Самуил Маркович Верников

Записки военного переводчика

Неожиданная профессия

Когда мои родители решили учить меня немецкому языку у Софьи Ивановны Бенке, дававшей частные уроки, то ни они, ни я, тогда третьеклассник, ни моя новая учительница не могли, конечно, предполагать, что не очень-то прилежный и непоседливый ученик станет впоследствии военным переводчиком. Не приходило и мне это в голову до самого декабря 1943 года… Однако все по порядку.

Поздней осенью 1943 года группа выпускников Ленинградского военно-медицинского училища (тогда оно находилось в Сибири) подъезжала к фронту. Среди них был и я, младший лейтенант медицинской службы.

Оформление документов много времени не заняло. И вот, распрощавшись с товарищами, еду на попутной машине в медсанбат стрелковой дивизии.

Дорога петляла между высокими деревьями. Накануне выпал снежок, подморозило. С утра десятки машин и саней, которые шли от линии фронта и к фронту, укатали дорогу до блеска. Успев за неделю пути от Вязьмы до лесов восточнее Витебска привыкнуть к адской тряске фронтовых дорог, я теперь буквально отдыхал, прислонившись к большой, накрытой брезентом бочке. Прислушивался к гулу и грохоту фронта, который все приближался.

Слева и справа все чаще появлялись свежие воронки. Иногда они были и на самой дороге. Тогда шофер искусно объезжал их, чудом не задевая идущие навстречу машины. Быстрая езда длилась около часа. Вдруг шофер резко притормозил машину и, высунувшись из кабины, крикнул мне:

— Вам сюда, в лесок направо. Там медсанбат. А мне дальше надо ехать.

Минут через десять я уже шагал между палатками медсанбата. Дежурный врач сказал, что начальника медицинской службы дивизии майора Иванова сегодня не будет и я могу идти отдыхать в приемный покой.

Приемный покой — это тоже палатка. Раненых не было. Поэтому на нарах вповалку спали приезжие. Свободным было только одно место. Рядом с широкоплечим человеком в меховом полушубке. В палатке довольно-таки прохладно, и никто не раздевался. Дежурная сестра халат надела поверх шинели.

Мой сосед читал небольшую книжку. Он с готовностью подвинулся, уступив мне место рядом с собой.

Хотя я и устал с дороги, но мне не спалось в необычной обстановке. Присел на край нар, задумался.

Из задумчивости меня вывел негромкий голос соседа.

— Вы ведь новенький у нас, младший лейтенант?

Человек этот словно почувствовал, как мне хотелось сейчас с кем-нибудь поговорить.

Обернувшись на голос, я увидел, что на меня с немолодого уже лица дружелюбно и изучающе смотрели усталые, внимательные глаза.

— Вижу, что новенький, — не дождавшись ответа, продолжал мой сосед, откладывая книгу на нары. — Расскажите, откуда приехали, о себе расскажите. Мне интересно, и вам все не в молчанку играть.

Как-то сразу же я поддался душевной теплоте, которой повеяло от этого незнакомого мне человека.

Но что я мог о себе рассказать? Разве вот что:

…18 июня 1941 года окончил десятилетку на Украине, в Николаеве. На рассвете шли с выпускного вечера по тенистым улицам города к широкому Южному Бугу, Мечтали о будущем. И никто не знал, что через четыре дня война.

Двадцатого июня я уехал в Москву — поступать в институт. Утром двадцать второго приехал в столицу. День был воскресный. Пошли с Надей Исаковой (приехали вместе из Николаева) в театр Вахтангова, смотрели пьесу о Кутузове. Вышли из театра. И тут только узнали: война! Пошел в институт иностранных языков. А там еще, видно, не разобрались в новой обстановке. «Через несколько дней зайдите», — говорят.

Ну, мы и вернулись в Николаев. В августе фронт подошел к моему родному городу. Эвакуация. Осенью вместе с родными приехал в Омск. Тяжело заболел. Тифом. Проболел до весны. В апреле сорок второго пошел в военкомат. Военком взял мое заявление, прочел, повертел в руках. Говорит: «Рано вам еще. Призыв через несколько месяцев». Заявление у себя оставил. А четвертого мая меня вызвали в военкомат и в училище отправили, в медицинское…

— Вот и все, — закончил я свой короткий рассказ.

Видимо, мой собеседник был умелым слушателем, цепко замечающим то, что его интересовало. Он меня спросил:

— А на какой факультет в иняз поступать собирались?

— Немецкого языка. Ведь я его до этого восемь лет изучал.

— Восемь? — переспросил собеседник. — Но ведь в школе только с пятого класса изучают немецкий…

Пришлось мне рассказать об уроках с Софьей Ивановной.

— Читаете, конечно, свободно? А как переводите, как говорите? — спросил сосед.

— Читать читаю, а насчет перевода и разговора, право, не знаю. С лета сорок первого практики никакой не было, почти ничего не читал даже.

— А напрасно, — заметил мой собеседник. — Времени у меня мало, и язык я, наверное, не в пример вам хуже знаю, а вот читаю.

И он раскрыл книжку. Это был «Фауст» Гете.

— Да, молодой человек, — продолжал он. — Хоть мы сейчас и воюем с гитлеровской Германией, но считаю, что правильнее и лучше о человеческом долге, чем Гете — этот великий сын немецкого народа, — мало кто сказал.

И он медленно прочел по-русски знаменитые строки:

Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день идет за них на бой.

— Эти слова может и должен взять себе на вооружение каждый человек, — твердо и убежденно говорил мой собеседник. И, сменив тон, как-то сразу по-деловому заговорил:

— После войны у нас обязательно систему изучения иностранных языков изменить нужно будет. А то что выходит? Пять лет в школе учит иностранный язык школьник, потом еще пять — студент в институте. А толку никакого. Двух слов связать не может. У нас в дивизии лишь двое с грехом пополам немецкий знают. А язык — это, брат, оружие, и еще какое! Так что в этом деле порядок нужно будет навести.

И опять неуловимо изменившись — и в голосе, и внешне, — он улыбнулся и сказал:

— Заболтались мы. Пора и честь знать. Вон все спят. Даже сестра носом клюет. А нам — сам бог велел, — хитро подмигнул сосед. — Ну, спокойной ночи на новом месте.

Через минуту послышалось его ровное, спокойное дыхание. Спит.

Проснувшись утром, я обнаружил, что, кроме меня и сестры, в палатке никого не было. Исчез и мой ночной собеседник.

Не успел я как следует осмотреться, как в палатку просунулось лицо, круглое, румяное. Ярко выделялись иссиня-черные усы. Из-под них прозвучало:

— Вчера приехали? Это с вами Розгонюк разговаривал?

— Приехал вчера. А кто такой Розгонюк — не знаю.

Медсестра в углу фыркнула:

— Так это же с вами вчера разговаривал полковник Розгонюк, начальник политотдела. Он к нам приезжал награды вручать. Заночевал. А сейчас Дмитрий Васильевич с врачами беседует.

Я не успел даже ахнуть от известия о том, кто был моим собеседником, как усач ошеломил меня, задав вопрос:

— Переводчиком в разведотдел хотите?

Тут же, откинув полог палатки, усач мгновенно превратился в статного капитана в щеголеватой шинели. Он подошел ко мне. Назвал себя:

— Капитан Харьков, помощник начальника разведки дивизии.

Присел рядом со мной на нары и продолжал:

— Кратко. Телеграфным стилем. Утром Нарыжному (это начальник разведки) позвонил Розгонюк. Сказал — есть кандидатура. Понимаешь, у нас переводчика ранило. Так что, согласен или нет? Сразу…

Он замолчал.

Профессии в армии чаще всего выбирать не приходится, особенно во время войны. Военным фельдшером я стал по воле военкомата. А тут предложение. Да еще такое заманчивое… И я согласился.

— Вот и хорошо, — сказал повеселевшим тоном Харьков. — Теперь вопросом о вашем переводе к нам займутся мой начальник и отдел кадров.

Пока вопрос решался, я отправился в полк, а оттуда в стрелковый батальон выполнять свои обязанности фельдшера, командира медсанвзвода. Перевязывал раненых, занимался помывкой солдат в бане. Знакомился с санинструкторами в ротах, с бойцами и офицерами батальона. Привыкал к обстрелам и артналетам. Одним словом, входил во фронтовую жизнь. Потом уже, примерно через месяц, были мне объявлены сухие строки приказа: «…назначить военным переводчиком разведотдела штаба дивизии».

Да, неожиданной была для меня эта профессия…

При воспоминаниях о работе на фронте в моей памяти невольно воскрешается разговор с переводчицей штаба корпуса, к которой послали меня из дивизии на проверку моих знаний немецкого языка.

Выслушав, как я читаю и перевожу печатные и рукописные тексты, переводчица — старший лейтенант — задала мне на немецком языке несколько вопросов. Потом сказала:

— Минимум языковых знаний, нужных военному переводчику, у вас есть. Не хватает знаний военной терминологии. Слабо читаете рукописный готический шрифт. И тому, и другому научитесь в процессе работы.

Затем она дала несколько практических советов.

— Для работы запомните главное, — сказала она. — Вы, по сути, будете первым советским человеком, с кем попавший в плен немец поведет разговор на своем родном языке. Расположить пленного дать нам нужные сведения — это прежде всего зависит от вас, от переводчика. Будьте требовательны, но всегда корректны. Помните, что переводчику нередко доверяют вести допрос самостоятельно. Это, конечно, труднее, чем просто вести перевод, налагает еще большую ответственность.

Корпусная переводчица говорила о том, что в переводе чрезвычайно важна точность. Никакой отсебятины, никаких языковых украшательств. Когда допрос ведет штабной офицер, то нужно предельно точно передать не только его слова, но и сам тон. То же относится и к показаниям пленного.

— Старайтесь понять состояние пленного, проникнуть в его психологию. Это помогает вести допрос, добиваться нужных командиру данных о противнике.

Помолчав с минуту, переводчица продолжала:

— Вы на фронте недавно, пленных первого периода войны не видели. Но знать вам о том, какими они были, следует.

И она вспомнила осень 1941 года. Немецкие танки рвались к Москве. Во время нашего контрудара был захвачен в плен командир немецкого танка, унтер-офицер.

— Через час он был доставлен в штаб дивизии, где я в то время служила, — рассказывала мне старший лейтенант. — Шел тяжелый бой. Офицеры штаба были на наблюдательном пункте, в частях дивизии. Допрос поручили вести мне самостоятельно. Кроме двух разведчиков-солдат и меня, в комнате никого не было.

— Вел себя немецкий танкист в высшей степени нагло и развязно. Как сейчас помню: перегнулся через стол и так фамильярно: «Фрейлен, советую захватить несколько секретных документов из вашего сейфа и вместе со мной… — Он выразительно показал на запад. — Ведь все равно меня наши освободят. Зачем же вам лишний шанс терять? Великая Германия умеет ценить тех, кто ей помогает».

— Я даже задохнулась от возмущения. А этот… — Переводчица остановилась, видимо, подбирая слово, чтобы порезче охарактеризовать гитлеровца, но так и не подобрала. Махнула рукой и сказала:

— А ведь он и впрямь рассчитывал, что чуть ли мне не честь оказать хочет.

— Чем же закончился допрос? — с интересом спросил я.

Переводчица усмехнулась.

— Я ему сказала: «До победы нацистов вам не дожить». И по-русски приказала увести пленного. Посмотрели бы вы, как его переменило вмиг. Он подумал, что его сейчас же на расстрел поведут. Начал извиняться, говорить, что я его неправильно поняла, согласился давать показания. Когда допрос был закончен, я ему сказала: «Напрасно вы испугались. Говоря, что до победы нацистов вам не дожить, я имела в виду, что гитлеровцам Советскую страну никогда не победить». И закончила допрос словами: «Пленных у нас не убивают. Так только фашисты поступают. Вас сейчас отправят в тыл, в лагерь военнопленных».

Немецкий танкист злобно сверкнул глазами, но промолчал. Вот такие «экземпляры» попадались часто в 1941–1942 годах. Иные вообще молчали, отвечать отказывались. После разгрома под Сталинградом и на Курской дуге пленные другие пошли. Этих вы сами увидите, узнаете. Кстати, мне из штаба дивизии звонили, чтобы вы обратно поторопились. Сегодня разведчики в ночной поиск идут. Вам нужно быть на месте.

Старший лейтенант написала несколько слов на листке бумаги, вложила листок в конверт. Отдала мне. Сказала:

— Здесь я пишу, что данные и знания для работы военным переводчиком у вас есть. Итак, желаю успехов.

Она поднялась, невысокая, худенькая. Из-под накинутой на плечи шинели блеснули ордена — Красного Знамени, два Красной Звезды и медаль «За отвагу».

«Вот это да!» — мысленно произнес я, пожимая протянутую мне хрупкую руку корпусной переводчицы.

Пленные дают показания

Через несколько минут, выйдя из полутемного блиндажа разведотдела корпуса, я зашагал по заснеженной дороге к деревне Иваньково. Здесь, в полутора километрах от переднего края, располагался штаб дивизии.

В огромном блиндаже, куда вмещались все отделы штаба дивизии, меня встретил начальник разведки майор Нарыжный. Он провел меня в отделенный плащ-палатками угол блиндажа, где и был разведотдел. Быстро пробежал глазами записку переводчицы, сказал:

— Командиру дивизии о вас докладывал. Сегодня будет приказ. А пока что оставайтесь здесь. Разведчики в поиск идут. Возможно, пленный будет. Нам «язык» позарез нужен. Сегодня у нас 6 января, а на 8-е назначено наступление на участке дивизии. Уточнить нужно, что у немцев делается. Так что безотлучно находитесь в штабе. Я с Харьковым пойду к разведчикам, проводим их в поиск.

Нарыжный ушел. Вслед за ним ушел и Харьков. Но прежде чем покинуть блиндаж, он отдал мне оставшиеся после моего предшественника разговорники, вопросники, словари. Здесь же были копии протоколов допросов. В изучение всех этих материалов я и углубился.

Прошло несколько часов. На дворе была уже ночь. А в блиндаже ничего не менялось. Все так же горели «катюши» — лампы-коптилки из снарядных гильз. Все так же монотонно повторял радист свой счет: «Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре». А потом он называл цифры в обратном порядке. Все так же через 20–30 минут вздрагивал и ходил ходуном блиндаж от близких разрывов тяжелых снарядов. Гитлеровцы методически обстреливали дорогу, проходившую рядом со штабом и ведущую в тыл.

И вдруг резко зазвонил стоявший на дощатом столе телефон. В трубке негромкий голос Нарыжного: «Скоро будем с «гостинцем». Приготовься».

Нужно ли говорить о том, как я волновался перед первым допросом пленного. Поймет ли он меня? Расскажет ли он о том, что нас интересует? Смогу ли я точно перевести показания?

Но вот полог плащ-палатки резко отдернулся. Вошел Нарыжный, за ним и Харьков. Двое разведчиков ввели пленного.

Странное и смешанное чувство ненависти, брезгливости, любопытства охватило меня. «Вот он, значит, каков фриц — солдат фашистской армии захватчиков и убийц», — думал я, глядя на здоровенного верзилу в серо-зеленой немецкой форме, чуть ли не подпиравшего головой потолок блиндажа.

Унтер оброс щетиной. Волосы всклокочены. Нервно перебирает пальцами полы шинели, почесывается. Видно, насекомые одолели или нервничает.

Перевожу взгляд на наших солдат-разведчиков. Совсем маленький ростом казах Кужанов и стройный, ладный сибиряк Воробьев. Оба подтянутые, чисто выбритые, энергичные. Воробьев, войдя, прислонил к стенке немецкий пулемет. «Взят в поиске», — подумал я.

— Предложите пленному сесть, — сказал Нарыжный.

Перевел. Гитлеровец недоверчиво покосился на меня, на майора. Продолжал стоять. Я повторил: «Садитесь».

Только после повторного приглашения унтер-офицер присел на краешек табуретки.

Начался допрос. Все шло своим чередом. Пленный понимал меня, а я его. Отвечал унтер Шульц без запинки. Только время от времени он боязливо поглядывал на сидевших в углу Кужанова и Воробьева. Это они бесшумно проползли, сняв мины, разрезав проволоку, к окопу, к пулеметной ячейке, где ночью находился Шульц. Он и опомниться не успел, как в его висок ткнулся пистолет. А уже через минуту, подталкиваемый Кужановым, Шульц полз вслед за Воробьевым к нашим позициям.

— Почему не подали сигнала тревоги? — спросил Нарыжный.

Шульц удивленно вскинул голову.

— Господин офицер, ведь он, — Шульц кивнул головой в сторону Кужанова, — выстрелил бы тогда. Мне моя жизнь дороже. Я с начала войны, с 1939 года на фронте. Пока мы побеждали, я верил, что война скоро кончится, что Германия победит. А теперь…

Шульц вяло махнул рукой. Потом он еще сказал, что гитлеровское командование летом сорок четвертого обещает новое победное наступление, но в это мало кто верит.

— После провала нашего наступления в том году под Курском, — говорил Шульц, — из нового наступления вряд ли что выйдет…

— Ближе к делу, — сказал Нарыжный. — Пусть нарисует схему расположения пулеметов, артиллерии, минометов на участке своего батальона.

Шульцу дали лист бумаги, карандаш. Он скрупулезно вычерчивал. Еще бы! Ведь до войны Шульц был чертежником на заводе. Нарыжный взглянул на готовую схему, уточнил время смены подразделения.

Допрос шел к концу. Шульц это почувствовал и, беспокойно заерзав на табуретке, сказал:

— Мне можно спросить?

— Пусть спрашивает, — ответил Нарыжный.

— Что со мной будет, господа офицеры?

— Так и знал, — заметил Харьков. — Боится за свою шкуру.

— Ну а как вы думаете? — вопросом на вопрос ответил Нарыжный.

— Не знаю. Нам говорили, что русские пленных убивают или в Сибирь отправляют, а там люди жить не могут, от морозов погибают.

Я перевел. Воробьев расхохотался. Пленный испуганно покосился на разведчика. А я уже переводил слова Нарыжного:

— Вас отправят в лагерь военнопленных. А что касается Сибири, так тот самый солдат, что вас в плен взял, родом из Сибири. Там вырос. Так что люди в Сибири живут, хорошо живут. Вас просто Геббельс запугал. Ну ничего, в лагере побудете, в голове просветлеет.

Нарыжный распорядился накормить пленного и направить его на сборный пункт.

Унтера Шульца увели. Нарыжный приказал мне быстрее переписать протокол допроса. Он поспешил затем с полученными от пленного данными к командиру дивизии.

Меньше чем через двое суток, утром 8 января, после короткой, но мощной артподготовки, дивизия прорвала фронт противника под деревней Зазыбы (в 20 километрах юго-восточнее Витебска). Прорыв был осуществлен на участке батальона, из которого разведчики взяли пленного унтер-офицера Шульца. Сообщенные пленным точные данные о состоянии немецкой обороны, безусловно, помогли дивизии успешнее решить боевую задачу. Прорыв обороны противника под Зазыбами позволил нашим частям значительно улучшить свои позиции.

Более чем через месяц после боев под Зазыбами наша дивизия сдала свой участок другой дивизии и, погрузившись 16 февраля 1944 года в эшелоны, убыла в тыл, в район города Старицы для доукомплектования и подготовки к предстоящим боям.

Личный состав частей был занят боевой учебой. Мне, переводчику штаба дивизии, тоже приходилось ежедневно по нескольку часов заниматься немецким языком с разведчиками дивизионной разведроты, с полковыми разведчиками. Я еще лучше познакомился с этими отважными, умелыми людьми, мужество, выдержка, инициатива которых позволяли командиру всегда иметь самые точные и самые свежие данные о противнике.

В те дни я многое узнал о разведчике Иванове. Он, услышав однажды, как с вражеской стороны насмешливо кричали «Рус, Иван», сказал: «Так вот, я один сойду за трех Иванов: я — Иван Иванович Иванов!»

Это не было бахвальством. Действительно, солдат-сибиряк И. И. Иванов сражался за троих. Он отличился тем, что в одном из первых же боев подбил вражеский танк. Иванов был ранен, но с поля боя не ушел. Вскоре на груди молодого солдата засиял орден Славы III степени. Смелого бойца приметили, перевели в полковую разведку. Во время поиска Иванов был контужен и отправлен в медсанбат. В тот же день вечером в разведотдел позвонил дежурный врач медсанбата. К телефону подошел Борис Владимирович Харьков.

— У вас есть разведчик Иванов? — спросил врач.

— Скорее он теперь у вас, а не у нас. Насколько я знаю, рядовой Иванов с контузией направлен к вам, — ответил Харьков.

— В том-то и дело, — продолжал врач, — что Иванов из медсанбата исчез, а на кровати оставил записку из трех слов: «Ушел в полк».

Харьков довольно усмехнулся, но только глазами, а в трубку серьезно ответил:

— Проверим, сделаем внушение.

Оказалось, что Иванов не только прибыл в полк, но уже успел присоединиться к очередной поисковой группе и был с ней вместе на нейтральной полосе. Поиск завершился успешно. И внушение обернулось для Иванова благодарностью командира.

А через несколько дней Иванов снова отправился в разведку. На нейтральной полосе он был на самом левом фланге развернувшейся в цепь разведгруппы. По-пластунски, медленно полз он к переднему краю врага. Вдруг заметил слева от себя пулеметное гнездо. При блеклом свете ракеты он успел разглядеть, что пулеметчики, после того как выпустили очередь, отошли в сторонку, где в маленькой нише, сделанной в стенке траншеи, потрескивал костерок. Над его пламенем пулеметчики грели руки.

В голове храбреца созрел дерзкий план. Иванов указал ползущему рядом с ним разведчику на пулеметное гнездо и в самое ухо шепнул: «Прикроешь».

А сам еще плотнее прижался к земле и, сливаясь в своем белом маскхалате со снегом, подполз почти к самому пулемету.

Вот снова гитлеровцы, выпустив очередь, отошли к костерку. В эту минуту Иванов одним махом прыгнул в траншею, спиной заслонил пулемет, рядом с которым лежало личное оружие пулеметчиков, и, наставив на них автомат, скомандовал:

— Хенде хох!

Ошеломленные пулеметчики покорно подняли руки. Повинуясь Иванову, они вылезли из окопа, подхватили свой пулемет и двинулись в сторону нашей траншеи.

Когда гитлеровцы обнаружили пропажу своих пулеметчиков, то Иванов с двумя пленными и трофейным пулеметом, а также вся наша разведгруппа были уже на нашем переднем крае. Яростно бушевал огонь врага. А в это время в штабной землянке полковой переводчик старшина Ракиер уже переводил командиру полка Николаю Николаевичу Познякову ответы пленных. Не касаясь подробно содержания их показаний, скажу только, что оба они говорили о каком-то почти мистическом ужасе, который охватил их, когда совершенно бесшумно в траншее появился русский разведчик в белом халате и нацелил на них автомат…

За этот подвиг рядовой Иван Иванович Иванов был награжден еще одним орденом Славы…

Немецким языком разведчики занимались серьезно. Тщательно вели записи, выполняли мои задания, тренировались в произношении немецких слов и выражений. Задавали много вопросов, касающихся и языка, и знаков различия в гитлеровской армии, и структуры ее частей. И мне, чтобы быть во всеоружии на занятиях (да и вообще эти знания нужны переводчику), приходилось часами просиживать над различными справочниками, учебниками и информационными бюллетенями, изучать организацию немецких частей и соединений, виды вооружения противника и многое другое.

На занятиях и в товарищеских беседах главным был вопрос: — Когда же?

Когда же дивизия выступит снова на фронт? Ведь все шире развертывалось наступление наших войск на юге. Каждое утро на большой карте, висевшей на стене в оперативном отделе, его начальник майор Владимир Антонович Немчак передвигал флажки.

Составы почти безостановочно шли по освобожденной от захватчиков калининской, смоленской земле. Эти места памятны для ветеранов дивизии — они участвовали в наступательных боях под Ржевом и Смоленском.

Вот и первые районы Белоруссии, откуда осенью сорок третьего года был изгнан враг… Конечная остановка. Даже не на станции, а где-то на перегоне. Быстро идет выгрузка. И батальон за батальоном скрывается под гостеприимным покровом белорусских лесов.

Дивизия вошла в состав 49-й армии, которой предстояло вскоре начать наступление с рубежей восточнее города Чаусы. Завершить прорыв главной полосы обороны противника, развить достигнутый успех — такую задачу поставило командование армии перед дивизией.

…Запомнилась мне ночная тревога. Это было 20 июня. Темнота казалась еще непрогляднее из-за того, что штаб дивизии располагался в глубине густого леса. «Были сборы недолги…» — и машины выезжают на опушку, мчатся с погашенными фарами на запад, все ближе к линии фронта.

Части дивизии после двух ночных переходов сосредоточились близ Заполья в восьми километрах от переднего края.

В эти летние ночи в движение пришли войска на огромном пространстве. В частях Первого Прибалтийского, трех Белорусских фронтов шла последняя подготовка к прорыву обороны врага.

…Темная, беззвездная, дождливая ночь. Ночь с 22 на 23 июня 1944 года. Незабываемая ночь перед наступлением наших войск в Белоруссии.

Настроение у всех приподнятое, боевое. С нетерпением каждый ждал, когда же будет дан приказ. Многие сожалеют: «Почему мы не в первом эшелоне? Самое почетное задание — прорыв обороны — выпало на долю других». Таким разъясняют: «Не волнуйтесь, не беспокойтесь. И вам дело найдется в ближайшие же дни».

За несколько дней до наступления мы, трое офицеров разведотдела — Нарыжный, Харьков и я, — проводили беседы с командным составом полков дивизии о состоянии обороны противника.

Линии обороны в Белоруссии гитлеровское командование придавало особое значение, считая, что эти рубежи «должны защищаться, как рубежи самой Германии». Оно и назвало эту линию «Фатерланд», что в переводе на русский язык означает «Отечество». Этим гитлеровское командование хотело подчеркнуть, что сидевшие здесь в окопах немцы защищают якобы свою родину. Сооружением оборонительных полос на этом участке велось длительное время. На несколько километров в глубину тянулись позиции, оборудованные дотами и дзотами, бронеколпаками, минными полями и т. д. Противник опоясал мощными укреплениями берега Днепра, а также рек Баси, Ресты, Березины и других. Дивизии противника, оборонявшиеся в Белоруссии, в центре так называемого «Восточного вала», на позициях, носивших условное название «Медведь», были полностью укомплектованы личным составом, имели сотни орудий и минометов.

Командир 337-й немецкой пехотной дивизии, которая находилась в обороне по реке Проне, в своем приказе не без оснований утверждал: «…дивизия имеет большое количество артиллерии, вполне достаточное количество противотанкового вооружения и занимает хорошо оборудованный и благоприятный для обороны рубеж».

Штурм вражеской, глубоко эшелонированной обороны начался в ночь с 22 на 23 июня. Мы слышали, как над нами в течение всей ночи шли и шли на запад сотни самолетов. С высотки, у которой расположились машины штаба дивизии, было хорошо видно, как на западном берегу Прони то и дело вздымаются к небу столбы огня. Это советские бомбардировщики громили боевые порядки противника, его артиллерию и минометы, узлы сопротивления. А еще дальше к западу сплошное зарево багряно окрашивало небо. Это партизаны Белоруссии начали удары по тыловым опорным пунктам, гарнизонам врага.

Почти непрерывно лил дождь. Но вымокшие до нитки солдаты и офицеры все стояли и смотрели на запад, куда завтра предстояло двинуться в нелегкий поход.

9 часов 23 июня. Началась мощная артподготовка. Каждый из нас невольно взглянул на часы. Только когда часовая стрелка достигла «11», смолк гул советской артиллерии. Два часа «молотили» артиллеристы и минометчики позиции врага.

В наш штаб поступают первые сообщения. Проня успешно форсирована. Оборона противника прорвана на широком фронте. Вскоре наша дивизия вслед за головными частями армии начала переправу через Проню.

Минуем первую, вторую, третью траншеи. Траншей врага фактически не существует. Они буквально «перелопачены» разрывами снарядов и мин. Торчат бревна разрушенных дзотов, арматура уничтоженных дотов, валяются тут и там перевернутые орудия, автомашины.

Разведчики приводят первых пленных. Это уцелевшие во время артподготовки солдаты. Теперь, немного придя в себя, они выползают из уцелевших укрытий и сдаются в плен. С ужасом, чуть ли не в один голос они рассказывали о том, как обрушился на них огневой вал советской артиллерии и «катюш», как все, что было в траншеях, перемешалось с землей. А уцелевшие солдаты противника имели жалкий вид. Они были перемазаны в глине, на многих изодранное обмундирование висело клочьями. Вот что говорили пленные.

— От роты осталось два человека. Оба мы сдались в плен, — заявил унтер-офицер.

— Мы думали, что блиндаж вот-вот рухнет. Все вокруг содрогалось. Потом выход из блиндажа завалило землей, бревнами. Мы слышали, что русские уже в траншее. Часа два мы выбирались из-под развалин. Когда выползли, увидели ваших солдат и подняли руки, — сказал пожилой лейтенант, командир взвода.

— Наши офицеры совсем потеряли голову. Один приказ противоречил другому. Была полная путаница, — со злостью проговорил немец с ефрейторскими нашивками и орденскими планками на кителе, поддерживая раненую руку здоровой. — Воюю… то есть воевал, три года. Всякое бывало, но такого ада, как сегодня ваша артиллерия устроила, не испытывал никогда.

И, как бы подводя итог сказанному, заявил:

— «Восточному валу» капут.

— Да, — добавил солдат-артиллерист, — наши пушки, хоть и много их у нас было, мало нам помогли. Нам даже не дали открыть огонь. «Восточный вал» лопнул. Было приказано держаться до последнего солдата. Но от вашего огня началась паника. Артиллеристы бросали даже исправные орудия и спасались бегством. Был полный беспорядок…

Едва успел я опросить пленных, как стали привозить груды документов, брошенных в панике гитлеровцами. Вот передо мной приказ командира 758-го саперного батальона майора Римана от 21 июня 1944 года, то есть за два дня до нашего наступления: «Мы воодушевлены фанатической волей защищать и удерживать свои позиции и уничтожать врага любыми средствами».

Да, ничего не осталось от «фанатической воли» саперов. В первый же день наступления они, бросив свое имущество, все штабные документы, бежали на Запад.

Гитлеровское командование, потеряв укрепленные позиции на реке Проне, пыталось организовать оборону вначале на реках Басе и Реете, а затем на Днепре. В 12 часов 25 июня наша 153-я стрелковая дивизия, выполняя приказ командира 69-го стрелкового корпуса генерал-майора Николая Николаевича Мультана, переправилась через реку Басю и, тесня противника, к вечеру вышла к реке Реете. А уже к 5 часам утра 26 июня передовой отряд дивизии, стремительно продвигаясь, вышел к Днепру в районе деревни Защита. Солдаты на подручных средствах переправлялись через Днепр. В тяжелом бою передовой отряд овладел плацдармом глубиной и по фронту около километра.

В ожесточенном бою на днепровском плацдарме бессмертный подвиг совершил командир отделения 557-го стрелкового полка младший сержант Иван Ешков.

Перед началом форсирования Днепра Иван Ешков подал парторгу роты заявление о приеме кандидатом в члены Коммунистической партии. Младший сержант писал: «Иду в бой. Если погибну, считайте меня коммунистом, доверие партии оправдаю на деле».

Рота, в которой служил Ешков, в составе передового отряда дивизии переправилась через Днепр. На плацдарме разгорелся жаркий, жестокий бой. Гитлеровцы вели уничтожающий огонь из дзота. Рота теряла солдат и не могла продвигаться вперед. И тогда к дзоту подполз младший сержант Ешков. Поднявшись во весь рост, он бросился вперед и телом своим закрыл амбразуру. Вражеский пулемет мгновенно умолк. Рота поднялась в атаку, отбросила врага, закрепилась на плацдарме.

Так воин нашей дивизии младший сержант Ешков повторил бессмертный подвиг Александра Матросова, обеспечил выполнение боевой задачи.

Мне в тот же день довелось допрашивать пленных, взятых в дзоте, который ценой своей жизни обезвредил Иван Ешков. Гитлеровцы видели, как русский бросился на пулемет. Один из пленных, угрюмый фельдфебель, рассказал:

— Когда я увидел, что русский бросился на пулемет, то сказал своим: раз у них такие солдаты — наша песенка спета, надо сдаваться.

Что и говорить, красноречивыми были вынужденные признания пленных гитлеровцев, сделанные на допросах. Еще более убедительными свидетельствами большого успеха нашего наступления в Белоруссии были нескончаемые колонны военнопленных, которые с конвоирами, а иной раз и без них, брели на сборные пункты.

Наступление советских войск в Белоруссии продолжалось, ширилось.

Памятная песня

…Марши… Короткие привалы… Снова марши. Дивизия, преследуя врага, проходила в день до шестидесяти-семидесяти километров.

13 июля 1944 года был получен приказ: дивизии давалось новое направление для наступления. К вечеру того же дня мы должны были достигнуть местечка Острына. Это местечко только утром было отбито у гитлеровцев кавалерийской дивизией.

Нарыжный направил меня с группой разведчиков в Острыну. Задача — выяснить обстановку в районе этого населенного пункта.

На попутной машине, обогнав находившиеся на марше полки дивизии, мы через несколько часов быстрой езды добрались до Острыны.

Кавалеристы уже покидали местечко, чтобы продолжить наступление в сторону Гродно. Нам они сообщили, что выбитые из Острыны гитлеровцы отошли в ближайший лес и, возможно, еще попытаются к вечеру прорваться через местечко и по шоссе к своей основной группировке.

Наши разведчики отрыли на наиболее угрожаемой юго-западной окраине несколько стрелковых ячеек, установили пулеметы.

В течение нескольких часов было спокойно, и мы уже думали, что нам удастся без особенных осложнений дождаться подхода дивизии. Но не тут-то было.

Едва стали сгущаться сумерки, как опушка леса потемнела от вражеских солдат. Вот вся эта масса пришла в движение и густыми цепями двинулась к Острыне.

…Лица разведчиков были сосредоточены, суровы. Они лежали с оружием в руках, готовые достойно встретить врага, не пропустить его.

И вдруг, что это такое? В предгрозовой тишине летнего вечера мне послышались далекие звуки знакомой песни. Песня все росла, ширилась, приближалась. Это не могли быть полки нашей дивизии. По самым грубым подсчетам, ее авангарду было до местечка еще двадцать с лишним километров.

«Пусть ярость благородная вскипает, как волна!» — все громче раздавалось над улицами Острыны.

Теперь уже и немцы услышали песню.

Мы неотрывно наблюдали за их поведением и увидели: серые, извивающиеся цепи врага остановились, замерли на месте. А потом одна за другой отхлынули в лес.

Что есть силы я помчался в центр местечка, откуда доносилась такая знакомая и близкая сердцу песня:

Идет война народная, священная война…

Когда я добежал до перекрестка, то увидел, что по широкой боковой улице на площадь монолитной колонной, по четыре человека в ряд, выходили люди в самой разнообразной одежде: в армейских гимнастерках довоенного образца, в пиджаках, перепоясанных ремнями. На груди у каждого автомат. Над колонной полыхало Красное знамя. И лилась всепобеждающая песня.

В Острыну вступили партизаны…

Колонна достигла центра площади, и прозвучала команда. Песня смолкла. Колонна остановилась. От нее отделился высокий, плечистый человек. Он крепко пожал мне руку и представился. Это был командир отряда белорусских партизан. Назвав себя, я сообщил об обстановке у местечка и попросил помочь в его обороне. Вскоре на окраинах Острыны расположились партизаны, вооруженные пулеметами и автоматами.

Теперь можно было дать разведчикам отдохнуть.

Но партизаны, которые за три года очень редко видели людей с Большой земли, не хотели отпускать солдат. Разведчики и партизаны обнимались, жали друг другу руки, дружески беседовали.

Наконец командир отряда вмешался:

— Солдатам надо отдохнуть.

И вот уже разведчики спят прямо на охапках сена, брошенных на пол в комнате, соседней с той, в которой разместился штаб отряда. В нее то и дело входили партизаны. Они докладывали о выполнении распоряжений, выслушивали новые приказания и снова торопливо уходили. §от вошел невысокий коренастый партизан. Он говорил не на чистом русском языке.

Решив свои дела, партизан собирался уходить и уже подошел к двери.

Я спросил его:

— Скажите, откуда вы родом?

— Я австриец, из Вены.

Между нами завязался разговор. Перешли на немецкий язык. И вот какую историю я узнал.

…Курт родом из пригорода Вены. Отец его — рабочий. Курт хорошо помнит 1934 год, революционные бои с австрийскими фашистами на рабочих окраинах Вены. Хотя ему еще и десяти лет не было, но патроны он и его товарищи рабочим подносили. А потом в 1938 году гитлеровцы оккупировали Австрию. Отца Курта, старого социал-демократа, посадили в тюрьму, затем отправили в концлагерь. В 1940 году его выпустили совсем больного, едва живого.

— Но изменить его убеждения они не смогли, — сказал Курт с уважением и гордостью. — Когда меня призвали в армию и должны были отправить на Восточный фронт, отец при нашем последнем разговоре сказал: «Курт, ты не должен воевать за наци». И все, больше ни слова он не добавил. Крепко пожал мне на прощание руку.

Курт рассказал, как их полк ехал к фронту, как по пути он видел сожженные гитлеровцами советские города и села, виселицы на улицах. Все больший гнев закипал в сердце молодого австрийца, а прощальные слова отца звали к действию.

Нужно было уходить. Но как уйти незамеченным, да еще так, чтобы семью потом не преследовали? Случай представился неожиданно. В Белоруссии на узловой станции эшелон стоял довольно долго. Курт прогуливался по пристанционному поселку и на дороге, ведущей к лесу, увидел табличку: «Внимание! Партизаны!»

Стемнело. Солдаты собирались к вокзалу. И вдруг в небе зарокотали моторы. Над путями повисли гирлянды «фонарей». Советские самолеты начали ожесточенную бомбежку. Загорелся эшелон, в котором ехали Курт и солдаты его полка. Потом бомба попала в здание вокзала. Взметнулись ввысь языки пламени, рвались боеприпасы, запылал и состав с авиационным бензином. В панике разбегались солдаты, кричали раненые.

«Вот самый удачный момент, — промелькнула мысль. — После такой ночи никто искать не будет: решат, что убит, сгорел или взрывом разорвало в клочья».

Курт кинулся в лес по той дороге, куда был направлен указатель со словами: «Внимание! Партизаны!»

Через два дня блужданий по лесу его задержали партизанские дозоры. И два года тому назад Курт рассказал им то, что сегодня — мне.

Прислушивавшийся к нашему разговору один из партизанских командиров, как видно, понимавший немецкий язык, подошел к Курту, положил ему руку на плечо и сказал:

— Смелый ты парень. Много раз в разведку ходил. Сколько раз в боях бывал. Завет отца выполнил. Храбро сражался против нацистов.

Курт взволнованно посмотрел на командира. А партизанский начальник, чуть смущенный, с напускной строгостью сказал:

— Ну ладно, давай иди по своим делам. А ты, младший лейтенант, ложился бы спать. Разведчики уже вовсю храпят. Когда дивизия ваша подойдет, тебя разбудят.

…Видно, австриец не одну минуту тряс меня за плечо, пока добудился:

— Камрад, aufstehen, вставать, — смешивал он русские слова с немецкими.

На ходу стряхивая с маскхалата сено, я выбежал в темноту площади. Во всю ее ширину шли части нашей дивизии.

Через несколько минут мы уже двигались через Острыну на запад.

К утру несколько сот фашистов, остатки окруженного в лесу гитлеровского полка, были вынуждены сложить оружие.

…С тех пор прошло более тридцати лет. Но время бессильно изгладить воспоминания о мужественных людях, принесших песню в Острыну, о встрече с Куртом.

Конец фон Траута

Было это жарким полднем в начале июля 1944 года. Только что я отправил на сборный пункт большую группу военнопленных. Раздумывая над тем, как быстрее догнать штаб дивизии, шел по широкой улице небольшой белорусской деревушки.

У маленького домика на окраине увидел несколько солдат из корпусного разведбатальона. Они сидели на большом бревне. Рядом у обочины дороги стояла автомашина. Водителя в кабине не было. Солдаты сказали мне, что он пошел завтракать, скоро придет и отправится в рейс. Оказалось, что машина пойдет в нужном мне направлении. Решил обождать шофера. Присел рядом с солдатами. Завязался разговор. И тут разведчики рассказали мне такую историю.

…За несколько часов до нашего разговора утром того же дня хозяйственная машина корпусного разведбатальона мчалась по узкому проселку между стенами высокой, в человеческий рост, ржи. На прицепе машины была полевая кухня. Повара отстали от батальона. На одном из привалов они задержались с приготовлением обеда. Сейчас торопились догнать своих. На развилке дорог шофер остановил машину. Нужно было свериться с указателями.

Повариха, воспользовавшись остановкой, тоже выбралась из кабины, поднялась на приступок котла, чтобы Проверить, готова ли каша.

С кашей было все в порядке. Закрыв котел, повариха огляделась вокруг и мгновенно соскочила на землю. Подбежала к шоферу и, дернув его за рукав, прошептала:

— Немцы!

— Где?

— Во ржи сидят. Человек двадцать.

«Военный совет» продолжался несколько минут. Шофер, ехавшие в кузове два разведчика, писарь и кладовщик решили атаковать врага.

Взревел мотор. Автомашина, груженная бочками и ящиками с продовольствием, с огромной прокопченной кухней на прицепе врезалась в густую рожь. До места, где укрывались гитлеровцы, было двести метров. И вот пятеро солдат (ведь девушка-повариха тоже носила погоны рядового) с винтовками и автоматами в руках, стреляя на ходу, что есть силы закричали:

— Хенде хох!

Шофер резко развернул машину. Перед гитлеровцами мелькнуло что-то огромное, грохочущее. В ту же минуту наши солдаты подбежали к группе фашистов. Бой не состоялся. В примятой ржи, подняв руки, стояли гитлеровские офицеры.

— Понимаете, товарищ младший лейтенант, — сказал, заканчивая свой рассказ, плечистый разведчик, — когда привезли их сюда в деревню, в разведотдел корпуса, только тут разобрались, что среди пленных офицеров — генерал. Погоны свои он сорвал, «замаскироваться», видно, хотел.

— Генерала в плен взяли? — переспросил я и подумал: «Интересно бы принять участие в допросе. Ведь мне не то что допрашивать, видеть гитлеровских офицеров чином выше капитана еще не доводилось. Ну да ничего не сделаешь. В корпусе свой опытный переводчик есть — Валентин Малахов».

Попрощавшись с разведчиками, я собрался было забраться в кузов автомашины. Шофер уже пришел. Но тут за моей спиной раздался знакомый голос:

— Младший лейтенант Верников, идите сюда! Вы нам нужны!

Это говорил начальник разведотдела корпуса подполковник Рытов. Рядом с ним стоял его заместитель майор Мендражицкий.

Оказалось, что переводчика штаба корпуса лейтенанта Малахова нет, он где-то в части, а нужно было побыстрее допросить того самого генерала, что был утром взят в плен.

Предварительный допрос генерала уже провел командир корпуса. Ему переводил майор Мендражицкий.

— Но, — развел руками Мендражицкий, — для детального допроса моих знаний языка не хватает.

— Так что пойдем, поработаешь, — проговорил Рытов. Тут же, на ходу, майор Мендражицкий сказал мне, что допрашивать будем генерал-лейтенанта фон Траута, командира 78-й штурмовой дивизии. В последние дни он командовал остатками разбитых частей, сведенных в довольно сильную группу. В первых числах июля группа Траута пыталась прорваться на Дзержинск близ Минска, но была разгромлена войсками 49-й армии.

Не знал тогда и не мог сказать мне Мендражицкий о том, что генерал-лейтенант Траут — палач и убийца, что руки его обагрены кровью тысяч ни в чем не повинных советских людей. Это по приказу Траута 25 июня 1944 года был зверски убит солдат-герой Юрий Смирнов.

Тогда мы еще не знали ни об отваге Юрия Смирнова, ни о преступлениях фон Траута. Хотя бы коротко напоминаю читателю о подвиге гвардии рядового Юрия Смирнова. Только после этого можно будет продолжать рассказ о допросе генерала Траута.

…В самом начале летнего наступления советских войск в Белоруссии ожесточенные бои развернулись в районе восточнее Орши. Оборона противника была здесь особенно прочной, глубоко эшелонированной. Укрепления за укреплениями. В районе Орши оборонялись отборные войска противника, Среди них и 78-я штурмовая дивизия, которой командовал генерал-лейтенант фон Траут.

О Гансе Юлиусе Трауте в гитлеровской армии говорили, что он «мастер обороны», «железный генерал». А сам Траут хвастливо заявлял: «Пока я под Оршей — Германия может быть спокойна». В траншеях 78-й штурмовой висели таблички: «Где стоит Траут — русские не пройдут».

Советские воины своими решительными действиями опровергли бахвальство Траута.

В ночь на 25 июня 1944 года двинулся в бой танковый десант, чтобы совершить рейд в глубину обороны врага.

В десанте участвовала и рота, в которой служил Юрий Смирнов. Внезапным ударом танкисты прорвали оборону врага на одном из участков 78-й штурмовой дивизии. Начался смелый рейд в тыл врага.

Во время боя вражеская пуля ранила Юрия Смирнова. Потеряв сознание, он упал с мчавшегося танка. Гитлеровцы схватили раненого солдата. Его немедленно доставили в штаб 78-й дивизии. Длительное время его допрашивали гитлеровские разведчики, командир дивизии фон Траут. Враги тщетно пытались узнать у Смирнова о целях так ошеломившего их танкового десанта.

Воин-комсомолец Юрий Смирнов не отвечал ни на один вопрос гитлеровцев. Тогда по приказу Траута фашисты начали жестоко избивать рядового Смирнова, колоть ножами. Но и подвергнутый таким пыткам, советский солдат не проронил ни слова. Молчание Юрия Смирнова привело озверевших гитлеровцев в бешенство. Они распяли комсомольца на досках в блиндаже.

Жестоко отомстили врагу советские воины за мученическую смерть Юрия Смирнова. Узнав о гибели солдата-героя, однополчане Смирнова дали клятву беспощадно бить ненавистного врага. Слово свое они сдержали с честью. 78-я штурмовая дивизия была наголову разгромлена под Оршей. Из-под Орши на юго-запад бежали жалкие остатки дивизии. Но и они вскоре были уничтожены. Немало гитлеровцев сдалось нам в плен. Оказался в плену и генерал фон Траут… Однако никто из тех, кому предстояло участвовать в тот июльский день в допросе Траута, не знал еще ничего о его злодеяниях.

…Итак, выслушав краткую информацию Мендражицкого, я вслед за ним и Рытовым направился к маленькому домику, стоявшему в глубине двора.

Мы вошли в небольшую светлую комнату. За письменным столом, спиной к окну, сидел начальник штаба нашего корпуса генерал-майор Иконников.

Об Иване Алексеевиче Иконникове я знал, что он в годы гражданской войны сражался против Краснова, Деникина, белополяков, банд Антонова на Тамбовщине. Во время Великой Отечественной войны участвовал в разработке и осуществлении ряда наступательных операций. И. А. Иконникову было поручено допросить Траута. Он пригласил для участия в допросе штабных офицеров, которые разместились на скамьях у стены.

Особняком, чуть в стороне от стола, сидел немецкий генерал. Форма на нем новая, но уже изрядно потрепанная. Как и говорили разведчики — погон нет. Небрит. На мундире не хватает пуговиц. Сапоги в пыли. Массивный, он сидел как-то весь съежившись. Будто пытался занять как можно меньше места на стуле и вообще в комнате.

Допрос начался. Наш генерал ставит самые обыкновенные вопросы, которые задают всем военнопленным. И тут началось то, чего я (да и, наверное, никто из присутствующих) не ожидал.

Траута словно прорвало. На спокойные, почти односложные вопросы он отвечает многословными монологами, пересыпанными цифровыми выкладками. Да, это свидетельствует о хорошей памяти и неплохой осведомленности Траута, много раз обласканного и награжденного Гитлером генерала.

Хорошо понимая, что ни 78-я штурмовая дивизия, ни группировка, которой он несколько дней командовал, — разгромленные и большей частью плененные, — не могут представлять интереса для советского командования, Траут рассказывает о самых последних по времени радиограммах из гитлеровской ставки, о резервах, находящихся на подходе.

Траут волнуется. Он стискивает и разжимает пальцы рук, лежащих на коленях. Глаза беспрестанно бегают от генерала к переводчику и обратно. Взглядом он пытается угадать, правильно ли переведены его показания и какое впечатление они производят.

Генерал Иконников молча слушает, ничем не выдает он своего удивления тем, что пленный выкладывает такие секреты своей армии, о которых у него пока никто не спрашивает.

Ныне, вспоминая этот допрос, пытаюсь понять, почему же такой опасный враг и опытный военачальник, как Траут, оказался весьма словоохотливым?

Ответ может быть один: Траут попросту струсил. Зная о своих преступлениях против советских людей, он решил показаниями сразу же создать о себе выгодное впечатление, облегчить свою участь.

Вполне закономерно, что палач и убийца Траут не мог быть мужественным. Стойким такой человек быть не может. Попал он в трудное положение, и оказалось, что под генеральским мундиром сердце труса, спасающего свою шкуру.

Сама обстановка на советско-германском фронте никак не подкрепляла морально пленного гитлеровского генерала. Попадись он в плен в 1941 году или до битвы на Волге, то, наверное, вел бы себя иначе. Ведь в начале войны бывало, что в плену даже рядовые гитлеровские солдаты вели себя надменно и нахально, чуть ли не «Хайль Гитлер» кричали на допросах.

Но теперь был не июль сорок первого, а июль сорок четвертого. Становой хребет гитлеровской армии был уже сломан. Удары под Москвой, на Волге, под Курском и Ленинградом, а теперь гигантский «котел» в Белоруссии — все это сбило спесь и с рядовых гитлеровских солдат, и с их генералов.

…Наш генерал терпеливо слушает пространные показания фон Траута. На губах Иконникова чуть заметная презрительная усмешка. Офицеры разведотдела едва успевают записывать перевод показаний пленного генерала. А он разошелся. Траут добрался уже до подготовки резервов главным командованием гитлеровского вермахта.

И тут прозвучало резкое, короткое слово генерала Иконникова:

— Довольно!

Да, конечно, все интересующее нас Траут уже рассказал. Остальное он расскажет в штабе армии, куда его отправят.

Траут понял нашего генерала по-своему. Что это, недовольство? Он, может быть, не то говорил или, наверное, лишнее сказал?

Не знаю, быть может, в эту минуту промелькнуло перед мысленным взором фашистского генерала залитое кровью лицо русского солдата Юрия Смирнова и его упорно сжатые губы, так и не проронившие ни слова на допросе. Я не знаю, о чем подумал гитлеровский генерал в эту секунду, но, услышав властное «Довольно!», он вскочил и вытянул руки по швам. И совсем другим тоном, совсем не похожим на тот, каким он за две минуты до того давал показания, проговорил, вернее — прокричал, металлическим голосом (таким он, наверное, на парадах командовал):

— Я — солдат! И, как солдат, я готов был предпочесть плену смерть. Но не успел. Ваши солдаты меня опередили…

Траут осекся, смолк. Он заметил иронические искорки, блеснувшие в глазах у советского генерала, который резким и быстрым движением открыл ящик письменного стола и достал оттуда пистолет, отобранный у фон Траута в момент пленения. Он мертвенно побледнел, вцепился пальцами в стул. Нижняя челюсть отвисла.

Это было омерзительное зрелище — насмерть перепуганный человечишка в гитлеровской генеральской форме. Фон Траут решил, видимо, что пришел его последний час. Наверное, ждал: вот-вот прозвучит выстрел. Или, может быть, поверив в искренность сказанных им же самим слов, советский генерал потребует, чтобы он, Траут, застрелился.

А наш генерал между тем молча вынул из пистолета Траута обойму, до отказа набитую патронами, и сказал, ни тоном, ни словами не скрывая больше своего презрения:

— Переведите пленному, что на самоубийство ему хватило бы и минуты времени. Все патроны на месте, и пистолет в полной исправности. И добавьте, что нам уже подробно доложили, как генерал фон Траут и его офицеры стояли с поднятыми руками перед полевой солдатской кухней.

Спрятав в ящик стола пистолет, начальник штаба корпуса, не глядя больше на землистое лицо фон Траута, вышел из комнаты. У генерала Иконникова не было ни необходимости, ни времени выслушивать Траута. Начальника штаба ждали важные текущие дела. Корпус продолжал стремительное наступление, преследуя врага.

…Слушая перевод последних слов нашего генерала, фон Траут все ниже опускал голову.

Таков был позорный конец военной карьеры командира 78-й гитлеровской штурмовой дивизии.

Простой советский солдат, сын великой нашей Родины, комсомолец-ленинец, гвардии рядовой Юрий Смирнов вышел победителем и из этого, второго, теперь уже невидимого поединка с фашистским генералом фон Траутом.

Западнее Гродно

16 июля 1944 года был освобожден город Гродно. В этих боях участвовала и наша дивизия. Выбитые из города гитлеровцы отошли за Неман. Из-за реки вражеская артиллерия продолжала обстреливать центр и привокзальный район Гродно. Заговорили и наши пушки.

Под непрекращающийся грохот артиллерии части дивизии двигались через город на северо-запад, туда, где через быстрый и широкий Неман саперы уже наводили переправу. Но эта наведенная в шести километрах от города переправа просуществовала всего несколько часов. Гитлеровские самолеты прорвались сквозь заслон огня зениток и, сбросив бомбы, подожгли мост.

Стрелковые полки дивизии успели переправиться на западный берег Немана. Переправилась и оперативная группа штаба дивизии. Больше половины штаба, основная часть автотранспорта, артиллерия и склады боепитания остались на восточном берегу.

И должно же было так случиться, что я и писарь разведотдела Ефим Дзыгун добрались к переправе именно в тот момент, когда она уже горела гигантским костром. Дзыгуна я отправил к оставшейся на восточном берегу части штаба дивизии, а сам решил во что бы то ни стало перебраться на западный берег.

Знал я: к вечеру начнется наступление в сторону уже совсем близкой государственной границы. Раз наступление, то будут и пленные. Пленные там, а переводчик за рекой… Никуда не годится. Надо на западный берег. Но как?

Плавал я вроде бы и неплохо, как-никак вырос на берегах многоводного Южного Буга. Но быстрый незнакомый Неман никак не походил на медлительный Буг. Кроме того, в полевой сумке у меня справочник и словарь, в карманах документы. Поплывешь — вероятно, все замочишь. Конечно, если ничего другого не придумаю, придется вплавь. Но это в самом крайнем случае.

Что же делать?

И тут обратил внимание на бродивших вокруг огромных короткохвостых немецких лошадей, брошенных отступавшими. «Попробую переплыть реку верхом на коне», — решил я.

Но от замысла до его осуществления было еще далеко. Поймать лошадь труда не составляло. Значительно сложнее было взобраться на нее, ибо предстоял первый в моей жизни эксперимент в области верховой езды. Несколько попыток взобраться на коня окончились безуспешно. Тогда мне пришла в голову спасительная мысль. Я подвел лошадь к дереву, сам же взобрался вверх по стволу и уже оттуда — на спину коня.

Но торжествовать победу было еще рано. Едва конь сделал два шага, как над лесом пронеслась тень немецкого самолета и длинная пулеметная очередь прошила передние ноги лошади. Она рухнула, отбросив меня в сторону. Минут через пять, кое-как оправившись после падения, поднялся из густой травы, прихрамывая, побрел к реке. Ушибленная нога ныла. Бок ломило.

Лошадей вокруг было сколько хочешь. Но теперь мне уже на дерево не взобраться. Тем более не перебраться через Неман вплавь. И тут я увидел на берегу человека около невесть где найденной лодчонки. Спустившись с откоса, я попросил его:

— Друг, перевези на ту сторону.

Он, даже не оглянувшись, мрачно произнес:

— А ты смерти не боишься? Лодка эта, как знаешь, называется душегубкой, да еще погляди, что на реке делается.

В самом деле, немецкие самолеты неистовствовали над Неманом. Они бросали в реку бомбы, отчего вздымались огромные пенистые столбы воды. Гитлеровские летчики обстреливали лодки из пулеметов. Я чистосердечно признался, что смерти, конечно, опасаюсь, но на тот берег мне все же нужно и чем скорее, тем лучше.

— Тогда садись, — сказал «хозяин» лодки. Им оказался офицер одной из дивизий кавалерийского корпуса генерала Осликовского. Его полки также частично успели переправиться на западный берег. Обмундирование моего перевозчика было аккуратно свернуто, связано ремнем и уложено в лодку. Сам он был, как говорится, в чем мать родила.

Через несколько минут мы отчалили. Переправа продолжалась около двадцати минут без особых приключений, если не считать того, что летчик с «мессершмитта» безуспешно попытался отправить нас в гости к речному Нептуну.

До берега осталось метра три-четыре, и я, облегченно вздохнув, произнес:

— Ну, теперь порядок.

Едва я успел «изречь» эти слова, как за спиной громыхнул взрыв авиабомбы. Наша душегубка, оправдывая свое название, в ту же минуту перевернулась.

Но теперь она нам уже не нужна. Воды было здесь не больше, чем по пояс. Через несколько минут мы были на берегу. Вскоре я добрался до деревни, на северной окраине которой занимали оборону части нашей дивизии.

…Поздно вечером 16 июля 1944 года дивизия, выполняя приказ командира корпуса, оставив небольшой заслон, бесшумно снялась со своих позиций у реки. Обходя фланг гитлеровцев, наши части двинулись, ломая сопротивление врага, на запад к государственной границе.

Марш, стычки и перестрелки продолжались всю ночь и почти весь следующий день. Постепенно местность, по которой мы двигались, из равнинной стала всхолмленной, потом даже несколько гористой.

Уже темнело, когда дивизия миновала Сопоцкин. Около 19 часов 17 июля полки вступили в небольшую деревушку, расположенную на склонах двух высот, густо поросших лесом. При свете карманных фонариков комдив и штабные офицеры вглядываются в карты. Да, в районе пограничного столба № 40 мы вышли на государственную границу Советского Союза. Торжественная, долгожданная минута. Каждый из нас в ту минуту думал, наверное, об одном: сколько трудного пути пройдено, сколько потерь было на военных дорогах. Думали о том, что наконец-то враг отброшен за рубеж, откуда он начал свое преступное нападение на нашу Родину.

Заработала радиостанция. Донесение о выходе дивизии на госграницу понеслось в штаб корпуса, оттуда — в штаб армии, в штаб фронта, в Москву.

Усталость брала свое. Выставлено боевое охранение, бодрствуют часовые, несмотря на проливной дождь. Все -остальные спят.

На окраине села, на высотке у самого леса, был железобетонный дот, построенный советскими инженерными частями еще в 1940 году. Здесь вместе с Нарыжным мы и провели эту ночь.

Едва поднялось солнце, как мы, установив у одной из амбразур дота стереотрубу, начали осматривать местность. Впереди дота — сплошной массив леса. Позади же можно было хорошо рассмотреть Сопоцкин. С высоты мы видели его розные улицы.

Все с нетерпением ожидали восстановления переправы и подхода подкреплений из-за Немана. Поэтому, увидав, как на широкую улицу Сопоцкина один за другим вползают танки, я радостно воскликнул:

— Товарищ майор, переправа восстановлена, танки на подходе, посмотрите, они уже в Сопоцкине.

Нарыжный приник к окуляру стереотрубы и через несколько секунд, не отрываясь от нее, длинно и замысловато выругавшись, проговорил:

— Да ведь танки-то немецкие! На них кресты!

Танковая колонна, которую я принял за наши подходившие резервы, оказалась гитлеровской.

Откуда же взялись фашистские танки, да ещё в таком количестве? Ведь в течение месяца отступления немецкие войска растеряли в Белоруссии почти всю свою технику.

Пока это было для нас загадкой. А обстановка не оставляла времени на долгие размышления. Части дивизии уже вступили в бой.

Вот подошла штабная трофейная машина «амфибия». Из нее выскочил капитан Харьков и, прихрамывая (это было последствие давнего ранения), направился ко мне. Позади два разведчика вели пленного. Он был захвачен в первом подбитом у Сопоцкина фашистском танке.

— Займись им, — проговорил Харьков, передавая мне документы и автомат пленного, — я скоро подойду.

Вместе с разведчиками капитан поспешил к Нарыжному, находившемуся на НП вместе с комдивом. Я же повел пленного в дот, чтобы там допросить его. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: гитлеровец — танкист из эсэсовской части и принадлежит к свежему подразделению, только что введенному в бой. У отступающих из Белоруссии немцев обмундирование было покрыто грязью и пылью многодневных переходов и ночевок в лесах, кустарниках, хлебах, лица крайне утомленные. Этот же был одет во все новенькое, свежевыбрит. От него резко и неприятно пахло одеколоном.

Мы вошли в дот. Там никого не было. Посадив гитлеровца на скамью неподалеку от двери, я положил автомат на дощатый широкий стол у стены и начал допрос.

Пленный пытался держаться независимо. Из-под насупленных бровей злобно блестели глаза. Да, таких пленных мне еще не приходилось встречать. Этот эсэсовец, по-видимому, не один месяц отсиживался в тылу. Спесь с него еще не была сбита. Он был заносчив и нахален.

Ответ пленного на мой вопрос, откуда взялись у Немана немецкие танковые части, был таков:

— Я ничего не скажу. Немецкие танкисты вам еще покажут. Германия все равно победит.

На другие мои вопросы ответы были в том же роде. Было ясно, что сразу от такого типа нужных сведений не добьешься. Но время было дорого. Необходимо было выяснить, что за части врага появились перед нами. И, оставив на время пленного сидеть на скамье у двери дота, я отвернулся от него и углубился в разбор документов.

Вот солдатское удостоверение. Черным по белому написано — он из танковой дивизии СС «Мертвая голова».

Тоненькая книжка. Разговорник. Совсем новенький. Немецко-румынский. Издан в Бухаресте в 1944 году. А вот клочок газеты. Язык мне незнаком. Сличаю с разговорником. Так оно и есть. Это обрывок румынской газеты. На нем сохранилась дата — 11 июля. Значит, семь дней назад «Мертвая голова» была в Румынии. Это же многое объясняет! Торопливо листаю специальный справочник. По нему можно определить численность любого из соединений фашистской армии.

Пожалуй, с документов и нужно было начать. Картина становилась все яснее. Работа целиком захватила меня. Быстро заношу в тетрадь одну запись за другой.

Внезапно мне показалось, что по столу рядом со мной что-то скользнуло. Позади раздался грохот. Он глухо прокатился под сводами дота. Я резко обернулся. Глазам моим предстала следующая картина.

На полу валялся автомат. Прижавшись к стене, стоял эсэсовец. А перед ним, положив руку на кобуру пистолета, стоял высокого роста подполковник. Я знал только, что он из штаба армии и приехал в дивизию перед переправой через Неман для уточнения вопросов о сборе трофейной техники.

Гитлеровский танкист, потирая правую руку, безвольно опустился на скамью.

Но что же произошло?

Подполковник сказал мне, что ему постоянно приходится иметь дело с трофейной техникой противника. Но до сих пор еще ни разу не доводилось быть свидетелем допроса пленных. И, заметив, что я повел гитлеровца в дот, он последовал за нами. Не желая мне мешать, он остался стоять у входа, слушая наш разговор.

Когда же я углубился в документы, он было собрался уже уйти. Но поведение пленного показалось ему подозрительным. Эсэсовец, заметив, что я не уделяю ему ровным счетом никакого внимания и не слежу за ним, хищно оглянулся. На секунду замер, потом вдруг быстро и бесшумно приподнялся со своего места и, цепко схватив автомат за приклад, слегка приподнял его и потянул к себе.

Но он не знал, что пара глаз внимательно следит за ним. В ту же секунду, когда фашист схватил автомат, подполковник бросился наперерез гитлеровцу и сильным ударом кулака выбил у него оружие.

План эсэсовца, заключавшийся в том, чтобы, овладев автоматом, разделаться со мной и исчезнуть в густом лесу, примыкавшем к блиндажу, сорвался. Неудачная попытка бегства полностью вышибла пленного из его прежнего состояния. Куда и заносчивость девалась! В испуге он опасливо косился на вошедшего Харькова и был теперь готов отвечать на любые вопросы.

Да, он из танковой дивизии «Мертвая голова». Да, они выехали из Румынии 11 июля и трое суток мчались почти без остановок с юга на север многие сотни километров.

— Боевая задача?

— Нам приказано уничтожить переправившиеся на западный берег Немана советские части, занять оборону, не допускать дальнейшего продвижения русских к границам Восточной Пруссии. Кроме того, мы должны были установить связь с отступающими немецкими частями.

Пленный показал также, что вслед за «Мертвой головой» ожидается прибытие еще нескольких танковых дивизий.

Из допроса узнаю биографию эсэсовца-танкиста (его звали Винклер). Отец — мелкий служащий. Воспитание сына началось в организации гитлеровской молодежи. С детства уже был отравлен ядом нацизма. Потом вступил в гитлеровскую партию. Долгое время работал на заводе, специалист — токарь высокой квалификации. Куда идут снаряды — продукция завода, не интересовался. Считал, что деньги не пахнут. А платили хорошо. Задумываться же над тем, что происходит в Германии, во всем мире, — не его дело. Для этого есть фюрер.

Потом война. Легкие победы. На востоке еще не был. Вот откуда и спесь. Небитый еще.

Документы и показания пленного прояснили обстоятельства появления танкистов у Немана. Харьков поспешил к комдиву с докладом.

Тем временем бой разгорался все сильнее. Наша дивизия удерживала свои позиции. Но фашистам удалось вклиниться в боевые порядки одной из наших дивизий. Она отошла на восточный берег Немана.

Начертание линии фронта на этом участке было причудливым и выглядело примерно так. На восточном берегу реки наши части. На западном, на значительном протяжении, фашистские танкисты. А еще в нескольких километрах к западу, развернувшись фронтом на восток, наша дивизия, неполного состава, без автотранспорта, без запаса снарядов, вела ожесточенное сражение с танками и мотопехотой противника. Еще западнее, в нашем тылу, находились разрозненные отряды отступавших из Белоруссии фашистских войск, с которыми и стремились установить контакт ударившие нам во фланг гитлеровские танкисты.

В разгар сражения за Неманом, в самый трудный момент боев сквозь заслон вражеских танков к нам прорвался артполк и противотанковый истребительный дивизион. Артиллеристы переправились через реку много севернее Гродно и во главе с замкомдивом С. Г. Газизовым пробились на выручку стрелковым частям дивизии.

Беспримерное мужество показывали в бою наши истребители танков. Немало гитлеровских машин пылало на дорогах и полях, но фашисты продолжали остервенело рваться вперед. Ведь пока в их тылу продолжали оставаться советские части, враг не мог считать свою задачу по очистке западного берега Немана выполненной.

К утру комдив полковник Щенников перенес свой наблюдательный пункт на развилку дорог, в нескольких километрах восточнее города Липска. Здесь же, по соседству, на небольшом хуторе разместилась оперативная группа штаба.

Положение с каждым часом осложнялось. Передний край обороны дивизии проходил в одном километре от хутора. Землю то и дело сотрясали разрывы фашистских снарядов.

У всех штабных офицеров отобрали патроны, оставив им по одной обойме. Пехоте не хватало боеприпасов для отражения атак фашистских автоматчиков.

Командиру дивизии пришлось маневрировать теми небольшими силами, что были в его распоряжении. Едва начиналась атака противника, части дивизии сосредоточивались на угрожаемом участке, отражали натиск врага. На второстепенных направлениях оставляли одну-две роты. Небольшие размеры участка обороны дивизии давали возможность быстро перебрасывать подразделения.

Главной силой нашей обороны была артиллерия. Ею командовал ветеран дивизии, опытный, бывалый командир полковник Иван Дмитриевич Жилин.

Экономя снаряды, артиллеристы, чтобы бить наверняка, подпускали танки поближе к своим огневым позициям и прямой наводкой поджигали одну за другой машины врага.

На третий день боев за Неманом на дороге, ведущей на Липск, было подбито десять из тридцати атаковавших наши позиции танков. Остальные повернули обратно. Экипажи двух танков были захвачены в плен.

У этих пленных танкистов вид был совсем уже не такой, как поначалу у эсэсовца Винклера. Уныло говорили они на допросах: «Нас уверяли офицеры: «Русские выдохлись, одним ударом мы их сбросим в Неман, снова захватим Гродно».

Один из пленных, командир танка Шпеер, сказал на допросе:

— На то, чтобы очистить от советских войск западный берег Немана, нам дали одни сутки. Уже три дня прошло, но задачи своей мы не выполнили. А танков десятка три, не меньше, потеряли.

На вопрос, как они оценивают численность советских войск, с которыми сражаются, гитлеровцы говорили, как правило, что все у них считают: у русских здесь не меньше двух-трех дивизий.

Вот как, значит, быстрый маневр частей нашей одной дивизии вводил противника в заблуждение.

Судьба нашей дивизии и кавалерийского корпуса, который сражался западнее, в Августовских лесах, волновала командование фронта. На второй день боев за Неманом среди бела дня над немецкими позициями появились густые облачка зенитных разрывов. Но не было видно наших самолетов, не слышно было и шума моторов.

И вдруг над самыми нашими головами, над дорогой скользнула небольшая крылатая тень. Маленький самолетик, всеми фронтовиками уважаемый У-2 — «кукурузник», — приземлился на поле у самого шоссе. Из него выбрался летчик-майор. Это был офицер из штаба фронта. Он имел поручение выяснить обстановку за Неманом. Обратно майору улететь не удалось. Самолет получил серьезное повреждение от разрыва зенитного снаряда. Но уже само появление летчика подняло боевой дух у солдат и офицеров.

— Фронт помнит, заботится о нас!

Прилет самолета из-за Немана имел еще одно последствие. Но об этом я узнал ночью при несколько необычных обстоятельствах.

Отдежурив на НП до полуночи, я пошел в домик на хуторе. Здесь были двухэтажные нары, оставшиеся после немцев. Нижний ярус был занят, и я забрался наверх.

Проснулся от резкого удара по голове. Не успел сообразить, в чем дело, как удар чем-то тяжелым повторился. Еще и еще раз меня било по лицу. Окончательно проснувшись, соскочил с нар на пол.

Глухие взрывы потрясали дом. В колеблющемся свете трофейной коптилки увидел дранку, одним концом оторвавшуюся от потолка. Ее облеплял солидный кусок штукатурки. Это она «гвоздила» меня по голове при каждом взрыве.

Потирая ушибленные места, выскочил во двор и увидел в темном небе гирлянды «фонарей». Было светло как днем. Хоть книгу читай!

Над немецкими позициями, а они были совсем рядом, то и дело вздымались языки пламени. Это бомбили врага советские ночные бомбардировщики. Наш утренний гость майор-летчик вызвал и навел на вражеские позиции женский авиационный полк У-2. Бесстрашные летчицы, невзирая на сильный зенитный огонь, проносились буквально над самой землей и сбрасывали бомбы на танки эсэсовцев. В течение часа ожесточенно бомбили летчицы позиции гитлеровцев. И еще долго после того, как они улетели на восток, бились в темноте языки пламени. Горела техника врага, рвались боеприпасы.

…Начался четвертый день боев. Солнце по-прежнему жарко опаляло равнину за Неманом, где неумолчно гремела орудийная канонада и треск автоматных и пулеметных очередей заглушался разрывами авиабомб.

Ночной массированный налет советской авиации нанес танковым частям противника значительный урон. Утром, наблюдая с НП, мы насчитали десятки сгоревших и еще дымившихся танков врага. Но эсэсовцы с остервенением обреченных продолжали рваться вперед. Их положение теперь значительно осложнилось. Нашим войскам под огнем удалось снова навести мост через Неман. К нам на помощь начали переправляться свежие части.

Именно поэтому гитлеровцы стремились как можно скорее разбить наши части в своем тылу, чтобы бросить все силы для отражения усиливающихся с каждым часом атак с фронта.

Бой шел почти рядом с наблюдательным пунктом. Отсюда, с НП, располагавшегося на гребне небольшой высоты, были хорошо видны фашистские танки и мотопехота, которые в течение нескольких часов волна за волной атаковывали наши позиции.

Командир дивизиона противотанковых орудий майор Положий доложил командующему артиллерией дивизии полковнику Жилину, что снарядов при самом экономном расходовании осталось на несколько часов боя.

В этот момент меня вызвал начальник штаба дивизии полковник Кизимиров. Он стоял возле машины с радиостанцией, замаскированной у маленького домика рядом с шоссе, на которое и старались прорваться немецкие танки.

— Послушай-ка, — сказал он мне, — что немцы говорят. Пытался я связаться по радио со штабом корпуса, но фрицы так кричать стали, что работать совсем нельзя.

Внутри радиостанции было уютно, чисто. Даже не похоже, что в одном километре отсюда идет смертельный бой. Девушка-радистка подала мне наушники. Начала тихонько вращать ручку настройки приемника.

Помехи… помехи… помехи… И вдруг сквозь треск в наушники ворвался резкий голос, что-то раздраженно кричавший по-немецки.

Сначала трудно было что-либо понять, так как немец захлебывался от злости. Наконец разобрал. Ах, вот оно что! Немецкий танкист кричал:

— Schweinerei! Wo ist Bensin? Wo ist Munition? Unsere reichen nur für eine Stunde aus! (Свинство! Где бензин? Где боеприпасы? Наших хватит всего на один час!)

Может быть, это частный случай? Но нет. Такой же истошный вопль о бензине и снарядах несся в эфир и из других танков. Стремглав помчался я догонять ушедшего начальника штаба.

— У немцев снаряды и горючее на исходе. Хватит на один час, не больше.

Теперь мы оба — полковник впереди, а я за ним — побежали на НП. Выслушав доклад начальника штаба, полковник Щенников приказал немедленно сообщить о перехвате радиоразговора немцев ведущим ожесточенный бой с противником частям нашей дивизии, а также в штаб корпуса. Быть может, наше сообщение вместе с разведданными из других дивизий в чем-то помогло при подготовке командованием 50-й армии сильного контрудара по врагу. Удар этот был нанесен одновременно как наступавшими от переправы, так и находившимися на плацдарме за Неманом советскими войсками. Над немецкими позициями с двух сторон поднялась черная стена разрывов. В этот день — 22 июля 1944 года — советские войска атаковали противника на всем участке. Гитлеровские танкисты попали между молотом и наковальней. В панике, бросая танки, оставшиеся без горючего и снарядов, эсэсовцы бежали на юго-запад. Наша дивизия снова развернулась фронтом на запад.

Так безуспешно окончилась попытка гитлеровцев остановить продвижение наших войск западнее Гродно.

Наше наступление продолжалось.

Смекалка помогла

Осенью 1944 года перед фронтом нашей дивизии немецко-фашистские части стояли за Августовским каналом и озером Сайно. Противник закрепился на западном берегу канала и на северном побережье озера, а также на узком трехкилометровом перешейке между озерами Сайно и Нецко.

К северу от нас события стали развертываться стремительно. Третий Белорусский и Первый Прибалтийский фронты взломали оборону гитлеровцев и быстро продвинулись вперед. Бои шли уже в Восточной Пруссии. На нашем же болотисто-лесистом и озерном участке было пока что сравнительно тихо.

…В один из дней, а точнее говоря — 23 октября, в моей землянке зазвонил телефон. Работник политотдела капитан Лукьянец передал мне, что предстоит выезд на самый отдаленный участок правого фланга дивизии. Там находился 1-й батальон стрелкового полка. Он был единственным в дивизии, занимавшим оборону на перешейке между озерами Сайно и Нецко. Цель нашей поездки — провести через звуковую установку передачу для немецких солдат.

От штаба дивизии, расположенного в лесу, в центре обороны, до правого фланга было более 15 километров. Мы выехали около четырех часов дня. Несмотря на неудобства, которые причиняла трудная и тряская дорога, нельзя было не любоваться красотой безбрежного Августовского леса. К самой дороге подступали могучие хвойные деревья. Смолистый запах как бы наполнял все вокруг… Стояла поздняя осень, а было совсем тепло. Безветрие. Не колыхнется ветвь, не шелохнется трава. Неяркое солнце скупо пробивается сквозь кроны высоких деревьев. Неумолчно скрипит песок под колесами медленно двигающейся повозки. Совсем бы мирной была эта картина, но временами то тут, то там в тишину врезаются пулеметные очереди, разрывы мин и снарядов. Слева от нас, невидимая за деревьями, лежит широкая гладь озера Сайно. А за ним — гитлеровцы.

Уже смеркалось, когда мы со своей «звуковкой» (так сокращенно именовали звуковую установку) добрались к месту назначения. Командир 1-го батальона капитан Гомолко встретил нас у самой дороги. Он был взволнован.

— Давайте скорее устанавливайте свою аппаратуру. Вы сегодня можете нам очень помочь.

— Чем? — спросил я.

— Об этом потом, — сказал Гомолко, — а сейчас за дело.

Мы начали быстро вести подготовку к передаче. Комбат активно помогал. По его приказанию несколько солдат вместе с нашим радистом пробрались на нейтральную полосу и установили громкоговоритель неподалеку от немецкой траншеи.

Все готово. Аппаратура включена. Я произнес первые слова:

— Achtung! Achtung! Deutsche Soldaten und Offiziere! (Внимание! Внимание! Немецкие солдаты и офицеры!)

Сделал паузу и прислушался. Слышимость была прекрасной. Глухое эхо вечернего леса громко повторяло: «ziere… ziere».

Склонившись над микрофоном, я продолжал чтение текста листовки. Незаметно пролетели 15 минут. Передача окончена.

Радист начал проигрывать пластинки. А я отошел в сторонку, удивленно поглядывая на вражеские траншеи. Там почему-то было тихо. Никто не стрелял. Рядом со мной послышался в темноте знакомый голос комбата.

— Закончили? Вот и отлично.

— Что отлично? — переспросил я. — Оглохли немцы, что ли? Почему не стреляют? Не слышали передачи?

— В том-то и дело, что слушать, наверное, некому.

В словах комбата прозвучала озабоченность, Он продолжал:

— Около часа тому назад наблюдатели стали докладывать, что огонь со стороны противника резко уменьшился. Я вначале подумал, что это случайность, но все же решил: когда совсем стемнеет, прощупать оборону фашистов разведкой. А тут мне сообщили, что вы приезжаете. Зная обычай гитлеровцев, подумал, что радиопередача будет хорошей проверкой: ведь после нее они непременно должны ударить в полную силу, если не от злости, так по приказу офицеров. А теперь сами видите. Ничего. Молчание. Думаю, что это неспроста: уходят гитлеровцы.

— Как? — удивился я.

— Боятся выхода наших частей с севера в свой тыл, вот, по-видимому, и отходят, — высказал свои соображения комбат и закончил: — Идемте быстрее докладывать.

Через несколько минут мы были в блиндаже комбата, озаренном ярким светом аккумуляторной лампы. Комбат позвонил командиру полка Федотову. Доложил. Затем я позвонил Нарыжному. Он сказал мне, что сейчас же доложит комдиву.

Через несколько минут зазвонил телефон. Подполковник Федотов передал комбату приказ комдива: скрытно проделать проходы в минных полях и, как только они будут готовы, атаковать врага. Комполка сообщил, что выезжает в батальон Гомолко.

Через час (я еще не уехал из батальона) артиллерия, приданная полку Федотова, совершила сильный огневой налет на первую траншею врага, а затем — на его ближние тылы. Как выяснилось позднее, разрывы снарядов накрыли колонны подразделений противника, готовившиеся совершить форсированный марш, чтобы занять позиции перед Августовом.

Огневой налет вызвал замешательство у гитлеровцев. А тут еще на дорогу выбежала группа немецких солдат из оставленного в траншее прикрытия.

— Русские, русские! — в страхе вопили они.

Следуя буквально по пятам отошедшего прикрытия гитлеровцев, поливая их огнем, забрасывая гранатами, в колонны врезались наши автоматчики. У врага началась паника.

Получив первые донесения об успехе капитана Гомолко, подполковник Федотов снял с участков обороны вдоль канала и озера Сайно остальные батальоны полка и ввел их в прорыв. Вступили в бой и другие полки дивизии.

На западной окраине Августова гитлеровцы пытались было задержаться, но под ударами наших частей снова отступили. К утру 24 октября город Августов был освобожден.

На следующий день после взятия Августова оперативная группа штаба дивизии была в городе. Неподалеку, на окраинах, еще шел ожесточенный бой с контратакующим противником.

Оперативная группа только успела разместиться в двухэтажном здании в центре города, как с передовой доставили немецкого солдата, взятого в плен во время отражения контратаки.

Нарыжный был с комдивом на НП. Допрашивать пленного мне пришлось самостоятельно. После того как в боях у озера Сайно был ранен капитан Борис Владимирович Харьков, я исполнял обязанности помощника начальника разведотдела штаба дивизии.

Пленный был артиллеристом. Это удивило меня. Первое, что я спросил, было: как он, артиллерист, попал в цепи контратакующей пехоты? Не был ли он артиллерийским разведчиком?

— Нет, — ответил пленный, — впрочем, со вчерашнего дня наш дивизион весь стал пехотным. — И пленный рассказал вот о чем.

Когда немецкая пехота панически побежала под ударами советских частей, то гитлеровцы, не надеясь только на свои ноги, захватили у своих же артиллеристов машины и тягачи и на них начали драпать к Августову, а потом и из Августова. Бензина не хватило. Поэтому брошенными оказались не только орудия, но и тягачи, и автомашины. А артиллеристов сделали пехотинцами и бросили в контратаку. «Возьмете Августов — искупите свою вину», — так им сказали офицеры.

Чтобы оправдать себя, пехотные и артиллерийские офицеры противника пошли даже на обман — они доложили, что их атаковали танки. Кстати, впоследствии в захваченных нами гитлеровских документах мы видели донесения, в которых черным по белому сказано о сильном танковом ударе русских на Августов. А ведь нашей дивизии ни одного танка придано не было. Может быть, гитлеровцам со страху и вправду танки почудились?

Вот у противника танки действительно появились. По показаниям пленного, их контратаку поддерживали десять танков. В резерве — примерно вдвое больше. Он видел танки в роще за передним краем.

Пленного приказал отправить в штаб корпуса. Сам поспешил на коммутатор. Позвонил Нарыжному, доложил о танковом резерве противника.

После того как начались ожесточенные контратаки гитлеровцев, командир корпуса Герой Советского Союза H. H. Мультан придал нашей дивизии много артиллерии и минометов. Для руководства операцией по отражению вражеских контратак в Августов был направлен генерал-майор Н. К. Масленников. И все же, несмотря на большую помощь, трудно пришлось 25 и 26 октября нашим пехотинцам. Но при поддержке артиллерии — истребителей танков — все контратаки врага были отбиты. Наша дивизия крепко удерживала город.

Спасибо друзьям-полякам

Днем 24 октября 1944 года, когда бой за город Августов был в самом разгаре и наши солдаты успешно отражали контратаки противника, пытавшегося вернуть утраченные позиции, дивизионный инженер-подполковник Михайлов доложил комдиву, что мост через озеро Сайно наведен, можно начинать переправу подкреплений.

Солдаты готовых к переправе подразделений видели, как из-за высоких, подступивших к самому берегу сосен выскочил на песчаную дорогу юркий «виллис» командира дивизии. Автомашина вкатилась на мост и, глухо прогрохотав по его дощатому настилу, легко взобралась на обрывистый противоположный берег и снова исчезла за деревьями.

Машина нашего нового комдива полковника Смирнова мчалась по шоссе на запад, к Августову. Невдалеке от города, справа, промелькнул невысокий вокзал. Прочитав написанный на стене станционного здания гитлеровский лозунг: «Räder rollen für den Krieg» (Колеса вертятся для войны), Смирнов усмехнулся:

— Да, колеса вертятся. Но не в ту сторону, куда фашистам хочется.

Не отрываясь от баранки, шофер комдива мотнул головой в сторону обочины.

— У них много колес совсем уже не вертится.

И в самом деле: обочины дороги и кюветы были забиты автомашинами и орудиями, в панике брошенными гитлеровцами.

Вот и Августов. Машина полковника без остановки пересекла город с востока на запад. Разрушенных зданий почти не было видно. Из донесения, полученного по радио от командира батальона, овладевшего Августовом, комдив уже знал, что фашистские факельщики и подрывники не успели завершить своего черного дела. Внезапная атака наших бойцов предотвратила поджоги и взрывы, которые готовились гитлеровцами и должны были превратить город в груду развалин.

Комдив спешил на свой новый наблюдательный пункт. Автомобиль миновал одноэтажные домики западной окраины. Теперь водитель вел машину на предельной скорости: то слева, то справа от шоссе стеной вставали разрывы вражеских снарядов. Противник интенсивно обстреливал дороги, по которым из города подходило наше пополнение.

Из окопчика у обочины встал боец-регулировщик. Он указал объезд. Еще несколько минут по тряской проселочной дороге — и автомобиль остановился у высотки. Здесь завершалось оборудование НП.

В небольшой траншее на вершине высотки полковника Смирнова встретил майор Нарыжный. Доложив сведения о противнике, майор затем сообщил:

— В городе не обнаружено ни одного местного жителя, ни одного поляка. Не знаю, что с ними гитлеровцы сделали.

Полковник нахмурился.

— Город мы спасли от разрушения, — сказал он, — теперь нужно выяснить, что случилось с людьми.

Комдив приник к стереотрубе и начал внимательно разглядывать позиции немцев. До них было километра два. Фашисты не пожелали занимать оборону в низине у города и отошли на дальние высотки. Так между нашими позициями и обороной врага оказалась нейтральная полоса значительной ширины, местами достигавшая полутора-двух километров.

Полковник долго не отрывался от окуляров. Внезапно он позвал:

— Майор Нарыжный, взгляните.

Нарыжный занял место у стереотрубы.

— Куда это они, по-вашему, стреляют? — спросил полковник Смирнов.

Нарыжный увидел разрыв вражеского снаряда на нейтральной полосе. Вначале можно было думать, что это случайный недолет. Но вот еще один разрыв, третий, четвертый… Огонь врага был прицельным.

Нарыжный в недоумении покачал головой:

— Что за чертовщина. Наших солдат впереди нет.

— Мне тоже это неясно, — сказал полковник. — Но проверить надо. Уже темнеет. Дайте приказание дивизионным и полковым разведчикам просмотреть всю нейтральную полосу.

Полковник вскоре уехал в город на КП. А едва сгустились сумерки, несколько разведгрупп ушло в поиск.

Уже через час Нарыжный смог доложить комдиву первые результаты. Оказалось, что несколько дней назад фашисты насильно мобилизовали работоспособных мужчин на постройку оборонительных сооружений, а всех остальных — женщин, детей, стариков — выселили из Августова. Не желая далеко уходить от родного города, жители укрылись в наскоро отрытых землянках в широкой лощине западнее Августова. Теперь они очутились в ужасном положении — перед гитлеровскими траншеями. Нацисты, вымещая злобу за потерю города на ни в чем не повинных мирных жителях, жестоко обстреливали землянки поляков, буквально не давали им поднять головы.

По своей инициативе, воплотившейся затем в приказ командира, солдаты наших, как их с ласковой шуткой называли, «спасательных команд», ежеминутно рискуя собственной жизнью, ночами, под непрерывным огнем врага выводили с нейтральной полосы десятки польских семей со всем их нехитрым скарбом и даже коровами.

…В непроглядной осенней тьме, прорезаемой лишь мертвенным светом ракет и очередями трассирующих пуль, вдруг слышалось мычание, и из мрака над нашей траншеей показывалась коровья морда. Вслед за этой единственной кормилицей, для которой поляки в нейтральной полосе даже откапывали специальные укрытия, шла вся семья. Позади, прикрывая людей, спасенных от верной смерти, двигались наши разведчики.

Так после взятия нами Августова семья за семьей выходили поляки на свою освобожденную от врага землю. Они со слезами на глазах обнимали и целовали наших солдат. Разведчики, закаленные в боях люди, привыкшие бесстрашно смотреть в глаза смерти, лишь смущенно улыбались, пораженные этими бурными изъявлениями благодарности. Поляки еще и еще раз на прощание крепко жали руки советским воинам и уходили через все еще прифронтовой Августов в тыл, где им не грозили ни гитлеровцы, ни их снаряды. Там им были обеспечены заботливый уход и долгожданный отдых после страшных лет, проведенных в фашистском рабстве.

Прошло несколько дней после освобождения Августова, и Никита Яковлевич Нарыжный смог доложить командиру дивизии, что разведчики проверили метр за метром всю нейтральную полосу до самых позиций врага. Поляков там больше не было, их всех вывели через наш передний край в тыл. Однако оказалось, что история, связанная со спасением поляков, имеет свое продолжение. Но об этом мы узнали несколько позже.

* * *

…Шел ноябрь. Канун великого Октябрьского праздника. Эти ноябрьские дни были для разведчиков дивизии весьма и весьма трудными. Они никак не могли взять пленного.

Страшась нашего нового наступления на расположенную теперь всего в нескольких десятках километров Восточную Пруссию, гитлеровцы опутали всю местность, прилегающую к их переднему краю, колючей проволокой, начинили землю минами. Выдвинутые вперед сильные боевые охранения гитлеровцы также оцепили проволочными заграждениями, соорудили минные поля.

Мы теряли разведчика за разведчиком, но никаких результатов не достигали. В общем, дела были неважными, особенно если учесть, что данные, полученные в результате наблюдения, и некоторые другие косвенные признаки говорили, что противник значительно усиливает свои части. Узнать все точно можно было только заполучив «языка».

Стояло раннее утро. Настроение в маленьком домике, который занимал на восточной окраине Августова разведотдел, было скверным. Оно передалось всем: и майору Нарыжному, и мне, и нашему писарю солдату Ефиму Дзыгуну. Было от чего приуныть. Разведчики только что вернулись из очередного неудачного поиска.

Нарыжный, склонясь над картой, зло лохматил свою непокорную шевелюру. Он подготавливал новый вариант поиска с целью захвата контрольного пленного. Вдруг зазвонил телефон. Голос в телефонной трубке был знакомый, бархатистый — говорил начальник оперативного отдела штаба дивизии майор Немчак.

— Давайте к нам. Есть дело по вашей части.

На ходу надевая шинели, мы помчались в центр города, где в большом здании помещался КП дивизии. В комнате Немчака увидели человека в штатском, устало сидевшего на стуле. Руки его опустились чуть ли не до пола. Голова поникла. Казалось, он дремал. Но при нашем появлении открыл глаза и слабо улыбнулся.

Немчак сообщил нам, что этот человек — поляк. Он сегодня на рассвете подполз к нашему переднему краю на правом фланге дивизии, упиравшемся в озеро Нецко. Услышав возгласы: «Товарищи, я поляк!», наши солдаты провели его в траншею.

Возраст сидевшего перед нами было трудно определить. Его изможденное лицо густо заросло. Одет в черный изодранный пиджак и такие же рваные серого цвета брюки. Поляк ломано, но довольно понятно говорил по-русски.

История его была такова. Когда гитлеровцы угоняли из города всех мужчин, он сумел воспользоваться темнотой и бежал из колонны. Спрятался в разрушенной снарядом землянке неподалеку от озера Нецко.

В панике, начавшейся в связи с нашим наступлением на Августов, его попросту не заметили. Но оказалось, что выбраться из укрытия было еще труднее, чем убежать от конвоиров. Землянка, в которой скрывался поляк, оказалась как раз между блиндажом боевого охранения гитлеровцев и их передним краем. Вдобавок от остального пространства нейтральной полосы беглеца отрезала заминированная с обеих сторон тропинка, по которой охранение сообщалось со своим передним краем. С другой стороны был берег озера Нецко, также заминированный гитлеровцами.

Спасительная землянка обернулась ловушкой. В ней беглец прожил между жизнью и смертью около десяти дней. Еды, захваченной из дому и найденной в землянке, хватило при самом экономном расходовании только на неделю. Благо пошли дожди, и воды в землянке было даже в излишке.

Но долго продолжаться так не могло. И это, конечно, понимал поляк. Поэтому он начал более внимательно наблюдать за гитлеровцами. В конце концов он обнаружил то, что искал. Оказалось, что сквозь оборону гитлеровцев есть возможность пробраться. Ею — этой возможностью — он и воспользовался минувшей ночью.

Беседа с поляком подтвердила, что потрепанные за время нашего наступления вражеские части отведены гитлеровцами в тыл, а здесь обороняются новые. Но подробнее о противнике наш собеседник ничего рассказать не мог. Было видно, что он этим огорчен. К сожалению, наш собеседник совершенно не умел обращаться с картой и не мог указать место своего перехода через позиции врага.

Беседа иссякла. Мы молчали. Молчал и поляк.

Вдруг он поднял голову, в упор посмотрел на Нарыжного и решительно проговорил:

— Товарищи, я вам хочу показать место перехода. Разрешите, я вас туда проведу.

Но мы не могли согласиться с предложением этого человека, хотя и сделано оно было от всего сердца. Ведь он едва держался на ногах!

Однако поляк, высказав свою просьбу, был уже безраздельно увлечен открывшейся возможностью. Он стал неотступно просить, даже требовать, чтобы ему разрешили показать место перехода. Видно было, что в этом человеке неуемный заряд ненависти к тем, кто разорил его страну и кому он теперь в силах отомстить, оказывая помощь советским войскам. Это была сейчас его единственная возможность сразиться с врагом, и он ни за что не хотел ее упустить.

Мы просили его отдохнуть хотя бы несколько дней. На это поляк вполне резонно ответил, что за несколько дней все может измениться и его сведения не будут иметь никакой цены. В конце концов было решено, что мы пойдем сегодня ночью.

Кое-кому, может, покажется странным, что разведчики так сразу поверили человеку, пришедшему с той стороны. Но нельзя не верить этому изможденному человеку, трогательно просившему:

— Ну, товарищи, нельзя же ждать целую неделю…

…Вечером этого же дня мы подходили к дому, где размещалась разведрота. Нашего утреннего собеседника мы едва узнали. Он был свежевыбрит, собран, подтянут. Можно было безошибочно определить и возраст: парню было от силы 20–22 года.

Разведчики ужинали перед трудной дорогой. Поляк бодро хлебал густой гороховый суп-концентрат из одного котелка с разведчиком казахом Жангалием Кужановым. Когда они доели, сидевший рядом сибиряк Воробьев, ловкий худощавый солдат с веснушчатым лицом, придвинул к поляку свой котелок:

— Давай, друг, приобщайся.

Поляк прижал руку к сердцу: спасибо, мол, но он больше не может.

Майор не стал докучать поляку лишними разговорами. План операции в деталях был разработан еще днем.

Вот Нарыжный посмотрел на часы. «Пора», — сказал он негромко. Через несколько минут мы тронулись в путь.

…С особенной отчетливостью запомнился мне этот поздний вечер. Сырой холодный ветер, казалось, пронизывал тело насквозь. Мы шли по центру Августова, пересекая его с юга на север. Странное (и скажу — страшное) зрелище представлял собой этот город без жителей. Гулко звучали наши шаги по мертвым, освещенным луной улицам. Редкие сгоревшие и разрушенные артобстрелом дома перемежались со многими кварталами целых зданий. Но нигде не видно было ни одного живого существа. Даже нас, привыкших за войну к разрушениям и смерти, эта картина угнетала.

Сбоку я посмотрел на шагавшего рядом поляка. Его лицо было сосредоточенным и печальным. Он упрямо смотрел прямо перед собой. О чем думал он в эти минуты? О том, во что превратили фашисты такой красивый, аккуратный городок у озер, его родной Августов? Или, может быть, о том, где его семья? Но скорее всего он думал о предстоящем деле, первом в его жизни настоящем боевом деле.

Грустные и притихшие улицы Августова закончились. Мягкая песчаная полевая дорога вилась между сосен. Справа слышались равномерные глухие всплески. Это шумели волны. Мы приближались к берегу озера Нецко. Через несколько минут показались позиции дивизионной артиллерии. Батарейцы знали о предстоящей разведке. В случае необходимости они должны прикрыть разведчиков огнем. Артиллеристы жмут руки разведчикам. Желают счастливого пути. Вот и полковые «сорокапятки». Навстречу нам отделились от опушки только что соскользнувшие с деревьев разведчики-наблюдатели. Это был передний край. Наша траншея в нескольких метрах впереди леса. Она одним концом упиралась в озеро.

Зашуршала, осыпаясь, земля. В траншею один за другим спрыгнули саперы.

— Проход готов, — коротко доложил Нарыжному старший.

Разведчики сидели на дне траншеи и торопливо в последний раз перед поиском затягивались самокрутками.

— Пошли, — негромко, но внятно проговорил майор, дождавшись, пока луна не спряталась за тучи. И, ловко вспрыгнув на бруствер, подал поляку руку.

Мы были уже на нейтральной полосе, в «нейтралке», как сокращенно называли ее фронтовики. Странное чувство испытываешь здесь. Впереди уже нет «своей» земли.

Свое здесь только плечо товарища. Мы шли пригнувшись, почти в след друг другу, по узкой обрывистой тропинке, тянувшейся возле самого берега озера. Казалось невероятным, как наш проводник в абсолютной темноте может так быстро и безошибочно ориентироваться на местности. Конечно, ведь это была его земля. Здесь он вырос, здесь ему знакома и близка каждая тропка.

До немецкого боевого охранения было, по нашим расчетам, совсем близко, когда случилось непредвиденное. Нет, немцы нас не заметили. Иначе бы нам, конечно, несдобровать. Вся местность перед своими позициями была у гитлеровцев пристреляна. Просто они, как обычно, пустили несколько мин наугад. И осколком одной из них ранило нашего проводника в кисть левой руки. Воробьев быстро и ловко наложил ему повязку. Мы не услышали ни единого стона. Майор чуть слышным шепотом предложил поляку вернуться. Ответом было короткое «Нет!». Поляк выразительно прижал руку майора к своей ноге, как бы давая понять: ноги в порядке, дойду.

Теперь мы были недалеко от проволочного заграждения, возле боевого охранения противника. Выглянула луна, заставив нас надолго прижаться к холодной, но спасительной земле. Наконец она уплыла за тучи. Стало совсем темно. Старший группы захвата лейтенант Виноградов сжал кисть здоровой руки поляка. Это был сигнал «вперед», Разведгруппа скользнула к берегу. Разведчики словно растаяли в темноте.

Следует сказать несколько слов и о том, как был организован этот поиск. Разведгруппа в этот раз была разделена на три группы. Две группы — захвата и ближнего обеспечения — ушли в тыл гитлеровского боевого охранения. Третья группа, самая большая, осталась перед проволочным заграждением. Ее задачей было обеспечить отход разведчиков. Эту группу возглавлял командир разведроты старший лейтенант Калямин. Здесь же находился и начальник разведки дивизии Нарыжный, руководивший поиском.

Сигнализация для нашей артиллерии — ракетами. Майору была дана телефонная связь с переднего края.

И вот через несколько минут после ухода группы Виноградова к майору подполз один из двух связистов, включенных в нашу разведку. Он доложил, что на линии порыв и вблизи повреждения не обнаружено.

Нарыжный тут же приказал связисту проверить линию. В обычной обстановке для этого дела было достаточно одного человека. Но мы находились на нейтральной полосе, и майор приказал вместе со связистом идти мне и одному из разведчиков.

— Проверите линию, устраните повреждения и ждите нас на своем переднем крае, — шепотом отдал мне распоряжение майор.

Возражать было бесполезно. Тем более что еще до поиска Нарыжный вообще долго не соглашался брать меня с собой. Аргумент был простой:

— Переводчик у меня один. А в разведке всякое бывает. Чего будет стоить пленный, если разговаривать с ним будет некому?

В конце концов майор нехотя согласился взять и меня с собой. А теперь был удобный предлог спровадить меня обратно. И мы отправились вдоль линии. Возвращение прошло без особых приключений. Примерно на половине пути мы обнаружили обрыв. Провод был перебит. Связист быстро устранил повреждение.

…Томительно тянутся минуты ожидания. Уже больше получаса я сижу на дне траншеи. К уху плотно прижата телефонная трубка. Но вот, наконец, раздается радостный голос Нарыжного:

— Полный порядок! Пошли обратно.

Я передал трубку связисту и бросился в расположенную рядом землянку командира стрелковой роты. Вызвал командира артдивизиона. Сообщил, что разведчики возвращаются.

В ту минуту, когда я вернулся в траншею, вдалеке послышались выстрелы. В небо взвилась зеленая ракета. Это был сигнал разведчиков для артиллерии. Земля вздрогнула. Один залп наших орудий следовал за другим. Артиллеристы мощным огневым щитом прикрывали отход разведчиков. Не осталась в долгу и гитлеровская артиллерия. Но бьет она беспорядочно. Лишь изредка где-то рядом грохочут взрывы и вздрагивает траншея.

Вот и разведчики. Разгоряченные поиском, они один за другим спрыгивают в траншею. Здесь и «гостинец» — пленный. На плечах у него фельдфебельские погоны. Последними в траншею спускаются майор Нарыжный, поляк-проводник, разведчики Кужанов, Бечиков и Воробьев.

Поляка хлопают по плечу, стискивают в крепких объятиях. Вдруг проводник мертвенно бледнеет и в изнеможении прислоняется к стенке траншеи.

— Хороши мы, — говорит майор, — он ведь ранен. — И громко добавляет: — Фельдшера скорее сюда!

В самом деле, повязка на руке поляка насквозь промокла. Подбегает фельдшер. Накладывает новую повязку. Уводит поляка в свою землянку.

Тем временем здесь же в траншее начинается допрос. Пленный оказался из штаба батальона. Он накануне вечером пришел во взвод, который нес службу в боевом охранении, чтобы произвести какую-то проверку. Такая «рыбка» нам и была нужна. Фельдфебели — народ осведомленный.

Фельдфебель Вагнер был степенный человек, детина саженного роста, старый служака.

Вагнер давал показания об обороне частей 131-й пехотной дивизии, рассказал кое-что об укреплениях на границе Восточной Пруссии, которые он видел, возвращаясь недавно из отпуска.

Задал я Вагнеру вопрос о настроении в армии, в Германии. Фельдфебель был по-солдатски прямым человеком.

— Настроение дрянь. (Правда, выразился он куда сильнее.) А как ему другим быть? Все вопили, и я тоже: «Победа, победа, Германия превыше всего». А теперь?

Германия лежит в развалинах. Был дома. А дома-то нет. Весь мой город американцы вдребезги разбомбили. Хорошо еще, что жена с детьми вовремя в деревню к родственникам уехала.

— Ну а тут на фронте ничем не лучше. Только и думаешь: не слышно ли с севера гула русских пушек? Там, у Гольдапа, ваши уже на немецкой земле. Кто из нас пережил разгром в Белоруссии (я, например, из-под Минска еле ноги унес), тот знает, что летний удар, конечно, не последний. Того и жди — снова удирать придется. Какое уж там настроение… — Фельдфебель в сердцах махнул рукой. — Службу, ясное дело, несут исправно. Мы, немцы, народ дисциплинированный. Приказ — есть приказ. Но никто уже ни во что не верит. Разве фанатики. Так таких не очень много осталось…

Но что же произошло с момента ухода разведчиков до их возвращения с победой?

Вот изложение рассказа о завершении поиска, который я запомнил со слов Кужанова и Воробьева.

Поляк первым вступил в ледяную воду. Медленно, чтобы не было слышно всплеска, он пошел по пояс в воде вдоль берега. Через несколько десятков метров проводник повернул к берегу. Здесь и было «заветное» место.

Дело в том, что, заминировав берег, гитлеровцы оставили неподалеку от блиндажа боевого охранения узенькую тропочку, по которой солдаты только по ночам ходили за водой к озеру. Эту тропинку наши разведчики-наблюдатели не могли видеть, так как она находилась на обратном скате высотки.

Тропочка эта шла от озера прямо к дверям дзота боевого охранения. Наблюдая за гитлеровцами, поляк открыл эту тропочку, ставшую для него дорогой к свободе.

Он второй раз в течение суток ступил на тропинку. Теперь уже не беглецом, а воином.

Все было тихо. Разведчики, а поляк во главе их, медленно и осторожно, метр за метром, двигались вверх по тропинке. По наблюдениям нашего проводника, в это время ночи примерно половина состава охранения немцев находится в блиндаже, а остальные — впереди в траншее.

Вот из тьмы вырисовался дзот. Теперь лейтенант Виноградов движением руки отсылает поляка назад. Но не тут-то было. Поляк продолжает ползти вместе с разведчиками. Тогда Виноградов решительно берет проводника за плечо. Майор приказал ни в коем случае не рисковать жизнью проводника. Нехотя поляк уполз вниз к озеру. Пять разведчиков лежат у самого дзота.

Если для меня в своей траншее томительно бежало время, то как должно идти оно для них во вражеском логове? Выдержка, железная дисциплина — вот что сейчас было оружием разведчиков.

Наконец-то скрипнула дверь, и в луче света, павшем изнутри дзота, тускло блеснул фельдфебельский погон. Бывают же дела, которые даже фельдфебель не может сделать в блиндаже…

Смутно ориентируясь в новом для него, как выяснилось позже, месте, фельдфебель неосмотрительно шагнул прямо в сторону разведчиков и в ту же минуту попал в их железные объятия. Мгновение пошло на то, чтобы заткнуть кляпом рот пленному и спеленать его, что называется, по рукам и ногам.

Скорее вниз, к озеру… Оказывается, поляк не ушел. Он остался на берегу вместе с группой ближнего обеспечения.

Лишь убедившись, что все возвращаются, он последним вошел в воду.

Только через десять минут гитлеровцы обнаружили исчезновение фельдфебеля и начали сильную стрельбу. Но они опоздали. Разведчики были уже далеко вместе с пленным, который, как пишут в разведсводках, сообщил ценные сведения.

Утром мы отправляли проводника в тыл, в госпиталь.

Долго махали вслед уезжающему новому другу наши солдаты, пока автомашина не скрылась за поворотом.

Радостно, с чувством исполненного долга, встретили разведчики 27-ю годовщину Великого Октября.

* * *

Припоминается мне еще одна история о мужестве наших разведчиков, о помощи, которую им оказали польские друзья.

…15 ноября 1944 года темной ночью к западу от Августова в районе деревни Слепск разведчики во главе с уральцем младшим лейтенантом Николаем Павловичем Сарафановым проникли через передний край врага. С ним были старший сержант Павел Ларионов, сержанты Александр Фокин, Павел Картавенко, Иван Головко, рядовой Александр Самсонов.

Группа Сарафанова преодолела по бзздорожью многокилометровый путь и в ночь с 16 на 17 ноября в районе Правдцискена вышла к границе Восточной Пруссии.

…Медленно рассветало. Туман плыл сначала сплошной пеленой. Потом только рваные клочья поднимались из низины. Солдаты-разведчики молча наблюдали. В нескольких десятках метров от них была Восточная Пруссия.

Здесь пока тихо. Холодные порывы ветра бросают косые струи дождя. Сарафанов всматривается в очертания вражеской обороны. Не пропустить бы ни одной детали, ни малейших подробностей. Карандаш бегает по взмокшей бумаге. Разведчики неподвижно лежат на размякшей земле. Насквозь промокли маскхалаты, холод сводит руки, ноги. Но нельзя ни двигаться, не шевелиться, ни разговаривать, ни даже — боже упаси! — кашлянуть.

Неподалеку от реденькой рощицы, где укрываются разведчики, проходит грунтовая дорога. По ней к фронту и от переднего края идут автомашины, движутся вражеские солдаты. Все эти передвижения, их интенсивность фиксируют разведчики. За день сделаны десятки записей о наблюдениях.

…Осенью рано темнеет. Сарафанов приподнимается, оглядывается и неслышно уходит в темноту, на восток. За ним след в след — остальные разведчики. Долго шли по холодной воде неглубокого ручья. Теперь, если и обнаружит враг следы в рощице, то у берега ручья они оборвутся.

Еще на пути к границе Восточной Пруссии приметил Сарафанов заброшенный хуторок неподалеку от польской деревушки. Там решено было переночевать. Вот и хуторок.

Но что это? Из темноты слышен чей-то разговор. Сарафанов прислушался. Нет, это не немецкий, говорят по-польски. На минуту командир задумался. Перед уходом в тыл врага ему не рекомендовали вести захват пленных: ведь этим можно было бы обнаружить себя. Задача была — произвести наблюдение на границе, к себе внимания не привлекать. Но с поляками можно и нужно поговорить, решает командир.

Рисковать всей группой нельзя. Сарафанов посылает на хутор разведчика, немного владевшего польским языком. Вся разведгруппа вслед за ним приближается к дому, чтобы прийти на помощь товарищу, если это будет нужно. Напряженное ожидание. Проходят одна за другой томительные минуты. Но вот из темноты появляется разведчик. Чуть слышно шепчет:

— Порядок. Здесь друзья!

Вскоре разведчики уже уютно устроились в душистом сене на чердаке дома. Здесь трое. Двое — в дозоре у дома. Сарафанов в это время сидел за столом в маленькой, почти пустой комнате. Напротив, положив на стол тяжелые, узловатые крестьянские руки, хозяин дома, пожилой поляк.

— Все фашисты проклятые забрали, — говорит угрюмо поляк и обводит рукой вокруг. Изъясняется он на довольно чистом русском языке. Оказывается, до революции служил солдатом в царской армии.

Старый солдат хорошо ориентируется по карте, у него цепкая память. И вот уже появляются на карте, которую достал из планшета Сарафанов, обозначения огневых позиций вражеской артиллерии, скоплений пехоты.

Поляк подробно рассказывает Сарафанову о расположении штабов и складов. Он, конечно, не знает, что происходит внутри, на строго охраняемых врагом объектах. Но ведь видно, куда везут горючее, куда снаряды, а откуда день за днем выезжают штабные автомашины и мотоциклисты. Сарафанов благодарит поляка, а тот пожимает плечами и говорит:

— Спасибо скажете, когда до своих карту донесете.

— Постараюсь, — скупо улыбается Сарафанов.

Днем поляк уходит в деревню, что в двух километрах.

На хуторе остается его жена, молчаливая старая женщина.

.Она сытно накормила разведчиков, которые по очереди покидали свое убежище на чердаке, чтобы побыть в тепле.

Опустившись на стул, положив на колени такие же, как у мужа, натруженные руки, женщина молча переводила взгляд с солдата, сидевшего за столом, на висящую на стене большую фотографию. От поляка Сарафанов, а от него и разведчики уже узнали, что на снимке — сын стариков. Он служил на флоте в 1939 году в польском порту Гдыне. В дни ожесточенных боев с гитлеровцами пропал без вести.

Медленно текли минуты и часы. В полдень из деревни вернулся старик. Он был чем-то взволнован.

— Беда, — проговорил поляк задыхаясь, — беда, пан офицер. Фашисты наткнулись на ваши следы у границы. Но потом их, наверное, опять потеряли. Рыщут по всей округе. В деревне была облава. Искали в каждом доме. Ничего не нашли. Грозили взять заложников. Потом кто-то сообразил. Сказали, что действительно ночью видели каких-то людей в селе, вроде бы то были немцы, и внимания не обратили на это. А спрашивавшим немцам из полевой жандармерии показали дорогу, по которой ушли неизвестные. Ну а показали как раз в противоположную от моего хутора сторону.

Тут поляк чуть заметно ухмыльнулся в седые усы. А Сарафанов понял, кто был автором версии о маршруте неизвестных людей, «появившихся» в селе.

Поляк продолжал:

— Радоваться вам рано, могут и вернуться.

— Встретим их как полагается, — в тон старику ответил младший лейтенант.

В напряженном ожидании прошел весь день. Но гитлеровцы так и не появились. Ведь в той стороне, куда их направили поляки, простирался лесной массив, который и за несколько дней целой дивизией не прочесать.

Вечером, провожая разведчиков, поляк указал им несколько маршрутов к переднему краю. Да, хорошо знал свои лесные края старый поляк, недаром прожил здесь почти всю свою жизнь.

Двигаясь по ориентирам, указанным стариком, группа Сарафанова благополучно добралась до линии фронта и, не замеченная противником, перешла ее в ночь на 19 ноября почти в том самом месте, где начинала свой путь в тыл врага. Командование получило ценнейшие сведения, добытые во вражеском тылу.

«Исповедь» бюргера

Выбив гитлеровцев из города Августова и заняв плацдарм западнее Августовского канала, наша дивизия перешла к обороне. Личный состав сразу же приступил к совершенствованию оборонительных позиций, подготовке к броску в пределы Восточной Пруссии.

Много работы было в это время у разведчиков. Немало они доставили и очень разговорчивых «языков».

…Темной декабрьской ночью Кужанов и Воробьев преодолели по льду широкое озеро Нецко, сквозь вражеские проволочные заграждения и минные поля добрались до траншеи, захватили в плен ефрейтора Шнитке из 131-й пехотной дивизии.

Мы, Нарыжный и я, увидели пленного на нашем берегу Нецко, когда он даже раньше разведчиков, буквально ввалился в окоп. Это был весьма тучный человек, лет сорока. Пот заливал его бурякового цвета лицо, взмокшее после переползания по неровному льду озера, которое являлось нейтральной полосой между нашим и немецким передним краем.

Как Шнитке позже сказал на допросе, он спешил изо всех сил не только потому, что наши разведчики велели ему поторапливаться, а более всего из-за того, что боялся: его исчезновение могут с минуты на минуту обнаружить и тогда начнется обстрел озера. А погибнуть не за понюх табаку в конце войны, как размышлял бывший владелец мельницы Шнитке, было совсем ему ни к чему.

К слову, ожесточенный обстрел озера и нашего переднего края действительно начался, но уже после того, как Шнитке и разведчики сидели под прочными накатами блиндажа. Здесь мы провели предварительный короткий допрос пленного, который затем продолжили в нашем домике разведотдела на восточной окраине Августова.

Почти сразу же я обратил внимание на то, что Шнитке чем-то отличается от тех пленных, которых мне приходилось допрашивать раньше. Потом я понял, в чем это отличие. Необычным было то, что Шнитке и не пытался спросить, как это делали другие «языки», «Что со мной будет?» На допросе Шнитке охотно говорил:

— Немецкие солдаты и офицеры, конечно, тайком друг от друга, читают ваши листовки. Там иногда встречаются знакомые фамилии тех, с кем они служили раньше и кто теперь в плену. Их свидетельствам верят, пожалуй, больше, чем давно опротивевшей геббельсовской пропаганде об «ужасах» русского плена.

Словоохотливый Шнитке впервые вслух рассказал нам анекдот, который в то время в Германии передавали шепотом и только на ухо самым близким людям.

— У господа бога спросили: «Что делают в аду с лжецами?». Он ответил: «Их заставляют столько раз поворачиваться кругом, сколько раз они соврали». А что тогда сделают с Геббельсом? «Он будет у нас постоянным вентилятором».

Шнитке хихикнул, как бы говоря этим: вот, мол, о каких откровениях я русским поведал, оцените это по достоинству.

Но ценность показаний пленного, разумеется, была не в анекдоте о Геббельсе, а в тех сведениях, которые он сообщил не только о своей роте и батальоне, но и о системе гитлеровской обороны на берегу Нецко.

По утверждению пленного, за последнее время их 131-я пехотная дивизия совсем не пополнялась людскими резервами.

— Все идет туда, на север, где русские у Гольдапа штурмуют Восточную Пруссию. А от нас требуют строить третью и четвертую линию обороны, так как никто не знает, где и когда русские начнут новое наступление, — так говорил Шнитке.

И, продолжая, он рассказал о том, что солдаты 131-й дивизии со страхом прислушиваются к гулу моторов, если он раздается в тылу, за их спиной. Все боятся обхода русских танков. Особенно сдают нервы у тех, кто был в окружении в Белоруссии и чудом выбрался из «котла».

— Да, все мы со страхом ждем прорыва, нового наступления русских.

Тут Шнитке чуть ли не с видимым удовольствием поправил сам себя:

— Я уже не жду, своего дождался, а они пусть там ждут.

Допрос был уже фактически закончен. Нарыжный кратко сообщил по телефону в штаб корпуса важнейшую часть показаний пленного. Теперь оставалось только дождаться автомашины и отправить Шнитке в разведотдел корпуса, к подполковнику Рытову. А пока что я заканчивал обработку протокола допроса пленного. Нарыжный наносил на карту ставшие теперь известными новые запасные позиции противника.

Пленный сидел уныло, обхватив толстыми пальцами колени и сосредоточенно рассматривал носки своих замысловатых «бурок» — хлипкого подобия валенок, внизу чуть обтянутых кусочками кожи.

Молчание нарушил Нарыжный. Он пытливо посмотрел на пленного, потом отрывисто сказал мне:

— Спроси-ка у него, что он сейчас думает? По-честному только пусть отвечает. А если не хочет, может не говорить.

Шнитке выслушал вопрос. Ответил не сразу. С шумом выдохнул воздух из своих надутых барабаном щек и сказал:

— Скажу я правду. Только ответ длинный будет.

— Ничего, — проговорил Нарыжный, — время у нас пока есть. Вот и послушаем.

И Шнитке начал:

— Сейчас я вспомнил свою компанию. В нашем городке мы много лет подряд собирались вместе: владелец ликерной фабрики, хозяева радиомастерской, продовольственного магазина, прачечной-химчистки и я.

Пить пиво собирались каждую неделю в ресторанчике гостиницы «Белый олень». Ну, разумеется, владелец гостиницы тоже был в нашей компании.

Следовательно, шестеро нас было. Вспоминаю, как мы за Гитлера глотки драли. Ведь фюрер обещал нам, мелким предпринимателям, помощь и защиту от крупных монополий, концернов, снижение налогов, дешевые кредиты.

Вначале казалось, что дела у нас действительно лучше и лучше идут. Когда началась в тридцать девятом году война с Польшей, а потом и на Западе, то товары пошли в Германию потоком, и нам, конечно, немало перепадало. Мы не задумывались, откуда зерно, сало и другое берется. У нас есть, нам хорошо — и это самое главное.

Но «хорошо» продолжалось недолго. Наших сыновей призвали в армию, в сорок первом и до нас добрались: сначала одного призвали, потом другого. Оставшиеся, если и собирались в «Белом олене», то о фюрере и войне старались не говорить. Пили пиво, играли в карты и болтали о пустяках. А думали каждый об одном: «Только бы не меня следующего призвали». Но призвали в конце концов всех. Кого после боев под Москвой, меня — после Сталинграда. Трое из нашей компании уже убиты в России. Теперь вот и я в плену.

А хозяева концернов, кого Гитлер обещал к рукам прибрать, сидят себе в Германии, в тылу, в таких бомбоубежищах, что им никакой налет не страшен. А нас всех — на фронт.

Шнитке со злостью даже кулаком стукнул по своему жирному колену. Потом мотнул головой и добавил:

— Впрочем, что теперь жаловаться. Гитлер нас обманул, но мы и хотели быть обманутыми. Когда богатства Европы текли в Германию, мы радовались, чуть не до потолка прыгали. Сами и виноваты, что теперь война на пороге самой Германии.

Шнитке говорил о том, что особенно подавленное состояние у солдат родом из Восточной Пруссии и Померании. Они высчитывают, сколько километров осталось советским войскам до их мест.

— Наши солдаты, — продолжал пленный, — грабят и мародерствуют в прифронтовых немецких городах и селах.

Когда я перевел слова Шнитке, разведчик Воробьев, который вместе с Кужановым слушал допрос пленного, с омерзением проговорил:

— У нас грабили мирных людей. У себя дома остановиться тоже не могут.

Шнитке испуганно повернулся в сторону Воробьева, попросил:

— Если можно, переведите, что сказал солдат.

Перевел. Шнитке низко опустил голову. А потом чуть слышно сказал:

— Да, страшно это признавать, но русский солдат прав…

Наш разговор был окончен. За окном уже нетерпеливо урчал мотор, прибыла автомашина. Время отправлять пленного в штаб корпуса.

Конечно, мы хорошо понимали, что «сердитые» речи Шнитке против гитлеровцев ни в коем случае нельзя принимать за чистую монету. Ведь его «исповедь» — это был попросту «крик души» мелкого хищника, собственника, обманутого в своих надеждах на наживу, завидующего тем, кто имел кошелек посолиднее.

И тем не менее откровения Шнитке были свидетельством тех глубинных процессов, которые происходили в сознании даже таких вот типичных бюргеров, ранее рьяных приверженцев гитлеровского режима.

…Шел декабрь 1944 года. Канун новых наступлений наших войск. Да, противник был уже не тот, что прежде. Но в то же время имелись неопровержимые сведения, полученные из показаний тех же пленных, добытые путем наблюдения, аэрофотосъемок, разведпоисков. Сведения эти говорили: гитлеровское командование настойчиво совершенствует свои оборонительные позиции на подступах к Германии.

Нужно было тщательно подготовиться к прорыву обороны врага. И эта работа велась в нашей дивизии настойчиво, кропотливо.

В тылу дивизии был сооружен своеобразный учебный центр. Траншеи с ходами сообщения, дзоты, различные заграждения, огневые точки, позиции артиллерии — все это представляло точную копию оборонительного рубежа противника. Здесь прошел подготовку командный состав частей дивизии. Здесь же проводились и батальонные тактические учения. И вот день нового наступления.

22 января 1945 года в составе войск правого крыла 2-го Белорусского фронта наша дивизия обрушила свой удар на противника. Оборона врага была прорвана. Наступление развивалось успешно.

На командный пункт доставили первых пленных. Допрос их приходилось вести чуть ли не на ходу. Оперативная группа штадива уже готовилась к отъезду, вслед за наступающими частями.

Пленные принадлежали к различным подразделениям 131-й пехотной дивизии противника. Смысл их показаний был один: есть приказ отходить до границ Восточной Пруссии, а там закрепиться.

Наступательный порыв воинов дивизии был таков, что противник не смог закрепиться на границе, продолжал отходить на запад к городу Ликку.

Граница… Ряды проволочных заграждений, надолбы, брошенные укрепления — доты и дзоты. Поваленный пограничный столб. Большой только что укрепленный на стене дома щит со словами на русском языке: «Вот мы и пришли, Германия!»

Уже сутки шло наступление по заснеженным полям и дорогам Восточной Пруссии. С ходу прорвав пограничные укрепления и овладев городом и узлом обороны противника — Ликком, дивизия быстро продвигалась вперед, преследуя поспешно отступающие части врага.

Свежая газета

Немало всяких историй приключалось на фронтовых дорогах, иные из них забылись, другие врезались в память. Об одной из них и пойдет речь.

…Штаб дивизии остановился на короткий привал у большого лесного озера. Времени хватило только на то, чтобы искупаться после многокилометрового марша. Снова надо было собираться в путь. Время стояло горячее — лето 1944 года. Дивизия преследовала отступавшие после разгрома под Минском части противника. Мне же предстояла своя дорога — начальник разведки приказал немедленно отправиться в один из стрелковых полков. Этот полк несколько часов тому назад вел ожесточенный бой с сильной гитлеровской группировкой, пытавшейся прорваться на запад. Теперь солдаты и офицеры врага сложили оружие. Нужно было допросить гитлеровских офицеров — среди них было два полковника. В этом допросе мне предстояло участвовать как переводчику и представителю разведотдела.

Если идти по дороге, до штаба полка было бы километров шесть. А по лесному проселку, который заманчиво прорезал зелень на моей карте, этот путь сокращался чуть ли не вдвое. Решил идти лесом. Конечно, это было крайне неосмотрительно.

Можно было нарваться на «бродячие» группы гитлеровцев, пытавшихся выбиться из окружения. Но это уже теперешние мои рассуждения. А тогда… Лесная дорога была тихой, неезженной. Отшагал я по ней без всяких приключений километра полтора. Вдруг откуда-то сверху раздалось:

— Хенде хох! (Руки вверх!)

Реакция у меня уже выработалась фронтовая, мгновенная. Я шлепнулся за высокую сосну, в густой кустарник. И стал прикидывать, кем мог быть тот, кто требовал поднять руки.

На мне был трофейный немецкий маскхалат. Ничего иного, кроме халата, натянутого даже на пилотку, издали видно быть не могло. К тому же окрик прозвучал как-то не по-немецки, с непонятным мне акцентом. Все это мгновенно пронеслось в голове. И я крикнул: «Кто там балует?»

— А ну-ка, покажись без маскхалата, — послышалось в ответ.

Так и есть — свои. Я сбросил халат так, чтобы видна была пилотка и гимнастерка с погонами младшего лейтенанта.

Мгновенно прямо над моей головой захрустели ветки, и на землю спрыгнули двое. Кряжистый черноволосый мужчина в гимнастерке со старыми к тому времени знаками различия — на петлицах три кубика — старший лейтенант. И второй — совсем юный белокурый паренек. У обоих на фуражке и шапке красные ленточки — партизаны.

— Ну, здравствуй, кацо, — крепко пожал мне руку командир, — Первый раз с 41-го года человека из регулярной армии вижу.

Теперь я понял, кто мне крикнул: «Хенде xox!». Акцент-то был грузинский.

Старший лейтенант познакомил меня с товарищем своим, белорусом. И рассказал, что командир отряда послал их сюда, в засаду, вылавливать бродячих солдат противника.

— Уже выловили целый взвод. Там за кустами в овраге сидят, наш третий товарищ охраняет, — сказал чуть застенчиво паренек.

— Ты вот что, друг, слушай, — проговорил грузин, — у тебя свежая газета есть?

— Газета, — переспросил я, — и только тогда до меня дошло, что эти партизаны три года не видели свежих газет. И, как бы подтверждая мои слова, грузин сказал:

— Нам, конечно, привозили самолетами. Но ведь это нечасто. И всего по нескольку экземпляров, а бригада партизанская большая.

У меня в планшете были только что полученные «Правда» и «Красная Звезда». Старший лейтенант, отбросив непокорную прядь волос, присел на пенек и буквально впился глазами в газетную страницу. Он прочитал сводку Совинформбюро и возбужденно сказал: «Вот оно, пришло наше время — бьют фашистов везде. Теперь им одна дорога — в плен». Потом снова углубился в чтение и начал комментировать дела тружеников тыла.

— Спасибо, друг, — сказал грузин, — бережно сложил газету и спрятал ее в полевую сумку. Его примеру нехотя последовал молодой парнишка. Ему хотелось еще почитать «Звездочку». Старший лейтенант успокоил его: вот дежурство на соснах закончим, пленных сдадим, тогда всласть почитаем и про себя, и вслух.

Партизаны крепко пожали мне руку и ловко забрались на дерево. А я зашагал по лесной дороге дальше, уже не маскируя своей пилотки. Кто знает, может, еще одна засада впереди. Шел и думал о любви и уважении наших людей к газете, к печатному слову.

Люди в маскхалатах

Как я ни любил свою фронтовую профессию военного переводчика, все же хорошо понимал, что она, как говорится, была вторичной, основанной на результатах работы полковых и дивизионных разведчиков. Ведь это они, разведчики, в трудных поисках захватывали в плен «языков».

Много раз приходилось мне участвовать в подготовке и планировании поисков, неоднократно доводилось допрашивать пленных, захваченных разведчиками. Естественно, что я хорошо знал многих из этих отважных людей в маскировочных халатах. Нередко, еще разгоряченные поиском, они коротко рассказывали мне о схватках с врагом, о трудном пути к переднему краю противника.

Разведчики, доставлявшие к нам пленного, обычно всегда терпеливо дожидались окончания допроса и лишь потом уходили на отдых. Неизменно они задавали мне вопрос: «Язык» толковый?».

Легко понять разведчиков. Ведь они шли в бой, ежеминутно рисковали жизнью именно ради того, чтобы взять не просто пленного, а именно «языка», то есть гитлеровского солдата или офицера, который может сообщить нужные командованию сведения.

Чаще всего я откровенно отвечал разведчикам, что пленный знает достаточно много и дал ценные показания. Лишь в редких случаях приходилось чуть-чуть кривить душой. И говорить, что «язык» толковый даже тогда, когда попадался пленный, который знал не очень много. Но мог ли я поступить иначе и обидеть разведчиков, людей, перед мужеством которых преклонялся, тех, кто бесстрашно шел сквозь минные поля, сквозь проволочные заграждения и огонь врага, чтобы захватить пленного?

В своих записках я уже не раз рассказывал о разведчиках. И дело тут не только в постоянном риске, которому они подвергаются. Ведь если не запланирован на сегодня поиск, то будут многочасовые тренировки в любую погоду — в дождь, холод, снег. И местность командир выбирает самую сложную, изрезанную естественными препятствиями, заболоченную или плоскую, как доска, в которую нужно врасти, чтобы быть незамеченным.

Преподаватели на занятиях самые опытные, очень строгие. Это офицеры-разведчики дивизии: Нарыжный, Харьков, Калямин, Коротков, Виноградов, Сарафанов.

А экзамен сдавать нужно уже не командиру, а войне. Высокое мастерство, большое напряжение сил требуется, чтобы захватить «языка».

Передний край врага опутан колючей проволокой, везде минные поля. А в ночное время небо над линией фронта то и дело озаряется светом ракет. Погаснет одна, в небо устремляется другая. И так без конца, до самого рассвета. «Страховки» ради враг то и дело обстреливает нейтральную полосу из всех видов оружия.

И если заметит противник разведчиков, то сразу же обрушивает на них удары артиллерии и минометов, огненные струи пулеметных и автоматных очередей. Из вражеских траншей одна за другой летят гранаты.

Не однажды мне приходилось с болью в сердце составлять донесения в разведотдел штаба корпуса о неудаче разведпоиска. Бытовала среди разведчиков такая горькая шутка о формуле «четырех О» — осветили, обнаружили, обстреляли, отошли.

Не оставалась бездеятельной и разведка противника. Часто происходили ожесточенные схватки на ничейной земле с разведчиками врага. Помню и такой случай, когда наша большая поисковая группа во главе с Н. Я. Нарыжным, действуя в районе Августовского канала, натолкнулась на хитроумно устроенную засаду разведки противника и понесла немалые потери.

Да, далеко не все и не всегда бывало у разведчиков гладко. И тем больше чести, тем выше наше уважение к этим подлинным героям, благодаря каждодневному подвигу которых командир своевременно получал самые разнообразные сведения о противнике, так необходимые для руководства войсками.

Вот несколько примеров работы наших разведчиков только за последние три месяца 1944 года. Перед началом боев за Августов в результате ряда разведпоисков была точно установлена противостоящая нам группировка врага, в которую в основном входили части 558-й пехотной дивизии противника.

Во время сражения за Августов враг срочно перебросил на наш участок подразделения своей спешенной третьей кавалерийской бригады. Об их появлении немедленно сообщили разведчики. Они в ночь на 26 октября захватили пленного, принадлежавшего одному из полков третьей кавбригады. Наши разведчики установили и момент, когда перед фронтом дивизии появилась четвертая кавалерийская бригада и отдельный батальон 50-й пехотной дивизии врага.

Блестящим оказался поиск, проводившийся 14 января 1945 года небольшой разведгруппой 566-го стрелкового полка нашей дивизии. Поиском руководил младший лейтенант Красноштанов.

Разведчики совершили смелую вылазку к переднему краю врага. Рядовой Ярыгин проник в траншею противника и сильным ударом оглушил вышедшего из блиндажа гитлеровца. Его «распеленали» через полчаса в нашей траншее. И вот он стоит передо мной, потирая здоровенный синяк под глазом. Пленный оказался унтер-офицером первой роты первого батальона 431-го пехотного полка 131-й пехотной дивизии.

Ба, новые части! И тут же пленный сообщает еще более важные сведения: смена частей начата недавно, она еще продолжается. Часть подразделений находится в местах сосредоточения.

Майор Нарыжный сразу же сообщил об этом артиллеристам. Тут же последовали сильные артналеты на передний край и ближние тылы врага.

Показания унтер-офицера 431-го пехотного полка 131-й пехотной дивизии дали нам немало ценных сведений о составе, вооружении новой для нас части противника. Да, пленный знает немало.

— Молодец, рядовой Ярыгин, — поблагодарил Нарыжный, слушая перевод показаний унтер-офицера.

Медико-санитарный батальон дивизии расположился за Августовским каналом, в лесу. Сюда после ночного разведывательного поиска на рассвете 30 ноября 1944 года был доставлен разведчик 237-й отдельной разведывательной роты Кужанов. Женя, так называли его в дивизии, был тяжело ранен.

Мы знали, что разведчика вскоре должны были эвакуировать в тыл. Поэтому я поспешил проведать раненого.

Было уже холодно. На дороге, на мостике через Августовский канал, густо лежал снежок. Заснежен был и хвойный лес, в глубине которого стояли палатки медсанбата. В знак особого уважения к отважному, известному всей дивизии разведчику Жангалия Кужанова поместили в отдельной небольшой палатке.

Возле тяжелораненого непрерывно дежурила медсестра. Состояние Жени было тяжелым. Мы знали от врачей, что его левая нога была раздроблена осколком вражеской мины. Несколько осколков было в правой ноге.

Женя то терял сознание, то снова приходил в себя. Меня он узнал, тихим голосом поздоровался, потом попросил рассказать о показаниях, которые дали два пленных, захваченных в разведке в ночь на 30-е, в которой участвовал Кужанов. Напряженно, собрав силы, раненый выслушал мой ответ о ценных сведениях, полученных от пленных.

…На прикроватной тумбочке стоял наполненный наполовину стакан вина. Его давали тяжелораненым. Спросил Кужанова, почему он не выпьет вина, ведь оно для лечения.

Женя медленно проговорил: «Не могу. Выпейте за мое здоровье, товарищ лейтенант».

Право же, было неудобно и выпить вино, и отказаться тоже. Кужанов же настаивал: «Выпейте, пожалуйста». И вскоре снова впал в полузабытье. Он что-то шептал. Наклонившись пониже, я услышал, что сержант Кужанов, обдавая меня жаром, подает команды разведчикам — он продолжал бой.

Человек я несуеверный, но тут загадал, что если выпью за здоровье сержанта, то обязательно еще встречусь с ним. Буквально через несколько часов Кужанов был эвакуирован в тыл.

После войны долгие годы я искал Женю. Писал о нем в газетах. Но только летом 1975 года, после передачи по Казахскому республиканскому радио моего письма о разведчике Кужанове, удалось мне разыскать фронтового товарища, а вскоре мы встретились с ним в городе Сарань, Карагандинской области, где он живет и работает. Да, нелегко сложилась судьба бывшего разведчика.

Во фронтовом госпитале у Кужанова была ампутирована левая нога. Только через год после ранения он выписался из госпиталя, вернулся в родной Казахстан.

Трудностям вопреки фронтовик совмещал работу с учебой, впоследствии получил высшее образование. Кавалер орденов Красная Звезда и Слава III степени, коммунист Жангалий Таттыгалиевич Кужанов многие годы работает в горисполкоме промышленного города Сарань, пользуется заслуженным авторитетом и уважением.

Надо ли говорить, как рады мы были встрече — наше желание сбылось.

Артподготовка отменяется

Выбив в конце октября 1944 года гитлеровцев из города Августова и заняв плацдарм западнее Августовского канала, наша дивизия перешла к обороне. Личный состав сразу же приступил к совершенствованию оборонительных позиций, подготовке к новому наступлению — броску в пределы Восточной Пруссии.

Много работы было в это время у разведчиков. Они непрерывно добывали сведения о системе оборонительных сооружений противника перед фронтом дивизии. Руководствуясь этими данными разведки, в тылу дивизии был построен оборонительный рубеж по типу обороны противника. Он состоял из трех траншей с ходами сообщений, дзотами и заграждениями. В этом своеобразном учебном центре прошел подготовку командный состав дивизии. Здесь же проводились батальонные тактические учения.

И вот день нового наступления.

22 января 1945 года в составе войск правого крыла 2-го Белорусского фронта наша дивизия обрушила свой удар на противника. Оборона врага была прорвана. Наступление развивалось успешно.

На командный пункт доставили первых пленных. Допрос их приходилось вести чуть ли не на ходу. Оперативная группа штаба дивизии уже готовилась к отъезду, вслед за наступающими частями.

Пленные принадлежали к различным подразделениям 131-й пехотной дивизии противника. Смысл их показаний был один: есть приказ отходить до границ Восточной Пруссии, а там закрепиться.

Наступательный порыв воинов дивизии был таков, что противник не смог закрепиться на границе, продолжал отходить на запад к городу Ликку.

Граница… Ряды проволочных заграждений, надолбы, брошенные укрепления — доты и дзоты. Поваленный пограничный столб. Большой, только что укрепленный на стене дома щит со словами на русском языке: «Вот мы и пришли, Германия!»

Дивизия шла по Германии. Безмолвные города. Брошенные хутора. Безлюдье…

Однажды вечером оперативная группа штаба дивизии остановилась на ночлег в бывшей помещичьей усадьбе. Было приказано произвести осмотр домов, прилегающих к ней.

Всюду пустынно. Раскрытые двери, брошенное впопыхах добро. Но что это? Дверь в полуподвальное помещение закрыта. Стучим. Молчание. Разведчик Воробьев светит фонариком, говорит нарочито громко, показывая на многочисленные свежие следы у дверей:

— Наверное, товарищ лейтенант, там никого нет. Надо идти дальше.

А сам ни с места. Прислушивается.

Не ошибся Воробьев. Двери с грохотом отворились. Мы схватились за оружие. Но поздно…

Мы уже были окружены и пленены. И кем? Девушками. Это были наши советские девчата, угнанные гитлеровцами из Белоруссии и с Украины. На нашу долю досталось много слов благодарности, которые, конечно, предназначались не нам, а великой нашей армии-освободительнице.

Ну а что было наше, то наше. Это я говорю об объятиях и поцелуях, которыми нас щедро одарили девушки. Ни до ни после, я думаю, ни один из нас по стольку, да еще сразу, не получал. Еле вырвались мы из этого приятного «окружения».

Как удалось спастись девушкам? Оказывается, местный «фюрер» распорядился, чтобы они уходили вместе с немцами.

Но в момент наибольшей неразберихи и паники девушки спрятались в подвал. И вот теперь были уже на свободе.

Утром попутная автомашина увезла освобожденных девчат на восток, на родину.

Этим же утром часов около десяти меня вызвал командир дивизии полковник Смирнов. Моложавый, подтянутый, сухощавый, он стоял у большого стола, склонившись над развернутой картой.

— Вот что, товарищ лейтенант, — проговорил он. — Майор Нарыжный сейчас другими делами занят. Так что вам поручение будет не совсем по переводческой части.

Тупым концом карандаша комдив скользнул по карте.

— Возьмите сани-розвальни, разведчиков, рацию. Ручной пулемет не помешает. Поедете по этому проселочку. Посмотрите, что там делается. Затем выезжайте на шоссе. Постарайтесь подобраться как можно ближе к городу Арису.

Полковник пояснил, что, по данным авиаразведки, гитлеровцы основными силами занимают оборону у Ариса. Дивизии поставлена задача — к вечеру овладеть Арисом. Наши части движутся к городу по двум дорогам. По северной идет от Ликка передовой отряд. Он ведет бой с арьергардными группами противника. По южной дороге — остальные части. Наши планы таковы: к 18 часам подтягиваем поближе к Арису артиллерию. После артподготовки штурмуем город с юга и севера. Рассказав обо всем этом, полковник добавил:

— Нам нужно яснее представить себе, где противник сейчас. Обо всем, что увидите на проселке и шоссе, докладывайте по радио.

Было около одиннадцати часов утра, когда мы двинулись в путь. На развилке дорог свернули вправо, на проселок.

Тихо переговаривались разведчики. Их было пятеро, в том числе Воробьев, или Воробей, как называли его в разведроте. По праву он считался одним из лучших разведчиков дивизии. Наше оружие: у солдат — автоматы, гранаты, ручной пулемет, у меня — пистолет.

Подмораживало. Но нам не холодно. Ноги укрывала теплая медвежья шкура, взятая в усадьбе какого-то прусского помещика.

Через час быстрой езды мы въехали в небольшую деревушку. На улицах — ни души. Тишина. Приказал осмотреть дома. Вскоре начали возвращаться разведчики. Докладывали: дома пустые, хозяева куда-то сбежали.

Не было только Воробья. Но вот и он. Подбегает стремительно, но бесшумно, как будто на нем не тяжелые солдатские сапоги, а мягкие комнатные туфли. Докладывает вполголоса:

— В домике на окраине кто-то есть. Слышны голоса. Оставили у саней ездового. Сами направились к домику, у которого побывал Воробьев.

Разведчики вскинули автоматы, я расстегнул кобуру пистолета. Дернул дверь. Она была закрыта. Нажали втроем. Дверь поддалась. Мы очутились в длинном коридоре. Мгновенно огоньки карманных фонариков упали на стены пустого коридора.

Воробьев показал на дверь справа. Сюда. Резко распахнули дверь. Разведчики осветили темную комнату фонариками. Все что угодно, но этого мы не ожидали. Комната была до отказа полна «цивильными» немцами — старики, женщины, дети.

Увидев нас, немцы вскочили. Вскинули, как по команде, вверх руки и хором, как будто давно уже отрепетировали это, закричали:

— Гитлер капут!

Мы молчали. Зрелище было тягостным и жалким. У стариков и женщин тряслись руки. До чего же запугала их геббельсовская пропаганда…

Стараясь придать своему простуженному, охрипшему голосу возможную мягкость, велел опустить руки. Затем сказал, чтобы подняли светомаскировочные шторы на окнах. Когда в комнате стало светло, присел на скамью за стол. Сказал, что жители деревни могут спокойно разойтись по домам, заниматься своими повседневными делами. Немцы не двигались с места. Тогда я решил провести краткую «политинформацию» о нашей политике по отношению к мирному населению.

По мере того как я рассказывал, выражение панического страха медленно исчезало с лиц женщин и стариков, начали робко подавать голоса детишки. Маленькая девочка, выскользнув из рук матери, подбежала к Воробьеву и, дернув его за полу маскхалата, что-то пролепетала.

Воробей, наш хмурый Воробей, даже чуть покраснел, потрепал девчушку по русой головке и, достав из кармана большой кусок сахару, подал его ребенку.

Мать девочки вопросительно посмотрела на меня. В этом взгляде был страх. Воробей и я догадались, в чем дело. Мать боится: не отравлен ли сахар?

Воробьев осторожно взял у девочки сахар. Отломал кусочек. Съел. Вернул сахар девчушке. Она прильнула к матери, посасывая сахар. Немцы заулыбались.

И как знать, может, этот кусочек сахару, подаренный русским солдатом немецкой девочке, был сильнее всяких слов, сказанных мною в беседе.

Время у нас было крайне ограничено. Пора уже снова двигаться в путь. Спросил у немцев: когда здесь были гитлеровские части? Ответ был примерно таков.

Вчера весь день по проселку, через деревню шли войска. Сегодня проходили только разрозненные группы. Последняя прошла за час до нашего появления.

На прощание еще раз успокоив обитателей деревушки, мы вышли из комнаты. Через несколько минут развернули рацию, и я доложил комдиву обстановку. Получил распоряжение следовать дальше. Оглянувшись при выезде из деревни, мы увидели, как по двое, по трое расходятся по домам жители.

…И опять узкий заснеженный проселок. Но вот он кончился, упираясь в шоссе. Теперь до Ариса близко.

Широкое шоссе пока пустынно. Впереди, справа и слева от дороги, показался лес. За ним километрах в пяти — Арис.

Разведчики взялись за автоматы. Противник недалеко. Всякие неожиданности могут быть. Предосторожность оказалась нелишней. Едва мы въехали в лес, как со всех сторон раздались автоматные очереди.

Из-за деревьев, нам наперерез, бежали гитлеровские солдаты. Мы залегли и начали отстреливаться. Гитлеровцы видели, что нас немного, а их было не меньше взвода. «Тоже разведчики…» — промелькнула у меня мысль.

Гитлеровцы, стреляя на ходу, приближались.

Ездовой уложил в снег лошадь, мы залегли вокруг саней. Разведчики короткими очередями отвечали на сильный, но беспорядочный огонь. Воробьев замер у пулемета. Перед каждым из нас лежало по две гранаты.

Немцы были уже в трех десятках метров, когда лай вражеских автоматов резко перекрыли дробный перестук ручного пулемета, гулкие разрывы гранат. Смертоносная строчка трассирующих пуль хлестнула по гитлеровцам. Погасла и снова хлестнула. Еще и еще раз.

Через несколько минут все было кончено. Унося убитых и раненых, гитлеровцы отступили в глубину леса.

Унесли не всех. Почти у самых саней лежало тело убитого. Осмотрели карманы. Никаких документов. Ясно — тоже разведчик.

Дорога опять была пустынной. Как будто и не гремели здесь несколько минут назад пулеметные и автоматные очереди.

Нужно было донести о случившемся комдиву. Я помнил, что на карте примерно в полукилометре к югу от развилки дорог обозначена деревушка. Надо доехать туда, там развернуть рацию. Но едва мы отъехали метров двести от места схватки, как из-за деревьев раздался громкий прерывающийся голос:

— Kameraden! Ich ergebe michl Nicht schießen! (Товарищи! Я сдаюсь! Не стреляйте!)

Мы взялись за оружие.

— Не стрелять без команды, — вполголоса отдал я приказание.

От деревьев отделилась высокая фигура. Это был немецкий солдат, с поднятыми вверх руками он шел прямо к нам. Потом бросил автомат на шоссе. Снова поднял руки и подошел.

Разведчики обыскали немца. Никакого оружия при нем больше не было. Показал пленному: садитесь в сани.

Помчались. Немец, сидевший со мной рядом, все порывался что-то сказать.

Я наклонился к перебежчику. Он прямо мне в ухо проговорил:

— Herr Offizier! Ich habe eine wichtige Mitteilung. (Господин офицер, у меня важное сообщение.)

Сани уже внесли нас на улицу небольшой деревушки. Зашел в первый окраинный домик.

— Что вы хотите сообщить? — спросил я у пленного.

И вот что сказал немецкий солдат.

Их 541-я дивизия получила приказ сегодня в 5 часов вечера оставить позиции и быстро отойти в район города Райна, на линию Летцинских укреплений.

Дальше он рассказал, что разведка, в которой он участвовал, должна была проверить, близко ли основные силы русских, удастся ли от них оторваться.

«…В 17 часов…» — молоточками застучало у меня в голове. А в 18 должны быть наша артподготовка и наступление. Это значит по пустому месту бить. А гитлеровцы уже на полпути к своим укреплениям будут…

А не врет ли этот Науман? (Так назвал себя пленный.) Пожалуй, нет. «Не хочу, говорит, лишнего кровопролития. В боях на Летцинских укреплениях немало крови пролиться может».

Нужно немедленно сообщить показания Наумана комдиву. Радист уже развертывал рацию. Но по его расстроенному лицу вижу, что у него что-то не ладится. Так, к сожалению, и есть. Радист доложил: «Рация неисправна. Во время схватки на дороге повреждена пулей».

Жесты радиста были красноречивы. Стоявший рядом немец тоже понял, что с рацией не в порядке. И разведчики, и пленный выжидательно смотрели на меня. Что я предприму?

Что ж, выход у нас один — как можно скорее в штаб дивизии. На всю жизнь запомнилась мне эта бешеная гонка по заснеженному шоссе. Четырех разведчиков оставили в хуторе. Поехали втроем: Воробьев за ездового, пленный и я.

Отбросив прочь субординацию, ведя за собой пленного, ворвался я к комдиву. Полковник Смирнов что-то быстро писал, наклонившись над столом. Он поднял голову, удивленно посмотрел на меня.

— В чем дело? Откуда вы взялись? — спросил комдив.

Стараясь быть кратким, доложил об истории, случившейся на шоссе, о показаниях перебежчика. Полковник внимательно слушал, поглядывал на карту. Задал несколько вопросов пленному — уточнил расположение гитлеровцев, их боевые порядки, место сбора для движения. Пленный, как и все разведчики обычно, был неплохо осведомлен об обстановке. Закончив допрос, комдив приказал отвести пленного в соседнюю комнату.

Несколько минут полковник Смирнов просидел молча, в раздумье. Потом решительным движением снял трубку полевого телефона. Вызвал командующего артиллерией дивизии полковника Жилина и отменил артподготовку.

И пошли в части одно распоряжение за другим.

Передовой отряд получил приказ внезапной атакой сбить арьергард противника и с севера войти в Арис.

В 15.30 командир передового отряда доложил, что ворвался в город. В результате скоротечного боя через полчаса, в 16.00 24 января 1945 года город Арис заняли части дивизии. Был отрезан отход к Арису с юга подразделениям 541-й гитлеровской дивизии «фольксштурм».

Наступавшие по южной дороге части нашей дивизии ударили по попавшему в ловушку противнику, успешно продвигались к Арису. Через два часа, в 18.00 все части дивизии соединились в Арисе с передовым отрядом. Деморализованные внезапными действиями советских частей, многие солдаты противника сдались в плен.

Было около 20 часов, когда комдив оторвался наконец от карт, раций и телефонов и быстрыми шагами прошел в соседнюю комнату, где под охраной находился пленный. Науман вскочил. Руки по швам.

— Переведите, — приказал мне полковник. — Все, что он говорил, подтвердилось. Скажите, что я его благодарю.

— Ну а пленного немца распорядитесь, лейтенант, — это уже относилось ко мне, — отправить в штаб корпуса на машине и справку напишите о помощи, которую он нам оказал. Потом можете идти отдыхать.

Полковник крепко пожал мне руку. Это было лучше всяких слов благодарности.

Хочу рассказать и о том, что я узнал о Наумане от него самого.

Он не был до войны ни коммунистом, ни социал-демократом. Рабочий-слесарь из дорожной автостанции.

В армии с 1939 года. Польша, Франция, потом почти три года на Восточном фронте. Победы гитлеровских войск Наумана никогда не радовали, а зверства фашистов ужасали.

— Государство нацистов, виновных в таких зверствах, проливших столько невинной крови, не может быть прочным. Оно обречено на гибель, — говорил Науман.

Мне запомнились и такие слова, сказанные в тот вечер Науманом:

— Много зла принесли народам да и самой Германии нацисты. И все же, несмотря на жесточайший кровавый террор, борьба против нацистов не прекращалась и в самой Германии. Когда я лечился после ранения в дрезденском госпитале, мне в руки однажды попала антифашистская листовка. Значит, борются люди. Антифашисты в Германии — это настоящие герои. Ведь их ежеминутно поджидают арест, тюрьма, казнь. А они борются.

— Мне одно ясно: разгром нацистов начала и довершит ваша армия. И уже тогда те, у нас в Германии, кто по-настоящему боролся против «наци», смогут повести страну по правильному пути, — уверенно говорил мне Науман, немец, который начал политически прозревать.

Это он доказал в тот январский день 1945 года своим мужественным поступком.

Апрель — месяц весенний

Линия фронта проходит возле Кенигсберга. До города не больше семи-десяти километров. В хорошую погоду в бинокль видны его окраины.

Оборона противника — несколько рядов сплошных траншей, минные поля, колючая проволока. Кенигсберг ощетинился орудиями фортов, опоясывающих город. В справочниках есть описания фортов — основного ядра обороны города-крепости.

Стены фортов — из особого строительного материала, твердеющего от времени. В крупных фортах несколько этажей под и над землей. Склады. Мощная артиллерия. Многочисленные гарнизоны. Между крупными фортами — промежуточные. Все вместе — они крепкий орешек для наших войск.

И все же у всех — от рядового солдата и до генерала — настроение боевое, приподнятое. Весна 1945 года — весна победы. Каждый ощущает ее дыхание. Каждый ничего не пожалеет для приближения светлого дня разгрома ненавистного врага.

Совсем иное настроение у противника. В конце марта на участке дивизии к нам перебежал ефрейтор Цорн.

— Ни во что не верю, — говорил он на допросе, — и там, — он махнул рукой на юг, в сторону Кенигсберга, — тоже никто ни во что не верит. Офицеры пьянствуют, распутничают. Генерал наш издал приказ: всем офицерам для укрепления нервов делать обтирание холодной водой.

— Но, — усмехнулся пленный, — и это средство не помогает. Русские нас в кольцо взяли. И выхода нет. Я лично из игры решил выйти. Послушал ваши радиопередачи и подумал, что хуже мне здесь, у вас в плену, не будет. Если при переходе не убьют, живым-то уж останусь. Война к концу идет. По всему видно…

Перебежчик говорил о радиопередачах. Действительно, они велись ежедневно во всех дивизиях, окружавших Кенигсберг. Кроме того, еще силами армейских машин — «звуковок» и с передатчиков, установленных на самолетах. Об одной из таких передач хочу рассказать.

Инструктор политотдела капитан Лукьянец, ведавший у нас в дивизии пропагандой среди войск противника, был душа-человек. Был у него только один недостаток: немецкий язык он знал далеко не блестяще. Читать-то читал, а разговаривал с трудом. Радиопередачи с его запасом немецких слов проводить трудно. Роль диктора обычно приходилось исполнять мне.

В ту весеннюю ночь мы доехали на повозке до хутора, где в бывшей помещичьей усадьбе расположился штаб полка. Комполка Позняков посоветовал нам, где можно поудобнее и поближе к противнику установить «звуковку». Затем он позвонил о нашем приезде в роту. Приказал встретить и помочь. А на прощание пожелал нам счастливого пути.

Вот и последняя перед нашим передним краем небольшая рощица. Здесь укрыли повозку. Механик и присланные навстречу солдаты понесли аппаратуру. Шоссе простреливается. Но пока гитлеровцы стреляют скупо. Посмотрим, что после передачи будет…

Без особых приключений дошли до домика в лощине, где живет ротный. Рупоры вскоре были установлены впереди траншеи, на «нейтралке».

Снова вернулись в домик. Как-то и не похоже, что это и есть передний край. Уютная комната. Мебель. За столом сидят люди. Пьют чай. Совсем была бы мирная картина. Но люди эти во фронтовых гимнастерках. А за окном в двух десятках метров траншея переднего края.

Начинаю передачу. Сначала сводка новостей: о положении на фронтах, о наступлении советских войск. Затем следует музыка. После этого — обращение к солдатам противника с призывом сдаваться в плен. Это обращение убедительно подкреплено коротким текстом, написанным перебежчиком Цорном. Он как раз с того участка обороны гитлеровцев, куда мы ведем вещание.

Цорн написал о том, как с ним гуманно обошлись в плену, назвал имена и фамилии многих солдат — его сослуживцев.

Это всегда действует убедительно, придает передаче весомость, делает ее для немецких солдат особенно достоверной. В конце передачи опять сводка новостей. В заключение — музыка.

Почти час длилась передача. Микрофон уже выключен. Входит техник, докладывает:

— Слышимость была хорошая. Ветер в сторону противника. Огня он почти не вел.

Капитан Лукьянец разрешил убрать аппаратуру. Велел нести ее к повозке. Сказал, что мы пойдем следом.

Прощаясь с гостеприимными хозяевами, Лукьянец предупредил командира роты о необходимости усилить наблюдение за передним краем противника. Возможно, после передачи будут перебежчики.

Выходим на дорогу. Тьма кромешная. Тишина. Но она, тишина эта, как всегда на фронте, очень обманчива. Едва мы отошли сотни две метров от домика, как началось настоящее светопреставление.

Гитлеровцы хорошо знали, где проходит дорога. Еще бы! Ведь она уходила на юг, к Кенигсбергу, пересекая их передний край.

Обождав, пока мы, по их расчетам, свернем аппаратуру и двинемся в обратный путь, они решили с нами расплатиться за радиопередачу. В воздухе повисли осветительные ракеты. Слева и справа от дороги, на которой стало светло как днем, начали рваться мины. Совсем рядом скрещивались очереди трассирующих пуль.

Лукьянец как раз перед обстрелом начал рассказывать мне сотню раз уже слышанную историю о вкусных пирожках, которыми до войны кормили в буфете его учреждения. И все же история эта была интереснее такого обстрела.

Мы прибавили шаг, но далеко уйти не успели. Одна очередь прошла совсем рядом. И тут же Лукьянец со станом рухнул на землю.

— В ногу, — проговорил он сквозь стиснутые зубы. Вот и пригодились мои медицинские познания. Вытащил индивидуальный пакет, сделал перевязку. Идти Лукьянец не мог. Пришлось тащить его. Ну и грузен же был дядя…

Тащу его, а он то ли в шутку, то ли всерьез говорит вдруг: «Идти по кювету надо было». Тут я обозлился и отвечаю: «Тогда в кювете не в ногу, а в голову попало бы. Что, это вас лучше бы устроило?!

Дотащил я Лукьянца до рощи, где стояла повозка. Так закончился этот рейд. В общем-то грех обижаться. В ту ночь, правда, перебежчиков не было. Офицеры, видно, здорово следили. А вот на следующую ночь на участке роты, откуда мы вели передачу, перешли три гитлеровских солдата. Через несколько дней еще двое.

* * *

Советские войска наносили гитлеровцам одно поражение за другим, и настроение немецких солдат и офицеров стало быстро меняться. Все больше было добровольно сдававшихся в плен.

Во время боев в Восточной Пруссии весной 1945 года близ местечка Клайн-Люткенфюрст добровольно сдался в плен, перейдя линию фронта, гитлеровский офицер лейтенант Костельский. Перебежчика-офицера пожелал лично допросить командир дивизии. Полковник Смирнов предложил Костельскому изложить причины, по которым он добровольно сдался в плен.

Костельский — худощавый, подтянутый, с нервным продолговатым лицом. Отвечает четко, но сильно волнуется. Уголки рта все время кривятся, губы подергиваются.

— Мне было приказано сегодня вечером принять пятую роту боевой группы. В нее сведены остатки двух пехотных дивизий. Приняв роту, я должен был контратаковать русских. Я не стал выполнять приказание. Принял решение сдаться в плен. Слушал передачи русской звуковой установки. Правильно в передаче сказано: Гитлер привел Германию к гибели. Теперь всякое сопротивление бесполезно. Поэтому я и сдался в плен.

Костельский минуту помолчал и добавил:

— Мой отец — отставной офицер, старик. Когда я после ранения был в отпуске, мы с ним долго разговаривали. Он в 1915 году попал в русский плен. Когда я ему сказал, что русские пленных убивают, он только рукой махнул. «Не верь, — сказал он мне, — я русских знаю. Наша пропаганда все врет».

— Мало кто верит у нас в победу, — продолжал Костельский. — И в «волшебное оружие», которое Геббельс обещает, тоже не верят, но воевать еще будут. Эсэсовцы боятся ответственности за свои преступления. Да и у многих армейских офицеров совесть нечиста. Очень много натворили мы в России. Солдаты боятся эсэсовцев, боятся офицеров.

— Вот так и замыкается круг, — печально покачал головой Костельский, — но всех ждет один конец. До разгрома нашей армии совсем немного осталось. Страх возмездия… Разве это может воодушевлять солдата, вести его в бой?

Лейтенант Костельский замолчал. Опустил голову, устало сложил на коленях руки.

Полковник Смирнов тоже молчал. Пристально смотрел на сидевшего перед ним гитлеровского офицера.

О чем думал в эту минуту Александр Александрович Смирнов? Быть может, у него перед глазами проходила собственная жизнь? У него ведь тоже отец был офицером, служил в царской армии. Полком командовал. Может быть, отца Костельского в плен брал. А потом Смирнов-старший в Красной Армии служил. Все знания, силы отдал трудовому народу.

Сын пошел по стопам отца. С 1919 года, прибавив себе два года, добровольно в армии. Сражался в гражданскую. Учился. Служил на Дальнем Востоке. Командовал до 1943 года училищем. С трудом упросил начальство разрешить поехать на фронт.

Смирнову — за сорок. Костельский чуть ли не вдвое моложе. Но рядом с нашим командиром Костельский выглядит стариком. Растерянным, внутренне надломленным, опустошенным.

Я не могу сказать, о чем думал в эту минуту Александр Александрович. И когда мы свиделись с ним через двадцать лет в Москве на встрече ветеранов дивизии, он не смог припомнить о своих думах. Впрочем, если он размышлял о своей послевоенной судьбе, то она сложилась очень интересно.

После войны А. А. Смирнов стал преподавателем в Воронежском государственном университете, кандидатом технических наук, автором книги по вопросам геодезии городского строительства.

…Но вернемся в год сорок пятый, в маленькую комнатку, где комдив Смирнов разговаривает с немецким лейтенантом Костельским.

Смирнов прервал молчание. Попросил перевести Костельскому следующее:

— Отец ваш, лейтенант, был прав в том, что касается русского плена. Я еще мальчишкой был, видел немецких военнопленных. Работали в селах. Простые люди хорошо к ним относились. И это несмотря на то, что горя и в ту войну немцы немало принесли. А сейчас бед нашему народу фашисты в тысячу раз больше причинили, и все же с пленными мы по-человечески обращаемся. Командир дивизии продолжал:

— Поздно, поздно одумываться начинаете. Только когда война к вам домой, в Германию, пришла.

И смягчив тон, полковник закончил:

— Во всяком случае вы, лейтенант Костельский, выбор сделали правильный. Думаю, что у нас в плену многое поймете, многому научитесь. Вы еще молоды, а скоро Германии понадобятся люди, много людей, чтобы новую жизнь строить.

— Германии?! — удивленно спросил пленный. — А разве будет вообще Германия после этой войны?

— Не будет Гитлера и его своры, — сказал Смирнов, — а Германия была и будет. Конечно, другая Германия. И ей нужны будут люди. Готовьтесь к этому, лейтенант Костельский. У вас будет время о многом подумать, многое переоценить и многому научиться. Желаю вам в этом успеха.

Полковник Смирнов кивнул мне, давая понять, что разговор с Костельским окончен, и вышел из комнаты. Костельский с радостным удивлением смотрел ему вслед.

Через час я отвел пленного до автомашины, вручил сопровождающему разведчику документы о добровольной сдаче Костельского в плен. Перед тем как забраться в машину, Костельский обернулся ко мне:

— Знаете, этого разговора с вашим полковником я никогда не забуду. У нас в армии полковник не то что с пленным, со своим лейтенантом разговаривать не стал бы. У вас все по-другому. Может быть, в этом секрет, почему вы нас побеждаете?

Костельского увезли на сборный пункт для военнопленных. Добавлю, что он написал текст обращения к солдатам боевой группы, где, как он утверждал, его хорошо знали.

Это обращение несколько раз передавали в следующие дни через звуковую установку и с помощью рупоров.

Костельский оказался прав. Его знали солдаты. Через день после передачи обращения сдалось в плен целиком отделение роты, в которой Костельский раньше служил командиром взвода. Командир этого отделения унтер-офицер Шмидт приказал во время боя не стрелять. А затем сказал:

— Я сдаюсь в плен. Кто хочет со мной? За Шмидтом пошло все отделение.

На допросе Шмидт заявил: «Я считаю, что лучше быть пленным, чем покойником».

Унтер-офицер подтвердил, что слышал передававшееся по радио обращение лейтенанта Костельского.

— Многие детали этого обращения, имена сослуживцев убедили меня, — сказал Шмидт, — что Костельский действительно перешел к вам и добровольно написал обращение. Я знал лейтенанта Костельского — храброго, боевого офицера. Он долго воевал, был несколько раз ранен, награжден. На днях его назначили командиром роты. Раз Костельский решил, что плен сейчас самое правильное, то и мне так поступать надо, — сказал Шмидт и добавил: — Солдаты со мной согласились.

* * *

Из сдавшихся в те дни в плен мне хорошо запомнился итальянец.

Он вошел в комнату разведотдела высоко подняв голову, увенчанную копной курчавых волос. Стройный, ладно скроенный, широкоплечий, молодой.

Это был ефрейтор Флавиало. Он совершил смелый переход линии фронта. Преодолел ночью сначала немецкое минное поле. Целый день, окопавшись, пролежал под огнем на нейтральной полосе, а потом дополз до нашего минного поля и громко крикнул о том, что сдается в плен.

История итальянца такова. Он служил в итальянской парашютной дивизии. После того, как Италия в 1943 году вышла из войны, Флавиало насильно мобилизовали в немецкую армию. Последнее время он служил в артполку 367-й немецкой пехотной дивизии.

Флавиало ненавидел гитлеровцев. Об этом он сказал сразу же в начале нашего с ним разговора.

Долгое время он вынужден был тщательно скрывать от немецких солдат и офицеров свои взгляды. Но потом не выдержал и вступил в открытый спор с гитлеровским офицером из роты пропаганды и сказал ему, что Германия на краю катастрофы и гарнизон Кенигсберга ни за что не устоит против советских войск.

Ефрейтор Флавиало хорошо знал, что ему этот спор даром не пройдет. Ведь каждый день перед строем зачитывали фамилии солдат, осужденных гитлеровским военно-полевым судом за дезертирство, за одну лишь фразу о близком поражении. На улицах Кенигсберга висели трупы повешенных с табличками на груди: «предатель», «изменник». Так расправлялись гитлеровцы с немцами, своими соотечественниками. Тем более его, итальянца, не ждало ничего хорошего. И Флавиало перешел линию фронта и сдался в плен.

Наблюдательный итальянец дал чрезвычайно ценные показания о дислокации гитлеровских частей, о расположении в Кенигсберге баррикад, построенных из трамваев, металлического лома, перевернутых автомашин. Рассказал и о том, какие заводы ремонтируют танки, где расположены лесопилки, изготовляющие материалы для устройства дзотов.

Штурм

Темная прохладная апрельская ночь, канун решительного штурма Кенигсберга. Шоссе Кранц—Кенигсберг. Наша армейская звуковая установка вплотную придвинута к боевым порядкам пехоты. Сегодня ночью много таких установок работает на разных участках фронта. Передается обращение советского командования к осажденному гарнизону с предложением безоговорочной капитуляции. Несколько раз зачитывало обращение. Затем следует сводка сообщений о боевых действиях на других фронтах, где советские войска также громят гитлеровцев. Выступает находящийся вместе со мной в машине немец-антифашист. Он приводит примеры зверства гитлеровцев по отношению к немецкому населению в Восточной Пруссии, рассказывает о деятельности Национального комитета «Свободная Германия», борющегося за создание подлинно демократического немецкого государства.

На стороне противника тишина. Внимательно слушают солдаты осажденного гарнизона слова правды. Но вот загремели выстрелы, неподалеку от машины начали рваться мины, снаряды. Это, конечно, фанатики из, СС, которые стоят за спинами обороняющихся, вынуждают их к бессмысленному сопротивлению.

На ультиматум о капитуляции советское командование ответа не получило.

…8 апреля, 12 часов дня. После сильного огневого удара по переднему краю противника части дивизии под прикрытием дымовой завесы атаковали врага. Ожесточенный бой разгорелся за форт Кведнауэрберг, или Кведнау, как его называли кратко. Но вот над фортом взвился белый флаг. Кведнауэрберг — один из крупнейших фортов крепости Кенигсберг — капитулировал.

Было это в 8 часов утра 9 апреля 1945 года.

Когда бой за Кведнау был в самом разгаре, полковник Смирнов вызвал меня на НП. Лихой шофер комдива, петляя по шоссе, умело увертывался от разрывов мин. Вот и НП. Смирнов садится в машину.

— В Кведнау, — коротко говорит он шоферу. И мне: — Капитулировали!

Подъезжаем к форту. Под охраной наших солдат стоят пленные солдаты и офицеры из гарнизона форта. Наши саперы вместе с немецкими осматривают территорию форта, обезвреживают мины.

Но бой еще не закончен. Сопротивляется небольшой форт 2а, подчиненный коменданту Кведнау. Полковник Смирнов, подполковник Федотов и я спускаемся на коммутатор Кведнау. Сюда же приводят коменданта форта. Смирнов говорит:

— Скажите: пусть передаст в форт 2а, чтобы сдавались. Перевожу. Бывший комендант отвечает:

— Я пленный. Приказа давать не могу.

— Тогда, — говорит Смирнов, — пусть скажет коменданту 2а, что он советует ему сдаться. В противном случае вся артиллерия, которая стреляла по Кведнау, откроет огонь по 2а.

При переводе этих слов бывший комендант даже меняется в лице.

Немецкий телефонист (рядом с ним сидит уже наш) соединяет бывшего коменданта форта Кведнау с фортом 2а. Он ровным, бесстрастным голосом рассказывает, как наша артиллерия обрушилась на форт, что солдаты не выдержали ужасающего грохота, бросили орудия и пулеметы и сбежали на нижние этажи Кведнау. Как два десятка эсэсовцев, входивших в состав гарнизона Кведнау, препятствовали капитуляции, и их перестреляли сами немецкие солдаты. Он говорит коменданту 2а о предупреждении русского командира открыть огонь. И напоминает, что на 2а нет таких подземелий, как в Кведнау, чтобы укрыться от русской артиллерии.

В конце своего разговора сказал:

— Сегодня утром, когда русские зашли к нам в тыл, а их артиллерия лишила нас возможности сопротивляться, я собрал офицеров и сообщил им, что принял решение о капитуляции. Сейчас я пленный, приказывать не могу. Но в вашем положении единственное средство спасти себя и солдат — сдаться в плен.

Пленный положил трубку, бессильно откинулся в кресле телефониста. Провел рукой по глазам, глухо сказал:

— Они выбросят белый флаг.

Помолчал и попросил:

— Нельзя ли чего-нибудь выпить покрепче?

Комдив кивнул своему ординарцу. Тот налил бывшему коменданту Кведнау полкружки водки. Он выпил. Попросил еще. Опять выпил полкружки. И замер с опущенной головой.

Только когда через полчаса зазвонил телефон и наш телефонист передал трубку полковнику Смирнову, бывший комендант форта поднял голову и вопросительно посмотрел на комдива, на меня.

— Переведите, — сказал Смирнов. — Мне только что доложил наш офицер из 2а. Форт капитулировал. Гарнизон полностью сдался в плен.

Бледное подобие улыбки промелькнуло на лице бывшего коменданта. И тут же ее снова сменило выражение тягостного раздумья.

— Не мешайте пока ему, — сказал командиру полка Смирнов, — пусть посидит, поразмыслит. Ему есть над чем подумать. Распорядитесь накормить его и других пленных. Затем всех отправьте на сборный пункт.

— А сейчас, — продолжал Смирнов, — давайте подымемся наверх, посмотрим на остальных пленных.

Полковник Смирнов, а вслед за ним и мы, офицеры штаба дивизии, поднялись из «недр» Кведнау на неширокий дворик.

У стены форта под охраной полковых разведчиков сидели пленные немецкие солдаты. Многие из них вполголоса переговаривались. Подошел поближе. О чем говорят немцы? Услышанное мною можно выразить одной фразой, хоть мысль эта и повторялась в разных вариантах:

— Слава богу! Война для меня окончилась. Я остался жив.

Некоторые пленные молчали. Можно было понять, о чем думали эти люди. Германию постигла катастрофа, а что же будет с ними дальше? В стороне лежали еще неубранные тела убитых эсэсовцев. Их расстреляли немецкие солдаты в тот момент, когда эти фанатики хотели взорвать форт, чтобы не допустить его капитуляции.

Совсем особняком от всех пленных сидели четверо. Этим эсэсовцам удалось спрятаться от гнева своих солдат в глубине форта. Оттуда их извлекли наши разведчики. Фашистские молодчики угрюмо молчали, злобно посматривали на немецких солдат, на нашу охрану.

Так и запечатлелся у меня в памяти разгром Германии в образе капитулировавшего Кведнау: тягостные раздумья о судьбах своей страны у одних немцев, радость, что живы остались, — у других, черные мундиры мертвых эсэсовцев, которые в последний момент хотели унести с собой в могилу сотни жизней, по-звериному злобные взгляды четырех обезоруженных гитлеровских головорезов.

А над всем этим пышная зелень деревьев, росших на склонах высоты, на которой стоял форт.

Жизнь торжествовала. Весна брала свое. Еще бы! Ведь апрель — месяц весенний.

* * *

Утром следующего дня проезжаем по центральным улицам города. Еще горят дома, валяются перевернутые трамваи. Дым, гарь, запустение. В зоопарке — мертвые животные. Их убили гитлеровцы в бессильной злобе. Жив только один бегемот. Но никто не знает, как его кормить. Пасть большая, а давали булку хлеба — давится. Оказывается, горло у него совсем узкое. Стали хлеб кусочками резать. Дело пошло на лад.

На главных магистралях города, на домах — «устрашающие» плакаты. Изображен советский солдат с ножом, с лезвия которого каплет кровь. Так вражеская пропаганда запугивала оставшихся в городе немцев.

Еще не стерты со стен эти «плакаты», не до них было. В только что созданной комендатуре города шло совещание. Обсуждался самый острый вопрос: о размещении и снабжении продовольствием немецкого населения.

Назавтра мы, военные переводчики дивизий, были направлены в распоряжение районных комендатур для работы с местным населением. В дивизию я вернулся уже после 1 Мая, в канун Дня Победы. Все уже знали, что враг разгромлен. Но официального сообщения о капитуляции пока не было. Меня послали в артдивизион обеспечивать порядок, чтобы не стреляли в воздух, когда объявят о победе.

Как сейчас помню, я предельно «точно» выполнил инструкцию: едва передали сообщение об окончании войны, о нашей победе — вышел на крыльцо и выпустил в небо всю обойму из моего «ТТ». Да простят мне это мои бывшие начальники: человеческая радость по случаю победы была в эти минуты сильнее всяких запретов.

Война кончилась. Небо в разных направлениях прорезали цветастые очереди, гирляндами взлетели десятки ракет. Фронтовики салютовали победе.

* * *

…Прошли годы. Страна торжественно отмечала двадцатилетие Великой Победы. В те дни происходили встречи фронтовиков. В мае 1965 года собрались в Москве ветераны и нашей 153-й Смоленской Краснознаменной ордена Кутузова II степени стрелковой дивизии. Эта встреча была ярким и волнующим свидетельством нерушимого войскового товарищества, фронтовой дружбы, которая бережно была пронесена через годы и расстояния в сердце каждого из нас.

Поэтому так дороги нам встречи с однополчанами, каждая весточка о тех, с кем пришлось вместе шагать трудными фронтовыми дорогами.

Не могу не сказать об одной из таких встреч. Почему-то, когда я думаю о ней, то припоминаю отца и мать, провожавших меня на фронт в Омске осенью 1943 года. Играл баян. Под холодными лучами октябрьского солнца кружились в вальсе пары, а мои родители стояли чуть в сторонке рядом со мной. Шел обычный разговор, будто мне не предстояло уезжать через несколько минут туда, на Запад, где идет война. Только потом я смог оценить величайшую выдержку родителей, которые в день проводов не проронили ни слезинки, хотя отправляли на фронт единственного сына. Делали они это для меня, чтобы мне легче было уезжать. Уже много позже, после войны, мать рассказала мне, что все их слезы были потом — в тесной комнатке, которую они, эвакуированные, снимали на окраине Омска…

…В тот год, 1968-й, мы приехали в цветущий областной центр Калининград, в город наших фронтовых воспоминаний. Приехали с разных концов страны. Самым старшим среди нас был наш бывший командующий армией. Высокий, массивный — внушительный мужчина в генеральской форме. На груди густо от орденских планок.

День у нас был плотно заполнен встречами с молодыми солдатами, со школьниками, поездками по местам боев. В молчании стояли мы у могил павших в боях однополчан. Потом разбились на группы и снова ездили на предприятия, в воинские части. И только вечером стали возвращаться в Калининградский дом офицеров.

Так случилось, что в небольшом «гостевом» зале столовой нас в этот вечер было двое. Генерал и я. Пили чай. Молчали. Потом командарм спросил: «Сколько вам лет?» Ответил: «Сорок пять».

Генерал помолчал. По лицу его пробежала, как мне показалось, тщательно скрываемая тень давней боли, и он, видно, не в силах больше молчать, начал: «Столько же было бы сейчас моему сыну. Теперь мы с женой вдвоем в московской квартире. А был сын — курсант военного училища. Окончил его. К этому времени я уже давно был на фронте. Написал в училище — в ответ необычное письмо, от сына, а официальное сообщение — состоялся выпуск, убыл на фронт, полевая почта такая-то. Успел только туда письмо послать, а навстречу — похоронная. Погиб в первом же бою. И все. Время прошло. Кажется, уже затянулась рана у матери и у меня. Ан нет. Угадываю одногодков сына. Хоть и постарели они, а угадываю. И по этому одному чувствую, что никогда не пройдет у меня тоска».

Генерал-лейтенант замолчал. И машинально размешивал уже давно растворившийся сахар в стакане холодного чая.

Молчал и я. И мне было почему-то не по себе оттого, что я — целый и невредимый — сижу перед этим навсегда безутешным отцом, потерявшим на войне единственного сына.

Две встречи с Кристиной

Пусть остановится быстротечное время. Это под сипу человеческой памяти. Только ей одной.

Итак, остановись, время, перенеси меня в Берлин, в осень 1945 года.

Конец сентября. За плечами у меня целый месяц пребывания в Берлине. Ждал назначения. Видно, кадровики не очень торопились подыскать мне не столь уж высокую должность военного переводчика в одно из учреждений Советской Военной Администрации.

Кадровики не торопились. А я тем временем имел возможность осмотреть Берлин. Побывал и в инженерном училище, где подписан акт о капитуляции Германии, и около мрачного разрушенного здания рейхстага, стены которого были испещрены сотнями надписей, сделанных советскими солдатами-победителями. Видел и многое другое, чего нельзя было увидеть нигде и никогда больше, а только в Берлине осенью 1945 года. Но об этом получился бы долгий рассказ. Поэтому скажу только, что для меня это был месяц экскурсий по Берлину.

Развалины, сплошные развалины в центре города. То тут, то там рушатся под порывами ветра насквозь прогоревшие стены домов. Но жизнь уже берет свое. Жизнь всегда торжествует над смертью. Город возрождается. В советском секторе работают заводы и фабрики. Мчат в мрачноватом метро вагоны «У-бана» — подземки. По перекинутым над и вдоль улиц путям грохочет «С-бан» — электричка. Работают некоторые театры, кино.

В западных секторах — американском, английском и французском — лихорадка ночной жизни. Появились бесчисленные кабаре, ночные ресторанчики.

В роскошно отделанном варьете «Новая скала» американизированные бурлески — сцены с почти полным раздеванием женщин. И все это приправляется куплетами на «злободневные» темы о «черном» рынке. В западных секторах он процветает. Поражаешься, глядя, как американские солдаты и офицеры торгуют и торгуются на этом рынке, продают немцам продукты, бензин, часы, сигареты. Право же, мягко выражаясь, странная картина.

В Берлине, особенно в западных секторах, обилие военных. Подчас в не виданной мною доселе форме — кроме американцев, англичан и французов — канадцы, бельгийцы, голландцы. А у некоторых и не поймешь, что за форма. Однажды в оперном театре в советском секторе Берлина я из ложи видел: весь партер сплошь заполнен военными оккупационных войск в самой различной форме.

Еще не повеяло холодными ветрами речи Черчилля в Фултоне. Еще не спустилась незримая завеса между секторами. Еще жива была память о союзничестве в годы войны с фашизмом. Нередко можно было увидеть офицеров советской и союзных армий, поднимающих тосты за совместную победу, за дружбу. И нелегко, да по сути дела невозможно, было себе представить, что через год после победы из-за океана повеет духом холодной войны, а Западный Берлин вскоре явится форпостом агрессивного блока НАТО. Но все это станет в будущем. А пока… Пока шла осень 1945 года. Первые месяцы после тяжелой войны, после трудной победы.

В советской зоне налаживалась жизнь. Немцам в этой работе помогала Советская Военная Администрация. Мне тоже хотелось поскорее начать работу. Вынужденное безделье начало уже тяготить меня. Все чаще наведывался в отдел кадров. И наконец получил назначение.

Месяц моего непредвиденного отпуска заканчивался. По правде сказать, я мог быть благодарен работникам отдела кадров. Ведь они дали мне возможность осмотреть весь Большой Берлин. Да и совершенствоваться в знании немецкого языка. Уже в первые дни я понял, что мои знания языка еще крайне недостаточны. Тот запас слов и выражений, который годился для допроса военнопленных, явно был беден для разговоров и бесед по разнообразным житейским вопросам. Я все понимал, когда со мной говорил один немец. Но стоило мне прислушаться к беседе нескольких человек, как ничего, кроме гула голосов и отдельных слов, не различал. За месяц в Берлине я научился осмысливать беглую речь.

Разговаривать в это время с немцами мне приходилось немало. На что же были направлены мысли рядовых, средних немцев этой первой мирной осенью?

Из разговоров вынес впечатление — у рядового немца был еще невообразимый сумбур в голове. Многие годы им вдалбливали миф о непобедимости Германии, о превосходстве арийцев, и теперь, после разгрома фашизма, наступило тяжелое похмелье. Рядовой немец, в своем большинстве стараясь уклониться от разговора на политические темы, вместе с тем жадно читал газеты, их уже много выходило в те дни, раздумывал, пробиваясь к правильному пониманию событий.

Подчеркиваю: я говорю не о прогрессивных, политически сознательных немцах, активных антифашистах, не о коммунистах и социал-демократах, шедших в Восточной Германии в те дни к единству партий. Нет, я говорю о рядовых бюргерах-мещанах, которых так много было в Германии.

Один из памятных разговоров произошел у меня в поезде Берлин — Галле. Поезд этот отправлялся из американского сектора Берлина, с Анхальтского вокзала. Был уже вечер, когда я приехал на вокзал. У костра, разложенного прямо на каменных плитах одной из лестниц разрушенного здания, грелись американские военные полицейские. В белых касках, таких же поясах, с резиновыми дубинками в руках, они — здоровенные гогочущие крепыши — резко отличались от робко обходивших их и плохо одетых немцев.

Быть может, это и покажется странным. Но теперь, после войны, я не испытывал ни малейшей неприязни, вражды к немцам, простым труженикам. Враг — это враг в бою, в поединке. А теперь здесь, на вокзале, это были просто очень несчастные, сорванные войной со своих мест люди. И было очень неприятно видеть, как американцы, «наводя порядок», орудовали дубинками, «организуя» посадку немцев на поезд.

Состав поезда Берлин — Галле был небольшой. На всех немцев мест не хватало. А в нашем купе с местами для сиденья, рассчитанном на десять человек, нас было только четверо.

Сидевший рядом со мной широкоплечий капитан-артиллерист с целым иконостасом орденов на груди и тремя ленточками нашивок о ранениях глянул на нас и проговорил:

— Что, хлопцы, местам, по-моему, пустовать ни к чему. А там люди под дождем стоят.

Он так и сказал: не немцы, а люди.

Капитан, видимо, и не ждал, что кто-либо из нас будет возражать против его предложения. Так оно и было. И тут же артиллерист вышел на перрон. Через стекло было видно, как он широким жестом пригласил в вагон нескольких немцев. Мы увидели и то, что детина из американской военной полиции пробовал возражать. Но артиллерист отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и «прикрыл» тыл немцев, спешивших к вагону.

В вагоне произошло размежевание. С одной стороны сидели мы, офицеры, с другой — два пожилых немца, болезненного вида молодой однорукий инвалид, старуха немка и миловидная женщина с худеньким мальчиком лет семи. Мальчику было тесно на сиденье. Он ерзал, мешал матери и соседям.

Капитан-артиллерист молча, но доброжелательно потянул мальчишку к себе и усадил его рядом на свободное место. Мать благодарно подняла глаза и чуть слышно проговорила:

— Данке! (Спасибо!)

Артиллерист что-то нечленораздельно пробурчал в ответ. Было видно, что в немецком языке он не силен.

Итак, все быстро разместились и так же быстро угомонились: у каждого обитателя купе днем были свои дела, все устали. Вскоре воцарилась тишина.

За окнами плыла темная осенняя ночь. Света в купе не было. Лишь луна, изредка пробиваясь сквозь густые облака, неверным, колеблющимся светом освещала лица спящих. В купе, склонившись на плечи друг другу, спали наши офицеры, прижавшись к артиллеристу, уснул немецкий мальчик. Спали и немцы. Бодрствовали только двое. Молоденькая немка — мать мальчика — и я. Наш тихий разговор не тревожил крепкого сна усталых спутников.

Немка рассказала мне свою нехитрую историю. Дочь ремесленника. Окончила гимназию. Полюбила. Вышла замуж. Через год мужа призвали. Это было в сорок первом. Еще через месяц уже воевал на Восточном фронте. Уже больше года от него никаких вестей. Городок на берегу Одера, где они жили до войны, полностью разрушен. Сейчас едет к сестре в Дессау. Знает, что Дессау тоже разрушен. Но дом сестры уцелел. Будет ждать мужа. Быть может, он вернется. И она, протягивая ко мне руки, спрашивает:

— Вернется мой муж, господин офицер? Вспоминаю нескончаемые колонны пленных в 1944 году, том самом году, когда без вести пропал муж Кристины — так звали мою спутницу.

— Очень может быть, что он вернется, фрау Кристина. В сорок четвертом многие солдаты к нам в плен попали.

— Плен, — задумчиво проговорила Кристина. — Пока я не увидела русских, таких, как этот офицер (в лунном свете я увидел, что немка с теплой улыбкой указала на артиллериста), да, до тех пор, пока я не увидела сегодня, как ваш офицер играет с моим мальчиком, я считала, что лучше бы мой Герберт был убит в бою. Ведь мы знали, что плен у нас в Германии для русских был страшен. И мы считали, что русские вправе отвечать нам тоже жестокостью. Я никогда не задумывалась над тем, кто и почему начал войну. Говорили по радио, что виноваты русские. Я верила. Что знает у нас простая женщина? Дети, кухня и церковь — вот удел женщины. Так нас учили. Говорили про русских — враги, враги, враги. Рисовали советских на плакатах с ножами в зубах. А на деле совсем не так. Герберт рассказывал, как наши солдаты при отступлении на фронте жгли деревни, про расстрелы, которые гестаповцы совершали. Выходит, вы нам мстить должны. А вы нас в вагон к себе позвали, а могли бы свободнее устроиться.

Кристина, закончив свою исповедь, замолчала.

И тогда я попросту рассказал молодой женщине о нескольких своих встречах с немцами во время войны, о впечатлениях, которые вынес из разговоров с ними.

Я говорил ей о генерале Трауте — убийце тысяч советских людей, о Наумане, который, рискуя своей жизнью, помог нашим войскам, о лейтенанте Костельском, добровольно сдавшемся в плен, о капитуляции форта Кведнау в Кенигсберге.

Кристина слушала с жадным вниманием.

Было видно, что особенно поразил ее мой рассказ о разговоре командира дивизии с немецким лейтенантом Костельским.

— Да, у вас совсем другие отношения между людьми. Человеческие, — в раздумье сказала Кристина. — А ведь у нас только и было слышно — жестокость. Солдат должен быть жестоким. О человеческом отношении к людям — об этом никто и думать не смел. А как же будет у нас теперь? Неужели по-другому? Неужели и мы, женщины, сможем увидеть дальше трех «К» — Kirche, Küche, Kinder (церковь, кухня, дети)?

— Шире открывайте, Кристина, теперь глаза, — сказал я своей попутчице. — Смотрите, слушайте. Заря новой жизни пришла на восток Германии. Строить ее нужно всем немцам. И вам, Кристина, тоже.

— Не знаю, но представляю себе, что я что-то смогу делать для пользы моих соотечественников. У меня сейчас такой сумбур в голове.

Да, конечно, многое Кристине (да разве ей одной в Германии) не под силу было еще понять. Для этого нужно было время, чтобы сама жизнь научила этих людей выбрать правильную дорогу. Так я и сказал Кристине.

…Давно уже закончилась наша беседа. Поезд все дальше мчал сквозь ночь от Берлина, в глубь центральной Германии.

Начинало светать. Кристина спала, откинувшись на спинку дивана. Первые солнечные лучи, пробившиеся сквозь тучи, золотили и без того золотые пряди ее волос. Худощавое лицо с нежным румянцем щек было спокойно. Алые губы полуоткрыты. Мне вдруг стало неудобно, что я так Пристально рассматриваю свою соседку. Я встал и тихонько подошел к окну. Перед глазами поплыли развалины домов, редкие уцелевшие здания. А вот уже и надпись на вокзале: «Дессау».

Осторожно разбудил Кристину. Она начала быстро и бесшумно одевать еще сонного мальчика, стараясь не разбудить соседей по купе. Дойдя до дверей, Кристина обернулась и долго, долго смотрела на спящего капитана-артиллериста. Его мужественное лицо, пересеченное глубоким шрамом, было сурово. Губы что-то неслышно шептали. Быть может, ему снились недавние еще бои, а может, и любимая в далекой России…

Кристина неожиданно легкими шагами подошла к капитану, тихонько и нежно погладила его по жестким курчавым волосам. Капитан не проснулся. Он только улыбнулся во сне.

И вот мы идем по перрону. Впереди Кристина с мальчиком. Позади я со своим и ее чемоданами. У трамвайной остановки распрощались. Долго я смотрел вслед трамваю, а потом пошел в комендатуру — туда я получил назначение.

Случилось так, что в Дессау мне работать не довелось. Чуть ли не в тот же день меня перевели в Галле. Около двух лет я работал в отделе здравоохранения СВА земли Саксония-Анхальт. Не раз по делам службы бывал в Дессау. Но фамилии Кристины и ее сестры, их адреса не знал. И, наверное, забыл бы об этой давней встрече, если бы не мой приезд в Дессау летом 1947 года. Был я в командировке на заводе медицинских препаратов. Здесь изготовлялся прививочный материал. Мне показали небольшие, уютные цехи, где женщины в белых халатах и масках, закрывавших, кроме глаз, все лицо, работали быстро и сосредоточенно над колбами, ретортами, пробирками.

Проходя по цеху, я заметил, что одна из женщин пристально смотрит в мою сторону. Быть может, мне это только показалось? Советский офицер нечасто появляется на заводе. Обыкновенное любопытство. Я вышел в коридор.

И вдруг позади мелодичный голос:

— Господин офицер!

Оглянулся. Сбросив маску, в дверях цеха стояла Кристина. Это была она и не она. То же лицо, но веселое, пополневшее, глаза искрятся. Разговорились. У Кристины было много новостей. Самое главное — муж из плена вернулся. На железной дороге машинистом работает. Он и Кристина своей работой довольны. Мальчик здоров, в школе учится. А девочка — Кристина чуть покраснела — совсем еще маленькая, в яслях. Муж Кристины член Социалистической единой партии Германии.

От всего сердца пожелал я Кристине Першке счастья. На прощание она крепко, по-мужски пожала мне руку и сказала:

— Помните наш ночной разговор? Тогда я еще совсем глупой была. Ровным счетом ничего не понимала. Теперь и я разобралась, что к чему. Где друзья и где враги. Я в партию тоже вступать собираюсь…

Такой была моя вторая встреча с Кристиной.

Ошибка доктора Крамера

Галле… Городу этому — тысяча лет. История его уходит корнями в древность. Но, тут я уже должен признать свое полное невежество, осенью 1945-го я даже этого не подозревал.

В Дессау, куда я прибыл осенним утром сорок пятого года, мне сказали, что окружной комендатуры уже нет. Она ликвидирована, и мне следует отправиться в центр земли Саксония-Анхальт, в Галле. На следующий день рано утром паровоз, дико пыхтя и отфыркиваясь огромными клубами дыма (в топках был мелкий бурый уголь), втянул пассажирский состав на перон вокзала города Галле.

Это был по сути дела первый немецкий город, в котором я не увидел почти никаких разрушений, причиненных войной. Правда, кое-где и здесь виднелись развалины. У самого вокзала несколько домов. Весь остальной город был цел. Вокруг тишина, умиротворенность. Во всяком случае так мне казалось, когда я в этот утренний час проезжал по улицам Галле в уютном и полупустом трамвае. Потом мне пришлось убедиться, что тишина эта обманчива, что здесь, как и во всей Восточной Германии, новое борется со старым, борется и побеждает. Но это стало мне ясно позднее.

А пока… Пока я ехал к новому месту службы. Утомительно, да и не к чему будет подробно рассказывать о том, как несколько месяцев я работал в отделе, ведавшем делами промышленности, изъездил многие города провинции.

В феврале 1946 года меня назначили переводчиком в отдел здравоохранения. Такой тоже существовал в нашем управлении. Руководила им женщина — внешне замкнутая и суровая, требовательная и властная — подполковник медицинской службы Евгения Евстафьевна Серкова. А меня перевели в этот отдел, очевидно, на основании анкетных данных: все же оканчивал я во время войны медицинское училище и на фронте короткое время был фельдшером в стрелковом батальоне.

В отделе у Серковой работал года полтора, в трудное для немцев время (да и для кого оно было легким?). Война унесла жизни не только солдат переднего края, но и врачей. Медиков в Германии было меньше, чем до войны, зато больных стало намного больше. Сказались последствия военных лет. Существовала и другая очень важная причина, мешавшая теперь организованно обслуживать немецкое население: в фашистской Германии по сути дела не существовало государственного здравоохранения. Главной фигурой является частнопрактикующий врач. Крохотная приемная. Маленький кабинет. Помощница-сестра. Такова была «база» частного врача в Галле, во всей провинции, да и везде в Германии.

Мне довелось быть переводчиком при разговоре начальника провинциального немецкого отдела здравоохранения доктора Крамера с подполковником Серковой.

На вытянутом, худощавом лице Крамера был выражен неподдельный ужас, когда Серкова сказала, а я перевел, что есть необходимость организовать поликлиники, руководимые местными органами самоуправления. Возражения Крамера сводились к тому, что немецкие » врачи к поликлинической форме работы не привыкли. И что вообще ничего не выйдет. Больные не пойдут в поликлинику, твердил Крамер.

Себя он не без основания считал специалистом-администратором.

Дело в том, что лечебной медицинской практики у доктора Крамера было сравнительно немного. Все время на административных должностях.

Подполковник Серкова опытнее его. За ее плечами многолетняя медицинская практика и административный опыт. Немало сложных задач решала она, работая во фронтовых условиях.

Беседа длилась долго. Логика Серковой была неопровержима. Оперируя цифрами, она доказывала Крамеру, что с помощью частных врачей не справиться с послевоенными заболеваниями, особенно с инфекционными, вспышки которых изредка наблюдались в некоторых районах провинции. С доводами Серковой нельзя было не согласиться. Кончился разговор тем, что Крамер согласился начать создание поликлиник, но все же оговорил, что в исходе этой работы не уверен, что она может закончиться, несмотря на все его, Крамера, старания, ничем, провалом.

Прихрамывая, опираясь на трость, Крамер ушел, унося и свое согласие, и свое неверие.

— Н-да, — сказала Серкова, когда дверь за Крамером закрылась, — выполнять он наше указание будет. Но он в успех не верит.

Не стану вдаваться в подробности той поистине огромной работы, которая началась после памятного разговора Серковой с Крамером. Народу в отделе у нас было немного — Серкова, майоры Любченко, Семилетков, Корзун, еще два-три человека. Но в эти дни каждый работал за пятерых. К вечеру у меня уже едва ворочался язык от многочисленных совещаний, бесед, частных доверительных разговоров, которые вели офицеры отдела с немецкими врачами, медицинским персоналом — сестрами, лаборантками и т. д.

В этом направлении многое делали и сотрудники доктора Крамера.

Первыми откликнулись на призыв о создании поликлиник члены совсем молодой еще тогда Социалистической единой партии Германии. Они стали костяком персонала новых поликлиник. Потом к ним присоединились многие из беспартийных врачей, даже бывшие члены гитлеровской партии. Поликлиники начали работу. Не оправдалось и другое опасение доктора Крамера, что будто пациенты не пойдут в поликлиники, что-де немцы привыкли к частнопрактикующему врачу и ничего больше знать не хотят.

В первые дни работы новых поликлиник мы побывали в некоторых из них. В сверкающих чистых коридорах было тихо и людно. Врачи не сидели без дела. Пациентов более чем достаточно. Немцы, привыкшие к частному врачу, бравшему высокие гонорары за прием, очень быстро привыкли к поликлиникам, бесплатному в них лечению.

Через несколько дней после того, как в Галле и в других городах провинции начали работать поликлиники, доктор Крамер позвонил мне и просил узнать, может ли фрау Серкова его принять. Подполковник в приеме никогда и никому не отказывала. Прошло полчаса, и я услышал в коридоре характерный стук трости начальника провинциального отдела здравоохранения. Крамер вошел в приемную, поздоровался со мной, смахнул платком пот со лба. Губы его нервно дергались.

«Что с ним?» — подумал я, проходя вслед за Крамером в небольшой кабинет Серковой.

Доктор Крамер не садился. Стоя, он сказал следующее:

— Я не верил в идею поликлиник. Это моя большая ошибка. Теперь, когда они начали работу, я вижу это особенно ясно. Раз я не понял сразу, что вы правы, значит, я — плохой администратор и не могу быть начальником отдела. Прошу поддержать мое заявление об отставке.

Подполковник Серкова, подняв удивленно брови, слушала краткую речь Крамера и мой поспешный перевод. Потом, мягко улыбнувшись, — это с ней нечасто бывало, — она предложила Крамеру кресло.

Доктор Крамер опустился в кресло и сидел прямо, не касаясь мягкой его спинки, ожидая ответа. Подполковник с минуту помолчала, а потом заговорила. Первые ее слова были обращены ко мне:

— Лейтенант, постарайтесь передать мои слова в теплой интонации. У меня голос огрубел. А надо, чтобы доктор понял не только мои мысли, но и мои чувства.

Серкова продолжала. И вот таков был смысл ее слов, обращенных к Крамеру:

— Мне очень приятно, что работают поликлиники. Я знала, что их трудно создать. Но теперь они созданы и работают. Вы эту задачу выполнили. Ну, скажем, с нашей помощью. Помогать вам — наш долг. Опыт народного здравоохранения у нас в СССР ведь немалый. А насчет вашей ошибки… Так я ведь тоже ошибалась. Не верила, что вы активно включитесь в эту работу. Нам одним не справиться бы было. Есть русская пословица: «Кто старое помянет, тому глаз вон». Глаз, конечно, мы у вас не тронем, но и старое поминать не будем. Ну, а с вашей отставкой я категорически не согласна.

Дальше разговор перешел на другие темы, интересовавшие двух начальников медицинских отделов, и об отставке своей Крамер не сказал больше ни слова.

…Конец декабря 1946 года. Работники немецкого отдела здравоохранения пригласили нас к себе в гости на празднование Нового года.

Мне часто по делам службы приходилось бывать в тихом небольшом доме, стоявшем на далекой от городского центра улице. Там всегда слышался перестук пишущих машинок, шелест бумаг. Деловая атмосфера. Знал я и людей отдела. От доктора Крамера — начальника и до скромной телефонистки фрау Тиле.

Но в этот праздничный вечер я не узнал отдела. Светились огни елки, умело и броско были украшены комнаты, сервирован стол. Кушанья, правда, более чем скромные, но ведь нужно помнить, что это был 1946 год. Чудесным образом преобразились и люди. Казалось, они стряхнули с себя заботы повседневности. Все шутили, веселились. Кое-кто уже собирался у бара, который был «развернут» в одной из комнат отдела.

Доктор Крамер не казался сегодня озабоченным. Евгения Евстафьевна Серкова весело улыбалась — с ней это тоже нечасто бывало. Фрау Тиле казалась в своем ярком платье просто красавицей. А может быть, я этого раньше не замечал? Даже бывший петербургский аптекарь, а ныне переводчик Крамера Томпсон — жилистый приземистый старик — казался намного моложе. Таково уж волшебство праздника…

Много было в тот вечер произнесено тостов. Запомнился мне один. Его произнес доктор Крамер.

— Мне хочется поднять этот бокал вина, — сказал он, — за фрау Серкову и всех наших советских коллег — врачей, которые с большим тактом и с большой настойчивостью помогают нам, немцам, строить новое здравоохранение в новой Германии.

Что ж, это был очень хороший тост. С большим удовлетворением перевел я вполголоса его подполковнику Серковой.

С того новогоднего праздника прошло много лет, но, когда я разворачиваю свежий номер немецкого журнала, прибывшего в мою уральскую квартиру из Берлина, и читаю об успехах немецкого здравоохранения, всегда вспоминаю об очень правильном тосте доктора Крамера, о той нужной и большой работе, которую вели в Германии в первые годы после войны советские медики в военной форме.

Однажды я получил весточку о том, что доктор Крамер, несмотря на преклонный возраст, не ушел на пенсию, продолжает работать в городе Галле. Я был искренне рад этой весточке.

В Минске живет заслуженный врач БССР Е. Е. Серкова. С радостным волнением показывала она мне фотографию новой немецкой больницы. Этот снимок прислали ей немецкие друзья, которые хорошо помнят о плодотворной работе Евгении Евстафьевны в Германии.

Кипение жизни

Бурным кипением жизни был наполнен каждый день военной комендатуры района Кведлинбурга, одной из многих работавших в Восточной Германии в 1945–1949 годах.

В течение двух лет служил я переводчиком в комендатуре Кведлинбурга. Было это в 1947-м, 1948-м и в начале 1949 года. Наша комендатура — один из таких вот «домов на площади», о которых правильно и ярко рассказал своем романе замечательный советский писатель Эммануил Казакевич. И хотя наш дом стоял не на площади, а на одной из улиц Кведлинбурга, был он тем притягательным центром, куда шли со своими делами и заботами в те дни самые разные люди — немецкие партийные и административные работники, руководители промышленных предприятий, жители городов и сел. И все они находили у работников комендатуры добрый совет и бескорыстную помощь.

Нет, не замыкались советские офицеры, посланцы своей страны, в стенах комендатуры. Они часто бывали на предприятиях, в селах. Везде и всюду помогали работники комендатуры немецким товарищам в становлении и укреплении органов самоуправления, в развитии промышленности и сельского хозяйства района, в проведении решительных мер по демократизации всей жизни, по денацификации — борьбе со всем, что было связано с проклятым прошлым, с гитлеризмом, что мешало утверждению нового.

Так было, разумеется, не только в нашем районе, а везде, в каждом районе на востоке Германии. Работники Советской Военной Администрации помогли товарищам в создании первого в истории немецкого государства рабочих и крестьян — Германской Демократической Республики.

Огни Нахтерштедта

Прежде всего несколько слов о Кведлинбурге и районе в целом.

Кведлинбург — это небольшой городок в предгорьях красивейших гор — Гарца. Город старый. Много в нем узких улочек. Впрочем, улиц не так уж много. За 20–30 минут не спеша можно пройти их из конца в конец. Промышленности в те годы, кроме пищевой, не было.

Кведлинбург — город, где родился в давно минувшее время известный немецкий поэт Фридрих Готлиб Клопшток, был по сути дела лишь административным центром районов районе же промышленные предприятия имелись. Металлургический комбинат в Тале, машиностроительный завод в Ашерслебене, разработка бурого угля в Нахтерштедте.

Нахтерштедт… Не раз приходилось мне с комендантом и другими офицерами бывать в этом небольшом шахтерском городке, в карьерах, где день и ночь шла разработка, добыча бурого угля.

Уголь в те годы был по-особенному нужен на востоке Германии. С началом холодной войны из Рура перестал поступать каменный уголь. Небезызвестные круги на Рейне да и за океаном рассчитывали: своего угля на востоке Германии мало, СССР восстанавливает разрушенное хозяйство и не сможет дать необходимый для промышленности восточных районов Германии уголь.

Просчитались реакционные политики Запада. Эшелон за эшелоном пошли составы с советским и польским углем. Промышленные предприятия на востоке Германии продолжали без перебоев свою работу.

В эти трудные дни и месяцы с особенным подъемом работали и шахтеры копей бурого угля, в том числе и в Нахтерштедте. Добыча угля росла. Немецкие рабочие хорошо понимали свою ответственность перед промышленностью, перед народом. Ведь немцы отапливают дома в основном брикетами из бурого угля. Кипела работа в Нахтерштедте.

Величественная картина развертывается перед глазами, когда стоишь у гигантской чаши угольных разработок. Внизу бегут электровозы, тянут составы, груженные углем. Мощные машины вгрызаются в стены забоев. По лентам транспортеров движется уголь. Слышен непрерывный гул моторов — симфония труда.

Несколько минут, выйдя из машины, стояли мы у самой кромки карьера, потом комендант подполковник Василий Егорович Терехин сказал:

— Пойдемте к рабочим. А то сегодня все с начальством разговаривали. Теперь с рабочим классом поговорим.

Перевел слова коменданта представителю администрации, который стоял рядом с подполковником, и мы двинулись к одному из корпусов. Комендант рассчитал точно. Как раз подходила на работу вечерняя смена.

Коменданта узнали сразу. Смотрели, правда, с любопытством. «Зачем, мол, приехал?»

А подполковник уже знакомился с рабочими. Представитель администрации предприятия, сам еще в недавнем прошлом рабочий, с гордостью называл имена передовиков труда.

Подполковник присел на широкую скамью, расстегнул шинель. Достал портсигар. Предложил папиросы окружающим. К портсигару потянулось много рук.

Голоса: «О-о, папиросы!» (Немцы курят сигареты.) Но и от папирос никто не отказывался — ведь комендант угощает. Да и вообще с куревом тогда еще туго было.

Закурили. Для порядка помолчали. А потом начался разговор. Степенный, дружеский. О многом говорили в тот вечер. Но особенно запомнились мне слова старого шахтера, не раз слушавшего на митингах Эрнста Тельмана.

— Да, не послушались мы, социал-демократы, тогда Тельмана, не послушались. Не было у нас единства с коммунистами, вот фашисты нас и одолели. Спасибо Красной Армии: коричневую чуму из нашего дома выкурила, — говорил рабочий.

— Крепко запомнил я, как ошиблись мы, социал-демократы, когда против единства были, — продолжал шахтер, — поэтому очень хорошо, что теперь мы — и коммунисты, и социал-демократы — в одной партии. Единая партия. Здорово это!

Казалось, что глубокие морщины на лице шахтера — следы долгой и трудной жизни — разгладились. Глаза потеплели.

— Знаем, что с углем трудно, — говорил он, — а раз так, уголька даем больше плана. И еще больше дадим, те, на Западе, магнаты из Рура, нам волю свою не навяжут. Думали без угля Восточную Германию оставить. Не выйдет у них. Уже не вышло.

— Верно я говорю? — обратился он к товарищам.

— Верно! Правильно! — послышалось со всех сторон.

— Только и помощь нам нужна от комендатуры. Новые дома строим для шахтеров. Старый поселок на снос идет. Под ним угля много. А машин строительных мало, постройка домов тормозится.

Старый шахтер вопросительно посмотрел на подполковника. Может, не то он говорит? Василий Егорович ерошил свои густые волосы, улыбался.

— Переведите-ка. Задал он мне задачу. Машин-то у нас в комендатуре нет. Но мы посоветуемся с теми, у кого они есть.

Рабочие рассмеялись, услышав ответ. Смех был радостным, одобрительным. В районе знали: если что комендатура обещает, значит, будет.

Только никто из рабочих не знал, сколько настойчивости требовалось от коменданта, работников комендатуры, чтобы выполнить свои обещания. Однако слово наше всегда было законом. И когда через несколько месяцев я проезжал по улицам Нахтерштедта и видел кварталы новеньких, сверкающих свежевымытыми стеклами домов, вспомнился мне разговор коменданта со старым рабочим.

Но это было еще впереди. А сейчас продолжался разговор, ставший уже общим.

На десятки вопросов отвечал комендант. И о международном положении, и о жизни шахтеров в Советском Союзе, и о делах местных.

До войны Василий Егорович был профсоюзным работником. Может быть, поэтому подполковник отвечал так подробно. Каждый ответ — это маленькая, но обстоятельная справка, причем яркая, эмоциональная, убедительная.

Разговор наш продолжался бы еще долго, но загудела сирена. Начиналась смена.

Крепкие рукопожатия. На прощание старый шахтер просит еще раз перевести коменданту:

— Мы не подведем. Слово рабочего.

Выходим из помещения. Во тьме осенней ночи красивейшая картина — сотни ярких огней в чаше карьера. Они движутся, множатся. Это огни трудового Нахтерштедта, огни созидательных будней на немецкой земле.

И когда мы уже поздним вечером после долгого совещания в дирекции предприятия возвращаемся домой, в Кведлинбург, подполковник поворачивается с переднего сиденья машины и с теплотой в голосе говорит:

— Крепкий народ. Слово свое сдержит.

Я понимаю, что говорит он о том шахтере, с которым беседовал сегодня, о рабочих Нахтерштедта.

Что остается добавить?

Сколько я помню, угольщики Нахтерштедта из месяца в месяц перевыполняли план. И, конечно, не потому, что коменданту обещали. Главное в том, что на своей земле, для себя трудились и трудятся они — рабочие люди свободной Германии.

Тревожная ночь

Глубокой ночью зажглись огни во всех окнах двухэтажного серого здания комендатуры. Офицеры и солдаты были подняты по тревоге. Беда нежданно нагрянула на Кведлинбург.

Бурные осенние дожди хлынули с Гарца. Сбегая ручьями по горным склонам, они собрались в речушки. И вдруг стали речушки бурными потоками.

Протекающая через Кведлинбург маленькая и сонная речушка, которую вброд можно было перейти, вышла из берегов. По улицам на всю их ширину плескались темные волны. Свет нечастых фонарей дробился в их зыби. Вода все прибывала. Она еще не достигла первых этажей, но уже заливала подвалы и полуподвалы, в которых были размещены склады с продовольствием.

Машины комендатуры мчались по улицам. Они вывозили людей из угрожаемых мест. Солдаты роты охраны, офицеры комендатуры всю ночь работали плечом к плечу с немецкими рабочими, партийными активистами, членами Социалистической единой партии Германии, с сотнями жителей города, вышедшими спасать народное добро. Почти двое суток шла напряженная борьба со стихией.

К рассвету третьего дня, словно негодуя на свое бессилие, вода стала отступать. Вот уже только черные от влаги мостовые да речной ил на них напоминают об отбитой атаке стихии.

Когда над Кведлинбургом встало неяркое осеннее солнце, рота охраны со звонкой солдатской песней возвращалась в комендатуру. Гимнастерки были мокрые и грязные, лица усталые, руки исцарапаны, в ссадинах. Но так же четко, как и всегда, было равнение в рядах, бодро командовал коренастый лейтенант Хакимов, как будто и не таскал он вместе со всеми тяжелые мешки с мукой.

Песня лилась над колонной, уносилась ввысь. На тротуарах стояли горожане, открывались окна. И вот из окон полетели букеты цветов.

Жители Кведлинбурга приветствовали советских солдат, тех, кто были первыми в борьбе со стихией.

Замок в лесу

Давно не доводилось видеть мне такой красоты. Машина свернула с шоссе на проселок, нырнула в глубину леса. Мы как будто в сказку попали. Деревья густо переплелись над головой. За поворотами то и дело возникали журчащие речушки, звонкие водопады, низвергавшие свои струи откуда-то с горных вершин, не видимых нам за стеной густого леса.

Красота неописуемая. Однако не на воскресную прогулку ехал комендант Кведлинбурга.

Вспоминаю вчерашний прием в комендатуре тихого пожилого человека. Он — хранитель картинной галереи в древнем замке, расположенном в глубине горного леса.

— Кончаются дрова, а картины могут испортиться. С машинами плохо, да и в магистрате тянут… Конечно, я в лесу живу. Но ведь одному дров не напилить, не нарубить. Да и лес заповедный.

Разговор был вчера. Комендант обещал помочь. Я думал, что он просто сделает это через магистрат. Но утром подполковник сказал:

— Поедем в замок.

И вот уже около часа мы в пути. Еще поворот. Еще одна петля штопора горной дороги. Вскоре перед нашими глазами предстала громада замка. Пересекаем маленький дворик. Поднимаемся по крутой скрипучей лестнице. В сопровождении хранителя галереи осматриваем картины. Слушаем пояснения. Коллекция богатая. Полотна работы художников XVI — XVIII веков.

Наша экскурсия по замку длится больше двух часов. Потом еще долго сидим в маленькой комнате хранителя музея. Беседа оживленная. Комендант рассказывает о своем последнем во время отпуска посещении Эрмитажа и Русского музея. Как бы между делом узнает, что не только с дровами для галереи, но и с питанием для хранителя музея и его семьи дело неважно обстоит. Расстаются искусствовед и военный комендант сердечно.

— Приезжайте еще, — приглашает старик.

— Не обещаю. Дела, — говорит подполковник. — Но посетители у вас будут, это точно.

Вечером у коменданта короткое совещание с офицерами. Вопрос о картинной галерее. Задача — помочь в обеспечении топливом, улучшить питание хранителя музея, посоветовать магистрату организовать экскурсии.

— Ведь там интереснейшие картины. Обидно, что их никто не смотрит, — говорит подполковник.

Знаю, что топливо в замок отправили на следующий же день. С нашего подсобного хозяйства повезли старику продукты. А через некоторое время в местной газете я прочитал восторженные отзывы металлургов Тале, школьников Кведлинбурга, машиностроителей Ашерслебена о посещении картинной галереи в старом рыцарском замке. Заметки эти я перевел коменданту. Он внимательно выслушал и сказал: «Вот и хорошо».

Об этой поездке в древний замок и о многом другом мы вспоминали с подполковником запаса В. Е. Терехиным в январе 1965 года в городе Новочеркасске. Сюда я приехал с Урала, чтобы встретиться со своим бывшим сослуживцем, человеком с примечательной военной биографией.

…Зима 1942 года. Завьюженные, заснеженные леса под Смоленском. Ожесточенный бой. В нем отличился младший лейтенант Терехин. Грудь его украсил орден Ленина.

Василий Егорович участвовал в сражениях в Белоруссии, на Украине. Освобождал узников гитлеровского лагеря смерти в Майданеке, сражался под Берлином.

Рядом с орденом Ленина на груди фронтовика засияли два ордена Красного Знамени, Александра Невского, Красной Звезды, семь медалей. На офицерском мундире, который он надевает в праздничные дни, красные и золотистые нашивки — суровая память о девяти тяжелых и легких ранениях.

…Неторопливо течет наша беседа. Вспоминаем работу в Кведлинбурге. Василий Егорович переворачивает страницу за страницей фотоальбома, где запечатлены дружеские встречи работников комендатуры с немецкими товарищами. Затем он показал мне примечательный документ, врученный ему осенью 1949 года бургомистром города Ашерслебена, входившего в район Кведлинбурга.

Документ этот был написан в связи с передачей советской комендатурой всей полноты власти немецкому самоуправлению. В те дни было провозглашено образование Германской Демократической Республики.

Нельзя без волнения читать сердечные слова благодарности, написанные немецкими товарищами. Вот они:

«Районная комендатура СССР в Кведлинбурге передала 12 ноября 1949 года все управление города Ашерслебен в немецкие руки. За время совместной работы военная администрация СССР никогда не выказывала себя победителем немецкого народа, а напротив, всеми силами проявляла истинную дружбу. Мы с благодарностью сознаем, что русские офицеры передали нам большие знания в вопросах экономики и культурного развития и создали возможность начать восстановление экономической жизни немецкого народа, разрушенной до основания фашизмом. За эту созидательную работу и высказываем нашу глубокую искреннюю благодарность и заверяем, что полны решимости углублять и дальше дружбу с Советским Союзом и бороться за великую цель, за обеспечение мира во всем мире…»

Так, осенью 1949 года написали о деятельности советских офицеров наши немецкие друзья.

Но возвратимся в год сорок седьмой, когда Кведлинбургская комендатура продолжала свою нелегкую работу.

Свежая почта

В обязанности переводчика комендатуры входил ежедневный разбор корреспонденции, поступавшей от местного населения. Письма эти попадали ко мне на стол различным путем. Деловые бумаги приносил курьер из магистрата. Часть прибывала по почте. Целая пачка писем оказывалась у меня в руках, когда открывал я почтовый ящик, висевший у входа в комендатуру.

Разбор и перевод корреспонденции занимал у меня ежедневно с утра несколько часов. «Технология» работы была такой: вначале я бегло прочитывал письма и бумаги, сортируя их по степени срочности и важности, а уже потом приступал к переводу.

Так было и в этот осенний холодный день сорок седьмого года. Передо мной на столе лежал ворох конвертов.

Взглянув через широкое окно на улицу, приветливо кивнув весельчаку парикмахеру, который как раз проезжал на велосипеде мимо комендатуры, я углубился в разбор бумаг и писем.

Несколько счетов. Письмо с благодарностью за концерт солдатской самодеятельности в детском доме. Сообщение о досрочном выполнении плана машиностроителями Ашерслебена. Приглашения на премьеру нового спектакля — оперетты «Летучая мышь» в Кведлинбургском «Шиллингстеатре». Еще одно приглашение — на учредительное собрание местной организации национал-демократической партии.

А это что такое? Из конверта выпал листок. Текст машинописный, несколько строк. Подписи нет. Пробегаю глазами: «Сегодня в двенадцать часов ночи комендатура будет взорвана. Если хотите спасти свои жизни — бегите. В подготовке к взрыву замешаны…» Следуют фамилии работников комендатуры из немецкого населения — переводчицы промышленного и сельскохозяйственного отделения, дочери прибалтийских немцев, несколько шоферов. Да, ничего подобного за всю службу в Германии я не видел.

Тороплюсь с письмом к коменданту. Он внимательно выслушал перевод текста анонимного письма. Выражение лица его не меняется.

— Так, говоришь, подписи нет? «Доброжелатель» пожелал остаться инкогнито. — Подполковник гневно сверкнул иссиня-черными глазами. Резко провел рукой по уже тронутой сединой пышной шевелюре. Грудь его, украшенная рядами орденских планок, всколыхнулась.

— Анонимщикам вообще никогда не верю, — отрезал подполковник, — а тут не доброжелатели, а махровые провокаторы из недобитых нацистов. Нашу твердость испытать хотят и тень бросить на честных немцев, что в комендатуре работают.

Сделав паузу, он продолжал свою мысль:

— Для провокаторов большей радости не будет, если мы клюнем на приманку. Они ведь притаились и наблюдают. Письмо без штампа — брошено в ящик возле комендатуры. Мыслишка у них такая — начнем мы комендатуру эвакуировать, осмотр здания устраивать, минеров вызывать. Шуму много будет. А потом слухи поползут — русские испугались, подпольная организация «вервольфов» действует.

Комендант закончил:

— Никому о письме ни слова.

Затем подполковник подмигнул хитро:

— Это нашей небольшой тайной будет. — И добавил: — Кстати, мне говорили, что сегодня премьера в театре.

— Пригласительные билеты получены, — доложил я.

— Что же, тогда пойдем. Начало в восемь? Значит, к «взрыву» будем дома.

Я давно уже знал коменданта. Знал: веселый тон дается ему нелегко. Как бы то ни было — в городе если не диверсанты, то провокаторы есть.

Ушел я от коменданта обеспокоенный. Однако ритм жизни ничем в комендатуре до вечера не нарушался. В восемь мы (комендант, его супруга и я) уехали на премьеру. Спектакль был зажигательный, веселый. На лице подполковника я не мог прочесть и следов тревоги. Казалось, он весь был во власти чудесной музыки Штрауса. После спектакля он прошел за кулисы, тепло поздравил постановщика и актеров. В половине двенадцатого мы были уже дома. Жили офицеры и их семьи в здании комендатуры и в доме по соседству.

Комендант попрощался со мной. А на мой молчаливый вопрос ответил:

— Иди спи. Никаких дел сегодня не будет.

До двенадцати я слушал в своей маленькой комнате по радио музыку, потушив предварительно верхний свет. Если кто и наблюдает за окнами, то подумает, что я сплю. Погас свет и в окнах квартиры коменданта. Хотя и он, наверное, не спит. Только у дежурного, как всегда, светилось окно. Да на постах зорко несли службу часовые. Их было сегодня не больше, чем всегда.

Вот и двенадцать. Вокруг тишина.

Да, комендант был прав: анонимка — провокация чистейшей воды.

Через несколько месяцев органами немецкой полиции была разоблачена группа американских шпионов. Группа эта состояла из бывших эсэсовцев, пытавшихся обосноваться на территории района. Оказалось, что это они были авторами анонимного письма.

На допросе главарь группы на вопрос комиссара полиции, чего они добились своей анонимкой, уныло ответил:

— Ничего. У большевиков нервы крепкие.

О чем напомнила старая афиша

Она лежит в тумбе моего письменного стола. Давно уже потерлась на сгибах. Время от времени я достаю ее. Разворачиваю. И тогда перед глазами встает Ашерслебен. Небольшой город. Тихие ровные улицы. Маленькая площадь в центре. Двухэтажные дома…

Шла осень 1948 года, третьего послевоенного года. На афишных тумбах рядом с рекламами кинотеатров, местной оперетты в один из дождливых дней появилась небольшая афиша. Та самая, что лежит передо мной. Афиша сообщала, что 29 октября в актовом зале местной гимназии старший лейтенант Верников прочитает лекцию о 30-летии комсомола.

И вот пришел тот самый вечер, о котором оповещала афиша. Это была первая публичная лекция переводчика районной комендатуры. Да еще перед немецкой аудиторией. Да еще он знал дефекты в своем произношении — слишком твердое русское «р»… Но когда я вышел на кафедру, то забыл обо всем этом. Главным было желание рассказать как можно доходчивее восемнадцати-, двадцатилетним молодым людям об истории Ленинского комсомола. Ведь еще совсем недавно их всех дурманила гитлеровская пропаганда. И не просто, не сразу рассеивается этот ядовитый дурман. Пусть же немножко и моего труда будет в работе с юным поколением Германии.

Слушали внимательно. Я различал в неярко освещенном зале разные лица. Вот юноша с черной повязкой на глазу. В руках палочка. Наверное, был на войне в «фольксштурме». Рядом рыжеволосая худенькая девушка в ярком платье. Кто она? Служащая какой-нибудь конторы, продавщица? А вот положил натруженные большие руки на колени паренек в первом ряду — конечно, рабочий. Разные люди пришли на лекцию.

То, что привычно и известно у нас, в Союзе, здесь — откровение. И я вижу, как напрягаются лица слушателей, когда я читаю последнее письмо одесских подпольщиков-комсомольцев в ночь перед расстрелом. И, может быть, впервые узнают эти немецкие юноши и девушки о подвиге бессмертной Зои, легендарного Александра Матросова, отважного Юрия Смирнова.

Лекция давно окончена. Но я забыл совсем о том, что меня ждет внизу автомашина — нужно возвращаться в комендатуру, в Кведлинбург.

Не успеваю отвечать на вопросы. Я уже третий год в Германии, запас слов стал богаче, переводить на разных ответственных совещаниях и приемах приходилось не раз. А все же временами чувствую мучительную нехватку точных и ярких немецких слов, чтобы ответить этим гимназистам, рабочим и служащим на все их вопросы о комсомоле и молодежи моей страны. Все интересует моих слушателей, интересует, как добрых друзей. И я рассказываю о просторах чудесного края — Сибири, о ее людях, о молодых героях первых пятилеток, о тех, кто сражался за свободу Родины, за счастье и этих молодых немцев.

Не раз выступал я еще с лекциями и в рабочем Тале, и в горном Гетштедте, и в тихом Балленштедте, и в других небольших городках и селениях близ Кведлинбурга, да и в самом районном центре. Но больше всего запомнилась мне эта лекция в Ашерслебене.

И, когда я слышу по радио и читаю в газетах о мужественных людях, о их борьбе за мир, против угрозы новой войны, всегда вспоминаются слова, которые говорили после лекции в Ашерслебене мои слушатели: «Никогда снова! Никогда снова не пылать пожару войны!» И хочется верить, что давние мои немецкие знакомые тоже на переднем крае борьбы за светлое будущее своей республики, за великую дружбу наших народов.

В доме напротив

Незабываемыми для меня остались долгие вечера, проведенные в уютной небольшой комнате в доме, что находился через дорогу от комендатуры. Там помещалось отделение Общества германо-советской дружбы. Там я вел кружок русского языка.

Самые различные люди были в этом кружке: пожилой рабочий-наборщик и брадобрей из соседней парикмахерской, молоденькая актриса из городского театра и официантка из столовой, старик пенсионер и домашняя хозяйка. Всех их объединяла любовь к Стране Советов, желание как можно больше узнать о Советском Союзе, его жизни. Ключом к этому познанию был русский язык. Разве забудешь, как пришедшие сюда после нелегкого трудового дня люди старательно повторяли за мной произношение звуков русского языка, как выводили они слова в своих тетрадях.

Не таким уж хорошим преподавателем был я. А кружок все увеличивался от занятия к занятию. Русский язык — язык Ленина и Горького — вот что влекло сюда людей самых различных профессий и возрастов. Вечерами тесно становилось в нашем классе.

Занятия шли своим чередом. И вот настал день — торжественный день, когда ученики мои, разделив на абзацы, стали вслух читать по-русски горьковскую «Песню о Буревестнике».

Много я слышал и до и после этого дня прекрасных чтецов вдохновенного произведения великого писателя. Но навсегда осталось у меня в памяти чтение горьковских строк моими немецкими учениками: пожилым рабочим-наборщиком, молоденькой актрисой и домохозяйкой, матерью троих детей.

В памяти моей эти минуты соседствуют с теми незабываемыми, когда я слышал, как после доклада о годовщине Советской Армии в феврале 1949 года в большом зале сотни немецких юношей пели «Интернационал».

Величественный гимн пролетарской солидарности мощно звучал под сводами, разносился далеко окрест. И в звучании первых русских слов, произносимых взрослыми учениками, и в могучих звуках напева «Интернационала», который пели по-немецки, слышалось то, ради чего прошли советские солдаты сквозь огонь и бои военных лет, ради чего сражались, пали смертью храбрых мои товарищи, ради чего напряженно трудились работники Советской Военной Администрации, — слышалась крепнущая дружба советского и немецкого народов. Дружба во имя мира и счастья всех народов, во имя демократии и социализма.

Памятник Ильичу в Ейслебене

Необычайна судьба этого памятника Владимиру Ильичу Ленину. О его истории написано уже много. Мне же хочется просто поделиться своими воспоминаниями, рассказать о том, как впервые довелось увидеть памятник Ильичу в немецком городе Ейелебене.

Однажды поздней осенью 1945 года направили меня по служебным делам в центр горнорудного Мансфельдского района — город Ейслебен. Наша машина быстро бежала по шоссе. От Галле до Ейслебена несколько десятков километров. Выехали мы под вечер. Быстро «навертывают» колеса автомобиля все новые и новые километры. Справа долго блестит гладь большого озера.

Под вечер въехали в Ейслебен. Углубившись в свои мысли о предстоящей работе, я не смотрел по сторонам.

В центре города шофер-солдат внезапно затормозил и с глубоким волнением в голосе воскликнул:

— Ленин! Смотрите, товарищ лейтенант, памятник Владимиру Ильичу!

И впрямь, в центре городской площади, среди обступивших ее двухэтажных домов, стоял памятник нашему дорогому вождю. На постаменте по-русски и по-немецки надписи: «Ленин». У подножия цветы. Много живых цветов.

Мы вышли из машины и долго стояли в молчании. «Как памятник попал сюда, в центр Германии, совсем недавно освобожденной от фашизма?» — думал я.

…Было уже давно за полночь, а я затаив дыхание слушал рассказ ейслебенских товарищей-коммунистов.

Мы сидели за столом у открытого окна, откуда был виден силуэт памятника. В окно слабо веяло теплым ночным ветерком, с улицы доносился шелест последних осенних листьев.

Вот что я узнал от немецких товарищей.

Гитлеровцы вывезли из Советского Союза памятник В. И. Ленину. Они хотели переплавить памятник, превратить его в металл.

Памятник не сразу попал в Ейслебен. Гитлеровцы пытались переплавить его на заводах в Силезии, в Австрии, в немецком городе Гетштедте.

Но нигде не могли этого сделать. Австрийские и немецкие металлурги, польские и советские военнопленные, работавшие на этих заводах, не хотели уничтожать в огне печей скульптурный образ Ильича. Они находили благовидные предлоги для отказа: мощность печей недостаточна, режим их не подходит, переплавка может вывести агрегаты из строя и т. д.

25 октября 1943 года нацисты доставили памятник в Ёйслебен, на завод «Круг Хютте». Когда немецкие коммунисты-подпольщики узнали об этом, то решили во что бы То ни стало сберечь монумент. Связавшись с русскими военнопленными, работавшими на заводе, антифашисты надежно спрятали памятник. Группа рабочих и военнопленных тщательно оберегала его, предупреждая малейшую опасность. Гитлеровцы бесновались. Они даже обнаружили однажды спрятанный памятник. Подкатили кран, чтобы транспортировать монумент к печи. Но кран «внезапно» сломался. А пока его чинили, памятник снова исчез.

Всюду рыскали нацистские ищейки. О том, где хранится памятник, удалось кое-что узнать инженеру-нацисту Енчу. Тогда пришлось пойти на риск. Руководитель подпольщиков, сберегавших памятник, коммунист Роберт Бюхнер, как бы случайно встретив на улице Енча, которого знал, заговорил с ним. Бюхнер предупредил Енча, что если он будет искать памятник и что-нибудь сообщит об этом властям, то подпольщики занесут его в список военных преступников. Енч испугался и обещал, что будет молчать.

И все же во второй раз напали гитлеровцы на след памятника. Решили разрезать его на части автогеном. Но тут «обнаружились» неполадки то ли в аппарате, то ли в шлангах. На поиски неисправности и ремонт нужно было время. Его как раз хватило подпольщикам, чтобы снова спрятать памятник от гитлеровцев. А потом было уже не до поисков. Настал долгожданный час разгрома фашизма.

13 апреля 1945 года бургомистром Ейслебена стал бывший руководитель антифашистской немецкой организации Роберт Бюхнер. И одним из первых шагов Бюхнера была просьба к коменданту вступивших в Ёйслебен американских войск: разрешить установить в день 1 Мая в центре города спасенный антифашистами памятник В. И. Ленину.

Американский комендант — махровый реакционер капитан Кунцельман — пришел в бешенство. Он не только не дал разрешения на установку памятнике, но и отстранил Бюхнера от должности бургомистра.

Шло время. Антифашисты были вынуждены теперь скрывать памятник не от нацистов, а от американских «освободителей».

Но вот стало известно, что американские войска уйдут из Ейслебена, что в город вступают части Красной Армии.

Деятельно готовились антифашисты Ейслебена к встрече своих подлинных освободителей. Была выпущена листовка, в ней говорилось:

«Антифашисты! Будьте готовы к достойной встрече победоносной Красной Армии в Ейслебене… Красная Армия является нашим действительным освободителем от гитлеризма. Под ее мощными ударами была разбита немецкая военная машина, а вместе с ней и кровавая гитлеровская диктатура.

Да здравствует Красная Армия!

Да здравствует активная борьба за свободу».

Несмотря на то, что в городе находились американцы, тайно от них антифашисты готовились к установке памятника.

Еще до отхода из города американских войск в ночь с 1 на 2 июля 1945 года памятник В. И. Ленину был привезен из укрытия и установлен на деревянном постаменте в центре Ейслебена. На нем были укреплены надписи на русском и немецком языках:

«Этот памятник был похищен немецкими военными преступниками в России. Его намеревались переплавить, чтобы продлить преступную войну. Этому воспрепятствовали антифашисты завода «Круг Хютте». Они спрятали памятник.

Памятник установлен на этой площади 2 июля 1945 года антифашистской администрацией города Ейслебена в знак благодарности за освобождение от гитлеризма победоносной Красной Армией».

Немецкий текст перевела на русский язык русская девушка Валентина Шестакова. Она была угнана гитлеровцами из Советского Союза на работы в Германию. Шестакова (подпольная кличка «Валли») активно участвовала в спасении памятника В. И. Ленину.

Увидев в центре Ейслебена памятник В. И. Ленину, подполковник американец Стаклей с группой офицеров ворвался в магистрат, где снова работал восстановленный антифашистским комитетом бургомистр Бюхнер, и угрожал бесстрашному антифашисту расстрелом.

Но время американцев в Ейслебене истекло. 3 июля 1945 года в город вступили советские войска. Велика была радость наших воинов, когда они на площади немецкого города увидели памятник родному Ильичу.

Слушая рассказ немецких товарищей, я думал: сколько мужества, самоотверженности нужно было подпольщикам, советским людям и немцам, верным пролетарскому интернационализму, чтобы под угрозой лютой фашистской расправы, ежечасно рискуя жизнью, в обстановке жесточайшего террора сберечь памятник Ильичу.

Много лет спустя я прочел подробности подвига антифашистов Ейслебена в замечательном очерке журналиста Величко. Металлургам этого городка посвятил свою повесть «Сердце» украинский писатель Вадим Собко. После войны он работал в Германии и на документальной основе написал эту книгу о спасении памятника Ильичу. Не раз фотоснимки памятника в Ейслебене печатались в наших журналах. Появилось сообщение о том, что до войны этот монумент стоял на площади города Пушкина возле Ленинграда.

В знак нерушимой дружбы между народами Германской Демократической Республики и Советского Союза исторический монумент навечно передан городу Ейслебену. И поныне стоит памятник Ильичу на площади в Ейслебене.

Трудящиеся Ейслебена подарили городу Пушкину памятник Эрнста Тельмана. Эта скульптура была 9 мая 1960 года установлена в Пушкине.

…Много времени прошло с того октябрьского вечера 1945 года, когда я увидел в Ейслебене памятник В. И. Ленину. Но навсегда останутся незабываемыми те минуты. И еще отчетливо помнится мне, как, закончив беседу, опустились мы с немецкими товарищами на площадь и в молчании возложили к подножию памятника букеты живых цветов.

Мы долго стояли той осенней ночью на площади, и думалось мне, да и, наверное, немецким коммунистам, об одном и том же: о величии и бессмертии ленинских идей.

Content

Самуил Маркович Верников
Записки военного переводчика

Неожиданная профессия

Пленные дают показания

Памятная песня

Конец фон Траута

Западнее Гродно

Смекалка помогла

Спасибо друзьям-полякам

«Исповедь» бюргера

Свежая газета

Люди в маскхалатах

Артподготовка отменяется

Апрель — месяц весенний

Штурм

Две встречи с Кристиной

Ошибка доктора Крамера

Кипение жизни

Памятник Ильичу в Ейслебене