детишки. Забор крестьяне перенесли почти к самому дому.

Новое началось в феврале восемнадцатого...

Была тревога, были знакомые ватные облачка в небе, пулеметное клеканье, короткие оттяжки выстрелов из трехлинеек. В город вошли германские войска, призванные Центральной радой.

На площади, на телеграфных столбах и на заборах появились желтые бумажки:

Приказ по гарнизону города Престольного № 1

10 марта 1918 года

1. Всем офицерам, врачам, чиновникам и солдатам гарнизона города Престольного немедленно надеть свою прежнюю форму и погоны, чтобы видны были на каждом его часть, звание или чин.

2. В городе и округе должен быть полный порядок, а всякие эксцессы будут ликвидированы со всей строгостью военных законов.

3. За каждого убитого или раненого немецкого солдата будут немедленно расстреляны первые попавшиеся десять русских солдат или жителей.

4. Разгром продовольственных складов и цейхгаузов, всякое уничтожение или порча казенного имущества несут за собой для виновных немедленную смертную казнь.

фон-Чаммер, майор, комендант.

А в апреле был вывешен другой приказ:

Частная собственность на земли, луга, леса, на всякое движимое и недвижимое имущество восстановлена по всей Украине господином гетманом Скоропадским.

Приказываю:

1. Немедленно передать прежним владельцам заводы, фабрики, мастерские, пахотные земли, луга, леса, сады и прочее движимое и недвижимое имущество, каким бы оно ни было путем получено: самочинным ли захватом или по решению коммунальных и земельных комитетов.

2. Всякое поврежденное движимое и недвижимое имущество подлежит немедленному возврату владельцам. За порчу имущества виновные несут полную материальную ответственность в размерах, определенных владельцами.

3. Все жилые строения, магазины, склады, конюшни, амбары, дворы, занятые захватчиками, должны быть немедленно освобождены и переданы владельцам.

Подпись губернского старосты.

Начался «ввод» во владения...

А на запад потянулись товарные поезда, состав за составом, с добром украинского народа.

И народ застонал...

Когда в саду зацвели абрикосы, старик Радузев приказал Игнатию срубить подпорки, поставленные обществом села Троянды. Игнатий срубил. Забор повалился. Теперь предстояло перетащить его на прежнее место, но у стариков сил нехватило, забор так и остался лежать возле дома. Вспоминая детство, Радузев ходил по доскам, и они проламывались под ногами... И не стало более никаких меж. И ничего не было жаль.

Розовое цветенье абрикосов принесло в сумрачные комнаты смутную, ничем, казалось бы, не вызванную радость. Потом цвели вишни, яблони, груши, весь сад был в весеннем снегу лепестков и казался молодым, способным плодоносить многие годы. Но когда Радузев присматривался ближе к деревьям, он видел, что на стволах и ветвях лежали следы заражения грибком; глубоко в кору, в древесину зашла болезнь; ничто уже не могло спасти этот старый запущенный сад от гибели.

После нескольких месяцев добровольного заточения Радузев решил пойти в город. Он достал свои вещи, заложенные Игнатием на дно фамильного сундука, окованного полосами железа, а внучка Игнатия взяла на себя труд восстановить офицерское благолепие: чистила, гладила.

— Теперь, как новое! Из магазина! — сказала она улыбаясь.

— Как вас зовут? — спросил он молодую девушку с кокетливым лицом и стройной фигуркой.

— Люба.

— Давно здесь живете?

— Все время!

— Как же это я не видел вас столько времени?

Девушка улыбнулась.

— А я вас всегда вижу... Вы все в землю смотрите...

«В землю?.. И до чего правильно!.. — думал он, идя узкими улочками Грушек, знакомых больше по детским воспоминаниям. — Пустыня. Глушь. Тоска... А ведь когда-то сколько было здесь всего заманчивого!.. — В этом аптекарском магазине он покупал бертолетовую соль и серу для своих бесконечных фейерверков и хлопушек. В этом ряду располагались лавки со сластями — финиками, инжиром, халвой, пастилой, фисташками. А вот здесь ему купили детскую скрипочку... Куда же ушла душа, которая умела по-настоящему любить жизнь, по-настоящему радоваться и печалиться?»

Возле комендатуры стояло несколько крестьянских возков. Женщины, плача, заламывали руки.

— Что случилось? — спросил он подойдя.

— Ой, лышенько... Забралы... Усе гэть забралы... Пограбувалы...

Увидев офицера, женщины заплакали громче.

— Хлиб забралы... Останню корову...

— За что же?

— За якусь, кажуть, контрибуцию...

Он пошел дальше с гнетущим чувством, ощущая тяжесть, нависшую над страной. Через площадь проходила рота немецких солдат. Были они в походной форме, со всей выкладкой, по уставу. И с мучительной ясностью он увидел фронт, окопы, плен... Лагерь... «Неужели человек может все перенести без надлома? Без травмы? Такое горе? Такое испытание?»

Подле вокзала его кто-то окликнул. Два офицера — товарищи по реальному училищу. Оба чисто выбриты, щегольски одеты, крепко надушены.

— Сергей? Давно здесь?

— Недавно...

— Живешь отшельником? Не по-товарищески! Хоть бы навестил после приезда!

— Да я еще не оправился после дороги... Болел... Нога вот мучает...

— Куда направляешься?

— Никуда. Брожу...

— Бродишь?

Офицеры рассмеялись.

— Такой, как был!..

— Пойдем в клуб. Разобьем пирамидку!

— Я не играю.

— Чудак! Что же ты делаешь?

— Ничего...

— Странно! Пороху вторично не выдумаешь!

— Как думаешь дальше жить? Положение неустойчивое, — спросил сын исправника.

— Я об этом не думал...

— Влипнешь в историю... Положение, вообще говоря, аховое... Хочешь... — голос сынка воинского начальника притих, — хочешь... вместе дернем на Дон?

— Зачем?

— Там собираются наши... У Краснова хорошо платят... И вообще у него там жизнь не плоха! Наконец защитишь Россию! Исполнишь свой долг.

Радузев задумался.

— Там ли моя Россия? И там ли мой долг? — сказал с болью.

Офицеры удивленно посмотрели на земляка.

— Как знаешь! Пожалеешь, да будет поздно!

— Ненавижу все это... Политику в первую очередь... Забьюсь в нору и жить буду один...

— Вытащат за усики... Сейчас на земле нет нор! Все разведано. Ловцы такие ходят... Надо, брат, быть у нас или у них. Иного выхода нет.

Радузев простился и, прихрамывая, пошел дальше.

«Как противно... — думал он. — Не пора ли стреляться? Все равно жить не дадут. А в последнюю минуту, может, и рук на себя наложить не позволят...»

К ссыпному пункту немцы везли обоз с хлебом. За возами брело, в облаке пыли, стадо разномастных коров. Товарные поезда отправлялись в Германию с добром. И физически ощутимо висел над вокзалом людской стон.

«Нет! Сюда я больше не ходок...»

Замкнулся он от всех и в доме. Единственный человек, с которым встречался, была Люба, убиравшая комнаты. Он не знал, что нравилось и что влекло к этой девушке, но ее приход — жила она с матерью и восьмилетним братом во флигельке — отмечал, как отмечают луч, скользящий по подоконнику. Почти ни о чем он не говорил с ней, но не было движения, которое бы не заметил, и все казалось в ней светлым, чистым, хорошим, и он не отрываясь смотрел, как стирала она пыль с письменного стола, как вытирала двери, как подметала пол, — все делала она как-то особенно красиво.

— Сколько вам лет, Люба?

— А на что вам?

— Так.

— Шестнадцать!

Вскоре после выхода своего в город Радузев получил повестку явиться в комендатуру. У него тревожно защемило в груди.

«Что случилось? Зачем понадобился?»

Его ввели в кабинет. Он увидел выхоленного офицера с узкими, плотно сжатыми губами.

— Садитесь!

И тогда вдруг Радузев испугался... Впервые испугался за всю свою жизнь...

Комендатура находилась в том же доме, где несколько месяцев назад помещался штаб, а комендант сидел в той же комнате, в которой Радузев встретился и беседовал с Лазарем. Сохранилась та же обстановка. И это было страшно...

— Говорите ли вы на каком-либо иностранном языке? — спросил майор фон-Чаммер по-русски.

— Нет, — ответил Радузев, хотя говорил по-немецки и по-французски.

— Тогда будем говорить по-русски. Мне все равно.

Он протянул Радузеву коробочку с сигарами и откинулся на спинку кресла. Радузев к сигарам не притронулся, хотя очень хотел курить, а портсигар забыл дома.

— Дело вот в чем. К нам поступило заявление вашего отца о разгроме крестьянами села Троянды сада, принадлежащего вашему отцу. Я, собственно, должен был говорить с ним, но, мне известно, ваш отец стар, и я не счел удобным его беспокоить.

Майор затянулся и выпустил бесцветную струйку дыма. Легкие майора, вероятно, были очень емки, потому что струйка дыма шла и шла, и не кончалась, хотя с каждой секундой редела и обесцвечивалась.

«Странно... Кто это затягивается сигарным дымом?» — подумал Радузев.

— Итак, я решил вызвать вас, господин (он небрежно приподнял голову) поручик. В нашем округе крестьяне стали позволять много лишнего. Я вынужден, выполняя приказы высшего командования, прибегнуть к карательным мерам. Начну с крестьян, виновных в разорении усадьбы вашего отца.

Радузев выпрямился.

— Простите, господин майор, но усадьба вовсе не подвергалась разорению. Это недоразумение!

Майор приподнял узкую и тонкую, как линия туши, бровь.

— Недоразумение? Врываться ночью в чужую усадьбу, производить обыск, ломать ограду, арестовывать офицера, грозить ему самосудом — это вы называете недоразумением?

Майор снова затянулся и так же долго, как первый раз, выпускал бесцветный ароматный дым.

— Но я-то... при чем здесь?

— А это другое дело. От вас требуется только следующее: назвать лиц, виновных во всем том, что я перечислил.

— Я не знаю никого.

— Не знаете? Вы не знаете даже Ивана Беспалько?

«Кто это Иван Беспалько?» — подумал Радузев.

И вдруг припомнил военнопленного.

— Не знаете? — с неприятной ужимкой переспросил майор.

— Я ничего ему дурного не сделал.

— А он?

— Он замахнулся на меня топором.

— Раз! — майор сделал отметку синим карандашом на листке, лежащем на столе. — Может быть, вы также не знаете старика, который был во главе банды, отбиравшей сад?

— Нет.

— Нет? Вы смеете утверждать, что такого вообще не было в саду?

— Я видел в саду благообразного старика, который спас мне жизнь...

— Слава богу! Припомнили! Значит, вам известен этот старик?

— Я не знаю его фамилии и видел впервые в своей жизни. Он, повторяю, спас меня от самосуда.

— Значит, вам грозил самосуд? А вы заявили, что ничего не было! Зачем обманывать? Фамилия вожака банды Панченко. Кондратий.

— Но старик этот — мирный человек, он уполномочен был обществом поговорить с нами. И вообще, несмотря на недоразумение с Беспалько, никакой банды в саду не было. Были крестьяне, наши соседи. Зачем искажать факты?

Радузева передернуло от возмущения. Майор сделал новую отметку на листке.

— Теперь сообщите мне, сколько людей вело вас под конвоем в штаб?

— Я не считал...

— Отлично! Я помогу вам. Вас конвоировал один человек?

— Нет, не один.

— Два!

— Больше.

— Три!

— Не знаю, кажется, больше.

— Четыре?

— Возможно, четыре.

— Но, быть может, пять?

— Быть может. Я вам сказал, что не считал.

— Значит, четыре или пять? Так? Теперь минуточку: если бы вас вели четыре человека, вы видели бы их ясно. Двое впереди, двое сзади. Вы видели их ясно?

— Я в ту минуту вообще не видел ясно никого и ничего...

— А для меня в таком случае совершенно ясно, что было пять!

— Но... Я был очень взволнован! — воскликнул Радузев. — И вообще... Я не знаю, к чему это...

— Минуточку спокойствия!

Майор затянулся и сделал очередную отметку на листке.

— Теперь скажите мне: кто вас опрашивал в штабе после ареста?

Радузеву кровь хлынула в лицо.

— Я не считаю нужным подвергаться вашему допросу! Я не заключенный!

Майор рассмеялся.

— Успокойтесь! Вы должны понять, что находитесь на оккупированной нами территории. Вы находитесь в стране, которая недавно воевала с нами. Вы понимаете, что это значит? Итак, продлим беседу. Кто вас допрашивал?

— Меня опросил какой-то военный, которого я не знаю и которого больше никогда не видел.

— Это, так сказать, предварительная стадия... А последующая?

— Какая последующая?

— Не притворяйтесь! Мы отлично понимаем друг друга... Вам не хочется назвать имя известного нам обоим лица... Не так ли? Давайте без масок!

— Меня никто не допрашивал. Я сам рассказал, что случилось, и недоразумение тотчас разъяснилось.

— Кому вы рассказали?

— Вероятно, начальнику штаба.

— Почему, вероятно?

— Потому что я точно не знаю, какую должность занимало лицо, с которым я беседовал.

— Может быть, вы тогда точно знаете фамилию лица, с которым вы так приятно беседовали?

— Это никакого отношения к делу не имеет!

Майор затрясся от смеха.

— Вы шутник, честное слово, шутник! Но, согласитесь, с приятными людьми не только приятно побеседовать, но о них приятно и другим рассказать! Итак, фамилия этого лица?

— Зачем вам?

— Я вас прошу назвать!

— Я не хочу здесь марать эту фамилию!

— Что вы сказали? Что вы сказали, господин поручик? — Майор налился кровью. — Итак, в последний раз: его фамилия?

Тогда и Радузев налился кровью.

— Я не скажу!

— Что?

Майор встал. Встал и Радузев.

— Повторяю: этот человек меня не допрашивал. Он спас мне жизнь. И оградил всех нас от возможных эксцессов. И фамилию его я вам никогда не назову!

Майор прервал вопросы. Он прошелся по кабинету, постучал сухим пальцем по стеклу и вдруг остановился перед Радузевым.

— Садитесь. Не скажете ли вы, по крайней мере, где теперь находится ваш благодетель?

— Я этого не знаю.

— Не скажете ли вы в таком случае, где находятся его родители?

— Это известно каждому в Грушках.

— А вам?

— И мне.

— Итак?

— Не спрашивайте меня! Я все равно ничего вам не скажу. И позвольте на этом откланяться.

— Это преждевременно. Известно ли вам, что отец его — кузнец.

— Я уже сказал вам, что на эту тему беседовать не намерен.

— Скажите мне тогда: не думаете ли вы, что местопребывание вашего благодетеля хорошо известно его родителям?

— Думаю, что местопребывание его не известно родителям.

— А если бы мы вас попросили узнать или выяснить этот вопрос?

— Я этого не сделал бы никогда.

— Постараемся обойтись без вас. Не скажете ли тогда, кто из местных жителей оказывал вооруженное сопротивление нашим войскам при вступлении в город?

— Откуда мне знать?

— Как может не знать этого офицер русской армии?

— Я не считаю себя офицером. И менее всего интересуюсь вашей войной!

— Вот как! Кем же вы себя считаете?

— Я прежде всего — русский человек. По образованию — инженер.

— Где вы учились?

— В Петербургском технологическом институте.

— Значит, вы инженер?

— Я вам сказал.

— Странно, почему вы носите погоны пехотного поручика? Вы что, решили скрыть от нас свое подлинное воинское звание? И род войска, в котором служили? С какой целью вы это сделали?

— Я ничего не скрываю...

— Согласитесь, это... это... все-таки подозрительно... Что вы скажете?

— Я уже сказал все. И на этом позвольте проститься! — Радузев встал и кивнул головой.

— Сядьте. Беседа далеко не окончена. Она только завязалась...

Радузев сел.

— Быть инженером, служить в специальных войсках и выдавать себя за пехотинца?

Майор сделал отметку красным карандашом на другом листке.

— Сколько лет вы сражались против нашей армии?

— Со дня переброски на фронт.

— То-есть?

— С марта пятнадцатого года.

— Когда вас взяли в плен?

Радузев опешил.

— Откуда вы взяли, что я был в плену?

Майор удивился.

— Не хотите ли вы сказать, что не были в плену?

— Я не был в плену.

Майор привстал с кресла.

— Повторите, что вы сказали?

— Повторяю: я не был в плену. Если вам об этом что-либо известно, так это недоразумение... Я возвращался с фронта в одежде военнопленного, чтобы в дороге избегнуть всяких эксцессов... В те горячие месяцы с офицерами расправлялись круто. Мне удалось достать документы умершего от сыпняка одного военнопленного. Звали покойного Сивошапкой... Дома я сохранил эту версию...

Впервые, за все время допроса, смутился майор.

— Постойте, одну минуточку.

Майор подошел к небольшому железному сундуку и отпер замок. Офицер долго рылся в сундуке и наконец вынул папку. Стоя спиной к Радузеву, майор пересматривал наколотые на застежку листки бумаги. Потом, весь багровый, он подошел к Радузеву.

— Лгать?

Кажется, ему стоило больших трудов, чтобы не ударить Радузева по лицу.

— Лгать?

Радузев отшатнулся: неприятный запах от дыхания майора обдал его.

— Лгать офицеру германской армии? Так нагло лгать?

Майор выпил полстакана воды. Немного остыв, он положил на место коричневую папку, сделал пометку красным карандашом, потом аккуратно отщелкнул гильотинкой кончик сигары и со вкусом затянулся, глядя остановившимися глазами на Радузева.

«Когда, наконец, это кончится?..» — подумал Радузев. Ему до того хотелось курить, что от чужого дыма кружилась голова.

— Итак, в декабре шестнадцатого года мы захватили вас в плен. Вы видели когда-нибудь коменданта лагеря?

— Не помню.

— А вы узнали бы его, если б встретили?

— Не знаю.

— Взгляните внимательней на меня. Глядите внимательно, вот так: в ан-фас и в профиль. Ну?

Радузев побледнел.

— Узнали?

— Вы — майор фон-Чаммер?

— Он самый...

Несколько минут оба молчали. Радузев потянулся за сигарами и снова не взял их.

— Теперь нам легче будет продолжать беседу. Вы бежали из плена и за это ответите. Но уйдем от лирических отступлений, они нам пока не нужны. Вернемся к теме. Итак, скажите мне со всею откровенностью, на которую я смею рассчитывать: кто здесь оказывал сопротивление нашим войскам?

— Я не выходил из усадьбы. Я ничего не знаю.

— Кто же тогда знает?

— Понятия не имею.

— Может быть, вы хоть скажете, кто поджег имение графа Рокотова?

— Я не поджигал! Откуда мне знать?

— Может быть, вы, как старый мой знакомый, скажете, кто обезоружил наш карательный отряд возле села Дубки?

Радузев удивленно посмотрел в глаза майору.

— Наконец, может быть, вы скажете, кто тревожит весь округ? Кто пускает наши поезда под откосы? Кто объединяет все партизанские отряды большевиков?

— Нет! Нет! Я ничего не знаю! Довольно мучить меня!

Радузев застонал. Майор подошел и тряхнул его за руку.

— Бросьте! Стыдно! Итак, если вы ничего не знаете, я могу поделиться с вами. Это все делает ваш друг детства и благодетель — Лазарь Бляхер!

Наступило продолжительное молчание.

— Вы с ним поддерживаете связь, господин инженер?

Радузев встал.

— Вы все торопитесь! А между тем я не окончил беседы. Так невежливо и против устава! Я ведь старше вас по чину!

Радузев сел. Он был подавлен и лишен даже той злости, которая вначале поддерживала его.

— Теперь извольте подписать вот это.

— Что это?

— Подписка о невыезде. Ясно? Вы бежали из плена. Я вынужден сообщить об этом командованию.

Радузев подписал.

— А теперь подпишите акт.

— Какой акт?

— Вот этот. — Майор резким движением подсунул бумажку. — Вот этот! Этот! — и ткнул сухим пальцем в листок, исписанный синим карандашом.

— Я вам сказал, что знаю только русский язык.

— Отлично. Я переведу.

Майор перевел.

— Но зачем мне подписывать? Здесь фиксация фактов в явно тенденциозном освещении.

— Вы подписываете акт, в котором обязаны подтвердить сообщенные мне вами факты.

— Я ничего не сообщал. Вы выпытывали! Беззастенчиво и неделикатно.

— Для акта, как юридического документа, форма сообщения фактов не имеет значения.

Майор протянул ручку.

Радузев отрицательно покачал головой.

— Вы отказываетесь оформить документ, в котором нет ни слова вымысла?

— Вы можете меня арестовать, можете, если у вас есть на то право и основание, меня расстрелять, но подлости от меня не добьетесь!

Майор сжал свои пальцы, они сухо треснули.

— Не понимаю одного: почему вы, офицер русской армии и дворянин, так близко приняли к сердцу интересы большевика Лазаря Бляхера, организатора красных банд, от которых вас спасла только случайность?

Радузев задумался.

— Скажите, господин майор, был ли у вас когда-либо друг детства?

— Это не имеет никакого отношения к делу.

— Имеет! Имеет, господин майор! Могли бы вы подписать что-либо против человека, которого любите с детства и в честность которого верите?

Майор вспыхнул.

— Не связаны ли вы, поручик, с этим большевиком? Не вы ли его агент?

— Считайте, что вам угодно.

— Хорошо. Мы этим делом займемся!

Майор вызвал дежурного и велел ему проводить поручика.

— Вы еще вспомните нашу встречу! — злобно бросил майор, переламывая цветной карандаш.

Вернувшись домой, Радузев слег в постель и не вставал. При каждом неурочном стуке в дверь, при каждом подозрительном шаге близ дома он говорил себе: «Пора...» И вынимал из карманчика для часов ампулу с синильной кислотой.

— На вас лица нет, Сергей Владимирович! — сказала ему однажды Люба, с нежностью поправив одеяло, которым он был накрыт. — Я сбегаю за доктором.

— Не надо. Если хотите, чтобы я поправился, посидите со мной.

Она покорно садилась у окна, а он, подложив под щеку обе руки, смотрел на нее, ничего не говоря и ни о чем не расспрашивая.

А через неделю немцы согнали мужчин, женщин и подростков села Троянды на луг — к тому месту, где стоял некогда забор и где теперь оставались в земле ямки от вывернутых столбиков. В усадьбу явился солдат-переводчик и передал приказ коменданта прибыть всем без исключения обитателям усадьбы на луг.

Радузев шел, отгоняя от себя беспокойные мысли. Взволнованный и только теперь понявший, что он натворил, тащился старик Радузев. Люба бежала впереди; ее розовые ноги то и дело мелькали среди деревьев. Ни на кого не глядя, плелся Игнатий. Маруся, некогда красивая девушка, мать Любы, вела за руку мальчишку. Радузев глянул на Марусю и вдруг подумал, что, весьма возможно, Люба была его сестрой, а восьмилетний мальчишка — братом, которого он даже не знал по имени...

О том, что комендатура готовит расправу с населением Троянд, вскоре узнали в Грушках; из пригорода немцы погнали всех на луг. Глазам прибывших представилась такая картина: группу крестьян обнимало кольцо немецких солдат, вооруженных ружьями и пулеметами; перед крестьянами лежали отобранные у них во время повального обыска ружья, обрезы, кавалерийские сабли, пики; были даже три пулемета «максима». В стороне стояло население Троянд, также под конвоем — чтоб никто не убежал. На возвышенном месте стоял комендант майор фон-Чаммер с офицерами. Над лугом нависла тишина.

Увидев идущих из усадьбы, комендант приказал им занять места близ группы своих офицеров. Среди свиты, окружавшей майора, Радузев заметил и тех двух офицеров, которые собирались бежать к Краснову на Дон.

Когда комендант решил, что все в сборе, он подал знак переводчику прочесть приказ:

«За сопротивление германским войскам при занятии города Престольного, за несдачу оружия, за содействие партизанскому движению и за грабеж экономий — на крестьян села Троянды налагается контрибуция в размере...»

И тут раздался первый вздох...

«Подвергаются телесному наказанию следующие крестьяне...»

И тут раздался второй вздох...

«Подлежат расстрелу за вооруженное сопротивление при обыске следующие крестьяне...»

И тут взорвалась тишина... Женщины упали на землю, стали рвать на себе волосы...

Из группки крестьян, стоявших отдельно, вывели под конвоем первого. Он шел со связанными за спиной руками, в зеленой гимнастерке, без пояса, и в фигуре его Радузеву показалось что-то знакомое.

«Беспалько Иван!»

Его остановили перед мешком, набитым зерном, и пытались стянуть широкие солдатские штаны. Беспалько рванулся. На него накинулось человек шесть солдат. Он отбросил от себя двоих рывком плеч, остальные подмяли его, ударив по ногам коваными башмаками. Беспалько повалился. На голову его задрали рубаху, двое бесстыдно оттянули штаны. В воздухе блеснул шомпол. Удар пришелся мягко, будто по круто замешанному тесту. Но, видно, немцам что-то не понравилось в том, как лежал Беспалько. Они насели на голову, на ноги, потянули кверху связанные руки. Новый удар. И еще. Беспалько свернулся, как если бы тела коснулись чем-то раскаленным. Потом глухо застонал сквозь сжатые челюсти. Уже кожа на спине превратилась в кровавые лохмотья и голос истязуемого перестал быть слышен, а удары не прекращались.

Толпа закричала...

Беспалько оттащили с мешка в сторону и бросили, лишенного чувств, на росную траву. Вторым повели благообразного старика...

И вдруг случилось самое страшное... Радузев увидел, как из пригорода вывели на дорогу кузнеца Бляхера... За конвоем бежала многочисленная семья его, хватая солдат за руки. Солдаты отбивались прикладами. На одну минуту кровавая экзекуция на лугу приостановилась.

Когда кузнеца подвели к коменданту, старуха, жена кузнеца, упала на колени и обняла желтые, хорошо вычищенные краги майора. Комендант брезгливо отпихнул женщину. Старика повели к столбу, которого Радузев прежде не заметил. Тонкая веревка, обмотанная вокруг столба, отделилась и заколебалась на перекладине. Радузев вспомнил свое посещение старика, его добрую улыбку, его мягкость и чистоту. «Заходите...» сказал он в тот раз.

И вдруг жена кузнеца заметила Радузева.

— Господин!.. Я же вас на руках держала...

Больше она ничего не могла выговорить и упала.

Радузев подбежал, поднял женщину, посадил на землю.

— Успокойтесь... Прошу вас... Не надо... Я попрошу коменданта... Я сделаю все, что в моих силах...

И он пошел к коменданту.

— Господин майор, этот старик ни в чем не повинен... Он чист и честен. Я прошу вас... Я умоляю вас, как офицер офицера... Честью офицерской умоляю вас...

Майор презрительно посмотрел на Радузева и повернулся к нему спиной.

Старуха встала. Никто не знал, что собирается она делать. Шаги ее были ровны и замедленны. Она поднялась на возвышение, где стоял комендант, — все расступились перед почтенной женщиной, на лице которой было высокое благородство и душевная красота, даже комендант сделал шаг навстречу, — и вдруг ударила майора по лицу...

Он на секунду растерялся, а она плевала ему в лицо, плевала кровью, кусала всех, кто пытался схватить ее, — одна, охваченная яростью и мщением, мать многочисленных детей, старая женщина.

Этого было достаточно, чтобы поднялись остальные. Толпа хлынула на солдат, стала отнимать винтовки.

— Огонь! Огонь! — кричал Чаммер хриплым от возбуждения голосом, стреляя в толпу из «парабеллума». Челюсть майора дрожала, как если б подвешена была на проволоке. Застрочили с двух сторон пулеметы. Солдаты стреляли до тех пор, пока не свалили всех, кто не успел убежать в село или укрыться в камышах речонки.

При первых выстрелах и криках Радузев, заткнув уши, бросился в усадьбу. Как офицер, он понимал, что восстание крестьян на лугу не могло привести даже к временной победе, но как человек он чувствовал, что обязан был вмешаться и погибнуть вместе с остальными. Этого требовал простой долг человека, который не мог позволить, чтобы на его глазах повесили ни в чем не повинного старика, затоптали солдатскими сапогами старую женщину или подвергли безжалостной порке крестьян только за то, что они защищали свое добро, свое достоинство.

Но так сталось... Он не вмешался. Трусость? Жалкая привязанность к жизни? Неверие в то, что смерть его принесет кому-либо пользу, что кто-либо поймет его душевное движение? Но разве важнее то, что подумают о нем другие, а не то, что он подумает сам о себе? Ведь он пытался жить своими собственными законами и, значит, собственными законами должен был судить себя. Нигде и ни в чем он не мог найти оправдания тому, что случилось. «Я не отвечаю за других, как другие не отвечают за меня. Но чтобы жить, надо верить в то, что твое существование имеет какой-то смысл. Даже насекомое, живущее в глухой щели дровяного сарая, вероятно, выполняет какую-то функцию в сообществе живых организмов».

Он опустился до самого дна той пустоты, в которой хотел жить. Дольше жить так было невозможно. Пока он принимал решение, Игнатий готовил корзины, старик Радузев что-то упаковывал, складывал, отбирал.

Приходили вести, что наступают партизаны, еще немного — и они будут здесь. Комендант запретил населению появляться на улицах Престольного позже шести часов вечера. На окраине и в центре города немцы заложили пулеметные гнезда. В округе участились поджоги, нападения на офицеров, на воинские и товарные поезда. Фронт придвинулся вплотную, и линия его проходила через каждое село, через каждый город, через улицу, переулок, дом.

В ноябре немцы-оккупанты, забив доотказа железнодорожные и шоссейные пути, вокзалы и станционные сооружения, хлынули домой. В Германии была революция. Железнодорожники объявили забастовку. План немецкой эвакуации сорвали быстро наступавшие части Красной Армии. Солдаты стремились присоединиться к своим, к революционной Германии, а офицеры — поскорее выбраться с Украины, охваченной пламенем народной борьбы.

— Что будет, когда наши солдаты вернутся домой? — спрашивали шепотом друг друга немецкие офицеры, старавшиеся держаться в тени. Многие из них уже переоделись в солдатское или штатское платье.

— Надо скорее бежать из России... Бежать, пока армия не разложилась до конца...

В городах и селах восстанавливалась советская власть.

Когда заклокотал котел в Престольном округе, с партизанами поднялись все мужчины села Троянды. У Ивана Беспалько холоднее стали глаза, горячей сердце. Спина зажила, но не похожа была эта сизая, в рубцах, пестрая плахта на человеческую спину...

Партизаны прежде всего напали на комендатуру. Майор Чаммер, однако, успел скрыться. Схватили его помощника и вздернули тут же, на крыльце.

Ночью в усадьбу старика Радузева пришла толпа. Искать молодого бросился сам Иван Беспалько, искал он по всем комнатам, на чердаке, в сараях и погребе, — не нашел. Крестьяне по-хозяйски осмотрели имущество, распределили, что должно отойти обществу, что раздать пострадавшим от немецкой расправы. Вещи вынесли в сад.

— Выходи, кто еще живой есть! — крикнул Иван Беспалько, держа в руке кавалерийскую трехлинейку.

Вышел старик Игнатий; из флигелька вышли Маруся и мальчишка. Не было только Любы.

— Все?

— Все...

Им приказали взять вещи и перебраться в каменную сторожку, что находилась в конце сада. Кровати, сундуки и всякую утварь крестьяне понесли за ними вслед.

— Здесь вам определяется жить! — сказал Иван Беспалько. — Служили господам, послужите теперь обществу.

И он пошел к старику Радузеву, которого охраняли двое солдат.

Тем временем крестьяне принесли из сарая соломы, обложили дом со всех сторон, подложили горящий жгут...

— Где офицер? — подступил к трясущемуся старику Радузеву Иван Беспалько.

— Нет его уже который день...

— Где сын, говори!

Холодный взгляд проколол насквозь старика. Было лунно, старик различал каждую складочку на худом, озлобленном лице Ивана.

— Где сын?

— Иван, бога побойся! Не тебе ли я, когда ты был вот таким, подарил валенки? И не твоей ли сестренке дал шубейку? И не твоему ли отцу простил сто рублей?

Ивана словно кто ударил в глаз.

— Ах ты, ябеда проклятая! А кто судом оттягал у нас последнюю корову? Перед кем мать в ногах валялась?

В это время Иван увидал дым, поваливший от барского дома.

— Що воны роблять! Свое добро гублять! — возмущенно воскликнул он. — Сказылись! Повартуйте, а я зараз, — и он побежал к дому.

— Бери его! — обратился один солдат к другому. — Ждать нечего!

— Братцы! Спасите! Не буду больше... Все отдам... Братцы...

— Поздно, кукушечка, закуковала!

Его схватили и понесли. Он раскачивался на руках, и вдруг, в эту страшную минуту, старику припомнилось, как его, лет сорок назад, на свадьбе, вот так подняли на руки и понесли, и кричали «ура» пьяными глотками... И еще... когда-то он любил играть на арфе... И к нему тайно приходила Маруся...

Несли его очень долго, и если бы не молчание, можно было подумать, что ничего не случилось... Просто, он устал и его несут сильные люди...

От реки потянуло сыростью. Старика опустили на землю. Он увидел в лунном свете сруб, забитый бревнами. На горке из-за деревьев показались зеленожелтые клубы дыма от горевшей соломы. Запахло гарью: так пахло весной, когда Игнатий сжигал кучи листьев...

«Все кончено...» — подумал старик и удивился, что сейчас не было никакой жалости к добру, которое горело, а только страстная жалость к самому себе, страстное, беспредельное желание жить...

Крестьяне отбили бревна со сруба заброшенного колодца.

«Неужто придется принять такую смерть?..» — подумал Радузев. В холодные складочки уже собралась кожа на затылке, волосы вздыбились, острые, колючие, как булавки, заболело в желудке.

— Братцы! Христиане! Спасите! — выкрикивал старик скорее инстинктивно, нежели сознательно. Тупой удар зажег зеленый свет в глазах; было ощущение чего-то тяжелого, неизбежного; захотелось проснуться, увидеть себя в постели, трижды перекреститься широким крестом на лампадку, но это длилось недолго. Сознание прояснилось, и он со всею ясностью представил, что принимает вот сейчас, сию минуту смерть и что ничто более не отвратит тяжелую, неизбежную гибель.

Тело его еще раз ощутило острую боль, от которой помутилось в голове. Он летел вниз, ударяясь о каждый выступ, но ничего более не чувствуя.

4

— Да, Сергей... Все это было... — сказал Лазарь, выходя из машины. — Приехали. Пойдем.

Они заняли дальний столик и выпили по стопке водки.

Радузев тотчас налил еще. Пил он, как воду, ничем не закусывая. Даже отвращение появлялось на его лице, когда глаза натыкались на закуску.

— Ну, так расскажи, как же это получилось? Как же ты потом, в Одессе, узнал про нас?

— После того случая на лугу бежал я в Одессу. Со мной уехала Люба. Боже мой, как я ее любил... Но это — другая история.

Я жил в квартире, которую занимала одна военная семья. Сын их, офицер, до революции служил со мной в одном полку. От него я узнал, что готовится расстрел трех коммунистов — офицер этот работал в контрразведке. Он знал, что я из Престольного, и сказал: «Земляка твоего ставим к стенке — Лазаря Бляхера! Знаешь такого?» Я рассказал ему все. И чем обязан тебе. Просил устроить побег. Он ответил, что у белых деньги сильнее законов и выше всякой власти. Обещал прощупать почву. Накануне казни он сказал, что в наряд назначаются свои ребята. Можно кое-что сделать. Только потребуются большие деньги. Я отдал ему свое золото — портсигар, кольца, цепочки, царские десятки. Но я не верил ни этому офицеру, ни его «ребятам». И я сказал: «Я дам еще столько же, только устрой так, чтобы я своими глазами видел, что заключенные будут отпущены на волю». Он обиделся, и я боялся, что ничего не выйдет из затеи. Но он сказал: «Ладно. Мне надо подкупить банду. Сколько можешь дать?»

Отец мой, готовясь к отъезду из Грушек, передал мне свое богатство, боясь, что в дороге могут его убить или обворовать: с большими деньгами он боялся выбираться из Грушек. И вот...

Я сказал, что этот второй взнос сделаю на месте казни, когда смертники будут отпущены. Конечно, я рисковал: они могли вытянуть у меня золото и вас пустить в расход. И меня заодно, чтобы концы в воду. Кто стал бы в те времена разбираться?

И вот... я переоделся. Я должен был ждать «воронка» на окраине города в час ночи. Что я пережил, ожидая, рассказывать не стану... У меня был какой-то липовый пропуск. Офицерская шинель, папаха. Я поднял воротник. Перевязал лицо черной косынкой, чтобы меня не только ты не узнал, но никто и из охраны «воронка». Карманы шинели оттопыривались от золота...

Словом, во втором часу ночи «воронок» подобрал меня. Мой офицер всунул мне в руку пистолет и сказал, что я буду сам «расстреливать»... Остальное тебе известно... В то время у меня сильно разболелась рана на ноге, и я прихрамывал. Ты это заметил? Такова история...

Радузев остановился.

— Да... пожалуй, совпадает... Действительно, наша машина почему-то остановилась в дороге. Это я помню. И потом офицер прятал свое лицо... И на глазу была черная повязка... Чем же у тебя дело кончилось?

— Потом раскрылось... Офицера шлепнули... Дал теку я... Грозила и мне шлепка... Говорю правду. Можешь верить, можешь не верить, я ведь не искал медали «За спасение погибающих» и теперь не ищу. Ты сам вытянул признание. Я пришел к тебе проситься на работу.

Лазарь задумался.

— Что же мне с тобой делать?

— А что тебе надо делать?

— Ты понимаешь, если бы все было так, как рассказываешь, то я тебе должен руку пожать, пожать руку, как благородному человеку. Но меня гложет червь... не скрою: так ли все то было?

Радузев с грустью покачал головой.

— Ладно. Мы это обстоятельство проверим. Больше у тебя нет никаких заслуг перед революцией?

— Не знаю. Но раз на то пошло, могу тебе сообщить еще одну вещь.

— Снова в этом роде?

— Почти...

Лазарь встрепенулся.

— Давай! Давай заодно! Все равно разбираться придется. Сам понимаешь. Мы ведь не мальчики!

— Как хочешь. Я узнал, где находится комендант Престольного!

Лазарь ударил кулаком по столу и вскочил.

— Ты в своем уме или рехнулся от алкоголя?

— Послали как-то в командировку на Тайгастрой. Прихожу на рабочую площадку доменного. Понадобилось чего-то. Гляжу... у меня и сейчас поджилки трясутся...

— Кто он? Кто?

Лазарь уцепился за Радузева.

— Ты оторвешь рукав! Куда тянешь?

— Кто он?

Радузев прошептал в самое ухо, так что у Лазаря перепонка заболела.

— Консультант Август Кар...

— Ты отдал его ГПУ?

— Нет.

— Почему скрыл? Он узнал тебя?

— Я как увидел его, так шарахнулся, словно очумелый...

— Почему ты скрыл от ГПУ? Раз ты честный человек, почему не отдал его властям?

— Боялся. Спросят, откуда знаю, не связан ли с ним. А чем докажешь, что не связан? Ведь это самое страшное, когда тебе не верят. Чем доказать можешь? Ты душу свою готов вывернуть наизнанку, а тебе не верят. И ты ничем не можешь доказать: потому что несовершенное преступление недоказуемо. И это ужасно!

— Чепуха! У нас люди разбираются тонко!

— А вдруг, думаю, сделают очную ставку с Чаммером? Он же — собака! Может наговорить, что захочет. А чем я докажу, что он врет? Разве это не страшно?

— Ну, хватит! Пойдем.

Лазарь потащил Радузева из-за стола. Они вышли. Радузев не сопротивлялся. Вечер показался ему очень темным, хотя Москву заливал свет фонарей.

— Куда ты меня тащишь? — спросил Сергей.

— Туда... на р е н т г е н... Мы тебя просветим, как следует!

— За что?

— Не такое время, чтобы сквозь пальцы смотреть на людей с путаной биографией. Не такое время! Сейчас каждый должен быть ясен и прозрачен, как стеклышко. А если имеются затемнения, — пожалуйста, на рентген!

До Лубянской площади было рукой подать. Радузев задрожал, и Лазарь должен был сильно прижимать к своему боку его руку, чтобы успокоить Сергея. За углом Радузев остановился.

— Ну, чего?

— Дай отдышаться...

— Там отдышишься!

— Неужели ты не веришь мне? Ты, знающий меня вот с таких лет?

— Моей личной веры недостаточно. Если б дело шло обо мне или моих имущественных интересах, твоего слова было бы достаточно.

— Неужели ты не веришь? Ты, Лазарька? Кто же тогда поверит мне?

Эти слова ударили Лазаря по самому больному месту.

Он еще раз прислушался к самому себе, вывел Сергея под фонарь и весь вошел своим взглядом внутрь глаз человека, словно хотел увидеть, что было в душе у него, на самом донышке этой души.

— Верю! — сказал вдруг Лазарь. — Верю всему, что ты сказал. Верю!

Вздох облегчения вырвался из груди Радузева. Он схватил руку Лазаря и судорожно сжал ее, жал долго, вкладывая в это что-то большее, чем благодарность.

— Если бы знал, что подарил мне одним своим словом!

— Ну, хватит романтики! Еще раз говорю: верю тебе! Ты спас нас. Не служил у белых. Отдал свое богатство для искупления духовной вины своей. Верю твоей ч е л о в е ч е с к о й  порядочности. Тебя это устраивает?

Лазарь взял Сергея под руку, и они пошли.

— Хороший ты Сережка! Душа у тебя хорошая. Только свихнулся ты на корню. Надо выпрямить спину. Чего тебе ходить согбенному? Зачем считаешь себя пасынком в нашем отечестве? Что ты сделал против народа? Ничего. И народ тебя казнить не будет. Поверь в него. В народную справедливость. В народную гуманность. Запутался? Так ведь запутался во всяких моральных нормах. А преступления никакого не совершал. Чего тебе бояться? Разогни спину. Стой со всеми нами, как равный с равными. Дай свою руку. И выбрось свои переляки из головы! Слышишь? Я твой друг! И никому не позволю тронуть тебя пальцем!

— Спасибо... спасибо... — шептал Сергей каким-то нищенским голосом. — Ничего больше мне не надо... Ох, сколько ждал такого мига...

Он закрыл руками лицо.

— Ну, ты иди, а я сейчас, — сказал Радузев.

— Ты куда? Пойдем ко мне. Я только зайду в одно место: надо немедленно схватить этого изверга Чаммера. Пойдем вместе. Понял? Туда сейчас же сообщат.

— Нет. Ты иди. А я — туда! — сказал Радузев с просветленным лицом, указывая на большой дом на Лубянке. — Раз не поверил мне, хочу, чтоб не сомневался. Пойду просвечусь... И никогда больше не станешь сомневаться. Ты же не поверил вначале. Ты оскорблял меня. Ты сам тащил на р е н т г е н...

— Сомневался, а теперь не сомневаюсь. И никогда больше сомневаться не стану. Ты — честный человек! Идем со мной. И в институт приму. Завтра оформим.

— Нет!

И Радузев пошел. Он шел медленно, словно нес дорогую ношу, выпрямившийся, высокий, испытывая особое счастье от того, что шел, и Лазарь не мог оторвать глаз, чувствуя, как сквозь все его существо прошло что-то хорошее, светлое, в котором было и от детства, и от зрелости.

ГЛАВА VII

1

В оставшиеся перед зимними холодами месяцы тридцать первого года очень важно было закрепить на площадке достигнутое, не позволить спасть волне, дать остыть людям. Все понимали, что, пока стоят погожие дни, нужно сделать как можно больше. И раз это понимали не одни руководители, а и рядовые строители, на всех участках работа шла хорошо.

Среди забот осень подкралась незаметно. Тайга тревожно зашумела. На землю полетели сбитые ветром сухие веточки и шишки.

— Ну что ж, — сказал Гребенников Журбе, когда тот однажды вечером зашел к начальнику строительства на дом, — садись, потолкуем. Чай будешь пить?

— Не откажусь!

Принесли чай.

— Понимаешь, Николай... «Ночью и днем... Все об одном...»

Журба улыбнулся.

Гребенников прихлебнул чаю.

— Должен сказать тебе прямо: в последнее время ты хорошо поработал, как наш партийный руководитель. Говорю тебе в данном случае, как член бюро обкома.

Журба продолжал улыбаться.

— Понимаешь, и сам ты работал, и партийная организация. А раз хорошо работали, то и люди пошли за нами. Молодежь радует. Наши молодые специалисты радуют. Преуменьшать во всем этом твоей личной заслуги не хочу.

Несмотря на самые тесные отношения, Гребенников редко хвалил друга, даже когда Журба этого заслуживал.

— Что же ты не пьешь? Может, некрепкий налил?

— Пью — и слушаю.

Гребенников вышел в соседнюю комнату и вернулся оттуда с корзинкой винограда.

— О! — не удержался Журба. — Откуда?

— Привезли из Узбекистана. «Катта-Курган». Вот сорт!

Оба наклонились над корзинкой. Ягоды были величиной с волошский орех, золотистые, покрытые нежной пыльцой.

— Чувствуешь, как пахнет медом? — спросил Гребенников.

— А ведь и у нас здесь будет. Говорили мне в краевом центре, этим делом занимаются. Каждому бы рабочему к столу хоть по полкилограмма.

Николай посмотрел на Гребенникова. Был он по-домашнему, в свитере и широких бумазеевых брюках. Видимо, перед приходом Журбы он лежал на тахте, потому что волосы были всклокочены, волоски на бородавке, прицепившейся к самому кончику брови, растрепались. Журба видел Гребенникова без дымчатых его очков редко; в детски чистые глубокие глаза друга было особенно приятно смотреть.

— Как хочется, чтобы людям жилось лучше и лучше... Но трудности еще есть. Их по мановению волшебной палочки не ликвидируешь.

Они ели виноград, очень сочный, ароматный, а мысли были на строительной площадке.

— Как думаешь дальше? Что у нас с коксохимом? — спросил Журба.

Гребенников задумался.

— Решил не ждать больше специалистов. Попробуем обойтись тем, что у нас есть.

— Как бельмо на глазу. И что за несчастный участок? — сказал Журба. — Вот уж не пойму, кто во всем виноват.

— Виноваты мы. С нас спросят. Мы и ответ должны держать, — сказал Гребенников.

Потолковав о деталях, решили с завтрашнего дня повести наступление на этом наиболее отсталом участке.

— Слушай, о чем это я хотел тебя спросить?

Журба насторожился.

— Да, вот о чем: когда это вы нас, дорогие товарищи, пригласите к себе на свадьбу? Сколько можно...

Журба покраснел.

— В самом деле...

— Пригласим. Не волнуйся.

— То-то... Кстати, вот тебе бумага. Заверни, пожалуйста, для Надежды Степановны винограда. Побалуй ее.

2

Первая очередь коксохимического завода должна была по графику вступить в эксплоатацию на два месяца раньше доменного, но, несмотря на то, что в эту первую очередь входили только две батареи печей и цех конденсации, строительство завода упорно отставало от стройки доменного цеха. Официально это отставание объяснялось тем, что не приехали специалисты.

Закладку коксохима начали осенью в присутствии знаменитости, вызванной на консультацию по грунтам. Консультант, опираясь на палку, вышел на площадку. Земля была мягкая, рыхлая, и ноги специалиста в высоких калошах месили густую, как оконная замазка, грязь. Знаменитость прятала глаза за стеклами очков. После молчаливого двухчасового обхода площадки высокий гость остановился. Вокруг собрались строители. Приезжий решительно стукнул резиновым наконечником палки о землю и сказал:

— М-да!..

В проектном отделе профессор оставил после себя великолепное, литературно обработанное заключение, годное на все случаи жизни.

Начались подготовительные работы. Земля была тяжелая и жирная, как вакса.

«И это только пятый штык... — думал Гребенников, глядя, как вели выемку земли под фундамент печей. — Что будет дальше?»

Он сидел на бревне и смотрел на землю. «Да... Сожми в кулаке, — и пойдет вода. Называется, завод ставим! И кто в самом деле выбрал под коксохим такое место? И вообще... Коксохим у нас — другое государство... Не действует ли здесь телеграмма?..»

Он высказал опасения насчет грунта французским консультантам.

— Но экспертиза грунтовых горизонтов? Заключение вашею эксперта из Москвы? — пытался успокоить молодой, двадцатитрехлетний инженер Люсьен, пользуясь своим старшим товарищем Шарлем Буше как переводчиком.

Решили вызвать «карету скорой помощи».

Приехала та же знаменитость. Консультант обошел площадку коксохима со своей неизменной палочкой и, как доктор, которого некстати потревожили беспокойные родители, постарался отделаться возможно скорее.

— Но... как же с... водой? — спросил Гребенников.

— С водой? На то и осень...

— Профессор, шутить можно, но не во время работы. Нам надо строить!

— Планом предусмотрено все. План утвержден ВСНХ. Что вас смущает?

— Грунт!

— Грунт? Он выдержит. А бетонировать все равно надо при любом грунте.

За темными стеклами никому не удалось рассмотреть глаза гостя. На том и расстались. Работу повели по влажному грунту. Вскоре дошли до намеченной глубины котлована. Собственно, вопрос был ясен. Два с половиной килограмма нагрузки на один квадратный сантиметр грунт выдержать не мог, даже при бетонировании котлована. Это подтверждали и свои гидрогеологи и свои геологи. Пробная забивка свай лишний раз подтвердила опасения: сваи полезли в грунт, как спички в мыло. Но Гребенников по опыту знал, что если остановить работу и начать разведки нового места, а затем попытаться утвердить новую площадку, начнутся бесконечные выезды комиссий, споры, что, в конечном счете, затянет строительство коксохима на неопределенный срок. Следовало найти другое решение, а пока работу продолжали.

Гребенников решил созвать узкое совещание. Пришли французские консультанты, свои гидрогеологи, инженеры-строители, сибирские и украинские печеклады. Совещание проходило во временном клубе коксохима. Он был из легкого дерева, плохо сработанный, с рамами, перекосившимися за лето. «Другое государство... — еще раз подумал Гребенников. — Как нас за это никто до сих пор не стукнул?»

— На болоте ничего не построишь! — сказал прораб Сухих, выдвинутый Гребенниковым из десятников.

— Постой! Откуда у тебя, товарищ прораб, болото взялось? Почему воду спускать сюда позволил? — наступал Журба, не глядя на Сухих, с которым был в натянутых отношениях с первых дней стройки.

В защиту прораба выступил Шарль Буше. Начались исторические разведки, помянули знаменитость, охаяли площадку. Выругали мистера Джонсона, в котором видели главного виновника неудачного выбора места под коксохим и которого в самый ответственный момент стройки фирма отозвала с площадки.

— Надо уменьшить нагрузку на грунт, — сказал Буше. — При уменьшении нагрузки до одного семьдесят пять сотых килограмма на один квадратный сантиметр можно допустить стройку без больших опасений.

— Уменьшить? Но... это значит, пересчитать производительность завода! — крикнул Гребенников.

Совещание выбиралось из колдобин на дорогу, завязалась перестрелка. И все время, пока шла стрельба, Женя Столярова, руководившая по совместительству комсомольцами коксохима, ощущала на лице, на платье глаза француза. Она знала его не первый день и испытывала странное чувство: душой чувствовала, что он честный человек, но ей многое не нравилось в нем, даже больше — отталкивало, хотя Шарль Буше держался в высшей степени корректно.

— Одно из двух: либо пересчитать, либо — другая площадка. Третьего выхода нет! — сказал Буше.

— Нет, не так. Должен быть третий выход! — заявил Гребенников.

Снова возвратились к первоначальному проекту, развернули синьки, водили по ним никелированными наконечниками карандашей...

— Попробуем н е м н о г о  передвинуть завод на северо-восток, — предложил Люсьен.

Он подчеркнул слово «немного», точно предложение его являлось техническим компромиссом.

— Инженер, меня удивляет ваше предложение после всего, что сказал начальник строительства. Передвинуть — значит, нарушить конвейерную систему, значит — еще затянуть стройку, значит — бросить все, что сделано, отступить перед трудностью. Надо искать другой выход! — заявил Журба.

— Друзья мои, согласитесь, выбор площадки...

Шарль Буше обращался ко всем, но его живые, как у мыши, блестящие глаза смотрели только на Женю.

Наступила пауза.

Потом Буше стер улыбку с губ и сказал сухим голосом:

— Я позволю напомнить более раннее заключение о грунтах площадки. Эти материалы имеются в сборнике строительства за тысяча девятьсот двадцать девятый год. Еще тогда ваш гидрогеолог Ганьшин дал заключение о площадке, как о месте ненадежном. Коксохимический цех ставить на логе нельзя. Почему не послушались? Кто отменил заключение?

Шарль наступил на больное место.

— Выводы? — сурово спросил Журба.

— Я уже сказал...

— С ними нельзя согласиться. О перерасчете печей или о перемене площадки теперь, когда доменный сходит с чертежа на грунт, не может быть и речи. Не забывайте, что уже отрыт котлован, что многое сделано в цехе конденсации. Коксохим должен стоять здесь, и мы обязаны обеспечить свой доменный цех своим коксом! — четко и категорически сказал Журба.

— Да, товарищи, коксохим должен стоять здесь. Подумайте о технических предложениях и доложите мне. Даю два дня срока, — заявил Гребенников и закрыл совещание, на котором ни к чему не пришли.

— Я не очень помешаю вам?

Женя оборачивается: Шарль кланяется как-то необычно, по-старинному. Женя останавливается.

У француза лицо очень гладкое, без единой морщинки, хотя владельцу его по крайней мере пятьдесят. На инженере новешенький костюм, дорогое пальто, высокие сапоги. Глаза почти лишены ресниц, с красноватыми белками, внимательные, почти — клейкие.

— Не смею задерживать вас. Разрешите немного проводить, хочется поделиться с вами впечатлениями. Совещание оставило во мне нехороший осадок. В сущности, у нас нет разногласий. У нас одна цель. Вопрос в выборе средств. И в тактике. Товарищ начальник строительства комбината Гребенников отстаивает наиболее трудный вариант глубокого бетонирования. Место явно неудачное.

Женя Столярова заметила, что у Шарля Буше слово «товарищ» звучало, как «господин».

— Но бетонировать с забивкой свай безумно неэкономно. Наконец — время. Честное слово, мы быстрее успеем заново отрыть котлован и перестроить то, что сделано здесь, чем если начнем забивать сваи и так далее на этом неудачном месте. Почему не сдвинуть коксохим на северо-восток? Там как раз есть великолепная площадка.

Женя смотрит удивленно.

— Вопрос решен. Зачем к нему возвращаться? И зачем именно мне вы говорите об этом?

Француз оглядывает девушку с головы до ног. Женя краснеет, но не прячет глаз и не отворачивается. Шрам от виска к подбородку сбегает вниз. Шарль смотрит и не может оторваться.

— Что вы так пристально рассматриваете? — спрашивает Женя, глядя французу в глаза.

Буше смущается.

— Одна тяжелая для меня история...

— Что такое?

— Стоит ли? Она связана с Клотильдой, дочерью моей. Ей столько же, сколько вам.

— Я не люблю недомолвок. Говорите, раз начали.

— Девочке было лет пять. Я катал ее на санках, она расшалилась и попросила позволить съехать с крутой горы. Я позволил. Больше того, я даже подтолкнул санки... И она покатилась... Когда я опомнился, девочка уже мчалась с бешеной быстротой. И только тогда я заметил, что внизу горы, на дорожке, по которой катилась девочка, был бетонный столбик... Я закричал... Я пустился догонять санки... Что со мной было!.. Господи!.. Санки наскочили на столбик и перевернулись. Девочка ударилась лицом... Я и теперь не могу вспоминать. У нее сорвало с лица кожу. Ребенок был обезображен на всю жизнь из-за сумасшедшего отца...

Шарль побледнел. Он захрустел пальцами, не замечая этого.

— И мое обезображенное лицо вам напоминает вашу дочь?..

Женя идет быстрее, Шарль едва поспевает за ней.

— Простите... Вы настаивали, я рассказал. Вам неприятна эта история?.. Мне надо поговорить с вами о делах коксохима.

— Товарищ Буше, уже поздно, я устала. И какие там дела!

Кивнув Шарлю, Женя быстро ушла от него.

На следующий день Шарль Буше сказал ей:

— Сегодня заканчивается разведка. Мы подсчитаем нужное количество свай и, если так надо, приступим к бетонированию с предварительной забивкой свай под фундамент печей Беккера. Товарищу Гребенникову незачем было давать двух дней на размышление. Вопрос ясен и так, раз надо.

Женя обдумывает слова инженера.

— А вы знаете, как забивать сваи?

Он удивлен.

— Какой инженер этого не знает?

— А сибирские условия вас не смущают? Вас не смущает то, что через несколько дней могут ударить морозы? Вот почему товарищ Гребенников и дал два дня для обдумывания.

Женя прощается и уходит. Шарль стоит и смотрит, пока девушка не скрывается из виду. Потом он смотрит на следы от ее ног. Они отчетливо выделяются на грунте.

«Да, здесь катастрофа... — думал Николай Журба. — Суслов, как парторг, ничего не стоит, и я не замечал. Люди не объединены. Коммунисты оторваны от производства. Никакой политической работы. Надо снять немедленно. Пусть поработает в доменном, где все налажено и где крепкая партийная прослойка. Этим помогу Суслову расти. Кого только послать сюда?»

Он перебрал в уме коммунистов и решил, что самым подходящим парторгом будет Петр Старцев, к которому питал симпатию со времени строительства железной дороги и который очень хорошо работал сейчас на стройке экспериментальной домны.

— Ты, я вижу, без охоты ходишь в десятниках,— сказал он Старцеву. — Я понимаю, тебе хотелось бы ставить рекорды и самому зажигать звезду. А я хочу, Петр Андреевич, предложить тебе другую работу, не менее почетную — парторга вместо Суслова. Ты — моряк, с людьми привык жить тесно. А коксовый завод тоже как бы корабль. Партийная работа там запущена. Суслов плохой организатор. С людьми никто не занимался. Не снимаю я вины и с себя, не занимался этим делом. Но сейчас нам не покаяния нужны, а  р а б о т а. Люди там есть. И очень хорошие. Познакомишься, увидишь сам. В работе помогу тебе. Поможет Женя Столярова — она и там по комсомолу. Думаю, если приналяжем все вместе, сдвинем судно с мели.

Старцев стоял, широко расставив ноги. Казалось, он, занятый своими мыслями, ничего не слышал, о чем говорил Журба. Но когда Николай кончил, Старцев посмотрел ему прямо в лицо; взгляд слегка косящих глаз был суров.

— Новое это для меня дело, товарищ Журба. Не работал на флоте по партийной линии. И коксового дела не знаю. Может, не справлюсь. Стыдно будет.

— Каждый начинает с того, чего прежде не делал. Таков закон жизни.

— Если партия приказывает, пойду. Хоть скажу прямо: больше порадовали б, если б послали на котлован...

— С сегодняшнего дня и начинай!

Когда Старцев пришел на коксохим, рабочие заканчивали строительство тепляков, в которых предстояли бетонные работы. Уже становилось холодно, морозы могли ударить со дня на день.

— К вам, ребятки, послан! — сказал он, как бы представляясь коллективу. — От партийной организации комбината. Парторгом.

— Это, значит, вместо Суслова? — спросил Ярослав Дух.

— Вместо Суслова. Парторганизатором. Работа, говорят, не идет здесь. Так, что ли?

— Да как ей итти, ежели по-настоящему нет до нас никому никакого дела! — вступил в беседу старый рабочий Борисяк. — Топчемся на одном месте, как та лошадь на конной молотилке.

— Новое для меня, товарищи, дело это, да думаю, не святые горшки лепят. Научусь. И вы подсобите.

Он пошел знакомиться с производством, а рабочие говорили:

— Что ж, пусть поработает. Парень молодой. Краснофлотец. С Тихоокеанского. «Звездочет». Сам гореть будет, зажгутся и другие.

Дня через три Старцев знал многих людей коксохима. К прорабу, бывшему десятнику и «директору», Сухих он относился с холодком, на французских консультантов опереться не мог — не верил иностранцам. Но на коксохиме были свои люди: высококвалифицированный печеклад Деревенко, прибывший из Донбасса, кандидат партии; толковый и азартный Ярослав Дух, коммунист; старик Ведерников, которого называли здесь «Приемыш» за то, что когда-то его сверх нормы впустили к себе в барак жить комсомольцы; девятнадцатилетний парень Микула, кандидат партии, присланный с Урала, и еще несколько квалифицированных рабочих. «Люди всегда найдутся, если поискать. Иначе быть не может. Вот только бы самому на новом производстве не плавать. Парторганизатор должен и на производстве пример показать в работе, быть как бы вроде инструктора».

Посоветовавшись с профессором Бунчужным, Гребенников окончательно решил забивать в грунт сваи и бетонировать площадку. Конечно, сезон был пропущен, приходилось расплачиваться за собственные ошибки.

Ударили морозы. Точно вколотые, торчали на бревнах иглы инея. Таял иней с каждым днем все позже и позже. Земля быстро задубела, застыла и под лопатой крошилась, как жмыхи.

Гребенников с Шарлем Буше после совещания решили проверить на месте, сколько же понадобится забить свай на площадке под печами Беккера. Этот же вопрос волновал и Старцева.

Прораб Сухих, хотя и не имел законченного технического образования, но лет тридцать проработал на разных стройках, многое знал по опыту. Если бы не медлительность, лень и заносчивость, он мог бы помочь делу.

— Ты, товарищ Сухих, верно, не впервые строишь коксовый цех? — спросил его Старцев.

Сухих посмотрел, как бы проверяя, нет ли со стороны нового парторга подвоха.

— А ты как думаешь?

— Думаю, строил. И опыт имеешь. И мог бы нам подсобить теперь.

Сухих на эту приманку не клевал.

— А вот скажи, по совести, — не отставал Старцев, — был ли в твоей практике случай, чтобы печи Беккера ставили на болоте?

Сухих призадумался.

— На болоте, конечно, не ставят, да разве у нас здесь болото? Это мы так, для страха говорим! Место мягкое. Но мне так думается — большого горя в том, что под цехом мягкий грунт, нет. В Днепропетровске, помнится, ставили коксовый цех тоже на плохом грунте. И под фундамент заливали свинец.

— Неужто свинец? Не врешь?

Сухих обиделся.

— Раз не доверяете, зачем спрашиваете?

— Ну ладно. Не лезь в литровку! А сколько, по-твоему, вот на этот грунт надо поставить свай для наших печей?

Прораб прицелился сощуренным глазом, отвел взор в сторону, еще раз бросок на площадку и уверенно заявил:

— Для таких грунтов под наши печи вполне хватит тысячи свай!

«Тысяча свай... Тяжелое дело...» — подумал Гребенников, прислушиваясь к разговору парторга с прорабом.

— А сколько вы определяете? — спросил Гребенников Шарля Буше.

Француз развернул материал по разведке грунта участка, вынул из портфелика блокнот и логарифмическую линейку. Задача уже была решена вчера, но Шарль хотел решить ее в присутствии начальника строительства.

— Получается тысяча двести свай! Вот наши данные, пожалуйста, посмотрите.

— Тысячи вполне хватит, — сказал Сухих. — Но можно и тысячу двести, это не помешает. Каши маслом не испортишь!

— Эта «каша» обойдется в четыреста тысяч рублей и в год работы! — сказал Шарль, закуривая ароматную папироску.

Подошла Женя Столярова с другим французским консультантом.

— Ваши расчеты, господа? — с трудом сдерживая раздражение, спросил Гребенников.

— Наши расчеты? — Буше смотрел на Женю и отвечал как бы ей одной. — Наши расчеты? Пять свай в день. Это восемь месяцев. Плюс четыре месяца на организацию... или, как здесь говорят, на р а с к а ч к у...

Гребенников вспыхнул.

— Как вы изъясняетесь, господин консультант? Где вы видели у нас раскачку?

Шарль Буше смешался.

— Простите... Я не хотел никого обидеть. Я обратился в фундаментстрой, мне ответили, что у них ничего нет, никакого оборудования. Придется делать самим. Наконец наступила с и б и р с к а я зима...

— Давайте, товарищи, без лишних разговоров. Конкретно: как вы будете ставить сваи? — сказал Гребенников.

Французы предложили такой способ: для получения полости забивать в грунт деревянную сваю; после забивки вытаскивать сваю талью; в полость вставлять обсадную трубу с арматурой, а затем через воронку лить в трубу подогретый жидкий бетон. Затем трубу вытаскивать.

Этот способ, хотя и был известен, не понравился Гребенникову, потому что был кропотливым и едва ли мог дать эффект зимой. Но сколько ни ломали головы, ничего лучшего не придумали. И Гребенников разрешил приступить к работе. «Попробуем. Хуже всего ничегонеделание».

Поставили первые опыты. Нагрузка даже в самых слабых местах выдерживалась хорошо. Требовалось экстренно заготовить сваи, обсадные трубы, заложить печи для нагрева бетона, подвезти цемент, гравий, заготовить арматуру.

Поскольку все же были опасения, не завалится ли потом коксохим, решили еще раз выписать из Москвы консультанта. Знакомая коксовикам персона прибыла в шубе с огромным воротником.

— Снова кота прислали! Неужели нет человека! — сказал Ярослав Дух.

— Решили ставить сваи? Уже забили для пробы? Любопытно.

Консультант небрежно перелистал материалы и пошел в тепляк.

— М-да!

Вмешался Журба.

— Товарищ профессор, общие замечания нам уже не нужны. А вот ответьте прямо: выдержат ли сваи весной, когда земля обмякнет? Сюда ведь все лето спускали воду по вашей, в сущности, вине. Никто толком не знал, где окончательно будет стоять коксохим. Столько раз меняли и переменяли места по вашему, профессор, настоянию...

Профессор снял синие очки, посмотрел на Журбу невооруженными глазами, протер стекла и снова надел. У него был маленький, слишком маленький для мужчины рот и малиновые, будто накрашенные, губы.

— Я уже неоднократно сообщал свое мнение. Ничего опасного. И незачем нервничать.

После ухода консультанта прораб Сухих, которого, кажется, что-то заинтересовало во всем этом деле, приказал нарезать шестисполовинойметровые сердечники. Крепкие сосновые бревна, присыпанные мерзлым снегом, лежали возле тепляка. Он приказал также поскорее доставить обсадные трубы, поставить печи.

Когда после заготовки замерили сердечники, они оказались на полметра короче.

— Вы — что, вредить вздумали? — рявкнул Старцев на рабочих.

— Да нам так послышалось... Вот и прораб... скажет...

— Врешь! — взвизгнул всегда спокойный прораб Сухих.

Рабочих опросили; они давали сбивчивые показания; бревна были испорчены. Пока заготовляли новые бревна, работу приостановили. Утром начали снова. Мороз стоял такой сильный, что одежда дубела. Свая, которую загоняли в грунт, трещала, как если б она кололась на щепу.

— Э-эх... работушка... Забиваешь, точно гвоздь в рельсу! — сказал старик Ведерников.

После тяжелой, никого не удовлетворявшей работы кое-как забили первую сваю. Теперь предстояло вытащить ее назад, чтобы потом вставить на ее место обсадную трубу. Прошел час — никакого сдвига. Прошло три часа — то же. Прошел весь рабочий день злой, бесплодной работы, когда вместе со сваей, казалось, вытаскивали жилы из тела, но свая прочно сидела в скованной морозом земле. Она вошла, как зазубренный гвоздь, и заглохла крепко.

— Повременить бы до весны... когда болото под цехом отпустит... — ворчал печеклад, старик Ведерников, которому вся эта работа очень не по душе пришлась. — С такой работой дела не будет! — сказал он.

— Я давал пять свай и был оптимистом...— торжествовал Шарль Буше, хотя в присутствии Жени скрывал свое торжество.

Гребенников приказал приостановить работу и подумать о другом способе забивки и выемки сердечников. Его опасения оправдались: способ, предложенный французом, не годился.

Старцев собрал людей в тепляк и предложил высказаться.

— У меня есть проектец! — сказал Ярослав Дух.

— От имени рабочего класса пусть скажет Дух! — поддержал его Ведерников.

— Пусть покажет, какой у него дух!

Дух, не спеша, вышел вперед. Он был в новой кожаной шапке с наушниками и коротком кожушке, застегнутом цветными завязками. На ногах — хорошие пимы.

— Загонять внаглушку — пустое! — сказал он. — Не вбивать надо, а ввинчивать. Сваю окантовать железом по винту. Сначала вгрузить «бабой» или копром, потом передаточным механизмом ввинчивать.

— Вот это здорово!

— Знай наших!

— Завинчивать шестиметровую сваю передаточным механизмом? Нет. Не получится. Технически это неграмотно! — сказал Шарль Буше.

— Постойте, товарищ инженер. Надо детально обсудить предложение рабочего товарища! — сказал парторг Старцев, видя, как Ярослав почернел от обиды.

— Шестиметровая свая — не дюймовый винт! Передаточный механизм — фантазия. Кому непонятно, могу доказать расчетами и чертежом. Коэфициент трения... И я не знаю, чего тут настаивать!

— Тогда позвольте мне! — сказал Ведерников. — Надо сделать отъемный башмак, чуть побольше сваи по диаметру. Тогда свая легко пойдет. Вбил, — башмак пусть остается в грунте, а сваю — вира...

— Правду говорит старик!

— С башмаком дело!

— Как ногу из сапога!

— И я еще имею, товарищи, добавить, — поднялся девятнадцатилетний Микула. — Сваю надо сделать разборную. Окантовал шляпку на полметра и вбил. А потом каждую часть отдельно вира!

— Правильно, Микула! — послышалось из рядов.

— Хоть молодой, а, смотри, гнет туда, по-научному, на тенгенс!..

— Способ забивки с башмаком при разборной свае, если она только не сломится при загрузке ее копром, мне кажется наиболее удачным. И тащить надо не семитонной талью, а двадцатипятитонным домкратом! — сказал Шарль Буше, выслушав предложения.

На следующий день поставили забивку по способу Ведерникова и Микулы. Прораб Сухих велел перед тем разложить костры, разогрели землю. Двадцатипятитонный домкрат вытащил сваю за полчаса!

Тогда в тепляке раздался облегченный вздох... Эта помятая, изуродованная цепями свая, первая легко вытащенная над башмаком свая, была самым дорогим подарком.

Однако Гребенникова и такое решение не удовлетворило. Он пошел посоветоваться с профессором Бунчужным, который только что вернулся из крайкома: его вызывал Черепанов по делам площадки.

— Хорошо, — сказал Федор Федорович. — Надо посмотреть на месте. Заочно ничего не скажу. Не забывайте, что я доменщик, а не коксохимик. Посмотрю глазами инженера и только.

Они пришли на участок.

Зачем мудрить! — с раздражением сказал Бунчужный. — Странно, как могли принять такое решение! Надо провести обычное бурение. И ставить обычную сваю, по общепринятому способу. Такую сваю некоторые строители называют сваей Штрауса, — Бунчужный усмехнулся, — хотя у нас и до Штрауса ее с успехом ставили. Повторяю: надо провести бурение, а бурить у нас есть чем. Есть достаточно и бурильщиков. Арматурщики быстро заготовят арматуру. Для литого бетона есть печи. Работу сможете закончить за месяц-полтора. Этот способ во много раз проще, экономнее и эффективнее предложенного французом.

О предложении профессора Бунчужного сообщили Шарлю Буше. Француз обиделся, что принятое решение, оправдавшее надежды, почему-то пересмотрено. Однако ничего существенного против способа Бунчужного выдвинуть не мог.

«Раскачавшийся» за последнее время прораб Сухих наладил изготовление арматуры и подготовил все, чтобы можно было бесперебойно вести бетонирование. Было видно, как ему приятно, что свой профессор «утер нос» иностранцу.

— Пошло дело! — сказал обращаясь к нему, парторг Старцев.

— Да чего ему не итти!

Впервые на участке коксохима за время строительства закипела жизнь. Прибывали платформы, рабочие скатывали в тепляки бочки с цементом. Сухой цемент дымился, как нюхательный табак. Бетономешалки замешивали и выбрасывали литой цемент. От подогретого бетона в тепляке поднимался к потолку пар. Всех, кого только можно было снять с подсобных работ, прораб Сухих поставил на бурение, на арматуру, на литье жидкого бетона.

— Как думаешь, товарищ Сухих, — говорил Старцев, — не поставить ли нам в тепляке еще несколько печей? Трещины да ссадины на руках, может, и не серьезный случай в медицине, а поскольку это встречаешь у многих, можем лишиться кадров.

Поставили еще три печи, тщательно залатали дыры в стенах.

— Француз давал нам по пять свай в день, а мы уже ставим благодаря способу профессора Бунчужного по двадцать пять! — сказал Ярослав Дух Старцеву. — Одно только непонятно, почему поздно взялись за этот несчастный коксохим. Что он, незаконнорожденный, что ли? Считаю, что в этом деле мы прошляпили!

Прошло тридцать семь дней, и площадка была забетонирована.

По обыкновению, Шарль Буше провожал Женю в доменный.

— Мадемуазель Женя! У меня есть к вам несколько вопросов. Я хочу поговорить с вами на политическую тему. Я верю вам, и мне дорога ваша искренность.

— Какое длинное предисловие! — засмеялась Женя. — Спрашивайте, отвечу искренне. Не люблю лжи и обмана!

— Мне хочется, Женя, понять душу русского человека. Она для меня — загадка. До мировой войны я десять лет жил в Петербурге. Мне тогда казалось, что я хорошо знал вашу страну. Теперь я вижу, что заблуждался. Я не знаю вашей страны, не знаю русского человека.

— Что ж, я постараюсь помочь вам...

Голос у Жени задушевный.

— Скажите, откуда у ваших людей столько упорства? Им ведь бывает порой очень трудно, а они упрямо идут вперед, все вперед, преодолевая всякие препятствия. И побеждают! Что движет вашими людьми? Ведь они могли бы жить спокойно, тихо, благополучно. Почему ваши люди так много работают, и в то же время не видят в работе тяготы, службы, принуждения? Труд для вас, русских, какой-то радостный, хотя физически ведь он очень тяжел.

Женя смотрит сбоку на француза. Он, как всегда, безукоризненно одет, выбрит. Он очень вежлив. Но сегодня он какой-то необычный, взбудораженный.

— Мне кажется, месье Шарль, что если кого-нибудь крепко любишь, то для него можешь работать день и ночь, переносить какие угодно лишения, лишь бы любимому было хорошо.

— Я вас понимаю, Женя, вы думаете о родине. Но ведь у каждого есть своя отчизна и каждый ее любит. И все-таки у нас не так работают, как у вас.

— Ах, совсем не так у вас любят отчизну, как мы любим, — перебивает Женя. — Никто так не любит! Потому что ни у кого нет такой родины, как у нас! И народ у нас особенный, он все отдает, чтобы оградить ее от опасностей. На все пойдет. На любую жертву!

Помолчав с минуту, Шарль сказал:

— Русским кажется, что им угрожает опасность, военная опасность. Вы не можете освободиться от чувств, вызванных интервенцией. Вы в кольце государств, общественный строй которых противоположен вашему. Но ведь это могут понимать вожди, а не рядовые люди.

— Идите дальше, идите с открытым сердцем и поймете, месье Шарль, — говорит Женя.

— А дальше для меня — тупик. Не надо закрывать глаза на трудности быта. Наконец село... деревня... Не всем ведь по духу коллективизация, не все отказались от собственнических страстей. Это весьма серьезный вопрос. Вы думаете, они не ведут агитации? Сможете ли вы утверждать, что среди рабочих нет отсталых, со всякими старыми взглядами? Наконец есть прямые враги, скрытые и открытые. И почему вы, несмотря на это, побеждаете? Вот это мне не понятно.

Француз поставил вопрос прямо, и она должна ответить прямо.

Женя задумывается.

— Конечно, — отвечает Женя, — жизнь — не схема. У нас есть и враги, и отсталые люди. Это неизбежно. У каждого в семье есть свои недостатки. Но главное не в этом. Советская власть — каждому труженику своя, кровная власть. Она открыла перед ним двери: трудись, учись, твори, улучшай жизнь, переделывай ее. Есть ли у нас трудности? Есть, но каждый у нас знает, что эти трудности не лежат в системе нашей, в нашем строе, они порождаются вами, капиталистическим окружением. Не будь этого окружения, жизнь была бы еще лучше.

— Я хотел, чтобы вы правильно поняли меня, мадемуазель Женя. Все эти вопросы меня неспроста волнуют. Вы скоро узнаете, почему. Очень скоро... — говорит Буше.

И Женя видит, что француз на самом деле глубоко взволнован, у него даже задергалась бровь, хотя никогда этого прежде Женя не замечала.

— Вы — совсем молодая, Женя, но вы — настоящая русская девушка, я это чувствую, и я уверен, что вы поможете. Мне как-то особенно легко говорить вам о своих сомнениях, обо всем, чего я не понимаю. Очень может быть, что перед другим человеком я не стал бы открывать свою душу, говорить о своих сомнениях. А я не хочу сейчас ни в чем сомневаться. Мне должно быть все ясно. И вы вскоре узнаете, почему.

«Что он задумал?» — спрашивает себя Женя.

Они доходят до площадки доменного цеха и расстаются. Шарль, как всегда, долго смотрит Жене вслед.

После укладки свай и бетонирования площадки Гребенников немедленно перевел людей на строительство коксовых печей, хотя стояли сильные морозы и зимой такую работу никто не производил.

«Здесь я кое-что смогу показать...» — подумал Старцев, научившийся кладке огнеупора на строительстве в доменном цехе. Хотя он знал, что здесь и кирпичи другие, и марок их более трехсот, и класть их надо по очень сложному чертежу, — он был уверен, что дело пойдет горячо.

Ему казалось, что раз он сам чего-нибудь на производстве не умеет делать, он не может пользоваться уважением со стороны рабочих.

Шарль Буше рассчитал кладку печей на сто двадцать один день, учтя «улучшающие работу неожиданности», — так называл он работу ударников.

После проведенного Журбою и Старцевым совещания ударники коксохима выдвинули встречный — в восемьдесят дней.

— Что ж, посмотрим! Мой прогноз годичного бетонирования не оправдался. Кто мог предвидеть такое упорство?

К огнеупорной кладке приступили в начале декабря.

— Вообще, это безумие! — говорил Буше Николаю Журбе. — Никто и никогда не клал печей Беккера зимой. Да еще в такой лютый мороз. Что из этого получится, не знаю. Я поддался общему порыву и буду делать все, чтобы помочь людям выполнить задание.

— Но ведь кладка идет в хорошем тепляке, а не на «лютом морозе»! — возразил Журба. — Зачем искажать истину?

Со средины декабря темп работы стал нарастать. Гребенников сделал все, чтобы, несмотря на жестокие морозы, температура в тепляке всегда оставалась значительно выше нуля.

— Если спустите температуру, отдам под суд! — предупреждал он коксохимиков.

И в тепле, за дружной работой, строители любили пошутить друг над другом. Доставалось больше всего Ярославу Духу.

— И кто тебе приспособил эти тесемочки к кожушку? — допытывались товарищи. — Какая краля, говори?

Дух самодовольно улыбался.

— Есть такая... Есть...

Но все знали, что никого у Духа не было и что жил он с одной пожилой женщиной, очень некрасивой, к скрывал от других свою связь.

— Хоть бы ты когда-нибудь показал нам свою дорогушу, разок бы глянуть.

Красивый парень Микула подбоченивался и как бы говорил: «Покажи только, а там видно будет...»

Подсмеивались и над Ведерниковым; он был хозяйственным, многосемейным человеком и все подбирал с площадки: гвозди, куски железа, проволоку, доски, хотя семья его еще не переехала с Урала и он жил с комсомольцами.

— Скоро наш Ведерников откроет свой материальный склад!

Его несколько раз задерживали в проходной, но это не останавливало. «Приедет семья, пригодится каждый гвоздок».

Огнеупорщики работали хорошо, но производительность труда росла все же недостаточно быстро из-за низкой квалификации большинства рабочих. Гребенников согласился с Журбой и утвердил предложенный им вариант переброски людей на коксохим со многих вспомогательных участков. Молнии полетели на Украину, откуда по наряду ВСНХ должна была выехать группа высококвалифицированных рабочих. Работа шла под лозунгом: «Дать свой кокс своему ванадию!»

— Ничего, обойдемся сами! Сделали больше, осталось меньше! — говорили огнеупорщики — сибиряки и уральцы.

— С сибирскими печекладами много наделаешь... — подшучивал Деревенко, работавший лет пятнадцать на выкладке коксовых печей в Донбассе. — Сложить печь для хлеба — это можем. А вот ты положи огнеупор!

— Клали без вас и класть будем! — спокойно отвечал Ведерников. — Только выложить одну и две десятых тонны на человека — не шутка!

— Конечно, не шутка! Особенно с такими печекладами! Нам бы сюда моих ребят! Эх, бывало... — начинал Деревенко.

Но его останавливал Старцев.

— Покажешь, и наши научатся. Пока ты не работал на печах, тоже плавал якорем!

Старцев, став парторгом, приобрел себе трубочку и курил, как боцман на корабле. Несмотря на холода, ходил он в бушлате и в черных своих брюках; только на ногах — сибирские катанки да на голове — теплая ушанка.

Вскоре прибыли украинские огнеупорщики-коксовики.

— Химики! А без нас цоб-цобе! — добродушно шутили украинцы, быстро ознакомившись со стройкой.

Они немного смешно ходили в непривычных для себя пимах, выданных на строительстве, и в шапках-ушанках с длинными хвостами.

Прибывших расставили так, что сибирские каменщики и печеклады находились между украинскими.

Работай и учись на ходу! — такова была формула, выдвинутая в те дни на коксохиме.

Экзамен по организации работ сдавали все. Нужно было построить работу так, чтобы горсть специалистов могла сохранить руководство в бригадах и подавать живой пример.

— Украинские огнеупорщики у нас на положении комвзводов! — шутил Журба.

В первые дни, однако, не выкладывали на вертикалах даже французской нормы. Люсьен улыбался. Он смотрел на стройку как на возможность заработать. Неудачи его не трогали. Шарль же был озабочен, искренне озабочен и раздумывал над тем, что бы такое применить для ускорения работы. График стал прогибаться. Как в те осенние первые дни, залихорадило. А доменный цех в то время рос и рос. И каждый раз, когда Женя приходила оттуда, у нее падало сердце.

— Неужели сорвемся? — вырвалось у нее.

— Нет! — сказал Старцев и вдруг снял с себя бушлат. — Кирпич, ребята, надо брать так, а не так! Класть так вот! Смотрите! — обращался он к рабочим, переходя от одного к другому.

Недавно переброшенные на коксохим рабочие удивленно смотрели на парторга. Стал на огнеупорную кладку вслед за парторгом и прораб Сухих, не желая отставать от «начальства». Впрочем, он вообще изменился к лучшему: меньше обижался, ближе к сердцу принимал все, что делалось на участке.

— Нагоним ли? — спрашивала Женя Шарля Буше. — Ведь первого мая мы пускаем профессорскую домну. А сколько вам надо на сушку печей?

— Нагоним! — ответил Буше и тоже снял с себя шубу.

Он ловко подхватил кирпич и положил на раствор, схватил второй, третий. Клал он легко, быстро, и со стороны казалось, что кирпичи сами, без участия человека, торопятся лечь на свое место.

— Э, да вы работаете, как заправский печеклад! — сказала Женя.

— Такая школа, мадемуазель Эжени! — отвечал Шарль, прикладывая рукав белейшей сорочки ко лбу. — Не отходите от меня! — кричал он по-французски, когда Женя сходила с мостков. — Я лишаюсь без вас силы!

К концу декабря выкладывали по 0,9 тонны, а потом по 1,2. Сдвиг был очевиден, цехком заносил лучшие бригады и лучших ударников на красную доску. Бригада Ярослава Духа получила тысячу рублей премии, Деревенко дважды получил по восемьсот рублей. Ведерникова премировали великолепными оленьими пимами. Позже выкладка не спускалась ниже 1,5 тонны — втрое больше французской нормы. Одновременно заканчивалась огнеупорная и кирпичная кладка вспомогательного хозяйства коксохима, заканчивались железобетонные и монтажные работы.

Потом первую очередь коксовых печей поставили на сушку. Зимняя кладка и бетонирование требовали особых условий сушки. Гребенников согласился с французами и решил дать максимум времени на сушку и разогрев печей.

Кладка и монтаж остались позади! Это было торжество на всю строительную площадку комбината. Самый отсталый участок, сидевший на «улитке», перешел на «аэроплан».

На собрании от имени рабочих и инженеров поднялся на трибуну Ярослав Дух. Он любил выступать, и ему предоставляли эту возможность.

— Товарищи, — сказал он, — все знают, как строился наш коксохимический завод. Я дрался с Колчаком. Тогда я был австрийским военнопленным. Теперь — я гражданин Советского Союза. Строитель социализма. Задание партии и правительства наш коксохим выполнил!

Журба встал и, глядя на Ярослава, зааплодировал. Гребенников, сидевший в президиуме вместе с Бунчужным, наклонился к старику.

— Кажется, все идет, как надо, — тихо сказал он. — Я очень этому рад, Федор Федорович...

— Я был здесь гостем, — говорил Шарль Буше Жене, сидя с ней на дальней скамье. — Россию знаю хорошо. Но СССР? Нет. Это новая страна. Новая страна на карте мира. Со своими людьми. Со своей государственной системой. Я хочу от всей души делать то, что и вы. Верить с вами. Быть таким, как ваши лучшие люди. Вы поможете?

Женя краснеет.

Шарль берет ее руку: пальцы его холодны. Женя не отнимает. Он целует ей руки здесь, в зале заводского клуба, и его чисто выбритый подбородок дрожит.

3

Часов в десять вечера Шарль Буше позвонил Гребенникову. В управлении его не оказалось, позвонил домой.

— Вы простите, Петр Александрович... Мне очень хотелось бы встретиться с вами наедине.

— Что случилось?

— Я не могу по телефону...

— Приходите.

Гребенников встретил Шарля в коридоре.

— Раздевайтесь!

Они прошли в комнаты. Буше обратил внимание на то, что в кабинете начальника строительства обстановка была отнюдь не кабинетная. Скорее всего это была спальня. Спальня холостяка, в которой для удобства находилось все, что надо человеку: и библиотека, и сервант с продуктами, и низкий столик, за которым можно работать, не сходя с тахты.

— Садитесь, господин Буше. Чем могу быть полезен?

Буше долго собирался с мыслями, хотя видно было, что приход его не был случаен. Он сидел в мягком кресле и смотрел Гребенникову в лицо, словно искал в глазах начальника строительства, в выражении его лица поддержку своим мыслям, своему решению.

— Срок моего контракта близится к концу. Меня отзывает фирма. Как ее служащий, я обязан подчиниться.

— Так что же?

— Я не хочу уезжать. Больше того: я хочу порвать со своей фирмой. Хочу навсегда остаться в России. В Советском Союзе. Больше того: я хочу принять советское подданство и навсегда связать свою жизнь с вашей. С жизнью вашего народа...

Буше взволновался. Его волнение передалось и Гребенникову.

— Вот как? — Гребенников встал. — Это — решение? Или, так сказать, платоническое желание?

— Решение, — твердо сказал Буше. — Окончательное. Выношенное в сердце.

— Что ж...

— Только я не знаю, что надо делать. Как оформить, узаконить это.

— Позволю себе несколько вопросов, — сказал после паузы Гребенников. Он ходил по комнате, и Буше должен был, следя за ним, поворачивать голову то направо, то налево. — Что же вас привело к такому решению?

Буше ответил не сразу.

— Трудно сформулировать. Многое привело. Жизнь привела. Люди привели. Факты.

— Это слишком общо.

— Возможно, общо. Но я не могу найти точную формулу. Я почувствовал тугую волю народа, целеустремленность людей, великую мечту о счастье. Я ощутил, как ведут ваши руководители народ к великой цели. Как логично, закономерно развивается жизнь. И мне захотелось стать частицей вашего народа, захотелось, чтобы моей судьбой распоряжались люди, у которых такая воля, такая сила, такая вера в торжество своих идей. Такая ясность во взглядах. Быть вместе с ними плечо к плечу.

Он остановился.

— Я плохо выражаюсь. То-есть недостаточно ясно. Но, кажется, я выразил основное. Прошу вас помочь мне в моем решении.

Гребенников задумался.

— Я прошу вас, Петр Александрович, чтобы вы учли, так сказать, и общеполитическую обстановку. Франция, вернее, ее правительство сыграло, как известно, весьма некрасивую роль в недавнем процессе «промпартии». Дать приют всем этим Рябушинским, Нобелям, Коноваловым, позволить врагам вашего народа свить в Париже осиное гнездо, поддерживать у реакционеров мечту о реванше, об интервенции, — мимо всего этого, конечно, ни один честный человек равнодушно не пройдет. Мы знаем также, что недавний конфликт на КВЖД был спровоцирован японским, французским и английским генеральными штабами, чтобы действенно проверить боеспособность Красной Армии, силу Советского государства. Все это, вместе взятое, конечно, настораживает вас против капиталистических государств, против их представителей, против их подданных. Но я прошу вас отнестись к моему решению, как к решению, выношенному в глубине сердца, честному, мужественному. Мое сердце открыто вам! Я не хочу, чтобы совесть моя была запятнана действиями нынешних правителей Франции, поскольку я — подданный Французской республики. Нести за них даже моральную ответственность я не намерен. Я не разделяю их взглядов. Я — противник их взглядов. Вот мое честное слово. Мое credo. Прошу верить мне.

— Хорошо, — сказал Гребенников после раздумья. — Я поговорю о вас. Пока ничего категорического сказать не могу.

— Я понимаю. Спасибо, что выслушали столь внимательно.

Буше поднялся, он не считал удобным засиживаться, когда деловой разговор окончен.

Но в это время позвонили.

— Кто там? — спросил Гребенников.

— К вам, Петр Александрович, — ответил женский голос из-за стены.

Вошел мальчик лет тринадцати.

— Сановай? Хорошо, что зашел. Здравствуй. Почему так долго не был? Когда переселишься?

— Здравствуй! Работал. Много-много работал...

— Ах ты, работяга! — воскликнул Гребенников, привлекая мальчишку к себе. Запустив в густые черные волосы Сановая пальцы, Гребенников несколько минут тормошил мальчика, пока тот не вырвался.

— А почему сам не ходил? — спросил Сановай Гребенникова.

— Куда не ходил?

— Цех не ходил? Мой цех.

— Правильно! Вот это ты правильно. Раз скучал по тебе, должен был сам притти к тебе в цех. Закрутился, понимаешь, на работе.

— Крутиться работать? — Сановай рассмеялся.

У подростка было такое симпатичное лицо, что и Буше рассмеялся.

— Кто это, Петр Александрович?

— Сановай Аминбаев! Вот кто! Мой приемный сын!

Шарль внимательно присмотрелся к подростку. У него было чуть скуластое желтого цвета лицо, маленькие черные, как отполированные шарики, глаза и слегка приплюснутый нос; в выражении лица столько добродушия, ласки, что нельзя было, глядя на него, не улыбнуться в ответ.

— Отца и мать его убили басмачи. Мальчика спас наш нынешний комендант Кармакчи. Воспитал его.

Сановай, услыхав имя Кармакчи, заулыбался.

— Кармакчи! Корош-корош Кармакчи!

— Кармакчи привез на площадку мальчишку. Устроили мы его учеником в механический цех. Токарем будет. Вот с русским языком плоховато, а то я отдал бы его в школу.

— Научусь русский! — сказал твердо мальчик. — Трудный русский говорить. Научусь!

— Конечно, научишься! Ну, садись чай пить. И вы садитесь к столу, чего встали? — обратился Гребенников к Буше.

— Спасибо... Неудобно как-то... Стесню вас...

— Феклуша, подайте нам сюда самовар!

Через минуту Феклуша внесла самовар, потом принесла на подносе чашки, сахар, печенье.

— Пейте, товарищи!

Пока пили чай, Гребенников расспрашивал Сановая, как идет учеба, не трудно ли работать на токарном станке, доволен ли своим мастером Дорофеевым.

— Зачем нет? Доволен! Работает корошо. Спроси мастер. Мастер скажет.

— А ко мне жить когда перейдешь?

Мальчик молчал.

— Зачем у начальник общежитие делать? Некорошо.

Буше и Гребенников переглянулись.

— А тебя комнатка ждет. После чая покажу... Может быть, кушать хотите, товарищи? Я сразу и не предложил вам, простите, — спохватился Гребенников.

Буше отказался. Отказался и Сановай, но Гребенников велел принести консервы и заставил мальчугана покушать.

— Ну, а теперь я покажу тебе, Сановай, где ты будешь жить. Хотите, товарищ Буше, пойдемте.

В небольшой комнате Буше увидел новую мебель, видимо, сделанную в деревообделочном цехе комбината. На спинке кровати висел новый синий рабочий костюм, а возле тумбочки стояли сапоги.

— Топшур! — воскликнул обрадованно мальчик и бросился к висевшему на стене музыкальному инструменту, похожему на мандолину. — Где взял? — спросил он у Гребенникова.

— Кармакчи сказал, что ты музыку любишь. И вот... достали для тебя.

Сановай вдруг, преодолев в себе застенчивость, прижался головой к груди Гребенникова. Он что-то восклицал по-алтайски, а Гребенников, запустив руку в густые, иссиня-черные волосы мальчика, гладил их.

— Это мой? — он показывал на сапоги.

— Твое! Все твое! Ну вот... теперь ступай за своими пожитками, — сказал Гребенников, — и переходи ко мне.

Сановай ушел.

— Слушайте, товарищ Буше, а не позвать ли нам кого-нибудь еще? В кои веки мы отдыхаем? — спросил Гребенников Шарля и, не дожидаясь ответа, снял трубку. — Николай? Хорошо, что дома. Слушай: найди, где хочешь, Надежду Степановну и ко мне. Что? Да, по важному и срочному делу. Слышишь? Немедленно!

Потом Гребенников позвонил Жене Столяровой.

— Женя, вы? Не узнаете? Начальников надо узнавать на расстоянии. Так-то, кокетливая девочка! Немедленно ко мне! Материалы? Никаких материалов. По дороге зайдите к старику Бунчужному. Я ему позвоню. Ясно? Можете итти.

Гребенников позвонил к Бунчужному.

Когда все собрались, Гребенников сказал:

— Товарищи, не пугайтесь! Никаких докладов делать не собираюсь. Угощать все так же нечем. Разве только чаем. Есть консервы и картофель. Хлеб. Сахар. Кто хочет, может взять на себя инициативу что-нибудь смастерить. В помощь могу дать Феклушу.

Женя с Надей спешно привели в порядок берлогу хозяина, — так Женя назвала кабинет Гребенникова; мужчины сели за шахматы и домино, Феклуша принялась жарить картофель, и вкусный запах распространился по квартире.

Журба и Буше внесли столовый стол.

— Ну, садитесь где кому нравится. И без церемоний. Приглашать никого не буду. Каждый пусть чувствует себя как дома.

— И почему мы никогда не собираемся? — воскликнула Женя. — Это все вы виноваты, — упрекнула она Гребенникова.— Вы — начальник и должны показывать пример...

— Правильно, Женя, правильно! — Больше критики и самокритики!

— Каков поп, таков приход! — пошутил Бунчужный, переходя к столу с альбомом фотографий строительства — подарок Гребенникову от студии кинохроники.

— А когда ж это нас пригласит к себе секретарь партийного комитета? — спросил Гребенников, с улыбкой поглядывая на Николая и Надю.

— Пригласим, пригласим, не бойтесь!

— Пора... Давно пора...

— Ну, не смущайте нас, — стыдливо сказала Надя и залилась горячим румянцем.

Потом пришел Сановай со скромными пожитками, перевязанными сыромятным ремнем. Увидев гостей, он остановился у порога.

— Садись, Сановай, ужинать будем!

— Нет ужинать. Кушать не будет!

По всему видно было, что он чувствует себя на первых порах в доме Гребенникова весьма стесненно.

— Ну, ладно! Тогда пойдем спать! — сказал Гребенников, ласково подталкивая мальчугана.

В самом начале встречи Гребенников просил гостей не говорить о стройке. Но с чего бы гости ни начинали, все кончалось одним — строительством. Так, в разговоре о сегодняшнем и завтрашнем дне площадки, незаметно прошло время.

После ухода гостей — разошлись в первом часу, — Гребенников зашел к Сановаю. Мальчик спал, положив высоко, точно на седло, голову: подушка лежала у него сверх какого-то тючка. Шерстяное одеяло сползло на пол, обнажив ступни не совсем чистых ног.

«Забыл сказать, чтобы вымыл... А спросить он, видно, не решился... Ничего, скоро привыкнет. Будет чувствовать себя как у родного отца».

Гребенников поправил одеяло, несколько минут постоял над спящим, — лицо у мальчика было спокойное, а у Гребенникова грустное, задумчивое.

«Ну вот... и очень хорошо... — подумал он, покидая комнату. — Очень хорошо», — ответил на свои мысли.

4

Хотя Борис Волощук пытался убедить себя в том, что после разрыва с Надеждой ее жизнь не должна более интересовать его, однако он замечал за собой особую любознательность по отношению ко всему, что касалось Нади. Дни, а часто и ночи, как прежде, уходили на работу. По поручению партийного комитета, он вел заводской кружок политграмоты. В цехе, в людях было все, что могло заполнить его до краев, и он убеждал себя не поддаваться «меланхолии».

Жил Борис с Митей Шахом в одной комнате. Щадя самолюбие друга, Митя не расспрашивал его ни о чем интимном, хотя видел, как страдал Борис. Впрочем, на большие разговоры времени оставалось мало. Приходили они обычно в разные часы, стаскивали с себя одежду и заваливались спать. Иногда Митя заставал Бориса в неурочное время. Борис лежал на кровати, положив ноги на газету; сапоги были густо измазаны грязью. Он смотрел в потолок. Видеть человека, уставившегося в потолок, не легко! В такие минуты Митя на цыпочках подходил к постели, тихонько раздевался и укладывался спать. Если же забегал за чем-либо, брал то, что требовалось, и закрывал за собой дверь.

— Эк тебя извело! — сказал он однажды другу.

Борис сощурил глаза и притворно спокойным голосом спросил:

— Ну, что нового? Как у тебя на мартене?

Митя принимал вызов и начинал говорить о делах своего цеха. Мартеновцы шли на стройке впереди.

— А у меня, Борька, радость... Приехала Анна Петровна! — сказал однажды Шах.

— Какая Анна Петровна?

Митя смутился.

— Ну, Анна Петровна... Помнишь, я тебе рассказывал? Ты знаешь... Бывшая жена Штрикера...

Борис помолчал.

— Что же вы будете делать?

— Как что? Мы счастливы! Я говорил с Журбой. Он посоветовал Анне Петровне взять группу в заводской школе для малограмотных. Анна Петровна уже работает. И я хочу, чтобы ты познакомился с ней. Какая она хорошая... Я счастлив... так счастлив!..

— А я все люблю Надежду. Какое-то безумие... — тихо сказал Борис, словно боясь, что их могут услышать. — Если бы ты знал... Я даже как-то и не представлял, что нас что-либо разлучит. И вот... Разве я... вправе удержать подле себя другого, если тот остыл, хотя у нас ничего не было, кроме дружбы.

Митя выслушивал, а думал о себе.

— Надя хорошая... За нее жизнь отдашь... — слышалось Мите.

Да... Меланхолия не покидала, как Борис ни боролся с ней. Она привела его однажды к Наде в комнату. Кажется, впервые он не справился с собой...

Надя не удивилась. Это было поздно вечером, за окном светил фонарь; первые снежинки падали, точно цвет вишен под ветерком. Наде хотелось сказать что-то утешающее. Они сели у окна, и Борис не отрывал глаз от прозрачных хрупких снежинок, пересекавших луч фонаря.

Она наклонилась, смотрела на кружевные снежинки, падавшие чаще и чаще.

Так ничего он и не сказал ей в тот вечер, потому что оба понимали друг друга без слов и не могли ничем помочь друг другу. Без слов проводила его до выхода. Борис сделал несколько шагов и остановился. Остановилась Надя.

— Иди... Не надо так... — сказала она. — И никто из нас не виноват... — И пошла по длинному коридору к себе в комнату. А он стоял и слушал ее шаги.

Иногда Женя Столярова говорила ему о Наде; получалось это у нее особенно задушевно и просто. Он жадно слушал, не пропуская ни слова и ища чего-либо, что могло бы перебросить мост к прошлому.

В сущности, все было ясно и так. К прошлому не было возврата.

Жизнь бежала с каждым днем быстрей и быстрей, открывая дали, в которых таилось столько неизведанного.

Медленное выздоровление началось, в сущности, после того посещения Надежды. Одна жизнь кончилась.

Начиналась вторая.

Ему нравилось, как рыжеволосая, насмешливая Фрося подносила кирпичи, нравилось, как нагибалась стройная, тонкая, гибкая, как шла, улыбаясь подругам. От ее фигурки веяло чистотой, и можно было подолгу смотреть на нее, испытывая спокойную, светлую радость.

— Не тяжело, Фрося? — спросил он ее однажды. Она удивилась, что ее знают по имени, что ее приметили.

— И больше могу!

— Сильная такая?

— Сильная!

— Ты и любишь так?

Фрося покраснела.

Он знал, что Фрося встречалась с Ванюшковым, знал, где жила она, в какие часы работала. «Первый «звездочет» заслонил для нее мир... К сожалению, я не «звездочет...» — думал он.

Он замечал, как на Фросю засматривались другие, и больше всего Яша Яковкин, но никто для нее не существовал.

— А скажи, за инженера пошла бы замуж? — спросил он однажды, когда они ближе познакомились.

— Кого полюблю, за того и выйду!

«Какая она... — думал он, краснея за свою невольную грубость. — Да, радость порой так же ослепляет, как и печаль!»

Фрося относила кирпичи и возвращалась накладывать новую партию. Борис шел за ней и помогал накладывать.

— А вот этого не надо вам! — голос Фроси прозвучал сухо.

— Почему?

— И так говорят, что заглядываетесь на меня! Зачем это?

— Ванюшков запретил?

— Сама запретила. И не надо вам ходить за мной. Ни к чему!

Борис ушел.

На участке работало много девушек и парней, можно было поговорить с кем хочешь.

— Ну как, доволен своей работой? — спросил он Сироченко, проходившего мимо.

Парень обвешан был шлангом от автогенного резака, в руке держал щиток; весь вид говорил о том, что парню очень нравится ходить в доспехах автогенщика. Это был тот самый «симулянт», о котором рассказывал ему Журба, поручив постоянное за ним наблюдение.

— Доволен! Спасибо товарищу Журбе и вам. Поработаю, приобрету опыт, перейду к отцу. Буду автогенщиком-верхолазом!

— Ишь, куда метишь!

— А что?

— Высокая профессия во всех смыслах! Не тянет больше на алкоголь?

Парень покраснел.

— Было, и говорить не надо.

— Правильно! Работай. Автогенщик-верхолаз — интересная специальность. Устрою тебя обязательно. Пора в вечернюю школу поступать. Автогенщик должен иметь хорошее образование.

— И про это думаю.

Сироченко был уверен в себе и, что ни делал, любил представить так, точно от него самого все буквально зависело, а остальные только с ним соглашались.

Но сколько бы Борис ни ходил по участку, снова тянуло туда, где работала Фрося.

— Не устала? — спрашивал он в средине дня.

— Старухи устают. А мне чего уставать?

— Вот подучишься в своей школе, научу тебя работать на вагоне-весах. Хочешь работать на вагоне-весах? У нас, в доменном?

Девушка смотрела на инженера и ждала объяснений. Училась она в заводской школе для малограмотных, первой среди своей партии вербованных поступила, очень жадной была до знаний ко всему, что говорили в школе и чего не знала.

Борис объяснял, что такое вагон-весы, объяснял как можно более ясно, радуясь, что может что-то передать девушке от себя, а она слушала внимательно, и он думал, что только так вот, серьезным разговором, он пробудит у нее интерес к себе.

5

Решение Анны Петровны приехать на строительство пришло к ней после большого раздумья. Несмотря на то, что она верила в глубокое чувство, связывавшее их обоих, она ни на минуту не забывала, что они все-таки мало были вместе, недостаточно глубоко знали друг друга. Сближение их происходило скорее заочно, по письмам, и, разделенные расстоянием и временем, они легко могли поддаться обаянию вымышленного образа. Ко всему присоединялось и чисто женское: Анна была на несколько лет старше...

Но, несмотря на все эти опасения, ее поддерживало крепнущее сознание того, что после ухода от Штрикера жизнь ее, независимо от личного счастья, уже пошла по другому пути и что на этом новом пути она, главное, должна видеть не столько в интимном своем счастье, сколько в приобщении к тому большому, чем жили люди.

«Если даже у нас с Митей ничего и не получится, все равно останусь на площадке, буду работать, и жизнь моя пойдет так, как я давно хотела», — думала Анна Петровна.

Митя встретил Анну горячо, ее опасения исчезли. Он показался ей именно тем человеком, с которым она пройдет дорогу до конца, находя и в личных его качествах и в его работе все, чего ей так долго недоставало. И за все это была ему благодарна.

Еще работая в библиотеке института, после ухода от Штрикера, Анна ощутила свежий ветер жизни. Но хотелось гораздо большего, хотелось уехать куда-нибудь далеко, на те новостройки, о которых всегда восторженно говорили студенты, готовясь на производственную практику или на постоянную работу.

И вот она в тайге... среди новых людей. За тысячи километров от Днепропетровска. Она на площадке. С любимым человеком. Все здесь кажется ей ново, необыкновенно.

Она обходила строительные участки, внимательно приглядывалась к людям, ко всему, что открывалось ей, ходила по городу, такому необычному в ее глазах, выросшему среди вековых деревьев тайги. И ей с первого же дня захотелось быть в этом трудовом коллективе, почувствовать на себе ответственность за общее дело, работать много, чтобы испытывать физическую усталость, после которой и сон крепок, и пробуждение радостно.

Анну Петровну зачислили преподавательницей в заводскую школу грамоты. Она никогда прежде не работала учительницей и боялась, что не справится, но здесь, на площадке, сама атмосфера была насыщена верой, что для людей нет непреодолимых препятствий. После нескольких методических бесед с заведующим школой Анна Петровна смело и уверенно повела работу.

Начать пришлось с обхода рабочих общежитий, требовалось поговорить с каждым, расспросить, где учился, определить, в какую группу подходит. Когда случалось, что опрашиваемый ею парень уже успел окончить семилетку или рабфак, она смущалась.

— Простите... Я должна к каждому подойти... чтоб не пропустить неграмотного или малограмотного.

— Ничего! Мы не обижаемся! — отвечали ей в таких случаях.

Но когда попадались малограмотные, она обстоятельно с ними говорила, разъясняла, что даст им школа, как ведутся занятия, разузнавала, в какие часы удобнее всего будет им приходить на учебу.

Обходя общежитие рабочих доменного цеха, она нашла Фросю Оксамитную, в рабочем городке отыскала Сановая, пожилых алтайских и русских рабочих. Можно было организовать группу.

Особенно заинтересовал ее Сановай. Хорошее материнское чувство вызывал в ней этот мальчик, его страстное желание учиться, и она предложила ему заниматься с ней не только в школьные часы. Сановай согласился. Он также, видимо, почувствовал к Анне Петровне расположение и с каждым занятием все более привязывался к учительнице.

— Ну как успехи моего сына, Анна Петровна? — спросил однажды Гребенников, повстречав ее на площадке.

Анна Петровна смешалась.

— Я не знаю... о ком вы спрашиваете.

— Сановай — мой приемный сын.

Она посмотрела на начальника хорошим взглядом, в котором он прочел понимание его чувств. И это ему было почему-то приятно.

— Сановай хороший мальчик... старательный... И я уверена, что он быстро будет расти.

Несмотря на то, что школа уже вела работу и об этом все знали на площадке, кое-кто из малограмотных все же уклонялся от учебы. Поэтому завком решил провести тщательную проверку. Во все общежития и по цехам пошли учителя.

— Дмитрий, а я к тебе! — сказала Анна Петровна, довольная тем, что для обследования участка мартеновского цеха была назначена она. Митю Шаха она встретила внизу, перед лестничкой на площадку печей.

— Ко мне? Что случилось, Анна? — спросил он с тревогой.

— Нас всех разослали по цехам, по общежитиям. Уточняем списки отдела кадров. Регистрируем контингент...

— Ах, вот оно что! А я забеспокоился. — Митя вдруг улыбнулся. — Но боже мой, какие слова: уточняем... регистрируем... контингент!..

— И нечего смеяться! Где твой профорг?

Митя смотрел на Анну Петровну и продолжал улыбаться. На ней была дорогая котиковая шубка, — единственная дорогая вещь, с которой она не могла расстаться, когда уходила от Штрикера, — а на ногах — простые сибирские катанки. Это сочетание ему казалось забавным, хотя все на площадке зимой ходили в валенках.

— Что смотришь? — она улыбнулась в ответ.

— Ты словно кот в сапогах!.. — «Какая ты близкая... хорошая», — сказал он мысленно, смотря на ее красивое лицо.

— Так у тебя, Дмитрий, нет в цехе малограмотных? — спросила она.

Шах позвал профорга. На мартеновском участке профоргом работала Таня Щукина, перешедшая еще в прошлом году со стройки соцгорода на заводскую площадку.

— Как у нас, товарищ Щукина, насчет неграмотных и малограмотных? — обратился к ней Митя.

— Цехком дал задание. Я проверяла. Есть четверо малограмотных. — Она поглядела на Анну Петровну. — А вы что, может, учительница?

— Учительница.

— Ну так пойдемте ко мне в конторку, я их вызову.

— В рабочее время? — деланно строгим тоном сказал Митя. — И при начальнике участка?

— Вызывать не надо, — заметила Анна Петровна. — Вы дайте мне список, укажите, где кто живет. Я пойду к ним сама на дом. Идемте вместе, проверим списки. Ты когда будешь дома? — спросила Анна Петровна Митю уходя.

— Не знаю, родненькая. Постараюсь не задерживаться.

— Это ваш муж? — полюбопытствовала Таня, когда они шли по площадке мартеновского цеха.

Здесь всюду были люди — на высоких фермах, под самой крышей, на подкрановых балках, и возле печей, и у будки контрольно-измерительных приборов.

Анна Петровна остановилась.

— Вот какую работу провернули! — с гордостью сказала Таня. — Огнеупорные на двух печах закончены. Сейчас идут металломонтажные, электромонтажные, кончаем вот проводить газовые трубы, — она показала на огромного диаметра трубы, которые проходили через весь завод. — Сейчас устанавливают в разливочном пролете кран. И здесь тоже кран ставят.

На площадке все было в движении и наполнено особыми звуками, которые живут лишь на строительстве.

— Может, хотите посмотреть на печь? — спросила Таня. И, уверенная, что учительница хочет, первая пошла по доске, положенной на край завалочного окна печки.

Вслед за Таней пошла и Анна Петровна, осторожно подобрав края своей шубки.

Внутри печи было темно. Таня зажгла смоляной факел, и перед глазами Анны Петровны предстала небольшая камера со ступеньками, выложенными амфитеатром.

— Совсем как стадион! — воскликнула она.

Таня посмотрела вокруг, на возвышавшиеся по краям ступеньки, и, как бы проверяя слова Анны Петровны, воскликнула:

— А в самом деле — стадион! Вы знаете, — сказала Таня, — я люблю сюда забираться... Хоть на несколько минут. Ведь подумайте: это мартеновская печь... Сейчас мы стоим в печи... А вот через несколько месяцев здесь будет бушевать пламя... будет кипеть паль... Это интересно, правда?

— Очень интересно! — воскликнула Анна Петровна, поняв мысль Тани.

Осмотрев печь, они выбрались снова на площадку. Рабочие выкладывали клинкерный пол, и надо было пройти так, чтобы им не помешать. Транспортники вели железнодорожный путь для подвозки к печам металлического лома, чугунных чушек, заправочного материала. Все время Анну Петровну ослеплял голубой свет вольтовой дуги. Откуда-то сверху сыпались крупные желтые искры и раздавалось потрескивание, словно от свечи с замоченным фитилем. В воздухе стоял особенный запах, который Анна Петровна ни с чем не могла сравнить.

— Как все это ново для меня... — сказала она, показывая вокруг. — Я совсем не знаю заводской жизни... Как это интересно... и как трудно все это знать...

— Товарищ Шах — ваш муж? — спросила Таня, вспомнив, что Анна Петровна на вопрос ее не ответила.

— Муж.

— Хороший инженер, хотя и молодой. И человек хороший...

— Приятно слышать, — ответила Анна Петровна, всегда радовавшаяся, когда Митю или его участок хвалили в газете или на собраниях.

— Ну вот и мой кабинет! — шутя сказала Таня, заходя с Анной Петровной в крохотную конторку, пристроенную временно возле какой-то будки.

С наступлением холодов наружные работы немного свернулись, стало больше свободного времени, завком организовал разные кружки — драматический, народных инструментов, кройки и шитья. Вечером в большой комнате красного уголка доменного цеха бывало очень светло. В углу горела железная печь. Рабочие приходили почитать газету, поиграть в шашки и домино. В красном уголке работала школа грамоты.

Фрося бойко читала букварь Мучника: «На заводах машины. Мы у машин. Хороши наши машины».

С этой группой занималась Анна Петровна. Девушки доменного цеха посменно собирались в школу, и пока рабочие читали в сторонке газеты, ликбезники занимались за длинным столом, придвинутым к окнам.

Борис Волощук приходил в красный уголок, садился за соседний стол с газетой или журналом, поглядывал на девушек и слушал, как они занимались.

Он думал, что грамотность приходила к ним по мере того, как букварь-«мученик» превращался в Мучника и все меньше и меньше обтирали девушки пот со своих лиц. Занятия начинались в шесть часов вечера и заканчивались в восемь пятнадцать. Волощук знал, что к концу занятий в красный уголок обязательно придет Ванюшков. На работе Ванюшков, желая быть справедливым, покрикивал на всех одинаково. Если бывало Фрося не справлялась с подноской кирпича, Ванюшков кричал:

— Сорвать график хочешь? И не думай этого, Фроська! Не выйдет!

А вечером он заходил за ней, смотрел, как девушки стучали по доске мелом, читали, водили пальцами по географической карте, показывая республики и города.

Фигура Волощука, однако, портила ему настроение. Он старался сесть так, чтобы не видеть инженера. После занятий Фрося складывала ученические тетради — она была старостой, надевала зеленоватый, мягко выделанный кожушок, повязывала голову красным шарфом. Борис следил за каждым ее движением, Ванюшков подходил к столу, помогал собирать чернильницы, ручки. Потом уходили.

Борис откладывал в сторону журнал и тоже вскоре уходил домой.

В конце тридцать первого года школа готовила выпуск. Анна Петровна отобрала лучших для рапорта на конференции. Попала в это число и Фрося.

— Выйдешь, товарищ Оксамитная, на сцену, прочтешь, — сказала Анна Петровна.

— Ой, не прочту... — заранее терялась девушка. — Ой, освободите... Стесняюсь я... Пусть другие...

Но ее не освободили. Девушка получила рапортичку и учила наизусть, чтоб лучше прочесть перед народом. Рапортичка замусолилась: носила ее Фрося с собой даже на работу. В перерыве на обед вынет и шепчет, чтоб другие не видели.

— А наша Фрося шепчет, шепчет... — посмеивались товарки.

— Выступаешь? — спросил Волощук.

— Ой, растеряюсь я... Попросите хоть вы учительницу, чтоб освободили...

— Не растеряешься! Да и чего теряться? Свои! А училась ты получше других. Кто-кто, а я знаю...

— Ох, если б я так могла, как вы... И откуда у вас берется, когда говорите? Сильно по-русски говорите...

Кажется, Фрося впервые на самой себе почувствовала власть человеческого слова.

— Выступишь и скажешь, что приготовила. Теряться не надо. Меня в детдоме приучили выступать. Сначала так же вот, как ты, волновался. А как вышел на сцену, волнение и прошло. Голова ясная-ясная... Так и с тобой будет. Выступать потом будешь часто. Охотно будешь выступать.

Настал день конференции. Завком приготовил премии, украсил клуб. Фросе с утра было не по себе, а к вечеру и вовсе ноги не держали. В заводском клубе собрались рабочие, жены, работницы. Фрося с товарками забралась в сторонку. Пришла Анна Петровна с Митей Шахом, едва отыскала девушку.

— Ну как, товарищ Оксамитная?

— Ой, не выдержу... Спросите еще разок...

Они уходили подальше от людей, и девушка чужим голосом читала рапорт, беспрерывно перебирая пальцами носовой платок.

— Хорошо! Так и читай. Не бойся. Сойдет хорошо, — успокаивала Анна Петровна. У нее был мягкий подход к людям, и это чувствовали ученики.

Усадили девушек в первом ряду, ближе к сцене. Как прошло время, Фрося не помнила. Поднялся занавес. Говорили от цехкома, выступила Женя Столярова, поздравил выпускников заведующий школой. А потом стали вызывать учащихся для рапорта. Девушки поднимались с мест и по коротенькой лесенке взбирались на сцену.

— Оксамитная Ефросинья!

И показалось Фросе, что не ее имя Ефросинья и что не ей итти туда, под людские глаза. Да подружки подтолкнули. Земля ушла из-под ног, расплылось все перед глазами. И не помнила, как очутилась на сцене. Остановилась Фрося, где пришлось. Подняла глаза. Как бы сквозь сон увидела учительницу — та улыбалась хорошей, ободряющей улыбкой. Фрося увидела стол под красным сукном, и белую лампочку над головой, и какие-то куски крашеного холста, а в зале, как за рекой, на том берегу, головы... Одни головы... Чужой голос сам заговорил, а что — не слышала Фрося. Только в конце показалось, будто не все сказала, что написано в рапорте.

Фрося остановилась.

— Я сейчас!.. — вырвалось у девушки; пальцы ее вытащили знакомую записочку, только строчки теперь слились вместе и не прочесть их было. Тогда Фрося подняла голову и, не думая больше о рапортичке, сказала от себя: — Плохо я говорю, товарищи... Только была совсем не такая, как приехала из деревни. Много узнала я на строительстве. Довольна я, что людей умных послушала, что решилась выехать. В школе тоже много узнала, чего не знала прежде. Очень хорошо здесь, люди приветливые, занимаются с нами, учат нас. И мы скоро будем иметь хорошую специальность. И за все благодарю наше строительство и товарища Сталина!

В зале дружно захлопали, а Фрося не знала, куда спрятаться от смущения...

Ванюшков и Борис Волощук смотрели на девушку из разных углов зала, взволнованные, как если б сейчас сами экзаменовались перед народом. А прямо против сцены сидел Яша Яковкин и покручивал черные колючие усики. «Вот девушка... — думал он. — Зацепила и не отпускает... А сколько повидал лучших! Только ничего больше не остается, как смотреть на нее издали...»

«Какая она...» — думал Волощук и, не обращая ни на кого внимания, шел вперед, чтобы вблизи посмотреть на девушку.

«Молодец Фроська! — думал Ванюшков. — Подруга что надо!»

Он подошел к ней и сказал:

— Пойдем, что ли?

Фрося ждала похвал, но Ванюшков ничего не сказал не потому, что решил ничего не говорить, а потому, что не пришло это в голову.

— Ну как? — спросил Митя Шах Бориса слегка насмешливым голосом.

Борис насупился.

На следующий день Борис Волощук встретил Фросю, когда она шла в комсомольский комитет. Была девушка нарядная, гордая и почему-то не ответила на его приветствие.

— Здравствуй, Фрося! — еще раз сказал он.

— Здравствуйте.

— Чего загордилась? Слышал вчера тебя. Хорошо выступила. Очень хорошо. От души. Всем понравилось. Я глаз оторвать не мог.

— Смеетесь вы! — вспыхнула Фрося, и к глазам ее набежали слезы. Она сделала резкое движение, обошла стоявшего на тротуаре Бориса и побежала.

Стоял такой мороз, что шаги ее за три квартала были слышны. Снег будто колотый сахар, синие огоньки так и переливались. Борис посмотрел Фросе вслед и вдруг решительно пошел вперед.

Он догнал ее возле здания комитета комсомола.

— Что с тобой? Родная моя...

Борис впервые так ее назвал.

Румянец залил ей щеки.

— Фрося... Хорошая... голубка... Что с тобой?

Ее тронул голос Бориса, особенный такой голос, который говорил больше, чем слова.

Он взял ее за руку, — и это тоже впервые за все встречи.

— Какая ты обидчивая... подозрительная... самолюбивая... Да разве я посмел бы обидеть тебя?

Он укоризненно посмотрел на Фросю. Она задержала глаза на его лице, потревоженная, очень хорошая собой, остроглазая, живая такая, и сказала:

— Если вы только посмеетесь надо мной, никогда не прощу этого! До гроба не прощу! Слышите?

И тогда он также впервые за все встречи подумал об ответственности своей перед девушкой, ответственности за ее жизнь. «Не толкает ли меня к ней боль, отчаяние, разрыв с Надей? Не обманываю ли я самого себя?»

Несколько минут они постояли молча.

— Иду к Жене Столяровой, — сказала Фрося. — А вы чего запечалились вдруг? Может, обидела?

— Вступаешь в комсомол? — спросил вместо ответа.

— Вступила вчера, после рапорта в клубе.

Они пошли вместе — так случилось. Фрося стала рассказывать о своем вступлении, а он смотрел на выбившуюся из-под шарфа медно-красную прядь волос, на розовую, горячую ее щеку.

— Встретила меня еще давно Женя, спрашивает: хочу ли в комсомол? Очень хочу, говорю. И правда, жадная к жизни я. Хожу, присматриваюсь, не пропустила, кажется, ни одного собрания. Где вы только ни выступали, я всегда приходила.

Борис взял ее за руки и пожал пальцы.

— Зашла в ячейку. Сидят наши ребята, и незнакомые, и девушки. Поговорили со мной, дали анкету. Пишу я хорошо. Заполнила. Только — социальное положение — спрашиваю, что это такое? Незамужняя я... Ну, и застыдилась... Ребята посмеялись. Растолковали. Потом на собрании рассказала о себе, биографию. И вот — комсомолка я!

Фрося открыто повернулась к нему лицом. Он видел ее умные, светлокарие глаза, уже знающие какие-то тайны, крепкие молодые губы со складочками, как на долях мандарина.

— Ах, Фрося, Фрося...

Он вздохнул и пошел, оставив ее одну, смущенную.

Борис шел и думал, что «сердечные раны» его, кажется, зарубцевались. С болью он исторгнул из сердца Надежду. Но близка ли ему настолько Фрося, чтобы заполнить сердце до краев? Переполнить его? Он хотел любить глубоко, по-настоящему, хотел, чтобы в этом чувстве было все то возвышающее, трепетное, ведущее через преграды, без чего человек не может считать, что он любит.

Вызывала ли сейчас у него это Фрося, — он не знал. Но ни с кем на площадке ему не было так хорошо, как с Фросей, ни к кому его не влекло. Значит, надо дать времени созреть чувству. Тогда все станет ясным и не понадобится допрашивать себя.

Время...

И он решил предоставить все времени.

6

После победы Ванюшкова на строительстве комсомольского каупера в жизни бригадира случилось много нового. Слава лучшего бригадира побежала далеко вперед, вышла за проходные ворота в соцгород и даже дальше: о его работе писали в краевой газете, имя его помянул однажды председатель ВСНХ Орджоникидзе.

В новогодние каникулы Ванюшкова пригласили в трудшколу на встречу со школьниками. Ребятам хотелось поговорить с первым «звездочетом», познакомиться. Встреча назначалась на выходной день.

Ванюшков вынул из платяного шкафа новый костюм, почистился, побрился. Его встретил директор школы. Едва Ванюшков вошел в зал, как ребята организованно, в один голос, выкрикнули:

— Привет герою труда товарищу Ванюшкову!

Голоса слились: приветствие прозвучало звонко, неожиданно. Ванюшков смутился.

Его повели на сцену.

Когда он сел, девочка лет четырнадцати подала от имени пионеров большой букет цветов, перевязанный лентой. Ванюшков держал их, точно грудного ребенка. Потом подошел к краю сцены, посмотрел на свои новые ботинки, посмотрел в зал и громко, как привык докладывать в армии, рассказал, откуда приехал на строительство, как их встретили и как решили они в своей бригаде хорошо поработать, чтобы помочь строительству выполнить ответственное задание.

— Мне кажется, ребята, что для человека нет трудной работы, все ему под силу. Конечно, ко всякому делу нужно приложить личную смекалку, — так учили нас в Красной Армии.

Он рассказал о том, как после первого успеха они сорвались и как потом трудно было восстановить о себе хорошую молву.

— Закружилась у нас голова, думали, что раз пришла победа, то больше делать нечего. А вышло так, что нас сразу обогнали другие, более старательные товарищи. И нам было стыдно. Но потом поднялись, высоко поднялись, и все были довольны.

Ванюшков передал также о том, что с земляных работ его перевели на огнеупор и что на новой работе ребята скоро овладели техникой, и снова он, как бригадир, зажег Звезду Победы.

После выступления Ванюшкова школьники рассказали о себе, о своей учебе, о жизни в соцгородке; были среди них изобретатели, поэты, музыканты, танцоры.

Потом повели по классам и лабораториям. В биологической лаборатории он увидел много цветов; некоторые из них цвели (букет ему приготовили из этих цветов).

Он входил в светлые комнаты с чувством уважения ко всему, что здесь находилось. Паркетный пол лоснился, точно жиром смазанный, на стенах висели карты, таблицы, лозунги. Ему показали электрические приборы, чучела птиц, коробочки с разноцветными камнями; в химической лаборатории кто-то зажег ленту магния: стало ослепительно светло, как при электросварке.

— Молодцы вы мои! Вот как заботятся о вас наша коммунистическая партия, родной товарищ Сталин! Ваши отцы работают на строительстве самого большого в Сибири завода. Большое, очень большое дело они выполняют. А товарищ Сталин позаботился, чтобы дети рабочих и служащих могли учиться, могли стать культурными людьми, помочь отцам работать на комбинате. Мне кажется, вы крепко полюбите наш завод: отцы строили его как бы для вас!

Расчувствовавшись, Ванюшков прижал к себе черноволосого мальчишку.

И от всего, что увидел здесь, и оттого, что сам он мало что нового мог рассказать ребятам, стало ему немного не по себе. «Задам-ка я им пример», — подумал он. Подошел к доске, вытер ее влажной тряпкой — доска заблестела — и четко написал многозначное число, но сейчас же вспомнил, что ребята должны знать не только четыре действия, а и проценты, и алгебру, и геометрию. Он положил мел и, смущенно вытирая платком пальцы, сказал:

— В учении многие из вас далеко перегнали меня. Ну, ничего. Еще год-два — и дотянусь до вас. Ну, а практике вы еще у меня поучитесь!

Старшие школьники и заведующий пригласили знатного гостя в столовую: там стояли накрытые столы.

Ванюшкова попросили рассказать про свои детские годы. Он рассказал, как пас скот, зарабатывая с малых лет на хлеб.

— Семья у нас большая; отца забрали на войну в тысяча девятьсот четырнадцатом году, с тех пор не вернулся, а я — самый старший! На рассвете бывало разбудит мать, в окошко и день не глядит, а гнать стадо нужно. Выйдешь во двор: туман на огороде, своего сарая не узнаешь, трава в живом серебре, тишина над селом. Побежишь сгонять скотину, коровы нехотя ноги переставляют, на земле каждый след от копыт, как от вдавленного блюдечка. Спать хочется — просто сил нет... Коровы и те зевают... Выйдешь за село и ждешь, когда взойдет солнышко: с солнышком всегда веселей. Стадо впереди, трутся коровы боками друг о друга. Длинный кнут мой волочится по земле, как уж... Идем по дороге, надо присмотреть, чтоб не зашел скот на посевы: потрава — беда пастуху!.. И чтоб никто не отбился от стада! Вы — городские ребята, вам это непонятно, а сколько мне доставалось... Потом скот пасется, а ты лежишь на спине и смотришь в небо. И о чем только не передумаешь! Как учиться хотелось... И жить лучше... Только я тогда и не думал, что можно жить вот так, как вы... Даже не знал, что так жить можно и что такая может быть жизнь... Потом есть захочется... Чего б только не съел восьмилетний пастух... Конечно, бывало и так: ляжешь под спокойную корову и надоишь себе молока в рот... Такая была в старое время жизнь... Грамоту выучил в Красной Армии, с того времени человеком стал, вырос. В Красной Армии приняли меня в партию.

Ванюшков выпил, не отрываясь, стакан чаю и закусил булочкой.

— Ну, а потом что было? — спросила девочка, подавшая ему на сцене букет цветов.

— Много я и так рассказываю. Надоел вам.

— Нет! Нет! — закричали ребята. — Рассказывайте! Очень хорошо вы рассказываете!

— Приехали мы на строительство по вербовке; колхоз наш постановил на собрании помочь строительству и выделил людей, хоть мы и находились от стройки за тысячи километров. Я попросил включить меня в группу. Захотелось в тайге побывать, какая она посмотреть. И о строительстве много мы слышали. Говорили нам в Красной Армии о пятилетнем плане и что он даст родине. Первое время было трудновато. Новое место, новые люди. Да и грусть-тоска щипала за сердце. Ко всему, нуждался я материально. Признаюсь вам: перемениться не во что было. Как приехали, пошел я к реке, снял рубаху и прочее, выстирал, сам искупался, потом выкрутил белье покрепче, сырое надел и на себе высушил... Сейчас совсем другое. Премирован много раз. Зарабатываю, почти как инженер. Все имею. Думаю переквалифицироваться на арматурщика: давно обещано мне это. Специальность хорошая. Но, понятно, ребята, дело тут вовсе не во мне. Каждый в нашем государстве может достигнуть многого, если только станет добиваться. Дороги открыты! Это не за границей! А у нас будет еще лучше. Только чтобы не помешали капиталисты. А чтоб они нам не помешали, мы должны быть культурными, хорошо учиться, хорошо работать, иметь много машин, производить много металла. Государство наше богатое, власть советская — родная нам. И если мы выполним заветы товарища Сталина, никто нам не будет страшен!

Ребята слушали, не отрывая от Ванюшкова глаз.

Встреча со школьниками оставила у Ванюшкова неизгладимый след.

Его убеждение в том, что нет трудной работы, нашло новое подтверждение: после того как в доменном цехе огнеупорные работы первой очереди были закончены, Гребенников, исполняя давнее обещание, направил Ванюшкова на шестимесячные курсы десятников-арматурщиков. Но Ванюшков не хотел оставлять работы. «Не такое время, чтобы я, «звездочет», ушел от работы, хотя бы и для учебы.

Тогда он еще раз доказал, что человек все может, если крепко захочет. Он переписал учебный план, переписал программы, обложился учебниками, ходил на консультации, выполнял практические работы и через два месяца, окончив экстерном курсы, стал десятником по арматурным работам.

Так поднялся он еще на одну ступень.

Ванюшкова перебросили из доменного цеха на коксохим. Это совпало с оживлением работ на коксохиме, когда особенная нужда была в каждом подготовленном человеке.

Кроме общего наблюдения за арматурными работами, Гребенников поручил Ванюшкову организовать небольшую бригаду для специального задания. В бригаду дали трех квалифицированных арматурщиков, а остальных он мог набирать по своему усмотрению.

Ванюшков прежде всего предложил перейти к нему своим товарищам по огнеупорным работам.

Перейти к нему пожелали все, да не всех принял он. Из новых взял к себе Дуняшу, сестру Петра Старцева, и Пашку Коровкина.

Когда собрались, Ванюшков сказал:

— Вы меня знаете?

Ребята с удивлением посмотрели.

— Да чего там! Брось, Степа, задаваться! — заявил Шутихин.

— Вот про это и хотел поговорить. Кто думает, что допустимо на работе вот так обращаться, может из бригады уходить. Такие мне не нужны. С этого и начнем. Понятно выражаюсь?

— Ладно!..

— Не ладно, а предупреждаю! Товарищ начальник строительства поручил мне ответственную работу на важном объекте. С арматурой вы незнакомы. Надо так поставить дело, чтобы вы и обучались и работали одновременно. В хвосте наша бригада и прежде не плелась, не должна плестить и теперь. Сделать хочу я, товарищи, нашу бригаду первой на строительстве. Поняли? Самой первой на площадке комбината!

Пашка Коровкин с уважением посмотрел на десятника.

— Это очень даже нам нравится! — сказал он.

— То-то! Где спать, что есть, насчет спецодежды и остального — об этом думает за вас бригадир. Я — значит. Во время работы вы должны думать только о работе: как ее получше сделать, что нового приспособить. Так будет всем хорошо, и мы оправдаем доверие начальника строительства и партийной организации!

— Постараемся! — ответил Гуреев, почувствовавший, как земляк их на глазах у всех вырос.

Заготовка арматуры велась до этого в сарае. Ванюшков посмотрел на помещение, на станки «футура» и, покачав головой, пошел, минуя прораба Сухих, к начальнику строительства.

Там, как всегда, было много народу. Ванюшков не стал дожидаться и протиснулся в кабинет под ворчание и окрики.

— Товарищ начальник, в таком сарае люди работать не могут. Дисциплина сейчас же расшатается. Невнимание к рабочему месту завтра же скажется. Прошу перевести нас в складское помещение, что возле коксовых печей. Я осмотрел его, подходит. Потом надо поставить две жаровни, выдать людям валенки и рукавицы; у моих людей валенки поизносились, совсем жидкие стали, рукавицы на огнеупоре тоже изорвались. Хочу, чтобы мои люди одеты были соответственно.

Гребенников посмотрел на энергичное лицо Ванюшкова.

— Что еще надо?

— Надо переселить бригаду в лучшую комнату, в новый барак номер тринадцать. Легче будет работать, больше будет порядка. За то время, что мы переселялись, одни выбыли, другие прибыли. Люди перемешались.

Гребенников написал. Ванюшков спрятал бумажку в записную книжку и пошел к коменданту поселка.

Кармакчи уехал в командировку. Ванюшкова встретил помощник коменданта.

— Много вас на лучшие комнаты разохотилось! Товарищ Гребенников нашего хозяйства не знает. Распоряжаюсь я сейчас. И ко мне надо было сначала притти. А то вы сразу с начальника начинаете! — Он сделал паузу и закончил: — Комнат нет...

Ванюшков пошел к прорабу Сухих, но тот также обиделся, что к нему обратились позже всех. Всердцах Ванюшков снова пошел к Гребенникову, но его в заводоуправлении уже не было. Ванюшков завладел телефонным аппаратом и стал со злостью звонить по всем цехам. Нашел начальника на мартеновском, попросил позвать к телефону по срочному делу.

— Кто его спрашивает?

Ванюшков на секунду задержался с ответом.

— Скажи, спрашивает его сынок... Приехал из Москвы только...

Кто был в приемной, так и застыл от изумления. Через несколько секунд разговор состоялся.

— Товарищ начальник, я тут немного приврал насчет сынка... Вы не обижайтесь! Опасался, что барышни не позовут. Комнату моим ребятам не дают, распоряжения вашего не выполняют. Протереть надо комендантов с песочком!

Разговор решил дело, комната нашлась. Возбужденный успехом, Ванюшков пошел на склад отбирать койки, постельные принадлежности, получил тумбочки, гардероб. Вечером вернулись с работы ребята. До того уютно и красиво показалось им в новой комнате, что все без предупреждения пошли в коридор чиститься, переодеваться.

— Ай да Ванюшков!

— С таким бригадиром не пропадешь! — сказал Пашка Коровкин.

Бригадир провел беседу, как держать себя в быту и на производстве, потом предложил разделиться на три звена, рассказал о новом фронте работы, показал чертежи.

Приступили к разбивке. Ванюшков, хорошо продумавший метод разбивки людей, учел квалификацию, способности, сноровку и хватку каждого. К Шутихину он приставил Гуреева, не любившего смеха и шуток, на один «узел» работы не ставил говорунов или медленно работающих.

Когда все было готово, он еще раз пошел к Гребенникову. Это было поздно вечером, когда Гребенников писал ответ Орджоникидзе на его напоминание заняться подготовкой кадров эксплоатационников.

— Вы заняты, товарищ начальник. Разрешите завтра притти.

Гребенников дописал строчку и откинулся на спинку кресла.

— Завтра свои заботы найдутся. Только подожди немного. Я сейчас.

Ванюшков сел в кожаное кресло, и пока Гребенников писал, рассматривал, что было в кабинете. Он обратил внимание на столик, где лежали разные руды, на макеты цехов, на детали непонятных машин, на большую географическую карту. «Надо и мне достать карту, — подумал Ванюшков. — С картой дальше видишь вокруг себя». Потом он присмотрелся к лицу начальника и увидел, что начальник сильно утомлен. «Сколько у него забот... И ответственность какая... Очень трудная специальность». А потом он подумал: мог ли б он сам быть начальником вот такого строительства? Прикидывал, прикидывал и решил, что нет. «Если б лет пять поучился, тогда смог».

— Рассказывай, что надо.

Когда Ванюшков рассказал о своем методе разбивки людей и заявил, что ребята хотят показать «класс» на всю площадку, Гребенников выпрямился.

— Так говоришь, сынок, перестроил бригаду по-новому, обещаешь «класс» показать? Что ж, ладно. Участок новый осмотрел? Что делать, знаешь? Чертежи получил? Разобрался в них? Станки привел в порядок?

— Участок сильно запущен, станки старые, надо заменить новыми, изготовить надо станки для гнутья тяжелой арматуры. Их у нас нет, а по чертежам видно, что придется делать тяжелую арматуру. Говорю об этом заранее, чтоб не было задержек.

— Скажешь прорабу, дадите заявку завтра.

Гребенников задумался.

— А знаешь что, Ванюшков? У меня возникла мысль: почему бы вам не заключить личный соцдоговор с лучшими арматурщиками Магнитки? Что скажешь?

Ванюшков задумался.

— Что ж, это можно. Думаю, это подтянет нас еще больше. Соревноваться ведь будем перед всем Советским Союзом.

— Распространим опыт ваш дальше. Я обещаю вам техническую помощь. Если хорошо за дело возьмемся, уверен, что не отстанем, хотя там, я знаю, есть очень крепкие ребята.

Условились, что Ванюшков обсудит предложение с товарищами и через три дня придет с ответом.

— Договор с магнитогорцами? — спрашивали ребята. — Интересно!

— А что от нас требуют? Ничего. Надо хорошо работать и все. А будем хорошо работать, оправдаем доверие, — заявил Пашка Коровкин.

— Я тоже стою за то, чтобы работать еще лучше, раз такое внимание уделяют нашей бригаде и нашему специальному участку. Дело важное!

— Да кто пойдет против! Очень даже интересно с магнитогорцами посоревноваться! — заметил Шутихин.

Подписать договор поручалось Ванюшкову. В тот день работали, как никогда. Подсчитали выработку: она составила 350 процентов!

— И везет же Ванюшкову, — сказал Яша Яковкин, прочтя в газете про новый успех товарища.

В последующие дни процент выработки не снижался, бригаду признали ударной, цехком выдал ударные книжки, в столовой выделили два столика, поставили карточку: «Ударная бригада арматурщика Ванюшкова», улучшили пищу. Договор был подписан. Требовалось показать «класс работы».

Ванюшков навертывал на палец свой чуб и смотрел, как работали его ребята. «Да, — думал он, — старыми методами показать «класс» не удастся. Надо придумать что-то новое».

И он приглядывался к тому, как ребята гнули железо, как рубили его, шла доставка сырья и отправка на участок. Ему казалось, что не все станки загружены полностью, но что если их и загрузить, они не намного дадут больше; следовало внести изменения в конструкцию станков. И он придумал особые зажимы: это освобождало с каждого станка по одному человеку; их тотчас перебросил на другие станки. Он объединил в одних руках две операции: управление рычагом и закладывание стержней в штыри; вместо четырех человек на станке могли успешно работать два человека. Молчаливый Гуреев предложил простое устройство на рубке арматуры: приладил резак с рельсом, и это почти вдвое увеличило производительность рубщика. Позже Ванюшков внес еще одно нововведение на вытяжке проволоки: приладил у лебедки тормоз, — и один человек освобождался.

Опыт Ванюшкова перенесли на другие участки.

— Не подводим вас, товарищ начальник? — спросил Ванюшков Гребенникова.

— Не подводите. Арматуру заготовили. Теперь покажите «класс» на вязке!

— Постараемся!

Вязать арматуру требовалось в тепляке — это всем пришлось по духу, но работа пошла со скрипом. Ванюшкова бесило, когда не успевали во-время подать платформу, сердило отношение некоторых плотников: опалубку ставили они кое-как; при такой опалубке вязать арматуру было вдвое тяжелее. Ругался с бетонщиками, видя, как красиво увязанная ребятами арматура обивалась в сторону, перекашивалась.

— Глаз у вас нет, что ли? Неужто и себе, если б избу строить довелось, вот так косил бы своим чертовым глазом вбок?

Но и при всех недостатках бригада с каждым днем повышала выработку, и к Ванюшкову подбрасывали на учебу людей.

— У нас в бригаде как бы школа! — говорила Дуняша брату.

В пять часов вечера ребята собирались в мастерскую и усаживались на станках. Проводилась «пятиминутка»: отчитывались за дневную работу звеньевые, каждый мог внести предложение, пожаловаться на неполадки.

— Надо подвезти за ночь арматуру, а то завтра стоять будет звено! — говорил Пашка Коровкин, хорошо понимавший, что от чего зависит в работе.

Шутихин жаловался на плотников, не сделавших к концу дня опалубки, Гуреев — на бетонщиков.

Ванюшков, не спеша, делал пометки в блокноте, переспрашивал, отвечал, давал указания. После «пятиминутки» уходил к прорабу Сухих, который в последнее время старался во всем итти бригаде навстречу.

Часам к семи рабочий день Ванюшкова заканчивался. Жил он отдельно от ребят, — так, ему казалось, можно лучше сохранить свое влияние на бригаду, избежать фамильярности, которой не терпел.

Он вешал рабочую одежду в специальное отделение платяного шкафа, тщательно умывался, надевал на себя все чистое и лежа читал что-либо из своей библиотечки. Он очень любил свою библиотечку и гордился ею. У него были книги Ленина, Сталина, книги Горького, Шолохова, Фадеева, Николая Островского, Фурманова, Караваевой. Он покупал книги со страстью и здесь, кажется, изменяла ему обычная выдержка. Через каждые два-три месяца Ванюшкову приходилось пристраивать новую полочку, — это составляло радостное событие в жизни. Библиотекой пользовались соседи, но Ванюшков давал книги только тем, кто бережно с ними обращался. Прочтя книгу, он записывал в особую тетрадь содержание и свои впечатления.

Часов в девять выходил в соцгород. Он задерживался перед парткомом, завкомом, читал объявления, проходил мимо фотовитрины ударников — здесь была его фотография «Ванюшков на вязке арматуры», шел в клуб.

Девушки заглядывались на лучшего производственника. Все шло навстречу Ванюшкову, улыбалось ему, давалось в руки, и он мог считать себя счастливым. Только в одном потерпел он неудачу и остро переживал это.

После того вечера в клубе, когда Фрося выступала, повздорил он с подругой.

— Не нравится мне твой инженер. Сидит и глаз не сводит... — сказал он ей.

Фрося повела плечом.

— А то, может, тебе нравится? Конечно, я не инженер...

— Ты смотришь, пусть и он смотрит!

Потом были примирения, Ванюшков подробно рассказывал о своих успехах, о своих планах.

— С весны думаю поступить в вечерний техникум. Нравится мне здесь. Надо прочно устраиваться, а не на один день. Начальство задушевное, товарищ Гребенников разрешил к нему являться в любой час. Также могу зайти в любое время к товарищу Журбе, — все меня знают. Окончу техникум, буду итеэром.

— Суровый ты, Степа, в работе... С людьми суровый... Все о себе, да о себе думаешь.

— Суровый? А как не суровому повести за собой людей? Еще не все понимают, что без советской власти нет для нас жизни, поэтому и к работе относятся с холодком. А раз не понимают, учить надо. Вот тебе и моя суровость!

Фрося понимала, а сердце стыло... стыло... Почему — сама не знала.

Он это чувствовал, и это его злило. Но чем больше злился, тем спокойнее, равнодушнее относилась к нему Фрося. «Нет, злостью не возьмешь ее». Было ясно, что с ней что-то стало, уходила она с каждым днем дальше и дальше, и ничем не мог остановить ее.

Однажды он зашел за ней в цех после работы.

— Редко встречаться стали... — сказал он не своим обычным голосом. — И тебе это, кажется, по душе...

Он взял ее за руку.

— Что ж молчишь?

— Слушаю, что скажешь...

— Или чем обидел когда при людях?

Фрося смотрела то на свои ноги, то на ноги Ванюшкова.

— Скажи мне, голубка...

Он был уже не тот, прежний, уверенный в себе, напористый в любви, как и в работе, и девушка это чувствовала.

— За что ты так ко мне, Фросюшка?

— Не знаю... Не мучай... Ничего не знаю я...

«Нет, так дальше не будет. Пойду в последний раз поговорю», — решил Ванюшков. Это случилось в день, когда коксохимический завод завершил строительство объектов первой очереди и Ярослав Дух от имени рабочих и инженеров рапортовал на общем собрании коллектива коксохимиков.

Был поздний час. После собрания очень хотелось поговорить с дорогим сердцу человеком о своих надеждах, поделиться мыслями. Он шел к бараку, в котором жила Фрося. Трепетным светом горели звезды, белые, яркие, и на снегу, как на листах новой оцинкованной жести, блестели в ответ снежинки. Их было так же много, как звезд в небе, и можно было думать, что снег только отражал эти звезды, подобно зеркалу.

Вот и барак № 9. Он подошел к окну, за которым жила Фрося. Он знал все, что находилось в ее комнате: столик, застланный вышитой скатертью, белое с петухами полотенце на стенке, фотографии, среди которых в центре находилась его...

Ванюшков прижался к стене. Еще совсем недавно он подходил к окну и тихонько, чтоб не услышали другие, стучал четыре раза. Тогда на стук прижималось к стеклу родное лицо. Стекло едва разделяло лица, обоим казалось, что они чувствуют дыхание, тепло губ, шепот... Фрося набрасывала кожушок, он обнимал девушку, и они уходили на крутой берег реки, откуда открывался завод, охваченный пламенем фонарей. Они садились на бревнах и смотрели, тесно прижавшись друг к другу. Огни стройки трепетали, будто их задувало ветром.

«Постучу...» А другой голос говорил: «Нет... не нужен я ей. Не удержал во-время. Просить не буду. И унижаться даже перед ней не стану...»

И к обледенелому, запорошенному снегом стеклу рука не поднялась... Это была последняя попытка к примирению.

7

Когда это случилось и с чего началось, Надежда Коханец не могла вспомнить. Ее дни были заполнены жизнью цеха, жизнью всего завода, ее отношением к Николаю, к Борису, к профессору Бунчужному. И вдруг тьма обволокла мозг, в глазах померкло, реальный мир отодвинулся за стекло. Звуки этой реальной жизни приходили издалека, как бы со дна глубокого озера, заглушенные, окрашенные в странные тона.

Никому ничего не говоря, она прошла в амбулаторию. Заподозрили тиф...

Очнулась Надя в больнице. Еще помнила, как погрузили в горячую ванну, как принесли холодное белье. Острый электрический свет больно колол глаза, и от него не могла нигде укрыться.

Ложась в постель, хватило сил самой откинуть одеяло — очень хотелось испытать себя; попросила дать карандаш и клочок бумаги, написала Николаю. Потом все сменилось тьмой, и в этой тьме пришлось ей брести куда-то с вытянутыми вперед руками. Звоны, круги, тугой обруч на голове и ощущение одиночества — вот все, что осталось в памяти.

Когда Николай прочел записку, он почувствовал, как отхлынула кровь от сердца.

Он помчался в больницу.

— Больная очень слаба... Она в бреду... Видеть вам ее абсолютно запрещается...

Он попросил разрешения заглянуть хоть через стеклянную дверь.

— Только бы увидеть... Прошу вас... Посмотреть...

Он надел первый подвернувшийся под руки халат — вероятно, с подростка, потому что халат едва прикрывал спину, а рукава доходили до локтя, и пошел вслед за сестрой.

Журба редко болел, больничная обстановка составляла совсем другой мир, в котором он не видел для себя места, поэтому и не понимал его. Шли они слишком долго длинным коридором, среди той особенной тишины, которая на здорового человека действует угнетающе, а больному помогает легче переносить болезнь.

— Здесь... — сказала сестра. — Мы ее перевели в отдельную палату.

Журба прислонился к стеклу.

И вот родинка, крохотная, коричневая родинка, особенно выделившаяся на бледном, как наволочка, лице... И снова знакомое ощущение терпкости вокруг сжавшегося в комок сердца...

Надя спала. И лицо ее, белое, измученное, и пересохшие губы, и синева на закрытых веках говорили, что под голубым одеялом лежала страдающая женщина, самая близкая ему женщина. И ему было еще больней от того, что он ничем не мог облегчить ее страдания.

Неудачным оказался первый визит к Надежде и Гребенникова. Ему также отказали: Коханец чувствовала себя плохо.

— Но что с ней? Неужели тиф? Откуда у нас тиф?

— Завезен.

Гребенников сидел за белым столом главного врача больницы и пытливо смотрел молодому человеку в лицо.

— Что же намерены предпринять? У меня сорок тысяч человек на площадке!

Главный врач, недавно прибывший из столицы, всматривался в начальника строительства, в его умные, добрые глаза за дымчатыми стеклами и сухо перечислял меры, которые он предпринял и предпримет в будущем для того, чтобы локализовать вспышку.

— У нас, к счастью, сыпняк не получил распространения, я думаю, мы погасим пожар в самом зародыше.

— Не получил! Он не может, не должен получить распространения. Повторяю: у меня сорок тысяч людей!

— Я все отлично понимаю.

— Тем более! Что вам от меня надо? Средства, материалы, людей — я вам выделю немедленно. Сыпняк вы обязаны ликвидировать немедленно!

Гребенников уехал раздраженный, обеспокоенный.

— Наши врачи слишком самоуверенные люди, — сказал он Журбе. — Надо мобилизовать нашу общественность. Поручи комсомолу понаблюдать за тем, чтоб у всех наших рабочих было чистое белье, чистые постельные принадлежности, чтобы люди раз в неделю обязательно посещали бани. Установи связь с больницей, я подтяну нашу комендатуру.

Николай слушал, а мысли были там, в палате, у бледного, как наволочка, родного лица.

— Ты не волнуйся, — сказал Гребенников.— Надя — крепкий человек, перенесет болезнь. Если что-нибудь нужно от меня в смысле средств, скажи.

Когда Надежде стало лучше, Журбе разрешили, наконец, посетить больную. Он шел по коридору с сжавшимся в комок сердцем, шел, ступая на носки, чтобы ничем не нарушить тишины, которая действовала здесь наравне с лекарствами и, вероятно, прописывалась докторами при обходе палат. Сквозь открытые двери виднелись выкрашенные белой краской кровати и тумбочки. Больные в бумазейных халатах сидели на постелях или учились ходить, ослабев после продолжительного лежания.

Когда увидел Надю, впервые в жизни у него задергалось лицо. Он видел ее впалые щеки, черноту вокруг глаз. Николай стоял у кровати и не выпускал желтую, невесомую, как осенний лист, руку.

— У меня только что был Гребенников. Вы все не забываете меня. Спасибо вам... — сказала Надя тихим голосом.

И оттого, что она благодарила его и других за то, что они не оставили ее в беде, было так тяжело и так странно, что Николай не находил слов. «Она говорит так, как будто между нею, больною, и нами, здоровыми, лежит какая-то невидимая для нас, но видимая, ощущаемая ею грань, разделяющая людей на два мира. Значит, к больным надо относиться особенно чутко не потому только, что они физически слабы и нуждаются в помощи, но и потому, что сознанию их нанесена травма».

Дни шли, и силы, хотя медленно, возвращались. К Надежде приходили Николай, Гребенников, Женя Столярова; несколько раз навестил ее профессор Бунчужный. Надя очень остро воспринимала отношение людей к себе, взвешивала каждое сказанное слово, порой была излишне строга к людям, придирчива, раздражительна. Она вспомнила свой приезд... Николай не встретил. И с новой силой обида обожгла ее... Ей вдруг показалось, что Николай никогда не любил ее так, как она хотела.

— Я знаю, тебе некогда отрываться и приходить ко мне. Зачем себя насиловать? — сказала ему однажды.

Его это до крайности удивило.

— Не притворяйся! Я хорошо вижу, что тебе тяжело, и незачем меня обманывать... Я для тебя обуза... И я не хочу... Лучше не приходи...

— Как тебе не стыдно, Надюша! — Он не мог всерьез принять ее слов, хотя испытал обиду, от которой сразу вдруг что-то померкло в душе. Он сдержал себя и прежним задушевным голосом спросил: — Разве я дал какой-либо повод так думать?

— Дело не в поводе. Я так чувствую.

— Тебя обманывают чувства.

— Меня обманывают люди, а не чувства!

— Ты ошибаешься. Я еще более люблю тебя, и во мне все разрывается от тревоги за тебя...

— И вообще, кажется, мы поторопились...

Он пожал плечами.

— Надюшка, ты что-то выдумываешь... Я не сержусь на тебя единственно потому, что ты больна.

— Ко всему нехватает, чтобы ты на меня сердился!

— Ну, отдохни. Я чувствую, что мое присутствие тебя раздражает.

Когда Николай уходил, Надя зарывалась лицом в подушки. «Он больше не придет ко мне... За что обидела его?» Ей казалось, что никогда она так не любила его, как теперь. Но когда приходил, повторялось то же самое.

Николай замкнулся. Он был глубоко уязвлен, обижен.

Перемену в отношениях Николая и Нади скоро заметил Гребенников. Он попытался помирить молодежь, хотя не мог понять, что, собственно, случилось. Заметила это и Женя. Но она пока не вторгалась в чужой мир и больше говорила с Надей о доменном цехе, о коксохиме, о профессоре Бунчужном, Борисе Волощуке, о своих встречах с Шарлем Буше.

— Не правда ли смешно, Надя, когда пятидесятилетний влюбляется в девятнадцатилетнюю?

— Думаю, что это не смешно. Это трагично. А у вас так получилось, да?

— Получилось...

— Странная девочка! Ну, рассказывай, что натворила!

Женя задумалась.

— Ты знаешь, что он мне сказал в прошлый раз? Я передам тебе наш разговор слово в слово. Слушай внимательно. Только не смейся, я передам нашу беседу в лицах, как в театре: «Мне не чужда ваша огромная работа. От старой России — ни следа. Но я не думал, что мысли моих соотечественников — Кабе, Сен-Симона, Бабефа так скоро найдут овеществление...» — Он говорит очень важно, как если бы выступал в академии. — «Ваши Кабе ни при чем! У нас есть Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин!» — говорю я с вызовом. «Наконец я не предполагал, что в России и мне придется строить социализм... Это странно, мадемуазель Эжени, да?» — «Мадемуазель?»

Мне стало очень смешно. Какое-то очень чудное слово. Будто названье козявки. Никто никогда меня так не называл. Я и сказала: «И вообще люди старого режима очень странно говорят: профессор Бунчужный меня называет «барышней», а вы — «мадемуазель». Только, пожалуйста, не сравнивайте себя с профессором Бунчужным! Он очень хороший человек, он наш, советский человек, и я люблю его как отца».

Французу что-то не нравится в моем ответе. Он дуется и идет молча. Мне все равно.

«Я привык мыслить социализм политически, — говорит Буше, притворяясь, что я его нисколько не задела. — Но вы научили меня ощущать социализм и политически и технически». — «Я очень рада, что моя страна вам так много дала!»

Шарль вдруг наклоняется ко мне, и я слышу его голос у самого уха: «Ваша страна — моя вторая родина, а вы, Женя, — моя первая радость!»

«Первая радость» — я смеялась-смеялась, Надюша...

А вообще он не всегда так говорит, чаще всего мы с ним по-дружески разговариваем. Он рассказывает мне про Францию, какие у них там обычаи. Ты знаешь, он после окончания института не смог получить у себя на родине работу и уехал к нам, в Петербург. Это еще перед революцией было. Он много зарабатывал. С женой он уже не живет много лет. Она в Лионе, а деньги ей посылает. И дочь у него такая же, как я, только она уже замужем.

Шарль говорил, что жизнь у него была трудная, суетливая и ему некогда было подумать о себе. Он говорил, что теперь у нас он помолодел и что это я все сделала... А мне... — Женя вдруг запрокидывает голову и звонко, на всю палату, смеется. — А мне это даже немного нравится... Это плохо, Надя, да?

Надежда смотрит на нее строгими глазами, качает головой, и сейчас кажется, что она вдвое старше своей подруги.

— Ну, Надяка, ну почему ты не понимаешь, что здесь нет ничего дурного? Во-первых, мне жалко его, понимаешь, очень жалко. А потом с ним просто интересно. Он образован, не глуп, а главное — веселый. Я просто отдыхаю с ним. Наконец, я учусь у него говорить по-французски.

— Женя, но ведь ты не ребенок. К чему могут привести ваши отношения? Ты же сама говоришь, что Буше влюблен в тебя. И зачем тебе это?

— Да нет же, Надя, ты еще не знаешь. Я забыла тебе сказать самое главное: он собирается остаться у нас насовсем и перейти в наше подданство. И, знаешь, тут есть толика и моей работы. Он по-настоящему полюбил нашу страну и наших людей. У него появилась цель в жизни... Я утомила тебя, Надечка? Ты вроде и не слушаешь!

— Нет, слушаю, очень внимательно слушаю и думаю, Женя: замуж за него ты не выйдешь, это я знаю, а боль ему принесешь большую.

— Ну, не будем говорить об этом, Надюша, дай я тебя расцелую! Совесть ты моя строжайшая!

Некоторое время они молчат.

— Я, кажется, тебе испортила настроение? Перейдем к другой теме, более близкой тебе...

Надя смотрит перед собой, но ничего не видит.

— С тобой что-то происходит. От меня не скроешь! И я давно заметила. Только говорить не хотела. Думала, ты заговоришь первая.

— Что такое?

— Не притворяйся! У вас с Николаем нелады?

Женя заглядывает Наде в самые зрачки.

— Откуда ты взяла? Никаких неладов!

— Не ври! Разве меня можно обмануть? У меня есть особый микрофон в сердце...

— У нас никаких неладов, — говорит Надя серьезно. — Только я решила уехать... Поправлюсь и уеду.

— Куда?

— Сама не знаю. Куда-нибудь на другое строительство...

— Ты с ума сошла!

— Может быть...

— Что случилось? Говори немедленно! Разве я не самый близкий тебе человек?

Надя гладит руку девушке.

— Мне кажется, Николай разлюбил меня... А быть в тягость я не хочу.

— Откуда ты взяла?

— Мне показалось, что я у него — часть производственно-бытовых забот по строительству комбината...

— Нет, ты и в самом деле рехнулась! Я сегодня же поговорю с Николаем. Мне надо задать ему один вопрос, и все будет ясно.

— Какой вопрос?

— Любит он тебя или нет?

— Чудачка!

— Хорошая чудачка! Пусть только ответит или даже пусть промолчит, и мне достаточно. Я ведь ни о чем другом спрашивать не стану, а только об этом: любит ли он тебя или нет?

Надя раздумывает.

— Нет. Не надо. Не ввязывайся хоть ты в наши отношения. Сами их создали, сами распутаем.

— А ты знаешь... — сказала вдруг Женя тихим голосом, глаза ее стали мечтательны, и лицо приняло другое выражение. — Я чуть было не влюбилась в твоего Николая... Это было давно. Мы ехали сюда. Через тайгу. На лошадях. Николай показался мне необыкновенным! Он и в самом деле замечательный! Ехали мы с ним под одним плащом... и шептались... как жених с невестой... А потом, в горах, он нес меня на руках... Было так хорошо... Меня никто не носил на руках... И мы вчетвером лежали в палатке. Рядом со мной — Николай. Я чувствовала его дыхание. Мы так близко лежали. И это было необычно. И я сама не знала, что со мной. Он читал стихи. Читал Маяковского. Какая у Николая память! Он знает всего Маяковского. Он читал нам в грозу:

Вы думаете — это бредит малярия?

Это было в Одессе...

— Приду в четыре, —

сказала Мария.

Восемь.

Девять.

Десять.

Чтоб так любить Маяковского, надо самому быть большим. И чтобы так любить женщину... Я никогда об этом не думала. А Николай раскрыл мне. И я потянулась к нему... всей душой... Мне захотелось любви... Вот такой, большой... как у Маяковского... Только я не мучила б его. Я тоже его так любила бы... — Женя отвернулась к окну и сказала: — Но для Николая Женя Столярова не существовала. И так обидно мне было тогда... так обидно... — Женя вскинула свою голову и посмотрела холодным взглядом Наде в глаза. — А любить человека, которому я безразлична, я не могу... Маяковский мог. А я не могу. И я остыла... Ну, вот все...

Она поднялась. Видно, ей было неловко за признание, которого она могла и не делать.

— А мне Николай об этом не рассказывал... Странно...

— Он — умный! Об этом нечего рассказывать. И мне не следовало. А ты счастливая, Надя. Я рада за тебя! Поправляйся! Я пошла. Привет от Бориса.

— От Бориса? Странно: он даже не навестил меня. Все были, даже Митя Шах, только Бориса не было.

— Все равно: привет!

— Ты это сейчас выдумала?

— Да.

— Зачем?

— Он любит другую. Надо было не изменять ему. Он хороший парень!

«Странная... и чудная... чистая девушка», — думала Надя после визита Жени.

Несколько раз навестил ее профессор Бунчужный. Вот с кем было ей спокойно. Федор Федорович приходил оживленный, говорливый, не похожий на всегдашнего, придвигал табурет и усаживался поплотней.

— Уйдите от своих дум. Они мешают вам, вашему выздоровлению. Поверьте, в жизни все складывается лучше, чем мы предполагаем. Иной раз, когда решается что-либо весьма важное, предвидишь десяток исходов. А реальная жизнь предложит одиннадцатый! И, в конце концов, — лучший!

Однажды Наде приснилась тетка. Надя долго потом лежала с закрытыми глазами, стараясь восстановить в памяти все, что привиделось ночью.

Она редко вспоминала тетку, у которой росла в Екатеринославе, после смерти матери, редко вспоминала детство: ничего радостного эти воспоминания не приносили. Она избегала их, словно боясь, что прежнее может вернуться.

Но сегодня ей приснилась холодная пустая изба на замке, шестилетняя Надя — одна. Тетка, уходя на работу, запирала ее. На столе чугунок картошки, горбушка хлеба, прикрытая коричневой тряпкой, и соль, но не в солонке, а рассыпанная по всему столу, и на ней фантастические разводы, проведенные маленьким грязным пальцем.

Надя сидит с ногами на лавке и смотрит в окно. Там, на дворе, весело, мальчишки смеются, кидаются снежками. А если прижаться к уголку стекла, видна за сараем снежная баба, — у нее вместо носа морковка.

Наде так хочется на улицу, что она начинает выть, жалобно выть на одной ноте. Но это не помогает; самое страшное впереди — это когда в избу заползает темнота. Часы-ходики выговаривают: «вот я те-бя... вот я те-бя...» Это до того страшно, что Надя не выдерживает, бежит к печке, берет ухват и останавливает маятник. Но и сейчас еще слышится «вот я... те-бя!» Потом она лезет на печку, забирается под кожух, вдавливает голову в подушку — все равно страшно. Слышно, как шуршат тараканы, пищит, возится мышь.

Надя долго лежит, съежившись под одеялом, и перебирает в памяти эти холодные одинокие дни своего детства...

В 1919 году ей исполнилось пятнадцать лет, она уже была рослой, румяной девушкой и работала на конфетной фабрике. Ничего, не плохо было — и работа не трудная, «вкусная», и люди ласковые жалели девочку. Потом рабфак, общежитие и наконец институт. Тут уж и совсем хорошо. Дружба с Борисом. Конечно, это дало много хорошего, но любовь пришла, когда повстречала Николая. Это было для нее совсем новое, неизведанное чувство, которое захватило и которому она не стала сопротивляться.

Но вот настало время выхода из больницы.

Когда надевала на себя холодное, залежавшееся в цейхгаузе платье, не верилось, что сейчас покинет палату. На матраце, на подушке, казалось, сохранились еще отпечатки ее мыслей, ее беспокойство, ее тоска по неведомому.

— Ухо́дите от нас, — говорили санитарки, останавливаясь возле постели. — Скучать будем. Привыкли!

Надя улыбалась, продолжая натягивать чулки. Когда прошла к окну, показалась сама себе такой легкой. «Дунет ветер, — и упаду. До чего ослабела... А ведь в палате ходила — и ничего...»

И еще страшнее стало при мысли, что на дворе мороз и ветер.

Она простилась с больными соседней палаты, внимательно следившими, как одевалась она, какое у нее белье и платье (так же внимательно следила и она, когда выписывались из палаты другие), и поплелась в контору больницы. Сняла телефонную трубку, попросила соединить с заводским партийным комитетом. Кажется, никогда не испытывала такого волнения.

Очень скоро услышала, как сняли трубку с рычагов, по проводу передались заглушенные голоса, она уловила дыхание человека и знакомое: «ф-ф» — продувание телефонной трубки.

— Коля... это я...

Журба говорил что-то хорошее, радостное, и она дрожала от счастья, забыв свои обиды.

— Вам нельзя так... — сказал дежурный врач.

Николай прилетел на розвальнях, с меховой шубой и полостью: стоял тридцатиградусный мороз, снег клубился по дороге, как дым. Сквозь узкую щель, которую образовали края высокого воротника шубы, Надя различала корпуса поселка, высокие сосны с облаками слежавшегося снега на ветвях, мелькавшие по дороге столбы со снежными шапками. Лошади бежали бойко, позванивая бубенцами.

— Не холодно? — спросил он, заглядывая в глаза.

Он подтянул полость. Это была медвежья шкура — память подрывных работ в тайге.

Пора и поворачивать: дом молодых специалистов. Надежда высовывается из воротника шубы и тихо говорит, прячась от ветра:

— Мне сюда...

— Как хочешь! Но я также могу требовать! До каких пор будем мучить друг друга?

И он показал кучеру рукой, куда ехать.

Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться. «Собиралась уехать совсем, а кончилось вот чем... Неужели я так безотчетно люблю его?» — подумала Надя.

С этого дня она перешла к Николаю.

Через неделю она уже свободно ходила по комнате и изучала Николино житье. Ее удивляло то, что она могла смотреть на все, что находилось в комнатах, как на свое собственное; его разные вещи и вещицы были уже ее; смешила холостяцкая неопрятность, хаос на письменном столе, беспорядок на этажерке. И она что-то переставляла, внося, как казалось Николаю, уют уже одним тем, что была здесь.

Николай знал, что пройдет немного времени и Надя станет редким гостем. Начнется другой распорядок жизни, но теперь, пока она, бледная и слабая, оставалась дома, он стремился к ней каждую свободную минуту, откладывая дела на завтра. Он заказал в мастерской мебель, кое-что выписал из города, а однажды принес два фикуса из своего кабинета. «Мне ведь ничего не надо. Для Нади...»

Когда принесли шифоньер, книжный шкаф, кровати, Николай засуетился.

— А ведь недурно, Надюша? Что скажешь?

О том, что обоим ни с того ни с сего показалось, будто другой остыл и что высокая, радостная напряженность первых месяцев любви как бы сменилась чувством взаимного друг перед другом долга, они не вспоминали. «Но я действительно напрасно упорствовала. Как можно любить и не жить вместе? И за что я сердилась на него? Разве он не любит меня так, как мне хочется, как я мечтала?»

В день рождения Николая они решили пригласить ближайших друзей. Журба почему-то стеснялся сказать, что одновременно ему хотелось бы отметить перец всеми их свадьбу. («Какое мещанское слово — «свадьба»...)

— Кстати, отметим нашу близость. Зарегистрируемся, и будет, как полагается!

— На вечеринку пригласим Гребенникова, профессора Бунчужного, Женю Столярову.

— Ну и твоих земляков, — сказал Николай.

— И земляков. И Шарля Буше. Он любит Женю и пусть побудет с ней у нас.

Николай про себя радостно улыбнулся: «У нас...» Это было первое открытое признание того, что у них есть свой общий очаг. Кроме того, раз Шарль Буше любит, значит, надо пригласить... Теперь в подобных делах он должен тонко разбираться...

— Будет вечер двух поколений: старики и мы, молодежь, — сказала Надя.

Гости собрались часам к десяти. Позже других явился Борис Волощук.

Когда он вошел в ярко освещенную квартиру, уже шумел примус на кухне, Женя приятным голоском пела, аккомпанируя себе на концертино, Митя Шах сидел у окна и просматривал журналы. Анне Петровне нездоровилось, и она не могла притти.

— Я, миленькая, в деревушке Потоскуй был образцовым хозяином, — доносился рокот Гребенникова (на стройке такого домашнего рокотка никто не слыхал): сам варил, стирал, штаны шил. Недаром, в девятьсот девятом, когда бежал, надели на меня женское платье! А тут ветер... Юбка к коленям липнет, как мокрая. И ноги как не свои. И фигура...

Николай Журба показывал Шарлю Буше карабины, к которым испытывал нежность, почти как к живым существам.

— На пятьдесят шагов пробиваю копейку. Снайпер!

Шарль внимательно наклонял лицо к холодным стволам ленточной стали, а сам поглядывал, что делала Женя. Девушка сидела на диване между Митей и Борисом и о чем-то оживленно рассказывала. Инженеры были молоды — преимущество, с которым бороться не легко! «Но здесь отношения между мужчинами и женщинами несколько иные», — утешал себя Шарль, невпопад отвечая Журбе. Он все прислушивался к тому, что говорила Женя. Речь шла о каком-то Пашке Коровкине, арматурщике.

— Парню девятнадцать. Посмотришь на него: порывистый, горячий, глаза, как угольки. Поставили его на самостоятельную работу. Обогнал всех, даже некоторых старых арматурщиков. А раньше работал на постройке железной дороги и на котлованах. И там был лучше других. А отец у него из раскулаченных. Смотрит волком.

— Давний знакомый наш! — сказал Николай.

— Так вот этот Коровкин на днях останавливает меня и просит принять в комсомол. «Не рано ли? — спрашиваю. — Отец твой... зубами щелкает...» — «Не рано! — говорит. — Я с отцом навек разошелся, чужой он мне, он с советской властью в ссоре... А меня в комсомол принять надо! За отца я не ответчик!»

— Это так! — сказал Шарль Буше. — У нас, на коксохиме, люди работают при сорокаградусном морозе. И я спрашиваю себя: что движет этими людьми? Заработок? Слава? Сознание важности дела? Конечно, в каждом отдельном случае можно найти и жажду славы, и желание побольше заработать, и глубокое сознание важности строительства. Но в целом это не то. И я, пожалуй, начинаю понемногу понимать, в чем дело.

Гребенников посмотрел на Шарля внимательным взором.

— Новые, другие люди созданы нашим общественным строем, товарищ Буше. Советский строй создал наших людей, воспитал в них любовь к труду, к родине, к руководителям партии и государства. Думаю, что с высоким человеческим началом, воспитанным в наших людях, народ наш сумеет выдержать тяжелые испытания.

— Иначе ничем не объяснишь. Меня этот вопрос всегда занимает.

Потом Шарль Буше подсел к Бунчужному.

— Не помешаю вам?

Профессор посмотрел на Шарля.

— Нет.

Шарль Буше заговорил о строительстве, о жизни в Советском Союзе, о быте. Потом рассказал о своей работе в Петербурге, в котором жил до начала войны с Германией.

— А ваша семья где? — спросил Бунчужный француза.

— В Лионе.

— У вас есть дети?

— Одна дочь... Вот такая... — он показал на Женю.

— Когда дочь такая, то хочется, чтобы жена была такая... — сказал Бунчужный.

Буше обиделся, но воспитание не позволило показать. В свою очередь Буше осведомился о семье профессора.

— В вашей фамилии есть что-то интригующее! — сказал француз. — Что-то казацкое, дворянское.

Бунчужный рассмеялся.

— В моей фамилии столько же дворянского, сколько в фамилии «Королев» королевского...

— Пожалуйте к столу! — пригласила Надя гостей.

Стол предназначался для четырех, уместиться же требовалось восьми. Сели вплотную. Раскрасневшаяся после хозяйственной сутолоки Надя (это была первая краска на ее щеках после болезни) вносила и вносила вкусные кушанья на длинных блюдах. Гребенников нарезал хлеб.

Первый тост достался хозяину. Николай заговорил о стройке, крепко сколотившей коллектив, о дружбе народов и поколений.

Громче всех крикнула «ура» Женя, Шарль Буше встал и потянулся с рюмкой к Наде и Николаю. Женя пила, как мальчик, озорничая. Шарль, чокнувшись с девушкой, задержал свою руку у пальцев Жени. Она посмотрела ему в лицо и рассмеялась.

Потом пили за жениха и невесту, за предстоящий пуск комбината, за лучших людей строительства, за присутствующих.

— За твою новую жизнь, Надя! — сказал Борис и поднялся.

Надя также встала.

— И ты будь счастлив! Нашей дружбе никто и ничто не помешает! А когда к тебе на свадьбу? — спросила Бориса.

Он крепко пожал ей руку.

Профессор Бунчужный, вспомнив что-то из своей небольшой практики, крикнул Наде и Николаю: «Горько!» Но это не дошло.

— Другие времена, другие песни! Второе поколение не знает, что такое «горько», — заметил Шарль Буше, гордясь тем, что он хорошо знает русские обычаи.

Но Бунчужный не сдавался.

— Горько! — кричал он. «Вообще, раз вечеринка, надо петь и целоваться. Так по крайней мере было в мои юношеские годы». Кстати, профессор припомнил, что после немногих, в сущности, рабочих и студенческих вечеринок он во всю свою остальную жизнь не знал, что такое повеселиться непринужденно, среди своих.

Так сама собой родилась песня:

Gaudeamus igitur,

Juvenes dum sumus!

Бунчужного поддержал один Шарль Буше:

Vita nostra brevis est,

Brevi finiretur... [3]

Песня не удалась.

— Другие времена, другие песни! — еще раз повторил Шарль Буше улыбаясь.

Тогда молодежь запела «Коминтерн».

Заводы, вставайте! Шеренги смыкайте!

На битву шагайте! Шагайте! Шагайте! —

пели дружно, торжественно, под аккомпанемент Жениного концертина.

Этой песни не знали ни Бунчужный, ни Шарль Буше, но мелодию подтягивали.

— Давайте споем теперь что-нибудь такое, что знают все, — предложил Бунчужный.

Сошлись на «Стеньке Разине»... Песня полилась бойко, хотя вначале и не очень стройно. Бунчужный почувствовал вдруг горячую влажность в горле. «Годы... Годы... А давно ли я в косоворотке, подпоясанный шелковым шнуром с кистями, тянул баском, катаясь на лодке?..»

И за борт ее кидает

В набежавшую волну...

После «Стеньки» Женя спела «Средь шумного бала...» Пела она стоя; правая нога была на перекладине кресла, и платье туго обтянуло девичью фигурку.

Шарль не отрывал от Жени глаз.

Но удивил всех на вечеринке Николай Журба. Он поднял рюмку «За поэзию!» и принялся читать Маяковского. Читал пять минут, читал десять.

— Ты, может быть, и стихи пишешь? — спросил Гребенников.

Николай улыбнулся.

— Выпьем, друзья мои, за то, что благодаря мудрости партии, благодаря воспитательной силе нашего строя мы, люди, бывшие в прошлом на разных координатах — политических и социальных, теперь вместе и делаем великое народное дело! — предложил Гребенников.

Это был замечательный тост! Шарль Буше даже растерялся от неожиданности. Бунчужный с восторгом посмотрел на начальника строительства и хлопнул в ладоши.

— Друзья! — воскликнул Шарль Буше. — Пятнадцать лет назад мы не могли бы сидеть за одним столом и говорить, что участвуем в строительстве такого великого дела, как социализм!

— Мне было тогда четыре года... — улыбнулась Женя.

Шарль рассказал несколько эпизодов из сражения на Марне, где он за три дня — с 6 по 9 сентября четырнадцатого года пережил больше, чем за всю предшествующую жизнь.

— Мы отогнали бошей за пятьдесят километров, но чего нам это стоило! Вы видите! Вот посмотрите! — Он наклонил голову и показал тонко сделанный шов на темени. — Двухлетний курс лечения... Трепанация черепа...

Но Женю рассказ не тронул: это ведь не гражданская война! Героизм Шарля был не на пользу революции!

Молодежь попросила Гребенникова рассказать о гражданской войне.

— Пусть вам расскажет товарищ Журба. Мы воевали вместе. И нас однажды на расстрел вели вместе: Журбу, меня и нашего друга Лазаря Бляхера.

Журба отмахнулся.

— Нет, уж ты, Петр, лучше расскажи сам.

— Да ведь я нагоню на вас тоску! Стоит ли?

— Стоит! Рассказывайте! — упрашивала Женя.

Тогда Гребенников рассказал, как их троих повезли на расстрел и как нежданно их спасли.

— И кто нас избавил от смерти, до сих пор разузнать не можем.

От рассказа повеяло такой жесткой правдой, что у большинства сердце сжалось.

Потом рассказал несколько боевых эпизодов, показал на ранение: осколок ручной гранаты оставлен был в руке навечно.

После рассказа никому не хотелось говорить. Война продолжалась, этого никто не забывал, только велась она без пушечных выстрелов, скрытно: в генеральных штабах, в кабинетах министерств иностранных дел, в замках промышленников.

— Ну, вот вы и расстроились, — сказал Гребенников, — а не нужно. Кто не воевал, еще повоюет! Для героизма у нас и теперь сколько угодно поводов и возможностей! Итак, за наши прошлые и предстоящие победы!

— Ура! Ура! —дружно кричали все.

— За мудрость победившего класса и его великих вождей! — поднял бокал Бунчужный.

— За отечественный ванадий!

Когда настроение уравновесилось, Николай еще раз принялся читать Маяковского, Женя под аккомпанемент концертино спела романс «Помнишь ли ты это море...», Митя Шах занялся фокусами: он «выжимал» из ножа воду, отбивал и снова приставлял себе пальцы, угадывал имена и числа; Волощук ловко протрубил арию торреадора.

В три часа ночи в соцгороде и на рабочей площадке погас свет.

— Что за черт?

Журба бросился к телефону:

— ЦЭС? ЦЭС?

Телефон не работал.

Шарль зажигал спичку за спичкой.

— Дайте свечу! Свечу! — приставал он ко всем.

— Свечей никто сейчас не производит. Неужели вы этого не знаете? — холодно отрезала Надя.

— И вдруг все услышали взрыв...

Гребенников пружинил телефонную рогульку, но в трубке покоилась тишина.

— Авария! — сказал он очень тихо, а про себя подумал: «Диверсия...» — провода были перерезаны.

Слово «авария» прозвучало в три часа ночи в темной комнате особенно громко и страшно.

— По цехам! — приказал Гребенников. — Ты, Николай, на ЦЭС, я иду на подстанцию. Свяжитесь со стрелками, организуйте из рабочих охрану! — сказал он так, что все снова почувствовали в Гребенникове начальника строительства.

Митя Шах первый очутился у вешалки, но в темноте долго не мог найти своей шубы. Он разгребал шубы своих товарищей, свалил их на пол, а Шарль беспрестанно чиркал спичками.

Николай Журба затянулся в короткий кожушок, заложил за пазуху наган и вышел из дому.

Такой темной ветреной ночи не было давно. Густой снег засевал пространство, уже в двух шагах ничего нельзя было рассмотреть. Над рабочей площадкой висел странный вой, в истерике надрывалась сирена. Николай насунул поглубже на голову шапку и, пряча лицо от острого ветра, ринулся в темноту.

По дороге до завода было километра полтора; Николай решил сократить расстояние и побежал напрямик, через площадку, лежавшую между соцгородом и комбинатом, хотя знал, что на пустыре находились шурфы и разные выемки: здесь по первоначальному варианту строительства планировалась разбивка одного специального цеха, но потом отказались из-за близости к соцгороду.

Снег, казалось, густел с каждой минутой. Он образовал такую густую сетку, что ее можно было чуть ли не раздвигать руками. Первое время Журба пытался отыскать в темноте знакомые ориентиры: по проезжей дороге коновозчики подвозили к соцгороду, пока не выпал снег, песок и глину; горки того и другого оставались на пустыре; здесь же лежал штабель кирпича. Но, как ни напрягал зрение, ничего сейчас отыскать не мог. Кажется, он сразу же уклонился слишком влево. Николай остановился и прислушался: надрывалась сирена в паросиловом цехе, и несся откуда-то вой...

Он побежал наугад, на звук сирены. На губах таяли снежинки, он с жадностью слизывал пресные капли, утоляя мучительную после водки и консервов жажду.

«Скорее бы добраться... Скорее...»

Время, положенное на то, чтобы быть на месте, истекло. Значит, подстанция и ЦЭС находились где-то здесь. Однако показались очертания строений, которых он никогда не видал на пустыре.

— Что за дьявол! — громко сказал он. Его охватила злоба. Он круто свернул в сторону, и вдруг земля исчезла под ногами.

Инстинктивно распрямил руки. Мимо пальцев проскользнули какие-то прутья. Он ухватился за скользкую жердь и повис... Шапка свалилась. Волосы его стали жесткими, как проволока: он висел на перекладине, которой перекрывался шурф. Еще секунда — и он разбился бы, упав на дно глубокой выработки.

Слыша, как хрустит под тяжестью его тела жердь, Николай, весь мокрый, горячий, точно после бани, стал осторожно скользить в сторону. Была напряженная минута. Наконец он нащупал ногой землю. Рывок — и был спасен.

И вдруг он увидел пламя близ мартеновского цеха. «Проектная контора... Мерзавцы... Что творится!..»

Не думая больше о своем приключении, он что было силы побежал на огонь, который освещал западную сторону площадки.

В ту же минуту дорогу его пересекли трое, убегая к реке. «Подозрительно!» — подумал Николай и крикнул:

— Стой! Стой! Стрелять буду!

Никто не остановился. Уже можно было различать, что делалось вокруг. Николай побежал за высоким человеком, юркнувшим ранее других в сторону, к штабелю кирпича. Тогда вместе с розовым пламенем и сухим стуком Журба ощутил удар по левому локтю.

«Стреляет, гадина!» — подумал он и, насколько мог, ускорил бег. Черное пятно притаилось за штабелем. Николай налетел. В него еще раз выстрелили в упор. Пуля задела бок. Журба навалился и со всего размаху ударил бандита рукоятью револьвера по голове. Тот упал. Николай вцепился и в азарте ударил еще раз, уже на снегу. Потом вытащил из его судорожно сжатых пальцев револьвер.

Лежачего человека узнать трудно, особенно если у него закрыты глаза. Журба сел. Дышал часто-часто. Когда отдышался, подумал, что самое трудное теперь — это притащить оглушенного к ближайшему посту. Попробовал волочить по снегу. Сил не стало. Тогда он снял с себя кавказский поясок, связал бандиту руки за спиной. Поясным ремнем связал ноги, потом обыскал его: в одном из карманов нашел электрический фонарик. Журба направил пучок света на лицо и узнал инженера Грибова, бывшего главу конторы «Рудметаллстрой», ныне начальника проектного бюро комбината.

— Вот ты каков! Подлец! — Николай ударил его по лицу.

Когда добрался к месту пожара, огонь метался по зданию проектного отдела. Ноги у Николая дрожали, как после болезни, не унимался простреленный локоть, болел бок. Он повел стрелка к Грибову, потом снова возвратился на заводскую площадку. Кроме команды пожарных, тушили пожар рабочие. Вода не подавалась, гасили огнетушителями, снятыми с лесов, тушили и снегом, вырезывая лопатами большие кубы. Электростанция не работала, мартеновцы освещались гигантским костром, в который превратились склады и строение проектной конторы.

— Самое ценное: проекты работ второй очереди комбината спасены! Мы вырвали из огня мозг стройки! — рапортовал возбужденный Митя Шах. Голову и руки Шаха покрывали мокрые тряпки. — Мы вытащили шкафы и организовали охрану. Там все полито керосином...

Несмотря на мокрое тряпье, у инженера были сожжены брови и волосы, от него пахло копченым окороком.

— Но что с вами? — спросил Митя, только теперь увидя пораненное лицо Журбы. «Несколько часов назад этот человек читал Маяковского», — подумал Митя и потянулся душой к Журбе. — Вы ранены?

— Меня укусила собака!.. Где Гребенников?

На кожушке Николая виднелось маленькое отверстие, сзади торчал выхваченный кусок кожи. То же самое было и на локте. Журба пошатнулся и чуть не упал. Митя Шах обхватил Журбу, но Николай пересилил себя, прислонился к столбу и сказал:

— Не беспокойтесь! Продолжайте тушить пожар. Соберите рабочих, усильте охрану чертежей и имущества. Я пойду в ЦЭС.

— Я с вами! Позвольте мне! Вы упадете!

— Я поручаю вам самое ценное! — строго сказал Николай и ушел, придавливая кулаком раненый бок. Но едва прошел несколько шагов, как из темноты вынырнул Гребенников.

— Где ты пропадал? Что с тобой? Они вывели из строя генераторы... Я арестовал пятерых... А здесь? Удалось хоть что-нибудь спасти?

— Чертежи спасены. Я поймал матерого волка...

Он задыхался. Пот ручьем стекал по его худому лицу.

— Кто это?

— Грибов!

В это время Ярослав Дух с коксового привел какого-то парня.

— Поймал на горячем: резал провода! Меня не проведешь! Я знаю, как принять меры!

Дух держал металлический прут, а на лице парня чернели полосы. Видно, Ярославу пришлось-таки принять меры...

8

Свое ранение Журба переносил на ногах. От болей, не покидавших ни днем, ни ночью, он исхудал, издергался и часто без всякого основания накидывался на людей.

— Ты — как заряженная лейденская банка! — сказала ему однажды Надежда. — Коснуться нельзя! Я еще раз прошу тебя лечь в больницу. Ну, сделай это хоть для меня...

Николая трогала нежная заботливость Нади, ее с каждым днем все более крепнувшее новое чувство, — новое, потому что в нем были и дружба, и уважение, и простота, и горячее желание доставить друг другу радость.

Памятная ночь заставила призадуматься многих на стройке. Гребенников понял, что далеко не все меры защиты были приняты на площадке, хотя та телеграмма зама, которую он показывал Серго, открывала глаза не только на неполадки со строительством, но и на какие-то возможно новые тактические пути борьбы, принятые оппозицией, пусть даже и сложившей оружие на глазах всех.

Арест Чаммера — Августа Кара, последовавший после заявления Лазаря Бляхера, позволил раскрыть гнездо шпионов и диверсантов, но, видимо, другие гнезда были законспирированы еще глубже.

— Конечно, — признавался Гребенников, — у нас, на площадке, было достаточно благодушия...

— А я тебе не говорил, что ты переоцениваешь свои педагогические способности? — говорил Журба. — Гигантский размах строительства сделал из тебя романтика, малость притупил твою бдительность... Впрочем, я напрасно наваливаюсь на тебя. Может быть, больше всех повинен во всем этом я.

— Ну считаться нам сейчас — кто больше виноват, я или ты — не приходится. Виноваты оба, — говорил Гребенников, шагая по своему кабинету. — В каждой большой работе возможны просчеты. И мы исправим их. Но, знаешь, Николай, нет худа без добра. Если хоть один из колебавшихся стал после этой ночи тверже на свои собственные ноги и пошел с нами, если хоть с одного из подозреваемых можно снять пятно подозрения, это уже не мало.

Журба требовал удаления со строительства всех, прошлое которых вызывало сомнения.

— Нечего сейчас деликатничать! — жестко говорил он, поправляя перевязь на больной руке. —Мы не так бедны, у нас выросли свои люди. Нам незачем засорять строительство чуждыми элементами. На таком строительстве, как наше, работа должна считаться делом особой чести! Пусть каждый смотрит на свою работу здесь, как на особое к нему доверие, особую награду. Я хочу, Петр, пересмотреть кадры, тщательно почистить их.

— Согласен. Только учти, Николай, — дело это деликатное: надо быть очень внимательным, чутким, действовать обдуманно, спокойно, чтобы не наломать дров. Одних анкетных данных тут мало, подходи к человеку всесторонне, — советовал Гребенников. — Не решай ничего сгоряча. Да почаще заходи ко мне, сложные вопросы будем решать вместе.

Дней пять спустя после диверсии Журба зашел в мартеновский цех.

— Где инженер Шах?

Ему указали. Он прошел к группе. Дмитрий, как всегда, приветливо снял шапку.

— Мне надо с вами поговорить, товарищ Шах. Тон был строго официален. Кровь ударила Мите в лицо и не отходила. Они прошли в сторону. Журба был раздражен и с трудом владел собой.

— Ваш отец — белый эмигрант? Почему вы скрыли это от меня?

Митя побледнел.

— Я не скрывал. Откуда вы взяли? Об этом известно институту, известно из моих анкет, известно моим товарищам: Коханец, Волощуку.

— А мне вы сообщили?

Шах замялся.

— Нет. Но... вы никогда об этом не спрашивали...

— С секретарем партийного комитета вы должны были сами поговорить. По собственной инициативе.

— Мне не пришло в голову...

— Вы и теперь продолжаете поддерживать связь с родными?

— Нет.

— Нет? — с подчеркиванием спросил Николай, как если б у него были данные думать иначе.

— Нет!

Журба ушел. Митя заметался по цеху. Цифры, расчеты, задание бригадам — все спуталось. Он никогда не видел Журбу в таком состоянии. Значит, случилась беда. Но что? Об отце он не знал ничего вот уже одиннадцать лет. И Митя решил поговорить с Гребенниковым.

Выйдя из мартеновского цеха, Журба пошел в сторону, по тропе, круто спускавшейся к котлованным выработкам под цехи второй очереди. День выдался ясный, лежал глубокий снег, искрившийся огоньками, и весь завод в снегу, среди тайги, казался сказочным. Но Николай не замечал этой красоты. За последние дни он чувствовал себя совсем больным, хотя и не показывал виду. Он осунулся, пожелтел. Сейчас ему можно было дать не меньше сорока.

Авария выбила его из обычной рабочей колеи, из состояния спокойного равновесия. Чувство вины за случившееся не давало покоя. Он проверял себя, свою партийную работу за два года и находил все новые и новые ошибки. Вот и сейчас он сделал ошибку.

«Разве правильно я поступил с Шахом? Сам не нахожу себе места и других с толку сбиваю. Шах всегда был на глазах. Честный парень, хороший инженер».

Журба вспомнил Шаха в ночь аварии — покрытого мокрыми тряпками, обожженного, но радостного, возбужденного. «Ведь это он спас проекты... Нет, прав был Петр. Тут надо действовать обдуманно, спокойно...»

Журба снова стал перебирать в уме последние события.

Захваченная на площадке банда, как оказалось, принадлежала к глубоко законспирированной правой и «левой» оппозиции, связавшей себя с германскими и японскими империалистами и с недобитками из «промпартии». Оголтелая банда диверсантов и убийц глубоко запустила щупальцы в различные организации и готовилась нанести Советскому государству удар в спину.

«Так вот оно что... — думал Николай. — От политических платформ и платформочек в объятия к фашизму! В объятия ко всем, кого можно использовать в качестве кистеня, финки или заржавленного обреза! По боку политические дискуссии! Кепку на глаза, воротник кверху, нож в кулак — и в темную ночь!..»

Журба окинул взором рабочую площадку и ощутил такую любовь ко всему, что открывалось глазам, любовь к людям, к их труду, к сооружениям завода, что горло перехватила спазма... Он мысленно представил себе Советский Союз, многочисленные стройки, весь многомиллионный коллектив, преданный делу социализма. Великий вождь стоял на государственной вахте, и каждый был уверен, что он проведет корабль сквозь любой буран.

Журба увидал Сталина таким, каким видел тогда, на конференции хозяйственников. Сосредоточенный взгляд его выражал мудрость, волю, предвидение опасностей, знание, что надо делать каждому в эти суровые годы решительной схватки с остатками разгромленных классов и с теми, кто их поддерживал. И захотелось выступить сейчас перед заводским коллективом, рассказать о великой ответственности каждого за порученное дело, рассказать какими-то особенными словами о том, что самым главным было и самым главным оставалось выполнить досрочно задания партии и государства по пятилетнему плану, что этому высокому делу должны все отдать себе до конца. И что только тогда мы оградим молодое Советское государство, если заранее предвидеть будем неизбежность нападения и заранее подготовимся к схватке.

Журба припомнил свой приезд на площадку и прошедшие с того времени два с лишним года. На таежном пустыре красовался завод накануне пуска. Стоял социалистический город. «Какой огромный труд вложен в это! Но то, что создают, воздвигают миллионы, могут разрушить единицы. Насколько теперь должна была повыситься бдительность!»

Из допроса Чаммера и других арестованных он знал, что члены шайки находились и на других предприятиях. Там сейчас также шло вылавливание скорпионов. Но можно ли поручиться, что на Тайгастрое выловили всех? Ведь если враги действовали и на мелких предприятиях, то такой объект, как Тайгастрой, должен был привлечь их особенное внимание: одна из крупнейших опорных баз на случай войны, завод специальных сталей. Значит, надо еще и еще усилить внимание к людям и их жизни, изучить их, усилить чистку; воспитать в каждом политическую бдительность, чтобы враг был распознан до того, как он выпустит свои ядовитые когти. «Конечно, — думал он, — чистка требует большой проницательности и самой тщательной проверки малейшего подозрительного факта. Политическая острота должна сочетаться с анализом всего того, что обращает на себя внимание. Наряду с врагами, ловко прятавшими свое подлое лицо, были ведь на площадке и просто малограмотные в политическом отношении люди, которые болтали всякую чепуху, не ведая, какой вред этим приносят. Политический работник не должен терять самообладания ни при каких трудностях. На замешательство, на панику не рассчитывают ли бандиты? Разве врагу не наруку вызвать в наших рядах страх? Ссору? Внести сумятицу, посеять круговое недоверие? Оттолкнуть сочувствующих? Расстроить аппарат управления? Конечно, это было так».

Вечером он возвращался домой. Сквозь освещенные окна красных уголков видно было, как народ занимался в кружках, в политшколах. Он зашел в доменный цех и сел на крайнюю скамью. Инженер Волощук вел собеседование о пятилетнем плане. Он говорил о том, что даст выполнение плана в области промышленности и сельского хозяйства, насколько улучшится материальное положение трудящихся, насколько возрастет военное могущество советской державы, какую злобу вызывают наши успехи у врагов и какую надежду вселяют наши успехи в среду трудящихся всего мира.

Журба остался доволен. Он вышел во двор и остановился возле окна, сквозь которое видно было, как занималась с комсомольцами Надя. «Не буду мешать ей. Если зайду, это может смутить ее».

Проходя мимо мартеновского цеха, он снова вспомнил разговор с инженером Шахом и остановился. «Неужели моя подозрительность переросла границу? Неужели я поддался гнусному чувству сплошного недоверия? В чем его вина? Если я действительно не знал, что отец его — эмигрант, то в этом сам и виноват. Почему поздно поинтересовался? Не заглядывал в анкеты?»

Следовало сейчас же исправить ошибку, не щадя собственного самолюбия. Журба поднялся на помост, откуда шла кладка печей. Инженер наблюдал за работой, вид у него был мрачный, насупленный.

— Я на минутку оторву вас от работы!

Увидев Журбу, Шах снова заволновался.

— Расскажите все-все о себе! — сказал Журба, садясь на кирпичах, в стороне от людей.

Митя стал говорить анкетным языком с чувством обиды, погасить которую не мог. Журба остановил его.

— Я просто хочу ближе познакомиться с вами. Вы сами видели, что произошло на площадке. А каждому советскому человеку дорого то, что создано трудом коллектива.

— Я понимаю, — сказал Митя. — И в моей личной жизни нет ничего дурного. Я не могу отвечать за поступки родителей, с которыми не поддерживаю никаких отношений. Всю мою биографию вы можете проверить, она на виду. А с отцом я расстался, когда мне было пятнадцать лет... Отец был инженером на заводе Шадуар в Екатеринославе. В тысяча девятьсот девятнадцатом году он решил с мачехой бежать за границу вместе с отступающими белогвардейцами. Я отказался ехать с ним и в день его отъезда убежал из дому. Где он, жив ли, я ничего не знаю.

Митя остановился.

— Мне трудно было сначала одному. Я поступил на завод Петровского чернорабочим. Ну и стал работать, расти, окончил рабфак, институт... Все эти данные есть в моей биографии. Вы можете проверить каждый день моей жизни... Я не обижаюсь на вас. Ваш долг знать каждого человека. Не обижаюсь, хотя мне больно...

— Я хочу знать каждого человека Тайгастроя не только по данным анкеты. Вы поймите, товарищ Шах, что бывшие люди, разные там помещики и фабриканты, кулаки, расползлись по уголкам, чтобы исподтишка клеветать на нас, резать провода, засыпать песком подшипники, путать марки огнеупора, выводить из строя генераторы. «Идеологи» этой банды делают последнюю ставку. Они ничего не теряют, потому что все уже потеряно ими давно.

Митя внимательно слушал, опустив голову, как школьник. Наконец он сказал:

— Мне очень тяжело, если вы в тайниках души причисляете меня к «потенциальным» врагам только потому, что мой отец эмигрант.

Журба прислушался к самому себе.

— Вас? Нет. Вас я не причисляю. Поэтому так откровенно говорю. Если вас обидело мое внезапное вторжение, простите. Я поступил правильно, хотя, может быть, и не совсем чутко. Еще раз говорю: я не хотел вас обидеть, но узнать вас глубже — мой долг. Я верю вам. И вы, как каждый советский человек, должны помочь нам распознавать врагов до того, как они себя активно обнаружат. Это такой же долг инженера, служащего, рабочего, как и производственная работа.

Они расстались. Камень свалился с сердца Мити. Он пошел к бригадам, гордясь тем, что мартеновцы шли впереди других и что в этом была частица его труда, как начальника участка.

Когда Журба подходил к воротам, его встретил Роликов.

Был он, как всегда, недоволен чем-то; в длинном своем пальто на вате показался Журбе куцым, как подросток.

— Хорошо, что встретил вас, товарищ Журба.

— Что случилось?

— У меня конфиденциальный разговор.

— Вы не в соцгород?

— Нет.

— Я вас слушаю.

— В доменном цехе слишком высокие темпы. Это всем нравится. Но на этом легче всего сыграть врагу. Темпы высокие, значит качество низкое. Кладка огнеупора имеет свои законы. Быстрота кладки печей и кауперов даст себя знать. Помяните мое слово. Я не боюсь об этом говорить, хотя сейчас многие поджали под себя хвост. Мне хвост незачем поджимать. Говорю по своему разумению старого инженера, по своему многолетнему опыту. При задувке печей все наши темпы могут вылезти боком. Профессор Бунчужный — мечтатель! Кроме своего ванадия, он ничего не видит в жизни. Пользуюсь случаем в этот тревожный час обо всем сказать вам, как представителю партии на заводе. Говорю заранее, пока есть время и возможности принять соответствующие меры. На эту тему я в свое время говорил с Гребенниковым, но результатами разговора я не удовлетворен.

Журба внимательно выслушал инженера.

— Что вы предлагаете?

— Повторяю: на скорости легко могут играть вредители. Самая эффективная и в то же время самая безопасная игра. Дело ведь не только в том, чтобы стояли печи и каупера. Нужно, чтобы они работали. И работали не один год.

— Что вы конкретно предлагаете?

— Я предлагаю не торопиться там, где время позволяет. Это раз. Я предлагаю на всех объектах ускоренной стройки предельно усилить технический контроль. Это дело надо поставить в прямую зависимость: чем экстренней ведется стройка, тем строже контроль, тем гуще контроль.

— У вас есть конкретно разработанный план стройки вашего цеха с учетом вот таких требований?

— План? Готовый план? Могу завтра же представить.

— Тогда я попрошу вас заняться этим вопросом. Когда исполните, обсудим.

«Это следует обдумать, — сказал себе Николай, когда они расстались. — Конечно, можно вредить и за счет чрезмерной осторожности и из чрезмерного желания добра. В каждом отдельном случае надо знать, от кого исходит предложение и что оно может дать...

Но, о чем это я думал? — спросил себя Николай, вспоминая ход мыслей, нарушенный встречею с Роликовым. — Да, главное знать людей. Активных, сознательных, так сказать, «идейных» врагов у нас, конечно, не много. Но натворить эти единицы могут столько, что миллионам трудно будет исправить зло. Значит, миллионы не должны допустить самой возможности причинить себе это зло».

Домой он пришел поздно. На столе лежала придавленная прессом записка: «Зачем ты скрываешь от меня свое состояние?..»

Он снял телефонную трубку. Надежды в доменном цехе не оказалось, занятия с комсомольцами она окончила, не нашел ее и у Жени Столяровой.

«А ведь в самом деле я сейчас, как лейденская банка! Надо избавиться хоть от физических болячек».

На стуле стояла лампа, собирая зеленым абажуром свет на брошюру. Это были материалы о пятилетнем плане. «Должно быть, Надя читала, готовясь к занятию».

Он лег на кровать, уткнулся лицом в подушку.

Минут через двадцать пришла Надя. Она села у изголовья и положила на его лоб руку.

Он взял ее руку и не отпускал. После мороза рука была холодная в запястье, где кончалась перчатка, и теплая, нежная в ладошке.

— Как хочется большой, светлой жизни! — сказал он вздохнув.

— Устал ты... — она губами коснулась его щеки.

Все в Наде было ему дорогим — мысли, привычки, ее голос. В эту минуту не хотелось ни о чем думать, хотелось оставаться вот так долго-долго.

— Где ты был? — спросила она.

— Бродил по площадке.

— А я места себе найти не могла... Ты болен... Ну, возьми бюллетень хоть на три дня.

— Не могу. Все это чепуха. Надюшка, я вот ходил сейчас по площадке и думал. И так захотелось, чтоб наступила пора, когда нам не нужно будет никого опасаться и когда никто не станет нам вредить. Как заживем тогда...

Надя поднялась, задернула занавески, включила свет и снова подсела к Николаю.

— Мне кажется, что время это не за горами. И в значительной степени это зависит от нас, — сказала Надя.

— А капиталистическое окружение?

— Чем мы будем сильнее, чем богаче и лучше станет у нас жизнь, тем крепче мы окажемся в схватке.

— Это азбука, Надюшка!

— Знаешь, когда я говорила сегодня с комсомольцами, мне захотелось, чтобы каждый своими глазами увидел то, что я вижу и о чем я рассказывала. Подумай: пятьсот восемнадцать новых заводов! Разве не интересно было бы в наглядной форме представить, сколько эти заводы и наши реконструированные заводы дадут за пятилетие металла, машин, тканей, обуви и как это отразится на сельском хозяйстве? Только наглядно изобразить. Ты меня понял?

Николай повернулся к Наде лицом.

— Кому бы из инженеров поручить такую работу?

Надя подумала.

— Хорошо чертит Борис Волощук.

— Волощук? — переспросил он. — Я был у него сегодня на занятии. Толково ведет работу. Я поговорю с ним. Пусть пересчитает для плакатов наглядной агитации и графически изобразит. Ты права: человек любит то, что лучше всего знает и что лучше всего понимает.

— Ты знаешь, что можно сделать? — перебила его Надя, увлекшись своей идеей. — Пусть Волощук изобразит, какой длины должен быть товарный поезд, чтобы перевезти весь металл последнего года пятилетки! Да? Это интересно! Или: какую колонну составят тракторы, автомашины. Или еще, вот это очень интересно: сколько раз можно обвернуть земной шар тканями, которые выпустят наши фабрики в тысяча девятьсот тридцать третьем году! Придумать такую форму, в которой было бы наглядно видно, насколько страна наша станет сильнее!

Николай погладил Надю по голове.

— Умница! Завтра же поговорю. Если каждый это будет хорошо понимать и отчетливо видеть, то у нас будет еще более глубокое, осмысленное отношение к труду, к себе, к государству, к товарищам.

Надя пересела на тахту. К ней перебрался Николай.

— Знаешь, — сказала она после раздумья, — вот я, как коммунистка, часто говорю народу, что нападение на нас неизбежно, но к этому мы привыкли, как привыкаешь к формуле. Где-то в глубине души думаешь: а может, обойдется? Ведь если реально представить столкновение двух миров, то вырисуется страшная картина.

— Я не рисую себе легкой победы, — перебил Николай, — раз-два — и готово, а так у нас кое-кто, к сожалению, представляет. Но у нас все преимущества.

— Если б они победили, солнце погасло б для людей...

— Но чтоб этого не было, многое предстоит сделать нам, Надюша. Разве агитация врагов не действует на людей политически слепых или близоруких? Я тебе скажу, Надюша, что если бы трудящиеся всего мира ясно представляли себе то, что представляем себе мы, то этой банде империалистов давно бы свернули голову! Но надо сказать прямо: не все видят и не все еще понимают.

Надя глядела перед собой. Она была очень хороша, сосредоточенная, собранная, готовая отдать все, что имела, только бы торжествовала та высокая мечта о счастье человечества, к которой вела партия, вел великий Сталин.

Он засмотрелся на Надю — нежный румянец проступал сквозь ее кожу, от всей фигуры молодой женщины веяло чем-то особенно ему дорогим — и горячо поцеловал ей руку.

9

После организации вместо ВСНХ трех специализированных наркоматов на площадку Тайгастроя приехал наркомтяжпром Серго Орджоникидзе, давно обещавший навестить тайгастроевцев. Его ждали значительно раньше; к нынешнему приезду никто не готовился.

Поговорив с Гребенниковым и Журбой, он оставил кабинет начальника строительства и, отказавшись от сопровождающих, один пошел знакомиться со стройкой. Внимание его привлек коксохимзавод. Он осмотрел коксовые печи, прошел в цех конденсации и стал расспрашивать, как выполняет бригада нормы, какие недостатки имеются в работе.

— Гражданин! Кто вы и что вам здесь нужно? — обратился к нему бригадир Ванюшков, подойдя вплотную.

Бригада только приступила к работе, и до нее не долетела молва о приезде наркома. Стоял сорокаградусный мороз, от которого на реке трещал лед, раскалывались деревья: пушечные выстрелы далеко разносились по тайге. Серго был в шубе, меховой шапке и оленьих пимах. Широкие брови его опушил иней, а с кончиков усов свисали ледяшки, в которых играло солнце.

Орджоникидзе оглянул Ванюшкова.

— Вы бригадир?

Ванюшков не ответил.

— Если бригадир, то скажите, что здесь строится?

— А вам зачем?

Серго рассмеялся.

— Секрет?

— Секрет! И предъявите ваш пропуск! А ну-ка, Сережка, — обратился бригадир к Шутихину, — сбегай за стрелком!

Когда все выяснилось, Ванюшков смутился. Серго приветливо потрепал парня по плечу.

— Из Красной Армии, видать, недавно?

— Недавно, товарищ нарком!

— Правильно поступил. Если бы все у вас тут внимательнее приглядывались к людям, не было бы диверсий. А то черт знает, что допустили! Подорвали электростанцию, вывели из строя генераторы. Разве за это отвечать должна только охрана? А вы на что?

Вместе с Ванюшковым, Старцевым и Сухих Орджоникидзе прошел в цех, познакомился со всем, что было на площадке коксохимзавода.

— А ведь у вас, товарищи, есть возможности дать кокс к пуску домны. Разве вам не будет стыдно, если придется завозить кокс с Урала? Гнать товарные поезда из-за того только, что здесь это дело прошляпили? Что вам, товарищи, мешает и что вам надо, говорите.

Прорабу Сухих очень по душе пришлось, что нарком обращается к нему, минуя всех, и он расплылся в улыбке.

— Я думаю, товарищ народный комиссар, что нам ничто не мешает и ничего нам особенного не надо. Все у нас есть. И кокс будет. Пустим сначала одну батарею, потом подгоним остальные.

— Я надеюсь, что с заданием ваш коллектив справится. Если вы смогли выложить печи в лютый холод, то пустить их сумеете наверняка!

Нарком пошел к мартеновцам. Вокруг него собралась толпа: о приезде Серго уже разнеслась молва; стало известно также и то, что бригадир Ванюшков собирался задержать наркома...

— Знаю, что вы, мартеновцы, передовые на площадке комбината. Но не поддавайтесь головокружению! Впереди у вас много работы. Очень много. Вашу сталь ждут и горьковчане, и сталинградцы, и москвичи. Сами понимаете, насколько важна для нашей страны машиностроительная промышленность. Сталь нужна, как воздух! Надо, чтобы ваши мартеновские печи работали образцово!

В доменном цехе Серго обратил внимание на верхолаза, работавшего на большой высоте: он устанавливал подъемный блок над печью-гигантом. Прошло десять минут, прошло двадцать, — Серго не уходил. Верхолаз спустился. Из-под шапки-ушанки выглядывало сизое лицо с пушистым снежным кружевом вокруг глаз. Сойдя на землю, парень принялся по-извозчичьи, в захват бить себя рукавами и притоптывать. Потом снял рукавицы и растер себе лицо и руки снегом.

— Ай да морозец! — сказал парень и улыбнулся. — Там, — он указал наверх, — пятьдесят, не меньше!

— Почему избрал себе такую профессию? — спросил Серго.

Парень приподнял смерзшиеся брови и несколько раз с усилием раскрыл слипавшиеся ресницы.

— Отец мой верхолазом, и я при нем.

— Нравится?

— Если б не нравилось, чего пошел бы!

— Тяжело, небось?

— Зимой, конечно, тяжело, особенно, когда ветер. А летом взберешься наверх, вокруг километров на пятнадцать видно: тайга, речонка, горы. А сколько цветов! Посмотришь вокруг и запоешь, как птица!

— Как звать тебя?

— Сироченко. Павел.

— Сколько лет?

— Восемнадцать!

— Учишься?

— Учусь в вечерней рабочей школе — ВРШ.

— Комсомолец?

— Комсомолец!

— Где живешь?

— В общежитии для семейных. Нас четверо: отец, мать, я и сестренка.

— Тепло в доме?

— Тепло. У нас паровое отопление.

— Ну, желаю тебе успехов в учебе и работе! — сказал Орджоникидзе, завидя профессора Бунчужного, шедшего навстречу. — Здравствуйте, товарищ Бунчужный!

— Здравствуйте, Григорий Константинович! Рад приветствовать вас на площадке!

Они горячо пожали друг другу руку.

— Как вам здесь живется?

— Спасибо, Григорий Константинович. В двух словах не расскажешь...

— Не жалеете, что приехали?

— Вторую молодость переживаю...

Орджоникидзе улыбнулся.

— Вторую молодость? Приятно слышать! Как ваша печь?

— К Первому мая пустим.

— Очень хорошо.

Они прошли в глубь цеха.

— Вот она, взгляните! — и Бунчужный показал на свою печь.

Серго осмотрел ее со всех сторон.

— Успеете за четыре месяца подогнать доменное хозяйство к пуску?

— Все делаем, чтобы успеть. За свою жизнь я повидал людей. Но скажу прямо, Григорий Константинович, таких, как тайгастроевцы, не встречал! Честное слово! И ведь не одиночки, одиночки всегда встречаются, а массы, коллектив!

— Хорошо, что вам на площадке понравилось. Знаете, не все еще у нас специалисты готовы променять лабораторию, институт или управленческий аппарат на завод. Перед моим отъездом к вам, на площадку, вызвал меня к себе товарищ Сталин. Иосиф Виссарионович спросил, знаю ли я, как вам здесь работается, довольны ли вы? Мне писали, что вы довольны. Я так и сказал. Зная вас, кроме того, сказал, что проблема получения ванадистых чугунов из титано-магнетитов будет решена успешно. Я не ошибся?

— Не ошиблись, не ошиблись, Григорий Константинович!

— Товарищ Сталин придает серьезное значение вопросу получения высокосортных сталей на наших заводах. Полагаю, что у нас будет чему поучиться и Европе и Америке!

— Я счастлив слышать это от вас! — сказал Бунчужный. — Думаю, что мои молодые инженеры-исследователи в ближайшее время значительно облегчат задачу.

— Вы имеете в виду работы института над обогащением титано-магнетитов?

— Эти и некоторые другие работы.

— Но пока это окончательно решится, вы должны крепко помочь нам. Как работают молодые инженеры, которых мы направили вам из Днепропетровска?

— С подъемом, товарищ Орджоникидзе.

— Как подготовлены? Говорите прямо.

— Молодежь жалуется на свои институты. Я согласен: институты у нас еще не поднялись до уровня требований социалистического строительства. Выполнение сталинской пятилетки требует решительной перестройки работы вузов. Но эта группа — сильная. Большинство из молодых инженеров работало до поступления в вуз на заводах. Это очень важно. Производственная практика на заводе — одно, а работа в качестве рядового рабочего, техника — другое.

— Мы поговорим с вами, Федор Федорович, на эту тему обстоятельно. Мне хочется внести свежую струю в дело подготовки инженеров. Ведь роль советского инженера неизмеримо выше, ответственнее, шире, глубже, нежели роль инженеров в капиталистических странах. Мне думается, что мы в самое ближайшее время откажемся вовсе от иностранных инженеров. Они не знают наших условий и даже при добросовестности (если абстрагироваться от всего прочего) не могут дать нам того, что мы хотим и что нам нужно. В нашем великом деле нам нужны свои собственные инженеры самой высокой квалификации. Но мы с вами об этом поговорим позже. А вечерком встретимся на совещании, которое хочется провести.

Серго обошел площадку, задержался на аллее, где были выставлены портреты лучших ударников, познакомился с транспарантами наглядной агитации по пятилетнему плану: эту работу, по заданию Журбы, выполнил инженер Волощук.

Потом поднялся по лестнице на второй этаж большого здания заводоуправления. Он открыл толчком руки мягкую, обитую черной лоснящейся клеенкой дверь с табличкой «Начальник строительства» и вошел в приемную.

— Гребенников у себя? — спросил секретаря.

— У себя, товарищ нарком.

Серго прошел в кабинет и, оглянувшись у порога, направился к вешалке. Снял шубу, шапку, размотал шерстяной шарф.

— Ай да морозец! —повторил фразу комсомольца-верхолаза и потер руки. Щеки Серго от слишком теплого воздуха комнаты блестели розовым, воспаленным цветом. От всей фигуры его пахло морозным воздухом.

В кабинете, кроме Гребенникова, были Черепанов и Журба.

Серго прошел к столу, сел в боковое кресло. Отделив от усов тающие сосульки и вытерев росистые капельки воды с густых бровей, он сказал простуженным голосом:

— Мне кажется, товарищи, что по основным цехам вы выдержите правительственные сроки. Вы ждете похвал? Обождем немножко. Будет вернее!

Он улыбнулся. Улыбался Серго широкой улыбкой человека, у которого на душе все чисто и светло и который не переносит обмана.

— Пустить такой комбинат — это значит совершить переворот в нашей экономике. А чтоб сделать переворот, надо, как известно, основательно подготовиться. Я вам скажу, что, на мой взгляд, кажется у вас уязвимым и над чем следует крепко поработать.

Серго вскинул голову к круглым часам, разделенным на двадцать четыре деления, и, переведя счет времени на обычный, двенадцатичасовой, сказал:

— Первое: это кадры для цехов, которые вскоре будут пущены. Не знаю, чем объяснить ваше упорство в этом вопросе. Сколько раз я напоминал вам, что надо заняться подготовкой эксплоатационников. А вы зарылись головой в стройку и ничего более не видите. На дядюшку не рассчитывайте! Как создали вы строителей из вчерашних колхозников, красноармейцев, чернорабочих, так создать должны сами горновых, газовщиков, также и на мартене, и на коксохиме, и на прокатке. Конечно, мы вам кое-кого пришлем с Украины, Урала, но основная масса людей должна быть подготовлена здесь. Если вы сейчас же за это дело не возьметесь, будет плохо: цехи поставите, а работать в них некому будет. Это я считаю главным. Теперь второе.

Серго посмотрел в окно. Звучно и приятно загудел гудок на обед. Рабочие шли в столовые. «Да, столовые здесь хороши. Нужно будет порекомендовать другим приехать сюда поучиться. И наглядной агитации. Интересную форму придумали для более глубокого представления о шести условиях товарища Сталина и о пятилетнем плане».

— Теперь второе. Вы с головой окунулись в строительство объектов первой очереди, а кто будет думать за вас о второй очереди? Передышки не дадим! Не рассчитывайте, товарищи! Не время отдыхать! Я внимательно познакомился с проектными материалами в Москве и здесь. Этот участок вы сильно запустили. В-третьих: говорю с вами не как наркомтяжпром, а как бывший нарком РКИ. Заглядываете ли вы, товарищ директор, в свою бухгалтерию, в свой плановый отдел? Думаете, государство у нас богатое, всякая там экономия нам не к лицу! Ошибаетесь, дорогие товарищи! Режим экономии это не хозяйственный лозунг, а политический лозунг. Политический! Рационализация производства, сокращение непроизводительных расходов — важнейший рычаг в экономике нашей страны. И если в первое время, когда нужно было поднять народ на величайшее строительство, мы смотрели на эту сторону дела сквозь пальцы, то теперь подобной роскоши позволить себе не можем. Государственный бюджет — температура государственного организма! А уж что касается температуры, то вы, товарищи, можете на меня смело положиться, как на бывшего фельдшера!

Серго улыбнулся. Ему улыбнулись и Гребенников, и Черепанов, и Журба.

— Накопления должна давать нам не только легкая промышленность, но и тяжелая. Если вам кажется, что там, в Москве, сидят беспокойные люди, которые, как говорит товарищ Сталин, сами по ночам не спят и другим спать не дают, то глубоко заблуждаетесь! В Москве сидят люди, которые видят не только площадку Тайгастроя, хотя она и находится за четыре тысячи километров, но видят и другие площадки. И, поверьте, если на этот вопрос обращает внимание Центральный Комитет нашей партии, значит, он имеет на то достаточно оснований!

Серго несколько минут смотрел в пол, наклонив голову, сосредоточенный и суровый.

— Последнее, что хотел вам сказать, это следующее: пятилетка по ряду отраслей промышленности выполнена в четыре года и даже перевыполнена. Уже теперь мы имеем многое, чего не имели. Если бы мы этого не достигли, то, будьте уверены, империалисты навязали бы нам войну! Теперь они вынуждены призадуматься. С войной они явно опоздали! Они вынуждены эту штуку отложить на неопределенное время. Но если они опоздали со вторжением к нам своими армиями, то едва ли отказались и откажутся от попыток взорвать нас изнутри. Скорее наоборот: тут-то они и попытаются дать нам бой! И мы должны подготовиться. Наши внутренние и внешние враги нашли общий язык. Замыслы их нам ясны. Благодушие, беспечность, наша всегдашняя занятость производством — самые благоприятные условия для работы врага в наших аппаратах, на наших заводах, всюду, где можно побольнее навредить и где можно выпустить свои когти. Диверсия на вашем заводе, конечно, сигнал не только для тайгастроевцев, но и для других. Но на других площадках заботиться будут другие, а здесь вы должны позаботиться о благополучии строительства и людей.

Орджоникидзе задумался.

— Кстати, расскажите мне сами все, что вам известно о диверсии.

Гребенников, Журба, Черепанов рассказали. Орджоникидзе выслушал каждого, глядя ему в глаза своими большими горячими глазами. Потом он сказал:

— Надо решительно повысить интерес свой и своих товарищей к большим политическим вопросам, к вопросам международной политики. Если вам это удастся, то повысится и бдительность, каждый зорче станет охранять социалистическую собственность. Без этого мы можем очутиться в тяжелом положении. Мы создали величайшее государство, и нам надо отстоять его от всех и всяческих врагов, чтобы оправдать доверие народа и завершить построение коммунистического общества. Вот, собственно, что я хотел сказать вам. Работы много. Работа серьезная, но, я уверен, вы с ней справитесь. Крепко помочь вам должен крайком — товарищ Черепанов!

Серго вытер клетчатым платком лицо и прошелся по кабинету.

— Вечером созовите актив. Я хочу поговорить с народом. У вас, товарищи, есть отличные люди. Перед приходом сюда я беседовал с комсомольцем-верхолазом. Что за человек! А бригадир Ванюшков!

Серго рассказал о случае на коксохиме, хотя про это уже знали.

— И в доменном у вас отличные люди. Мне известно, как велось соревнование между землекопами и как комсомольцы боролись за каупер. С такими людьми землю перевернуть можно!

Вечером Серго выступил на активе, а на следующий день — на общезаводском митинге. Рабочие и инженеры дали слово сделать все, чтобы нарком имел возможность доложить товарищу Сталину, что тайгастроевцы свое задание выполнят в срок.

10

Февраль, март и апрель тридцать второго года были на площадке месяцами самой напряженной работы: вводились в строй агрегаты, заканчивалось оборудование вспомогательного хозяйства, готовились кадры эксплоатационников.

«Серго недаром предупреждал нас по крайней мере за полгода и был прав. Готовить эксплоатационников вот теперь, в предпусковый период, во много раз труднее», — сознавался Гребенников. На площадке работали тематические кружки, курсы горновых, сталеваров, школы рабочих массовых профессий.

Коллектив в эти последние месяцы жил одной мыслью: выполнить государственное задание в срок.

В конце марта пошла первая очередь коксовых печей, своим коксом комбинат был обеспечен.

В доменном цехе с апреля перешли на трехсменную работу: готовили к пуску не только экспериментальную печь, но и домну-гигант.

За неделю до задувки обеих печей комсомольцы устроили субботник: засыпали ямы, свезли к третьей домне остатки стройматериалов, арматуру. Оборудование газоочистки, бункеров, рудного двора, копрового цеха, вагонов-весов, всего подземного и вспомогательного хозяйства уже оставалось позади. Наступил самый ответственный период: опробование. Шла приемка агрегатов. Комиссия, в которую входили московские и заводские специалисты, испытывала механизмы. Несмотря на самую тщательную подготовку печей к сдаче правительственной комиссии, все же попадались недоделки. На ликвидацию их бросали комсомольцев: ребята, как кошки, взбирались на печи, на каупера, и начиналась пневматическая клепка, слепящая глаза электросварка. На самую ответственную «верхолазную» работу обычно набивался Павлушка Сироченко, очень любивший свою профессию и гордившийся тем, что он электросварщик-верхолаз!

Весна наступала с каждым днем все яростней. В то время как по одной стороне дороги, проходившей между заводскими сооружениями, уже бурно текли ручьи и девушки крошили ломами и лопатами рыхлый черный ледок, на другой стороне дороги лежал гладкий синий лед, прочно хранивший зимний холод.

В эти дни приехала на площадку бригада алтайских артистов из Маймы. Гости устраивались на краю котлованов, пели, плясали, и на полчаса работа прерывалась.

— Ничего! Пусть развлекутся! — говорил Гребенников.

— Вот мы и приехали! — сказала черноволосая, стройная девушка, повстречав Женю Столярову. — Помните нашу встречу два года назад?

— Валя! Кызымай!

Девушки обнялись.

— А я узнала вас сразу. Как же вы тут?

— Хорошо... Очень хорошо... Ну, пойдем, я познакомлю вас с нашими ударницами!

Стоял конец апреля, не по-сибирски теплый, напоенный запахом пробудившейся тайги, и среди работы все чаще вскидывали люди глаза к лазоревому небу, глядели и на реку, вскрывавшуюся ото льдов, очень широкую теперь, в проталинах, как бы выпуклую. Тайга отступила километров на десять, но она ощущалась не только в густозеленой оторочке кедров и пихты, еще не сменивших игл, но и в запахе, в шуме, во всем, что составляло ее большую, многообразную жизнь.

Случилось так, что Анне Петровне поручили съездить на Улалушинский подсобный завод. Требовалось познакомиться с рабочими и, в случае, если выявятся малограмотные, организовать группу. Для занятий завком обещал выделить учителя.

Анна Петровна охотно согласилась поехать. Улалушинский завод огнеупоров находился в тридцати километрах от Тайгастроя, ехать можно было поездом, в объезд, но Анна Петровна решила ехать верхом. Еще живя в Днепропетровске, она посещала клуб верховой езды, научилась хорошо управлять лошадью. Эта поездка сулила большое удовольствие.

Кармакчи выбрал для учительницы лучшую лошадь, и Анна Петровна поехала.

Стояло раннее утро, прохладное, тихое, безветреное. На Анне Петровне была легкая меховая курточка и широкие шерстяные брюки. Волосы подобраны кверху и упрятаны под шапочку. Вид спортсменки.

Она легко поднялась на седло, взяла повод в левую руку, а правой помахала Кармакчи.

— Счастливо вам! — сказал он вслед. — Джигит!

«Жаль, что Дмитрий на работе... Понравилась бы я ему в таком виде?» — подумала Анна Петровна, польщенная похвалой алтайца. Она ударила лошадь каблучками, и та пошла рысью, время от времени низко наклоняя голову.

Часа через два Анна Петровна въехала на лесную дорогу. Площадка Тайгастроя и Тайгаград остались позади. Только верхушки труб еще виднелись некоторое время в просеке, но и они вскоре скрылись из виду. Анна Петровна отдавалась хорошо известному наездникам чувству, когда всем телом ощущаешь, что лошадь понимает каждое твое движение. Алтайская лошадь была горяча, нетерпелива и приходилось ее слегка умерять.

Шумящая тишина нахлынула, едва Анна Петровна вступила в лес. Воздух был душистый, хмельной, пахло смолой, молодыми, только что распустившимися листьями кустарника и немного сладко старой лесной прелью. Она придержала лошадь, заставила итти шагом и с любопытством глядела по сторонам, узкая дорога шла по просеке, разрезавшей зеленый массив, справа и слева были высокие хвойные деревья, кое-где обвешанные зелеными лишайниками; крупные фиалки и какие-то белые душистые цветы обступили дорогу, делая ее праздничной, веселой. Нельзя было проехать мимо этого цветочного изобилия, и Анна Петровна сошла с лошади. Она нарвала росных ароматных цветов и погрузила в них свое лицо. Потом заложила букет за курточку и снова взобралась на лошадь, но не позволила ей бежать.

— Шагом! Шагом, милая! — приговаривала Анна Петровна, похлопывая ладонью руки по гладкой блестящей шее.

И с каждой минутой все более глубокая тишина охватывала ее: тишина тайги со своими особыми шорохами, скрипом трущихся друг о друга отполированных до блеска ветвей, писком испугавшегося бурундука, шелестом густого подлеска.

Вдруг что-то промчалось возле нее. Анна Петровна вздрогнула от неожиданности.

Это белка совершала утреннюю прогулку по вершинам деревьев. Маленький пушистый зверек делал головокружительные прыжки. Анна Петровна с восхищением следила за белкой, отчетливо выделявшейся на фоне зеленой хвои рыжим огоньком. Белка, словно чувствуя, что ею любуются, некоторое время прыгала вдоль просеки, по самому ее краю, а потом ринулась вглубь.

Анна Петровна продолжала ехать медленно, вслушиваясь в жизнь тайги. Еще будучи девушкой, она мечтала побывать в тайге, рисовала ее еще более глухой, непроходимой. И вот ехала... по самой настоящей тайге... одна... «Страшно? — спрашивала себя. — Да... немного страшно... А вдруг выскочит медведь... или шакал... или даже тигр?.. — Ей говорили, что в тайге встречаются и тигры. — А у меня нет даже пистолета».

И в то же время было какое-то особенное чувство легкости, душевной свободы — то ли от лесного ароматного воздуха, то ли от вековой тишины, а может быть, и от того, что над узкой просекой раскрывалось небесное море, синее, чистое, без единого облачка, и вокруг разлита была шумящая, как густая пена, тишина.

И, словно еще более подчеркивая глушь, донесся вдруг могучий голос заводского гудка. Голос, по которому люди просыпались, шли на работу, покидали площадку.

Анна Петровна обрадовалась. «Какой сильный, — подумала она, — чуть ли не за двадцать километров слышно...» И мысленно она увидела площадку огромного комбината, где трудились десятки тысяч людей. Она так ярко, живо представила себе жизнь Тайгастроя, что ей казалось, будто она слышит, как четко стреляют пневматические молотки, как звенит оборвавшийся рельс, или как зло, задиристо визжат циркулярные пилы, разрезающие строевой лес на доски и брусья. Услышала короткие, резкие выкрики «кукушек».

Часа через два она была на месте.

Улалушинский завод огнеупоров показался ей, по сравнению с Тайгастроем, просто длинным сараем... Она даже не поверила сначала, что это и есть одна из серьезных баз строительства.

Найдя группком, Анна Петровна очень скоро узнала все, что требовалось, и даже побеседовала с рабочими на «пятиминутке». Следовало организовать группу из двадцати восьми человек. Рабочие просили передать завкому Тайгастроя, чтобы сюда прислали поскорее учителя.

— Мы создадим ему условия! — сказал председатель группкома Дородных, средних лет рабочий, сибиряк, с хорошими, ясными глазами. — Вы не смотрите, товарищ учительница, что у нас здесь бедновато. Конечно, — это не Тайгаград! — он улыбнулся. — В общем, не плохо будет. У нас люди хорошие. Очень хорошие у нас люди. Работают здорово! Нет ни одного, кто бы не выполнял нормы. А большинство ежедневно дает по сто сорок — сто шестьдесят процентов. И место у нас для души красивое.

Дородных посмотрел вокруг ясными своими глазами.

В самом деле, место было замечательное. Завод огнеупоров стоял на берегу Тагайки. Сразу за рекой поднимались горы, они шли складками, параллельно одна другой. Река как бы омывала подножье их. И всюду были цветы. Ближайшая гора синела от цветов, словно выкрашенная глазурью. И солнце плескалось в воде, рассыпая пригоршнями золотые и зеркальные блики.

— Так и передайте, — еще раз сказал Дородных. — Будет наш учитель жить вон в том особнячке, — Дородных показал на легкий домик, стоявший в стороне. — И лошадь ему прикрепить можно. Не хуже вашей! Понадобится, — в любую минуту поедет в ваш Тайгаград или куда захочет. Охота у нас тоже завидная. Зверя кругом, сколько хочешь. — Потом он неожиданно наклонился к Анне Петровне и, снизив голос, сказал: — А вы не остались бы у нас? Уж больно вас на площадке рабочие хвалят. Мы вам все-все сделаем... И скучать не будете. Есть у нас хороший гармонист. И кино раз в неделю показываем. И директор у нас молодой. Инженер.

Это приглашение так растрогало Анну Петровну, что она вдруг смешалась.

— Спасибо вам!.. Нельзя мне, оттуда не отпустят меня... И я не одна...

Расстались очень тепло, и с этим теплом, рожденным оттого, что Анна Петровна заново, на себе самой, почувствовала, как дорожат у нас каждым человеком, как ждут его в любом уголке, особенно в таежном, ехала она домой всю дорогу.

— Дмитрий! — сказала Анна Петровна Шаху после возвращения. — Была я сегодня на Улалушинском заводе. Какие там люди!

Она рассказала о поездке тем восторженным голосом, который он впервые услышал у нее только на площадке.

— Так что ты, Дмитрий, смотри... Я стала теперь нужна всем! И на Улалушинском заводе смогу жить в особнячке. Одна! И директор там — молодой инженер...

— А я разве старый?

Они смеялись весело, от души.

ГЛАВА VIII

1

Приближение срока выдачи ванадистого чугуна вызывало у профессора Бунчужного особое состояние, анализировать которое он не хотел.

Уже седьмой день сушилась печь горячими газами; она плохо прогревалась: профессор решил продержать ее на сушке подольше. Заканчивались подготовительные работы к загрузке печи. На восьмой день прибыл на рудную эстакаду первый поезд с титано-магнетитами. Наполнились бункера. К экспериментальной домне поднесли на носилках высушенные дрова и отборный кокс. Все было готово к задувке, но профессор отложил на вечер, а вечером объявил, что задувка откладывается на утро.

Федор Федорович следил за температурой печи, как следит врач за температурой тяжко больного человека. В тот первый день подготовки печи к задувке Бунчужный, Надя и мастер Городулин, прибывший из Донбасса, не уходили из цеха до утра.

— Как печь? — спросил Гребенников.

— Охлаждена нормально.

Голос Бунчужного звучит глухо, напряженно.

— Итак, начнем!.. Надежда Степановна! Велите загрузить печь дровами.

Надежда командует.

Печь сначала загружают дровами, затем древесным углем, стружкой, коксом. Все совершается молча: каждый как бы чувствует, что в этот момент лишнее слово может только вызвать раздражение. Полили мазутом. Загрузка велась через фурменные отверстия, вручную, лопатами и вилами.

Гребенников всматривается в лицо Бунчужного. Щеки Федора Федоровича покрыты щетинкой, точно инеем, под глазами синева.

— Отосплюсь потом! — улыбается Бунчужный. — Вот и Надежда Степановна и мастер Городулин не спят вторые сутки... Я рад, что там все в порядке, — профессор показывает в сторону первой печи-гиганта.

Они обходят печь.

«Хоть бы все благополучно обошлось...» — думает Гребенников.

— Не надо ли вам чего-нибудь, Федор Федорович?

— Спасибо. Ничего не надо.

Бунчужный садится возле сифона с сельтерской водой, пьет, хотя пить вовсе не хочется. Гребенников уходит.

Вскоре становится известно, что задувка откладывается на десять часов утра.

«Старик тянет...» — думает Надя. Ей очень жаль Федора Федоровича: он сразу как-то осунулся за последние дни, и она тревожится о его здоровье.

— А вы обратили внимание, — говорит Надя профессору, — что ни одна смена не торопится уйти домой? Каждая хочет, чтобы выдачу ванадистого чугуна связали с ее именем.

Бунчужный оглядывается. Возле экспериментальной печи людно.

— Что такое? Кто это?

— Рабочие других цехов. Все интересуются. Все расспрашивают.

Профессор пожимает плечами. Он идет в газовую. На контрольно-измерительных приборах температура куполов кауперов: 600—1 100—750.

К горну приходит Николай. Он только что вернулся из командировки.

— Как хорошо, что ты приехал! — обрадованно встречает Николая Надя.

— Ну, что у вас? Как печи?

— «Гигант» задули вчера. Волощук даст чугун сегодня. На мартене у Шаха также все в порядке. Сталь будет тридцатого. А мы должны дать первого мая...

— Дадите?

Надя медлит с ответом.

— Пока ведем подготовку... Сложно все это, Коля... Очень сложное дело...

Она хочет рассказать о беспокойстве профессора за экспериментальную печь, но ей тяжело об этом говорить даже с Николаем.

— Как тебе съездилось, Коля?

— Первого мая у нас будут гости. Приедут из крайкома, возможно, и из Москвы. Экспериментальная печь не подведет? — спрашивает Николай. — Ванадистый чугун получим?

Надя задумывается.

— Так напряжены все мы... Задувка задерживается. Профессор решил выдержать еще печь после просушки, боится за нее... Проверяем охладительную систему...

— Понятно!

— Но в крайнем случае... гости увидят чугун домны-гиганта! Увидят мартеновскую сталь. Разве это не праздник? Разве этого мало? А с экспериментальной подождите, товарищи! Не спрашивайте под горячую руку...

День кончается. Зажжены лампионы. По рельсам бегут вагоны-весы. Скип ловко опрокидывает кокс на конус домны.

— Ну, пора! — Всем напряжением воли профессор сбрасывает с себя усталость. — Позвоните Гребенникову и Журбе, сейчас будем задувать! — говорит он Жене Столяровой.

К печи приходят Гребенников и Журба. Приходят один за другим Роликов, Борис Волощук, свободные инженеры, мастера, рабочие.

— Моя скоро выдаст чугун! — с удовлетворением говорит Борис Наде. — Какая толковая печь! Идет, как часы! Ты понимаешь, я первый раз самостоятельно пускаю домну. Да не просто — домну, а гигант!.. Немного волнуюсь... но уверен, что все будет хорошо. Был у меня Гребенников. Осмотрел все. Ходил часа два. Сказал: в порядке! Даже похвалил меня!

Лицо у Бориса торжественное. Густые волосы припудрены красноватой пудрой-пылью.

— Понимаешь, — он взял ее за руку, — мне, молодому инженеру, доверили... такое дело...

— Ну, ты не очень того... себе приписывай! — Надя насмешливо улыбнулась. — Этак и я могу сказать, что пускаю самостоятельно экспериментальную домну... Хвастунишка ты, Борис! Ведь Бунчужный с тебя глаз не спускает. И Роликов.

— Все равно... моя смена! Я ею командую.

Вдруг в цехе загремел голос Бунчужного:

— Свечи открыты?

— Открыты!

Надя обернулась: маленький сухонький профессор показался ей сейчас большим, властным, даже ростом стал как будто выше.

— Проверить клапаны на газопроводах и конуса!

— Есть! — отвечают ему.

Надя проверяет исполнение.

— Дать дутье! — приказывает профессор. Голос его тверд и упрям.

Дают горячее дутье. Бунчужный прижимается к «глазку» печи. Видно, как загораются дрова, как вспыхивает мазут.

— Ох уж эти мне старики... — замечает Роликов.

Надя следит за приборами. Температура дутья семьсот градусов, давление пол-атмосферы. Она докладывает об этом профессору. Над свечами домны появляется первый дымок... Глаза всех устремлены к вершине печи. Он — разреженный, прозрачный, нежного серо-синего цвета, как облачко в горах.

— А я старика понимаю, — говорит Гребенников, — рождение домны — это такое событие... такое событие... За свою жизнь Федор Федорович построил не одну домну и вылечил не одну. Но, мне кажется, вот так он волнуется только у нас...

Толпа в цехе растет. На лесах строек, на крышах соседних цехов, всюду, откуда можно видеть экспериментальную домну, — люди. Время мчится, его не замечают. На литейном дворе горновые заканчивали подготовку желобов к выпуску.

Когда усталость подкашивает ноги, профессор идет в газовую: туда Гребенников распорядился принести раскладушку. Бунчужный ложится на пятнадцать — двадцать минут, потом идет к печи-гиганту, где хозяйничает Волощук.

— Ну, как, товарищ Волощук, у вас дело?

— В порядке, Федор Федорович! — отвечает Борис, гордясь тем, что здесь, на его участке, работа идет нормально, хотя и начальства меньше, и суеты нет.

Профессор заглядывает в «глазки».

— Подбавьте дутья. Думаю, что через час можно попробовать шлак.

Дутье увеличивают. Через час выпускают шлак, а вскоре и чугун.

— Первая домна дала чугун! — разносится весть по заводу. — Чугун есть!

К печи устремляется народ.

«Теперь можно и к своей...» — мысленно говорит Бунчужный и идет к экспериментальной печи, стараясь никому не попадаться на глаза.

— Ну, что у нас, Надежда Степановна?

Надя жмется.

— Без перемен.

Профессор заглядывает по очереди во все «глазки».

Приходит Борис.

— Чугун пошел! — говорит он. — Почему ты не пришла? Какое это было торжество...

— Не до того... Загляни-ка, Борис, в «глазок».

Волощук наклоняется, долго смотрит.

— Не мало ли дутья? — спрашивает он. — Я бы подбавил.

— Не вмешиваться, пожалуйста! Мы ведем печь не на полном ходу.

— Вообще, чертовски интересно! — говорит Борис. — Когда дадите титано-магнетитовую шихту, позови меня.

Женя Столярова находит Надю возле бункеров.

— Ну, что?

Женя усаживается возле входа в бункерную канаву и подпирает кулачком подбородок. Спать хочется немилосердно: кажется, если бы легла по-настоящему, со спокойной душой, спала бы суток двое! Но душа непокойная... Не все идет так, как ждали... Профессор взволнован, профессор огорчен...

— Ну, так как, спрашиваю?

— Пока ничего сказать нельзя.

Женя смотрит на печь, на каупера, на компрессорную станцию. Каупер построен комсомольцами. Печь помогали выкладывать комсомольцы. Бункера строили комсомольцы. Здесь всюду следы рук комсомольцев. И это особенно радует. Этим она гордится.

— А где Федор Федорович?

— Уехал в соцгород. Говорит, на часок. Что-то понадобилось.

— Как же он решился оставить печь?

— Решился! Печь доверил мне! — с гордостью отвечает Надя.

Через час профессор возвращается.

— Задержался на телеграфе, — сказал Наде. — Как печь?

Он смотрит в «глазок».

— Пора!

Шлак выпускают. Немного позже выпускают и литейный чугун. К печи подходит Гребенников.

— Значит, все в порядке? — спрашивает он.

— Как видите...

— Ну, и слава аллаху!

На следующий день Бунчужный велит дать шихту на ванадистый чугун.

— Увеличьте дутье! — командует он.

Надя следит за тем, как выполняются распоряжения профессора. Началось томительное ожидание.

Профессор сидит у горна. Температура дутья — семьсот девяносто градусов, давление — одна атмосфера. Все пока идет как следует. И тем не менее Федор Федорович не может избавиться от неприятной дрожи пальцев. Он сердится на самого себя, а пальцы все дрожат и дрожат. Гребенников садится рядом. Некоторое время он молчит.

— Великое никогда не дается легко, — говорит Гребенников. — Если бы не было неудач, мы не знали бы, что такое удачи!

— Софизмы, Петр Александрович!

Возле печи с каждым часом, приближающим выдачу чугуна, все больше и больше людей.

— Я прошу вас, Петр Александрович, удалить любознательных. Придумали себе цирк! Меня хотят превратить в рыжего! — шутит профессор.

Гребенников приказывает выставить охрану. Никому не хочется уходить. Одни прячутся на литейном дворе, другие — у бункеров. Молодежь избирает крыши.

И вдруг из уст в уста передается слово, которое доменщики равнодушно не произносят:

— Фурма!

Мастер Городулин и Надя бегут к фурме.

— Сгорела, проклятая!

«Что за чертовщина?» — думает Коханец, заглядывая в «глазок». Ей хочется спросить профессора, почему сгорела фурма, но она не решается.

Начинается смена фурмы. Из амбразуры хлещут искры. Черные от копоти, мокрые, рабочие прикрываются от пышущего из печи жара и подносят медную фурму. Она тяжела, ее с трудом поднимают к амбразуре. Смена фурмы идет медленно. Профессор Бунчужный хрустит костяшками пальцев. Возле открытой амбразуры новички боятся стоять: им кажется, что вот-вот из печи хлынут раскаленные материалы.

Минут через пятнадцать фурма сменена. Печь снова на полном ходу.

Наступает ночь. Профессора знобит. Не сказав никому ни слова, он идет в газовую, ложится на раскладушке. Потом услышал чьи-то шаги. Было безразлично. Вошла Надя. Она села на скамеечке у изголовья профессора и сцепила на коленях пальцы. Он протянул из-под пледа руку и положил на ее рукав. Надя погладила шершавую, в несмываемых от кислот пятнах, его хорошую, честную руку.

После ухода Нади Бунчужный на несколько минут уснул. И снова, как тогда, в вагоне, когда ехал на стройку, увидел во сне Лешу...

Поеживаясь, вышел из газовой. Было очень сыро, холодно; солнце еще не поднялось, хотя тайга на востоке пламенела.

Бунчужный посмотрел на облачко над своей печью, на засыпной аппарат, на свечи, заглянул в «глазки». Все было в порядке. Приближалось время выпуска ванадистого чугуна. Он нашел Надю Коханец и сказал ей таким спокойным голосом, что она удивилась:

— А ведь проблема, кажется, решена, товарищ Коханец! — И ушел...

Густая краска заливает ее щеки, ей радостно, она не может справиться с волнением.

— У вас тут, вижу, вальпургиево утро! — пошутил Митя Шах, придя в доменный цех после своей смены. У мартеновцев «родовая горячка» прошла, и Митя блаженствовал. — Как проблема, Надюша?

— Решена! Ты слышишь? Решена!

— Когда даете выпуск?

— Скоро.

Они идут к горну. Возле печи очень жарко, рабочие сняли спецовки и работали в нижних рубахах. Сифоны с сельтерской водой сменяются через каждые десять — двадцать минут. Поверх рубах у некоторых рабочих выступает тонкий налет соли, как на залежавшемся в шкафу бельевом мыле.

В девять часов утра выпустили последний перед выпуском ванадистого чугуна шлак.

— Хорош! — Мастер Городулин, обросший за эти дни щетиной, обращается то к Надежде Коханец, то к профессору Бунчужному.

— Хорош!

Профессор велит открыть чугунную летку. Она немного закозлилась, ее пришлось прожигать кислородом. Рабочие навинтили к баллону шланг и заковырялись в летке. Это было невыносимо, точно ковырялись в больном зубе. Трубка таяла. Бунчужный не выдерживает и берется за шланг сам. Он порывается к вентилю баллона, мешает рабочим, но ему кажется, что вот только теперь, когда он коснулся шланга своей рукой, работа пошла по-настоящему.

Летка прожжена. Из печи хлещет гейзер искр, звездное небо опрокидывается на землю, молодежь в испуге отскакивает назад... Мастер Городулин не может удержаться, чтобы даже в такой момент не кивнуть на юнцов.

И полился чугун...

Над ним дрожит розовый огонек, рождаются и гаснут звезды. Золотые ручьи металла растекаются по канавкам.

Надя подходит к профессору, берет его за руку, крепко прижимает к своей груди, словно хочет показать, как бьется у нее в эту минуту сердце. Но профессор не замечает. Глаза его застланы слезами. Он ждет, когда появится шлак из чугунной летки. Это больше всего теперь волнует его. Профессор вытягивает по-птичьи шею, выглядывает из-за спины Волощука, отстраняет Гребенникова и Журбу рукой; он идет, как завороженный, вслед за горячим чугуном, играющим всеми цветами радуги, шепчет непонятные слова и мнет свои пальцы... И шлак прошел хорошо. Первый выпуск ванадистого чугуна закончен.

Профессор облегченно вздохнул.

2

Телеграмму от профессора Бунчужного Лазарь Бляхер получил 29 апреля утром.

Конечно, телеграмму следовало составить поэкономнее. Было ясно без слов: профессор готовился торжествовать победу. Это Лазарь понимал отлично.

Он позвонил в аэрофлот. Ему ответили, что ближайший самолет отправится завтра в семь утра.

— Когда прилетим на Тайгастрой?

— Если погода не задержит, первого мая.

«Ну, и великолепно!»

Лазарь стал готовиться к отлету. Позвонил домой.

— Лизочка, от деда телеграмма!

— Что случилось?

Лиза была встревожена, и ему пришлось долго объяснять, что ничего не случилось, просто дед зовет на пуск печи. На торжество.

— Я поеду с тобой!

— Что ты? В твоем положении лететь?

И пока в мембране что-то пульсировало, потрескивало, Лазарь отыскивал глазами на большом листке, лежавшем под стеклом, номер телефона админ.-хозчасти наркомата.

— Ну, хорошо. Раз ты не хочешь...

— Смешная!

— Что тебе приготовить?

— Я еду на один, максимум — на два дня. Ничего особенного не готовь. Позвони к бабушке, я заеду к ней.

Потом он позвонил в наркомат и заказал броню. «Итак, — готово! Я выезжаю... — Лазарь улыбнулся. — Легко сказать — выезжаю...»

Кроме того, что Лазарь с отъездом Бунчужного был фактически директором института, он руководил работой доменной группы, читал лекции по металлургии в институте, готовил к Первому мая обстоятельную статью в «Известия», статью в журнал «Металлург», должен был на днях выступить с лекцией в Политехническом музее.

«Легко сказать — выехать современному деловому советскому человеку!..»

Телефонные переговоры сменились личными визитами, машина вихрем носилась по Москве; менялись дома, учреждения, люди. Человек вбит был в жизнь, как гвоздь в дубовую доску.

Нужно было еще перед отъездом повидаться с Радузевым. Он уже несколько месяцев работал в институте, и Лазарь убедился, что у Сергея есть особый вкус к исследовательской работе; он был трудолюбив и обладал, к тому же, незаурядными знаниями и опытом.

Закончив все дела, Лазарь вызвал к себе в кабинет Радузева.

— Вот что, Сергей, я уезжаю на площадку Тайгастроя. Пробуду там несколько дней. Из всех моих инженеров ты больше других занимался вопросом агломерации до нашего института и у нас. Знаешь, я почувствовал, что у тебя в этом деле есть нюх. И вообще, если хочешь, я считаю тебя далеко не рядовым инженером...

Радузев покраснел.

— Понимаю, понимаю, об этом не говорят так вот, в лоб, но мы с тобой в особых отношениях, — сказал Лазарь, положив ему руку на колено. — Думаю, мы доведем наше дело до конца, и ты нам очень понадобишься в будущем, раз мы уже получили первые железо-ванадиевые концентраты. Я поручу тебе, Сергей, пока буду в командировке, еще раз проверить твой способ агломерации и применить его в нашей работе. Если то, чего ты добился в прошлый раз, не случайность, это будет наша удача. Серьезный шаг вперед!

Лазарь встал. Поднялся со своего места и Радузев.

— Ну вот — все. Для этого я тебя вызвал.

Они простились.

К вечеру Лазарь, уладив дела, заехал к Бунчужной.

— Федор Федорович шлет вам привет! — сказал он Марии Тимофеевне, целуя руку.

— Что случилось?

— Ничего особенного. Пригласили тайгастроевцы к себе на праздник. Завтра утром вылетаю. Что передать деду?

Марья Тимофеевна, все еще не справившись с беспокойством, суетливо сновала по комнате.

— Что передать? Одну минутку погодите. Я соберу кое-что из вещей.

Минут через десять она вошла в кабинет, как входят матери с ребенком: сначала ноша, а потом — уже сама.

Лазарь встал навстречу. Он был в военной гимнастерке, туго затянутой сзади, под ремень, в сапогах.

— А вы совсем забыли старуху... И изменились за то время, что вас не видела! — сказала она, глядя на большой покатый лоб и на глаза, освещающие лицо.

— Забыть — не забыл. Работы по горло и даже больше. Что же передать Федору Федоровичу?

— Нет, вы лучше расскажите, что случилось. Меня так просто обмануть нельзя!

— Неужели только в беде надо вызывать людей? А порадоваться вместе нельзя, что ли? Столько ведь работали вместе...

— Пообещайте мне телеграфировать после приезда. Я буду очень волноваться, пока не получу от вас вести, — говорила Марья Тимофеевна.

— С посылочкой надо быть осторожным? Что-нибудь бьющееся?

— Здесь подстаканник и деревянная рюмочка для яиц. Носовые платки, ну и еще кое-что.

— Доставлю в целости. Не беспокойтесь!

Лазарь держал посылочку так, словно от того, доставит ли он ее в целости или нет, зависела дальнейшая жизнь профессора.

— Почему Лиза редко заходит? Я уж не говорю о вас... Вы — как день Нового года!

— Не гневайтесь! С отъездом Федора Федоровича все легло на меня.

Лазарь сел, потом встал, снова сел. Рука его все время при этом находилась на груди, близ двух орденов Красного Знамени. От орденов, казалось, исходили теплые токи, и Лазарь будто согревал свои пальцы.

— Ну, вы торопитесь, вижу. Идите! — Марья Тимофеевна наклонила к себе голову Лазаря и поцеловала в лоб. — Скажите Лизаньке, чтоб обязательно пришла ко мне сегодня с Ниночкой. Если бы вы знали, как мне тяжело одной... Хоть бы скорее он вернулся.

Она помолчала. И вдруг совсем другим голосом:

— Возьмите меня с собой... Соскучилась я по нем. Может, я ему там была бы полезна... Или поздно уже, хлопотно будет?..

Лазарь растерялся.

— Хлопоты меня не испугали бы, Марья Тимофеевна, дело не в этом... Но думаю, что Федор Федорович будет чувствовать себя стесненно. Ему ведь сейчас от печи уйти ни на минуту нельзя.

Марья Тимофеевна погасла.

— Ну, бог с вами... поезжайте... Старая я, глупая... надо бы мне вместе с ним ехать...

Дома Лазарь вместе с Ниночкой достал со шкафа чемодан, вместе укладывал вещи. Потом посадил девочку внутрь чемодана и взвалил себе на плечо.

— Ты уронишь ребенка! Что ты делаешь! — возмущалась Лиза.

— Папа, еще! Еще! — командовала Ниночка.

Он ссадил ее на пол и поцеловал в голову, от которой пахло, как от птичьего гнезда, нагретого солнцем.

— А что ты мне привезешь?

— А что бы ты хотела?

Ниночка задумалась.

— Привези мне... — она не знала, что сказать. — Привези мне что-нибудь... только большое-большое... и много!

— Лиза, сходила бы с Ниночкой к бабушке. Она сердится. — Он рассказал разговор с Марьей Тимофеевной.

Когда Лиза с девочкой ушли, Лазарь сел у окна.

Стоял теплый, трепетный вечер кануна мая, пахло молодыми клейкими листьями. Он глубоко вдохнул вечерний воздух и, подняв голову, глядел в небо. Потом ему стало холодно, и он закрыл окно. Несколько минут ходил по комнате, заложив руки за спину — по старой тюремной привычке.

Через сутки он будет на площадке Тайгастроя, дорого́й ему не только потому, что там выстроена экспериментальная домна, что там филиал института. Лазарю дорога была каждая рабочая площадка, и он готов был всеми силами оберегать ее от врагов, ее — зримую, вещественную частицу новой жизни, мечту о которой выносил, выстрадал, пронес народ через десятки лет борьбы.

По своей работе Лазарь был тесно связан с ВСНХ, а позже с наркоматом тяжелой промышленности. В этом ведомстве решались важнейшие задачи индустриализации страны, задачи построения фундамента коммунистического общества.

Общаясь с ответственными работниками, Лазарь не мог не чувствовать, что в недрах наркомата, глубоко забившись в подполье, сидели враги. Но до полного разоблачения их нельзя было тронуть. В этом заключалась опасность, а разоблачение с поличным — задача слишком сложная при том двурушничании, которое стало методом поведения врагов. И если прямой враг был виден и если открытого противника легче было обнаружить, здесь требовалась двойная прозорливость.

На большом строительстве, куда уезжал Лазарь, были также завязаны узлы.

Шпион Чаммер — раз! Хорошо, что так получилось. Бандита поймали, разоблачили. Гнездо раскрыли. Диверсия — два! О диверсии на заводе он знал из разных источников. Многое было развернуто, но кто поручится, что раскрыто все? Строительство комбината находилось за четыре тысячи километров от Москвы, но Лазарь знал многих инженеров, знал иностранных консультантов, интересовался всем, что происходило на площадке. Каждая удача на строительстве была его личной радостью. Знал он и о «той» телеграмме — Гребенников не мог этого скрыть от давнего, преданнейшего друга. Телеграмма не давала покоя. «Какая мерзость... — думал он. — Какая мерзость!..»

Лазарь собирался сейчас на площадку в приподнятом состоянии: ведь он ехал на один из крупнейших металлургических комбинатов на Востоке, один из лучших молодых заводов страны, выросших в глухой, непроходимой тайге. И в то же время он беспокоился, как будет решена проблема получения ванадистых чугунов из титано-магнетитов.

На новенький аэродром Тайгастроя Лазарь прилетел в десять часов утра первого мая. Оставив чемодан в гостинице, он поспешил на завод. Хотелось пройти к печи незамеченным, но едва он вышел на дорогу, что вела к доменному цеху, как натолкнулся на Журбу.

— Лазарь! Какими судьбами?

— Федор Федорович вызвал.

— Дружище, так ведь ты опоздал — дитя уже родилось! Ванадистые чугуны пошли, — говорил Журба, обнимая Лазаря.

— Опоздал? Ну, веди скорей в цех. Хочу видеть наше детище и старика.

На заводе, еще далеко не отстроенном, все блестело новизной. Цехи, вспомогательные сооружения, железнодорожные пути расположены были удобно, даже более того — просто изящно! Это сразу оценил Лазарь.

— Хорошо, толково устроили, — говорил он, внимательно все осматривая по пути.

— А вот и профессор...

Бунчужный стоял возле литейного двора и смотрел куда-то вдаль.

— Федор Федорович!

Бунчужный оглянулся.

— Родной... — Он горячо прижал Лазаря к себе. — Как хорошо, что догадались приехать!

— Как не догадаешься! Сто слов в телеграмме! — Расцеловались. — Значит, опоздал?

— Недавно выдали... Боже мой, что со мной творилось...

— Чугуны все-таки пошли!

— Пошли! Пошли!

Лазарь так сильно сжал руку Бунчужному, что тот охнул.

— Поздравляю! Дело, значит, как мы и думали, в шихте и температуре? Подводил старый «самоварчик»?

— И в шихте и в температуре. Но — это позади. Задача решена в производственном масштабе!

— Еще раз поздравляю! Ну, пойдемте к печи. Насколько она в реальной жизни красивее! — воскликнул Лазарь.

Они стояли с Бунчужным и любовались домной.

— Сколько трудов отняла у нас эта проблема... Помните, Федор Федорович? Одни расчеты сменялись другими. Да нет, по глазам вижу, что все позади. Получили чугун и забыли все свои «безумные дни и ночи...»

Они не отрывали от печи глаз.

— А ведь красавица! Маленькая, а какая изящная, какая стройность линий! Как все механизировано, — продолжал восторгаться Лазарь.

Бунчужный улыбался:

— Ничего печурочка!

Прозрачное облачко низко висело над печью, как бы ограждая ее от лучей ослепительного солнца, уже высоко поднявшегося над заводом. Печь дышала ровно, ритмично, как человек, уснувший после тяжелой работы.

— Теперь покажите все свое хозяйство, — попросил Лазарь.

Они прошли вдоль литейного двора. Из брандспойта поливали чугун, разлитый по канавкам, напоминающим сороконожку. Чугун медленно остывал. Над литейным двором клубился пар. Пахло горелой серой.

Все трое прошли в газовую. Лазарь познакомился с шихтованием, с показаниями приборов, с анализами шлаков. И показалось профессору, что они в институте, что вот сейчас повторятся часы интимных собеседований и страстных споров.

В газовую заглядывает Надя.

— Не помешаю?

— Вот кто здесь заменил вас, — говорит Бунчужный, представляя Надю.

Она смущается.

— Что же, и это закономерно: старое сменяется новым, а новое еще более новым.

— Кстати, Лазарь, это моя жена! — сказал Журба.

— Вот как?.. Чего ж на свадьбу не звали? Ай-яй... Ну, надеюсь, отметим хоть с опозданием?

— Обязательно! А теперь пойдем к бункерам!

— Вы идите, товарищи, а я задержусь здесь еще немножко, — сказал Бунчужный.

— Понятно... — улыбнулся Лазарь.

3

К пуску цехов первой очереди строительства приехал и Джонсон. Он не был на площадке два года и сейчас ничего не узнавал. Ему показалось, что цехи стояли не на том месте, где он планировал, что вообще перешли на другую строительную площадку. С Джонсоном приехало несколько американских друзей; все отягощены были биноклями, «лейками», блокнотами и термосами. Американцы смотрели на крупнейший в мире завод, как на свалившийся с неба в тайгу метеорит-уникум... Они ходили, щупали, обнюхивали, фотографировали, что только можно было ощупать, обнюхать, сфотографировать, отходили от объектов на приличное расстояние, рассматривали в бинокль, спускались в котлованы строительства второй очереди.

Гребенников сухо встретил гостей. У Джонсона были бумажки, разрешавшие осмотр строительства, и Гребенников вынужден был не чинить ему препятствий знакомиться со всем, что не представляло секрета.

— Ваше впечатление? — спросил он у гостей.

Гости прежде всего были изумлены отличным английским языком начальника строительства.

— О!.. Это, конечно, конечно... колоссально! Колоссально!.. Вы разрешите более обстоятельно поговорить с вами в свободный для вас час?

— Не отказываюсь! А ведь вы, мистер Джонсон, хотели нас крепко подвести, — сказал Гребенников не удержавшись.

Джонсон смутился.

— Фирма отозвала... Я ни при чем... Служащий... Дисциплина...

— А квершлаг?

— Какой квершлаг?

— Квершлаг, что у нас значился под литерой «К»?

— Не помню... Давно все это было.

— Могу напомнить. Я только приехал на площадку, и мы вместе с вами ходили по ней, я обратил ваше внимание на квершлаг, на залегания. Вы заявили, что это — нестоящее дело. И не только заявили, а сняли вовсе с плана разведок. Но вы ошиблись: у меня великолепная память. Просматривая план разведок уже несколько месяцев спустя, я обратил внимание, что квершлаг «К» отсутствует. От этого квершлага мы потом пошли на юг и набрели на залежи, иметь которые хотела бы каждая страна...

Джонсон ничего не ответил, он примял пальцем табак в своей трубочке, но не закурил ее, а засунул в боковой карман и поспешил ретироваться.

Когда Джонсон ушел, Гребенников заметил журналиста, сидевшего на ступеньках лестницы, близ литейного двора. Вместе с журналистом были Журба и Борис Волощук. Они о чем-то беседовали.

— Как ваши успехи, товарищ Нардов?

Журналист, представляющий центральную газету, улыбнулся.

— Послал несколько «молний». Написал большой очерк о людях и комбинате.

— Большой? И так скоро? Сколько вы у нас? Два дня?

— Профессия, Петр Александрович! Ничего не поделаешь!..

— Но ведь быстрота может обернуться против автора?

— В каком смысле?

— А в таком, что иной раз читаешь и краснеешь... На мартене прокатывают блюминги, а домна выдает профильный прокат!

Все рассмеялись.

— Далекое, младенческое время журналистики, Петр Александрович! Сейчас такие чудеса не встречаются. Сейчас журналисты достаточно разбираются в вещах, о которых пишут. Быстрота — это от способностей и профессионального опыта.

К беседе присоединился Журба.

— Мне кажется, — сказал он, — наши литераторы должны иметь хорошее техническое образование. Я уже не говорю об общем и литературном образовании. А вообще пишете вы, товарищи, очень мало. В особенности о социалистическом труде.

— К этому добавлю, — заявил Гребенников, — писатель должен быть не только инженером души, по и инженером какой-нибудь технической специальности и философом. В наш век это абсолютно необходимо.

— В принципе никто не станет возражать против вашего тезиса. Но все же не технические знания автора решают успех художественного произведения! — заявил журналист.

— Возможно! Но без марксистской философии, без технических знаний писателю не создать значительной книги о наших людях! — сказал Журба. — Потому что советский человек — это человек преимущественно творческого труда. Это ударник производства, это изобретатель, инженер, руководитель промышленного предприятия, ученый, колхозник. А техника есть вещественное выражение труда, способы его выражения.

— Правильно говоришь! — поддержал его Гребенников. — В век Тургенева и Льва Толстого писатели хорошо знали помещичье и крестьянское хозяйство, разные банковские операции, судебное производство. Толстой не боялся, что его не поймут, посвящая целые страницы описанию уборки сенокоса или разбирая судебные крючкотворства. В «Воскресении» читаешь протоколы допроса, детальное описание процедуры суда, — и все это потому, что дворянскому читателю было интересно видеть себя и в суде, и в тяжбах, и на хозяйстве. Для нашего же времени, для нашей страны характерным является строительство, государственная жизнь людей, борьба за построение коммунизма. Вот такая государственная жизнь наших людей и интересна нашему читателю. Ее извольте показать правильно, художественно убедительно, ярко. А показать людей, занятых строительством коммунизма, нельзя без глубочайшего знания марксистско-ленинской философии, без знания материальных основ социализма, без любви к труду, к социалистическому труду, без знания нашей техники.

— Вы слишком акцентируете технику! — сказал Нардов. — Если пойти по этому пути, книги наши станут в большей степени книгами о технике, о машинах, нежели книгами о человеке. Техницизмы выпадают из художественного произведения, как чужеродные элементы.

— Не могу с вами согласиться! — вступил в беседу Борис Волощук. — Весь вопрос в том, как это будет сделано. Исторические техницизмы, — а их сколько угодно в «Войне и мире», вплоть до чертежиков, — не являются чужеродными элементами.

— Попробуйте, скажем, без металлургических техницизмов раскрыть облик профессора Бунчужного, — и ничего не выйдет! — сказал Гребенников. — Наш советский человек преображает производство, разрушает старые технические каноны, создает новые условия для применения техники, — словом, наш человек живет полной жизнью, когда творит, борется за выполнение заданий, когда вносит свою мысль в технологию производства, когда, одним словом, принимает участие в общественном деле. А поскольку мы заняты важнейшей задачей: строительством коммунистического общества, а фундамент этого общества должен покоиться на высочайшей технико-экономической базе, ясно, почему советский писатель, призванный показать современное ему общество, обязан, во-первых, жить интересами своего общества, а во-вторых, — основательно знать то, о чем пишет. Без знания труда и способов его выражения он не может и з н у т р и описать ни творческих радостей, ни творческих неудач своего героя. Он окажется, в лучшем случае, внешним фиксатором эмоций.

Гребенников снисходительно посмотрел на журналиста.

— Слышали?

— Товарищи! Мне трудно вести борьбу против такого единого фронта! — сказал Нардов. — Но позвольте вам заявить, что наш советский человек не только строитель и изобретатель. Наш человек шире, глубже, разностороннее. Он и влюбляется, и страдает от ревности, он мечтает об отцовстве, думает о смерти, хочет продлить свою жизнь, поддается зависти, испытывает огорчения и так далее. Не лишайте его этих страстей.

— Правильно! Любовь, ненависть, ревность, смерть — все это великолепно, — говорил Гребенников. — Без этого нет живого, реального человека. Но это нельзя отрывать от работы, творчества, борьбы за построение коммунистического общества, потому что именно общественная жизнь стоит в центре интересов советского человека и стала его содержанием. Так-то, товарищ журналист! И это извольте нам показать психологически, философски и грамотно!

Нардов сохранял благодушие и не считал себя побежденным.

— Очень интересные мысли высказали вы, товарищи инженеры. Это — тема для выступления в «Литературной газете». Если не откажетесь, я помогу вам оформить их в виде письма. Думаю, и редакция и читатели откликнутся.

— Увидим! — уклончиво сказал Гребенников и кивнул головой уходя.

4

Под первое мая Митя Шах стоял у завалочного окна мартена. Мартеновский цех, отпраздновав свой пуск, вступал в трудовые будни.

Шла борьба за проектное снятие стали с квадратного метра пода, за сокращение времени плавки. Были мобилизованы все находившиеся на площадке люди, когда-либо работавшие в сталеплавильных цехах, и комсомольская молодежь, прошедшая специальную подготовку; в порядке шефской помощи получили бригаду сталеваров из Днепропетровска и Енакиево.

Голубой огонь метался по печи, протекая, словно вода, сквозь щель заслонки на железный пол. Печи гудели; от бешенства огня дрожали стены, дрожал воздух.

Гамма оттенков огня в печи — это гамма температур. В синем стекле, вправленном в деревянную рамку, Шаху виднелась вся клокочущая внутренность печи; газы бурлили, хлестали, взметывали шлак.

Шах вытирает пот с воспаленного лица. Печь работала великолепно. У второй печи шла завалка. Металлургический ритуал совершала завалочная машина. Хобот вводил мульду в окно печи, крановщик переводил рычаг, — и металлический скрап опрокидывался из мульды на под. У третьей печи подручный готовил ложку к взятию пробы. Ложка — совсем как поварской черпак, только рукоять подлиннее. Подбираясь к печи боком и пряча воспаленное лицо, подручный брал пробу. Ложка становится нежнорозовой. Проба льется непрерывной струей. Вокруг мельтешат огненные снежинки и гаснут.

Митя Шах улыбается.

Двенадцать лет назад мастер Крыж, на заводе имени Петровского в Днепропетровске, пощипывая бородку, невозмутимо командовал:

— Митька, даешь доломит!

— Митька, отшлакуй ложку!

— Митька, колупни забивку!

И Митька Шах подавал доломит, шлаковал черпак, «колупал» забивку. Черная замазка выпускного отверстия печи багровела, когда Митька начинал в ней ковыряться, потом слепила острым, как бритва, светом. У Митьки глаза блестят, слезятся, зрачки становятся маленькими, как маковые зернышки.

Сейчас инженер Шах — помощник начальника мартеновского цеха — и сталевар Варакса, присланный из Днепропетровска, наклоняются над пробой, взятой подручным. Брызги прожигают платье. Только когда становится слишком больно, оба отряхиваются от огненных снежинок, как от оводов. Минут через пятнадцать принесли из экспресс-лаборатории анализ. Шах просматривает.

— Пора! — говорит Шах. — Будем выпускать.

Варакса смотрит сквозь стеклышко внутрь печи.

— Повременим малость. Полировка не кончилась.

Шах также смотрит в печь.

— Да чего там не кончилась, Панько Остапович! Пора! Командуй пробивать летку! Анализ сигналит!

Шах сходит вниз. Ковш висит на уключинах, изложницы стоят на тележках, готовые принять металл. Раздаются удары в колокол. Выпускное отверстие пробито, и мимо рабочего в синих очках, заправленных к козырьку фуражки, хлещет металл, наполняя цех огнем и дымом. Словно топленое масло, льется сталь, искры неустанно вздымаются над желобом, ковш наполняется жидким металлом. Глазам больно смотреть. Кажется, что в ковш опущено солнце.

Сигнал — и мостовой кран везет ковш к разливке. Изложницы наполняются металлом, снова звезды и ослепительный блеск, на который нельзя смотреть. В ажурных каркасах цеха густеет дым выплавки.

Митя Шах идет дальше — к стрипперному отделению. Он смотрит, как из изложниц вынимают горячие слитки, краны легко перегружают их на металлическую платформу. Сигнал — и сталь увозят из цеха.

— У нас здесь, как видишь, все механизировано, — говорит с гордостью Митя Шах сталевару Вараксе. — Крановое хозяйство — как нигде в Европе!

После выпуска стали Митя Шах пошел в доменный цех. «Что у них там?»

— Выдала! — встретила Митю этим словом Надя. — Ванадистые чугуны пошли! Ты слышишь? Чугуны пошли! У нас такая радость...

Он прошел к печи — там было много народу. Над литейным двором стояло густое облако пара.

— У вас тут праздник, — сказал он, — а мы уже работаем, как на старом заводе... Три дня даем сталь!

Потом Митя Шах поспешил домой. Жил он в центре города, близ Дворца культуры. Шел девятый час, к дворцу собирались рабочие, служащие, учащиеся, готовясь к демонстрации. Вдоль улицы уже были установлены портреты знатных людей строительства — землекопов, монтажников, огнеупорщиков, у каждого дома развевались, постреливая на ветру, красные флаги.

Шах открыл автоматический замок двери и на цыпочках прошел в ванную. Приняв ванну и переодевшись в пижаму, он решил, чтоб не разбудить Анну Петровну, отдохнуть в кабинете. Но едва вышел в коридор, как Анна Петровна позвала его:

— Дмитрий!

Он прошел к ней.

— Который час? Я не слышала, как ты пришел.

— Спи. Я пойду к себе. Еще очень рано.

— Не уходи. Ну как там у вас?

— Расскажу потом.

— Нет, сейчас. Ну, присядь на минуточку, расскажи.

Он сел.

— Сегодня мы хорошо поработали. Сталевар Варакса — толковый. С ним пойдет дело! Был я и у профессора Бунчужного. Он выдал ванадистый чугун! Там столько народа... Просто праздник!

— Выдал? Ну, что же ты не рассказываешь?

Дмитрий уставился глазами в пространство, словно хотел еще раз увидеть то, что было на площадке, а Анна Петровна ждала рассказа. Но глаза Мити вдруг закрылись. Он привалился к спинке кровати и, прежде чем губы его что-то пробормотали, уже крепко спал.

Анна Петровна посмотрела на его утомленное после ночной работы лицо и тихонько, боясь потревожить, встала.

Уже полгода они жили вместе, и ощущение большого, настоящего счастья не покидало ее.

Она по-женски боялась своего счастья, боялась того, что все в новой их жизни было слишком гладко и что этого счастья ей не пришлось завоевывать, досталось оно как-то легко.

Она ушла от Генриха в домашнем платье, чтобы ни он, никто не смел упрекнуть ее в том, что она воспользовалась его средствами, его богатством. Одевалась она скромно: до приезда на площадку зарабатывала мало, а после приезда к Дмитрию она не позволяла ему тратить деньги на наряды. Много денег уходило на книги, на ноты.

Часов в десять они вышли на улицу. Ярко сияло солнце. Небо, совершенно белое, казалось прозрачным, как ключевая вода. Таежный ветерок нес горьковатый запах хвои, особенно ощутимый по утрам. Высокие, плотные облачка, стоя неподвижно на одном месте, таяли, как лед, пронзенные солнечными лучами. С каждой минутой в воздухе становилось теплее и теплее.

Анна Петровна и Дмитрий шли по улицам молодого социалистического города, столь не похожего на все другие, и испытывали чувство простора, широты, легкости от всего, что окружало их. Они сели в автобус и поехали в таежный парк культуры и отдыха. Здесь оркестр что-то репетировал, парк был празднично украшен к вечернему первомайскому гулянью. Они стояли на мосту, переброшенном через реку, и смотрели на воду.

— Боже мой, до чего мне хорошо! — сказала Анна.

Она повернулась к нему лицом и смотрела на него, в самую глубину его сердца, словно желая еще и еще раз испытать себя и его, увидеть будущее.

— Теперь на завод, хочешь? — предложил Дмитрий.

— Куда хочешь!

Митя хотел показать Анне Петровне, как комсомольцы украсили мартеновский цех, хотелось показать работы агрегатов. В последнее время Анна Петровна реже бывала на заводе: ее школу перевели в соцгород. Она приходила на завод обычно для того, чтобы навестить своих учеников, увидеть их на рабочем месте, узнать, почему тот или другой пропустил занятия.

Вдоль стеклянной стены мартеновского цеха висело красное полотнище: «Привет славным передовикам-мартеновцам! Дадим нашей Родине к Первому мая первоклассную сталь!»

Они поднялись по лесенке на площадку мартена. Когда огонь выплеснулся сквозь заслонку печи, Анна Петровна вскрикнула:

— Не подходи близко, Дмитрий!

Шах засмеялся.

Когда зазвонили в колокол, Митя повел Анну Петровну к парапету над разливочным пролетом и показал впуск стали. Анна Петровна прикрывается рукой от слепящего света, любуется невиданным зрелищем и думает: «Вот она, настоящая жизнь». Она говорит вслух:

— Какой это необыкновенный труд! Героический труд!

Потом они вышли из цеха, поднялись на площадку печей второй очереди. Оттуда открывался вид на петлю реки, пустырь, на далекую зеленую щетку леса, на голубые вершины гор.

Анна Петровна вздохнула.

— Мне так хорошо, что я боюсь за свое счастье... Но я не отдам его никому! Слышишь, Дмитрий?

— Никто не отнимет его у тебя... у нас! — поправился он.

Ему все было дорого в Анне и все нравилось в ней, она казалось ему самой лучшей женщиной, какую только знал он в своей жизни.

5

Солнце уже было высоко, когда произошла еще одна встреча.

Все уже давно разошлись, а профессор продолжал оставаться один. Его не тревожили, он так этого хотел, и это понимали Гребенников, Журба, Лазарь.

Штрикер шел, тяжело опираясь на палку.

— Ты?

Бунчужный не верил своим глазам.

Штрикер был попрежнему грузный, тяжелый, с огромной лопатообразной бородой, в золотом пенсне. Только лицо утратило розовый цвет, стало блеклым, обрюзгшим, а бороду густо перевила седина.

— Как видишь. Не дух бесплотный...

— Но как вдруг? — Бунчужный не знал, протянуть ли руку или нет. — Здравствуй, — и протянул руку.

Штрикер вяло пожал в ответ, но не выпускал ее.

— Не боишься подавать бывшему промпартийцу? Не измараешься?

Бунчужный покраснел.

— Не боюсь. Но как это ты вдруг сюда, к нам?

— Что? Зачем приехал, хочешь спросить?

— Вообще... нежданно.

— Для тебя нежданно, а для меня — вожделенная мечта...

— Расскажи. Надолго?

— На пару деньков. Я здесь, собственно, в роли козерога.

— Не понимаю.

— Поймешь! А забрался ты далеченько. И высоченько! Прямо и иносказательно.

Бунчужный улыбнулся с легкой иронией.

— Приехал когда?

— Вчера.

— А ко мне сегодня?

— Я знал, что тебе вчера не до меня было. Смотрю я на тебя, Федор, ты все молодеешь. Честное слово! Даже не верится, что мы однолетки.

— Удачи молодят! — признался Бунчужный. Немного застенчиво он обвел рукой. — Вот... смотри: поливают наш чугун...

— Наш? Почему — наш?

— Да ведь и ты тоже имел к нему отношение, только в успехе сомневался... И в сибирском комбинате сомневался... И в пятилетке...

— Ты сразу в атаку?

— Трудно забыть... Сколько вся ваша братия вреда натворила!.. — Бунчужный зло глянул на Штрикера. — Ну, как с тобой? Выпустили? Понял ты что-нибудь, наконец, Генрих?

Штрикер молчал.

— Скажи, чего ты добивался? Мы с тобой ведь от корня рабочие люди. И твой отец был горновым у капиталистов, и мой... И обоих нас таскали за уши... Теперь же мы можем с успехом надрать уши другим!

— У тебя свои убеждения, у меня — свои. А вот тебя, как старого доменщика, поздравляю! Как доменщика! От чистого сердца.

Они прошлись по цеху.

Печь шла на передельном чугуне.

— Идешь бойко в гору, Федор!

Бунчужный усмехнулся.

— Гора-то наша с тобой, Генрих, не в том...

— Меня не пристегивай. Мертвого с живым не повенчаешь!

Штрикер остановился.

— Кстати, когда подаешь в партию? Или для... поощрения... ждешь орденка?

Бунчужный посмотрел на широко расставленные, очень толстые ноги Генриха и только теперь заметил, как осунулся земляк.

— Ты не болеешь? У тебя, знаешь, вид того...

Штрикер рассмеялся.

— Болен? Чепуха! Еще четверть века проживу.

Они пошли к печи.

— Мне показалось, Федор, что на тебе за эти два года наросла вторая кожа. Этакая пуленепроницаемая кожа бегемота... Только прости за откровенность! — сказал Штрикер, когда они осматривали домну. — Печь задумана и выполнена сносно. Но, собственно, чему ты радуешься? Приоритету? Но думаю, что и за границей не стоят на месте. Жизнь, брат, всюду не та, что была до революции. У нас и за границей.

— У нас лучше!

— Блажен, кто верует!

— Рекомендую тебе по этому поводу поговорить с начальником нашего строительства товарищем Гребенниковым. Он тебе раскажет, как там, недавно оттуда вернулся.

— С меня хватит того, что я знаю.

Бунчужный отошел в сторону.

— Вот смотри: здесь, в тайге, на голом месте — вот что выстроили советские люди... Еще три года назад здесь бродили медведи...

Они спустились к бункерам, Бунчужный показал механизированную загрузку печи. Подъехал вагон-весы. На машинисте была расстегнута кожанка, из-под которой виднелось пестрое новенькое платьице, и сама она, молодая, приветливая, была словно не на работе, а на прогулке.

— Нет больше тяжелого труда каталей. Работают машины. Смотри, какая девушка управляет. Это, по-твоему, — что?

— Ну, а дальше?

— Что дальше?

— Это все видимость. А что в душе этих людей, ты знаешь?

— Знаю! На рассвете пошла моя домна. Честное слово, когда пошел чугун, у меня чуть слезы не потекли из глаз... И не только у меня... Я видел, что творилась с людьми...

— Верю. Но ты не понял, почему? Рано развалили молельни! Нашему человеку не перед кем крест положить на грудь. В нас еще лет сто идолопоклонник сидеть будет.

Бунчужный сжался, точно его окатили холодной водой. Оба замолчали.

«Какая опустошенная, злобная душа!» — подумал Бунчужный.

— Кстати, я не спросил, что ты делаешь после тюрьмы?

— Как что?

— Профессорствуешь или...

— Восстановлен! Не бойся! Документы в полном порядке.

— И лаборатория твоя... там же? — после продолжительной паузы спросил Бунчужный. — Вот это плохо. Из подземелья бы тебе, Генрих, выбраться. На свежий воздух... Вид твой не нравится мне. Полиартритом не мучаешься?

— Оставь. Впрочем, если хочешь, я действительно болен. И болен серьезно. Только не тем, что ты думаешь. На «посадке» условия у нас были в общем удовлетворительные, — сказал он, — каждый из нас, специалистов, имел возможность работать. Творчески работать. Я занялся своей давней идеей. Может, за это досрочно и выпустили, и восстановили.

— Над чем работал? Над кауперами?

— Каупера — отживающее дело, — ответил Штрикер.

— В принципе ты прав. Неэкономные агрегаты.

— Вот именно. Я спроектировал свои нагревательные аппараты для нагрева дутья до очень высоких температур. Экономные, эффективные.

— Спроектировал? Для меня — находка! Я ведь работаю на своей печи с повышенной температурой дутья и хотел бы получить еще более высокую температуру.

— Ну вот видишь... И я тебе пригодился... Но об этом — позже. Что еще хотел показать?

— Пойдем в газовую. Какая у нас аппаратура!..

Они осмотрели газовую. Штрикер молчал.

— Теперь пойдем в воздуходувку.

— Хватит! Устал. Если не стесню, пойдем к тебе. В номер свой не тянет. Ты понимаешь состояние человека, когда его в дом к себе не тянет? То-есть тянет... смертельно тянет... но знаешь, что итти нельзя. Там с т р а ш н о...

— Так ты болен? Что с тобой? — участливо спросил Федор Федорович, когда они проходили вдоль строившихся второй, третьей и четвертой домен-гигантов.

Всюду в цехе висели флажки и лозунги. Возле здания заводоуправления достраивали арку, — прибивали к фронтону дома красное полотнище: «Честь и слава героям труда!»

Из больших металлических букв, установленных на крыше самого высокого здания площадки — ТЭЦ, была выложена надпись:

Расчерчивайся

на душе у пашен,

расчерчивайся

на грудище города,

гори

на всем

трудящемся мире,

лозунг

«Пятилетка —

в 4 года!»

В четыре!

В четыре!

В четыре!

Штрикер прочел.

— У вас тут и Маяковского знают? — Усмехнулся. — Что, к митингу готовитесь?

— Готовимся.

Митинг должен был состояться в двенадцать часов дня. В завкоме раскладывали на столах подарки: здесь были часы с именными надписями, кожанки, путевки на Кавказ, костюмы, отрезы, чеки на крупные суммы денег. Вечером дирекция давала обед. Повара работали с рассвета. Выписанный из краевого центра пирожник готовил для каждой цеховой столовой по огромному, величиной с круглый стол, торту. Торт изображал доменный цех с печами и кауперами...

У проходной профессора ждал автомобиль.

— Садись, Генрих! — Бунчужный пропустил гостя вперед.

Они поехали.

Машина шла вдоль заводской площадки, и обоим видны были трубы, силосные башни коксохимического завода, каупера, домны, строгое здание ТЭЦ. Машину подбрасывало на рытвинах, назад отбегали столбики, деревья; стоял теплый день, напоенный запахом леса и талой воды, беспокойным запахом, от которого замирало сердце.

Они молчали всю дорогу. Каждый отдавался своим думам. Машина шла медленно, но Бунчужному казалось, что она мчится мимо площадки слишком быстро. То, что открывалось глазам, — это не только красивые здания цехов, трубы, огромная энергия, запрятанная за тонкими стенами строений. Это было — гораздо больше! Это был пульс родины. Это было победное шествие Советского государства по пути к осуществлению великих идеалов человечества! И Бунчужному хотелось, чтобы Штрикер понял, почувствовал это.

Он сказал земляку, но до того не дошло.

— Вот мы и приехали!

Машина остановилась возле небольшого коттеджа — новой квартиры профессора. Штрикер тяжело высаживал из кузова свою грузную фигуру.

— Так вот, как говорится, на краю могилы, хоть и жить я мог бы еще лет тридцать, — стал я, брат, одинок, как перст... — сказал Штрикер, едва зашел в комнату.

Федор Федорович вел гостя с бережностью, словно тот мог разбиться на кусочки.

— Но смешно то, что я не препятствую. Зашел в тупик. Доказал себе, что должен дать ей дорогу к счастью. А надо было бы, клянусь, по старому русскому закону вырвать ее из рук этого мальчишки да проучить вожжами, чтоб неповадно было другим! В церкви ведь венчали нас, а не на базарной площади! — Штрикер вздохнул. — Видно, стар и в самом деле. Не годами. Какая старость для мужчины в пятьдесят или даже в шестьдесят лет? Стар всем своим существом. Пока сидел в тюрьме, не знал, что ушла от меня Нюта. Думал, просто боится чего-нибудь, не ходит, передач не носит. Нуждается, думал, работать не привыкла, за спиной мужа. Освободили, прихожу домой, все в порядке, ничего не тронуто, и вещи ее дома. Что за черт? А мне соседи говорят: благоверная ваша того... за четыре тысячи километров... А тут и письмо нашел, в ее вещах. Говорят, читать чужие письма подло. Почему, собственно, подло? А писать чужой жене про любовь не подло? А отнимать самое дорогое не подло?

Штрикер сбросил пальто и втиснулся в кресло. Он был широк, толст и еле вместился в стандартное изделие местных мебельщиков.

— А ты ляг. Устал, вижу. Я тебе рассказывать буду, а ты спи. Не так стыдно мне... А говорить мне надо. Знаешь, как в любви: рвется, точно пар. Нужна отдушина. Намолчался я!

Бунчужный лег и только теперь почувствовал, как он утомлен. Но сон не приходил. Тело расслабленно лежало на диване.

— Я люблю ее, как в первый день... — шептал Штрикер, пряча от земляка лицо. — Гадок сам себе... Ты прости меня... Прихожу я домой после тюрьмы. Шифоньеры, туалетный столик, кровать... все, как было... Только Анюты нет. Раскрываю. Платья. Ее платья... Ничего не взяла: мужнее, мол. Только шубейку. Брезгует. Гордая. И такая боль...

Штрикер замолчал. Бунчужный теребил цепочку часов и смотрел в сторону.

— Да... Так вот, собрал я, знаешь, ее вещицы и приехал сюда. Вроде комиссионера... И в медовые месяцы, думаю, одеться-обуться надо. А у наших соблазнителей нынче деньги не валятся из рук. А она любит одеваться. Модница. Вез сейчас это приданое и заново всю нашу жизнь с ней пережил. — Штрикер глубоко вздохнул. — Федор... Федор... Помнишь юность? У нас, правда, она тяжелая была, так ведь юность! Какой открывался простор! Море по колено! И жизнь шла к рукам. В молодости, понимаешь, все идет к человеку, а в старости — бежит от него. Так вот и у меня с Анютой... Приехал сейчас, а встретиться не решаюсь... Страшно встретиться... Хоть знаю, что надо... И откладываю с часу на час. И не знаю, что скажу...

Бунчужный взглянул на Штрикера. Тяжелый, обрюзгший. Голова опущена на руку, лицо закрыто ладонью.

Минут через десять Штрикер успокоился.

— Черт его знает, до чего дошел! — сказал он.

— Может, ляжешь? — предложил Бунчужный.

Штрикер не двинулся с места.

— Ей было двадцать, когда женился, — снова начал он, смотря пустыми глазами в одну точку. — В двадцатом году это случилось. Пожалуй, и тогда был для нее стар. Тоска смертная. И вот, как сон... Анюту знать надо. Хорошая она. Душа у нее хорошая. Светлая такая. И сама красивая. Господи, как заглядывались на нее! Да и теперь заглядываются. Идешь с ней по улице, только и слышишь: кто она ему? Дочь? А какие ноги у нее! Валяться б у них и читать стихи...

Штрикер остановился. Он как бы понял, что не один и что нельзя так обнажаться перед другим человеком.

— Забудь... И не надо... — подыскивал слова Бунчужный.

— Противно? Знаю. Ты ведь никогда не понимал этого.

Штрикер вынул платок, вытер лицо.

Бунчужный стыдливо отвернулся.

Наступило молчание, еще более тягостное после того, что было сказано.

Солнце перевалило за двенадцать, на полу лежали оранжевые и лиловые полосы, отколовшиеся от грани зеркала. Бунчужный удобнее вытянул ноги на диване.

— Как же ты дальше... как жить будешь? — спросил он.

— Жить? Нет, брат, жить не собираюсь. Тянуть лямку буду. Сермяжную лямку. И знаешь, такое странное со мной творится: обиды никакой ни на кого — ни на власть, ни на людей. Вот знаю, что ты приложил к моему делу руку, выдал, можно сказать, друга детства с головой. По старому правилу — ненавидеть тебя должен... а у меня и злобы нет. Анюта все сломала...

— А я думаю, что как начнешь ты свои нагревательные приборы строить, да опробовать, да с неудачами встречаться, да в рабочий азарт войдешь, труп и оживет.

— Может быть. Навязывать своих мыслей другим не стану. Доложу про идею. Примут — хорошо, не примут, так и будет.

— Напрасно! Кто творит, тот и борется. У творца не может течь в жилах рыбья кровь! — Бунчужный изменил тон. — А знаешь, что хочу сказать тебе? Расстроил ты меня. Человек, видно, так устроен, что равнодушно пройти мимо страдания не может. Хочу вот посоветовать тебе одно дело, если, понятно, дойдет оно до тебя.

— Что такое?

— Ехал бы ты домой. Сегодня... Сейчас. И чемодан ее, что привез, возьми с собой. Зачем понапрасну терзать себя и Анну Петровну? Все равно — ни к чему. А так благороднее. И платьев твоих она не возьмет. А тебе еще больнее станет после отказа.

Штрикер задумался.

— Нет. Увидеть хочу. Может, мне легче станет... Увидеть в последний раз. Какая она... в чужом доме...

Кресло затрещало под грузным телом.

— Что ж, делай, как знаешь.

6

Вместе с Джонсоном к пуску цехов первой очереди приехала Лена Шереметьева.

Джонсон отпустил ее на несколько часов, и она одна бродила по площадке. Было солнечно, тепло, особенно хорошо в глухой алтайской тайге, окружавшей завод, город.

По асфальтированной дороге Лена прошла к доменному цеху. Над двумя печами висели легкие облачка, окрашенные в палевый цвет. Горы кирпича, балок, бочек цемента, теса, подъемные краны возвышались на месте третьей и четвертой печей.

Здесь она натолкнулась на знакомую фигуру.

— Инженер Абаканов? Откуда приехали?

Он долго и внимательно смотрел на девушку.

— Узнали? И я вас узнал. Давайте лапку!

Он пожал ей руку, а потом просто держал на своей широкой ладони, как экспонат.

— Экая ручка, черт возьми! Генетика и селекция! Вам и анкеты заполнять не надо: показала и хватит! Аристократическая ручка!

— А это преступление — аристократическая ручка?

— Смотря по тому, кому эта ручка принадлежит... Ну, так где же вы все-таки пропадали? Что делаете?

— Американцы спросили бы по-другому: «Сколько вы стоите?..» Работаю переводчиком, как прежде. Нудная работа! К сожалению, ничего другого делать не умею. Я ведь не то, что вы... властелин жизни!..

Абаканов сощурился. И без того небольшие глаза его стали еще меньше — черные, очень блестящие, точно металлические.

Лена смотрела на его сильную фигуру спортсмена, на богатырские плечи, на мускулистые руки, на его лицо — открытое, загорелое, чуть скуластое, на голову, запрокинутую немного назад, на черные, отливающие синевой волосы и думала: «А ведь в самом деле, какая гордая осанка у свободного человека... какая могучая сила...»

— Расскажите, где были, что делали, пока вас не видела? — попросила Лена.

— Да вот... Был на стройке новых опорных точек. Далеко. Только приехал. Приступаем к строительству цехов второй очереди. Ну, я рад, что повстречал. Честное слово! Помните, как вы три года назад, может быть, на месте вон той домны, сидели на ящике от моего теодолита?

— Много воды утекло с тех пор...

— А вы на отмели?

— На отмели...

— И скучаете?

— Не нахожу себе места...

— Не понимаю, как можно скучать, когда человек занят с утра до вечера.

— Разве я занята? Слоняюсь по следам мистеров — не то, как их тень, не то, как след от их калош!

— Плюньте на этих иностранцев! На какой леший они вам? С ними поживешь, разложишься! Даже здоровый зуб возле больного портится...

— Но что делать? Сколько раз задавала себе этот вопрос...

— Послушайте меня... — Абаканов посмотрел на Лену строгими глазами. — Три года назад я вам предложил перейти ко мне в группу. Вы отказались. Вольному — воля! Вам надо переменить специальность. Предлагаю вам то же самое сейчас. Ей-богу, вам на нашей стройке не будет худо! Я — человек без лишних предрассудков. Копаться с ланцетом в вашей жизни не стану. Вы мне чем-то нравитесь. Вас только надо крепко прибрать к рукам. Может быть, даже отстегать разок плеткой! И как рукой снимет. Это я проделать сумею великолепно! Согласны перейти в проектировочную группу под мое начальство?

Лена молчит.

— Что там раздумывать? Из вас человека собираются сделать, а вы упираетесь! Еще годик-два, и от вас только ножки да рожки останутся! Вы что — сердитесь?

— Нет.

— Вот что, Лена: я тороплюсь домой. Если хотите, пойдемте вместе, проводите меня. А по дороге поговорим. Познакомимся поближе. Знать человека всегда хорошо.

— Хорошо, пойдемте. Действительно, я вас мало знаю. Расскажите о себе.

— Ну что ж, могу рассказать. Я — сибиряк! В крови моей и русская есть, и казахская, и бурято-монгольская. Гибрид! Старик мой — охотник по пушному зверю, лупит дробинкой в глаз белок. Вот стрелок! А я в Томске окончил институт. Но кабинетным ученым, как видите, не стал. Мне надо ходить по земле. Люблю ее — красавицу! Вот уж это — да! Люблю по-настоящему! И профессию свою люблю. Хожу с треногами, строю заводы, города. Это ли не романтика, черт возьми? Три года назад вы пачкали свои туфельки грязью вот здесь. А сейчас — дымят трубы гигантов! Социалистический город вырос на пустыре! Он прерывает свой рассказ, засмотревшись на Джонсона, который чуть было не сорвался с экспериментальной домны.

— И чего его туда потащила нечистая сила? Мистер ваш чуть-чуть не отдал аллаху концы!

— Погодите! При чем тут мистер? Продолжайте рассказывать. Мне интересно. Кстати, где ваша семья?

— Я холост!

Лена усмехнулась.

— Все вы холосты...

— Да нет, жениться не успел, честное слово. Молодой. Холостой. Веселый. Могу предъявить паспорт.

— Что паспорт! Я и так вам верю. Мы три года не виделись, а я вас не раз вспоминала. Помню, ехала как-то с мистером Джонсоном и призналась, что мне с ним скучно, как со своей смертью. Он обиделся и удивился. «А с кем же вам было бы весело?» — спросил меня. Я ему и сказала: «С инженером Абакановым!» Он вас знал хорошо. «С Абакановым?» — переспросил мистер Джонсон. «Да, с ним. Он настоящий человек, с ним как-то особенно хорошо себя чувствуешь». Мой мистер ужасно тогда на меня обиделся...

Абаканов смеялся от всего сердца, и было видно, что его по-настоящему развеселил этот пустой эпизод.

— Замечательно! Мистер Джонсон! Представляю... Я был здесь первым инженером на площадке. И Джонсон не мог понять, как из такого гибрида, как я, мог получиться инженер! В его сознании я никак не подходил по химическому составу к тому тесту, из которого производят специалистов...

— Он так и мне сказал! Что же было с вами дальше?

— А дальше? Перебросили на проектирование опорных точек. Вторично прибыл сюда через год. Вас не было. Где вы попирали своими ножками землю?

— В Москве.

— Эх, помню, приехал сюда вторично, в гостинице на шестьсот коек ни одной свободной. Ночуй хоть на ступеньках. Говорят, сам начальник строительства спит на письменном столе в конторе! Вселили меня к иностранцам. Вы представляете этот трюк? Приноравливаюсь к другим я вообще плохо, а тем паче к иностранцам. Вставал ни свет, ни заря, встаю я шумно, попеть мне надо на пустой желудок обязательно. Иностранцы ругаются под одеялом, а мне от этого веселей! А теперь у меня квартира. Да какая... Думаю, что и ваш мистер мог бы позавидовать.

Лене вдруг становится грустно.

— Что с вами?

— Ничего, ничего, продолжайте.

Минут пять шли молча. Прошли контрольную. Открылся проспект, украшенный транспарантами, флагами.

— Вот моя резиденция! — сказал Абаканов, останавливаясь возле красивого белого дома специалистов. — Хотите посмотреть?

— Что ж, пожалуйста!

Они поднялись. Квартира Абаканова, светлая, хорошо обставленная новой мебелью, выходила окнами на юг.

— Отличная квартира! Только видно, что вы холостяк. Вот сюда надо переставить письменный стол и тахту. А сюда — кровать. У вас нет вкуса, молодой человек. И шифоньер не на месте. Вот туда его переставьте. Обязательно. Чтоб стоял против окна. На тахту ковер большой спустить надо со стены, от самого потолка. Почему не купили? А вот сюда и сюда, и сюда — цветы! У вас нет цветов. Неужели не любите?

Абаканов достал из серванта коробку конфет.

— А интересно, кто же эта счастливая женщина, что войдет в ваш дом хозяйкой?

Он загадочно улыбался.

— Что же вы смущаетесь?

— Нисколько не смущаюсь. В этот дом войдет самая достойная! Она должна быть настоящим советским человеком. Ну и... пусть будет такая же синеглазая, как вы... и чернобровая... и золотистая...

Он вдруг весело, от души, рассмеялся. Рассмеялась и Лена. Ее что-то тронуло в словах Абаканова.

Она взяла его руку и прижала к своей щеке. Щека была в мельчайших ворсинках, теплая, нежно окрашенная, как нагретый на солнце абрикос.

«А ведь она, в самом деле, хороша...» — подумал он.

— Руки у вас, Лена... Таких рук я не видел ни у кого...

Она радостно улыбнулась.

— Что руки!.. А душа?

— Душа? — он мысленно взвешивал все, что знал о ней. — Душа ваша опустошена. И вы сами виноваты... Но думаю, что на этом пустыре еще можно что-нибудь вырастить. А вы что скажете?

— Ничего! — Лена умолкла. Она поникла, привяла. — Я завидую вам... И вообще я завидую многим. На заводе есть такая девушка — Женя Столярова. Ей девятнадцать лет. Я с ней несколько раз говорила. Какая целеустремленность! Я такой целеустремленности в своей юности не знала. Куда там! И вообще — я в ее годы была совершенно не приспособлена к жизни. Тепличный цветок... Женя — зрелый в интеллектуальном смысле человек!

— Прелестная девушка! — сказал Абаканов.

— Никого не хвалите при мне! Слышите?

В ее голосе Абаканов уловил злость. Он ушел к окну, откуда был виден таежный парк, река Тагайка, пики далеких гор. А Лена сидела в кресле. Горячие, настоящие слезы прихлынули вдруг к ее глазам, и она не унимала их.

— Ну что вы плачете? — подошел он к Лене. — Вы — молодая женщина. Сбросьте со своих плеч груз прошлого. Не так уж он у вас велик. Перестаньте кокетничать перед собой, играть в жертву. Закоренелые враги у нас перестраиваются. А вы — что? Начинайте жить по-новому. Работайте по-настоящему. Пути-дороги открыты.

Абаканов ходил из угла в угол и, не глядя более на Лену, говорил ей настоящие, суровые, но дружеские слова, — и она это чувствовала.

— О, если б я могла кого-нибудь полюбить, — сказала тихо Лена. — Полюбить чистой, настоящей любовью... Господи, неужели это невозможно? Я бы с себя все-все сбросила. У меня много наносного... от злости... от зависти... Я стала бы чистой, как ваша Женя Столярова. Клянусь вам! И начала новую жизнь. Мне нужна большая любовь. Подлинная дружба. Тогда только я поднимусь с земли...

— Что же вам мешает? — спросил участливо Абаканов.

— Не знаю... Ничто не мешает. Но вот... никто не встречается на пути... Я хочу, чтобы и меня по-настоящему полюбили.

Она доверчиво посмотрела Абаканову в глаза. Он снова ушел к окну и стоял там очень долго.

— Все-таки переходите ко мне в группу. К бесу иностранцев! Начинайте новую свою жизнь пока без любви. Все это потом придет само собой.

Лена молчала.

— Хорошо. Больше к иностранцам я не вернусь. Пусть делают, что хотят. Я — ваша сотрудница. Что делать велите? Носить за вами рейки? Или ящики? Тянуть ленту?

— Вы серьезно решили?

— Вы меня не знаете. Я — отчаянная!

— Ладно. Работы на всех хватит. Будете делать, что потребуется.

— Ну, дайте вашу руку. Вы не ошибаетесь во мне. Я могу быть очень хорошей. Вы даже не представляете, какой я могу быть хорошей, если захочу.

— Время покажет...

7

Когда печь выдала чугун, профессор Бунчужный предложил Надежде Коханец обойти агрегаты и проверить их работу. После этого она могла итти домой.

— Ты, Коля, также не задерживайся. Я через час приду, — сказала она Журбе, оставив его с Лазарем.

Надя поднялась на эстакаду.

Уже всюду ощущалась жизнь комбината. Из коксового цеха подавали кокс на бункера; трансферкар принимал с крана рудного двора руду и развозил по бункерам; на платформах подвозили камень, в вагонах — марганец. Надя шла по эстакаде и любовалась замечательным заводским пейзажем. Она мысленно видела перед собой комсомольцев Шутихина, Гуреева, Дуняшу Старцеву, вчерашних землекопов, сегодня — мотористов, горновых, механиков. На эстакаде все было в порядке. Надя сошла на площадку, потом спустилась по лестничке в «канаву». Над головой расположились бункера с разными сортами руды, кокса, известняка. По рельсам «канавы» сновали вагоны-весы. Они напоминали катера. На «капитанском мостике» вагона-весов находился циферблат. Здесь же была и доска с записью шихты. Машинист загружал вагон-весы материалом и подъезжал к площадке управления. Надя пошла по рельсам.

Было очень светло. На «гризлях» грохотал кокс, деловито постукивали загрузочные механизмы. Опустился скип у экспериментальной домны, остановился вагон-весы.

Надя глянула на машиниста: Фрося Оксамитная. Она в голубой косынке, в новой кожанке. Увидев Надю, Фрося первая здоровается. Она чем-то смущена.

«Неужели это та самая Фрося, простая, деревенская девушка, которая вместе с товарками сидела в нашу первую встречу на рельсе, как ласточка, теперь машинист вагона-весов?» — подумала Надя. Ей захотелось поговорить с Фросей, но она вдруг заметила Ванюшкова, который стоял в тени, прислонившись к бункеру.

Минуту все трое смущенно молчали. «Пришел мириться... Не стану им мешать...» И Надя пошла по бункерной канаве к выходу.

«Пожалуй, теперь можно и домой, — решила она. — Нет, зайду еще к Старцевым. Как там мальчишка?»

— Здравствуй, Фрося! — говорит Ванюшков, подходя к вагону-весам.

Фрося не отвечает.

— Зашел... Мимо проходил... Навестить решил... — путается Ванюшков, не находя ничего подходящего, чтобы объяснить свое присутствие здесь.

«Ну чего ему?..» — подумала Фрося, глядя на растерянное, смущенное лицо всегда гордого и уверенного в себе парня.

— Сколько ж это мы не виделись с тобой, Фрося?

Она немного подумала, а потом жестко ответила:

— Не считала я...

— Неужели для тебя я чужой? И никогда не любила?

— Видно, не любила...

— Значит, ошибся я... Другую в тебе видел, а ты вот какая!

— Какая есть!

У него забилось сердце обидой, жалостью к себе.

— Фрося... Фрося... Нехорошая ты... И чем приворожил тебя инженер?

Она молчит.

— Что ж, делай, как знаешь. Только никто не полюбит тебя, как я... Посмеется над тобой инженер. На что ты ему? А я тебя любил и любить буду... И ты сама говорила, что хорошо тебе со мной и никого тебе не надо...

«Так почему же остыло сердце?» — спросила себя Фрося.

Она перебирает в памяти встречи. Началось с того вечера, когда выступала в школе грамоты. Ей хотелось, чтобы Ванюшков сказал что-нибудь хорошее про нее, обрадовался ее успеху. Выступала ведь впервые в жизни... И школу грамоты окончила лучше других... Но он, как всегда, думал только о себе.

И вот пришел Борис... инженер... Он был и старше Ванюшкова, и образованней, но как просто чувствовала она себя с ним... Она стала машинистом. Борис убедил ее поступить осенью на рабфак, сумел открыть перед ней самой что-то большое, она увидела себя не в сторонке, а рядом с теми, кто сам себе прокладывал дорогу в жизнь, поднимался в ней со ступеньки на ступеньку.

— Чем взял тебя этот инженер? Что нашла в нем? Чем он лучше? — не то допытывался, не то упрекал ее Ванюшков.

«А вот этим и взял!.. И сердцу не закажешь!..» — мысленно отвечает ему Фрося.

— Тяжело говорить с тобой, Фроська! Камень ты, а не человек, хоть с виду кажешься ласковой...

Раздались шаги. Впрочем, едва ли за шумом в цехе могла Фрося услышать шаги. Но так показалось. И она повернула голову в сторону.

Знакомая фуражка, примятая, черная и знакомая кожанка. Сердце часто забилось.

Ванюшков оглянулся: в окошко с площадки управления высовывалась голова инженера Волощука.

Ванюшков понял, к кому относилась улыбка Фроси и еще что-то другое, радостное, разлившееся по ее лицу. И снова обида, боль обожгли сердце.

— Ну, прощай, Фроська. Больше не встречаться нам.

— Заработалась, Фрося? — спросил Борис, перейдя к ней на «капитанский мостик». — Как оно, дело?

— Ничего.

Лукавые глаза глядят из-под голубой косынки.

— Что ж это ты вчера не пришла?

Фрося отвернулась к циферблату, будто это понадобилось ей по работе.

— Не могла... — ответила глухо, в сторону. Она чувствует, что поступила нехорошо, не придя, как обещала, и спрашивает: — А интересную картину показывали?

— Очень интересную. Показывали и хронику, как добывают у нас минералы и как обрабатывают. В Свердловске есть такая фабрика. Называется гранильная. Там минералы разные распиливают на тонкие пластины, шлифуют, а потом из них делают шкатулочки, броши, пудреницы, запонки. И алмазы там обрабатывают. Это очень трудное искусство. Получается бриллиант. Можно сказать, вручную алмазы обрабатываются, на маленьком станочке. Надо глаз иметь хороший и руку хорошую.

— Поехала! — говорит Фрося и кладет руку на рычаг. Вагон-весы уходит по рельсам к бункеру.

Волощук остается на мостике.

— Вот скоро в клубе наша самодеятельность новую пьесу покажет: Горького «На дне». Пойдем, Фрося?

— Пойдем. В этот раз обязательно пойдем.

— А тебя не тянет самой играть в пьесе? Может, в драмкружок запишешься? Это ведь тоже интересно.

Фрося прислушивается к себе. «Играть на сцене, как другие работницы? Нет... Страшно... быть на сцене...»

— Не хочется! — отвечает Фрося. — Может, потом...

— Ну, я отправляюсь! Захотелось узнать, почему вчера не пришла. К концу смены буду. Не уходи без меня.

Борис уходит, а Фросе хорошо. «Повидаться захотел со мной... Сам пришел...»

День не кажется томительным, когда на любимой работе, когда тебя любят, когда знаешь, что после работы будет хорошая встреча. Но нет-нет, да и посмотрит Фрося на свои ручные часики: когда конец смены. Снова придет Борис, и они пойдут в столовую, потом одной дорогой в город.

Через несколько часов он снова приходит в цех.

— Фрося, пора обедать. Кончай!

Она вызвала «напарницу» и, сдав вагон, поднялась наверх. Солнце заливало завод, такое ослепительное, горячее, что и Фрося и Борис должны были после «канавы» прикрыть глаза. Синее, без единой тучки, небо высоко поднялось над тайгой, шумевшей весенним шумом. От земли исходил теплый дух.

— Вот и весны дождались! — сказала Фрося, щурясь от света.

В столовой Фрося сняла кожанку — подарок завкома ко дню окончания школы, вымыла руки и села к столу.

Она любила свою столовую и считала, что другой такой столовой на заводе нет.

— А при коммунизме будет еще лучше! — говорила она и при этом радостно улыбалась, давая понять, что она учится и знает разницу между социализмом и коммунизмом.

Просторная, светлая, с окнами во всю ширину стен, столовая доменного цеха считалась лучшей. На столиках лежали вышитые скатертки, на подоконниках и вдоль стен стояли в кадках цветы.

Ровно в четыре по местному времени репродуктор, подвешенный над дверью, пробудился. Вслед за треском раздалось мерное тиканье часов, затем прозвучали два долгих и один короткий сигнал, — и мужской низкий голос провозгласил:

— Внимание! Говорит Москва! Радиостанция имени Коминтерна!

8

Придя домой, Николай Журба прежде всего снял новые сапоги, в которых чувствовал себя стесненно, и с облегчением размял сдавленные пальцы. Потом в одних носках ушел в кабинет. Стоя у этажерки, он доставал папки, в которых хранил вырезки из газет и журналов, и обдумывал свое выступление на первомайском митинге. Отобрав нужное, сел за письменный стол составлять конспект. Он считал неуважением к собранию поучать людей тому, что они хорошо знали, или с видом изобретателя открывать давно открытые и хорошо всем известные истины. Поэтому, даже говоря об известных вещах, он стремился сказать что-либо новое, подыскать новые примеры, найти новый угол зрения, близкий и волнующий аудиторию.

В нынешнем первомайском докладе он решил обстоятельно рассказать о международном положении и в связи с этим остановиться на задачах пятилетнего плана, на задачах строительства.

Когда конспект был готов, Журба обдумал свое выступление от начала до конца и откинулся на спинку кресла.

В этот момент пришла Надя.

— Как агрегаты? — спросил он.

— В порядке.

— Ну, отдохни. До двенадцати часов еще есть время.

— А ты?

— Я только что набросал конспект выступления. Пожалуй, я прилягу на часок.

— Зашла я по дороге к Старцевым, — сказала немного спустя Надя.

— Ну, что там?

— Ванечка такой маленький... Смотрит и причмокивает губами... Так смешно...

Николай улыбнулся. Он знал, что Надя частенько заходила к Старцевым, а когда родился Ванечка, стала как бы членом их семьи.

Было в беспомощном этом, крохотном существе столько забавного, что Надя размягчалась после ежедневных забот и отдыхала у них душой.

— Вчера Матреша была в консультации. Знаешь, сколько Ванечка прибавил в весе?

— Ну?

— За неделю набрал двести пятьдесят граммов!

— Молодчина!

— Такой чудный мальчишка...

Надя заметила, что в последнее время стала испытывать особенную любовь к детям, хотя прежде, до замужества, ей казалось, была равнодушна к ним. О том, что и она могла бы стать матерью, Надя не думала. Она не представляла себя в роли Матреши, не знала, как бы чувствовала, если б вот такое крохотное существо, как Ванечка, лежало бы в чемодане у нее в комнате (Ребенок спал у Старцевых в чемодане, пока кроватку изготовляли в заводской мастерской, и с чемоданом у Нади срослось представление о маленьком человечке). Но что-то близкое мысли о  с в о е м крохотном существе поселилось в сердце, и когда вот об этом близком думала она, кровь приливала к лицу... «Конечно, семейная жизнь без детей — это холостая жизнь. Нехорошая жизнь...» И Надя в глубине души осуждала себя и других, хотя понимала, что сейчас, в тяжелые месяцы стройки, ребенок был бы помехой.

Незаметно для себя они проболтали до двенадцати часов.

— Кстати, слышала, Надя, новость? Ваш Штрикер приехал!

— Освободили, значит?

— Освободили.

— Ну, не думала, что он так скоро отделается? Что ж это его досрочно освободили?

— Говорят, взялся за ум. Спроектировал что-то свое, — он работал над новыми нагревательными агрегатами. Ну, и оценили. Дали возможность вообще нормально работать.

— Так он у нас будет на площадке?

— Нет. Приехал по совсем другому делу... К бывшей жене... К Анне Петровне...

Надя повела плечом.

— Тяжелый случай... Ну, я пойду в клуб, посмотрю, как там готовятся к ужину, — я ведь член первомайской комиссии! — сказала она вставая.

В двенадцать часов дня приехал из краевого центра Черепанов с членами правительства. Рабочие, инженеры, служащие собрались на митинг. Он был краток. После митинга все выстроились. Подошли колонны студентов техникумов, жены рабочих, учащиеся трудшкол. Многотысячная демонстрация направилась со знаменами по городу.

А вечером состоялся ужин.

Профессор Бунчужный сидел рядом с Лазарем Бляхером, напротив были Гребенников, Черепанов, гости из Москвы, далее — Надя и Журба, а еще дальше — Женя Столярова с Шарлем Буше, Митя Шах с Анной Петровной, Борис Волощук, Абаканов, инженеры, мастера, выдающиеся ударники.

Надя по-хозяйски окинула взглядом стол и осталась довольна. Она встретилась взором с Женей. На девушке было голубое платье, хорошо сшитое, к лицу; она, вероятно, это сознавала сама, была весела, смеялась, а Шарль не сводил с нее влюбленных глаз. Надя одобряюще кивнула ей головой. С мрачным достоинством сидел лучший десятник комбината Ванюшков, держа свои руки под столом.

Приветливо улыбался соседям парторг коксохима Старцев. Сидел он со своей Матрешей и рассказывал соседям про сынка. Старцев был в морском белом кителе, надетом прямо из-под утюга (надеть горячую рубаху доставляло ему большое удовольствие).

«На кого она оставила Ванечку?» — подумала Надя. Встретившись глазами с Матрешей, она прижала к груди руки и закачалась, как если б держала ребенка.

— У Веры! — ответила Матреша, поняв, о чем спрашивала Надя.

Вера, соседка по комнате Старцевых, жена прораба Сухих, была хорошая женщина; ее, не в пример мужу, любили в доме.

Надя одобрительно закивала головой.

Пока Надя занималась соседями по столу, Журба, держа стакан с вином, произносил речь. От имени партийного комитета и дирекции комбината он поздравил всех с пуском предприятий первой очереди и с первомайским праздником.

Николай был в штатском костюме, с орденом Красного Знамени на груди, немного пополневший за последнее время. Синие холодные глаза его сегодня были мягче, теплее.

«А галстук все-таки повязала ему я...» — подумала Надя, испытывая приятное чувство от того, что пальцы ее и теперь как бы касались его шеи. И она подумала, что если бы вовсе не знала Николая и вот только теперь впервые за столом увидела его, она сразу выделила бы его из всех, только его одного. «Конечно, из всех мужчин он самый лучший. Одни волосы чего стоят... Золотые мои кудри».

Профессор Бунчужный, с измятым после сна лицом, небритый, смотрел куда-то в сторону. Он думал, что сегодня закончился еще один круг; открывались новые дали, еще более заманчивые, волнующие, и к ним надо скорее притти. Потом Бунчужный вспомнил утренний разговор со Штрикером и тяжело вздохнул.

— Федор Федорович! Вас поздравляют! Поднимите бокал!

Надя перегнулась через сидевшего рядом с ней Лазаря Бляхера и тронула профессора за рукав. Профессор встретил ее глаза.

— За отечественный ванадий! — повторил Гребенников свой тост.

Профессор встал. Ему зааплодировали. Кожа на голове вдруг собралась в жесткие складки, волосы затопорщились так, что заболели корни. Подобное состояние он испытал утром, когда пошли долгожданные чугуны.

Он сказал несколько слов взволнованно, от души.

Потом каждый пил, за что хотел. Беседа зажурчала со всех сторон.

Митя Шах рассказывал Анне Петровне о присутствующих на вечере, всячески отвлекая ее от дум о недавнем тяжелом свидании. Она была бледна, и хотя улыбалась Дмитрию на его остроумные замечания о гостях, но через силу.

Лазарь Бляхер рассказывал Бунчужному и Гребенникову о работе по бездоменной плавке.

— Очень перспективное дело! Но сколько еще трудностей впереди...

Бунчужный нахмурился:

— Трудностей! А вы уже испугались!

— Ну, знаете, Федор Федорович, пугаться трудностей не в наших обычаях!

— Правильно! Что легко дается, дешево стоит! Смелее работайте, товарищи! — сказал Бунчужный. — Сколько, кажется, мы бились над титано-магнетитами, а ведь бились — нечего душой кривить — немного по-дурному...

— Ну уж и по-дурному! — улыбнулся Гребенников. — Теперь, когда есть железо-ванадиевый агломерат, вы смотрите с горки, а в первое время?

— Бывало... — согласился Лазарь.

— Ну так как, Лазарька, ставить самовар — это общественно-полезное дело или общественно-неполезное дело? — спросил Гребенников.

Все рассмеялись.

— А помнишь, как ты забрел к моим старикам? Я ведь тебя на руках внес в дом... Теперь имею право сказать, что тебя на руках носил!

Лазарь закивал головой.

— А помнишь, ты меня спрашивал, что это такое «перпетуум мобиле»? Помнишь, как прокламации разносил? И этот дикий черносотенный погром? И помнишь, когда мне пришлось бежать из Одессы, я говорил тебе, что мы еще построим социализм? И народ заживет человеческой жизнью?

— Помню ли? А ты как думаешь?

На минуту они умолкли, предавшись каждый своим воспоминаниям.

Лазарь вдруг спохватился.

— Да, стой! Я тебе забыл рассказать. Николай, послушай и ты. Интереснейшая история!

Все умолкли. Лазарь рассказал, как к нему пришел Сергей Радузев, рассказал историю побега.

— Я потом имел возможность проверить. Оказалось, правильно. Вот вам и романтика!

— Где же теперь Радузев? — спросил Гребенников.

— Работает у нас в институте. Несомненно, способный, знающий инженер. Кстати, — Лазарь обратился к Бунчужному, — этот самый Радузев работал долгое время над агломерацией. Поручил я ему в институте это дело. И сразу почувствовал: есть у человека чутье... Уже он кое-что успел. Потом расскажу.

— Жизнь прожить — не поле перейти! — есть такая пословица, — заметил Шарль Буше.

Разговор снова перешел к парам, к группам, каждый вспоминал что-нибудь из недавнего, говорили о тайге, о первых днях строительства, о лучших людях.

Украинцы рассказывали сибирякам и уральцам о днепровских порогах, о Днепрогэсе и шлюзах, о новом социалистическом Запорожье, о заводах Днепропетровщины, Криворожья, Донбасса, созданных в годы пятилетки, а сибиряки и уральцы рассказывали о строительстве Семиреченской железной дороги — Турксибе, о металлургических и машиностроительных заводах Урала, Казахстана, Сибири.

В это время Гребенникову подали телеграмму. Он насторожился. Все умолкли. Гребенников прочел и весь преобразился.

— Товарищи! — обратился он к присутствующим. — Телеграмма от товарища Сталина!

Все поднялись со своих мест, отодвинув с шумом стулья. Гребенников отчетливо прочел приветствие коллективу строительства. Это был ответ на рапорт тайгастроевцев о пуске комбината.

— От товарища Сталина!

— От товарища Сталина! — раздавалось в зале.

— Ура! Ура! — закричали присутствующие. Зал как бы взорвался от рукоплесканий.

Гребенников тщетно подавал знаки утихомириться, он хотел что-то сказать.

— Слава великому Сталину! — крикнул Николай.

— Ура! Ура! Слава!..

Гребенников наконец получил возможность говорить. Он поздравил всех присутствующих с высоким вниманием и сказал, какая ответственность возложена на каждого, насколько еще лучше надо работать на площадке.

И снова возгласы: «Ура!» и здравица великому Сталину.

9

После ужина, часов в одиннадцать вечера, Надя и Николай вышли на балкон здания заводоуправления.

— Дай папиросу!

Надя не курила, но иногда ей хотелось подымить, и она, как говорил Николай, портила папиросы, хотя знала, что ему это не нравится.

— Опять напала на женщину блажь?

— Хочу. Дай.

Он протянул портсигар. Она вынула папиросу, размяла набивку, как заправский курильщик, и приткнулась к огоньку его дымящейся папиросы. Закурив, прижалась к столбику балкона и выпускала слишком густой дым, глядя на завод, расцвеченный огнями.

Потом сошли на рабочую площадку и, взявшись за руки, бродили по цехам, всюду ощущая жизнь завода, созданного коллективом, к которому принадлежали и они. От реки тянуло прохладой. Надя поежилась.

Он снял с себя куртку и набросил поверх ее шерстяной кофточки.

По путям, сотрясая землю, уходили к разливочной машине ковши с жидким чугуном, над ними дрожало розовое марево.

В заводском ярко освещенном клубе играл духовой оркестр. На площадке лихо танцовала под гармони комсомольца Гуреева и «звездочета» Василия Белкина молодежь, окруженная плотным кольцом «болельщиков». Но круг не вмещал всех желающих танцовать, и пары танцовали за кругом.

Среди танцующих Надя увидела Бориса с Фросей. Он кружил девушку, и видно было, что обоим очень хорошо и что сейчас они ничего другого не хотят — только бы продолжалась музыка и они могли танцовать. Надя, подмигнув Николаю, указала на пару. Он улыбнулся.

— А не пройтись ли нам с тобой?

— Ты неважно танцуешь!

— Для начала один недостаток уже есть!

В это время Николай увидел Яшу Яковкина. Парень стоял возле фонаря и с грустью смотрел на Фросю...

— Ну что, Яша? — обратился к нему Журба. — Помнишь, как ты пришел на площадку и говорил, что ищешь такое место, чтобы был пустырь, а ты взялся б за работу и с тобой товарищи, и на пустыре вырос город и завод?

Яша оторвался от своих дум.

— Так что скажешь?

— Ох, товарищ Журба... Действительно, так... Чего только не сделает человек!.. И ведь знаю, не только это у нас, в Сибири, а и в Средней Азии, и всюду. Смотрю я на огни и вижу в них такое, что и сам понять не могу... И дух замирает... А какая была глушь... тайга... И так тихо было... что слышно, как падают шишки...

— Рад за тебя, Яша! Никуда больше не тянет? Парень ты беспокойный!

— Никуда не тянет, товарищ Журба! Мне тут самое подходящее место.

Невдалеке от танцовальной площадки Николай и Надя увидели коменданта Кармакчи. Алтаец был в своей неизменной плюшевой шапочке, отороченной мехом бурундучка, в брезентовых сапогах, отвернутых вниз, к голенищам, и что-то объяснял своим землякам-коновозчикам.

— Здравствуйте, товарищи! — поздоровался Журба подойдя. — Что хорошего?

— Эзендер! Здравствуй! — ответили алтайцы.

Один из них тотчас обратился к Журбе и что-то долго говорил, держа за пуговицу и показывая на завод.

— Говорит: прежде мы и думать не могли, чтобы в тайге увидеть такой завод. Есть разные сказки, только про такой завод нет! — пояснил Кармакчи.

Они говорили еще о чем-то, а Кармакчи переводил.

— Говорят, что прежде у нас землю пахали андазыном — сохой, а сейчас железной лошадью — трактором! И об этом в сказках тоже нет.

Надя и Николай проходили ночь, не испытав усталости. Небо было звездным, чистым, все предвещало погоду. Завод дышал полной грудью, четкий рабочий стук машин наполнял собой ночь, и хотелось без конца слушать жизнь этого рожденного усилиями людей исполина, в котором все было красиво и совершенно.

1

Положение обязывает.

2

«Выслушай и другую сторону».

3

Популярная студенческая дореволюционная песня:

Итак, будем радоваться,

Пока мы молоды.

Наша жизнь коротка,

Скоро окончится...

Content

Николай Строковский
ТАЙГАСТРОЙ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

1