Неоконченный пасьянс

Серия «Невыдуманные истории на ночь»

Алексей и Ольга Ракитины

1

Двадцать четвёртого апреля 1888 года, тихим и солнечным днём, уже вовсю пахнувшим весной и неотвратимым скорым летом, в два часа пополудни, в Санкт-Петербурге по Садовой улице в сторону Румянцевского садика двигался пожилой седоусый господин в полувысоком, по последней моде, котелке, лаковых ботинках и тростью в руке. Это был отставной полковник Сергей Викентьевич Волков, человек примечательный во многих отношениях. Несмотря на то, что всю свою жизнь он прослужил по квартирмейстерской части и занимался вопросами тылового обеспечения войск, трудно было найти военного понюхавшего пороха больше него: Сергей Викентьевич был старинным членом стрелкового клуба при Михайловской академии, где почитался признанным мастером стрельбы из пистолетов. Однако, помимо верного глаза и твёрдой руки отставной полковник был известен и другими своими талантами, прежде всего хорошим знанием биржевой торговли и разного рода хозяйственных дел. Благодаря этому многочисленные друзья и просто знакомые частенько приглашали его для проверки отчётности, получаемой от управляющих имениями.

Сергей Викентьевич совершал привычный моцион после вкусного и обильного обеда в ресторане «Венеция». Только маршрут его прогулки был на этот раз несколько необычен: шумная и суетливая Садовая улица с прилегающими Александровским и Сенным рынками была в этот час забита снующими людом, торговцами и мастеровыми, а потому совсем не поддерживала созерцательного настроения и не располагала к неспешным прогулкам. Если бы не особая нужда и всего-то четыре квартала, отделявшие его от цели, полковник избрал бы для прогулки другое место.

Уже вторично за сегодняшний день Сергей Викентьевич Волков по самому что ни есть важному делу направлялся в известный многим жителям столицы дом Яковлева, громадное строение, занимавшее целый квартал и выходившее тремя сторонами на Садовую улицу, Вознесенский и Екатерингофский проспекты. В просторечии именуемый «яковлевкой» этот доходный дом с бесчисленным множеством квартир, невозможными дворами и коридорами-лабиринтами, давал приют огромной массе самого разношерстного люда. В некоторых, наиболее грязных, выходящих во двор полуподвальных комнатах, похожих на казематы, ютилась совсем уж убогая городская беднота. В других же, расположенных повыше, бывших почище и попросторнее, волею домовладельца были оборудованы классические меблированные комнаты — пыльные, душные, темноватые, заселённые мелкими чиновниками, проститутками, студентами, преимущественно из тех, кто по состоятельнее. Но точно в ноевом ковчеге, приютившем всякой твари по паре, были в яковлевском доме и сравнительно дорогие, «аристократические квартиры», расположенные в высоком бельэтаже и выходившие окнами на проспекты. К ним вели парадные лестницы с гранитными ступенями и витражами в окнах, а в дверях каждого из подъездов дежурил дворник.

В одну из таких «аристократических» квартир и направил свои стопы Сергей Викентьевич. Там жила его давняя знакомая Александра Васильевна Мелешевич, с покойным мужем которой, статским советником, он некогда был очень дружен. В девичестве Александра Васильевна носила фамилию Барклай и чрезвычайно дорожила родством с известным путешественником, исследователем Египта и Полинезии, коему доводилась двоюродной сестрой.

Обменявшись третьего дня записками через лакея, они сговорились на сегодняшнее утро заняться проверкой приходно-расходной книги, представленной Александре Васильевне управляющим её имением в Новгородской губернии. В этой любезности своей старой знакомой Сергей Викентьевич отказать не мог — как ни крути, а была она одинокой дамой, вынужденной взвалить на свои хрупкие плечи заботы не только о всех мелочах хлопотного петербургского быта, но и управление имением за тридевять земель отсюда. Не то, чтобы у Александры Васильевны совсем не было родных — нет, они были, и даже в избытке, но в силу превратностей семейной жизни своим самым близким и надёжным другом Александра Васильевна могла назвать именно Сергея Викентьевича.

Тем удивительнее оказалось то, что утром никто ему дверь не отворил. Напрасно Волков крутил рукоятку звонка — за дверью отставной полковник не услышал ни звука. Потоптавшись на лестнице и мысленно посетовав на «бабью забывчивость» Александры Васильевны, которая, видимо, успела куда-то умчаться спозаранку, Сергей Викентьевич оставил записку у дворника, дескать, был, не застал, заеду позже и покинул дом Яковлева. Волков решил, что заедет ещё разок часа через полтора-два или чуть попозже. Но это «чуть» растянулось почти на пять часов: сначала отставной полковник отправился в Русско-Азиатский банк, где задержался с оформлением поручения на небольшую биржевую сделку, затем посетил несколько магазинов по пути, а там пришло время обедать… Одним словом, теперь уж Сергей Викентьевич был уверен, что непременно застанет свою знакомую дома.

Вялый, вечно сонный дворник Филимон без интереса взглянул на появившегося в дверях отставного полковника, но потом, словно очнувшись, вышел ему навстречу и протянул Сергею Викентьевичу его же собственную записку.

— Вот-с, извольте видеть, ваше высокоблагородие, в квартиру госпожи Барклай никто не входил. А посему и записку передать было некому-с. Вот-с, возвращаю в целости и сохранности. — дворник назвал Александру Васильевну девичьей фамилией, чего она стала требовать от окружающих после смерти мужа, полагая, что её шотландские корни не должны быть скрываемы неблагозвучной польской фамилией мужа.

— Как так — не входил? — опешил Волков. — А где же в таком случае Александра Васильевна?

— Не могу знать, ваше высокоблагородие.

— Что же, братец, ты и горничную её не видал? — уточнил Сергей Викентьевич, остановившись на втором лестничном марше.

— Никак нет-с, не видел. То есть… видел, но рано утром, совсем рано, ещё до Вашей записки, — став навытяжку у лестницы бодро отрапортовал Филимон. — Она в мелочную лавку ходила. Потом, вроде, вернулась и больше носа не казала.

— Хм… странно. — озадаченно пробормотал Волков. — Ты, братец, пока не уходи, погоди.

Полковник поднялся по лестнице выше, стал перед массивной дверью в квартиру и покрутил звонок — раз, другой, третий. Колокольчик звенел резко и, как показалось Сергею Викентьевичу, очень громко, он прекрасно его слышал даже через двойные двери. Но вслед за колокольчиком не послышалось ни привычных торопливых шагов горничной Надежды, ни голосов, ни звука открываемых дверей, вообще ничего.

— Что за чертовщина? Что они там, повымерли все? — в сердцах воскликнул полковник. Он принялся трезвонить уже беспрерывно. Вдруг резко остановился, опустил руку и надавил на дверную ручку. Она, к немалому удивлению полковника легко подалась вниз, освобождая защелку, и массивная дверь немного приотворилась.

Сергей Викентьевич переглянулся с дворником. Сделанное открытие не предвещало ничего хорошего. Полковник шагнул в полутёмную переднюю и через четверть минуты послышался его сдавленный крик. Голос был такой, что Филимон сразу понял — полковник увидел нечто из ряда вон выходящее. Дворник стремглав помчался на крик Сергея Викентьевича.

Полковник, бледный и словно одеревенелый, стоял в дверях, через которые можно было попасть в столовую, смежную с передней. Он на секунду остановил свой блуждающий взгляд на Филимоне и негромко пробормотал: «не стой истуканом, поди посмотри», после чего выудил из кармана платок и принялся вытирать лоб. Выглядел он так, что казалось, вот-вот упадёт в обморок. Перемена, приключившаяся с ним менее чем за минуту, была поразительной.

Филимон шагнул из передней в комнату и сразу же отпрянул назад. И было отчего! У самых дверей на полу лежала, вся в крови, горничная Надежда, высокая, статная молодая женщина, примечательная своей роскошной косой до талии. На её шее зияла глубокая страшная рана, широко раскрывшая трахею. Казалось, что на шее появился ещё один рот. Из широкого неровного разреза, задевшего сонную артерию, натекла громадная лужа крови, такая, что и не переступить. Не могло быть никаких сомнений в том, что горничная мертва, с такими ранами люди не живут. Одежда убитой была вся пропитана кровью: и ситцевое платье, и вышитая бисером бархатная кофточка, и кружевной белый передник, и даже юбка. На лице застыло страшное выражение — ужаса, гнева и боли, а тусклые глаза, чей бессмысленный взгляд буравил потолок, были всё ещё открыты.

Несколько секунд мужчины немо таращились на страшную картину. Наконец, полковник справился с приступом дурноты, спрятал платок обратно в карман, и скомандовал:

— Вот что, Филимон, раз такое дело… дуди в свой свисток. А я… мне надо бы квартиру обойти, вдруг и Александра Васильевна…

— Не дело, барин… — негромко уронил дворник и примолк.

— Что не дело?

— В одиночку квартиру осматривать. Вас потом, гляди, к ответу притянут.

Полковник некоторое время обдумывал услышанное, затем кивнул:

— Хорошо, Филимон, пойдём вдвоём. Только в свисток всё же посвисти.

Мужчины вернулись назад, в прихожую и двинулись вглубь квартиры другим маршрутом — через вторую дверь в передней и длинный коридор, в который выходили двери комнат, расположенных справа и слева. Войдя в столовую из коридора, дворник прошёл к одному из окон, выходивших на Садовую, влез на подоконник и, высунувшись в форточку, задудел в свой полицейский свисток. Длинная пронзительная трель полетела над Садовой улицей, привлекая внимание прохожих и дворников окрестных домов. Последние без труда смогут указать квартальному надзирателю, едва тот появится возле дома, кто именно и откуда свистел.

Затем Филимон спрыгнул на пол и вместе с полковником бегло осмотрел квартиру. В остальных комнатах всё было на местах и выглядело самым обыденным образом. Если бы не труп горничной у входа, ничто бы не указывало на свершившееся в этой квартире преступление. Впрочем, хозяйки дома нигде не было видно и слышно — это казалось отчасти странным, но отчасти и успокаивало, ведь коли не было её трупа, оставался шанс того, что Александра Васильевна жива и здорова.

В полной тишине полковник и Филимон покинули злосчастную квартиру. Полковник остался стоять на лестнице перед приоткрытой дверью, а дворник сбежал вниз, отворил дверь на улицу и стал дожидаться появления полиции. Впрочем, ещё до появления квартального, со двора, через небольшую дверь под лестницей, вбежал домоуправляющий.

— Кто трындел? Что за свист?! Филимон, ты свистел?! — рявкнул он негодующе, но увидев полковника Волкова, примолк, вмиг приосанился и степенно спросил. — Вы слышали свист, ваше превосходительство?

Он знал Волкова и прекрасно понимал с кем и как надлежит себя держать.

Домоправитель был рослым кряжистым мужиком лет сорока с небольшим, не то чтобы чудо-богатырь, но крепкий, осанистый. Вот только статью не вышел — его крупное тело помещалось на коротких кривых ногах, и это придавало фигуре комичность и неуклюжесть. Должность домоправителя, а точнее говоря, приказчика при владельце большого доходного дома, была достаточно прибыльной: он был добротно и даже с неким щегольством одет в почти совсем новый сюртук из плотного сукна, под которым красовался лилового атласа жилет с массивной серебряной часовой цепочкой. На ногах, несмотря на апрельскую грязь мостовых — вычищенные до блеска яловые сапоги. Выглядел он раздражённым и встревоженным, мял в руках картуз с модным лаковым козырьком.

— Да уж… — отозвался Волков. — Слышал.

— А чего же случилось? И кто свистел? — полюбопытствовал домоправитель.

— Я свистел, Пётр Кондратьевич, — подал голос Филимон, стоявший на входе в подъезд и слышавший через приоткрытую дверь слова домоправителя. — Труп у нас, убийство, значит. В квартире госпожи Барклай. Вот-с господин полковник его и обнаружили-с. А я, значит, засвистел.

— То есть как труп??! — опешил домоправитель. — А кто ж погиб, неужели госпожа Барклай?

— Нет, того не видели. Видели только Наденьку Толпыгину зарезанную, царствие небесное девице, хороший была человечек, никому обиды не делала. — Филимон с чувством перекрестился и домоправитель следом тоже осенил себя крестным знамением.

— Господи, да что ж это делается, — запричитал речитативом Пётр Кондратьевич. — с Нового года третье убийство в нашем доме. Да когда ж это прекратится? Это ж так жить невозможно! Только вчерась на этом самом месте с Надюшкой разговаривал, да как же-шь это так?

— А что, господин домоправитель, Александру Васильевну вы давно видали в последний раз? — довольно бесцеремонно перебил его словоизвержение полковник.

— Да тоже, кажись, вчера поутру. Они меня позвали и велели насчет котов во дворе побеспокоиться — орут, окаянные, по ночам, спать мешают. И ещё сказывали-с, что вроде бы хочут уехать на несколько дней — так чтоб дров теперь, значит, поменьше носили…

— А куда ж это она собиралась уехать, не говорила?

— Нет-с, её превосходительство того не сказывали, а я и не спрашивал. Наше дело маленькое… Сказано «меньше дров», значит, меньше.

В тягостном ожидании прошла минута, может, полторы. Наконец, за парадной дверью послышался голос Филимона и через секунду с Садовой ввалился крупный моложавый детина в новёхоньком синем полицейском мундире. Его подкованные сапоги громыхали по камню, укороченный полицейский палаш в ножнах задевал за предметы окружающей обстановки, стену, лестничные перила, голос обладателя синего мундира был неуместно громок, а сам он — на удивление ретив, не иначе как хорошо поспал, а потом сытно покушал. Вошедший так и сыпал вопросами, на которые Филимон не успевал отвечать, казалось, полицейский говорит сам с собою:

— Ну, что опять кого-то шваркнули? Ты, Филимон, опять всё проспал! Беги за квартальным, я тут посторожу.

Он поднялся по лестнице и стал перед дверью в квартиру Барклай.

— А вы кто такой? — весьма нелюбезно поинтересовался он у Волкова, стоявшего у него на пути. Домоправителя полицейский прекрасно знал, поэтому вопрос его был адресован именно ему.

— Главного штаба полковник в отставке Волков. — сухо отрекомендовался Сергей Викентьевич. — А вы-то кто будете?

— Помощник квартального надзирателя Чемодуров. — важно ответил полицейский. — Степан Иванович… Надобно-с осмотреть место преступления.

— Не надобно. — уронил в ответ полковник, придерживая дверь ногой и не позволяя помощнику квартального пройти в квартиру. — Вам не на что там смотреть. Придёт следователь, вот он пусть и смотрит.

Чемодуров опешил от такого ответа, ему явно не доводилось прежде сталкиваться с подобного рода противодействием.

— То есть это как? — промямлил озадаченно он и не очень уверенно добавил. — А вдруг преступник прячется в квартире?

— Никто там не прячется. Мы с дворником прошли по комнатам, никого там нет. — отрезал Волков.

— А вдруг там форточки открыты?

— Форточки там закрыты. — огрызнулся уже с явным раздражением полковник в отставке. — Квартира богатая, а посему бродить там в одиночку незачем. Явится следователь, он под запись в протоколе и при свидетелях всё осмотрит.

Помощник квартального явно спасовал перед полковником и вопросов более не задавал. Так втроём — полицейский, домоправитель и Волков — они и стояли в полном молчании перед дверью, дожидаясь возвращения Филимона из участка. Не прошло и четверти часа как уже целая команда полицейских поднималась по лестнице в квартиру госпожи Барклай. Впереди, рассекая круглым животом пространство перед собою, продвигался полицейский пристав, за ним — квартальный и два младших чина. Позади поспешал человек в весьма потасканном цивильном костюме с потёртым саквояжем в руках — по-видимому, полицейский доктор. Замыкал группу дворник Филимон.

Увидев ожидавших перед квартирой, пристав остановился, внимательно оглядел полковника — единственного из троицы, незнакомого ему — и сухо представился:

— Пристав четвёртого участка Спасской части Жеребцов Афанасий Степанович. С кем имею честь?

— Волков Сергей Викентьевич, полковник Главного штаба в отставке. Друг хозяйки квартиры, явился сегодня по её приглашению.

— Вы, стало быть, и обнаружили тело? — уточнил пристав, уже осведомлённый о случившемся из рассказа дворника.

— Именно так. Дверь оказалась незапертой. Вошел… и увидел. Позвал дворника.

— Ясно. — кивнул пристав. — Соблаговолите обождать, ваше превосходительство, никуда не уходите. Вас официально допросят.

С этими словами пристав вошёл в квартиру. За ним же последовали полковник, квартальный, доктор и один из младших полицейских. Второй же остался на лестнице в роли часового.

Войдя в квартиру, полковник обессиленно опустился на банкетку в прихожей — казалось, ноги не слушались его. Пристав же прямиком направился к распахнутой двери, где почти у самого порога лежала убитая горничная. Склонился над телом:

— Да-а, милая… И кто ж тебя так? голова почти начисто отсечена… Но, видать, дело давно сделано — кровь запеклась. Впрочем, доктор, сие по вашей части.

Затем внимание пристава привлёк большой, с длинным тонким лезвием кухонный нож, лежавший в шаге в трупа в луже крови. Было очевидно, что нож является орудием преступления; он был весь в крови, на рукоятке остался хорошо различимый след окровавленной ладони. Жеребцов присел на корточки, безмолвно осмотрел нож, наклоняя голову и так и эдак, но прикасаться к нему не стал. Поднявшись, он поманил пальцем домоправителя:

— Вот что, Пётр Кондратьевич, потрудитесь-ка домовую книгу сюда доставить. Посмотрим кто в квартире был прописан и кто проживал в действительности. Вас на сей счёт всё равно будут спрашивать, так что приготовьтесь. Не хватало только незарегистрированных жильцов здесь обнаружить.

Домоправитель беззвучно исчез за дверью, а Жеребцов неспешно пошёл по комнатам, заглядывая во все углы и закоулки. Попутно он расспрашивал Волкова о жившей в квартире госпоже Мелешевич, её родне и привычках. Квартира, явившаяся местом преступления, была просторна, длинный широкий коридор разделял её на две большие части. В одной, более нарядной и богатой, находились большая, в три окна, столовая, библиотека и кабинет, все эти комнаты выходили на Садовую улицу. В другой части располагалась уютная гостиная, спальня хозяйки, две полупустых, явно нежилых комнаты, а также пара чуланов, т. е. небольших тёмных комнат без окон. Один чулан был занят всякой хозяйственной утварью, а другой, судя по всему, служил спальней прислуги; в нём на грубо сколоченных нарах лежал топчан, а в углу перед иконой Казанской богоматери теплилась лампада. По эту же сторону коридора располагалась большая туалетная комната с ватерклозетом и объёмной латунной ванной. Окна этих комнат выходили во двор, поэтому именно здесь были оборудованы спальни. В самом конце коридора, была кухня, второе по размерам помещение, лишь немного уступавшее своей площадью столовой. Кухня, в которой без труда можно было приготовить еды на роту солдат, казалась слишком большая для одинокой немолодой уже женщины.

Осматривая комнаты, пристав задержался в гостиной возле спальни, где его внимание привлёк полированный ломберный столик с изящной деревянной резьбой по ободку столешницы. На столике был разложен карточный пасьянс.

— Гм-м, куда ж это хозяйка сорвалась, даже пасьянс не окончив? — спросил сам себя Жеребцов.

Волков, ходивший по квартире следом за полицейским, бросил на столик короткий взгляд:

— Пасьянс окончен. Просто он не сошёлся. Ей нужна была карта красной масти не больше восьмёрки, либо чёрной — не больше девятки. А пришёл крестовый валет. Хотя вы справедливо заметили, карты не убраны и сие можно трактовать как не окончание игры…

В квартире царил порядок. Нигде не было никаких следов борьбы: ни разбросанной одежды, ни перевернутой или сдвинутой мебели, как не было и распахнутых створок шкафов и бюро, перерытого белья или какого-либо другого беспорядка. Бросилось в глаза то, что шторы на окнах во всех комнатах, кроме кабинета были задернуты, что создавало некий полумрак в квартире. На маленьком изящном столике в прихожей обнаружились связка ключей от парадной двери: два ключа от наружной двери и один от внутренней. Четвертый ключ, черный, массивный, вероятно, был от двери подъезда. Другая связка ключей торчала в дверях черного хода. Как и парадные двери, черный ход имел две двери, наружную и внутреннюю, с небольшим тамбуром между ними.

Жеребцов, закончив беглый осмотр квартиры, вернулся к трупу, над которым колдовал полицейский доктор. Нож, явившийся орудием убийства, был уже извлечён из лужи крови и лежал в прихожей на куске обёрточной бумаги. С обоих сторон трупа были положены доски, по которым, дабы не запачкать обувь кровью, ходил полицейский врач.

Появился домоправитель с толстым фолиантом под мышкой. Наклонившись к уху пристава, он вполголоса доложил о результатах собственных изысканий:

— С пропиской, значит, у нас дело так обстоит: по этому адресу учтены двое — сама хозяйка, г-жа Мелешевич, она же Барклай, 1842 года рождения и её прислуга, горничная Надежда Толпыгина, 1855 года, родившаяся в селе Лыткарино Старорусского уезда Новгородской губернии. Паспорт Толпыгиной был выправлен в Санкт-Петербурге год назад. Вот-с, можете ознакомиться с записью домовой книги.

Домоправитель открыл свой фолиант в месте, заложенном закладкой, и Жеребцов, опустив глаза, прочёл написанное там. Не успел пристав и рта раскрыть, чтобы задать вопрос, как входная дверь отворилась и на пороге квартиры появились два сотрудника столичного Управления сыскной полиции — Агафон Иванов и Владислав Гаевский.

Это была весьма колоритная пара сыскных агентов, при расследовании уголовных дел действовавших обычно вместе. Весь внешний вид Иванова, выходца из ремесленной семьи, жившей во Пскове, носил печать сермяжной безыскуственности; вместо европейской рубашки с бабочкой ему куда лучше подошла бы русская косоворотка, вместо брюк, обычно весьма мятых — шаровары, а вместо туфлей — сапоги. Круглое лицо северянина с бесцветными бровями и серыми невыразительными глазами казалось простодушным и даже прямо глуповатым; это обманчивое впечатление погубило, кстати, очень многих преступников. За кажущейся медлительностью рассуждений Агафона Иванова скрывался в высшей степени тонкий и наблюдательный ум, отшлифованный к тому же большим житейским и полицейским опытом. Лишённый всякого гонора и гордыни, Иванов никогда не стеснялся расспрашивать людей более сведущих, и потому, хотя и закончил всего три класса церковно-приходской школы, был человеком на удивление эрудированным в самых разных областях знания. Особый талант Иванова состоял в умении драться «на кулачках», приобретённом ещё дни ремесленной юности. Агафону не исполнилось и двадцати лет, как его стали почитать чуть ли не лучшим во Пскове уличным бойцом. Русского человека, во все времена почитавшего силу и всякого рода молодецкую удаль, довольно трудно чем-либо удивить, но о некоторых подвигах Агафона среди столичных полицейских ходили настоящие легенды. Собственно, и в полицию он попал лишь благодаря своим необычным физическим качествам: сделавшись свидетелем нападения на полицейского в поезде, он помог стражу порядка, побил и выкинул в окно шестерых преступников, после чего сорвал стоп-кран и повязал травмированных падением негодяев.

Высокий и худощавый Гаевский, выходец из польской семьи, являл собою полную противоположность кряжистому и внешне меланхоличному напарнику. Если Иванов казался молчуном и тугодумом, то Гаевский, напротив, производил впечатление жуира и балабона. Подвижный, как ртуть, саркастично-ядовитый, безжалостный в споре к оппоненту, он мог бы казаться раздражающе-невоспитанным, если бы не удивительные шарм и артистизм, совершенно необычные для человека его ремесла. В одежде он отдавал предпочтение пиджакам из мягких ворсистых тканей — бархата и велюра — что вкупе с широкими полосатыми брюками и длинными волосами придавало его облику некую неформальность, присущую то ли художникам, то ли артистам. Темпераментный Гаевский вечно подначивал своего более сдержанного друга и коллегу, на что Иванов никогда не обижался и очень бы подивился, если бы однажды эти мелкие колкости вдруг исчезли из его речи. Поляк считал себя настоящим патриотом России и частенько корил «скобаря» Иванова за недостаток «национального инстинкта». В этих укорах, кстати, была своя жизненная правда, поскольку многие инородцы в ту эпоху являлись носителями имперского мышления куда в большей степени, чем самые что ни на есть русские люди.

Войдя в квартиру и поздоровавшись с присутствующими, Иванов вздохнул и развёл руками:

— Ну вот, Владислав, мы опять раньше всех!

— Мой коллега хочет сказать, что мы опять опередили прокурорских. — поспешил объяснить Гаевский. — Ведь как было бы приятно приехать и сразу послушать господина следователя. Ан нет, как всегда начинать приходится самим… Что же нам скажет господин полицейский эскулап?

— Погибшая женского полу, лет двадцати пяти, нормального сложения без видимых отклонений физического развития. — заговорил врач. — Причина гибели: ножевое ранение шеи. Думаю, ударили несколько раз. Последний удар отсёк голову почти полностью, смотрите, почти до позвоночника рассечено. Удары были нанесены, когда жертва была ещё на ногах; об этом можно судить по тому, как залита кровью одежда — направление потёков крови сверху вниз, от головы к поясу. Большая лужа крови вокруг тела образовалась уже потом, после падения тела. Смерть наступила от острой кровопотери. Нападение было растянуто во времени, по следам крови на полу видно, что жертва перемещалась по комнате. Но это вы потом сами будете изучать. Со стороны жертвы имело место активное сопротивление: обломаны практически все ногти, до мяса. Имеются множественные рассечения ладоней — погибшая, пытаясь, остановить удары, хваталась руками за нож. Допускаю, что в ходе борьбы, погибшая причинила нападавшему телесные повреждения — царапины, укусы или что-то в этом роде. Далее. Время смерти я датирую примерно пятью-шестью часами тому назад. Это сугубо по состоянию засыхающей, но покуда не высохшей, крови. Точнее смогу сказать после наблюдения за развитием и снятием трупного окоченения.

— Была ли погибшая беременна? — уточнил Иванов.

— На основании визуального осмотра — нет. Точнее можно будет сказать после анатомирования.

— Личность установлена? — спросил Гаевский буднично, повернувшись к приставу.

— Да. Это горничная Надежда Толпыгина. Служила у хозяйки этой квартиры, вдовы статского советника Мелешевич. — ответил Жеребцов. — Погибшая проживала здесь же, в этой квартире, там далее по коридору её чулан. Всего в квартире учтены двое жильцов госпожа Мелешевич и Толпыгина.

— Я хотел бы обратить ваше внимание… — подал голос полковник Волков и замолчал, ожидая, что на него обратят внимание.

— Да, что такое? — живо оборотился к нему Гаевский.

— Позвольте отрекомендоваться: я полковник Главного штаба в отставке Волков Сергей Викентьевич, старинный друг семьи Мелешевич. Александра Васильевна, хозяйка квартиры, в девичестве носила фамилию Барклай, она доводится двоюродной сестрой известному географу и путешественнику Николая Николаевичу Барклаю.

— Тому самому, что изучал аборигенов Полинезии? — уточнил Гаевский.

— Именно. Как вы, полагаю, знаете, буквально три недели назад Николай Николаевич скончался. Александра Васильевна видит свой человеческий и гражданский долг в учреждении в его родовом имении музея. В этом доме хранятся некоторые из вещей учёного, имеющие исключительную ценность, как научную, так и ювелирную.

— А что, у полинезийцев существовала обработка золота? — с сомнением в голосе полюбопытствовал Гаевский.

— Николай Николаевич Барклай исследовал не только Полинезию. Свою научную карьеру он начинал с путешествия в Египет в составе немецкой экспедиции. Кстати, именно за свои египетские исследования Николай Николаевич был избран членом Географического общества; если не ошибаюсь, самым молодым за всю историю. Мне известно, что некоторые предметы египетской коллекции Николая Николаевича Барклай хранились именно в этой квартире. Кстати, Александра Васильевна очень трепетно относилась к своему родству с Николаем Николаевичем и в последние годы, уже после смерти мужа, стала требовать от окружающих, чтобы те именовали её именно» госпожой Барклай», а не Мелешевич. Это, конечно, шло против наших обычаев, но такова была её воля.

Гаевский и Иванов переглянулись.

— А вы, Сергей Викентьевич, как здесь оказались? — продолжал задавать вопросы Гаевский.

— Я был приглашён хозяйкой для проверки приходно-расходной книги, представленной управляющим имением. Получил записку.

— Записка при вас?

— Нет, ну что вы. Полагаю, дома. Не имею привычки носить с собою личную переписку.

— Понимаю. Значит, именно вы, ваше превосходительство, и обнаружили тело горничной?

— Так точно.

— А где же сама хозяйка? — внимательно глядя на Волкова, вмешался в разговор Иванов.

— Я этого не знаю. В квартире никого больше нет. Дворник утверждает, что он её не видал сегодня. А приказчик домовладельца — вот он как раз рядом стоит — говорит, что Александра Васильевна вроде бы уезжать собиралась куда-то, но это очень странно…

Все трое — Гаевский, Иванов и Волков — прошли из прихожей в кухню. Сыскные агенты по мере движения по коридору заглядывали во все двери, но в комнаты не входили, дабы ничего не изменить в той обстановке, которую предстояло зафиксировать протоколом осмотра места преступления.

— Вспомните по возможности точнее, когда именно Вы были здесь? — попросил Гаевский полковника.

— Помню отчётливо: в четверть одиннадцатого. Я ещё на часы посмотрел, потому как подумал — вдруг перепутал время. Я звонил несколько раз, но на звонок никто не вышел. Честно говоря, я не слишком удивился, потому как дамы… Вы же понимаете, народ импульсивный, нервный и кроме того, забывчивый. Подумал, может Александра Васильевна срочно куда-то вышла, или недомогание какое… — и полковник принялся в подробностях рассказывать, как оставил записку дворнику, как потом вернулся сюда в три часа и обнаружил, что квартира стоит незапертая. И дальше — про тело и беглый осмотр квартиры в поисках хозяйки. Рассказывая, полковник протянул Гаевскому записку, которую вернул ему дворник. — Приказчик, Петр Кондратьич, сказал, что Александра Васильевна собиралась куда-то уехать.

— Так-так, понятно, — Гаевский что-то чиркнул в маленький блокнотик. — А скажите, г-н полковник, Александра Васильевна совсем одна жила? У неё что же, не было близких родственников?

— Как не быть? Были, конечно. Два года назад скончался её муж, мой хороший приятель. Дельный был человек, до действительного статского дослужил. А вот сынок, — полковник подался телом вперед и тревожно понизил голос, — непутёвый. Дмитрий Мелешевич. Так вот, сынок по Министерству иностранных дел служит, но так, ерунда, на самой ничтожной должности. Одно название! Но при том мот и кутила. Сущее наказание для родительницы.

— Ну, что ж, спасибо, Сергей Викентьевич, за Ваш исчерпывающий рассказ. Попрошу Вас покуда остаться для составления соответствующего протокола допроса.

Шло время. На место преступления прибыли сначала товарищ прокурора окружного суда Эггле с представителем Следственной части и секретарём, а затем и сам Иван Дмитриевич Путилин, действительный тайный советник, начальник столичной сыскной полиции. Находившийся на вершине своей карьеры пятидесятивосьмилетний Путилин был уже тяжело болен, мучился подагрическими болями, камнями в желчном пузыре и грудной жабой, однако, оставался верен давно выработанному правилу лично посещать места убийств. Начальник столичного уголовного сыска прямого участия в расследованиях уже почти не принимал, но курировал все сколь-нибудь значительные дела, вникая в детали и контролируя агентов, непосредственно занимавшихся оперативно-розыскной работой. Последнее десятилетие было для этого незаурядного криминалиста очень непростым: его много критиковали со всех сторон за разного рода попущения и ошибки, большей частью надуманные, распространялись сплетни о мздоимстве Путилина и незаконных методах его работы. Вскоре после гибели Императора Александра Второго, весьма благоволившего Путилину, Ивану Дмитриевичу пришлось выйти в отставку и с июля 1881 г. и до апреля 1883 г. он прожил вдали от столицы, не рассчитывая более сюда вернуться. Однако, молодой Государь Александр Третий скоро понял допущенную ошибку и Путилин был возвращён на прежнее место начальника столичной Сыскной полиции.

Ивана Дмитриевича Путилина сопровождал «свой доктор», хотя и находившийся вне штата полиции, но выезжавший по его просьбе на места совершения убийств. В силу своего профессионального опыта Путилин не очень доверял заключениям полицейских врачей, предпочитая, чтобы помимо штатного врача труп осматривал специалист, в чьей компетентности он не сомневался. Появился также наряд из полицейской части: ему предстояло обойти дом и поговорить с жильцами, дабы выявить потенциальных свидетелей чего-либо необычного или подозрительного, связанного с квартирой Барклай. Стало людно, по комнатам то и дело сновали полицейские. Пошла обычная следственная работа — составление протоколов осмотра места происшествия и осмотра жертвы, опрос свидетелей.

Когда, наконец, увезли завязанный в простыню труп и закончили с составлением необходимых бумаг, было устроено что-то типа летучего совещания по первым итогам расследования. Пристав сообщил о прописанных в квартире, Агафон Иванов передал показания полковника, доктор доложил о выводах первого беглого осмотра тела жертвы. Гаевский, успевший за это время поговорить с дворником Филимоном и домоправителем, сообщил следующее:

— Филимон Прохоров, уроженец села Бровки Ярославской губернии, служит дворником в этом доме три года. Видимо, он последним видел Толпыгину живой. Было это сегодня утром, в десятом часу. По словам Прохорова, он мёл двор, когда покойная прошла в мелочную лавку и в скором времени вернулась обратно. Выходила и возвращалась она через черный ход, через кухню то есть.

— А откуда он знал время? Часов-то, небось, у него нет? — подал голос Путилин.

— Да уж, конечно, нет, Иван Дмитриевич! Филимон определял время по перемещениям продавщиц цветочного магазина, что живут по третьей лестнице. Дворник говорит, что они спешат на работу к половине десятого. Цветочный магазин находится в доме Пряхина на Сенной, стало быть, выходят они примерно за четверть часа. Толпыгина появилась сразу после них, то есть примерно в девять часов двадцать минут. А вернулась минут через двадцать от силы, потому как мелочная лавка буквально за углом. Таким образом, не позднее девяти часов сорока минут она уже была дома.

— Всё это хорошо, но привязка к перемещению продавщиц в данном случае не очень строга. Осведомись-ка в мелочной лавке, — распорядился Путилин.

— Уже осведомился, ваше высокопревосходительство, — подал голос Иванов. — Я был в лавке. Продавец подтвердил, что Толпыгина была у него примерно в половине десятого, разумеется, с известной погрешностью, ну, минут в пять.

— Хорошо, убедили, — кивнул Путилин. — А как же так получилось, что Филимон мёл двор, а потом встретил полковника Волкова на парадной лестнице и взялся передать записку?

— По его словам, когда он вымел двор, то пошёл в парадный подъезд, — продолжил свой рассказ Гаевский. — Говорит, дверь, ведущая из парадного в дворницкую, покосилась и надо было её поправить.

— И правда покосилась? — с подозрением полюбопытствовал Путилин.

— Я ходил, смотрел, — заверил Гаевский. — Сейчас дверь снята с петель, Филимон утверждает, что имел намерение переставить верхнюю петлю.

— Пока хорошо. Что было потом?

— По словам дворника дверью он занялся примерно в десять часов утра. Раньше десяти, говорит, стучать не следует, поскольку господа спят ещё. И вот в начале одиннадцатого часа Филимон принял записку от полковника в отставке Волкова. Но долго в парадном дворник не пробыл. Дело в том, что во дворе случился казус: там у них во втором тупичке подвальчик-пивнушка. А рядом ящики сложены пустые из-под бутылок. Так приказчик этой пивнушки крик поднял, дескать, дворники ящики подворовывают и на растопку пускают. Ну, Филимон и побежал своим на подмогу. И было это минутами десятью позже того, как он записку у полковника принял.

— Выходит, что убийство произошло в промежутке между половиной десятого утра, когда Толпыгина вернулась в квартиру и десятью часами десятью минутами, когда на звонок полковника никто не открыл, — веско сказал товарищ прокурора, дотоле сосредоточенно писавший что-то в тетради.

— Я бы не спешил с таким выводом. — ответил Путилин. — Возможно, в то время, когда полковник звонил в дверь квартиры, горничная была ещё жива, но преступник уже проник внутрь и угрозой оружия заставил её молчать. И само убийство последовало позже.

— Да, сие возможно, но несущественно. Для нас важно, что убийство или, проникновение преступника в квартиру, произошло около десяти часов утра, а не в полдень или, скажем, не в два часа пополудни. — продолжил свои размышления Эггле. — А как преступник проник в квартиру? Есть какие-то умозаключения? Замки кто-то осматривал, окна?

— Я осматривал, — ответил Агафон Иванов. — Чёрный ход заперт. И видимо, таковым оставался во время нападения. Убийца ушёл через выход на парадную лестницу. Замки на обеих дверях — парадной и чёрной — в целости и исправности, без следов взлома и работы отмычками. Все замки открывались «родными» ключами, это несомненно.

— Немного сложно, правда, Агафон? — с улыбкой полюбопытствовал Путилин. — Если только не допустить, что жертва сама открыла дверь убийце. Отсюда задача вам, соколы мои ясные, найти мне паренька, с которым погибшая делила своё ложе. Женщина она была видная, красивая, возле такой непременно должен быть шустренький паренёк. Не рохля какой-нибудь, не увалень, а именно шустренький. Найдите и принесите мне его хоть в зубах. Хочу лично поговорить, так сказать, до составления протокола.

Последовал красноречивый кивок в сторону представителей прокуратуры. Смысл сказанного был тривиален и потому Агафон Иванов лишь понимающе кивнул:

— Так точно, ваше высокоблагородие, уж я его вам отыщу. Да только далеко ходить не придётся. Про любовника Толпыиной нам уже рассказали.

— М-да, и что же?

Вместо Иванова на этот вопрос ответил Гаевский.

— Как сказал домоправитель, — сыщик заглянул в свой крошечный блокнотик, — по фамилии Анисимов, у Толпыгиной был дружок, некто Влас Дмитриев. Служил приказчиком в хлебной лавке здесь же, в «яковлевке». Месяц назад уволился и вроде бы устроился где-то на Апраксином дворе.

Апраксин двор, а в просторечии «Апрашка», был своеобразным криминальным сердцем столицы, настоящим городом в городе. Он только именовался «двором», на самом же деле это был внушительных размеров квартал в центре Санкт-Петербурга, в непосредственной близости от роскошного Невского проспекта. В неимоверных трущобных переулках и тупичках «Апрашки» сосредоточилась разнообразная мелочная торговля, зачастую маскировавшая торговлю краденым, сводничество и разного рода нелегальные промыслы от подделки документов до перелицовки ворованных шуб. Эта клоака являлась местом бурной предпринимательской деятельности мазуриков всех мастей, средой обитания городской бедноты и самого настоящего человеческого сброда. В глазах петербургского полицейского того времени работа в Апраксином дворе характеризовала человека с наихудшей стороны.

— Что ж, очень хорошо. Вот и доставьте мне этого Власа Дмитриева. — сказал Путилин. — А заодно ответьте господину товарищу прокурора окружного суда, что там с окнами?

— Окна с зимы не открыты и покуда немыты. Стёкла целы, форточки — закрыты изнутри, подоконники внутри и откосы снаружи подозрительных следов не имеют, — скороговоркой отрапортовал Иванов. — Полагаю, проникновение с улицы через окна можно отбросить как совершенно нереальное.

— Я понял, — подытожил Эггле, быстро что-то записывая в своей тетради. — Исходим из того, что либо убийца имел ключи, либо погибшая сама открыла ему дверь. Тут без вопросов. Но мне представляется чрезвычайно важным вопрос о мотиве убийства. Чего преступник хотел добиться содеянным?

Возникла пауза. Вопрос был вовсе не так прост, как мог показаться, а потому никто из присутствующих не спешил с ответом.

— Александр Борисович, вы составляли протокол осмотра места преступления, так вам и вожжи в руки, — не без иронии в голосе проговорил, наконец, Путилин, обращаясь к Эггле. Начальник столичного сыска был намного выше чином товарища прокурора, да и возрастом постарше, а потому на его иронию тот никак не мог обижаться.

— Что ж, Иван Дмитриевич, возможно, вы и правы, — согласился Эггле. — Попробую проанализировать. Ничто не указывает на ограбление — в квартире полный порядок. Значительное количество ценных предметов обнаружено в библиотеке, я даже затрудняюсь определить ценность этих археологических древностей, но очевидно, что все эти статуэтки и фигурки из золота привлекли бы внимание грабителя. То, что коллекция ценностей оставлена убийцей нетронутой, наводит на мысль о сведении счётов в качестве мотива. Но тем не менее, я бы пока не сбрасывал со счетов вероятность того, что Толпыгина могла оказаться совершенно случайной жертвой. Другими словами, полагаю, что могла быть предпринята попытка ограбления или кражи, но появление горничной спутало преступнику карты. В любом случае, необходимо разыскать хозяйку квартиры и допросить её с максимальной тщательностью. Где, кстати, она может быть?

— Домовый приказчик Анисимов утверждает, что вчера она, якобы, собиралась уехать на несколько дней, — ответил Гаевский. — Полковник Волков сообщил, что Александра Васильевна Мелешевич владеет имением в Новгородской губернии, подле села Рождественское, это близ города Боровичи. Кстати сказать, полковник был немало удивлён тем, что она неожиданно уехала, даже не предупредив его. Ведь полковник за тем и приезжал сегодня к хозяйке квартиры, дабы вместе с нею проверить отчётность по этому самому имению.

— Возможно, в имении произошло какое-то неординарное событие… мало ли… пожар, паводок… Ей дали знать и она сорвалась. — подбросил мысль Иванов.

— Вы посылали человека на почту? — Путилин оборотился к приставу.

— Так точно, ваше высокопревосходительство, никаких телеграмм, никаких писем Александра Васильевна не получала, — бодро отрапортовал Жеребцов. — Последняя личная корреспонденция её датирована прошлым понедельником.

— Что ж, подытожим, — веско, со значительностью в голосе проговорил товарищ прокурора. — Пока за основную версию принимаем убийство по личным мотивам — из ревности или мести. Для этого проверяем круг общения Толпыгиной. Исходим из того, что она знала убийцу, которого без опаски впустила в пустующую квартиру. Первый на подозрении — Влас Дмитриев.

При этих словах товарища прокурора Путилин многозначительно указал карандашом на Иванова и Гаевского. Это могло означать только одно: поиск и привод Дмитриева им придётся взять на себя.

— Далее, — продолжал Эггле, — я бы желал видеть госпожу Мелешевич. Возможно, она окажется в курсе дел своей горничной и сможет многое нам рассказать. Кроме того, она должна подтвердить сохранность вещей в квартире, прежде всего тех раритетов, что мы опечатали в библиотеке. Опросите дворников, всех. Возможно, кто-то из них ходил за извозчиком и явился свидетелем её отъезда.

— Владислав, это тоже ваше, — проговорил Путилин, обращаясь к Гаевскому. — А вы, Агафон, живо метнитесь-ка на Николаевский вокзал, наведите там справки. Да прихватите с собой фотографию Александры Васильевны — вон их сколько в квартире развешано. Наверняка кто-то опознает её, ведь не так много людей поедет в будний день первым классом до Боровичей.

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

— И вот ещё что, — продолжал распоряжаться Путилин. — Дайте с вокзала телеграмму в адрес полиции Боровичей. Пусть пошлют какого-нибудь «шнурка» в Рождественское, в имение Барклай, а потом доложат, там ли она. Сегодня они, конечно, не успеют, но завтра, глядишь, мы получим ответ. Да поторопи их, братец, поясни, что речь идет о убийстве. Впрочем, что мне тебя учить, сам всё знаешь.

— Всенепременнейше сделаю, Иван Дмитриевич.

Помощник прокурора, убедившись, что Путилин закончил отдавать распоряжения, продолжил:

— Теперь несколько слов по поводу орудия убийства. Мы имеем кухонный нож с лезвием длиною вершок с четвертью, что примечательно, с рукояткой из бука. Такие ножи обычно продаются наборами. Но в квартире госпожи Мелешевич похожих нет. Вполне вероятно, что преступник принёс его с собою. Сие указывает на умысел, но мы не будем пока забегать вперёд. На клинке хорошо читаемое клеймо, если не ошибаюсь, мастерских «Франко-Русского завода». Значит, нож местного изготовления. Я просил бы господ полицейских принять на себя труд установить, когда он был изготовлен, а также кем и когда куплен.

Эггле выразительно посмотрел на Путилина. Начальник сыскной полиции в свою очередь посмотрел на Иванова с Гаевским. Те синхронно кивнули; поставленная задача была столь очевидна, что ничего расшифровывать не приходилось.

— На этом, пожалуй, пока всё, — подытожил товарищ прокурора. — Далее я действую по своему сценарию, отправляюсь на доклад к прокурору, подписываю постановление о возбуждении и тому подобное, ну а вы, господа сыскари, давайте действуйте по своему. Я так понимаю, что господа Гаевский и Иванов так и будут «работать» по этому делу?

— Да, так и будут, — кивнул Путилин. — Их совместная работа оправдывает себя.

— Тогда, господа, давайте-ка ко мне завтра приезжайте, скажем, часам к трём пополудни. Обсудим первые итоги. — Эггле поднялся, давая понять, что разговор окончен, и принялся прощаться с присутствующими.

Путилин же поманил к себе пристава:

— Вот что, голубчик. Квартиру надо опечатать…

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

— Ты, Жеребцов, меня не перебивай, я покуда не всё сказал, — досадливо поморщился Путилин. — Вот тебе три рубля из секретного фонда Сыскной полиции. Давай живо в ближайшую скобяную лавку, сам метнись или человека бесполезного пошли, но живо купи пару навесных замков и две пары накладных «ушек» понадёжнее. Литые бери чугунные, а не гнутые стальные. Стальные «ушки» я у тебя на глазах пальцами сломаю. Инструмент столярный раздобудь на часок — стаместочку, там, молоточек — но только не у здешних дворников. Тихонько, чтоб никто из здешних не знал, с обоих входов навесь замки на внутренние двери. Ключи от замков отдашь сыскным агентам, неважно кому, Иванову или Гаевскому. А опечатаешь наружные двери… Хорошо меня понял, Жеребцов?

— Так точно, ваше высокопревосходительство. Опечатываю первые двери, замки навешиваю на вторые!

— Молодец, хорошо научился разговаривать, — одобрил Путилин. — Только много не болтай. Поторопись, братец, одна нога тут, другая — там.

— Ваше высокоблагородие, а можно ли в скобяную лавку вместо себя послать урядника? — поинтересовался пристав.

Путилин на секунду задумался над неожиданным вопросом.

— Да хоть чёрта лысого на кочерге пошли, Жеребцов. Мне надо, чтобы ты навесил замки на внутренние двери, а ключи отдал моим людям. И чтобы проделано это было быстро, без шума и лишних слов.

Жеребцов отдал честь и с печатью мрачной решительности на челе выбежал за дверь. Казалось даже удивительным как такой тучный человек может столь шустро пробегать дверные проёмы, не задевая каблуками порогов.

Полицейские постепенно расходились кто куда. В присутствии двух дворников полицейские из местной части принялись заклеивать «маячками» все рамы и форточки. «Маячком» на полицейском жаргоне именовалась длинная и узкая полоска бумаги с оттиском печати полицейской части. «Маячки» были призваны продемонстрировать неприкосновенность того места, куда они наклеивались. Сейчас этими полосками бумаги была покрыта мебель по всей квартире: плательные и книжные шкафы, трюмо, письменные и даже кухонные столы — все предметы обстановки по мере составления протокола осмотра места преступления заклеивались «маячками».

Путилин уехал одним из последних. Агафон Иванов вышел на чёрную лестницу, дабы не мешать полицейским в квартире. Урядник, посланный распорядительным приставом за покупками, не заставил себя долго ждать. Он не только привёз всё нужное, но и взялся было ретиво устанавливать купленные «ушки» на внутренней двери, однако, работа у него застопорилась; полицейский явно не знал плотницкого дела. Агафон взял у него стамеску и, не пользуясь молотком, а орудуя лишь одной ладонью, быстро — буквально в три удара — выбил в филёнке нужного размера паз, как раз под «ухо». Урядник, посмотрев, как Агафон стучит по рукоятке стамески голой рукой, подивился: «Однако, рука у вас тяжёлая, господин сыскной агент! Бьёте, поди, больно». Иванов только посмеялся: «Приноси гвоздь, я его кулаком заколочу!». После того, как «ушки» на внутренних дверях оказались приделаны, Иванов навесил на них замок, ключ от которого забрал себе. После этого наружная дверь, выходившая на чёрную лестницу была заклеена «маячком», а Иванов вместе с урядником перешёл в парадный подъезд. Там операция по навешиванию замка на внутреннюю дверь была повторена. Этим проверенным полицейским приёмом был достигнут важный результат — двери в квартиру оказались надёжно закрыты, но снаружи дополнительный замок был незаметен.

Агафон Иванов, покончив с опечатыванием квартиры, отправился в контору домоправителя.

— Вот что, господин Анисимов, вам поручается организовать надлежащий присмотр за квартирой госпожи Мелешевич до тех самых пор, пока не появится хозяйка, — веско сказал ему сыскной агент. — Поручите дворникам смотреть за парадной и чёрной лестницами. Да как следует, без дуриков чтобы…

Иванов строго глянул на приказчика, и взгляд его не сулил ничего хорошего.

— Не беспокойтесь, господин агент, всё сделаем в лучшем виде, — закивал точно китайский болванчик домоправитель. — Ни в чём не сомневайтесь.

— Головой отвечаете за сохранность квартиры. — продолжал между тем Иванов, не обращая внимания на слова Анисимова. — Дело серьёзное, серьёзнее некуда… А если барыня Александра Васильевна объявится, немедля дайте знать в полицейскую часть.

Расставшись с домоправителем, Агафон Иванов вышел на Садовую улицу. Перед дверью парадного подъезда его дожидался пристав. Полицейские — один в форме, другой в штатском — двинулись к остановке конки, разговаривая на ходу.

— Скажите пожалуйста, а почему это господин Путилин распорядился ещё один замок на каждую дверь внутреннюю дверь повесить? — недоумевал Жеребцов.

— Да как сказать, господин пристав… Богатая квартира без присмотра, хозяйка неизвестно где. Так пусть уж лучше под нашим замком остаётся, ключа от которого ни у кого нет — мы это точно знаем, — усмехнулся Иванов. — Старый приёмчик… Кстати, вы обратили внимание на то, что парадная дверь не была заперта на ключ, а только прикрыта, потому и поддалась под рукой полковника? Как полагаете, почему убийца, выходя, не закрыл её ключом?

— Боялся шуметь.

— Вот именно. И ещё боялся медлить у двери. Значит — что? Знал, что внизу работает дворник. — резюмировал Иванов.

— Но ведь ему всё равно предстояло пройти мимо него, чтобы выйти на улицу. Если Филимон действительно занимался перестановкой петли, то он должен был видеть выходящего убийцу, — пристав задумался немного над сказанным и добавил оговорку. — Ну, почти наверняка.

— Это в том случае, если убийца пошёл вниз по лестнице, на улицу. А если он пошёл вверх, то Филимон никак его видеть не мог, — весело парировал сыщик. — Кроме того, преступник, заслышав возню Филимона, мог просто стоять за приотворённой дверью и дожидаться, когда дворник уйдёт. После этого преступник спокойненько вышел из парадной.

— Стало быть, в ту самую минуту, когда полковник Волков звонил в квартиру, убийца мог находиться за дверью.

— Это вполне вероятно, — согласился Иванов. — Либо он буквально минутами разминулся с полковником, либо действительно, стоял за дверью и пережидал, пока тот уйдёт.

2

Сотрудников сыскной полиции недаром частенько называли неласковым словом «ищейки». Так же, как и охотничьи собаки, они были призваны выслеживать свою цель и идти по её следу до тех пор, пока им не представится случай вцепиться в неё мёртвой, безжалостной хваткой. Как и собаки, сыщики занимались своим ремеслом вовсе не за похвалу, не за сахарную косточку, а в силу присущей им внутренней потребности. Либо была эта потребность в крови — и тогда полицейский становился хорошим сыщиком — либо её не было — и в этом случае вкус к подобной работе невозможно было привить. Труд сыскного агента был связан с регулярными выездами на места совершения преступлений, осмотрами трупов, бесконечными разъездами, встречами с людьми, беготнёй по всему городу, зачастую бессмысленной и неоправданной. Иной раз целые сутки агенту приходилось проводить на ногах. Порой в него стреляли из пистолета или совали под рёбра нож. Гораздо чаще пытались пнуть или тривиально плюнуть в лицо. Одним словом, никакого морального удовлетворения человек несведущий не смог бы отыскать в этом в высшей степени тяжёлом и грязном труде. Но, как это не покажется парадоксальным, именно такой труд был способен делать людей счастливыми. «Мы выходим на улицы и улицы становятся чище», — любил повторять Путилин, и слова эти вполне можно было бы поместить на герб столичной Сыскной полиции, если бы таковой кто-нибудь надумал рисовать. Люди, попавшие в ряды сыскарей во времена Путилина не уходили оттуда добровольно. Текучки кадров не было вовсе, и высшим наказанием начальника почиталось отстранение провинившегося от дела.

То ли дело — работа прокурорского следователя — сиди себе, бумажки перекладывай. Выписывай отношения, ордера, постановления и выписки из дел. Командуй сыскарями, рапортуй начальству. Вшивай бумажки в дело. Пересчитывай их, описывай и опечатывай. Проводи допросы и тоже вшивай их в дело. С ума можно сойти от такой рутины. Никто с ножом не бросится, даже горло никто перегрызать не станет. Тоска! Подозреваемого сыскари на аркане притащат, причём, нередко уже во всём сознавшегося. Разве ж это розыск?

Примерно так размышлял Агафон Иванов, подъезжая на извозчике к Николаевскому вокзалу. Часы на башенке показывали уже чуть более семи часов пополудни. Главный вокзал столицы, обеспечивавший её связь с Москвой и центральными губерниями, жил в этот вечерний час своей обычной жизнью: доносились гудки паровозов, сновали озабоченные пассажиры, вдоль фронтона, выходившего на Знаменскую площадь, фалангой стояли извозчики. Иванов первым делом направился к дежурному офицеру жандармской команды при вокзале. На всех вокзалах Российской империи, а также в полосе отчуждения железных дорог поддержание порядка было возложено на особые жандармские команды, никак не подчинявшиеся местному полицейскому руководству. Поэтому сыскные агенты были просто обречены на то, чтобы поддерживать с ними самые добрые отношения.

Молодой стройный ротмистр, сидя за большим столом в кабинете дежурного, соседствовавшим с приёмной начальника вокзала и кабинетом командира жандармской команды, был занят делом, требовавшим максимального сосредоточения внимания, а именно — очинял карандаши, которые по мере готовности опускал в гранёную яхонтовую карандашницу перед собой.

— Добрый вечер, господин ротмистр, — поприветствовал дежурного Агафон. — Давненько не встречались, Андрей Павлович!

— Да уж, давно, — с улыбкой отозвался ротмистр. — Почитай, неделю у нас не были, господин Иванов.

Были они старыми знакомцами, и по роду служебных обязанностей видеться им доводилось довольно часто. Между жандармом и сыщиком давно установились добродушно-ироничные отношения, потому как Агафон по простоте своего происхождения принимал на себя роль сермяжного, неунывающего коллеги, а ротмистр Давыдов, сын артиллерийского полковника, только начинал свою карьеру в Корпусе жандармов и никаких оснований кичиться своей службой не имел. Был он куда моложе Иванова, но молодости и неопытности своей не стеснялся, с простоватым на вид Ивановым не чинился и не важничал.

— Я, видите ли, решил ввечеру немного поработать, карандашики очинить. — сказал ротмистр, отодвигая в сторону ножичек и лист с горкою стружки.

— Хорошее дело, Андрей Павлович, — согласился Иванов. — Не всё же в оловянных солдатиков играть, правда? надоть и карандаши поточить.

Между полицейскими и жандармами традиционно существовали холодные, если не сказать натянутые отношения. Хотя обе структуры входили в состав Министерства внутренних дел, жандармерия внутри него была обособлена в виде Корпуса жандармов, подчинённого напрямую министру, который традиционно носил звание шефа Корпуса. Поскольку офицеры Корпуса набирались из числа молодых выпускников военных училищ, полицейские почитали жандармов военнослужащими, именовали их «сапогами», и посмеивались над строевой и стрелковой подготовкой жандармских команд, полностью заимствованной из армии. Жандармы в свою очередь считали полицию «штатской организацией», называли за глаза её сотрудников «штафирками» и «шпаками в кителях», и относились к ним как к сплошь лентяям и выпивохам. Ведомственную ревность особо питало то обстоятельство, что политический сыск в Империи, а также контрразведка были отнесены к ведению Корпуса жандармов; данное обстоятельство свидетельствовало о Монаршем доверии этой организации и чрезвычайно уязвляло самолюбие полицейских всех рангов.

— Ну уж нет, по оловянным солдатикам у нас есть другие мастера, я всё больше по каруселям. — Давыдов искоса посмотрел на ощетинившуюся карандашницу; торчавшие вверх наточенные грифеля напоминали то ли пики, то ли частокол. — Ну-с, и что же привело Вас к нам на сей раз, господин сыскной агент?

— Надо выяснить, не выезжала ли сегодня в первой половине дня в направлении Боровичей Новгородской губернии некая Александра Васильевна Мелешевич, она же Барклай. Вдова статского советника, дама сорока шести лет. Вот её фотографическая карточка.

Агафон протянул ротмистру портрет в деревянной рамочке, снятый со стены в кабинете Александры Васильевны. Портрету этому было около десяти лет, и на нём Александра Васильевна выглядела молодой привлекательной дамой с маленьким букетиком незабудок в пышных волосах. Большие глаза с поволокой, красиво очерченные губы, изящные ухоженные руки придавали ей вид уверенной в себе светской дамы. Вероятно, ей и самой нравился этот портрет, раз она поместила его на стене в собственном кабинете. Ротмистр вгляделся в фотографию, пытаясь по облику определить, что за личность перед ним, чем бы она могла дышать, и почему этой миловидной дамой заинтересовалась Сыскная полиция.

Между тем Иванов, опережая неизбежные вопросы жандарма, продолжил:

— Она разыскивается как свидетель. В её петербургской квартире найдена убитой горничная. Хозяйка вроде бы собиралась ехать в новгородское имение. Выехала, видимо, сегодня поутру.

Ротмистр выслушал Иванова с большим вниманием, не отрывая глаз от лица на портрете. Железнодорожные жандармы хоть и несли охранную и караульную службу, всё же не являлись военнослужащими в чистом, так сказать, виде. Повседневное общение с большим числом постоянно меняющихся людей, а также необходимость держать в памяти значительное количество чисел и имён, вырабатывали у них прекрасную зрительную и числовую память. Подобно настоящим полицейским жандармы учились составлению словесного портрета. Большим достоинством железнодорожных жандармов была жёсткая дисциплина, заведённая в их рядах; полицейские сколь угодно много могли смеяться над солдафонством своих друзей-врагов, но если жандарм выходил на службу, можно было быть уверенным, что он отработает её как надо. Поэтому Иванов немалые надежды возлагал на то, что жандармы Николаевского вокзала сумеют опознать госпожу Барклай.

— Так. Ну, я-то её однозначно не видел, — сказал Давыдов, отложив портрет в сторону. — Но сейчас мы вам, господин сыскной агент, всё организуем.

Ротмистр спрятал в стол неочинённые карандаши, аккуратно свернул листок с мусором и бросил его в корзину для бумаг. Стол приобрёл теперь нормальный рабочий вид. Удовлетворённый результатом Давыдов нажал кнопку электрического звонка где-то под столешницей. Через десяток секунд в кабинет явился младший жандарский чин, немо встал по стойке «смирно».

— Вот что, Фёдор. Позови ко мне дежурных по второму и третьему перронам и старшего вокзальных артелей, — распорядился Давыдов и, повернувшись к Иванову, пояснил. — Они у нас сутками работают. Дежурный обязан выходить на перрон к подаче каждого поезда и наблюдать за посадкой пассажиров. Теоретически он должен видеть всех, прошедших через его перрон к составу.

Ротмистр вышел из-за стола и подошёл к огромной карте железных дорог Российской империи, занимавшей всю стену.

— Я полагаю, что вашей дамочке подходят следующие поезда… — ротмистр задумался на секунду. — Московский в восемь с четвертью, харьковский скорый, отходящий в половине десятого… только надо уточнить, делает ли он остановку в Угловке, я того не знаю… ну и, что там ещё? опять же московский, отходящий в одиннадцать десять. И это, пожалуй, всё. Московские отходили от второго перрона, а харьковский — от третьего.

— А если спросить кассиров? — подкинул мысль Иванов. — Возможно, её кто-нибудь вспомнит?

— Думаете, она сама брала билет? — с сомнением в голосе ответил вопросом ротмистр. — Хотя, конечно, можно и кассирам показать карточку. Но честно скажу, на дежурных по перронам надежды больше. Они ведь специально людей рассматривают, запоминают багаж и лица, а кассир всё больше за деньгами следит.

Через несколько минут явились вызванные: один из них был в мундире служащего железнодорожного ведомства, двое других — в тёмно-синих жандармских кителях при оружии. Ротмистр начал с начальника артелий:

— Я попрошу вас, Антон Георгиевич, собрать в нашем дежурном помещении всех грузчиков, работавших вчера до полудня на третьем и втором перронах. Сколько вам потребуется на это времени?

— Ну-у, сейчас посадка на астраханский, — мужчина в железнодорожном мундире на секунду задумался поглядев на большие напольные часы в углу кабинета. — Через семь минут он отходит, работники освободятся. У них будет перерыв в двадцать пять минут. Давайте, через четверть часа.

— Договорились. Через четверть часа встречаемся в дежурном помещении команды у перронов.

Железнодорожник вышел и Давыдов обратился к жандармам:

— Вот что, братцы, прошу вас внимательно посмотреть на эту фотографическую карточку и сказать мне, не садилась ли вчера в первой половине дня эта женщина на московские или харьковский поезда. Не спешите, подумайте как следует.

Ротмист протянул жандармам фотопортрет Александры Васильевны Мелешевич.

— Имела ли она сопровождающих? — уточнил один из жандармов.

Вопрос был по существу, а потому Иванов решил вмешаться:

— Мы не знаем была ли она одна или имела сопровождение. Кроме того, мы ничего не знаем о её багаже. Возможно, вы нам расскажите. Обращаю ваше внимание на то, что снимок, который вы держите в руках, довольно старый. Сейчас этой женщине сорок шесть лет. Она вполне состоятельна, одета прилично и у неё нет причин скрывать или изменять внешность. Билет у неё был в классный вагон, скорее всего, первого класса.

Жандармы внимательно выслушали Иванова и сосредоточились на фотографической карточке. Секунд десять они безмолвно её рассматривали, затем снимок был возвращён ротмистру.

— Определённо, к московским поездам эта женщина вчера в первой половине дня не проходила. — сказал один из них.

Второй тут же добавил:

— На харьковский, с отправлением в девять тридцать не садилась.

Ротмистр отпустил жандармов и, вызвав звонком помощника дежурного по команде, распорядился:

— Побудь возле телефона пока я с господином сыскным агентом пройду по вокзалу. Если меня станут разыскивать отвечай, что я подойду через десять минут.

Однако ротмистр не сразу повёл Иванова в дежурное помещение. По пути они заглянули в кассовый зал, расположенный на входе в здание вокзала. Давыдов отомкнул своим ключом дверь, которая вела в служебный коридор, изгибавшийся буквой «Г»; по нему сыщик и ротмистр вышли к дверям кассовых помещений.

— Мы часом не нарушаем инструкций? — с тревогой в голосе спросил Иванов. — Ведь посторонним категорически запрещено входить в кассовые помещения.

— В другой ситуации я бы, разумеется, вызвал интересующих нас лиц через старшего кассира. Но сейчас его рабочий день уже окончен. Кроме того, дежурный по жандармской команде не является для кассиров посторонним лицом. И дабы совсем уж вас успокоить скажу, что в помещения касс мы заходить не будем, поговорим на пороге, — ответил ротмистр.

В кассах первого класса работали два кассира. Оба внимательно посмотрели на предъявленную им фотографию Александры Васильевны Мелешевич и не смогли вспомнить её среди тех, кто покупал сегодня у них билеты.

— В кассы второго класса пойдём? — полюбопытствовал ротмистр.

— Это лишнее. Давайте-ка, поговорим к носильщиками, да и закончим на этом, — решил Агафон Иванов. Он всё более мрачнел и почти не испытывал сомнений в том, каким именно окажется итог посещения вокзала.

Помещения жандармской команды представляли собой анфиладу комнат на первом этаже вокзала, через которые можно было попасть в кассовые залы, залы ожидания и на перрон. Если кабинет дежурного на втором этаже был украшен прекрасным паркетным полом и уставлен дорогой кожаной мебелью, то в комнатах первого этажа царила обыденная казённая обстановка, делавшая их похожими на казармы. При переходе страны на военное положение в здании Николаевского вокзала размещался настоящий жандармский гарнизон со своей столовой, оружейной, жилыми комнатами, комнатами для временно задержанных. В обычное же время дежурная жандармская смена примерно соответствовала пехотному взводу.

Перед входом в помещения жандармской команды со стороны перрона уже толпились человек двадцать носильщиков и подносчиков. Первые возили багаж пассажиров на массивных железных тележках, которые были составлены тут же, подле хозяев, вторые носили его на руках. И те, и другие были облачены в форменные робы, наподобие рабочих блуз; на груди каждого висел номерной жетон. Рядом с ними находился старший вокзальных артелей, который и обеспечил явку всей этой братии к назначенному времени. Ротмистр Давыдов поднял руку, привлекая внимание собравшихся, и объявил: «Вот что, соколы мои ясноокие, сейчас вслед за мной проходим внутрь комнаты для приёма заявлений и выстраиваемся в шеренгу вдоль перил. Не галдеть, не трындеть, в пол не плевать и не сморкаться, в дверях давки не устраивать!» Ротмистр пустил Иванова вперёд, а затем прошёл и сам; за ними потянулись грузчики.

Помещение, в котором очутился Иванов, было ему хорошо знакомо — это была так называемая «комната приёма заявлений». Ровно посередине она делилась на две половины высокими, до человеческого пояса, перилами; посетители должны были находиться по одну их сторону, а дежурный жандарм со своим письменным столом — по другую. В момент появления ротмистра Давыдова с грузчиками, дежурный фельдфебель что-то выяснял у женщины с маленьким ребёнком, которого она усадила на перила. По команде Давыдова фельдфебель вывел дамочку из комнаты и носильщики выстроились вдоль перил.

Ротмистр прошёл вдоль строя, пошевелил носом, словно принюхиваясь, и пошутил:

— Кто выпил — пусть дышит в себя.

Встав перед строем, ротмистр оглядел «яснооких соколов» и внушительно произнёс:

— Сейчас к вам обратится господин в штатском налево от меня. Выслушайте его внимательно, отнеситесь к сказанному серьёзно. Ваше содействие требуется по делу весьма важному. Прошу…

Он кинул Агафону, и сыскной агент, также встав перед строем, заговорил:

— Вам будет предъявлена фотографическая карточка женщины, которая, возможно, сегодня в первой половине дня садилась в поезд от второго или третьего перронов. Неизвестно как она была одета. Также мы ничего не знаем о том, сопровождал ли её кто-либо. Карточка старая, сделанная лет десять назад, сейчас этой женщине сорок шесть лет. Посмотрите внимательно, ничего друг другу не говорите. Если кто-то её узнает, пусть молча сделает шаг вперёд и ждёт пока я с ним поговорю.

Подойдя к крайнему носильщику, Иванов вручил ему фотопортрет Барклай:

— Посмотри, братец, и передай дальше.

В полной тишине карточка пошла по рукам. Иванов дождался, пока все носильщики посмотрят снимок, принял его из рук последнего и произнёс:

— Кто видел эту женщину сегодня в первой половине дня, пусть сделает шаг вперёд.

Шеренга носильщиков стояла не шелохнувшись. Сыщик некоторое время подождал, рассчитывая на то, что кто-то опомнится и шагнёт из строя, но этого не случилось. Ротмистр, поблагодарив носильщиков за службу, отпустил их.

— Ну что, господин Иванов, не получилось у вас отыскать след дамочки… — полувопросительно-полуутвердительно проговорил ротмистр, когда вышел на перрон вместе с сыщиком.

— В данном случае трудно сказать какой результат был бы положителен, — задумчиво ответил Иванов. — Хотя для самой госпожи Мелешевич лучше всё же было бы уехать из города. Спасибо, ротмистр, за содействие, с вами легко работать.

— Ну что вы! — отмахнулся Давыдов. — Каждый из нас просто делает то, что должен.

— Мне бы, Андрей Палыч, телеграмму дать становому в Боровичах. Отведёте меня к вашему телеграфисту?

— Да пожалуйста! Это без проблем.

Железные дороги Российкой Империи имели собственные телеграфные сети, независимые от Департамента почт и телеграфов. Предназначались они для передачи служебных сообщений, но ведь и Агафон Иванов собирался передать вовсе не любовную весточку. Он выполнял распоряжение начальника Управления Сыскной полиции, хотя теперь, после разговоров с вокзальными работниками, Иванов был уверен, в полной бесполезности посылаемой телеграммы. Он почти не сомневался в том, что ни в какие Боровичи Александра Васильевна Барклай с Николаевского вокзала не выезжала и Петербурга утром двадцать четвёртого апреля вообще не покидала.

Пока Агафон Иванов работал на Николаевском вокзале, Владислав Гаевский обходил всех дворников «яковлевки». Таковых было четверо и все они клятвенно заверили сыскного агента в том, что извозчика для госпожи Мелешевич никто из них не брал. Помощь дворника жильцам своего дома в переноске багажа от квартиры до пролётки была обычным явлением, тем более, когда дело касалось дамы. Потому вопрос о том, каким образом Александра Васильевна добралась до Николаевского вокзала, остался невыясненным.

Затем, сопровождаемый дворником Филимоном, Гаевский разыскал квартиру тех самых продавщиц-цветочниц, что имели обыкновение отправляться на работу в девять часов с минутами. Девиц дома не оказалось, но Гаевскому попался свидетель, возможно, более ценный, чем они сами — их матушка. Оказалось, что цветочницы являлись двоюродными сёстрами, и Правсковья Архиповна была для одной из них кровной, а для другой крестной матерью. Женщина не только с точностью до минуты описала Гаевскому распорядок дня девиц, но даже рассказала какими улицами и по какой стороне тротуара («по нечётной, по нечётной!») спешат они в свой магазин. Гаевский уяснил для себя, что сегодняшним утром сёстры действительно вышли из квартиры в девять с четвертью, как это делали обычно. Таким образом, рассказ Филимона оказался верен и сделанная им привязка событий по времени также могла считаться достоверной.

Далее Владислав Гаевский направил свои стопы в кондитерскую лавочку, что расположилась в подвальчике «яковлевки» со стороны Вознесенского проспекта. Это было довольно просторное помещение с длинной деревянной буфетной стойкой, зеркалами по стенам и небольшими столиками на двоих. Такие заведения, особенно в вечерние часы, обычно посещали гуляющие по улицам парочки, студенты, безбилетные проститутки и их потенциальные клиенты. Здесь можно было выпить кофе с какой-нибудь сдобой, либо купить товар навынос. В кондитерской удивительно вкусно пахло свежей сдобой, ванилью и ещё чем-то таким ароматным, что у Гавского даже засосало под ложечкой, и он остро ощутил, сколь изголодался за этот день. Румяная, пышнотелая, с роскошной крепкой грудью, молодая кондитерша в крахмальном чепце встретила сыщика милой улыбкой, на секунду заставив его позабыть как о голоде, так и о цели визита.

— Что барин изволит? — спросила она с характерным вологодским «оканием» и Гаевскому, бывшему всегда истовым любителем крупных женских форм, пришлось сделать неимоверное усилие над собой, чтобы отвести взгляд от её груди и сострогать в качестве ответа более или менее внятную фразу.

— Да я вот, милая, бывшего приказчика вашего, Власа Дмитриева, ищу, — пробормотал Владислав. — Можно с ним поговорить?

— А вам он на что? — поинтересовалась красавица, явно наслаждаясь произведённым на мужчину эффектом.

— Да я вот, милая… — взгляд Владислава снова упал на грудь женщине и более уже не поднимался. — Деньги я ему должен. Давно брал, потом уезжал, а долг — он ведь такой! — карман жжёт.

— Так он на «Апрашке» в хлебном доме купцов Пантелеевых теперича устроен, — неспешно ответила кондитерша; голос её, мягкий, густой и обволакивающий, необыкновенно подходил всему облику торговки, усиливая впечатление женственности. — Сказывал, платят там лучше, да только и мороки больше, чем у нас…

— Да что ты говоришь, сахарная моя… — тяжело вздохнул Гаевский. — Что же мне теперь делать?

Он дёрнул цепочку, извлёк из кармана часы и силой заставил себя посмотреть на циферблат.

— Не смотрите на часы, — участливо произнесла кондитерша, облокачиваясь на прилавок и склоняясь к Гаевскому. — Поздно ужо.

— Вот и я смотрю, сладкая моя, что поздно уже на «Апрашку» двигать, — вздохнул Владислав, сожалея о глухом, под горло, платье кондитерши, не позволявшем удовлетворить вполне понятное мужское любопытство; впрочем, данное обстоятельство лишь подстёгивало воображение. — А где живёт Влас, не знаешь ли часом, красавица?

— Нету у меня обыкновения к мужчинам ходить, не таковская я. — ответила женщина с достоинством и Гаевский почему-то нисколько ей не поверил. — Но где Влас обретается знаю: в доме Мухортина в Столярном. Его там каженная собака знает, Влас-то ведь мужик шебутной, сами, поди, знаете…

— Это точно. — согласился Гаевский. — Влас — он такой. У Мухортина, значит, говоришь?… А как тебя-то звать, милая?

— Матрёна я.

— А налей-ка, Матрёна, мне чашечку горячего шоколаду, — попросил Гаевский. — Я хоть шоколад не люблю, но из твоих рук выпью. И потом… дай что-нибудь вкусное голодному мужчине. Есть у тебя что-нибудь эдакое для меня?

— Для голодных мужчин, особенно когда они такие обходительные, как вы, барин, у нас завсегда что-нибудь найдётся. Хотите горячую свежую булочку с маком? Наш Пётр мака не жалеет, кладёт в палец толщиною, вкуснота-а… Иль, может, чего другого хотите?

Она качнула головою в чепце в сторону застеклённой витрины, заполненной разного рода кондитерскими вкусностями, но Гаевский даже глазами не повёл в ту сторону.

— И булочку вкусную хочу и «чего другого» для голодных мужчин тоже хочу, — с улыбкой ответил он, развлекаясь двусмысленностью беседы.

— Это чего же, например? — кондитерша сделала наивно-изумлённые глаза; она, похоже, тоже развлекалась пикантным разговором. — Что могут желать голодные мужчины? Может, какой-то сдобы с кремом?

— А вот, скажем… — Гаевский на секунду задумался. — Скажем, погулять вместе?

— Можно и погулять, — согласилась Матрёна. — Говорят, цирк-шапито хороший на гастроль приехал. У Нарвских ворот стоит. Представления каженный день даёт.

— Прекрасно, можно цирк-шапито посмотреть, — моментально согласился Гаевский. — Скажи мне, Матрёна, как ты работаешь, и мы с тобою выберем время для похода в цирк.

Менее чем за минуту сыщик назначил кондитерше свидание и, расположившись за столиком в углу, с аппетитом съел роскошную, почти на фунт весом, булочку с маком и выпил какао. Матрёна, обслуживая покупателей, заговорщически поглядывала в сторону Гаевского, а тот ей всякий раз подмигивал, чем, видимо, чрезвычайно забавлял женщину. Из кондитерской сыщик вышел очень довольный результатами своего визита. «Агафон будет ржать как кирасиркий жеребец, когда узнает, что у меня назначено любовное свидание в цирке-шапито», — подумал Гаевский и сам же от души расхохотался.

Столярный переулок, выходивший к Екатерингофскому каналу, был известным в округе «питейным местом». Был он коротеньким, всего в несколько домов по каждой стороне, но в каждом из них помещалось по одному, а то и по два питейных заведения: рюмочные, чайные, портерные, винные погребки, а то и просто распивочные под безыскусным названием «Водка».

По пути Гаевский завернул в полицейский участок, располагавшийся в угловом доме при входе в Столярный. Там, представившись, он взял в поддержку себе квартального надзирателя и его помощника. В таком усиленном составе группа направилась в дом Мухортина — закопчёный клоповник в самом конце Столярного.

Квартиру Власа Дмитриева полицейские нашли быстро, собственно, они её и не искали — домовой дворник показал дорогу и сопроводил до порога. Влас снимал комнату в довольно большой и грязной квартире первого этажа. Он оказался дома и встретил незваных гостей без удивления и очень спокойной, видать, выдержанный был человек, выглядел он кряжистым, крепким, из тех, о ком в России говорят «ладно скроен, крепко сшит», возрастом около тридцати лет. Бледное лицо с синими кругами под глазами выдавало в нём давнего жителя Петербурга. Судя по всему, он собирался в баню: на столе лежал развязанный узелок с бельем, а в руках он держал бритву и зеркальце в дешёвой плетёной ивовой рамке. На вошедших полицейских взглянул мрачно, исподлобья.

— Ты Влас Дмитриев будешь? — осведомился у него Гаевский.

— Ну, я. А что надо-ть?

— Бритву положи-ка на стол, а сам стань вон туда. — Владислав указал ему на противоположный угол комнаты.

Влас подчинился приказу, ничем не выразив недовольства или недоумения.

— Скажи-ка, братец, ты знаком с горничной Надеждой Толпыгиной? — поинтересовался Гаевский.

— Ну, знаком.

— Тогда собирайся. Поедешь с нами.

— Куда это?! — вскинулся Дмитриев.

— Куда я скажу.

— По-человечески сказать можете?

Вопрос прозвучал резонно. В конце-концов, любой человек имеет право знать, куда его собирается доставить полиция.

— В Сыскную поедем, — ответил Гаевский. — На Гороховую, значит.

— Да что случилось?! За что меня? — удивился он.

— Много текста, Влас, — остановил его Гаевский. — Там всё узнаешь. Лучше скажи, кем она тебе доводится?

— Толпыгина, что ль? Н-ну… — протянул, смущаясь, Влас. — Полюбовница она моя.

— Что ж, хорошо, — удовлетворённо сказал Гаевский. Подойдя к столу, он принялся перебирать сложенные там вещи: чистые портянки, простыня, пара чистого исподнего белья, кусок мыла. Ничего особенного, человек собрался в баню.

— Что «хорошо»? — не понял Влас.

— Хорошо, что врать не стал, — пояснил сыскной агент. — А где грязное белье держишь?

Дмитриев ничего не ответил, но это и не требовалось — Гаевский сам увидел плетёный из лозы короб в углу. Подойдя к нему, он откинул крышку и стал ворошить содержимое.

— Зачем это? Что вы делаете? Это что, обыск в моём жилище? на каком основании? — занервничал Влас. — У вас смотровой ордер или как это там именуется? За подписью прокурора.

— Во время расследования дела по горячим следам следственные действия полиция может проводить без постановления прокурора. — спокойно пояснил Гаевский. — На это отводится двадцать четыре часа с момента открытия факта преступления. Так что закона я не нарушаю, не кипятись. Никто тебя ни в чём запутывать не собирается, не беспокойся, кому ты нужен? Нам просто надо разобраться…

— О каком преступлении вы говорите?

— Поедешь с нами и узнаешь, — закончив осмотр вещей в коробе, Гаевский повернулся к Дмитриеву. — Но это явно не всё бельё. Где ещё?

— Вон ещё в мешке под лавкой. Приготовил прачке снести, — буркнул Влас.

В полной тишине Гаевский осмотрел вещи из указанного мешка. Затем методично осмотрел сундук с вещами Дмитриева и переворошил его кровать на самодельном лежаке, сколоченном из нетёсанных досок. Сыскной агент не обнаружил никакой одежды или обуви с подозрительными пятнами, ничего такого, что хотя бы каким-то образом могло связать Дмитриева с убийством Толпыгиной. Влас Дмитриев, насупившись, всё это время просидел на табурете в углу. Он понял, что спорить и доказывать что-то сейчас бесполезно, поэтому молчал и раздражённо сопел.

— Ладно, с этим всё понятно, — подвёл итог своим розыскам Гаевский. — Покажи-ка руки!

Повинуясь приказу, Влас вытянул перед собой обе руки, а Владислав, перевернув их ладонями вверх, внимательно оглядел кожу. Никаких подозрительных повреждений — царапин или порезов — на руках не было. Сыскной агент составил уже вполне определённое мнение о возможной виновности этого человека; теперь подобное мнение должен был составить начальник Сыскной полиции Иван Дмитриевич Путилин.

3

Утро двадцать пятого апреля 1888 года выдалось очень солнечным и тихим. День обещал быть очень тёплым, по-настоящему весенним. С ярким озорным солнцем вмиг повеселели фасады домов, заблестели уже везде намытые окна, умиротворённо заулыбались прохожие, ещё накануне такие мрачные и раздражённые, а воробьи — так те просто сошли с ума. Птицы рядами рассаживались на чугунном ограждении набережных, подоконниках, откосах карнизов и крышах — словом везде, где был металл, быстро нагревавшийся на солнце. Растопырив крылья и толкаясь, они гомонили без умолку, по-своему приветствуя солнышко и настоящее весеннее тепло.

Иван Дмитриевич Путилин приехал на службу во власти какого-то смутного беспокойства, которое он при всём желании пока никак не мог чётко сформулировать. Что-то ускользающее беспокоило его в связи с имевшим место накануне убийством в квартире Александры Васильевны Барклай. Само по себе убийство горничной, при всей его необузданной жестокости, кровавости и кажущейся нелогичности не было таким уж выходящим из ряда вон событием. Погибшая не была ни особой царской крови, ни купцом-миллионщиком, ни иностранным посланником, в конце концов. В свою многолетнюю бытность начальником петербургской сыскной полиции — почитай аж с 1866 г.! — Путилин сталкивался с гораздо более шумными и «опасными для карьеры», как принято было их называть, преступлениями. В расследовании таковых малейшая оплошность, невнимание или нерадение могли стоить должности, а то и самой свободы. Всякий раз Иван Дмитриевич Путилин с честью выходил из самых безвыходных, патовых, неразрешимых ситуаций. Потому и дослужился до действительного тайного советника и награждён был практически всеми отечественными и многими европейскими орденами. Да и дворянство, кстати, тоже за службу получил, ведь вышел-то он из податного сословия!

И тем не менее, что-то беспокоило его сейчас. В который уже раз он перебирал в уме вчерашние свои действия — не упустил ли чего… И не видел ошибки.

Иванов и Гаевский уже дожидались его, попивая горячий чаёк с маковыми сухариками. Агафон, увидев из окна подъехавшую пролётку начальника, вышел на лестницу, приветствуя Путилина; Гаевский присоединился к нему. Начальник Сыскной полиции, увидев агентов, пригласил обоих в кабинет.

— Ну-с, ребятки, что откопали? — спросил он, расположившись в своём кресле и пробегая глазами подготовленную секретарём сводку уголовных происшествий в столице за сутки; Путилин должен был подписать её для представления градоначальнику, который далее отправлялся с этой сводкой на утренний доклад Государю.

Иванов стал докладывать о результатах посещения Николаевского вокзала. Агафон прекрасно знал замечательную способность начальника делать одновременно несколько несвязанных дел, как, например, говорить и читать.

— На вокзале никто из опрошенных грузчиков, кассиров и жандармских дежурных по перронам не помнит того, чтобы госпожа Барклай в первой половине дня садилась в поезд, — закончил своё краткое сообщение Иванов.

— А ты всех спросил? — скорее для проформы уточнил Путилин. — С платформами ничего не напутал?

Общаясь в узком кругу, Путилин позволял себе переходить со своими подчиненными на односторонее «ты». Выглядело это не как панибратство, а как свидетельство доверия со стороны начальника. Агенты принимали эту манеру безоговорочно, понимая, что такое обращение является знаком искреннего расположения.

— Обижаете, Иван Дмитриевич, старого служаку…

— Ладно-ладно, то же мне, нашёлся старый боевой конь! — усмехнулся Путилин. — Плохо, Агафон, плохо. Сам-то понимаешь, как это плохо?

— Понимаю, конечно, Иван Дмитриевич. Искать надо госпожу Барклай.

— То-то и оно, — вздохнул Путилин. — Телеграмму дал в Боровичи?

— Так точно. Попросил ответить на наш телеграфный узел.

— Ладно, подождём до обеда. — Путилин закончил изучать сводку и, не сделав ни одной правки, подписал её, после чего повернулся к Гаевскому. — А что у тебя, Владислав?

— А у меня все в ажуре, — бодро заверил тот. — Подозреваемый Влас Дмитриев найден и благополучно доставлен в нашу камеру. Сидит со вчерашнего вечера, вас дожидается. Я его специально в неведении подержал, не сказал, за что он взят. Пусть помаринуется. Глядишь, перед вами с ходу «колоться» начнет.

Это был старый и весьма действенный полицейский приём — продержать задержанного ночь без допроса. Давно уже было замечено, что человек с нечистой совестью чрезвычайно болезненно переживает томительную неизвестность и оттяжку в разрешении вопроса о собственной виновности; не зная, что именно ему вменят в вину полицейские, такой человек обычно проводит ночь без сна и поутру впадает состояние крайнего раздражения. Нередко уже вначале допроса подозреваемый оказывается готов выложить всё начистоту, лишь бы только поскорее сбросить с себя тяжесть ожидания и неизвестности. Разумеется, приём этот не был абсолютно надёжным и порой его эффект оказывался совсем не тот, что ожидали полицейские. Например, подозреваемый мог попытаться покончить с собою, либо впадал в долгую, тяжёлую истерику, делавшую невозможным последующий допрос, но таковые последствия были всё же весьма редки.

— Он при задержании не оказал сопротивления? — уточнил Путилин.

— Ни-ни. Был изумлен — это да. Я его помучил нарочито, квартирку неспеша обыскал, одежду перетряс, вещички там, барахлишко. Он зубами поскрипел, но ничего более, никаких глупостей не делал. Вещички, кстати, все чистые, никаких подозрительных следов.

— Что вообще он из себя представляет?

— В принципе, приятный мужчина, выдержанный, без хамства. В общем-то под стать Толпыгиной, она ведь тоже была приятной женщиной. Должно быть хорошая была пара.

— Ну-ну, попроси секретаря, пусть скомандует доставить Власа. Посмотрим, что скажет. — Путилин откинулся в кресле, скрестив руки на груди.

Гаевский, вышел за дверь, передал приказание начальника Сыскной полиции, потом вернулся в кабинет. За незначительным разговором прошло минут пять-семь ожидания, наконец, дверь отворилась и под полицейским конвоем — два унтера с шашками наголо шли по сторонам — вошёл Влас Дмитриев. Был он хмур, помят, на его щеках проступила синева небритой щетины. По всей вероятности, спать этой ночью ему почти не пришлось. Он недружелюбно и вместе с тем испуганно оглядел присутствовавших и, безошибочно определив, кто здесь главный, остановил взгляд на Путилине.

— Присаживайся, Влас Дмитриев, — Путилин шевельнул бровями, указав на роскошный обитый бархатом стул перед своим столом.

Подозреваемый сел на краешек стула. Он явно робел и выглядел ошарашенным обстановкой важного кабинета: императорским портретом в полный рост, лепниной по стенам и потолку, гардинами с золотой бахромой по краю.

— Разговор у нас будет длинный, — важно начал Иван Дмитриевич, поглаживая свои длинные седые бакенбарды. — Или не очень. Это как ты сам захочешь. Знаешь меня?

— Вы… — Влас запнулся. — Вы — градоначальник?

— Хуже, намного хуже. Я начальник Сыскной полиции, действительный тайный советник Путилин. Иван Дмитриевич. А где мы находимся, знаешь?

— Увольте, ваше высокоблагородие, не знаю.

— Это мой кабинет на Гороховой улице. Это самое высокое здание в Петербурге. Из окна за моей спиной видно даже Нерчинские серебряные прииски. Приглядись получше, не видишь часом?

— Не-е-ет…

— Кхе… — только и крякнул Иван Дмитриевич. — А я вот вижу. Я вижу тебя прикованным к тачке. В России нераскаянных убийц на рудниках приковывают к пятипудовой тачке. Знаешь для чего?

— Нет.

— Если крепкого мужика просто заковать в кандалы, то он может драться кандальной цепью как кистенём, к нему не подойти, штыком колоть приходится, либо стрелять. Поэтому телесно крепких убийц обычно приковывают к тачке, а тачка весит пять пудов, ею не больно помахаешь…

— И что?

— Вот я вижу тебя прикованным к такой тачке… На Нерчинской каторге.

— За что, ваше высокоблагородие?

— А ты, стало быть, греха за собой не знаешь, да?! — пытливо спросил Путилин, возвысив голос.

— Помилуй Бог, ваше высоко… благородие..! Кто ж без греха из нас? Да только вы об чём? — подозреваемый робел всё более. Он старался держаться с достоинством, но всё более бледнел и терялся. — О каком таком грехе вы говорите?

— А ты не понимаешь, стало быть? Хочешь узнать, что мы об тебе знаем?

Неожиданно Дмитриев упал на колени и осенил себя крестным знамением:

— Истинный крест, не пойму я вас… Да вы только скажите, об чём разговор, ваше высокоблагородие, я ж повинюсь, я ж не стану камня за пазухой держать!

— Сядь на стул и не паясничай. — сурово приказал Путилин. — Не люблю я божбы напрасной. Когда преступник дело чёрное делает, то Бога не помнит, а как в каземат попадёт, то тут начинается представление… Я жду от тебя правдивого рассказа о твоих отношениях с Надеждой Толпыгиной!

— Да на что вам далась Надежда? Вот и господин, меня заарестовавший вчера, упомнил… Ну… какие отношения? Да самые обыкновенные… знакомая моя. Полюбовница. Что случилось-то? Что вы на меня насели? — Влас говорил торопливо, глотая окончания и взгляд его метался с Путилина на Гаевского, с Гаевского на Путилина.

— А то случилось, что её вчера нашли убитой, зарезанной, — внушительно заявил Путилин. — Кто-то ей голову почти отрезал.

Дмитриев вмиг ссутулился, схватился руками за голову и беззвучно закачал ею из стороны в сторону, моментально сделавшись похожим на старика. Секунд десять он безмолвно качался на стуле, затем, взяв себя в руки, выпрямился:

— Вы думаете, это я…? Ну да, конечно думаете… Но я этого не делал. Слышите?

— Расскажи, когда виделся с нею последний раз.

— Было это… Господи, когда же это было? сбился, надо же..! Третьего дня это было, часа в три пополудни. Она пришла на рынок в галантерею, ну и ко мне в магазин заглянула. Проведать, значит… — голос его дрогнул. — Разве ж я знал, что вижу её в последний раз, э-эх?!

— А если б знал, то что? — Путилин тут же ухватился за обронённую фразу.

— Плохо мы с ней расстались. Я ведь попенял ей, что на работу ко мне пришла — у нас хозяин этого не любит. А она так весело мне — «а пусть завидуют». Оладьев с мёдом принесла, да.

— Какие у вас с ней были отношения? Вы не ссорились?

— Да чего ж нам ссориться? Женщина ладная, красавица, молодец во всём… Нет, мы пожениться хотели в будущем году.

— А почему в будущем? почему не сейчас? Ведь в грехе жить — душу губить.

— Так-то оно так, но для женитьбы капитал надо какой-никакой скопить, а то что это за жизнь, когда жена у одних хозяев служит, а муж у других, и видятся только по воскресеньям да праздникам? Не-ет, это не жизнь… Жена должна дома сидеть, детей растить, за мужем ходить. Я планировал на будущий год из приказчиков уйти, прикупить булочную, братьёв из деревни выписать, семейное дело закрутить, ну, тут и жениться. Да, видите, Ваше высокоблагородие, как всё обернулось.

— А что ты делал вчера? Опиши весь день.

Влас на секунду задумался, потом твёрдо, словно даже с каким-то облегчением, стал отвечать:

— Да всё как обычно. Открылись в семь. Почти сразу поехал с грузчиком в пекарню, она там же, на другом конце Апраксина двора, загрузили подовой хлеб, привезли…

— Самовывозом, стало быть берёте? — уточнил Путилин.

— Конечно, самовывозом. Так дешевле, быстрее и не зависишь от скорости их развозки. А то ведь не угадаешь, кому первому пекари хлеб повезут: тебе или кому другому.

— Ясно, давай дальше.

— Сгрузили, значит, два возка…

— Когда грузили, ты где был?

— Тут же, сам и грузил вместе с возницами. Я ж только называюсь приказчиком, а так… и жнец, и на дуде игрец, всё делаю. Да там-то работы крепкому мужику на пять минут всего.

— Ясно, дальше давай. Только не ври, Влас, мы ведь всё проверим..!

— Примерно около восьми, стало быть, закончили. Потом в магазине сидел, кассу держал. В девять обычно привозят белую булку. Белый хлеб привозит другой приказчик. Моё дело принять после разгрузки, проследить, чтоб не было недостачи, рассортировать и разложить по поддонам для удобства торговли. Ну и попутно торговать. Всё надо успеть. Так работал до десяти. К этому времени обычно приходит хозяин. Ну, вчера тоже пришёл. Мы с ним ушли в кабинет, правда, это громко сказано: просто закуток позади торгового зала, и я показал ему приходно-расходную книгу. Потом выпили с ним чаю — он завсегда пьёт чай с баранками и липовым цветом.

— Откуда же в апреле липовый цвет?

— Так с лета ещё, засушенный. Целая коробка в закутке стоит специально для Нил Степаныча.

— Так, ясно с чаем. Что дальше?

— Ну вот, потом уже, около одиннадцати, Нил Степаныч уехали, а я пошёл в зал, на подмогу продавцу Фёдору, у него самая торговля пошла.

— То есть ты был в торговом зале? — уточнил Путилин.

— Именно так, выше высокоблагородие. В первом часу пополудни прибежал посыльный из Гостиного двора, там купец Полотенников именины праздновал, так для всех своих служащих заказал кренделей и ватрушек. Я именно его и обслуживал. Да и других обслуживал. Это будет легко проверить. Примерно в два пополудни я пошёл обедать в трактир, знаете, поди» Самовар» в Апраксином переулке? — продолжил свой рассказ Дмитриев, но начальник сыскной полиции его остановил:

— Ключи у тебя были от квартиры Барклай?

— Ключи??? — опешил Дмитриев. — Отродясь никаких ключей от господских квартир в руках не держал!

— А не слыхал ли ты от Надежды Толпыгиной, что барыня её собиралась уехать на несколько дней?

— Нет, про то мы не разговаривали. Не было у нас обычаев хозяев обсуждать. Меня отец учил: справный работник о хозяине не говорит. Вот и мы с нею о хозяевах не разговаривали. Надя всё про сапожки тараторила, которые в обувной лавке присмотрела, всё звала, чтоб пойти примерить. Но я не мог отлучиться. Хозяин того не любит. Кто ж знал…

— Ладно, Влас, хорошо. Мы твои слова живо проверим. А покуда посидишь в кутузке. Спешить тебе всё равно особенно некуда: сегодня тебя ещё следователь будет допрашивать «под протокол». Если твой рассказ подтвердится, спать отправишься к себе домой.

— А вы что же, правда подумали, что это я свою невесту убил? — голос Власа задрожал от сдерживаемой обиды. Он возмущенно подался всем корпусом вперед, словно непременно желая заглянуть в глаза Ивану Дмитриевичу.

— Что я подумал, тебе того лучше не знать! — резко ответил Путилин. — Жизнь — штука с одной стороны хитрая, а с другой — очень даже простая. Всякое бывает. И ревность, и обида, да и люди тоже все разные.

После того как Дмитриева увели конвойные, Путилин опять откинулся на спинку кресла и задумчиво пробормотал:

— Учить я вас не буду, что делать сами знаете. Слова Власа — проверить. Если окажется, что он действительно всё утро был безотлучно в магазине, то его надо отпускать. Эх, как нас задерживает то обстоятельство, что нельзя поговорить с госпожой Мелешевич.

Едва он успел закончить фразу, как в дверь постучали и на пороге появился секретарь. На самом деле его должность в «штатной росписи» Управления называлась непонятно и витиевато — «журналист Сыскной полиции», но к литературе его род занятий не имел ни малейшего отношения. Этот человек вёл «журнал происшествий», регистрировал входящие сообщения, готовил сводки и всё это надлежащим образом архивировал; строго говоря, его следовало именовать «референтом» или, на худой конец, «архивариусом». Поскольку все эти профессии для полицейского уха звучали не просто неуместными в этих стенах, а прямо-таки оскорбительными, «журналист» именовал сам себя «секретарём его высокопревосходительства Начальника Управления Сыскной полиции».

— Прошу прощения за беспокойство, но на ваше имя, ваше высокопревосходительство, поступило телеграфное сообщение, — важно сообщил он. — Передано-с полицейским шифром из Боровичей.

Путилин жестом подозвал секретаря, принял из его рук бланк.

— Начальнику Управления… м-м… так-так… дальше… — принялся он читать телеграмму. — На полученный запрос… так-так… По свидетельству управляющего имением Синельникова и сторожа Семелюты госпожа Мелешевич последний раз была масленицу тчк Полицмейстер Петров… угу… Отправлено: двадцать пятое апреля, одиннадцать пятнадцать. Оперативно успели, я до полудня и не ждал ответа… Н-да, великая штука телеграф!

Несколько секунд Путилин сидел молча, невидящим взглядом уставившись в пустоту. Затем резко поднялся, оттолкнув кресло.

— Вот что, господа сыщики! Отставить проверять заявление Власа Дмитриева, — громко провозгласил он. — Есть дела поважнее!

— Какие же? — синхронно спросили Гаевский и Иванов, поднимаясь со своих мест.

— Едемте искать труп!

Через каких-то пятнадцать минут Путилин, Иванов, Гаевский, а также урядник и двое рядовых чинов из четвёртого участка Спасской части прибыли к «яковлевке». Зайдя в парадный подъезд, полицейские сразу же увидели, выглянувшего из-за двери своей комнатушки под лестницей дворника. Домоправитель, стало быть, надзор за квартирой обеспечил. Дворник был Путилину незнаком, был он постарше и пощуплее Филимона. Борода веером, старый кожаный фартук на тесёмках. Завидев полицейские мундиры, вышел навстречу, сдёрнул с кудлатой головы картуз.

— Агафон, возьми урядника да ступай на черную лестницу, проверь печати на двери, — негромко распорядился Путилин. — Мы же отсюда зайдём.

Гаевский, внимательно осмотрев печать на бумажном «маячке» и не заметив ничего подозрительного, открыл сначала наружную ждверь, а потом внутреннюю. Однако в квартиру полицейские войти не успели: с улицы забежал Агафон Иванов и, заговорщически наклонившись к уху Путилина, зашептал:

— Иван Дмитриевич, у нас непорядок: печать на двери чёрного хода нарушена. Кто-то пытался проникнуть в квартиру, однозначно.

Путилин отправился посмотреть сам. Иван Дмитриевич извлёк из кармана лупу и внимательно рассмотрел наклеенный на дверные створки бумажную полоску с оттиском гербовой печати полицейской части. Полоска не была разорвана, но выглядела вовсе не так, как должен был выглядеть лишь вчера наклеенный «маячок»: клей пропитал бумагу насквозь, и фиолетовый оттиск сделался расплывчат.

— Иван Дмитриевич, обратите внимание, кое-где клей засох прямо поверх бумаги. — шептал в ухо Путилину сыскной агент. — Такого вчера не было, клянусь. Я ведь сам внутренние замки ставил и «маячки» клеил.

— Ай-яй-яй, — покачал головой Путилин. — Это кто же у нас такой умный? Как-то всё некрасиво получается, нас совсем уж за дураков держат в этом департаменте… Похоже, что бумажечку пытались отклеить и, вероятно, даже отклеили, да при попытке вернуть на место здорово нагрязнили. А ты молодец, Агафон! Хвалю за наблюдательность! Что ж, давай, открывай дверь, посмотрим, что таинственный гость сделал с нашим замком на внутренней двери.

Иванов сорвал ленту, открыл замок на наружной двери и, — о удача! — увидел навешенный вчера замок на своём месте. Его внимательный осмотр не привёл к обнаружению царапин, характерных для работы отмычками. Было похоже, что его не вскрывали. После того, как замок отомкнули, Путилин лично осмотрел порог и пол за дверью, ожидая увидеть подозрительные следы. Но ничего такого заметно не было. Что ж, навешенный полицией замок, похоже, задачу свою выполнил, остановив непрошеных гостей.

Войдя в квартиру, полицейские сразу ощутили изменившуюся за сутки атмосферу. Было нетоплено и уже запахло тем специфически-стоялым воздухом, что так характерен для нежилых помещений. Путилин лично прошёлся по всем комнатам, внимательно осматриваясь. На первый взгляд всё выглядело так же, как накануне.

— Вот что, братцы, — сказал начальник Сыскной полиции, подозвав к себе полицейских, — я хочу, чтобы вы самым тщательным образом обыскали квартиру. По закону делать этого в отсутствие хозяина нельзя, но что-то мне подсказывает, что хозяина — вернее, хозяйку — нам не удастся найти живой. Осмотрите все узкие и малодоступные места: антресоли, платяные шкафы — что там ещё? — чуланы… Если всё-таки не найдём труп хозяйки, то начнём подымать паркет. Но это позже, после того, как я вернусь. Сейчас я уезжаю к товарищу прокурора, поскольку ждать, пока он соберётся к нам — это только терять время. Через пару часов от силы, а реально, видимо, раньше вернусь и его с собою привезу. Особое ваше внимание обращаю на наличие в доме больших ценностей, поэтому работать вам надлежит вместе; сняв «маячок» с печатью и осмотрев, скажем, плательный шкаф, не забывайте навешивать новый «маячок». Ну, всё, пожалуй, приступайте!

Разжившись у дворника рыбьим клеем, Иванов и Гаевский в сопровождении двух полицейских в форме, прошлись по квартире, выбирая, с чего бы начать. Тут, впрочем, не обошлось без подсказки: открыв чулан со старыми вещами, сыскные агенты одновременно почувствовали подозрительный запах — слишком хорошо знакомый специфически-тухлый запах мертвечины. Сыскари только переглянуись — всё было понятно без слов.

Сначала они заглянули в старый шкаф, стоявший в дальнем углу чулана — тот оказался пуст. Затем принялись вытаскивать и раскатывать в коридоре громадные ковры, которых в чулане было три штуки. Во втором из ковров они и увидели то, что ожидали найти: завернутое в окровавленную простыню тело убитого человека. Перекошенные черты делали лицо неузнаваемым до такой степени, что даже пол невозможно было определить, лишь длинные волосы, собранные в полурассыпавшуюся «кичку», свидетельствовали о том, что ковре находился женский труп. Факт убийства не вызывал сомнений, поскольку на шее и верхней части грудной клетки были хорошо различимы следы двух ударов ножом.

— Сдается мне, Агафон, что это и есть наша «потеряшка», — не без цинизма, которым грешат порой и полицейские, и доктора, сказал Гаевский, отбрасывая с трупа простыню.

— Хорошие мы с тобой сыскари, правда? — с сарказмом в голосе спросил Иванов. — Полдня вчера ходили мимо…

— А ты, Агафон, ещё на вокзал ездил, фотографическую карточку там показывал, с умным видом выступал перед носильщиками — я ж знаю, тебя хлебом не корми, дай только перед пролетарьятом бровями пошевелить, народ попугать! Не жалеешь ты казённых денег, Агафон, не жалеешь, лодырничаешь, не ищешь трупов там, где следует искать.

Агафон Иванов не поддержал ёрничание коллеги, а повернувшись к уряднику, сказал:

— Вот что, братец, пошли самого быстрого человека в участок, пусть телефонирует в Управление Сыскной полиции, сообщит об обнаружении второго трупа в квартире госпожи Барклай. Да пусть не забудет сообщить, что агенты Гаевский и Иванов уже находятся в квартире, а господин действительный тайный советник Путилин был здесь, но отправился к прокурору окружного суда.

Используя ковёр как носилки, перетащили труп в гостиную, там ковёр развернули полностью. Осмотр показал, что простыня, в которую было завёрнуто тело, в верхней своей части была пропитана кровью куда меньше низа, который на дневном свету выглядел кирпично-бурым. Как и убийство Толпыгиной, смерть Александры Баркалай была чрезвычайно кровавой, что было неудивительно при характере полученных ею ранений. На ковре чернело огромное пятно крови; оно-то и объяснило сыщикам то, как именно было совершено убийство.

— Я полагаю, что нападение началось, когда Александра Егоровна стояла в центре ковра… — заметил Иванов, рассматривая следы крови.

— Либо убийца выволок её на это место. — поправил коллегу Гаевский. — Схватил за волосы или за горло и вытащил на середину ковра. Далее последовал удар в грудь и только затем уже было нанесено полосное ранение шеи.

— Согласен. Скорее всего, он держал её за шею, поэтому не мог сразу ударить в горло, — кивнул Иванов. — Сначала ткнул ножом в грудь, потом убрал руку с шеи и ударил уже по шее.

— В любом случае, кровь должна была проступить через ковёр. Кровищи-то вон сколько, много больше штофа! Вылей-ка столько воды на ковёр, она обязательно проступит на пол.

— Но на полу кровавых пятен не было, за исключением того места, где лежала Толпыгина.

— И это значит…

— И это значит, что убийца замыл кровавое пятно под ковром. Либо постелил поверх него другой ковёр, а этот унёс в кладовку. — резюмировал Агафон Иванов.

— Как бы там ни было, нам важно следующее: а) преступник желал сколь можно долее сохранять убийство втайне и б) он располагал временем для совершения довольно сложных манипуляций с телом. Что скажешь, Агафон? — полюбопытствовал Гаевский.

— Согласен.

Вскоре вчерашняя мизансцена в этой злосчастной квартире повторилась снова: появился полицейского врач, тот же, что и накануне; под окнами остановилась чёрная карета-труповозка, именуемая жителями столицы «холерным экипажем» (в память о холерной эпидемии 1830 г., когда таковые повозки появились впервые) с тремя мрачными всегда пьяными возницами; вновь явились давешние дворники, опять назначенные понятыми; наконец, в дверном проёме возникли светло-синие мундиры с двумя рядами неприлично блестящих латунных пуговиц, принадлежавшие чиновникам Министерства юстиции — товарищу прокурора окружного суда Эггле и делопроизводителю прокуратуры. Вслед за ними, буквально четвертью часом позже подъехал и сам Иван Дмитриевич Путилин.

— Что ж, господа агенты. — заложив руки за спину начал с самого порога действительный тайный советник. — Дело получается из ряда вон! Вместо брутального убийства женщины-простолюдинки на бытовой почве у нас оказывается двойное убийство… обе жертвы женщины, причём одна из них является весьма нерядовым членом общества. Ну-с, показывайте мне и господину Эггле, что вы тут отыскали!

Доклад Иванова был выслушан в полном молчании.

— Судя по тому, как было обставлено убийство, и с какой тщательностью преступник спрятал тело хозяйки квартиры, — принялся рассуждать вслух Путилин, — а так же принимая во внимание тот факт, что в комнатах были задёрнуты шторы, я склоняюсь к выводу, что убийце было важно создать видимость того, будто хозяйка уехала на какое-то время. Но зачем, как Вы думаете, господин Иванов?

— Полагаю, ваше высокоблагородие, что преступник предполагал вернуться в квартиру, дабы забрать нечто, что было тут оставлено, либо закончить то, что было начато, — бодро оттарабанил Агафон.

Путилин только головой покрутил, да усмехнулся:

— Эк мудрёно завернули, Агафон Порфирьевич! Но по существу верно. Попытка проникновения в квартиру, которую вы обнаружили сегодня, свидетельствует о том же. То, что находится здесь в квартире, очень важно для понимания сути происшедшего, ведь для того, чтобы полезть в опечатанную полицией квартиру, надо иметь очень веские основания. Ну, а раз преступник намеревался ЭТО найти, то и мы займёмся тем же. Надо здесь всё осмотреть. Дос-ко-наль-но, слышите! Простучать всю плитку, стены, тщательнейшим образом проверить полы и плинтуса, искать тайники. Отодвинуть всю мебель, проверить все клееные швы на предмет возможной разборки. Давайте, за работу! Чует моё сердце, в этой квартире должно быть много интересного. Попутно в адресном столе надо отыскать родню хозяйки, пригласить сюда. Пора познакомиться с родственниками.

Начинать было решено с осмотра кабинета. Сыскные агенты резонно рассудили, что именно в этой части квартиры могут храниться деньги и ценные бумаги, которые можно было бы без труда обратить в деньги. Кроме того, тут могли находиться письма и дневники, которые могли бы пролить свет на обстоятельства жизни хозяйки.

В кабинете Александры Васильевны стояло бюро красного дерева и массивный секретер со множеством ящичков, полочек, с коробочками и шкатулками, которые почему-то так нравятся женщинам. Ни секретер, ни бюро не были заперты на ключ, и это была одна из обращающих на себя внимание деталей, ведь обычно, уезжая, хозяева стараются запереть документы и деньги.

На первый взгляд везде царил порядок. Бумаги не были перевернуты или скомканы. Толстые тетради, содержавшие многолетнюю отчётность управляющего имением, лежали отдельно и занимали целый ящик стола. Гаевский почитал записи последней из тетрадей: они датировались 1887 годом. Управляющий фиксировал свои расходы и денежные поступления, как-то: оплату заготовки леса, распил на принадлежавшей Барклай паровой пилораме дюймовых досок и их последующую продажу, перекладку печником дымоходов в оранжерее и тому подобное.

— Вероятно, именно эту отчётность собирался проверять с хозяйкой полковник Волков, — решил Гаевский.

В дальнем верхнего ящика лежала небольшая стопка ассигнаций, перетянутая синей атласной лентой.

— Двести пятнадцать рублей, — пересчитал деньги Иванов.

— А вот именные облигационные билеты Ассигнационного банка, — Гаевский вытащил из другого ящика внушительную пачку ярких красно-синих облигаций размером с книжную страницу каждая и принялся их считать. — На три тысячи семьсот рублей. Да, у госпожи Барклай водились деньги!

Повторный осмотр квартиры превратился в настоящий обыск: просматривалась каждая бумажка, каждая деталь обстановки, простукивалась мебель, стены, печные изразцы. Корзины, коробки, постельные тюфяки и одеяла тщательнейшим образом прощупывались в целях обнаружения вшитых предметов или мешков. Всё, что оказывалось найдено — драгоценности, деньги, бумаги — должным образом описывалось в протоколе и укладывалось в специальные коробки. За такой рутинной кропотливой работой полиции прошёл не один час.

Среди многочисленных бумаг покойной — разного рода счетов, именных облигаций, отчётов управляющего имением за разные года, писем и открыток Агафон Иванов обнаружил преинтересный документ. Это была записка на листе с угловым штампом столичного «Общества взаимнаго поземельного кредита», датированная девятнадцатым апреля сего года, то есть написанная буквально за пять дней до убийства Александры Васильевны Мелешевич, в которой приводилось описание её имения в Рождественском и рассчитывалась ориентрировочная оценка его стоимости. Наличие подобного документа указывало на то, что владелица собиралась либо продавать имение, либо брать кредит под его залог. Ни то, ни другое не казалось чем-то необычным. Самое интригующее заключалось в визитной карточке, подколотой английской булавкой к листу с расчётами: карточка эта принадлежала юридическому консультанту «Общества» Алексею Ивановичу Шумилову.

Человек этот был хорошо знаком Иванову, как, впрочем и множеству других жителей столицы, связанных родом своей профессиональной деятельности либо стечением жизненных обстоятельств с сыском и судопроизводством. Раньше, лет десять тому назад, молодой Шумилов служил в прокуратуре окружного суда, но в ходе расследования скандального дела Мариэтты Жюжеван отважился пойти против корпоративного братства официальных «законников», принял меры к защите напрасно обвинённой в ходе расследования гувернантки, за что и был вынужден уйди из Министерства юстиции. Последующие годы Шумилов помимо официальной службы юрисконсультом в чрезвычайно богатом «Обществе взаимнаго поземельного кредита» постоянно занимался чем-то вроде частных расследований по самым разным поводам, на чём приобрёл немалую славу весьма специфического свойства. Он не был человеком публичным, как иные писатели или артисты, но знакомых имел массу и, в принципе, был хорошо известен в Санкт-Петербурге. К нему регулярно обращались адвокаты, знакомые и просто люди, попавшие в жернова тяжеловесной и беспощадной полицейской машины, дабы он помог несправедливо обвиненным или заподозренным в совершении преступления доказать невиновность. Шумилов в отличие от адвокатов не просто латал прорехи официального следствия, но зачастую отыскивал подлинного преступника, как это случилось в прогремевшем на всю Россию «деле Мироновича», потрясшем в 1883 году весь Петербург. Посему дорожки сыскных агентов и Алексея Ивановича Шумилова пересекались гораздо чаще, чем того хотелось бы обеим сторонам. Сие обстоятельство не особенно радовало полицию, поскольку Шумилов постоянно обходил Сыскную. Впрочем, это не мешало даже самому Путилину относиться к Шумилову если не с симпатией, то с уважением во всяком случае. Мудрый действительный тайный советник прекрасно понимал, что наличие сильного конкурента подстёгивает агентов и положительно сказывается на конечном итоге сыскной работы. Хотя деятельность Шумилова частенько осуществлялась на грани дозволенного, всё же грубых нарушений закона бывший выпускник Училища Правоведения не допускал и формально не давал повода остановить себя.

— Ваше высокопревосходительство, взгляните, тут знакомые всё лица появляются. — с такими словами Агафон Иванов отнёс листок с расчётами и прикреплённой к нему визиткой Путилину.

Начальник Сыскной полиции внимательно изучил бумагу и задумался.

— Ну, что ж, это даже в чём-то упрощает наше дело. Надо будет потолковать с ним. Агафон, не откладывая в долгий ящик, нанеси-ка господину юрисконсульту визит вежливости. — распорядился Путилин. — Ведь ты, кажется, уже бывал у него на квартире?

— Приходилось, Иван Дмитриевич. — усмехнулся Агафон. — Что сказать ему? Может, какие-то особые пожелания будут?

— Я знаю, он тебя поить начнёт. Не пей в гостях много дармового коньяку.

Во второй половине дня в квартиру приехал извещённый об убийстве Александры Васильевны её сын — Дмитрий Николаевич Мелешевич. Это был щеголеватый мужчина с тросточкой, лет за тридцать; впрочем, на самом деле ему было всего лишь двадцать семь, но в стремлении добрать солидности он отпустил бородку клинышком, которая его заметно старила, и отрастил брюшко, отчего его фигура приобрела тяжеловесность и некий «бабий» оттенок. Был он мрачен, но особого горя не выказывал. С полицейскими держался свысока, равнодушно-барски.

— Скажите, Дмитрий Николаевич, вы поддерживали с матушкой тесное общение? — спросил Путилин, уединившись с Мелешевичем в кабинете.

— Что значит «тесное»? — нехотя отозвался тот, не удостаивая начальника Сыскной даже взглядом. Заложив нога на ногу, он принялся внимательно рассматривать острый нос лакированных штиблет, видимо, совсем недавно оцарапанный.

— Отвечать вопросом на вопрос в среде воспитанных людей почитается дурным тоном, — спокойно заметил Путилин. — Умничать передо мной не надо, сие может иметь для вас совсем не те последствия, на которые вы расчитываете. Перед собою вы видите действительного тайного советника, должностное лицо второго класса, так что потрудитесь сесть подобающим образом!

Мелешевич даже в лице переменился; моментально опустил ногу и сел, выпрямив спину, как ученик-отличник.

— Простите, ваше высокоблагородие, я действительно не понял вашего вопроса.

— Под «тесным» общением русские люди обычно понимают духовную привязанность, которая, увы, зачастую исчезает по мере взросления детей. — спокойно пояснил Путилин, не спуская немигающего взгляда с лица Мелешевича. — Я хочу знать, обсуждала ли Александра Васильевна с Вами свои планы, вникали ли Вы, как любящий и заботливый сын, в её дела.

— Ну-у, видите ли… жили мы на разных квартирах. И сферы приложения сил у нас были… э-э… различные.

— Что сие означает?

— Я живу интересами службы, а матушка… ведёт… в смысле, вела… — поправился он, — жизнь, соответствующую своему возрасту: пасьянс, визиты к таким же дамам послебальзаковского возраста, вот разве что с братцем своим носилась неумеренно.

— С Николаем Николаевичем Барклаем? Тот, что знаменитое путешествие совершил? — уточнил Путилин. — Или был какой-то другой брат?

— С ним, да. То есть, братьев у неё много, но в данном случае я имел в виду именно Николая Николаевича, географа и этнографа. Я, конечно, понимаю — родство со знаменитостью греет тщеславную душу, но по мне чем такая слава, как у дяди, лучше уж вообще без неё.

— Ну, почему же? Он громадное дело сдалал для отечественной и мировой науки…

— Помилуйте, — перебил Путилина Мелешевич, — рассказывать, как тебя чуть не съели на завтрак дикари — это, по-вашему, слава, о которой можно мечтать? Грибоедов, по крайней мере, погиб, выполняя государственную миссию. А за что рисковал жизнью дядюшка? За то, чтобы доказать, что объём черепа полинезийца равен среднестатистическому объёму черепа белого человека? Нёс, так сказать, идеи гуманизма и человеческой общности? Они — эти идеи — того стоят, на ваш взгляд? А эта мысль создать русскую колонию там, в этой папуасской земле? Будем базировать Тихоокеанский флот на Полинезию! Он всерьёз обсуждал этот вопрос с родным братом, другим моим дядюшкой, тот военный капитан. Затем Николай Николаевич обосновывал идею о создании под протекторатом России государства Папуас и даже поднимал этот вопрос в Географическом обществе. Матушка, главное, носилась с этими идеями как… как курица с яйцом, уж извините. Даже иной раз за неё становилось неудобно. Когда меня на официальном приёме — а я ведь работаю в Министерстве иностранных дел! — английский дипломат вдруг начинает расспрашивать, правда ли, дескать, что я со своей матушкой собираюсь переселяться на этот Берег Барклая, будь он неладен, я просто сквозь землю готов провалиться от стыда!

Путилин был явно озадачен эмоциональным всплеском двоюродного племянника знаменитого путешественника.

— Значит, Вы не разделяли восторгов Вашей матушки… — проговорил начальник Сыскной полиции.

— Нет, не разделял, — уже с нескрываемым раздражением подтвердил Мелешевич. — И, главное, мне непонятно, откуда что взялось: она ведь ему не родная, а всего лишь двоюродная сестра. Ну, подумаешь, детство провели вместе. Потом он уехал и его не было пять лет: учился за границей и путешествовал. Вернулся, год-полтора прожил в России и опять уехал. Всё ему дома не сиделось! Зуд странствий! И опять его не было Бог знает сколько времени, потом — «здра-ас-сте, вот он я, великий землеоткрыватель и ученый». Все пляшут вокруг него и его креольско-голландской жены и дочек. И матушка плясала больше всех! ну, да ладно, что уж теперь.

Дмитрий словно опомнился и почувствовал неуместность своего сарказма в это время и в этой обстановке.

— Я хотел бы предложить вам осмотреть вещи вашей матушки, вдруг пропало что-нибудь, — сказал Путилин. — Но сначала соблаговолите взглянуть на список ценностей, обнаруженных в квартире. Здесь, как видите, две графы: в одной — описание вещи или документа, а в другой — место, где его нашли.

Дмитрий впился глазами в бумагу. Путилин же внимательно следил за его лицом. Было заметно, что некоторые строки Мелешевич перечитывал по нескольку раз, сколзя глазами по одному месту опять и опять.

— Тут написано: «брошь золотая в виде ящерицы, с тремя изумрудами и перстень золотой с одним изумрудом — в потайном ящике в ножке стола в кабинете»… — пробормотал он изумленно.

— Да, мы обнаружили несколько профессионально изготовленных тайников: в массивных ножках письменного стола, между двойной задней стенкой бюро, в бельевом отделе шкапа в спальне, если точнее внутри перегородки бельевого отдела. Все они весьма хитроумно устроены, причём сделано это было во время изготовления мебели. В тайниках находились драгоценности. Вы почитайте дальше, там всё указано.

Судя по вспотевшему лбу Мелешевича и растерянно забегавшим глазам, услышанное явилось для него новостью. Вполне возможно, что мать скрывала от сынка-транжиры своё истинное богатство, опасаясь, что он начнёт давить на неё и рано или поздно заставит расстаться с драгоценностями. А это, как и для множества дам её круга было равносильно краху всей жизни.

— А скажите, ваше высокопревосходительство, а что же теперь будет со всеми этими ценностями? Они теперь мои? И если нет, то каков порядок их поступления в моё владение? — полюбопытствовал Дмитрий.

— Если было надлежащим образом составлено завещание и назначен душеприказчик, то всё будет очень просто. Душеприказчик распорядится всем имуществом согласно завещанию покойной. Если же такого рода распоряжений не было сделано, то после официального уведомления через газеты придётся ожидать полгода поступления заявок от наследников.

— Гм-м… Но главный-то наследник — я! Вы хотите сказать, что наследование родного сына не безусловно, возможно какое-то оспаривание?

— Я хочу сказать, что существует целый раздел юриспруденции, исследующий все нюансы такого рода взаимоотношений, этот раздел называется «наследственным правом». Родной сын отнесён к наследникам первой очереди, но его наследование не является «безусловным», как вы изволили выразиться. При определённых обстоятельствах даже родному сыну может быть отказано во вступлении в права наследства, — спокойно проговорил Путилин. — Но, Дмитрий Николаевич, пожалуйста, не отвлекайтесь и посмотрите ещё на список.

Мелешевич ещё несколько секунд помедлил, словно не в силах оторваться от завладевшей его вниманием мысли, но потом, сделав над собой усилие, вновь углубился в чтение.

— Мне известно, что у матушки было большое количество облигаций коммерческих банков на предъявителя. Я сам однажды увидел их целую пачку, — он раздвинул пальцы на четверть вершка, показывая, какой толщины была виденная им пачка, — они были увязаны красной атласной лентой. Но в этом списке их нет, тут только именные облигационные билеты. Если матушка переложила облигации в какие-то иные ценные бумаги, то тогда они должны быть здесь, но… нет ни того, ни другого, — наконец изрёк он.

— Вы сказали «вложила». Она что же, хорошо разбиралась в ценных бумагах и финансовых вложениях?

— Насколько я знаю, у нее был бухгалтер, или брокер, доверительный управляющий, как теперь говорят. Служил на Фондовой бирже, подсказывал ей, что покупать, что продавать. За процент, естественно.

— А фамилию его знаете?

— Штромм, по-моему.

Путилин сделал пометки в своем блокноте.

— Еще один вопрос, Дмитрий Николаевич, а были ли у Александры Васильевны ещё близкие родственники? Ну, кроме знаменитого дяди? — поинтересовался Путилин.

— Да, у матушки всего четверо братьев и сестра, правда, все они не родные, а двоюродные. Из оставшихся в живых в Петербурге сейчас проживает только дядя Иван Николаевич, он капитан второго ранга.

— А с кем теснее всего общалась Александра Васильевна? Может, у неё были подруги?

— Ну-у, — замялся Мелешевич, — насчёт подруг не скажу, а полковник Главного штаба Волков, бывший друг отца, думаю, часто навещал матушку.

— Хорошо. — кивнул Путилин. — Мне надо, чтобы вы ещё кое-что объяснили. Идёмте со мной!

Начальник сыскной полиции в сопровождении Дмитрия Мелешевича прошёл в комнату, служившую хозяйке библиотекой. В громадных, почти до потолка книжных шкафах, стоявших вдоль стен и в простенке между окнами. На их полках теснились ряды фолиантов, блестевших сквозь стёкла золотым тиснением корешков. Однако, Путилин, не проявив интереса к книгам, подошёл к двух шкафам, задвинутым в самый угол за дверью. Содержимое этих шкафов при ближайшем рассмотрении можно было с полным основанием счесть весьма необычным для петербургской квартиры: на полках во множестве располагались странные фигурки и статуэтки самых невообразимых видов и размеров. Изготовленные из разнообразных материалов — золота, терракоты, необычных камней — статуэтки эти изображали жуков, людей с головами птиц, а также в необычных головных уборах. Многие из этих странных предметов были расписаны невиданными значками. В нижней части обоих шкафов стояли большие, примерно в аршин высотою, терракотовые сосуды, похожие на кувшины, только лишённые горлышка: верхние части сосудов венчали изумительно вылепленные головы человека, собаки, коршуна и шакала. В каждом из шкафов помещалось лишь по два таких сосуда.

— Что это такое, расскажите мне, — попросил Путилин, указав на шкафы.

— Это часть египетской коллекции Николая Николаевича Барклая. Ещё до того, как заняться Полинезией, Николай Николаевич изучал Древний Египет. Он там побывал в составе большой экспедиции, устроенной немцами. Вывез много чего интересного. Основная часть коллекции была им вручена Географическому обществу, часть предметов он оставил у себя. Поскольку он не имел в Петербурге своей квартиры и много времени проводил в разъездах, то отдал оставленные предметы родственникам, в том числе и матери.

— Этот жёлтый металл золото? — уточнил Путилин, указав на фигурки жуков, расставленных в ряд на одной из полок.

— Да, эти скарабеи золотые.

— А вот это что такое? — начальник Сыскной полиции показал на терракотовые сосуды в нижней части шкафов.

— Это канопы, сосуды для хранения внутренностей набальзамированных людей. Матушка мне все уши прожужжала, рассказывая, какому богу посящен каждый сосуд. У нее даже списочек был составлен, вы поищите получше, наверное, где-нибудь в бюро. Для меня же запомнить это все… вы же понимаете, это просто пытка. Для светского человека… — взглянув на Путилина, он внезапно осекся и после секундного замешательства продолжал, — Вот эта канопа с головой человека предназначена для хранения желудка и больших кишок. Та, что рядом, с головой собаки, — для мелких кишок. Вот эта, с головой сокола, содержит печень и желчный пузырь. А здесь, видите, крышка выполнена в виде головы шакала, — там сердце и лёгкие.

— И они всё ещё там?

— Ну конечно. Канопы запечатаны. После помещения внутрь каждой из каноп соответствующих органов, крышка сажалась на так называемый «пластер», органический клей, который ее герметично запечатывал.

— Это очень дорогие предметы? — уточнил Путилин.

— Канопы? Нет. Их отыскивают в Египте в больших количествах. Здесь есть гораздо более ценные во всех отношениях предметы… я хочу сказать, ценные как исторический памятник, и как ювелирное изделие. Вот, например, посмотрите: полкой выше стоит ушебти — маленькая статуя бога Озириса — с прекрасно читаемыми надписями. Дело в том, что на большинстве ушебти надписи нечитаемы. За эту же любой музей заплатит очень большие деньги. А вот рубиновый скарабей. Очень ценная вещь во всех смыслах. Вот женский браслет со скарабеем: тут и золото, и сердолик, и снова рубин. Целое состояние стоит. Вон ажурные кольца: снова золото и рубин. И таких вещей тут немало, думаю, не одна дюжина.

— Вы хорошо разбираетесь в древнеегипетской атрибутике… — проговорил Путилин и было непонятно, то ли он задавал вопрос, то ли констатировал факт.

— Ну, не так чтобы очень… Вот матушка — та да, просто одержима была. А мне — ну, не, то, чтобы все это было очень интересно, но надо всё же разбираться в том, чем тебе, возможно, придётся владеть. Хотя бы для того, чтобы не дать обмануть себя при продаже. — простодушно объяснил Дмитрий Мелешевич.

Путилин от такого рода откровенности чуть не крянул. Сынок, видимо, уже записал себя во владельцы коллекции, к которой по большому счёту не имел ни малейшего отношения. Воистину, простота хуже воровства.

Вслух, разумеется, Путилин своего отношения к услышанному не высказал, а заговорил о другом:

— Господин Мелешевич, а теперь посмотрите, пожалуйста, не пропало ли что-либо ещё из квартиры — подсвечники, серебро, фарфор, может, что из носильных вещей или обуви… Потом обратитесь к господину товарищу прокурора, вам надо будет расписаться в протоколе осмотра.

Мелешевич дотошно изучал содержимое шкафов и столов, но не отметил больше никаких пропаж вещей. От внимания Путилина не ускользнуло то обстоятельство, что сын не слишком хорошо знаком с гардеробом своей матушки, да и многие детали интерьера ему как будто были в новинку. Так, остановившись напротив вычурных каминных часов, он не удержался от реплики: «А это когда же она успела прикупить?». Было ясно, что сынок нечасто наведывался к своей матери и потому вряд ли бы мог заметить пропажу вещей. Во всяком случае его уверение, будто из дома ничего более не пропало, не могло быть истиной в последней инстанции и требовало подтверждения.

4

По окончании обыска, товарищ прокурора, сыскные агенты и их начальник закрылись в комнате, служившей Александре Васильевне спальней, и устроили «летучее совещание», совсем как днём ранее.

— У нас появляется традиция собираться вместе после обнаружения очередного трупа, — не удержался от ёрнического замечания Путилин. — Причём, каждый день. Прямо скажем, традиция скверная. Давайте подведём предварительный итог, благо события сегодняшнего дня дали богатую пищу для размышлений. Александр Борисович, вы у нас за прокурорскую власть, так что начинайте.

Эггле опустил глаза в блокнот, восстанавливая в памяти свои записи, и заговорил:

— Полагаю, картину преступления можно считать ясной. Сначала была убита хозяйка квартиры. Произошло это примерно в половине десятого утра. Преступник располагал временем и принял меры к сокрытию следов убийства. Труп Александры Васильевны Мелешевич был завёрнут им в ковёр, лежавший на полу в гостиной, и спрятан в кладовке. Пол под ковром был замыт и на место исчезнувшего ковра был положен другой, взятый в той же самой кладовке. Замена ковра не бросилась в глаза ни отставному полковнику Волкову, ни домоправителю, ни дворникам, хотя все они побывали вчера в квартире. Ничего подозрительного я в этом не вижу, по-человечески можно объяснить такое невнимание общей суматошной обстановкой, царившей здесь вчера. Манипуляции с коврами указывают на то, что убийц, возможно, было двое: оба ковра достаточно велики, тяжелы и неудобны для переноски в одиночку.

Товарищ прокурора сделал паузу, сверяясь с записями, а Иванов, откашлявшись, заметил:

— Ну, люди разные бывают. Вообще-то, преступник мог и в одиночку всё это провернуть, это смотря какой силы был человек.

— В общем, да, — согласился Эггле. — Я не настаиваю на том, что сказанное мною — истина в последней инстанциии. Я говорю лишь предположительно, всё-таки два человека, перетаскивающие ковёр с трупом — это как-то более реалистично… Далее. В момент нападения на госпожу Мелешевич она была в квартире одна. Полагаю, это очевидно. Но затем появилась Толпыгина. Преступник или преступники впустили её; видимо, их присутствие в квартире не вызвало насторожённости горничной, иначе она просто-напросто не вошла бы. Однако, Толпыгина вошла и была убита. При этом, что-то помешало преступнику спрятать её тело подобно тому, как получасом прежде он спрятал тело Мелешевич.

— В десять часов десять минут пришёл Волков, — закончил мысль товарища прокурора Гаевский.

— Именно. Полагаю, убийца услышал из-за двери разговор Волкова с дворником Филимоном Прохоровым, из чего заключил, что Волков в скором времени непременно вернётся. Так и не спрятав труп Толпыгиной, убийца поспешил покинуть место преступления. Однако, свою задачу, о которой пока мы можем только догадываться, преступник так и не выполнил. Это побудило его явиться сюда этой ночью. Он отклеил «маячок», установленный на двери чёрного хода в квартиру, открыл имевшимся в его распоряжении ключом наружную дверь, и… понял, что в квартиру ему попасть не удастся из-за установленного сыскной полицией на внутренней двери нового замка. Преступник отказался от своего плана; он закрыл наружную дверь, приклеил «маячок» на место и скрылся. Что из этого мы можем заключить?

— Во-первых, то, что идея с установкой полицией своего замка оказалась весьма хороша, — живо отозвался Гаевский. — А во-вторых, то, что убийца имеет свои ключи.

— Вот именно! Хотя хозяйские ключи на месте.

— Секундочку, — подал голос Путилин. — На самом деле мы не знаем, сколько именно комплектов ключей было в распоряжении Мелешевич. В квартире найдены два, но это не значит, что не было третьего или четвёртого!

— Нам нужен человек, который бы внёс ясность в этот вопрос, — согласился Эггле. — Нам вообще пора определиться с кругом общения покойной. Давайте присмотримся к тем, кто был рядом с жертвой на протяжении последнего времени. Кого-то из этих людей я уже видел и даже снял первые их показания. Я веду речь об отставном полковнике Волкове и сыне погибшей Дмитрии Мелешевиче. Однако, в этом деле возникли и иные персонажи: двоюродный брат погибшей Иван Николаевич Барклай, капитан второго ранга, проживающий в Санкт-Петербурге, и Алексей Иванович Шумилов. Последнего, полагаю, особо представлять вам не надо. Хотелось бы, чтобы оба были разысканы.

— Был еще некто Штромм, доверительное лицо по финансовым вопросам, — вставил Путилин.

— Согласен. Итак, прежде всего, меня интересует возможность получения от них сведений о пропавшем имуществе Мелешевич, если таковое было. Пока нельзя сбрасывать со счетов версию ограбления. Мы не можем с абсолютной уверенностью утверждать, что из квартиры пропали какие-то ценности или важные документы, как не можем утверждать и обратного: одного свидетельства сына в разрешении этого вопроса слишком недостаточно; судя по всему, он слишком мало и не доверительно общался со своей матерью.

— Сомнительно, чтобы двоюродный брат наперечёт знал драгоценности и гардероб Александры Васильевны — шубы, меха и прочие женские штучки, — кисло вставил Гаевский.

— Согласен, шанс не большой, но спросить вам всё же его придётся.

— Полагаю, полковник Волков был более всех остальных в курсе того, что она носила и что прятала в тайниках покойная. Видимо, отношения у них были вполне доверительными. Да и сам он говорил, что был её самым близким другом, — высказал свое мнение Иванов.

— Ну-у, он говорил не совсем так, — замялся товарищ прокурора. — Но я дождусь его сегодня в этой квартире и добьюсь, чтобы он внимательно осмотрел найденные вещи.

— Александра Борисович, я так понимаю, что вы исходите из того, что целью убийцы была именно госпожа Мелешевич, а горничная просто оказалась лишним свидетелем, и потому была убита. — продолжил Иванов. — Но ведь возможно и другое: злоумышленник изначально намеревался убить именно горничную, а хозяйка пошла «паровозом».

Эггле нервно постучал пальцами по коленке.

— Что толку гадать на кофейной гуще? Я не удивлюсь, если окажется, что преступник вообще не планировал убийства. Возможно, он шёл в квартиру, уверенный, что хозяйка в отъезде; напомню, у него были свои ключи! Что он там планировал, мы узнаем только после его ареста, — примирительно сказал он.

Путилин, не вмешивавшийся в общение своих подчинённых с товарищем прокурора, поднял руку, привлекая внимание:

— Господа, давайте не будем мудрствовать лукаво. Больше конкретики. У нас есть любопытный нож с буковой ручкой, очевидно, явившийся орудием убийства. Надо отработать нож. Следует потолковать с Шумиловым, он, конечно, хитрован, всего не скажет никогда, но дельную мысль подкинуть может. Кроме того, у нас есть ряд персон, с которыми следует познакомиться поближе, меня, например, весьма заинтересовал биржевой брокер Штромм. Давайте отработаем его. Будем реалистами: убийца вовсе не человек с улицы. При жизни госпожи Мелешевич он должен был быть где-то рядом с нею. Хватит ходить кругами по квартире и собирать-разбирать мебель, давайте начинать работать!

Алексей Иванович Шумилов уже много лет квартировал на набережной реки Фонтанки, неподалёку от Лештукова моста, в большом доходном доме, владелица которого, госпожа Раухвельд, была вдовой жандармского офицера. И она сама, и её сын Александр, служивший полицейским врачом, считали себя в известной степени коллегами своему проверенному временем постояльцу, к которому относились не только с теплотой, но и с известной долей почтения. По рассказам госпожи Раухвельд в дни своей молодости она держала конспиративную квартиру в охваченном антирусскими беспорядками Вильно; квартира эта использовалась её мужем для конфиденциальных встреч с жандармскими информаторами. Наверное, именно из тех далёких уже шестидесятых годов, она вынесла странный для женщины её круга интерес к разного рода криминальным загадкам. Она живо интересовалась газетной хроникой, подробно освещавшей преступления, обожала репортажи из зала суда, всякие тайны и больше всего на свете любила строить предположения относительно развития событий в громких расследованиях. В этом смысле Алексей Шумилов, занимавший две комнаты в её огромной квартире, был для Марты Иоганновны сущей находкой, настоящим кладезем разнообразной информации, поскольку всегда знал о громких преступлениях больше того, что писали газеты.

Немка чрезвычайно дорожила своим необычным квартирантом, которого периодически навещали весьма известные в столице люди. Самым любимым её времяпровождением были вечера, когда сидя перед камином с рюмочкой рябиновой наливки она могла обсудить с сыном Александром и любимым квартирантом Алексеем Ивановичем последние газетные новости. Шумилов в общем-то не тяготился интересом домовладелицы к своей персоне, благодаря которому, по его собственным словам, снимал самое дешёвое жильё в Петербурге, но в иные минуты уставал от него.

Вечер двадцать пятого апреля был как раз тем временем, когда Шумилов чувствовал усталость от людей и хотел побыть в одиночестве. Закрывшись в комнате, служившей ему кабинетом, он перечитывал Семевского, находя удовольствие в отрешённом от будней погружении в историю России. Однако уединение Алексея Ивановича было прервано появлением на пороге кабинета двух колоритных фигур — сыскных агентов Владислава Гаевского и Агафона Иванова.

— Я ничего не имею против Сыскной полиции, но только в том случае, когда она не является самочинно в мой дом, — поприветствовал явившихся Шумилов.

— И вам не болеть зубами, Алексей Иванович, — в тон ему отозвался Гаевский. — Со мной, как видите, Агафон. Так что если вы не угостите его коньяком, мы будем разговаривать с вами в два голоса, так сказать, дуэтом. Как вы относитесь к полицейскому дуэту?

— Как и прежде сугубо отрицательно. Мы с вами видимся раз в три месяца, а то и реже, — развил мысль Шумилов. — И хоть бы раз вы пришли и сказали что-нибудь хорошее. С днём рождения, что ли, поздравили.

— Что ж, поздравляем с днём рождения и даже от чистого сердца.

— Так сейчас-то не надо, надо же в день рождения! — Шумилов со вздохом отложил книгу и, поднявшись, направился к горке, стоявшей между книжными шкафами. Гаевский тут же взял книгу, выпущенную хозяином из рук, пролистал её и обратился к Иванову:

— Агафон, ты известен в рядах столичной полиции как человек широкой образованности и даже — не побоюсь этого слова — неслыханной эрудиции. А как давно ты в последний раз перечитывал стихи Семевского?

Иванов пошевелил бровями, наморщил лоб и облизал губы. Не спуская глаз с Шумилова, доставшего из горки три крошечных рюмки богемского стекла и полуштоф с жидкостью чайного цвета (коньяк, стало быть, будет!), Агафон переспросил:

— Поэта Семевского, что ли?

— Ну да, конечно, поэта. Лирика. Он романсы прекрасные пишет. Ты же любишь романс «Как умру, так закопайте…»

— «Как умру, так закопайте…"? — переспросил Агафон; он заподозрил подвох, но не мог понять его сути. — Что-то я не помню такого романса.

— Да как это ты не помнишь, Агафон? Тебе сейчас хозяин коньяка не нальёт за твою плохую память. Что ж ты Сыскную полицию позоришь-то? Семевский — любимый поэт Шумилова, вот видишь, он даже книгу его перечитывает вечерами. Видишь надпись на форзаце «Се-мев-ский»? — Владислав показал Иванову книгу.

— Ах Семевский! — Агафон радостно заулыбался. — Так ты бы сразу и сказал, а то всё путаешь меня! Да, это вообще мой любимый поэт…

— Я это знал, — Гаевский отложил книгу в сторону. — Но только я перепутал, Семевский не писал романса «Как умру, так закопайте…»

— Правда?

— Конечно, правда. Разве я тебя когда-либо обманывал, Агафон? Признаюсь тебе, как на духу, Семевский написал совсем другой романс — «Как оживу, так откопайте…»

— Ну ясно, — Агафон махнул рукой. — Ты всё шуткуешь, брат. Я узнаю у господина Шумилова, какой романс на самом деле сочинил Семевский.

— Семевский — писатель-историк, он вообще не сочинял романсов, — объяснил Агафону Шумилов. — Владислав Гаевский совершенно не знает русской литературы.

Он переставил на письменный стол коньяк, стопочки, блюдечко с нарезанным лимоном.

— Агафон, обрати внимание: всякий раз, как мы являемся в гости к господину Шумилову, он достаёт из своей горки коньяк и уже нарезанный лимон, — продолжал ёрничать Гаевский. — Что бы ты сказал об этом, рассуждая как сыскной агент?

— Очень просто: в этом доме есть человек, который всякий раз ставит туда блюдечко с заранее нарезанным лимоном, — не задумываясь, ответил Иванов. — Но для чего он это делает, я не знаю, возможно, от кого-то прячет.

— А может, господин Шумилов знает о нашем визите загодя и успевает приготовиться?

— Если бы я загодя знал о вашем визите, господа, то просто-напросто ушёл бы из дому, — вмешался Шумилов и с самым серьёзным выражением лица добавил. — Дабы лишний раз не видеть ваши свободные от всякой мысли глаза. Отвечу как на духу: лимон стоит с вашего прошлого посещения…

— Неужели четыре месяца? А выглядит таким свежим!

— Господин Гаевский, мало того, что вы намереваетесь выпить мой коньяк, так вы ещё рассчитываете закусить свежим лимоном?

— В самом деле, Владислав, нескромно как-то, — поддакнул Иванов.

Коньяк был разлит по рюмкам, а рюмки подняты на столом. Все трое быстро переглянулись.

— Как там у кавалергардов положено? Линия «рюмка-локоть» должна быть параллельна линии нафабренных усов, так кажется? — уточнил Гаевский, поднимая локоть и располагая его над столом.

— За что выпьем, господа? — полюбопытствовал Иванов.

— Как всегда… за климат! — провозгласил Гаевский.

Коньяк был выпит, рюмки отставлены, все, сидевшие за столом, расслабленно откинулись на спинки кресел.

— Да, я замечал странную особенность нашего климата, — хитро посматривая на гостей, заговорил Шумилов. — Как только случается в городе какое-нибудь из ряда вон выходящее дело, так сразу мне начинают попадаться на пути сыскные агенты: и прогулки их мимо моего дома пролегают, и в гости неожиданно заходят, и натыкаются на меня чуть ли не на каждом углу. Я полагаю, сие напрямую связано с нашим отвратительным климатом, неблагоприятной розой ветров и неизбежными белыми ночами.

— А я вот тоже замечал нечто похожее, — в тон ему парировал Агафон, — как ни придётся копнуть по какому-нибудь серьёзному делу, обязательно на Шумилова наткнешься. И как это у вас получается, Алексей Иванович?

— Что именно?

— Да я про убийство Александры Васильевны Мелешевич. Или Барклай, как она сама хотела, чтобы её величали.

— Первый раз слышу, — Шумилов выглядел озадаченным.

— Сегодня около полудня нашли в собственной квартире.

— Ничего об этом не знаю.

— В бумагах убитой оказался документик с вашей визиткой. Нам он показался любопытным.

— Это не документик, — поправил Шумилов, — это выражение моих дружеских чувств, скажем так.

— То есть к Александре Васильевне вы испытывали дружеские чувства? — уточнил Гаевский.

— Кто такая Александра Васильевна? — в свою очередь спросил Шумилов. — Я имел в виду вовсе не Александру Васильевну, кстати, совершенно незнакомую мне. Я говорил о Дмитрии Николаевиче Мелешевиче, который обратился ко мне с просьбой сделать заключение о коммерческой ценности его имения: земельных угодий, надворных построек и тому подобном, вплоть до инвентаря. Речь шла об усадьбе Мелешевича близ села Рождественское Новгородской губернии. Я не земельный оценщик, но представление о правилах оценки недвижимости имею, а кроме того, владею той нормативной базой, что регулирует оборот земель и недвижимости в России. Как я понял, интерес Дмитрия Мелешевича объяснялся возможной продажей поместья. Самая обычная просьба, я бы сказал, рядовая. Ничего из ряда вон. Если хотите, могу провести оценку вашей недвижимости или объяснить, как это сделать самому.

— Агафон, скажи пожалуйста, у тебя есть поместье? — спросил Гаевский своего напарника.

— Нету, — со вздохом ответил Иванов.

— Жаль. А то бы Алексей Иванович тебе его оценил.

Шумилов стал опять разливать коньяк по рюмкам. Гаевский, подмигнув Иванову, затянул на манер калядки:

— Выпил рюмку коньяку — стало лучше дураку…

— … а испивши пару рюмок поумнеет недоумок, — закончил со вздохом Иванов. — Так Вы, господин Шумилов, утверждаете, будто Дмитрий Мелешевич говорил об имении в Рождественском как о своём?

— Ну да, — подтвердил Шумилов. — Как я понял, он планировал его продавать и потому пожелал узнать оценочную стоимость.

— Хм… любопытно. Вообще-то имение принадлежало его матери, ныне убитой. И документ, написанный вашей рукой, и вашу визитку мы нашли именно в её квартире. Любопытно… Не прокомментируете?

— Я не газетный комментатор. Как сам Дмитрий Мелешевич объясняет сей любопытный факт?

— Да пока никак не объясняет. Мы думали, что это его мамаша документик у вас запросила, потому как именно она являлась законной владелицей поместья. А когда же он к вам за справочкой обратился? — уточнил Иванов.

— Дайте припомнить… — Шумилов на миг задумался, затем принялся листать перекидной календарь, стоявший перед ним на столе. — Да, точно, это было десятого апреля. Он приехал в «Общество», там мы с ним потолковали, я объяснил, какие мне понадобятся документы: кадастровая выписка, справка межевого комитета. Он привёз их на другой день. Но поговорить толком мы с ним тогда не успели, он очень спешил. Ещё раз Дмитрий Мелешевич навестил меня двадцатого апреля или… стоп, девятнадцатого апреля. Тогда-то я ему и произвёл расчёт ориентировочной стоимости.

Все трое подняли рюмки с коньком.

— Возможно, это вовсе ничего не значит, — поразмыслив немного, предположил Иванов. — Сама же мамаша и поручила сынку всё выяснить. Ведь такое происходит сплошь и рядом, я имею в виду, когда взрослый сын фактически управляет семейным имуществом, формальным владельцем которого является мать.

— Эх, Агафон, бывать-то бывает, да только это не наш случай. — возразил Гаевский. — Посмотри, Дмитрий Мелешевич не сказал, что действует по поручению матери, а сам назвался владельцем, ведь так, господин Шумилов?

— Честно признаюсь, у меня как-то не отложилось в памяти, чтобы этот нюанс выяснялся в хоже разговора. Но насколько я понял Дмитрия Николаевича, он сам распоряжался имением. И матушку свою не упоминал вовсе. А что же там, у его матери, ограбление произошло или что другое? — полюбопытствовал Шумилов.

— Пока не ясно. Читайте газеты, господин Шумилов, — с позабавившей Алексея Ивановича снисходительной интонацией в голосе ответил Агафон.

— Эвона как! Ну-ну… Придёт момент и я вам, господин сыскной агент, отвечу также: «Читайте газеты!»

Впрочем, Шумилов обижаться не стал; сыскных агентов он знал уже более десятка лет, так что можно было без преувеличения назвать их отношения свойскими. Колкость Агафона Иванова вовсе не была проявлением неуважения или недоброжелательности, а свидетельствовала лишь о том, что он не знал точного ответа на заданный вопрос. Для Шумилова это было совершенно очевидно.

— Ладно, господа, считайте, что я убедился в вашей беспомощности. — позволил себе отпустить колкость Алексей Иванович. — Давайте выпьем по третьем рюмашке коньяку и вы пойдёте в белую ночь, а я, наконец-то, лягу спать и отдохну от ваших скучных тайн.

Между тем, в квартиру убитой Александры Васильевны Мелешевич полицейские привезли отставного полковника Волкова. Товарищ прокурора окружного суда Эггле ждал его с нетерпением, поскольку Волков представлялся ему человеком, способным многое рассказать о жизни убитой. При всём том, полковник не казался даже косвенно причастным преступлению, поскольку он был первым, кто поднял тревогу вокруг факта отсутствия хозяйки. Очевидно, что тревога эта полностью разрушила планы преступника, заставив его покинуть квартиру днём, а затем попытаться проникнуть туда ночью.

На полковника, когда он появился в квартире Александры Васильевны, было тяжело смотреть. Ещё вчера это был бодрый, молодцеватый мужчина, подвижный и энергичный. Теперь же он выглядел потерянным, мрачным, постаревшим на два десятка лет. Глаза казались потухшими, вокруг опущенных уголков рта залегли скорбные складки, вмиг придавшие лицу страдальческое выражение. Сама походка полковника изменилась, сделавшись странно нерешительной, словно он был не уверен в своей способности сделать шаг.

— Присаживайтесь, господин полковник. — Эггле указал ему на стул подле себя. — Вчера мы имели с вами недолгий разговор, но обстоятельства сложились так, что нам пришлось ещё раз побеспокоить вас. Повод к тому трагичный, крайне неприятный, но он делает наше общение совершенно необходимым.

Они сидели в кабинете Александры Васильевны, в котором после обыска уже был наведён порядок: разобранная мебель обратно свинчена, бумаги убраны в стол и книжные шкафы. Рядом сидел ещё один человек в синем кителе министерства юстиции с карандашом и пачкой чистых листов бумаги — это был делопроизводитель прокуратуры, которому надлежало записать предстоящий разговор. Напольные часы показывали половину девятого вечера, но рабочий день товарища прокурора вовсе не заканчивался.

— Простите, не могли бы вы ещё раз представиться, — попросил Волков. — У меня не отложилось в памяти ваше звание… Извините.

— Фамилия моя Эггле. Эггле Александр Борисович, товарищ прокурора Санкт-Петербургского окружного суда. По факту убийств в квартире Александры Васильевны Мелешевич возбуждено уголовное дело, расследование оного буду вести я. Полиция занимает по отношению ко мне подчинённое положение и выполняет мои поручения.

— Благодарю вас, думаю, я понял.

— Сергей Викентьевич, вы официально допрашиваетесь в качестве свидетеля по делу о двойном убийстве Мелешевич-Толпыгиной. Я официально сообщаю вам, что статья 443 «Устава уголовного судопроизводства Российской империи» подразумевает не приведение вас к присяге в качестве свидетеля при допросе судебным следователем. Однако, я ставлю вас в известность, что в суде вы будете спрошены по сути сделанных вами в ходе допроса заявлений под присягой. Это означает, что вы не должны сейчас скрывать относящиеся к этому делу сведения, а также сообщать ложные сведения.

— Это понятно, — кивнул отставной полковник.

— По закону я должен разъяснить вам смысл упомянутой статьи до начала допроса. Вы не можете скрывать некие сведения, относящиеся к делу, отговариваясь тем, что считаете их несущественными. Таковая оценка производится лицом, отвечающим за порядок следствия, то есть мною. Наш с вами разговор будет записан присутствующим здесь делопроизводителем и оформлен в виде протокола, который вам будет предложено подписать. В том случае, если вы сочтёте передачу протоколом ваших слов неточной, закон даёт вам право сделать собственноручное пояснение ниже текста протокола и подписаться под этим пояснением. Вам это понятно?

— Да, вполне.

— Тогда начнём. — кивнул товарищ прокурора.

Далее последовали стандартные вопросы, необходимые для заполнения допросной анкеты — фамилия, имя, отчество, дата рождения, вероисповедание, сословная принадлежность. После этого Эггле принялся задавать вопросы по существу:

— Сергей Викентьевич, как давно вы знали Александру Васильевну Мелешевич и как часто бывали в её доме?

— Мы были знакомы, почитай лет пятнадцать. Я был в дружеских отношения с её мужем, ныне покойным. Статский советник Мелешевич работал в министерстве государственных имуществ, где курировал работу некоторых военных заводов. Я же служил в Главном штабе по линии воинского снабжения, так что сферы нашей деятельности пересекались. Последние два года, после того, как Александра Васильевна овдовела, я ближе познакомился с нею. Общались довольно часто. Я ведь тоже вдовец. Дочери замужем, живу бобылем. — проговорил с видимым трудом, не поднимая глаз, полковник. Голос звучал глухо, подавленно.

— Скажите, пожалуйста, по вашему суждению Александра Васильевна была состоятельной женщиной?

— В общем, да. Когда-то, правда, состояние было ещё больше, сейчас осталось только одно большое имение, это самое Рождественское под Боровичами. Были ещё ценные бумаги, государственные облигации — именные и на предъявителя, а также облигации частных банков. Александра Васильевна владела изрядным количеством фамильных драгоценностей. При рачительном ведении дел она могла жить очень прилично и не бояться за будущее, — обстоятельно ответил Волков.

— А скажите, Сергей Викентьевич, она не собиралась продавать имение? — последовал новоый вопрос товарища прокурора.

— Продавать? Ни-ни! — всплеснул руками полковник. — Она собиралась устроить там музей своего брата, Николая. Ну, вы же знаете, того самого всемирно известного путешественника Николая Барклая! О, это целая семейная драма! — оживился он. — Рассказать вам — не поверите.

— Ну, почему же не поверю? Расскажите…

— Видите ли, чтобы понять весь клубок противоречий в этой семье, надо знать её родословную, — уже горячо заговорил полковник.

«Только бы он не начал от Рюриковичей,» — с подспудным раздражением подумал Эггле.

— Так вот. У Александры Васильевны родители скончались от холеры в один год, и её в трёхлетнем возрасте взяли в свой дом дядюшка с женой, у которых своих детей было пятеро. Росла она вместе с ними. Именно так и получилось, что у Александры Васильевны четверо братьев и сестра, с которыми она по крови находится в двоюродном родстве, а по духу, почитай, самая что ни на есть родная. Один из братьев, Иван Николаевич, служит на флоте, если не ошибаюсь, в чине капитана второго ранга. Второй, Николай Николаевич был знаменитым географ. Потом Лев Николаевич — художник, живёт в Москве. Младший из братьев, Сергей, сейчас за границей, здоровье поправляет. Наконец, была ещё сестра, Анна Николаевна, она умерла в марте. Туберкулёз, знаете ли… Представляете, за два месяца троих не стало: в марте — Анна, в начале апреля — Николай, теперь вот Александра Васильевна, — сокрушённо вздохнул Волков. — Когда Николай умер, Александра Васильевна решилась отдать своё имение Географическому обществу под музей его имени. И не просто отдать, а переделать дом, снести ненужные хозяйственные постройки, кое-что переоборудовать под жильё музейных смотрителей. И даже более того, организовать что-то типа фонда, чтобы на проценты от банковского вклада, который она сама же и предполагала открыть, содержать этот музей и выплачивать зарплату его служащим. Хорошо было задумано. Заметьте, из всех братьев и сестёр она одна пошла на такой шаг. Не родные братья, а она, всего лишь кузина!

Волков возвысил голос, подчёркивая важность сказанного.

— Она что же, была такой поклонницей Николая Николаевича Барклая? — уточнил Эггле.

— Да, была. И не только поклонницей, а горячей сторонницей и даже союзницей. Александра Васильевна считала брата выдающимся ученым и вообще могла часами говорить о нём: какой он молодец, что создал признанную в мире классификацию акул, открыл новый вид океанских губок, какие потрясающие коллекции были собраны им в экспедициях, сколько написал ценных научных работ… Но больше всего её восторгало мужество Николая Николаевича, проявленное им во время жизни среди новогвинейских дикарей и то, как остроумно он держал их всех в подчинении. Он там был бог и царь, пытался научить их важным вещам, познакомить с благами цивилизации, предотвращал войны враждующих племён. Александра Васильевна видела в кузене человека большого, поистине государственного ума. Когда он возвращался в Россию и пытался добиться организации зоологических станций на всех морях, омывающих Империю, Александра Васильевна принимала в этой идее самое горячее участие, знакомила его с нужными людьми, в своём кругу всячески пропагандировала этот проект.

— Но станций так и не открыли?

— Нет, не открыли. А кроме того, он имел ещё идею — создать русскую колонию на одном из незанятых пока островов Полинезии. Николай Николаевич набирал желающих ехать вместе с ним, чтобы основать там поселение. На его базе можно было бы создать пункт базирования русского флота. Разве помешал бы России военный форпост в южной части Тихого океана? Николай Николаевич пёкся о российских интересах…

— И что же, были желающие ехать на острова Тихого океана? — полюбопытствовал товарищ прокурора.

— Да, представьте себе! Он сотни писем получил! Барклай утверждал, что собрать партию в триста добровольцев не составило бы ни малейших затруднений, кроме одного — нехватки денег на экспедицию. Добровольцы не имели нужных средств к переселению, а правительство наше долго думало и в результате в этой интересной инициативе Николаю Николаевичу в конце-концов было отказало.

— Понятно. Давайте вернёмся к имению.

— На девятый день после смерти Николая Николаевича, после панихиды, во время поминок в присутствии всех остальных родственников Александра Васильевна объявила о своём решении отдать имение под музей.

— И какова была реакция?

— Разная. Кто-то горячо одобрил, а вот у сыночка, Дмитрия, так просто рожа вытянулась. Вы уж простите старика, что так выражаюсь, но вы бы видели его в ту минуту! У него на это имение Александрой Васильевной была оформлена доверенность и хотя он не особенно интересовался хозяйственной частью, всё же, видимо, считал имение почти своим. Александра Васильевна возилась с поместьем, вкладывала в него деньги, устроила там запруды, поставила немецкую паровую пилораму, которая прекрасную доску на продажу гнала, не забывала контролировать управляющего, проживавшего там постоянно… Она регулярно ездила в имение, проверяла как там идут дела, не пускала работу на самотёк. Одним словом, Александра Васильевна радела о деле, а сынок всё более чванился, да разговоры умные в Английском клубе разговаривал. Но когда на поминках услышал слова матери, полагаю, камень за пазухой припрятал.

— Что Вы имеете ввиду? — тут же уцепился за сказанное товарищ прокурора.

— Прошло дней десять, и тут Александра Васильевна совершенно случайно обнаружила отсутствие в своих бумагах каких-то документов, связанных с имением. Если не ошибаюсь, речь шла о справке уездного межевого комитета, знаете, есть такие, типа справки-формуляра: земли такой-то категории столько-то, леса строевого — столько, нестроевого вываленного — столько, водоёмы — такие-то. Может быть, исчезли и какие-то другие документы — того в точности не знаю, утверждать не стану. Как бы там ни было, Александра Васильевна заподозрила плутни сынка, ведь никому более документы эти не были нужны.

— И что было потом?

— Вышел скандал. Александра Васильевна отправилась к сыну на его квартиру за разъяснениями. Тот начал юлить, рака за камень заводить, дескать, курс рубля меняется, оценка двенадцатилетней давности устарела, надо бы имение переоценить. В общем, понёс лепет какой-то, ясно стало, что темнит. Александра Васильевна потребовала от него вернуть все бумаги по имению и тут же, в течение одного дня аннулировала свою доверенность. Произошло это… м-м… буквально за пару дней до… до… всех этих событий…

Волков так и не смог произнести страшные слова о смерти близкого человека. Голос его дрогнул и он замолчал, стараясь взять себя в руки.

— Ничего, ничего, Сергей Викентьевич, не волнуйтесь, это очень нужный разговор и он должен состояться, — пришёл ему на выручку Эггле. — То есть объяснение матери с сыном имело место примерно двадцать второго апреля?

— Именно двадцать второго. И в тот же день она попросила меня помочь ей с проверкой отчётности управляющего имением. Я-то, знаете ли, квартирмейстер, в делах хозяйственных толк знаю, именно по снабжению служил в Главном штабе, так что знаю все тонкости этого дела. Она мне частенько говорила: «Кто мне поможет лучше Вас, Сергей Викентьевич?»

Погрузившись в воспоминания, полковник моментально выключился из разговора. Он опустил глаза, ссутулился и в это мгновение приобрёл вдруг вид глубоко несчастного человека. «Вот кто действительно опечален гибелью Александры Васильевны», — поймал себя на мысли Эггле, внутренне поразившись тому контрасту, который бросался в глаза при сравнении поведения полковника Волкова и Дмитрия Мелешевича.

— Скажите, Сергей Викентьевич, а держала ли Александра Васильевна в квартире большие суммы денег? — товарищ прокурора вернул полковника в русло допроса.

Волков встрепенулся, подобрался и чётко ответил:

— Не могу сказать точно. То есть, деньги, конечно, наличные были, но вот сколько… Я ей присоветовал знакомого финансиста, Аркадия Венедиктовича Штромма, брокера на нашей Фондовой бирже. Насколько знаю, он и вёл её финансовые дела, консультировал при необходимости, куда и когда деньги вкладывать. Он Вам лучше всего скажет, сколько и чего у неё было.

— А живет он где, не знаете?

— На Офицерской, дом Самохиной, кажется.

— Припомните, пожалуйста, Сергей Викентьевич, а не жаловалась ли Александра Васильевна на прислугу или на кого-то из знакомых? Может, были какие-то ссоры, конфликты? Может, были враги?

— На прислугу? … Нет, не припомню, чтоб жаловалась. А вот примерно месяц назад вышел у неё один очень неприятный разговор. Я приехал по обыкновению и застал ее лежащей на оттоманке, она пила сердечные капли, а на голове держала салфетку с уксусом. Спрашиваю: «Что случилось?», отвечает: «Какие люди неблагодарные есть на свете!» Оказывается, перед этим приходил к ней племянник, кричал всякие дерзости, чуть ли не грозился убить, только непонятно кого — её или себя.

— Что за племянник?

— Видите ли, младшая из двоюродных братьев и сестёр Александры Васильевны — Анна Николаевна Барклай — в своё время вышла замуж против воли родителей. Мужем её стал молодой человек из купеческой среды, скажем так, лицо не их круга. По этой причине связь с родителями Анна Николаевна прервала. Потом купец разорился, умер, почти ничего не оставив жене и детям. Анна Николаевна пыталась примириться с семьёй, но что-то там у них опять не сложилось… в общем, её не приняли обратно. Она заболела чахоткой и в марте этого года, как я уже упоминал, скончалась. Вот её-то старший сын, студент Академии художеств, и приходил скандалить к Александре Васильевне. Ну, думаю, парень был просто не в себе после смерти матери.

— А как его имя и фамилия? — тут же спросил Эггле.

— Знаю, что зовут Фёдор, а фамилию… по-моему, Александра Васильевна и не называла.

Товарищ прокурора внимательно вслушивался в глухой голос полковника, время от времени кивая делопроизводителю, давая понять, какие именно детали надлежит записывать. Тот работал, не разгибая над столом спину.

— А в чём же, собственно, крылась причина скандала? Чем этот Фёдор был недоволен? — поинтересовался товарищ прокурора.

— Я не очень-то вдавался в подробности, согласитесь, меня это вовсе не касалось, но только со слов Александры Васильевны уяснил, что обида у него была крепкая.

— Сергей Викентьевич, я бы попросил Вас ещё раз самым тщательным образом осмотреть квартиру, на предмет обнаружения пропажи ценных вещей Александры Васильевны. А наш делопроизводитель покамест перепишет черновик и через четверть часа представит вам на подпись протокол.

Полковник пошёл по комнатам, открывая платяные и книжные шкафы, перебирая салопы, шубы, шляпные и обувные коробки, безделушки из металла и камня.

— Мне кажется, всё на месте. Но я плохой вам советчик, поскольку никогда не обращал внимания на то, что где стоит. Я и у себя-то дома на обстановку мало смотрю, — полковник примолк и дрогнувшим голосом добавил. — Боже мой, как ужасно случившееся с Александрой Васильевной! А как же так получилось, что я её не обнаружил в первый день? Я ведь по всем комнатам прошёл и даже за кровать заглянул? Где же был… куда они её спрятали?

Эггле, щадя старика, о завёрнутом в ковёр теле ничего не сказал, а дал по возможности обтекаемый ответ:

— Её спрятали в чулане, за старыми вещами, — и поспешил перевести разговор на другое. — Сергей Викентьевич, я попрошу вас не покидать в ближайшие дни город, поскольку вы можете понадобиться следствию. Если всё же у вас возникнет какая-то чрезвычайная необходимость выехать за пределы Санкт-Петербурга, оставьте у дворника точный адрес, где вас можно будет быстро отыскать.

5

На следующее утро Иван Дмитриевич Путилин явился в свой кабинет на Гороховой в состоянии мрачном и апатичном. Причиной тому было плохое самочувствие и почти бессонная ночь. Отказавшись от опийных капель, из-за того, что они давали долгий болезненный сон, начальник Сыскной полиции практически лишился сна и лишь чрезвычайным усилием воли заставлял себя работать. Будь его воля, Путилин уже давным-давно сидел бы в отставке, но в настоящее время он возглавлял уголовный сыск столицы по личной просьбе Государя Императора, а потому не мог уклониться от работы даже ссылкой на плохое здоровье.

Из-за общего упадка сил, Иван Дмитриевич принимал агентов быстро, ограничиваясь самыми необходимыми указаниями. Каждый заходил к нему с докладом о том деле, которым занимался в настоящее время, делал краткий доклад и получал начальственные рекомендации по дальнейшему ведению дела. Либо не получал, в зависимости от того, как по мнению начальника Сыскной полиции, продвигалось расследование.

Иванов с Гаевским в это утро испытали на себе силу начальственного раздражения.

— У меня складывается впечатление, что вы оба до сих пор не проснулись. Прошло почти двое суток с момента открытия первого убийства, а мы до сих пор толком не знаем, что послужило ему мотивом — личная неприязнь или корысть. До сих пор непонятно, была ли жертва обворована ли нет. Ходите оба как сонные курицы, едва переставляя ноги. Шумилов дал ценную информацию, прекрасно, её надо отработать! Почему эта линия не отработана? Внимание на сынка покойной Барклай. Один из вас живо мчится в министерство, другой — по его месту жительства! И прекратите ходить парой, — строго отчитывал агентов Путилин. — Вы не на променад вышли!

— Да когда бы мы успели сынка «отработать», Иван Дмитриевич? — не без досады в голосе отозвался Гаевский. — Только вчера вечером Шумилов нам сообщил, что Дмитрий Мелешевич от своего имени пытался провести оценку имения.

— Не пререкайся со мной, Владислав. — осадил агента Путилин. — Языком болтать научился, а думать покуда нет. Помимо Дмитрия Мелешевича нам очень интересен брокер покойной по фамилии Штромм. Надо охватить всех. Вы отработали нож с места преступления? Что молчите, у кого нож?

— У меня, Иван Дмитриевич, — подал голос Иванов. — Я на нём под засохшей кровью клеймо увидел, отмыл его, пойду сегодня по скобяным лавкам, так что… ответ будет.

— Пошевеливайтесь! Кто идёт на похороны?

— Оба идём. — ответил Гаевский. — И к Толпыгиной, и к Барклай.

— Давайте, потритесь там, послушайте. Разговоров на похоронах будет много, уверен. Сделайте всё как надо, привлеките полицию в форме, чтоб если потребуется, тут же можно было личности всех подозрительных установить.

— Так точно, ваше высокоблагородие. Всё сделам в лучшем виде, не надо беспокоиться, — заверил Гаевский.

— А я, Владислав, и не беспокоюсь, — огрызнулся Путилин. — Беспокоиться вам надо, по этому делу вы работаете. Меньше умных разговоров, господа, быстрее шевелите ногами. Топ-топ, топ-топ.

Путилин на минуту примолк, раздумывая, чтобы ещё добавить, но лишь махнул рукой.

— Всё, идите оба с глаз долой. Всё равно ничего путного не скажете. Не забудьте заглянуть к Эггле, он вам всегда подкинет пару умных мыслей. Завтра, если не будет ничего существенного для доклада, ко мне не приходите. Всё! Работать!

Сыскные агенты живо покинули кабинет начальника Сыскной полиции. Выйдя на Гороховую улицу, остановились на минуту.

— Давай, Агафон, так решим: я — в Министрество иностранных дел, а ты — по скобяным лавкам пробежись, — предложил Гаевский. — Думаю, ничего ты там умного не услышишь, но пройти всё равно надо. А потом направляемся по месту жительства Дмитрия Мелешевича. Кто первый приходит, тот и начинает разговоры с дворниками. Там встречаемся, решаем, что делать далее.

Агафон безропотно согласился. Работа предстояла самая что ни на есть рутинная.

Гаевский пешком отправился в Министерство иностранных дел, до которого от Гороховой улицы было рукой подать, а Иванов двинулся в противоположную сторону, рассчитывая дойти до Николаевского моста и по нему перейти на Васильевский остров, на 3-й линии которого проживал Дмитрий Мелешевич. По пути Агафон пару раз зашёл в магазины, торговавшие кухонной утварью, да поговорил с точильщиком ножей, встретившимся ему на углу Конногвардейского бульвара и Почтамтского переулка. Как и предполагал сыщик, нож, найденный на месте преступления, в розыске убийцы ничем помочь не мог: выяснилось, что такие ножи входили в состав наборов из четырёх штук, которые в большом количестве изготавливались скобяными мастерскими Франко-Русского завода. Это были качественные и недорогие изделия; хорошая углеродистая сталь мало ржавела, а буковые рукояти не распухали от воды. При розничной цене набора четыре с полтиной-пять рублей его вполне можно было считать удачным приобретением.

Переезжая Николаевский мост на извозчике, Агафон Иванов размышлял над всем услышанным от торговцев и в конце-концов пришёл к заключению, что убийца, прекрасно сознавая невозможность проследить его по этому ножу, именно потому и бросил его на месте преступления. В самом деле, если считать, что звонок Волкова в дверь действительно спугнул убийцу (а ведь именно так покуда считало следствие!) и последний поспешил оставить место преступления, то окровавленный нож ему решительно мешал. Его некуда было спрятать, поскольку он пачкал кровью одежду, но самое главное состояло в том, что после убийства нож этот был решительно не нужен. Убийца спокойно его бросил подле трупа Толпыгиной, возможно, рассчитывая забрать в ходе ночного визита в квартиру, и спокойно вышел через дверь чёрного хода. Даже если бы преступника и поймали на выходе из квартиры, то виновность его ещё следовало доказать, поскольку орудия убийства при нём не было. Он всегда мог бы отговориться тем, что просто заглянул через незапертую дверь в квартиру, но убедившись в отсутствии хозяев, тут же пошёл вон. О том, что в другом конце квартиры лежат трупы хозяйки и горничной он, дескать, знать не знает и ведать не ведает и поди ж, докажи-ка обратное!

В общем, рассудил Агафон Иванов, убийца поступил правильно, «сбросив» нож подле трупа, поскольку нож этот никак не связывал его с жертвой. Конечно, если удастся выйти на серьёзного подозреваемого, то при обыске надо будет обратить внимание на кухонные ножи, вполне возможно, что обнаружится некомплект. Тогда недостачу ножа с буковой ручкой можно будет считать косвенной уликой против подозреваемого. Но не более. Если же преступник умный и опытный человек, то он, скорее всего, не даст полиции даже такой улики. Он, явившись домой после преступления, просто-напросто выбросит оставшиеся от набора ножи и никто никогда не докажет, что они у него вообще были. Так-то…

Иванов не знал, где находится дом Данилова, в котором квартировал Дмитрий Мелешевич, поэтому сыскному агенту пришлось заехать в полицейскую часть, помещавшуюся неподалёку от лютеранской церкви Святой Екатерины, и взять себе в компанию квартального. Последний дал краткую, но исчерпывающую устную справку, из которой следовало, что домохозяин сдаёт жильё по ценам выше средних, поскольку дом расположен очень удачно: и Средний проспект под боком, и место тихое. Скандалов с жильцами не бывает, поскольку публика обретается там всё больше приличная, порядка не нарушающая.

Дом Данилова действительно производил очень приятное впечатление — это был небольшой, на удивление ухоженный особнячок, ещё пахнувший свежей штукатуркой после недавнего ремонта. Высаженные вдоль его фасада кусты сирени оказались излюбленным местом шумного и крикливого воробьиного сборища. Сейчас они стояли ещё без листвы, с набухшими в ожидании настоящего тепла почками, но воробьи, точно оглашенные, уже беспорядочно метались среди голых веток, мучая своим жизнерадостным чириканьем кошку в форточке небольшого оконца цокольного этажа. Кошка буравила воробьёв ненавидящим взглядом и Иванов даже остановился на минуту, в ожидании всплеска кошачьего темперамента. Впрочем, показательной охоты так и не последовало, кошка оказалась слишком умна для погони за недосягаемой добычей.

Хмурый дворник в большом кожаном фартуке мёл вымощенную плитами дорожку вдоль фасада. Неулыбчиво взглянув на остановившихся перед домом полицейских, он оставил своё занятие и, подойдя к квартальному, сдёрнул с головы картуз:

— Здрасьте, вашбродь! Никак по мою душу?

— Да, Степан, вот привёл агента сыскной полиции с тобой поговорить, — важно ответил квартальный.

— Скажи-ка, братец, — Иванов прекратил созерцать кошку в окне и оборотился к дворнику. — Здесь проживает Мелешевич Дмитрий Николаевич?

— Так точно-с, ваше благородие, — дворник стал навытяжку. — В бельэтаже, окна во двор и сюда, на улицу. Распашонка, значит.

— Какая распашонка? — не понял Агафон.

— Квартира-распашонка, окна и туда, и сюда.

— Ясно. А сам-то ты кто будешь?

— Дворник я здеся. Подвизаюсь, стало быть, по уборке…

— Это я уже понял по твоему совку и переднику. Звать-то тебя как?

— Степан Куделин, села Мартышкино Калужской губернии, тридцати трёх лет, значит. Служу старшим дворником этого самого дома…

— Ну, Степан, веди в дворницкую, не под окнами же нам разговаривать, — рассудил Агафон.

Пройдя через подъезд в комнату под лестницей, все трое расселись вокруг ветхого стола, застеленного газетой в жирных пятнах и усеянной хлебными крошками. В дворницкой висел неприятный кислый запах, мешавшийся с ароматом сухих берёзовых и осиновых веток, из которых были накручены веники для мётел, наваленные в углу.

— Так что, Мелешевич, один живет? — полюбопытствовал Иванов, оглядывая помещение.

Дворник стрельнул взглядом, и сыщик сразу понял, что вопрос задал удачный. По существующим правилам всякое лицо, проживающее в доме и прибывшее даже на самый короткий срок, подлежало регистрации паспорта в полицейском участке. На это отводились одни сутки с момента появления жильца. Следили за регистрацией дворники: они собирали у жильцов паспорта, несли их в полицейскую часть, где реквизиты документа копировались и далее направлялись в городской адресный стол. Сами же паспорта дворники возвращали владельцам. Такой порядок позволял властям отслеживать перемещения населения и служил неплохим источником пополнения казны, поскольку паспорта были платными и выписывались на весьма ограниченный срок, обычно не более трёх лет. Полицейская власть очень бдительно следила за должным функционированием системы адресного учёта и со времён Петра Первого бескомпромиссно, вплоть до ссылки в каторжные работы, преследовала беспаспортных. Помимо лица, не имевшего паспорт, наказанию подвергались и те, кто покрывал нарушителя: и дворнику, и приказчику, управляющему домом, грозила административная высылка.

— Да не вздумай врать, Степан, мы ведь всё равно проверим, — пуганул дворника квартальный надзиратель, который также заметил странную реакцию дворника на заданный вопрос.

— Никак нет… то есть, вообще один… но не теперь… А вообще-то один, но с лакеем… — путаясь и пряча глаза, залепетал дворник.

— Да говори ты толком, — с показным раздражением проговорил Иванов. — С кем живет, с какого времени. И вообще, выкладывай всё, что знаешь про Дмитрия Мелешевича.

— Дмитрий Николаевич живут тут-с уже года четыре, а при нём лакей Прохор Ипатов.

— Ипатов прописанный?

— Так точно-с, прописан. А с неделю назад Дмитрий Николаевич барышню привезли, мне неизвестную.

— Эвона как! Что ж она, не зарегистрирована? — уточнил Иванов.

— Так точно-с. Дмитрий Николаевич сказали, что недолго погостит, просил не оформлять пока что… — не поднимая глаз, тихо говорил дворник. — А я что? Дмитрий Николаевич сказали, что на себя берут ответственность, что сами с полицией всё решат.

— Смотри, какой умный, — съехидничал квартальный. — Только почему-то до части он так и не дошёл!

— А что за барышня? — понизив голос, по-свойски стал выпытывать Агафон. — Да не тушуйся ты, дурила, никто тебя давить не станет, мы же понимаем, как это бывает! Расскажи всё, что знаешь, а там, глядишь, мы тебя и не станем наказывать за нарушение. Говори, небось, полюбовница молодого барина, а-а?

— Кажись, да, — тоже, понизив голос, глухо отозвался дворник, — и не из богатых. Она когда в первый день из коляски высаживалась, я заметил, что ботики у нее с заплаткой и все мокрые — текут, значит. Не барские ботики. И муфта из крашеного кролика. Но уж гонору-то, гонору! А потом началось: всю неделю посыльные с коробками из магазинов приезжали — только и знал, что двери им открывал. И всё с женскими причиндалами — шляпки там, перчатки, конфеты, хурда всякая… срам один, — он смачно сплюнул в пол, так, видимо, невыносимо противна была мысль о большом количестве подарков.

— И что же, Степан, много ли тратил Дмитрий Николаевич? — продолжал расспрашивать Иванов.

— Ужасть, как много! Да разве ж только эти безделушки, да гардероб ейный? Вот Прохор сказывал, что почти каженный день — ужин на Островах. Я, правда, не знаю, что такое ужин на островах, а расспрашивать было стыдно, но думаю, что зело шикарно. А ещё катания на тройках с бубенцами…

— И что, это с ним первый раз такое — что девицу к себе пожить притащил?

— Да какое там! Эта коза уже третья или четвертая… так сразу и не упомнишь. Он их вообще любит. Перед ней была актёрка — не то балерина, не то певичка водевильная. Так той каженный вечер на спектакль вот по такой корзине роз отправлял. Опять же Прохор рассказывал: я, говорит, чуть не плакал, когда корзину эту в театр возил, потому как мне жалованье Дмитрий Николаич всё время задерживает. Кредиторы-то одолевают! А он такие цветы посреди зимы! Никакой экономии.

— Кредиторы, говоришь? А на что же тогда он живет и подарки дарит?

— Ну, не знаю, наверное, капитал какой имеется, опять же служит в министерстве. Или, может, в картах счастлив.

— Он играет?

— Как не играть? Все господа играют-с, — не задумываясь отрапортовал дворник. — Я сам ему сколько раз пролетку брал, когда он на игру собирался.

— А где играет?

— Точно не скажу, где-то на Садовой.

— Ты вот что, Степан, скажи-ка, Дмитрий Николаевич сейчас дома?

— Ни-ни, очень рано уехал на службу, но вскоре вернулся и опять куда-то уехал. Весьма задумчив, я бы даже сказал, мрачен. Почему-то к шляпе прикрепил флёр чёный и рубашку одел серую вместо белой, я даже аж заподозрил, может, он траур одел… Но точно того не знаю.

— А лакей его Прохор?

— Прохор, значит, понёс бельё прачке. Совсем недавно видел. Должно быть, скоро возвернётся. Да вот и он сам, — дворник указал пальцем в окошко, подле которого стоял стол.

Иванов увидел выходящего из-под арки невысокого мужчину лет тридцати пяти, в лёгком, не по погоде, сюртуке, под которым с претензией на щеголеватость красовался лиловый с отливом шёлковый жилет. На голове лакея несколько набекрень сидела манерная фетровая шляпа явно с барской макушки, а из-под брюк выглядывали мягкие остроносые домашние сапоги тонкой телячьей кожи. Словом, Прохор являл собою типичный и весьма распространённый образчик лакея богатого барина. Под мышкой он держал узел с бельём. По всему было видно, что Прохор выскочил из квартиры буквально на одну минуту и не планировал задерживаться на улице надолго. Однако, задержаться ему всё же пришлось, потому что Иванов приказал квартальному привести лакея в дворницкую. Не прошло и полуминуты, как растерянно озиравшийся Прохор предстал перед сыскным агентом. Лакей крепко прижимал к животу узел и было похоже, что он более всего озабочен именно сохранностью хозяйского белья.

— Ты, что ли, Ипатов Прохор будешь? — спросил его строго Иванов.

— Ну я, а вы-то кто? — быстро взяв себя в руки, ответил лакей.

— А ты, Прохор, тут не «нукай». С тобой говорит агент столичной Сыскной полиции. Поэтому на мои вопросы ты должен отвечать быстро, точно и правдиво. Надеюсь, усёк?

— Ну уж извиняйте, господин агент, — довольно пренебрежительно отозвался Прохор. — По вашему лбу не написано, что вы из сыскной полиции.

— Поставь узел на стол, — негромко приказал Иванов. Его брови сошлись к переносице и выглядел он в эту минуту весьма мрачным. Любой, знающий Агафона, сказал бы, что тот испытывает крайнее раздражение, но лакей вовсе не знал сыщика и потому не понял его мимической реакции.

— Зачем это? — Прохор лишь крепче прижал узел к себе. — Хочу — держу, хочу — кладу.

— Прохор, ты тут не умничай! — мрачно отозвался Иванов. — Я тебе ещё раз приказываю: узел на стол!

— Уж извиняйте, господин агент, но мне только барин приказыва…

Он не договорил, потому что лёгким, неуловимым движением, Агафон залепил ему затрещину в ухо. Сыщик стоял, отдалённый от лакея на сажень или даже чуть больше; казалось бы, он никак не мог дотянуться до его уха, однако, мгновенно вытянувшись и сделав шаг, Агафон в долю секунды покрыл это расстояние, а после удара столь же стремительно отодвинулся на прежнее место. Отброшенный звучным шлепком назад, Прохор ударился спиною в стену, вскрикнул и сразу сел на корточки, схватившись за голову. Узел остался лежать на полу и Агафон, положив его на стол, живо развязал.

Всё произошло очень быстро. Дворник и квартальный, поражённые стремительной расправой над лакеем, безмолвно наблюдали за происходящим. Агафон же Иванов вмиг успокоился и как будто бы даже повеселел.

— Тю-ю… бельишко-то свежее, — сказал он задумчиво, перебирая рубашки, трусы и кальсоны. — Дурак ты, Прохор, и чего ты только ломался?

— По какому праву вы меня бьёте?! — гневно выкрикнул лакей.

— Что-о? — Иванов выглядел по-настоящему удивлённым. — Я тебя бью? Да ты белены объелся, дурень! Разве я его бил?

Последний вопрос был адресован квартальному и дворнику. Те переглянулись и синхронно ответили:

— Не-е, не видали…

— Вот видишь! Вам бы, обывателям, лишь бы клеветать на сыскную полицию, — подытожил Иванов. — Так что не умничай передо мной. Я тебе уже один раз сказал: отвечать на мои вопросы надо быстро, точно и правдиво. Тогда и уши будут в порядке, и голова, и задница.

Завязав узел, сыщик бросил его сидевшему на корточках лакею:

— Слышь-ка, Прохор, чистое бельё ты у прачки забрал, так что ли?

— Ну да…

— Я тебе уже один раз сказал: не «нукай» здесь!

— Извините, — моментально поправился Прохор; видимо, затрещина самым благотворным образом повлияла на его манеры.

— А грязное, стало быть, отдал.

— Именно так.

— Давай вставай, отведёшь нас к прачке.

— Но позвольте, господин агент, вы хотя бы можете объяснить…

— Нет, — перебил его Иванов. — Я сказал «вставай, веди к прачке!», неужели неясно? Надо другое ухо прочистить?

Лакей явно был склонен поберечь другое ухо, поэтому живо поднялся и пошёл из дворницкой. Следом потянулись остальные.

Как оказалось, прачка жила в соседнем дворе. Пройдя под аркой, процессия оказалась в тесном дворе-колодце, на дно которого никогда не проникал солнечный свет. Пройдя наискось крохотный, скверно замощёный дворик, Прохор махнул рукой какой-то женщине, мелькнувшей в окошке первого этажа: «Тута я, тута, моя Марфута!»

Все четверо вошли на чёрную лестницу и поднялись на первую площадку.

— Вот тут она и живёт, Марфа, то есть, — пояснил лакей, указав на одну из двух грязных обшарпанных дверей.

— Что ж, заходим. — скомандовал Иванов.

Квартальный, бывший ближе всех к указанной двери, распахнул её и шагнул за порог, и через долю секунды из темноты коридора ему в голову полетел грубо сколоченный табурет. Кувыркаясь, он с грохотом ударился о стену, а затем свалился на пол, чудом не задев полицейского. Ещё через мгновение послышался женский крик и звон разбиваемого стекла. Ещё никто не успел толком осознать случившегося, как Агафон, стрелой сорвавшись с места, бросился в квартиру, крикнув на ходу: «Давайте за мной!»

Промчавшись через большую грязную кухню, сыщик попал в коридор, где едва не сбил с ног маленькую худенькую женщину, испуганно прижавшуюся к стене. «Васька видел вас через кухонное окно и бросил табурет», — пролепетала она, но Иванов её не стал слушать и помчался далее. В конце коридора оказалось окно, внутренняя его рама была должным образом раскрыта, а наружная — грубо выбита. Осколки лопнувших стёкол торчали из-под филёнок подобно клыкам хищника. Иванов прыгнул в окно, кувыркнулся на куче шлака, и вскочив на ноги, увидел впереди спину убегавшего человека. Не раздумывая, сыщик помчался следом.

Высокорослый беглец истово перебирал ногами, однако, в маленьком захламлённом дворе ему пришлось лавировать между рядами пустых бочек и потому он не мог сколь-нибудь заметно разогнаться. Малорослый Иванов в силу своего сложения оказался куда в более выигрышном положении и быстро сократил отставание. Опережая сыщика всего на несколько секунд, беглец вбежал под арку и пересёк следующий двор. Он явно бежал на первую линию, а оттуда, видимо, намеревался податься в сторону Тучковой набережной. Там на воде в большом количестве находились понтоны, специально установленные здесь для удобства прачек, занятых стиркой белья. Понтоны, загороженные с трёх сторон дощатыми стенками и связанные друг с другом лёгкими мостками, были идеальным местом для отрыва от погони, кроме того, загнанный преступник всегда имел возможность прыгнуть в воду и постараться спастись вплавь.

Если бы преступник сумел благополучно добежать до набережной, то ещё неизвестно, какое течение приобрели бы дальнейшие события, однако, погоня завершилась столь же неожиданно, как и началась. Беглец, сумевший выскочить из двора на тротуар Первой линии, столкнулся нос к носу с Гаевским, только что подъехавшим к дому Данилова на извозчике. Владиславу потребовалась лишь доля секунды на то, чтобы увидев беглеца, должным образом оценить ситуацию. Агафон даже не успел крикнуть «Держи его!», как Владислав заступил дорогу неизвестному и выбросил руку в сторону, наподобие шлагбаума. Столкновение с летящей навстречу ладонью имело для бегущего самые неожиданные и неприятные последствия: удар бросил его на мостовую, а из разбитого носа ручьём хлынула кровь. Через мгновение на него насел Гаевский, придавив коленом грудь, и тут же подоспел пышущий гневом Иванов.

Схватив чубатую голову беглеца за волосы, Агафон энергично дважды ударил ею о брусчатку мостовой. Не со зла даже, а так, сугубо для предотвращения дальнейших эксцессов. Где-то совсем рядом залился свисток — явно свидетелем задержания оказался какой-то дворник. Остановились люди, откуда-то сверху, с балкона, заголосила женщина: «Матерь Божия, че-е-еловека убива-ают! Как он его головой о каме-е-ень! Держите убийцу!» Улица вмиг замерла: продавцы снеди, разносчики газет, извозчики — все с самым заинтересованным видом оборотились в сторону дома Данилова. Иванов, сноровисто вязавший локти задержанного его же собственным ремешком, грозно рыкнул, оглядываясь по сторонам: «Ша, господа, ша! Сыскная полиция провела задержание! Проходим, господа, проходим молча и ни во что не вмешиваемся!»

Задержанный был поставлен на ноги, причём анекдотичности происшедшему добавило то обстоятельство, что с него тут же свалились штаны. Идиотичный свисток продолжал надрываться, причём бдительного свистуна не было видно, видимо, он предусмотрительно спрятался где-то за углом.

— Кого хоть я задержал? — полюбопытствовал между делом Гаевский.

— А ты разве кого-то задерживал? — в свою очередь спросил Иванов. — Я думал, что это я его задержал.

Из-под арки выбежал квартальный с палашом наголо, а следом дворник. Увидев, что беглец стоит уже с заведёнными за спину руками, разбитым лицом и спущенными штанами, полицейский спрятал оружие в ножны и грозно спросил:

— Это ты кинул в меня табурет?

Вопрос был хорош, как раз по теме. В ответ задержанный лишь выдул из разбитого носа кровавые сопли, презрительно скосил глаза на квартального, да так и остался стоять безмолвным истуканом.

— Ладно, пошли к прачке, не здесь же разговаривать. — рассудил Агафон. — Квартальный, конвоируйте задержанного. Можете, кстати, штаны ему подтянуть, а то без ремня сваливаются.

— Я ему лучше пинка доброго дам, — прорычал квартальный.

Вся процессия потянулась во двор. Под аркой, пользуясь отсутствием посторонних глаз, Агафон притиснул задержанного к стене и строго сказал:

— Я задаю вопрос, ты отвечаешь. Если не отвечаешь, я бью тебя по печени. Веришь мне?

— Верю.

— Очень хорошо. Как тебя зовут?

— Василий Кожин.

— Погоняло..?

— Оборочник, — задержанный сделал ударение на втором «о».

— А чего ты, Василий, от нас побежал?

— Увидел вас в окно, вижу к Марфе процессия направляется, архаровец впереди при форме и амулетах. Решил, за мною…

— Тьфу, дурак. — Иванов даже сплюнул с досады.

Произошедшее получило разъяснение очень скоро. Оказалось, что Васька-Оборочник был вором, специализировавшимся на кражах одежды. Он только что доставил прачке для стирки несколько вещей, добытых явно преступным путём. Увидев шедших к той же самой прачке квартального и нескольких людей в штатском, рассудил, что они появились здесь с целью его ареста: Оборочник бросил в полицейского первое, что попалось ему под руку — а это был табурет из кухни — и бросился наутёк. Да только далеко убежать не смог.

Агафон Иванов, просмотрев вещи, принесённые задержанным на стирку, заметил на некоторых из них следы крови. Это открытие наводило на мысль, что Васька-Оборочник не просто обворовывал свои жертвы, а грабил их, то есть завладевал одеждой насильственно, посредством нападения. Грабёж был куда более серьёзным преступлением, нежели воровство, и это объясняло крайне нервную реакцию преступника на появление во дворе полиции.

— Всё это, конечно, очень интересно, — подвёл итог расследованию по горячим следам Гаевский. — Да только я бы хотел знать, что мы вообще тут делаем?

— Лакей Дмитрия Мелешевича отнёс этой самой прачке бельишко хозяина на стирку. Вот я и решил посмотреть, что именно Мелешевич надумал застирать, — пояснил Иванов.

— Что ж, разумно. — согласился Гаевский. — Давай посмотрим вместе.

Забрав у прачки неразвязанный покуда узел с бельём Мелешевича, агенты самым тщательным образом просмотрели отданную в стирку одежду. Поскольку убийства Толпыгиной и Александры Васильевны Барклай были весьма кровавы, следовало ожидать, что на одежде преступника останутся следы крови. Однако, ничего подозрительного в ходе осмотра замечено не было.

За те несколько минут, что сыщики занимались изучением одежды, Владислав рассказал Агафону о результатах своего посещения Министерства иностранных дел. Оказалось, что Дмитрий Мелешевич работает там по линии международного протокола, выполняет обязанности хотя и признаваемые важными, но сугубо техническими.

— Вот если ты, Агафон, станешь послом и поедешь на аудиенцию к иностранному монарху, то по протоколу тебе потребуется экипаж, запряженный шестёркой лошадей, украшенных перьями цветов российского триколора, — пояснил Гаевский. — И чиновник, подобный Дмитрию Мелешевичу, все эти детали должен будет согласовать.

— Понятно. Жаль, что я не посол и не езжу на аудиенции. Ну, а по существу что-то услышал?

— Да ничего. Сегодня Мелешевич появился на службе, взял десятидневный отпуск в связи с предстоящими похоронами Александры Васильевны и уехал. Характеризуют его нейтрально. То есть, я чувствую, что камень за пазухой для него припасён, но глава департамента мне открыться не захотел. Оно и понятно — это корпоративная солидарность называется. Мы для них чужие, и они своих засранцев чужим не выдадут. То есть ровным счётом ничего. Ни-че-го, — раздельно повторил Гаевский.

Агафон в свою очередь рассказал о своём общении с дворником Степаном Куделиным и лакеем Прохором Ипатовым. Покончив с осмотром одежды и белья Мелешевича, сыщики покинули жильё прачки. Во дворе уже собралось прилично народу: появились полицейские из ближайшей части, окрестные дворники, высыпали из всех подъездов дети, в окнах можно было видеть заинтересованные лица местных жителей. Прохор Ипатов находился тут же, видимо, здраво рассудив, что не следует скрываться от Иванова под сурдинку.

Агафон указал на него Владиславу и подозвал к себе лакея, чтобы продолжить прерванный разговор:

— Высылка тебе грозит из столицы, Прохор, за нарушение паспортного режима…

— Простите, господин агент, не понимаю я вас, — пробормотал Ипатов. От его недавней барственной небрежности уже не осталось и следа, видимо, разбитая при задержании физиономия вора произвела на него сильное впечатление. Впрочем, и оплеуха тоже могла повлиять на лакея в лучшую сторону.

— По статье за пособничество в нарушении паспортного режима. А быть может, и за сводничество пойдешь — это ведь как посмотреть!

— Да как же это? — в глазах Ипатова мелькнул неподдельный страх. — Какой паспорт, какой режим? Какое сводничество? Ничего не понимаю…

— Да ты не прикидывайся! Знаем мы про девицу, что без надлежащего оформления у вас в квартире обретается. Девица молодая, ни тебе, ни хозяину твоему не родня, поведения нестрогого… так что загремишь, Прохор, в двадцать четыре часа с узелком под мышкой куда-нибудь в Кемь или Олонец. Только ручкой приставу помашешь из окошка поезда под бодрый гудок паровоза.

— Помилуй Бог! Да ведь не я всё это придумал, я ж только слуга, делаю, что прикажут, — аж взвился Прохор, кожа на его лбу собралась гармошкой, он сразу постарел лет на десять. — За что ж мне в Кемь-то?

— Значит, это барин твой, Дмитрий Николаевич Мелешевич, с девицей всё устроил? А часом, это не ты ему подругу «сосватал»?

— Конечно, не я! Они сами её на Невском на гулянии подцепили, как раз на масленицу! Вот вам крест!

— А что за девица? — понизив голос, спросил Гаевский. Он взял лакея за рукав и повёл его прочь со двора, подальше от людских глаз. Таким поведением сыщик демонстрировал своё доверительное отношение к Прохору и тот с готовность на это отозвался.

— Модистка Елизавета Андреевна Шапошникова, — тоже зашептал он в ответ. — Непременно требует, чтоб я её по имени-отчеству называл. Тоже мне, барыня, смехота одна…

— И много твой барин на нее тратит?

Прохор озадаченно посмотрел на Гаевского, пытаясь понять, куда тот клонит, и, наконец-то сообразив, что полиции скорее всего интересен не он сам, а барин Дмитрий Николаевич, с горячностью зашептал:

— По мне — так очень много, слишком много. Хотя… Раньше бывало, что и больше тратился на мамзелек. А мне постоянно плату задерживает, говорит, потерпи, Прохор…

Сыскные агенты зашли в дворницкую дома Данилова и расселись на табуретках таким образом, что Прохов Ипатов оказался между ними. В тихой комнате разговор протекал обстоятельнее, чем на улице.

— А откуда средства у твоего барина? — спросил Гаевский.

— Доходы от имения, ну, и капиталец кой-какой после папаши остался. Жалованье, опять же… Хотя годового жалованья ему и на пару месяцев не хватит при таких расходах.

— А ещё он играет… — подкинул мысль Иванов, прислушивавшийся к разговору. — Только не темни, честно говори! Я ведь уже говорил, как надо отвечать: быстро, точно и…

— … И правдиво, — закончил лакей. — Я всё помню, скажу всё, что знаю… Да, играет барин, иногда по-крупному. Иногда выигрывает по триста-четыреста рублей. И тогда обязательно обедать едет в дорогой ресторан, а мне что-нибудь из своего гардеробу дарит. Да только редко так бывает. Чаще проигрывает, и тогда лучше ему на глаза не попадаться, пока буря не пройдет.

— А что, буянит?

— Не то, чтобы… Но затрещину можно схлопотать.

— А долгов много делает? — теперь спрашивал Гаевский.

Лакей, сидевший между агентами, постоянно поворачивался то к одному, то к другому, вертелся флюгером.

— Когда новая мамзеля появляется, он сам не свой становится, облизывается, ну чисто кот на сметану, обхаживает её всячески: обеды, там, катания на лодках, магазины каждый день. Глаз горит, деньги рекой льются… Потом, как всё закончится, начинает считать каждую копейку, бранит меня, чего извозчику много на чай даю, да дров большой расход. Становится мрачнее тучи. Да оно и понятно — кому в радость с кредиторами препираться…

— Молодец, Прохор, так всё хорошо объясняешь, — похвалил Иванов. — А много ли сейчас у него долгу?

— Точно сказать не смогу. Самые срочные и опасные долги — вексельные или у ростовщиков, например, — он всегда старается погасить вовремя, чтоб слух о предъявлении векселя не подпортил ему репутацию. При его работе репутацией дорожить надо! Ну, а все остальные — квартира, дрова, стирка — так, по ходу дел.

— А не было ли у него в последнее врямя ссор с его матерью?

— Я мамаши его вообще не знал-с. Только раз её и видел здесь. Он сам к ней ездил иногда, а она жила, кажись, где-то на Садовой.

— А что ж так, она к сыну не ездила? — недоверчиво спросил Иванов.

— Дык… откуда же мне знать-то? До меня у Дмитрия Николаевича другой лакей служил, он потом в приказчики ушёл к цирюльнику, здесь недалеко, на третьей линии, так он мне рассказал как-то, что у Дмитрия Николаевича с его мамашей ссора вышла из-за очередной девицы. Мамаша приехала сына навестить поутру и застала у него… мм… пикантную сцену. Потом сказала, что больше в этот дом ни ногой. Дескать, вертеп разврата, а сие ей не по натуре! Она всё хотела женить его на девице из приличного круга, да чтоб обязательно с хорошим приданым. А он жениться и раньше не хотел, и теперь не хочет. Мне, Прохор, свобода, говорит, нужна, размах крыльев так сказать. А жена неприменно захочет управлять и руководить. Опять же — скука, каждый день одна и та же физиономия перед тобой, а так он их меняет, дабы не заскучать, — принялся рассуждать лакей, постепенно входя во вкус.

— Ну хорошо, с этим понятно… А какие отношения в последнее время у него были с матерью?

— По-моему, злился он на неё очень. Недели две назад или чуток больше вернулся сам не свой с поминок по умершему дяде. И всю ночь по кабинету туда-сюда, туда-сюда, паркет старый скрипит… Всю ночь спать не давал. И что-то всё разговаривал сам с собой, как будто маменьке что-то пенял. Я только слышал отдельные фразы: " Ну, маменька, ну, голова! без ножа зарезали!..» Вот так выражался. Что уж там у них приключилось. я не знаю, даже не спрашивайте. Я утром встал, а у него полон кабинет окурков и обгорелых листов бумаги — видимо, писал и жёг, писал и жег. А потом мамаша сама к нему приехали-с. Я её тогда-то и увидел. Меня барин в галантерею посылал, возвращаюсь и сталкиваюсь в дверях с нею, мамашей, значит. Видать, они крупно поговорили в моё отсутствие, потому что оба были взвинченные. Он белый как мел, а она, наоборот, красная, аж малиновыми пятнами пошла. Уходя, она обернулась в дверях и выпалила: не ожидала, дескать, сын от тебя такого. Бог, дескать, тебя накажет. Ну, про Бога — это я от себя добавил. Но она именно сказала: не ожидала… А уж чего «такого» — про то не знаю и не стану врать.

Прохор замолчал, выжидающе глядя попеременно то на Иванова, то на Гаевского. В эту минуту он был очень похож на услужливого пса, ожидающего сахарную косточку за верную службу. Сыскные же агенты молчали, ничем не выражая своего отношения к услышанному, точно и не говорилось сейчас ничего важного.

Иванов подошел к грязному окошку дворницкой, глядевшему в закоптелую стену ближайшего дома, и уставился в него невидящим взглядом. Казалось, в эту минуту он забыл об остальных присутствующих.

— Скажи-ка, Прохор. — задумчиво начал он. — Только подумай как следует, прежде чем ответить… а утром двадцать четвёртого, до десяти часов утра где находился Дмитрий Николаевич?

— Дома, наверное, находился. В квартире, то есть.

— Во сколько ты его видел?

— Ну-у… почитай уже в одиннадцать часов. Барин уже завтракать собирались.

— А на службу он почему не пошёл?

— А у него встреча была назначена в полдень в Академии наук. Какой-то важный визит он согласовывал и поэтому ехал в Академию. Ему к двенадцати, значит, надо было туда прибыть. А это же совсем рядом, десять минут медленным шагом, если нога за ногу идти.

— Расскажи по минутам, как этот день прошёл.

— В тот день Дмитрий Николаевич меня с самого утра отправил с запиской к одному своему приятелю на Петроградскую сторону. Ещё и восьми часов не было, когда я ушёл, а вернулся — уже почти одиннадцать. Путь-то неблизкий, хм, а на извозчика барин не раскошелился. У него опять нехватка денег. Вернулся я, так ещё и нагоняй получил, что так долго ходил, дескать, уже и барин одетый, и мамзелька встала и кофею хочет, а меня черти где-то носят. Будто я нарочно!..

— Фамилию приятеля назови к которому ходил. И адрес, — приказал Иванов.

— Толоконников Иван Иваныч. Большая Дворянская, дом шесть, в бельэтаже.

Гаевский быстро чиркнул услышанное в маленькую книжицу.

— Итак, в промежутке с восьми часов утра до, скажем, без четверти одиннадцать ты барина не видел и видеть не мог… — подвёл итог Иванов.

— Конечно, не видел! — с готовностью согласился Прохор. — Я же говорю… — и он ещё раз взялся рассказывать свою историю про записку, но Гаевский его остановил:

— Не трынди, Прохор, хватит. Много текста!

Сыщики переглянулись.

— Вот что, Прохор, — рассудил Агафон Иванов, — ступай-ка домой, мы подойдём минут через пять, с барынькой этой поговорить. На тебя мы ссылаться не будем, на сей счёт не беспокойся. Сделай вид, будто нас не знаешь, и мы тебе подыграем.

— А как же меня… в Кемь? в Олонец? — задал беспокоивший его всё это время вопрос лакей.

— Ладно, высылать не будем, коли помог Сыскной полиции. Так что живи в столице, — милостиво разрешил Иванов.

Оставшись вдвоём, сыщики быстро перекинулись умозаключениями. Сошлись на том, что у Дмитрия Мелешевича был мотив для совершения преступления, и не было alibi. И если в десять часов десять минут он действительно покинул квартиру убитой им матери, то за тридцать пять-сорок минут вполне мог успеть добраться до своего дома на спором извозчике и встретить лакея одетым, готовым к завтраку.

— Бабенка эта, что живёт в квартире Мелешевича, подтвердит что хочешь, — резюмировал Гаевский. — Да только можно ли ей верить?

— Её в любом случае пощупать надо. Что Путилину скажем? Были, дескать, в доме, а сожительницу не раскололи? Он нас с перьями съест.

— Ну, тогда зови квартального и пошли в квартиру. Глядишь, сегодня и дело закроем.

Вместе с квартальным сыщики поднялись по ухоженной гранитной парадной лестнице в бельэтаж. Массивная резная дверь и латунная вращающаяся ручка дверного звонка выглядели в высшей степени респектабельно. На трель колокольчика с заговорщическим видом выскочил всё тот же Прохор Ипатов, с которым сыщики простились лишь несколько минут назад.

— Дома ли… гостья барина? — нарочито громко спросил Иванов. — Доложите, что из сыскной полиции явились.

Ипатов распахнул пошире дверь:

— Сей момент, господа полиицейские. Сейчас приглашу.

Все трое со спокойной уверенностью вошли в переднюю, Гаевский бесцеремонно снял плащ и пошёл было вглубь квартиры, но неожиданно столкнулся в дверях комнаты с молодой женщиной в весьма соблазнительном пеньюаре и атласных тапочках с меховой опушкой на босу ногу. Волосы её ещё не были уложены и распущенными локонами выбивались из-под ночного чепца. В высшей степени миловидная обладательница пеньюара держала в одной руке кофейную чашку, а в другой мармеладную конфету, которую тут же сунула в рот. С искренним удивлением уставясь на вошедших, она бессловесно перевела взгляд на лакея, потом спросила:

— А кто это?

— Мы агенты столичной Сыскной полиции, — сухо сказал Гаевский, недоброжелательно всматриваясь в юное лицо, свежее и розовое после сна. — С нами, как видите, квартальный надзиратель.

Несмотря на неприязненный тон, Владислав не без внутреннего удовлетворения отметил, что вкус Дмитрия Мелешевича был весьма неплох. Гаевский любил работать с красивыми женщинами куда более, чем с некрасивыми. В этом его отношении не было вовсе никакого эротизма — оно основывалось на том широко известном мужчинам наблюдении, что красивые женщины очень восприимчивы к оценкам окружающих, а опытный сыщик всегда сумеет сыграть на такой непростительной слабости.

— А Дмитрия Николаевича нет дома, уже на службу уехал, — растерялась женщина.

— Вообще-то он в отпуске, — сухо поправил её Владислав. — Но вы, подозреваю, этого даже не знали. Но мы, собственно, не к нему, а к вам.

— Ко мне?

— Вот именно. Извольте предъявить паспорт и объяснить полицейским властям, почему вы проживаете здесь без надлежащей регистрации.

Барышня удивленно подняла брови, отступила в комнату:

— Я… моя фамилия Шапошникова. Елизавета Андреевна. А вот паспорт… паспорт сейчас отыщу.

Она выскользнула в смежную комнату, а полицейские, пользуясь её отсутствием, разбрелись и спокойно осмотрелись. Квартира, по всему видать, была не из дешёвых. Помимо удачного местоположения на 3-й линии Васильевского острова, что само по себе играло не последнюю роль, здесь были прекрасные элементы внутреннего декора: отличная лепнина по потолкам и стенам, в гостиной был виден изящный камин с большим зеркалом над ним, огромные окна, дававшие много света. Но самым замечательным украшением квартиры являлся эркер с двумя пальмами в кадках, рядом с которыми расположилась широченная оттоманка — диван без спинки — с десятком шёлковых подушечек. Так и хотелось на неё завалиться… Да, обитатель этой квартиры явно знал толк в комфорте и удовольствиях и вряд ли в чём себе отказывал.

На небольшом низеньком столике рядом с пальмами стоял серебряный поднос с кофейником, сливочник, под которым расплылась неаккуратная белая лужица и пустая кофейная чашка. Блюдце с забытой ложечкой одиноко стояло отдельно.

Дамочка впорхнула из смежной комнаты, держа в руке развёрнутый паспорт.

Иванов принялся внимательно изучать бумагу. Потом глянул строго исподлобья и, не поднимая головы, спросил:

— Почему живёте здесь без регистрации?

— Да я… Дмитрий Николаевич сказал… что можно так… да я притом только несколько дней, — сбивчиво ответила она. В описках поддержки женщина бросила быстрый взгляд на Прохора, но, прочитав злорадство в его лице, стушевалась ещё больше.

— Вы работаете? — спросил Гаевский.

— Что…? Э-э, пока нет.

— То есть вы на содержании Дмитрия Мелешевича, — резюмировал Владислав.

— Да как вы можете! Вы, батенька, хам!

— Но-но, сударыня, поаккуратнее в выражениях! — резко осадил её Иванов. — Перед вами сыскной агент при исполнении служебных обязанностей, возложенных на него присягой и приказом Градоначальника. Причём, отмеченный многими благодарностями и наградами. Но это так, к слову. Если вы проживаете за деньги мужчины и не являетесь его женою, вы — содержанка! Если подобный способ существования является для вас основным источником доходов, а я полагаю, что так оно и есть, то вы — проститутка. Поскольку ваш паспорт не сдан, а жёлтый билет — не получен, вы проститутка, нарушающая правила проживания этой категории лиц в столице.

— Вы… что себе позволяете?! Явились и оскорбляете! — её подбородок задрожал, а лицо моментально пошло огромными красными пятнами. — Да как вы смеете такое в лицо мне говорить?

— Я вам скажу даже больше, — заговорил Гаевский, перехватив инициативу у коллеги. — Отсутствие у вас жёлтого билета и нарушение установленного порядка проживания влекут за собою административную высылку из столицы в течение суток. Вот так! Паспорт изымается, вручается на руки предписание покинуть город в двадцать четыре часа и — adios! — с узелком на Финляндскую железную дорогу. Причём, заметьте, на свои собственные деньги, поскольку казна не предусматривает расходов на транспортировку высылаемых. Вы нарушили закон, вам и оплачивать последствия этого нарушения. По-моему, честно…

Сражённая страшной угрозой, Елизавета Андреевна опустилась на пуфик и разрыдалась. Агафон, жестом попросив лакея принести стакан воды, опустился рядом со сломленной жертвой и уже примирительно заговорил:

— Дорогая Елизавета Андреевна, ну посмотрите на себя! Вы молодая, красивая женщина фактически продаёте себя человеку — прямо скажем! — сомнительных нравственных качеств. Вы могли бы стать чьей-то женой, составить счастье чьей-то жизни, а вместо этого что? четыре года у чёрта на рогах, где-нибудь за Полярным кругом… или поблизости от оного! И только потому, что захотелось получить новую шляпку с вуалеткой, не приложив к этому труда? Вам работать надо, сейчас в Петербурге мастеровые женщины очень хороший достаток имеют.

— Да-а зна-аю я… — давясь слезами запричитала Шапошникова. — Я шью-ю хорошо, гладью вышиваю, по шёлку и та-ак. Я ра-аньше ра-аботала…

Иванов подал её стакан воды и ласково приобнял за плечи:

— Вот видите, Елизавета Андреевна, не всё, значит, для вас потеряно. Значит вы можете вернуться в общество и стать достойным его украшением.

— Мо-огу, коне-е-ечно, — стуча зубами о край стакана, согласилась женщина.

— Вы можете помочь полиции и полиция сможет помочь вам. Но ваше желание помочь нам должно быть искренним. Как и желание исправиться и отказаться от пагубного образа жизни.

— Согласна я.

— Очень хорошо, — удовлетворённо кивнул Агафон. — Расскажите нам, уважаемая Елизавета Андреевна, как провёл утро двадцать третьего апреля Дмитрий Николаевич…

— Двадцать третьего, говорите… — Шапошникова задумалась. — А на что вам знать?

Вопрос был задан без всякой задней мысли. И как всякий глупый вопрос он подразумевал глупый ответ.

— А нам надо, — не задумываясь брякнул Иванов, лучезарно улыбнувшись.

— Он уехал на службу в девять часов. Да, точно. Он в тот день первый раз одел новый жилет тёмно-зелёный, кра-а-сивый. И вернулся уже вечером, в седьмом часу.

— А утром двадцать четвёртого апреля он во сколько ушёл?

— А в этот день… — Шапошникова на секунду задумалась. — Да, именно в этот день, мне из шляпной мастерской не ту шляпку прислали… Да, помню я то утро… Дмитрий Николаевич разбудил меня часов в семь, совсем ещё рано было… — при воспоминании о том раннем пробуждении она стала машинально накручивать на палец локон неприбранной прически. — … да, так вот, разбудил, но… — она хихикнула, — в общем, встал он только около восьми, что-то там говорил с Прохором… А дальше я уснула опять. А когда проснулась, он был уже одет и позвал меня завтракать.

— Во сколько же это было?

— Да уж и не знаю толком, Дмитрий говорил, что на службу уже пора и Прохора распекал.

— То есть Прохор был здесь же? — уточнил Иванов.

— Да, замешкался с самоваром, вот ему от Дмитрия Николаевича и досталось. И поделом, нечего барина задерживать!

— А Дмитрий Николаевич не отлучался ли из квартиры, пока Вы досыпали?

— Нет, а зачем ему? Я же говорю, засыпала — он был дома, проснулась — он опять дома. Конечно же, он не отлучался!

— А потом что было?

— Ну, он уехал на службу. Пробыл там до …м-м-м… недолго, примерно до трёх пополудни. Вернулся и мы поехали обедать в «Золотой лев». А вечером…

— Хорошо, а утром двадцать пятого что происходило? — перебил женщину Иванов.

— Дмитрий Николаевич был очень нервенный, ругался на лакея. Встал раньше обычного, до семи ещё, говорит, спать не могу. Уехал из дома в девять. Вы меня про все дни, что ли, будете расспрашивать?

Иванов проигнорировал вопрос.

— А Дмитрий Николаевич ничего не рассказывал про свою матушку? — поинтересовался он.

— Так… почти ничего. Сказал как-то раз, что к старости люди из ума начинают выживать, вот, дескать, и мать готова ради пустого тщеславия сына лишить средств к существованию. Такое говорил точно. Хотя, наверное, повторять это негоже, да? — ведь о покойниках либо хорошо, либо никак… Вы знаете, что его мать умерла буквально днями?

Она замолчала.

— Да, слышали кое-что, — не выдержал Гаевский. — Ещё что-то о матери Дмитрий Николаевич рассказывал?

— И всё, пожалуй. Больше ничего не говорил. А мне на что? Я и не спрашивала.

— Вы знали, что на эту квартиру недавно приезжала мать Дмитрия Николаевича и имела с ним неприятный разговор?

— Я знаю, что она приезжала. Но я её не видела и разговора не слышала. Дмитрий запер меня в самой дальней комнате, даже смешно кому-то рассказать, правда?

Было очевидно, что от этой полудевочки-полуженщины ничего более нельзя будет добиться. Завершая разговор, Иванов доверительно взял Шапошникову под локоть и отвёл её к окну, так чтобы его слова не услышал квартальный.

— Вот что, любезная Елизавета Андреевна, сейчас мы вас отпустим и паспорт ваш вернём. Но послушайте мой добрый вам совет. Немедленно же собирайте вещи и уезжайте из этого дома. Даже не дожидаясь своего Дмитрия. Этот прощелыга до добра вас не доведёт. А вот до публичного дома — доведёт точно! Уж я насмотрелся женских судеб, верьте мне. Сначала салопчик за любовь, потом — сапожки и шляпка, а потом — пятёрка рваная и то в лучшем случае. И через пару лет — панельная проститутка готова. Поэтому, пока вы не совсем увязли в этом болоте — бегите. Иначе кончите высылкой из города: этим кончают все старые проститутки, если, конечно, их не убъёт прежде сифилис или пьяный «кот».

— Да, конечно, господин сыщик, — закивала Шапошникова. — Немедленно уеду.

Уже уходя, Гаевский поманил к себе лакея:

— Поди сюда, Прохор, выслушай меня внимательно. Если не хочешь распрощаться с Петербургом, то барину о нашем визите ни гу-гу. Мы о тебе нигде не скажем, но и ты о нас ничего никому не говори. Понятно я сказал?

— Да, господин сыскной агент, как прикажете. Я никогда против власти на шёл. Раз надо — значит надо! — бодро заверил лакей. По всему было видно, что он чрезвычайно рад тому, что сыскари наконец-то оставят его в покое.

Гаевский и Иванов вышли на Третью линию Васильевского острова, прошли квартал в сторону Большой Невы и нырнули в «Погребок Федота», довольно приличную пивнушку, почти пустую в этот полуденный час. Заказали по паре бутылок пива и пару фунтов копчёной севрюжки, получился как бы второй завтрак.

— Поедем к Эггле, что ли? Пошепчемся… — предложил Гаевский. — То-то крыса прокурорская умных вопросов накидает.

— Да уж, — согласился Агафон. — Умные вопросы задавать всегда легче, чем ответы искать.

— Похороны подходят, по идее на третий день должны быть, то бишь завтра.

— Если Эггле не задержит, — заметил Иванов.

— Ну да, — согласился Гаевский. — Ты куда пойдёшь?

— Выбирай вперёд, мне всё равно. Что к бедным идти, что к богатым — одна хрень! — Агафон выглядел удручённым; голос его звучал без малейшего энтузиазма.

— Тогда я к Барклай пойду, — решил Владислав.

— А я к Толпыгиной.

Посидели в молчании, дождались пива. Открыв бутылки и попробовав рыбу, Агафон вроде бы немного повеселел, во всяком случае он красочно рассказал другу о табуретке, пущенной в голову квартальному и своём последующем прыжке в окно.

— Хм, квартальный, конечно, умный попался. — хмыкнул презрительно Агафон. — Я, значит, за этим Васькой-Оборочником в окно сигаю, а квартальный разворачивается в противоположную сторону и выбегает в дверь. Не стал в окно прыгать! Гер-рой! Оно и правильно, можно ведь и на нож напороться, пусть уж сыскной агент в окно прыгает! А квартальный с дворником вокруг дома побежали. Потому от меня и отстали.

— Да не кипятись ты, Агафон Иванович, — примирительно сказал Гаевский. — В первый раз, что ли? Так было и будет: один полицейский прыгнет на нож не задумываясь, а другой не в жизнь такого не сделает. Люди-то различаются не только ростом, но ещё умом и темпераментом. Ну чего ты раздражаешься?

— Чует моё сердце, Владислав, теряем мы с этим Дмитрием Мелешевичем время. Не наш это клиент, попомни моё слово. Вроде всё на нём сходится: и мотив крепкий имеется, и alibi как такового у него нет, и вообще он — каналья, да только…

— Ну, договаривай!

— Да только он не из тех, кто двух женщин, в том числе свою мать, зарежет точно баранов. Не такая у него порода. Дворянин, белая кость, голубая кровь, шесть языков, лайковые перчатки! Лакея пощёчиной наградить — это да, это запросто, бить того, кто сдачи дать не может, он герой, а вот в горло ножиком — нет, кишка тонка. Своей полюбовнице он и шляпки заказывает, и в рестораны водит, а наш клиент своей любовнице морду бьёт, чуть что — сразу кулаком в сопатку. Нам нужен человек типа того Васьки-Оборочника, что в квартального табурет кинул. Наш клиент не из тех, кто долго думает в ответственные минуты; вон Васька увидел синий мундир на пороге — и послал табуретку промеж глаз! Нам сыч нужен, мужик с крутым норовом, а Мелешевич — так, тряпка. Попомни моё слово: мы с ним только время теряем!

6

Товарищ прокурора Александр Борисович Эггле поставил сыщикам задачу обязательно отыскать и опросить племянника погибшей Барклай, устроившего скандал в её квартире за месяц до гибели Александры Васильевны, доверительного управляющего Штромма, а также обязательно побывать на похоронах жертв двойного убийства. Впрочем, благодаря стечению обстоятельств неизвестного племянника не пришлось особо разыскивать — он сам явился на похороны тётушки, состоявшиеся во второй половине дня двадцать седьмого апреля.

Женщин хоронили почти одновременно на разных кладбищах: Мелешевич — на Смоленском православном, а Толпыгину — на Волковом. Это объяснялось тем, что первая была весьма богата, а вторая бедна. На Смоленском присутствовал Владислав Гаевский с нарядом полицейских в форме. Не церемонясь, он переписал всех, явившихся отдать последний поклон Александре Васильевне; задача его облегчилась тем, что во время обряда отпевания церковь Смоленской Божией матери закрыли для посторонних, поэтому все лица, представлявшие интерес для сыщика были вынуждены о себе заявить. Тут-то искомый племянник себя и назвал — им оказался некий Деревягин Фёдор Савельевич, по виду типичный студент в чёрном пальто, широких полотняных штанах, с копной всклокоченных нечёсанных волос. Впрочем, несмотря на высокий рост и диковатый вид, молодой человек показался Гаевскому вполне воспитанным и доброжелательным человеком.

Вообще, посещение похорон жертвы убийства традиционно признавалось весьма важным элементом сыскной работы. Хотя траурная церемония была чрезвычайно тягостная для всех её участников — и полицейских в том числе — она как правило давала обильную пищу для размышлений, поскольку сводила воедино людей весьма близких жертве преступления. Сыщик мог сразу увидеть и познакомиться с большим количеством лиц, представляющих для него интерес, а кроме того, понаблюдать за их взаимоотношениями. Кроме того, полицейская практика свидетельствовала, что весьма часто убийца приходил на похороны своей жертвы, либо являлся сразу после похорон. Это наблюдение особенно часто срабатывало в тех случаях, когда убийцу и жертву связывало знакомство, пусть даже и неблизкое.

Весьма тонким моментом было само погребение, поскольку убийца мог присоединиться к процессии уже после выноса гроба из храма. Гаевский самым внимательным образом осматривал посторонних людей, сновавших по кладбищу, пытаясь определить, не проявит ли кто-либо из них интерес к похоронам Александры Васильевны. Но ничего подозрительного он не заметил. Полицейские в форме, соответствующим образом проинструктированные Владиславом, двигались справа и слева от процессии на всём пути её движения от церкви к могиле, но и они не сообщили о попытках посторонних лиц пристроиться к вытянувшейся колонне.

Пожалуй, кульминационным моментом всей траурной церемонии явилось прощание с убитой. Гаевский наблюдал эту сцену не отрывая глаз. Практически у всех европейских народов — от англосаксов до вотяков — в той или иной степени сохранялись предания о разного рода мистических знаках, посредством которых жертва может указать на убийцу в момент прощания. Считалось, например, что у преступника в момент прикосновения к трупу убитого им человека открывается носовое кровотечение. В средневековой юридической практике многих стран Европы даже было такое понятие, как «представление подозреваемого трупу» и результаты такого «представления» принимались судами как достоверные улики. Гаевский не верил в такого рода предания, почитая их мрачными мифами; весь его опыт свидетельствовал о том, что труп никак не может «указать» на убийцу. Однако силу суеверий не следовало преуменьшать: убийца вполне мог знать о подобных народных преданиях и данное обстоятельство, безусловно, могло усилить его вполне объяснимый трепет. Поэтому в момент прощания он мог себя как-то выдать: упасть, скажем, в обморок, либо вообще отказаться подойди к гробу.

Однако ничего такого не случилось. Все присутствовавшие вели себя подобающим образом, и похороны Александры Васильевны Мелешевич прошли безо всяких эксцессов.

На некотором удалении от могилы была оставлена до вечера пара полицейских, которой было вменено в обязанность наблюдать за захоронением издалека. Стражи порядка должны были установить личность любого лица, которое проявит интерес к могиле Мелешевич, например, задержится перед нею или положит цветы. Но шестое чувство почему-то подсказывало Гаевскому бесполезность этой затеи. По большому счёту ничто не мешало убийце явиться на могилу своей жертвы в любой другой день.

В воротах Смоленского кладбища Владислав остановил племянника убитой для разговора.

— Меня зовут Владислав Гаевский, — представился сыщик. — Я агент Сыскной полиции. Знаете, зачем вы нам понадобились?

— Н-нет, — в замешательстве ответил Федор. — Даже не догадываюсь.

— Расскажите мне, пожалуйста, когда и при каких обстоятельствах вы виделись с Александрой Васильевной Мелешевич в последний раз, — попросил Гаевский.

— Она всегда просила называть себя Барклай. Страшно не любила фамилию Мелешевич, — задумчиво пробормотал Деревягин, словно не расслышавший обращённый к нему вопрос. — А виделся я с нею… н-ну… с месяц назад.

— Это всё, что вы можете сказать в ответ на мой вопрос?

Племянник молчал, и Гаевский, выдержав паузу, продолжил:

— Ну, хорошо, давайте я вам помогу. У вас с нею вышла ссора.

— А кто вам рассказал? — напрягся Фёдор.

— Неважно, кто рассказал. Важно как вы это расскажете.

Сыщик увидел, как лоб студента внезапно вспотел, и на верхней губе, там, где только-только начали пробиваться усы, появились крошечные бисеринки пота. «Кажется, в самую точку попал,» — подумал Гаевский.

— Ну, ссора — это слишком громко сказано. Я просто высказал ей накипевшее…

— Продолжайте, молодой человек, не делайте таких пауз. Они ничуть не придают вашей речи убедительности. Просто рассказывайте как было! — требовательно заявил сыскной агент.

— Видите ли, Александра Васильевна не сдержала данного слова, поступила просто подло и даже вероломно. И всё это привело к трагической гибели одного человека.

— Этим человеком была ваша матушка?

— Да, — Федор опустил глаза, руки его задрожали и он сунул их в карманы пальто.

— Федор Савельевич, расскажите всё по порядку, а то говорите какими-то обрывками.

— Ну, если по порядку… Видите ли, моя матушка была младшим ребенком в семье. Кроме своих пятерых детей её родители воспитывали ещё приёмную дочь — осиротевшую племянницу, ею-то и была Александра Васильевна. В семье был культ Николаши, как раз этого моего дядюшки, который сделался в дальнейшем великим географом. Но тогда он не был никаким великим, а был просто мальчика-шалопай. Знаете, я всегда удивлялся маминым рассказам: как это — родители больше всего любят именно то чадо, которое доставляет им больше всего хлопот! Спокойных и тихих детей как бы и не замечают, они растут сами по себе, без особенного родительского внимания. Отчего это так случается? В общем, в их семье всё так и было: Николаша куролесил, его исключили сначала из гимназии, потом он поступил в Университет, его и оттуда выперли, причём даже без права быть вольнослушателем.

— Надо же, я этого не знал, — Гаевский покачал головой. — Что же, он так плохо учился?

— Нет, просто в нём был какой-то дух противоречия, такая авантюрная жилка, что если происходили какие-либо студенческие волнения, он непременно в них участвовал, и непременно на первых ролях. Собственно, за это и поплатился. Так вот, после отчисления из университета Николай всеми правдами и неправдами вырвался из России — а разрешение на выезд он долго не мог получить как неблагонадёжный — и отправился за образованием в европейских университетах. Там мыкался по разным городам и слал матери, то есть моей бабушке, жалостливые письма — дескать, совсем денег нет, обнищал, хожу голодный. А здесь, надо сказать, тоже несладко было: отец — мой дедушка — умер, не выслужив пенсии, и бабушка Екатерина Семёновна осталась с детьми на руках. На что они жили — толком не знаю. А только знаю, что для Николаши деньги всегда находились. Остальным детям — что придётся, а Николаше к каждому празднику посылочка. Матушка моя была тогда девочкой, гимназисткой, так рассказывала мне, что в рваных чулках ходила, и одежду после братьев на неё перешивали. Вы можете себе представить, что это такое для девочки из потомственной дворянской семьи, с длинной родословной? Чтоб апельсин на Новый год, или пирожные там — это вообще неслыханно. Ну и, сами понимаете, подрастая, она всё отчётливее убеждалась в том, что жизни ей в этом доме не будет. Мамаша всё чаще говорила, что приданого нет, значит придется ей мамашину старость хранить и в девках век свой доживать. Хороша перспектива для молодой девушки, нечего сказать!

— Ну не может же быть, чтобы всё было так печально, — заметил Гаевский. — Всё-таки дворянские семьи обычно не от жалованья мужа живут.

— На самом деле у бабушки были средства — и ценные бумаги, и драгоценности фамильные, которые по женской линии в семье передавались — но бабушка не желала расставаться ни с тем, ни с другим. Кроме того, было именьице, но доходов от него почти не было, и я этому верю. В семье не было человека способного организовать работу в имении должным образом, а управляющий делать этого не хотел, потому как воровал. Как скупой рыцарь, бабушка тряслась над своими накоплениями. И кто, скажите мне по совести, кто упрекнёт мою матушку в том, что она при первой же возможности попыталась вырваться из этих предначертанных ей тисков? Когда ей было семнадцать лет, она встретила моего отца, они друг другу очень понравились. Это был вполне развитой человек, коммерческое училище закончил. Но бабушка как узнала, что он купеческого сословия, так даже не познакомившись с ним, запретила матушке и думать о нём — дескать, он тебе не пара. И благословения своего на свадьбу не дала.

Разговаривая, Гаевский и Деревягин двигались по Шестнадцатой линии вниз, в сторону Большой Невы.

— Ой, простите, вам в какую сторону? — спохватился Фёдор. — А то я в Академию двигаюсь, а вам, может, и не надо в сторону набережной Большой Невы?

Вопрос был по-детски наивен, и свидетельствовал о том, что молодой человек, похоже, не понимал, что его разговор с сыскным агентом имеет вовсе неслучайный характер. Поэтому направление их движения для продолжения разговора не имело ни малейшего значения.

— Набережную Большой Невы в прошлом году переименовали, — поправил своего собеседника Гаевский. — Теперь она именуется Николаевской. Мне надо поехать на Гороховую, так что нам по пути.

— Хорошо, — успокоенно кивнул Фёдор и безо всякий понуканий вернулся к прерванному рассказу. — Надобно было знать бабушку Екатерину Семёновну. Ей удобнее было оставить свою дочь в вечных девках, чем признаться знакомым, что дочь стала купчихой. Неприлично-с! Знаете, такое снобистское мышление… И когда матушка всё же решилась идти замуж, вышел колоссальный скандал. Более всех неистовствовала бабушка, дескать, ежели ослушаешься, то и не дщерь ты мне более. Её, кстати, поддержал дядя Иван, тот, что сейчас на флоте, вы его сегодня видели (Гаевский кивнул), и особенно Александра Васильевна… — рассказчик запнулся, — … покойная. Она вообще как лиса вокруг вороны с сыром увивалась возле бабушки, преданность изображала.

— Очень интересно. Что же было потом?

— Потом мой отец, купец, значит, увёз матушку в Рязань и они там обвенчались. Отец, между прочим, был хорошим человеком — неглупым, театр любил, журналы литературные из Москвы выписывал. Это только наш драматург Островский купцов русских скупыми тугодумами изображает, а на самом деле, я полагаю — уж извините, коли вам не понравится! — Россия на купцах стоит и купечеством богатеет. Созидательное начало в государственных масштабах именно в купечестве персонифицируется, уж простите, если слова мои вам не по нраву пришлись.

— Ничего, нормальные слова, — пожал плечами Гаевский. — Никакой крамолы я в них не вижу.

— Два года назад отец неудачно вложил деньги и потерял почти всё. Глупо вышло, ну да что ж теперь-то, после драки… Э-эх, ужасно он переживал случившееся и вскоре умер. Матушка так и говорила: «Не вынес огорчения». Она попыталась тогда восстановить отношения с семьей — думала, за давностью лет забылись обиды. Написала бабушке письмо с покаянием, как положено. И бабушка вроде бы на встречу согласилась, но… Когда матушка приехала в Петербург, вместо бабушки встретила Александру Васильевну. Оказалось, что бабушку предусмотрительно отправили на дачу к семье дяди Ивана — «погостить». И Александра Васильевна окатила матушку таким холодом, что стало понятно — обиды не забыты, и её, «купчиху с купчатами» видеть здесь не желают. Так и не состоялось это примирение. А год назад у матушки открылась чахотка. Врачи в один голос сказали — надо везти в Италию, на солнышко. А где взять денег? Хочешь не хочешь, а всё равно пришлось идти на поклон к «любящим» родственникам. Теперь уж пошёл я как старший в семье. К этому времени бабушка умерла, дядя Иван Николаевич был в морском походе, дядя Николай Николаевич, прославивший фамилию на весь мир путешественник, только что вернулся из Сингапура. Он сам был тяжело болен, уже не вставал с постели. Честно говоря, я просто не решился обращаться к нему, он ведь никогда вообще не имел денег. Ещё два брата матушки жили вне Петербурга: Сергей Николаевич в Москве, но у него самого большая семья — шестеро девочек! — до помощи ли тут, Лев Николаевич — за границей. Кто остаётся? Только Александра Васильевна. Матушка говорила, что она, по совести, не должна была бы отказать — ведь помимо того, что достаток имела более чем приличный, ещё и все семейные драгоценности после бабушки получила, хотя родной кровной дочкой была именно моя матушка, а Александра Васильевна — племянница усыновленная. В общем, в начале осени я отправился к ней и добился встречи. Рассказал все как есть, думал, что поступит по совести… Да только совести — то у нее и не оказалось.

— Что, не помогла?

— Хуже. Если бы сразу просто сказала, что, дескать, денег не дам, я бы стал в другие двери стучаться.

— Куда например?

— Сам не знаю… По знакомым стал бы искать, к ректору бы обратился, у нас несостоятельным, но талантливым помогают, а я талантливым считаюсь… Что-то бы предпринял. А она — нет, прямо не отказала, сказала, что понимает всю затруднительность нашего положения и найдёт способ помочь. Ну, мы и стали ждать. Кончилась осень, наступила зима, матушке становилось всё хуже. Доктора правильно сказали, что нельзя её было в зиму в Петербурге оставлять… Эх, да что теперь-то сожалеть, — голос Фёдора задрожал и предательские слезы блеснули под опущенными ресницами. — Я ещё ходил к Александре Васильевне два раза и оба раза встречал мягкое сочувствие, обещание помочь; совала пятерку мне в кулак «на фрукты» — и всё, гуляй, Вася. Всё какие-то важные причины находились, что вот сейчас, дескать, помочь не могу, а через месяцок — другой что-то там решится и уж тогда… Лицемерная гадина!

— Ну, ясно, — кивнул Гаевский. — Расскажите, как прошел у вас день двадцать четвёртого апреля.

— Тут и думать особенно нечего, — сразу же отозвался Фёдор Деревягин. — Также как, скажем, двадцать третье или двадцать пятое апреля: с утра лекции — по анатомии и истории искусств, а потом, с часа пополудни до шести вечера — мастерская. В мастерской у нас вёл ваяние профессор Легенгольд.

— А поточнее расскажите в котором часу вы пришли на лекции, что делали до того? Только ничего не фантазируйте, мы ваши слова обязательно будем проверять. — предупредил Гаевский.

Фёдор весь как-то подобрался, уяснил, наконец, для чего вёлся весь этот разговор и заговорил чётко, максимально собранно:

— Встал в половину восьмого утра. Собрался в Академию, позавтракал, стакан молоко с белой булкой и чаю. Без пяти минут восемь с приятелем, Анатолием Твеличем, с которым вместе стоим на квартире, вышли на лекции.

— А где живёте?

— В Коломне, у Поцелуева моста. Старый дом Синицына, знаете? Холодный, зато окна большие, нам нравится.

— Ходите пешком?

— Разумеется, пешком. Если спокойным шагом, то как раз к началу лекций, к половине девятого успеваем. Пришли. До полудня две лекции, четыре академических часа с перерывами.

— А кто может подтвердить ваши слова? — тут же задал уточняющий Гаевский.

— Да кто угодно: прислуга в доме, Палашка, мы с Анатолием кипяток у неё брали, чтоб чай попить перед выходом. Потом, сам же Анатолий Твелич, потому как мы с ним весь день, почитай, вместе были. Ну, и многие сокурсники: Фарятьев Михаил, Кремницкий Петр, Шапиро Михаил. Они меня на лекциях и в зале ваяния весь остаток дня наблюдали. Опять же журнал, журнал посещаемости лекций ведётся, вы можете по нему справиться. Прямо сейчас можете пойти вместе со мною в Академию и всё сразу проверить. Легче лёгкого!

Гаевский записывал названные Деревягиным фамили в блокнот, а молодой человек убеждённо добавил:

— Я не убивал Александру Васильевну, тут совесть моя чиста, а душа спокойна. Ищите убийцу в другом месте.

Утром двадцать восьмого апреля 1888 года действительный тайный советник Путилин пребывал на удивление в хорошем расположении духа. С вечера он выпил несколько капель настойки опийного мака и мучившие его уже несколько дней боли в суставах ушли; Иван Дмитриевич прекрасно выспался и был полон энергии, совсем как в дни своей полицейской молодости.

— А-а, пропащие души! — встретил Иванова и Гаевского Начальник Сыскной полиции. — Заходите, садитесь к столу.

В кабинете Путилина воздух был напоен светом весеннего солнца и, возможно, ещё и поэтому сам Иван Дмитриевич выглядел заметно повеселевшим.

— Вы же, Иван Дмитриевич, сами разрешили не являться на утренние доклады. — поспешил объяснить своё утреннее отсутствие Гаевский. — Вот мы и воспользовались вашим любезным разрешением.

— Расскажите старику, чем вас порадовал Эггле, — сказал Путилин. — Он мне телефонировал и упомянул, кстати, что вы у него были.

— Товарищ прокурора сообщил, что по мнению патологоанатомов Толпыгина и Барклай зарезаны одним ножом, — начал рассказывать Иванов. — Первая получила три удара, все пришлись в шею, вторая два: в грудь и шею. Кроме того, руки Толпыгиной имели множественные порезы, появление которых обусловлено попытками погибшей ухватиться за нож во время борьбы с нападавшим. Из того, что в преступлении использован один нож, господин Эггле делает вывод, что нападавший действовал в одиночку.

— Пожалуй, скоропалительный вывод, — прокомментировал Путилин. — В одиночку ковёр с трупом тащить в чулан неудобно. Ну-ну, не буду перебивать, продолжайте.

— Кроме того, следствие в лице товарища прокурора клонится к тому, что убийца ставил своей целью обнаружение тайников в мебели, и поэтому его не интересовали те ценности, что лежали на виду. Именно этим, по мнению Эггле, и объясняется тот факт, что из квартиры Барклай фактически ничего не пропало.

— Логично, — кивнул Путилин. — Вполне возможно, что именно для того, чтобы спокойно покопаться в пустой квартире, убийца сделал попытку вернуться на место преступления ночью, да наш замок его остановил.

— Эггле вознамерился было отыскать мастера, изготовившего для погибшей Барклай мебель с тайниками, но мы его отговорили от этого, — вмешался Гаевский. — Доказали, что установление мебельного мастера на данном этапе ничего следствию не даст. Убийца не знал, где именно находятся тайники, а сие означает, что сведения о них разгласил отнюдь не изготовитель мебели.

— Согласен, — вторично кивнул начальник Сыскной полиции. — Изготовитель мебели — пока не самое интересное направление розысков. Гораздо интереснее для нас разобраться с тем, как в руки убийцы попали ключи от квартиры погибшей.

— Извините, Иван Дмитриевич, но в этом я вообще никакой загадки не вижу, — заметил Агафон Иванов. — Убийца, хорошо знакомый обеим жертвам спокойно звонит в дверь — заметьте, без ключей! — и ему открывают. Он тянет время, дожидается ухода Толпыгиной, потом убивает Барклай. Спокойно, без суеты прячет её тело, на место залитого кровью ковра кладёт другой, взятый из чулана. Возвращается Толпыгина; она не видит и не слышит хозяйку, но сие её не настораживает, поскольку следов крови из прихожей не видно. Их вообще не видно. Толпыгина снимает верхнюю одежду, ничего не подозревая, уходит из прихожей и тем самым лишается путей отхода. Убийца убивает её, но тело спрятать не успевает — в дверь звонит Волков. Убийца выжидает, прислушиваясь. Он слышит, что Волков разговаривает с дворником, оставляет тому записку для вручения Барклай, затем уходит. Убийца понимает, что к квартире уже привлечено внимание, поэтому лучше пока её покинуть. Он бросает нож на месте преступления, дабы не выдать себя с потрохами в случае неожиданного задержания, забирает один из комплектов ключей, висевших на кухне и выходит через парадную дверь. Он вынужденно оставил за собою дверь открытой, поскольку услышал, как в дворницкой копается дворник Филимон, занявшийся мелкой починкой. В такой ситуации убийца почёл за благо не греметь дверным замком. Он тихонько притворил входную дверь и пошёл вон. Таким образом, он явился в квартиру Барклай без ключей, а ушёл с ключами, которыми и воспользовался ночью при попытке войти через дверь чёрного хода. Да только там уже висел наш замок. А наших «прихваток» он не знал и к появлению замка оказался не готов, потому в квартиру попасть не смог.

В кабинете повисла тишина. Путилин некоторое время обдумывал слова подчинённого, потом хитро посмотрел на него.

— Что ж, Агафон Порфирьевич, дело сказал. Верю каждому слову. Если всё так и было — а звучат твои слова правдоподобно — то ключи действительно никуда нас не поведут. Ладно, ключи пока отложим, не думаем о них, — резюмировал Путилин. — А что с сыном погибшей Александры Васильевны Мелешевич?

Гаевский обстоятельно изложил всю собранную о Дмитрии Мелешевиче информацию.

— В принципе, он остаётся под подозрением. — подвёл итог сказанному Владислав. — Теоретически он вполне мог совершить двойное убийство. Но по нашему с Агафоном мнению уж больно он рафинирован, Иван Дмитриевич, уж больно жидковат для такого преступления.

— Э-э, добры молодцы, не скажите. — Путилин забарабанил пальцами по столу. — Не надо делать из дворянских детишек тряпичных кукол. Дело Карла Ландсберга забыли?

Начальник Сыскной полиции упомянул скандальное убийство в мае 1879 года двух человек в помещении ссудной кассы в Санкт-Петербурге, совершённое прапорщиком гвардейской артиллерии Карлом Ландсбергом. Тогда от руки блестящего молодого человека погибли владелец кассы и прислуживавшая там женщина. Нападавший с таким остервенением колол и рубил артиллерийским тесаком с 40-сантиметровым лезвием тела своих жертв, что в запальчивости рассёк собственную руку. Саморанение оказалось столь серьёзным, что покинув место преступления, Ландсберг был вынужден обратиться за медицинской помощью в ближайшую аптеку; там его запомнили и это, в конечном итоге, предопределило его последующее разоблачение. Особую скандальность данному делу придало то обстоятельство, что Карл Ландсберг был героем только что окончившейся Балканской войны. За личную храбрость, неоднократно проявленную им за четыре месяца непрерывных боёв с турками, он получил из рук Государя Императора два ордена. Потомственный дворянин, боевой гвардейский офицер, чья репутация считалась безупречной, был принят в лучших домах столицы и готовился к свадьбе. Собственно, именно угроза предъявления ростовщиком накануне свадьбы векселей Ландсберга на общую сумму пять тысяч рублей, толкнула последнего на убийство.

— Ландсберг всё-таки был боевым офицером, воевал, видел кровь. — заметил Агафон Иванов. — Здесь другое… Дмитрий Мелешевич не таков.

— Ты не можешь знать, каков он, — возразил Путилин. — Пока его alibi не доказано с абсолютной надёжностью, он должен рассматриваться как возможный убийца. Что там у нас с племянником, ругавшимся с убитой Александрой Васильевной? С ним кто-то работал?

— Я поработал, — Гаевский откашлялся. — Племянник много чего интересного сообщил, полагаю, вам следует знать.

Владислав обстоятельно повторил рассказ Деревягина и, коснувшись вопроса об alibi племянника погибшей, заявил:

— С абсолютной надёжностью считаю Фёдора Деревягина непричастным к убийству тётушки и её горничной. Неприсутствие подозреваемого на месте преступления подтверждено в личной беседе его сокурсниками, а также записями в журнале посещения занятий в Академии художеств и заявлением преподавателя, проводившем занятия двадцать четвёртого апреля.

— Как ведётся журнал учёта посещений? — полюбопытствовал Путилин. — Его записи могут быть фальсифицированы?

— Сфальсифицировать можно всё что угодно, даже Императорский указ или ассигнационный билет, — ответил Гаевский. — Но в данном случае, я уверен, что никакого покрывательства Деревягина нет и в помине. Деревягину, чтобы искусственно создать себе alibi, пришлось бы взять в сообщники всю учебную группу, а вы понимаете, что это равносильно саморазоблачению.

— Ладно, давайте «отложим» племянника в сторону, — согласился Путилин. — Что там с биржевым маклером? Он, кстати, был на похоронах Барклай?

— Нет-с, не был. И мы с ним пока не познакомились, — сказал Гаевский.

— Не тяните, уже четвёртые сутки пошли. Прямо сегодня навестите! — распорядился начальник Сыскной полиции. — Как прошли похороны? Что-то обратило на себя внимание?

Иванов и Гаевский ответили по очереди. Их сообщения оказались практически идентичны: никаких эксцессов, представляющих интерес с точки зрения установления личности убийцы, во время похорон Мелешевич и Толпыгиной зафиксировано не было.

— Вот что, господа агенты, я могу вам сказать, — выслушав подчинённых, подвёл итог Путилин, — в преступной среде Петербурга, насколько я могу судить из заслуживающих доверия источников, ничего о событиях в квартире Александры Васильевны Мелешевич не знают. Данное обстоятельство укрепляет мою уверенность в том, что убийство было совершено не профессиональным грабителем, а дилетантом. Или человеком, так скажем, без налаженных связей с преступной средой города. Насколько я понимаю, этой же точки зрения придерживается и господин Эггле. До сих пор мы не знаем, пропало ли что-либо из квартиры Мелешевич, и если пропало, то что именно. Это ограничивает наши возможности по розыску, ведь вне пределов нашего внимания остаются скупщики краденого, а вы сами знаете, как может помочь расследованию вещь, взятая убийцей на месте преступления. В своих розысках мы продолжаем пока исходить из того, что преступник — это человек из достаточно близкого окружения Александры Васильевны Мелешевич, поэтому необходимо методично проверить это окружение. Если совсем ничего не найдём, то начнём думать в какую сторону повернуть розыск, но пока продолжаем методично «чесать» родню и знакомых. Сынка погибшей пока оставим под подозрением, но трогать его более не будем, пусть думает, что к нему вопросов у нас нет. Давайте, возьмитесь как следует за биржевого торговца!

Роскошное здание Фондовой Биржи с великолепными дорическими колоннами располагалось в одном из самых живописных мест столицы. Фронтон его выходил на стрелку Васильевского острова, рассекавшую Неву на два широких рукава — Большую Неву и Малую. Встав подле биржевой колоннады, можно было сполна насладиться прекрасным видом на шпиль Петропавловской крепости, что так ослепительно сиял в голубом, чистом весеннем небе, Зимний дворец и захватывающую дух перспективу широкой речной глади.

Иванов и Гаевский ориентировались в здании Биржи достаточно хорошо, если не сказать отлично. По служебным делам каждому из них уже не раз доводилось бывать в этом весьма своеобразном месте. Трудно было найти в столице Российской Империи заведение более капиталистическое по своему духу, обстановка и сам дух которого в точности повторяли передовые английские и немецкие образцы. Торги на столичной бирже традиционно велись по двум большим секциям: фондам (или ценным бумагам) и товарам. Торговцы, действовавшие на собственные деньги, назывались дилерами, те же, кто оперировал деньгами чужими деньгами по доверенности, брокерами. Попечительский Совет биржи, состоявший из крупнейших и наиболее авторитетных столичных купцов и фабрикантов, практически ежегодно разрабатывал правила допуска к торгам тех и других. Высокая стоимость допуска отсекала от биржевого рынка разного рода мелких коммерсантов, предоставляя возможность крупным игрокам делать игру в спокойной обстановке. Крупнейшие отечественные и иностранные банки держали на бирже своих дилеров, которые, выполняя поручения клиентов банка, одновременно выступали и в роли брокеров. Хотя по объёму торгов крупнейшая российская биржа заметно уступала лондонской и берлинской — флагманам мирового фондового рынка того времени — всё же в её котировальном листе значились акции и облигации более четырёхсот российских эмитентов, из которых примерно две трети торговались более или менее активно.

На розыски Аркадия Венедиктовича Штромма у сыскных агентов ушло менее десяти минут. Как им сообщили в приёмной главноуправляющего, Штромм является аккредитованным представителем немецкого банкирского дома «Рейнхарт» и работает на бирже же четвёртый год. Рабочее место Аркадия Венедиктовича представляло собой стеклянную выгородку в просторной зале, где за обычными канцелярскими столами работали трое молодых людей, облачённых в одинакового кроя чёрные сюртуки с шёлковыми галстуками.

— Простите, господа, где мы можем найти Штромма? — спросил Гаевский, когда сыщики вошли в стеклянную загородку.

— Штромм — это я, — заявил один из обладателей чёрного сюртука и галстука, имевший весьма примечательную наружность: светлые, слегка вьющиеся волосы, яркие карие глаза и чистая, свежая, румяная кожа лица делали его похожим на театрального артиста, привлекаемого обычно на роль героя-любовника. Одет молодой человек был с большим вкусом и изяществом: помимо безукоризненного сюртука обращали на себя внимание его золотые запонки с камеями и подобранная в тон галстучная булавка с каким-то полудрагоценным камнем. Выглядел Штромм в высшей степени солидно, под стать одежде был и одеколон, и остроносые лаковые туфли, выглядывавшие из-под стола. Несколько странно было встретить такого импозантного красавца среди пыльных фолиантов, конторских книг и бухгалтерских таблиц — словом, среди всего того вороха скучных бумаг, что согласно представлениям того времени должны были претить всякому мужчине благородного сословия.

— Мы агенты Сыскной полиции, — представился Гаевский. — Агафон Иванов и Владислав Гаевский. Где бы мы могли спокойно поговорить?

— Сейчас заканчивается утренняя сессия, буквально через десять минут. Пока же у нас самая горячая пора, половина всех сделок проходит в последние десять минут торгов. Соблаговолите подождать чуть-чуть и потом я буду в полном вашем распоряжении. — торопливо проговорил Штромм, быстро оглядев визитёров. — Пожалуйста, не стойте, сядьте на стулья, мне из-за вас не видно таблицы котировок.

Оказалось, что стены загородки, в которой сидел Штромм, вовсе неслучайно были сделаны стеклянными. Через них был прекрасно виден торговый зал с огромными чёрными досками, испещрёнными записями мелом, которые сообщали о выставленных на торги лотах и величине котировок. Два служителя в ливреях ходили с мелками и тряпками вдоль досок и вносили изменения, согласно распоряжениям, отдаваемым третьим служащим, принимавшим листочки с заявками, которые подавались клерками из зала.

Сыщики присели на стулья и не без любопытства принялись наблюдать за технологией торгов. Штромм, отслеживая изменения котировок на досках, на небольших листках с банковской печатью писал распоряжения, с которыми один из молодых людей, выполнявший роль своеобразного курьера, стремглав бежал в торговый зал и подавал распорядителю торгов. Если его никто не опережал и сделка успешно проходила, Штромм уже на большом листе со всеми банковскими реквизитами записывал параметры совершённой операции, а именно — количество купленных бумаг, их стоимость, время совершения сделки, код поручителя — и отдавал документ другому молодому человеку, который выполнял функции секретаря, т. е. заверял его своей печатью, присваивал номер и вносил в реестр сделок. Контора работала подобно хорошо отлаженному часовому механизму, клерки трудились в почти полной тишине, понимая друг друга без слов. Лишь иногда Штромм, отдавая карточку-распоряжение, давал курьеру краткие пояснения: «Брянские рельсы лот в четыреста тридцать акций берём… Котировку лота в тысячу акций Франко-Русского завода поднимаем на десять копеек…».

В торговом зале, хорошо видимом из брокерской конторы, царило сосредоточенное оживление. Почти в полном молчании солидного вида мужчины подходили к распорядителю с листками-заявками, отдавали их и отходили в сторону, уступая место другим. Некоторые переговаривались, но на ходу, почти не задерживаясь. Люди выглядели солидно; каждый знал своё дело и не мешал другому.

За последние десять минут торгов Штромм провёл не меньше дюжины сделок, добросовестно трудясь, не разгибая спины над столом. Когда в торговом зале ударил гонг, чей звук оказался похож на звон корабельной рынды, Аркадий Венедиктович распрямил спину и удовлетворённо пробормотал:

— Что ж, очень даже ладненько поработали!

Он вышел из-за стола и, жестом указав сыщикам на выход, проговорил:

— Можем поговорить в нашем буфете.

— Давайте лучше пройдём на улицу. — предложил Гаевский. — Погода чудная, весна, солнце припекает, что может быть лучше?

Троица двинулась через торговый зал на выход, но уже в самых дверях какой-то представительный мужчина задержал Штромма:

— Аркаша, «Пароход» откатился на полтора процента за утреннюю сессию, я же просил меня поддержать!

А Штромм с неожиданным раздражением выдернул рукав и огрызнулся:

— Я же сказал тебе, что у меня на «Пароход» все заявки конкурентные, а из своих денег я его поддерживать не стану!

Гаевский и Иванов не без удивления переглянулись: темперамент брокера в этой мимолётной вспышке раздражения проявился неожиданно ярко.

Сыщики в сопровождении Штромма вышли к колоннаде биржи. Подставив припекающему весеннему солнцу спины, все трое оборотились лицом к петроградской стороне, хорошо видимой в этот час.

— Аркадий Венедиктович, а что такое «конкурентная заявка»? — полюбопытствовал Агафон Иванов.

— Поручение на покупку или продажу ценных бумаг с ценой, оговоренной поручителем заранее, — ответил Штромм, не задумываясь. — Если цена в поручении не оговорена, то такая заявка именуется «неконкурентной». А что, господа полицейские, хотите поучаствовать в биржевых торгах?

— А какая минимальная сумма для этого потребна? — в свою очередь поинтересовался Гаевский.

— Ну-у… для вас от двадцати тысяч…

— Рублей? — уточнил Иванов.

— Разумеется, рублей, а не грецких орехов.

— Стало быть, у Александры Васильевны Мелешевич — или Барклай, как она себя называла — были двадцать тысяч рублей свободных денег?

Штромм помрачнел, поджал губы, но очень вежливо ответил:

— У Александры Васильевны было куда более двадцати тысяч рублей…

— Вы её консультировали… — продолжил Гаевский.

— Да, я действительно консультировал Александру Васильевну, — проговорил медленно и как бы нехотя Штромм.

— … осуществляли сделки по её поручениям…

— Да, был её брокером.

— …и были в курсе её финансовых дел, — закончил свою мысль Гаевский.

— В известной мере, — согласился Штромм.

— Тогда вы должны знать, держала ли Александра Васильевна в своей квартире крупные суммы денег и ценных бумаг на предъявителя.

Штромм молчал, явно не имея намерения давать быстрый ответ. Сыщики буравили его взглядами с обоих сторон, а брокер, словно не замечая этого, смотрел куда-то вдаль, в крыши домов Петроградской стороны. «Что-то уж больно долго он соображает,» — с неожиданно возникшей острой подозрительностью подумал Иванов. Агафон не смог бы толком объяснить, откуда взялось вдруг это необъяснимое недоверие, но оно в эту минуту тревожно зацарапало ему душу. Наверное, это было сугубо интуитивное восприятие молчания Штромма, иррациональное, внерассудочное, но Агафон был склонен всегда верить душе более чем разуму.

— Что, очень трудный вопрос? — осведомился Иванов.

— Я просто вспоминаю, что мне говорила по этому поводу Александра Васильевна. Да, она держала дома и ценные бумаги бумаги на предъявителя, и наличные деньги. Её интересовал не столько доход, сколько сохранение капитала. В этом отношении облигации наших крупнейших банков предпочтительнее акций. Я точно знаю, что у неё должны были быть банковские облигации. Я настоятельно советовал ей облигаций на предъявителя перевести в именные, то есть с указанием фамилии владельца, поскольку так их безопаснее хранить. Но не у всех банков есть именные облигации. И потом, таковые облигации имеют меньшую доходность, так как менее ликвидны. Так что подобная конвертация требовала от владельца и затрат времени и определённых финансовых потерь, хотя и незначительных. Александра Васильевна сказала, что подумает над моими словами.

— Извините, господин Штромм, из ваших слов я так и не понял каковые суммы госпожа Барклай держала в своём доме. — заметил Гаевский.

— В точности я и сам не знаю. С её слов я могу предположить, что облигаций «Петербургского международного банка» у неё было, эдак, тысяч на девять рублей серебром, а «Учётно-ссудного банка» тысяч на пятнадцать серебром. Наверное, было что-то ещё. В любом случае сумма высоколиквидных ценных бумаг и наличных денег превышала двадцать пять — тридцать тысяч рублей. И полагаю, превышала намного.

— А расскажите нам, Аркадий Венедиктович, что Вы делали утром двадцать четвёртого апреля? — внушительно спросил Иванов.

— До какого часу?

— Скажем, до полудня.

— Меня не было в городе. Я возвращался из Ревеля на пароходе, прибыл в столицу в одиннадцать часов утра. Сразу же поехал на биржу и принял участие в торгах на послеобеденной сессии.

— Можете сообщить нам название парохода?

— «Александр Второй» — лучший корабль «Рижской пароходной компании». Номер каюты точно не скажу, но это был первый класс, с выходом на прогулочную палубу. Мою фамилию вы найдёте в росписи пассажиров.

— Благодарим вас за любезность, Аркадий Венедиктович. — Гаевский кивнул, записывая сообщённые Штроммом сведения в блокнотик.

— Ваше любопытство продиктовано событиями в доме Барклай? — уточнил брокер.

— Именно.

— Я невиновен.

— Разумеется. Было бы очень странно, если бы вы сейчас признались в убийстве. — пробормотал Иванов.

— Что Вы хотите этим сказать? — Штромм с негодованием уставился на сыщика.

— Решительно ничего. Если бы Вы знали, сколько раз нам приходилось слышать от самых закоренелых негодяев слова об их полной невиновности, вы бы поостереглись произносить то, что сейчас сказали.

— Я сказал всего лишь, что невиновен. Почему я должен этого не говорить, ежели это на самом деле так?!

— Для людей нашей профессии эта фраза пустой звук. Кстати, где вы живёте? — Иванов, задавая этот вопрос слукавил: в действительности место проживания Штромма было известно сыщикам из справки адресного стола. Но Агафон специально спросил брокера о месте его жительства дабы подразнить его, заставить немного понервничать. Штромм, однако, никакого беспокойства не выказал и просто ответил:

— На Офицерской улице в доме госпожи Самохиной.

— А откуда вы узнали о смерти Александры Васильевны? — продолжал спрашивать Иванов.

— Прочитал некролог. Насколько я понимаю, её убийство тайны не составляло.

— Ну да, разумеется. — вмешался Гаевский. — А почему не явились на похороны?

— Это не моя обязанность. У меня обслуживаются десятки клиентов. При всём моём внимании к их персонам, я не могу посещать их дни рождения, крестины, годовщины свадеб и похороны. Как ни странно, я вынужден зарабатывать для них деньги, чем и занимаюсь с десяти утра до шести пополудни. Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство? Признаюсь, я ещё хотел бы успеть отобедать… — в интонации Штромма явственно прозвучали нотки раздражения.

— Да, разумеется. Всего наилучшего… — сыщики синхронно кивнули на прощание и двинулись по ступеням вниз, в сторону стрелки Васильевского острова.

Штромм же, развернувшись, отправился внутрь здания, очевидно, в биржевой буфет.

— По-моему, Владислав, он тебя здорово отбрил, — не без сарказма заметил Иванов.

— Да уж, — ухмыльнулся Гаевский. — «Это не моя обязанность!» Каков фрукт! Отменное самообладание, на всё готов ответ. Ни одной оговорки, ни одного лишнего слова!

— И шикарное alibi…

— Не то слово. Корабль в море, как и тюремная камера — наилучшие места для всякого, желающего иметь alibi. Прям как на заказ постарался.

— Ну-с, Владислав, с чего начнём: с порта или квартиры?

Сыскные агенты начали с Офицерской улицы. Дом госпожи Самохиной оказался трёхэтажным, в меру ухоженным; кованый узорчатый козырёк над парадным крыльцом и массивная дубовая дверь с латунной ручкой придавали ему вид неброской респектабельности. Арка, украшенная резным камнем, вела во внутренний двор, чисто выметенный и прекрасно ухоженный. До блеска намытые оконные стекла в бельэтаже свидетельствовали о внимании домоправителя к мелочам.

Пока сыщики в сопровождении урядника искали местного дворника, тот выскочил им навстречу из подъезда с большой маслёнкой в руках. Увидев полицейских, он встал навытяжку и стащил с головы картуз.

— Вот, Силантий, господа из сыскной полиции пожаловали. — представил сыщиков квартальный. — Дело до тебя имеют. Веди-ка, брат, в дворницкую.

Силантий с готовностью повёл незваных гостей во двор и через небольшую дверку впустил их в низкую, ушедшую в землю пристройку, которая оказалась занята одной-единственной комнатой со сводчатым потолком. В ней было парко от пыхтящих в углу двух ведёрных самоваров. На табурете у слепого оконца сидел мальчик и мастерил что-то из желудей и спичек. Увидев среди вошедших синий мундир полицейского, мальчонка моментально ретировался за печку, прихватив свои нехитрые игрушки, однако, дворник велел ему идти во двор.

Оставшись без лишних ушей, дворник представился:

— Силантий Глушкин, села Мотовилино Псковской губернии. Служу дворником у госпожи Самохиной уже пять лет. До этого был в солдатах. Шишнадцатый гренадерский в память Кегскольмского сражения полк.

— Скажи-ка, Силантий, а Штромм Аркадий Венедиктович давно ли в этом доме живет? — спросил без обиняков Иванов.

— Давненько. Я приступил к службе, а он уж здесь жил.

— Один живёт?

— Один. Но не всегда. Брат его родной наезжает временами.

— И каков он жилец? порядок соблюдает ли?

— Насчёт оплаты или чего такого — это я не знаю, это пусть Анна Марковна вам расскажет, я только знаю, что никогда ни скандалов каких, ни происшествий с ним не случалось. Порядочный господин. Впервые вот слышу, что полиция им интересуется. Вот только больно уж поздно возвращается иной раз. Да оно и понятно — дело молодое, холостое, так сказать.

— Так, интересно… Что ещё можешь о нём сказать? Что-нибудь подозрительное замечал? — продолжал расспрашивать Иванов.

— Не понимаю, господин сыскной агент, об чём это вы? — Силантий захлопал глазами.

— Может, кредиторы к нему приходили, его искали, а он от них прятался, может, в карты господин Штромм тайно играет, может в ломбард вещи носит, а может, женщина к нему приезжает секретно… — Иванов спокойно стал перебирать примеры подозрительного поведения.

— Кредиторы — к Штромму? Хм, нет… у него денег выше крыши. А вот в ломбард, да, вещи носит постоянно. Недавно, например, заложил часы старинные, золотые, с малиновым звоном и пару дорогих дуэльных пистолетов. Знаете, такие… в коробке плюшевой. И ещё на пистолетах чеканка такая… очень старинная и надпись не по-нашему.

— Молодец, Силантий, только откуда ты всё это знаешь?

— Моя невестка у того держателя ломбарда в поломойках служит. А недавно брат и она были у меня на именинах, она увидала Штромма через окошко и говорит, вот, значит, наш лучший клиент. Ну, и рассказала историю, как он с очередным закладом приходил.

— А где этот ломбард и кто держатель? Расскажи поподробне. — попросил Агафон.

— Да тут же, недалеко, сразу за Императорскам театром, на Никольской набережной, в доме Хвостова. Держатель — господин Махалин. А сноху мою зовут Прасковья Глушкина. Да не сумлевайтесь, она врать не станет. Обстоятельная баба, аккуратная…

Иванов покосился на Гаевского, торопливо записывавшего в свой блокнотик прозвучавшие фамилии.

— А скажи-ка, Силантий, был ли дома Штромм, скажем, двадцать третьего апреля? Наморщи ум.

— Нет, не было, — уверенно ответил дворник. — Он ещё двадцатого уехал на родину свою, в Эстляндскую губернию, стало быть.

— А приехал?

— Возвратился ввечеру двадцать четвёртого.

— Почему ты так уверен? — задал уточняющий вопрос Иванов. — А может, двадцать пятого?

— Никак нет, двадцать четвёртого. Я в тот день машинное масло покупал, чтоб петли, значит, смазывать. Хозяйка дала полтиник, я десять копеек зажал, потому день этот запомнил. Только вы ей не говорите.

— Молодец, Силантий, — похвалил Агафон. — Хозяйке лишнего не скажем, а тебе за хорошую память большое спасибо! А теперь веди-ка нас к хозяйке дома или к домоправителю… кто вас тут всем заведует?

— Сама же госпожа Самохина и заведует, — ответил квартальный. — Дом принадлежит ей, она в нём и живёт.

Анна Марковна Самохина оказалась дородной дамой с высокой причёской и черными усиками над верхней губой. Вдова коллежского асессора, прагматичная и очень деятельная по своей натуре, она после смерти мужа уволила управляющего, беззастенчиво запускавшего руку в её карман, и сама энергично впряглась в управление непростым домовладением. Эта «обязанность поневоле» со временем стала ее подлинной страстью. Женщина не только самостоятельно постигла все тонкости коммунального быта, связанные с текущей кровлей, засоряющимися дымоходами, регулярной помывкой окон, дворов и лестниц, но и провела на свои деньги центральный водопровод и канализацию, что было самым последним словом в городском хозяйстве того времени. Домовладелица доподлинно знала не только о занятиях своих квартирантов и их финансовом положении, но даже о том, какое белье — шелковое или батистовое — предпочитает бывшая прима Александринки мадам Филиппова из одиннадцатой квартиры и сколько платит полковник Маркелов из квартиры номер шесть на содержание своего внебрачного сына.

Анна Марковна неспешно выплыла навстречу полицейским и выслушала аккредитацию сыскных агентов, данную квартальным. Сообразив, что к ней явилась серьёзная полицейская власть «из ведомства Его Высокопревосходительства господина Путилина», она пригласила Гаевского и Иванова в просторную гостиную и распорядилась служанке «поднести коньяку». Через минуту коньяк был подан всем, в том числе и квартальному.

— Госпожа Самохина, мы интересуемся Вашим квартирантом Аркадием Венедиктовиченм Штроммом. Он ведь проживает в вашем и доме и даже арендует часть вашей квартиры? — перешёл к деловой части разговора Иванов.

— Да, это так. Но его нет сейчас дома, он на службе, он брокером банкирского дома при бирже служит.

— Мы это знаем. Но мы явились поговорить не с ним, а именно с Вами. Что вы можете сказать о нём?

— Аркадий Венедиктович действительно живёт в западном крыле моей квартиры уже восемь лет. Видите ли, в этой квартире я жила с мужем и детьми, но муж умер, дети выросли и зажили своими домами, а мне одной она слишком велика. Шесть комнат, ну куда мне столько? — взялась объяснять домовладелица. — Вот я и сдаю две смежные, они по правую руку от входной двери в передней. Но вы можете сказать что случилось? Аркадий Венедиктович — образцовый молодой человек. Он очень… умный… дельный… разумный… — дама явно подыскивала самые лестные эпитеты. — Сразу видно — такой человек далеко пойдёт, карьеру сделает. А как воспитан! Настоящий comme il faut. Вы же прекрасно видите, как мельчает ныне молодое поколение — ни одеться не умеют, ни обращения не понимают. Эти нынешние «интеллигенты», потомки «нигилистов» времён Чернышевского, это же ужас: неглаженые сюртуки, немытые волосы, перхоть, уж извините, по плечам сыпется! Аркадий Венедиктович в этом смысле безупречен. Всегда! Манеры самые изысканные, вкус, изящество во всём…

— Скажите, Анна Марковна, а на какие доходы существует Ваш квартиросъемщик? — Иванов нарочито задал вопрос, ответ на который прекрасно знал; ему было важно услышать, что скажет по этому поводу женщина, осведомлённая о делах Штромма намного лучше.

— Он торгует на бирже и весьма прилично зарабатывает. Кроме того, у него есть своего рода частная практика: с ним советуются в важных делах по бухгалтерским и вообще финансовым делам. Его доход вполне законен.

— А наследство? Может, капитал какой или имение родительское, или от других родственников что-то досталось?

— Насколько я знаю — нет. От наследства он и его брат отказались в пользу младшей сестры. Да там и было только, чтоб только отцовские долги раздать. Он из эстляндских немцев: порода древняя, но обедневшая ещё столетие назад.

— Скажите, Анна Марковна, а не было ли у него в последнее время финансовых затруднений? — продолжал настойчиво выспрашивать Иванов.

Хозяйка повременила с ответом. Глаза сделались настороженными, между бровей залегла глубокая вертикальная складка.

— Ну… не знаю… Можно ли считать финансовыми затруднениями то, что он задержал последнюю квартплату? И задержка была пустяковая — всего неделя. Ничего страшного. Зато третьего дня сполна рассчитался и даже за месяц вперёд внёс.

— Удивительно вы рассуждаете для домовладелицы, Анна Марковна, — хитро прищурившись, прокомментировал услышанное Гаевский, до того в разговор не вмешивавшийся. — Своевременное получение квартплаты — это главная забота домовладельца. А вы Штромму не только прощаете задержки, но даже его как бы оправдываете?

— Ну, во-первых, не «задержки», а задержку, единственную за последние три года, — внушительно возразила домовладелица. — А во-вторых, я Аркадию Венедиктовичу верю: коль он обещает, что рассчитается, то непременно, слышите, непременно сдержит слово! — в голосе Самохиной послышался вызов. — В конце концов могут же быть у человека причины личного свойства…

— Какие причины? — заинтересовался Иванов.

— Да очень просто. Дело молодое, горячее, кровь играет. Или вы не влюблялись никогда? — встречный вопрос прозвучал не без сарказма.

— Вы что же, намекаете на женщину?

— Да не намекаю, а прямо говорю, что Аркадий Венедиктович — человек большой душевной щедрости. Я, знаете ли, почитаю щедрость в мужчине одним из главнейших достоинств. Конечно, речь не идет о мотовстве… — принялась было рассуждать домовладелица, но Иванов, быстро переглянувшись с Гаевским, прервал её:

— И что же, Анна Марковна, много он тратит на женщин? Может, и долги делает?

— Послушайте, господин сыскной агент, не переиначивайте мои слова. Я не говорила, что он тратит» на женщин». Я уверена, что Аркадий Венедиктович не опускается до кафешантанных актрисок или белошвеек, как многие его сверстники. Нет, у него отменный вкус. А особенная женщина требует особенного подхода. Вот что я имела ввиду.

— Иначе говоря, у него есть дама сердца, которая требует больших расходов. Возможно, он даже её содержит. И кто же она, Вы случайно не знаете?

Анна Марковна поморщилась:

— О, господин полицейский, как приземлённо работает Ваша мысль. Ну, почему обязательно содержанка? Почему Вы не допускаете возвышенных отношений, не окрашенных меркантильными соображениями?

— Гм, но Вы же сами только что сказали, что Штромм — человек большой щедрости. А это значит подарки и всё такое…

— Подарки, но не содержание! Нет, я имела ввиду, что вряд ли она на содержании господина Штромма. Он тогда не ночевал бы дома каждую ночь, как Вы думаете? А подарки… Что ж, это знаки внимания и любви. И это вовсе не то же самое, что любовь за деньги.

— Так кто же эта дама?

Анна Марковна пожала плечами и загадочно посмотрела на полицейских:

— Уважающий себя мужчина не станет трепать имя возлюбленной. Так что я эту женщину не знаю и имени её не слышала. То, что она есть в его жизни, для меня очевидно — стоит понаблюдать, как он собирается по вечерам. Так готовятся только ко встрече с обожаемой женщиной. А недели две назад он спросил моего совета, что лучше подарить женщине на день ангела. Я уточнила, что за женщина, насколько это близкий человек. Он говорит — близкий друг, но не родственница. Тут уж мне всё стало понятно. Говорю, подарите крестик нательный, она его будет носить на груди, подальше от посторонних взглядов. Вижу, глаза у него загорелись — это как раз то, о чём ему мечталось. А на другой день показал мне крестик женский, золотой, на цепочке. Необыкновенной красоты, скажу я вам, с изумрудом и бриллиантами в оконечностях.

— И дорогой?

— Помилуй Бог, о цене подарков в приличных домах не расспрашивают, — поджав губы ответствовала Анна Марковна, — Но уж поверьте моему опыту — не дешёвый. Я в этих делах знаю толк.

— Анна Марковна, а как ваш жилец относится к картам? Не игрок ли? — снова подал голос Гаевский.

— Ой, да что Вы, — замахала она руками. — Ну, по маленькой — это ведь все играют, даже мы с ним иной раз вечером в вист перекинемся, но ведь это же баловство только.

— А по-крупному?

— Нет, он не азартен. Вот муж мой покойный, тот подвержен был, упокой Господь… Глаза горят, руки ходуном ходят, аж вспотеет весь, рубашку после игры хоть выжимай… А Аркадий Венедиктович — нет. Играет, а по глазам вижу — только чтоб мне доставить удовольствие, а самому и скучно даже. Вообще, он как-то сказал, что тот, кто играет на бирже, в казино никогда не пойдёт.

— А скажите, кредиторы его не осаждали? Может, Штромм делал долги?

— Кредиторы? Фу… какая гадость. Нет, господа, он этого никогда не допустил бы. Он очень умный и предусмотрительный человек.

— А вы не слышали о том, что он вещи в ломбард носил?

— Хм, слышала, конечно! Это его обычная практика. Многие его клиенты хотят играть, особенно когда «рынок растёт» и практически все акции выходят «в плюс», да только денег свободных не имеют. Они ссужаются деньгами у Штромма, оставляя в залог ценности. Аркадий в свою очередь под их залог берёт большие суммы у знакомых ростовщиков. Понятно, что большой заем он получает на более льготных условиях. Опять же, знает у кого брать, а у кого никогда.

— То есть, ценные вещи потом к нему возвращаются?

— Конечно. Биржевой ажиотаж проходит, люди выходят из акций, из полученной прибыли расплачиваются с Аркадием и получают ценные вещи назад. Всё это прекрасно отработано и сбоев не даёт, — заверила домовладелица.

Иванов с Гаевским переглянулись и последний, приняв самый невинный вид, спросил извиняющимся полушепотом:

— Анна Марковна, уж извините за нескромность, а где у вас тут… клозет?

Домохозяйка отнеслась к возникшей проблеме с пониманием и любезно ответила:

— Из передней налево по коридору, вторая дверь.

Гаевский вышел почти беззвучно, стыдливо прикрыв за собой дверь. На его лице было конфузливое выражение, как у нашкордившего котенка. Словно бы он досадовал на себя, хотя на самом деле никакой досады не испытывал и в помине. Надо было совсем не знать сыскного агента, чтобы поверить в то, что такой человек может всерьёз переживать из-за такой мелочи.

А Иванов, между тем, переключил всё внимание Анны Марковны на себя. Сделав паузу, призванную подчеркнуть важность нового вопроса, он спросил:

— А скажите, пожалуйста, где находился Аркадий Венедиктович утром двадцать третьего апреля?

— Его не было в городе.

— А двадцать четвёртого?

— Господин Штромм уехал из Петербурга двадцатого апреля, а вернулся сюда, в свою квартиру, вечером двадцать четвёртого. Примерно в половине восьмого вечера. Его брат приехал чуть раньше, часам, эдак, к шести.

— Брат..? — переспросил Агафон.

— Да, родной брат Александр. Младше Аркадия на полтора года. Во время своих приездов в Петербруг останавливается здесь, мы ему стелем на диване в кабинете. Он переночевал здесь в ночь с двадцать четвёртого на двадцать пятое апреля и уехал из города.

— Благодарю за исчерпывающий ответ. А подскажите мне, пожалуйста, как часто Александр Штромм приезжает в Санкт-Петербург?

— Довольно часто. Регулярно. Может, раз в три месяца, может, даже чаще.

Агафон Иванов с важным видом поднялся и кивком поблагодарил домохозяйку:

— Я очень признателен вам вам за содействие в наших розысках…

— Да вы можете, наконец, объяснить что случилось? Что вы ищете, господа? — поинтересовалась Самохина.

— Единственное, что я могу вам сейчас сказать, так это только то, что Аркадий Венедиктович Штромм проходит по делу об убийстве госпожи Мелешевич, она же Барклай, как важный свидетель. Пока что как свидетель, — многозначительно подчеркнул Агафон, хотя, пожалуй, это был явный перебор.

Произнеся эту зловещую фразу, Иванов заметил, как обмерла Анна Марковна.

Гаевский уже дожидался напарника в прихожей. Распрощавшись с хозяйкой, сыщики вышли из квартиры и направились вниз по лестнице.

— Ну-с, как получилось? — полюбопытствовал Иванов.

— По-моему, отлично, — ухмыльнулся Гаевский. — Сейчас отпустим квартального, сам посмотришь.

— Ты не наследил туфлями?

— Обижаешь, Агафон, я ведь сыскной агент. Я снял туфли и шмыгнул в комнатку Штромма как мышка. На кухне гремела посуда, так что никто ничего не заметил. И никаких следов ног.

На углу дома они простились с урядником, который маялся от безделья, будучи простым сопровождающим сыскных агентов и не принимая ни малейшего самостоятельного участия в чужом расследовании. Отойдя подалее от дома Самохиной, Владислав запустил под сюртук руку и извлёк на свет небольшой фотопортрет в рамке.

— Ты сейчас крякнешь, — сказал он не без толики самодовольства и протянул вещицу Иванову.

— Ах ты ж… скажи на милость! — Агафон, взглянув на фотопортрет, даже остановился посреди тротуара.

На хорошей, очень чёткой фотографии были изображены два молодых человек, стоявшие вполоборота друг к другу и склонившие навстречу головы. Было совершенно очевидно, что это братья, не близнецы, конечно, но очень похожи как чертами лиц, так и общим сложением. Один из них, тот, что выглядел постарше, был Аркадием Штроммом, второй, как нетрудно было догадаться, Александром.

— Ты только посмотри… — покачал головой Иванов. — Наверное, погодки.

— Ты знаешь, о чём я подумал?

— Владислав, мы с тобой думаем об одном и том же! Один братишка сделал alibi другому.

До «яковлевки» было рукой подать — всего-то пройти пару кварталов по Офицерской, а потом по набережной Екатерининского канала. Менее чем через четверть часа сыскные агенты уже разговаривали с Петром Кондратьевичем Анисимов, домоправителем «яковлевки».

— Нам нужны все дворники, которые работают в доме и находились здесь в первой половине дня двадцать четвёртого апреля, — поставил перед домоправителем задачу Владислав Гаевский. — И разумеется, место, где мы могли бы спокойно поговорить с каждым.

— Вы можете расположиться прямо в моей конторе, — предложил Пётр Кондратьевич, указав на стулья возле своего стола. — Соблаговолите подождать десять минут, я покамест соберу дворников.

Домоправитель вышел, а Владислав принялся рассуждать вслух, анализируя захватившую его новую идею:

— Если бы убивал сынок, он бы прихватил египетсткую коллекцию мамаши. Там ведь такие вещицы, что впору в Золотые кладовые Эрмитажа их сдавать! Места много они бы не заняли, да и весят всего ничего. Открыл саквояж, сгрёб с полки всю эту мелочёвку и уже, почитай, разбогател. Но Штромм ничего не знал о египетских древностях, ха-ха! Его интересовали те ценности, о существовании которых он был осведомлён наверняка, то есть банковские облигации и наличные деньги. Он же сам предложил Барклай конвертировать именные облигации в облигации на предъявителя.

Иванов, как человек более эмоционально сдержанный, урезонил коллегу:

— Владислав, ты ставишь телегу впереди лошади. Сначала надо разрушить alibi Штромма. Хотелось бы, конечно, чтобы дворники его вспомнили. Но нет никакой уверенности, что так случится. А без опознания все твои рассуждения писаны вилами по воде, пустое сотрясание воздуха.

Домоправитель сдержал слово: не прошло и десяти минут, как в конторе появились четверо дворников во главе с Петром Кондратьевичем.

— Вот что, братцы, — Иванов строго осмотрел явившихся, давая почувствовать важность того, что намеревался сказать. — Сейчас вам будет предложена для опознания фотографическая карточка. Вы будете рассматривать её по одному; пока один смотрит, остальные стоят на лестнице. Между собою не переговариваться, мнениями не обмениваться. Кто посмотрел — уходит, кто ещё не посмотрел — его не останавливает и вопросов не задаёт. Дело серьёзное, потому не дурковать! Всё ли ясно?

— Так точно, вашбродь! — по-военному чётко хором ответили дворники.

— Пётр Кондратьевич. — Иванов обратился к домоправителю. — Я попрошу вас побыть вместе с дворниками на лестнице, направлять их к нам по одному и проследить за точностью выполнеия моего распоряжения.

Домоправитель вытянулся по стойке «смирно»:

— Будет сделано в наилучшем виде, господин сыскной агент!

Однако, с опознанием по фотографии ничего не вышло. Никто из дворников не мог припомнить факт появления Аркадия Штромма рядом с «яковлевкой» двадцать четвёртого апреля. Сыщики даже закрывали листом бумаги вторую фигуру на фотографии, дабы её присутствие не сбивало дворников с толку, но на конечном результате это никак не сказалось.

Распрощавшись с последним дворником, Иванов в расстроенных чувствах присел было к столу, но Гаевский предложил позвать домоправителя:

— Давай спросим у него…

— Домоправитель ничем помочь не сможет, если уж дворники Штромма не опознали, — возразил Агафон, но Владислав настоял на своём. Он пригласил домоправителя в контору и положил перед ним фотографию.

— Петр Кондратьевич, взгляните на этот фотопортрет. Постарайтесь припомнить, не встречали ли вы кого-либо из этих людей в утро убийства госпожи Барклай? Возможно, вы видели кого-то из них накануне? Быть может, кто-то из них попадался вам где-нибудь поблизости — около дома, на лестнице, во дворе? — пока домоправитель рассматривал карточку, Гаевский испытующе вглядывался ему в лицо.

Пётр Кондратьевич взял портрет в рамке двумя руками и, подойдя для надёжности поближе к окну, некоторое время его изучал. Затем поднял глаза и посмотрев куда-то вдаль, повыше крыш домов напротив, проговорил:

— Мне кажется, я его видел в то утро. Но было ещё довольно рано, ещё до девяти, водовозы только уехали со своими бричками, а они всегда примерно в половине девятого уезжают, редко задерживаются… Я вышел на Садовую, на тротуар, значит, надо было проверить, как дворники подмели, и увидел этого господина… Дай Бог памяти! Думаю, это был именно он, тот, что постарше. Этот человек за афишной тумбой стоял, на дом смотрел.

Сыщики переглянулись.

— А вы ничего не путаете? — строго спросил Иванов. — Именно тот, что постарше и именно в день убийства?

— Господа агенты, ну, не казните меня, если я чего не того сказал… Но кажись, он. Мужчины на этом фотопортрете весьма похожи, можно ведь и спутать! Пальто такое… длинное, чёрное, драповое, недорогое… Без всяких знаков чиновной принадлежности.

— И долго он за тумбой стоял?

— А кто ж его знает? Кабы я знал, что убийство будет и вы его искать станете, уж я бы проследил! Я вдоль дома прошёлся, тротуар осмотрел, да и к себе повернул.

— А дальше?

— В контору к себе пошёл, делами занимался. А отсюда, из окна, мне улица не видна. Сами полюбуйтесь.

Агафон подошёл к окну. Действительно, отсюда был виден только вход в подворотню, под арку. Другой же конец арки с выходом на Садовую улицу, был скрыт от глаз. Зато хорошо просматривалась ближайшая часть двора, куда выходили две черные лестницы от парадных подъездов и еще две лестницы внутриквартальной части обширного дома. Кроме этого двора «яковлевка» имела ещё три: у одного из них был свой отдельный выезд на улицу через арку, а два других связывались переходами с первыми дворами, но своих выездов на улицу не имели. Соединённые между собою, застроенные сараями и флигелями, эти дворы образовывали довольно сложную систему переходов со множеством проходных подъездов и тупичков, что делало их весьма привлекательными для всякого, кто хотел бы запутать след и оторваться от преследования.

— Н-да, — крякнул Иванов. — А это, часом, не окна ли барклаевской квартиры?

Он указал на окна в бельэтаже в той части «яковлевки», что стояла под прямым углом и хорошо просматривалась из конторы домоправителя.

— Так точно-с. Это кухня, там далее. где глухой простенок — чуланы, а это окно — спальня хозяйкина. Когда окно во двор — оно лучше, оно, знаете ли, всё же потише будет, чем на проезжую улицу.

Сыщики, покончив с опознанием по фотопортрету, помчались было в порт, но потом изменили решение и направились в главную контору «Рижской пароходной компании» на Невском проспекте. Рабочий день уже близился к концу, так что велик был риск не застать управляющего, однако, на удачу сыскарей тот оказался на месте. Пожилой седовласый немец Иоганн Кейтель немало разволновался при появлении полицейских, через минуту на его столе уже появились несколько толстых подшивок «судовых росписей» парохода «Александр Второй», которые управляющий бестолково перелистывал, сбивчиво отвечая на вопросы сыщиков.

— На маршруте Рига-Гапсаль-Ревель-Санкт-Петербург у нас ходят три корабля: «Леандр», «Адмирал» и «Александр Второй». Рейсы через день, — бормотал Кейтель. — Маршрут весьма популярен. Самый лучший из кораблей «Александр Второй», он как правило полон всегда.

— Вот что, господин Кейтель, нас интересует список лиц, перевезённых «Александром Вторым» рейсом, окончившимся двадцать четвёртого апреля сего года, — без долгих околичностей заявил Владислав Гаевский. — Таковой у вас есть?

— Безусловно, есть. После каждого рейса капитан сдаёт нам свою «судовую роспись», то есть сводную ведомость о всех грузах и лицах, находившихся на борту за время плавания на маршруте.

— Посмотрите, был ли на борту корабля некий Штромм?

— Так-так… — управляющий развернул на весь стол длинную, склеенную из нескольких листов, «простыню» и углубился в её изучение. — Вот вижу! Каюта первого класса, палуба «А», третья по левому борту. Хорошая каюта, кстати, спальня, кабинет, уборная. Господин Штромм поднялся на борт в Гапсале в пять часов пополудни двадцать третьего апреля. Сошёл с корабля в пассажирской гавани Санкт-Петербурга в одиннадцать часов десять минут.

— Как имя-отчество господина Штромма? — поинтересовался Иванов.

— Э-э… тут только инициалы «А. В.», уж извините… Просто, видимо, вахтенный переписал фамилию с посадочного талона, обычное дело…

— Что значит «извините»? — повысил голос Иванов. — Вы должны требовать при посадке предъявление паспорта! Посадочный талон заполняется в кассе со слов покупателя. который может назвать любые имя и фамилию! А если в талоне будет написано «Государь Император», то вы так и запишите в своей «судовой росписи», что дескать, Государь Император изволил плыть на вашем корабле? Бар-р-р-дак!

С досады Агафон ударил кулаком по столу. Лоб управляющего покрылся испариной, а щёки и подбородок пошли пятнами. Господин Кейтель не знал, что именно случилось, но уже понял, что над его компанией сгущаются тучи.

Сыщики поднялись со своих мест. Владислав Гаевский, свирепо покосившись на управляющего, мрачно проговорил:

— «Судовую роспись» беречь как зеницу ока. И упаси вас Бог что-то в ней исправить после нашего ухода! Скоро её затребует прокуратура окружного суда, так что будьте готовы предоставить по первому требованию…

Сыскные агенты вышли на улицу, синхронно посмотрели на небо, где собирались тучи первой весенней грозы.

— Куда поедем? К Путилину или Эггле? — спросил Гаевский.

В кабинете Ивана Дмитриевича Путилина явственно чувствовалось напряжение. Казалось, им заряжен сам воздух помещения; оно ощущалось в позах присутствующих, в том как они разговаривали. Начальник Сыскной полиции Путилин и товарищ прокурора окружного суда Эггле заслушивали рассказ сыскных агентов Иванова и Гаевского о результатах их розысков; то, что они говорили во многом меняло прежние выводы следствия.

— Аркадий Штромм действительно отсутствовал в Петербурге с двадцатого апреля, — говорил Гаевский. — И он на самом деле вернулся в город двадцать четвёртого числа. Но не в двенадцатом часу дня, а без десяти минут шесть утра. Он приехал ревельским поездом, спокойно позавтракал и уже около половины девятого находился возле «яковлевки». Он дождался ухода Толпыгиной, спокойно вошёл в квартиру Мелешевич. У хозяйки не было оснований его не пустить. Он убил сначала хозяйку, а затем и вернувшуюся прислугу, но появление Волкова смешало его планы. Штромм покинул квартиру, захватив одну из двух связок ключей, висевших там на гвозде на кухне. А в одиннадцать часов десять минут в Петербурге появился его младший брат Александр, приплывший на корабле «Рижской пароходной компании».

— Важно подчеркнуть, — вмешался Иванов, — что на судах «Рижской пароходной компании» весьма нестрого подходят к контролю документов при посадке: смотрят только билет, а ведомость заполняется лишь на основании данных посадочного талона. Инициалы братьев одинаковы — «Штромм А. В.» — кроме того, они весьма схожи внешне, что очень хорошо видно по этому фотопортрету.

Иванов выложил перед Эггле карточку в рамке и товарищ прокурора принялся внимательно её рассматривать.

— Я, кажется, понимаю, — пробормотал он. — Младший брат сыграл на корабле роль старшего, фактически обеспечив тому железное alibi.

— Если при посадке паспорт Штромма не потребовали, — вмешался Путилин, — то сделать это было совсем несложно. Скорее всего, младший брат не ходил в ресторан, а заказывал еду в каюту, стало быть, в ресторане его не видели. Гулять он, скорее всего, тоже не выходил, так что и пассажиры его не заметили. При посадке и высадке вахтенный офицер его особенно не рассматривал и вряд ли очень уж хорошо запомнил. Так что никто с уверенностью нам не скажет, какой же именно из братьев плыл на пароходе — старший или младший.

— Но при этом, я уверен, Аркадия Штромма вахтенный на опознании твёрдо узнает, поскольку братья весьма схожи. — заметил Гаевский. — Волосы светлые, нос прямой средней длины, усов-бороды нет, роста примерно одинакового… запросто спутать.

— Вот и я о том же! — вздохнул Путилин. — Но нас спасает опознание Штромма домоправителем.

— Да, опознание Штромма Анисимовым очень вАжно, но переоценивать его не следует, — заметил Эггле. — Надо искать улики, твёрдо привязывающие Аркадия Штромма к убийству по месту и времени. Хочу сообщить вам сведения, которых вы ещё, полагаю, не знаете. Изучением деловых записей убитой Александры Васильевны Мелешевич установлено, что на день смерти она имела на руках значительное число ценных бумаг. Записи Мелешевич весьма подробны и точны, она имела привычку фиксировать даже номера облигаций и крупных кредитных билетов. Привычка, конечно, весьма провинциальная, но в данном случае себя оправдавшая; благодаря этим записям мы точно знаем, что убийца добрался-таки до ценных бумаг Мелешевич, которые, видимо, хранились в письменном столе, а не в тайниках.

— И о каких же ценных бумагах идёт речь? — уточнил Путилин.

— Из дома покойной пропали двадцать восемь консолидированных казначейских облигации номиналом сто британских фунтов каждая. Также пропали сорок четыре облигации «Учётно-ссудного банка» номиналом пятьсот рублей каждая. Пропали и облигации «Петербургского международного банка» в количестве шестнадцать штук на тысячу рублей каждая. Суммарная стоимость этих бумаг простирается до семидесяти тысяч рублей серебром. Для нас важно следующее: во-первых, номера пропавших облигаций нам известны, во-вторых, все эти облигации являются купонными, а это значит, что преступник в какой-то момент времени предпримет попытку получить по ним доход, обратив купоны к погашению. Далее… Для разбора оставшейся после Александры Васильевны Мелешевич коллекции древнеегипетских драгоценностей и утвари я пригласил старших хранителей эрмитажной Галереи драгоценностей Кондакова и Кизерицкого. В своей работе они руководствовались описью, найденной в столе убитой. Так вот выяснилось, что исчез предмет, стоявший на полке в одном из двух шкафов с египетскими древностями.

— Что это за предмет? — спросил Путилин.

— Это статуэтка богини Таурт из чёрного диорита. Высота её два вершка с четвертью, она, по-видимому, изображала мифическое животное: гиппопотам с ногами льва и хвостом крокодила. Как сказали эксперты из Эрмитажа, часто это животное изображалось стоящим на задних лапах. О ценности статуэтки судить можно только предположительно. Но видимо, она всё же весьма ценна. Сейчас во всём мире интерес к Древнему Египту исключительно велик. В особенности к изделиям из диорита.

— Почему? — не понял Путилин.

— Совсем недавно английский исследователь Уильям Флиндерс Питри доказал, что египтяне использовали совершенно неведомую нам технику обработки каменных изделий вообще и изделий из диорита в частности. Сам я не специалист, как вы понимаете, но из рассказов Кондакова и Кизерицкого понял, что например, для изготовления гранитного саркофага египтяне пользовались цельной пилой с длиной полотна более девяти футов, причём вместо зубьев в пилу были вставлены алмазы. Даже сейчас, в последней четверти девятнадцатого века, таких пил не существует. А чёрный диорит, из которого была изготовлена украденная у Барклай статуэтка, вообще является одним из прочнейших минералов в мире, куда прочнее гранита и мрамора. Для его сверления требовалось приложить нагрузку на сверло более двухсот пудов. Вы можете представить себе такой камнерезный станок? А отшлифовать диорит при современном уровне техники вообще невозможно. Вот так-то! Так что вещица эта в высшей степени необычная и, скорее всего, весьма дорогая.

— Ну, об этом знаем мы, да старшие хранители эрмитажных коллекций, — резонно заметил Гаевский. — А преступник вряд ли слышал фамилию Питри, да и слово «диорит», уверен, ничего ему не скажет. Во всяком случае очень странно, что преступник, похитив статуэтку из чёрного камня, не тронул предметы из золота и драгоценных камней, лежавшие рядом.

— Это точно? — тут же уточнил Иванов. — Может, всё же, что-то прихватил?

— Нет, из шкафов с египетскими древностями ничего более не исчезло, — ответил Эггле. — Кроме пропавшей статуэтки богини Таурт налицо полное совпадение содержимого шкафов с описью Александры Васильевны.

— Может, кто-то из полицейских похитил статуэтку при осмотре места преступления ещё до того, как шкафы были опечатаны? — задал вопрос Иванов. Он ни к кому конкретно не обращался, как бы предлагая каждому поразмыслить над этим.

— Нелогично, — тут же отозвался Гаевский. — Простой человек схватил бы вещицу из золота, а не из чёрного камня. Да и вес у неё, видимо, был совсем немаленький, фунта три, если не больше. Опять же, куда похититель мог её сунуть: в рукав шинели? под полу? в штаны? А потом на протяжении всего осмотра носить с собою? Нет, не может быть такого. Может, сама Барклай куда-то её отдала и не успела исправить собственную опись?

— Тоже как-то нелогично, — заметил товарищ прокурора. — Такая формалистка, педантично составившая опись на семи листах… нет, не думаю. Во всяком случае, и статуэтку и облигации из составленного мною списка следует поискать в вещах Аркадия Штромма.

Сыскные агенты переглянулись с Путилиным. Последний спокойно сказал:

— Так вам, Александр Борисович, и карты в руки: дайте нам ордер и мы пойдём поищем!

А Эггле, копируя манеру действительного тайного советника выражаться полушутливыми фразами, ответил:

— Так я, пожалуй, схожу вместе с вами!

7

Вечер двадцать девятого апреля 1888 года оказался в столице на удивление тёплым и уютным, как впрочем, и весь прошедший день. Весенний воздух впитал в себя аромат первой зелени, окончательно оттаявшей земли, а вперемешку с ними — будоражащие запахи свежеиспеченной сдобы из кондитерских и кофеен, раскрывших окна и распахнувших двери навстречу долгожданному теплу. Дурманящий аромат плыл над городом, перебивая даже едкий запашок дёгтя, коим извозчики обильно смазывали рессоры своих экипажей. Город словно обезумел от свалившейся на него весны: женщины смело обрядились в платья светлых тонов и прикололи к ним живые цветы, а мужчины отважно сбросили сюртуки на баечке и надели полотняные пиджаки. Похоже, холеричные петербружцы именно в этот день по-настоящему поверили в неизбежный приход лета.

Алексей Иванович Шумилов неспешной походкой необременённого бытовыми и семейными проблемами человека возвращался в седьмом часу вечера к себе домой. После окончания рабочего дня он уже позволил себе посидеть в кофейне и выпить пару чашек чёрного кофе, а также зайти в излюбленный книжный магазин на Бородинской улице. Домой Алексей Иванович не спешил, превращая свой путь с работы в оздоровительный моцион.

Но лишь немного Шумилов отошёл от книжного магазина, как на тротуаре перед ним предстал Филофей, хорошо знакомый старший дворник дома, в котором проживал Алексей Иванович. Стянув с головы картуз и обнажив профессорскую плешь на макушке, дворник встал по стойке «смирно» и бодро доложил:

— Господин Алексей Иванович! Послан барыней Раухвельд вам на перехват. Марта Иоганновна велела вас искать в книжном магазине.

— Что хотела госпожа Раухвельд? — полюбопытствовал Шумилов.

Начало было, конечно, необычное. Не каждый день на выходе из магазина его «перехватывал» дворник.

— Велено сообщить… но конф… конфлиденцицально… сугубо конфлиденцицально, что вас очень дожидается важный и весьма нервенный господин. Госпожа Раухвельд просила вас поспешить. Но конфлиденцицально..!

Шумилов, ускорив шаг, поспешил к дому:

— Явившийся господин служит в полиции?

— Никак нет. Просто конфлиденцицальный.

— Давно ли ждёт?

— Да уж, почитай, с час. Извёл барыне все нервы, она из-за него переживает.

— На, Филофей, пять копеек в благодарность за службу, — Шумилов протянул дворнику монету. — Купи внуку конфетку или сам водки выпей. Как только разучишь слово «конфиденциальный» и станешь его правильно произносить получишь ещё столько же.

Горничная Маша, приняв у Шумилова зонт и плащ, сообщила, что его дожидаются в гостиной. Ещё она добавила, что гость был поначалу чрезвычайно взволнован и госпожа Раухвельд даже велела ему выпить половину мензурки спиртовой настойки пустырника. Сие средство она почитала лучшим лекарством «от нервов». Сообщение о мензурке настойки пустырника ничего хорошего не предвещало.

Однако, пройдя в комнату Шумилов, увидел в высшей степени умилительную сцену: за маленьким ломберным столиком в своем любимом кресле восседала госпожа Раухвельд, а напротив неё — молодой человек привлекательной наружности, безукоризненно одетый и причёсанный, распространявший вокруг запах дорогого французского одеколона. Незнакомец читал домохозяйке «Илиаду», причём на хорошем древнегреческом и с отменным выражением, а Марта Иоганновна сидела в кресле, блаженно прикрыв глаза и качая головой в такт декламатору. Уму было непостижимо, как это она умудрилась засадить незнакомого человека за столь нудное чтение, но факт оставался фактом: гость читал историю Париса, а госпожа Раухвельд, вздыхая, повторяла за ним некоторые слова.

Увидев Шумилова, незнакомец подскочил с дивана и отложил гомеровский фолиант в сторону. В эту минуту он, видимо, почувствовал себя сконфуженным: лицо его, до того безмятежное, моментально сделалось напряжённым и озабоченным. Он хотел что-то произнести, но Марта Иоганновна его опередила:

— Наконец-то, Алексей Иванович, мы уже заждались! Позвольте представить вам нашего гостя — любезного Аркадия Венедиктовича Штромма. Моя хорошая знакомая, Анна Марковна Самохина, по чьей рекомендации он явился, рекомендовала его как человека в высшей степени воспитанного и достойного.

Штромм шагнул к Шумилову, тот — ему навстречу; они встретились посреди комнаты, пожав руки.

— Очень рад знакомству, — ответил Шумилов. — Чем обязан?

Штромм раскрыл было рот, но Раухвельд опять его опередила.

— Алексей Иванович, ему нужна ваша помощь. Можно сказать, что только на вас вся надежда. Анна Марковна так и сказала — если кто и сможет помочь — то только такой человек, как вы.

— Благодарю за столь высокую оценку моих слабых сил. Да только пусть Аркадий Венедиктович сам скажет, в чём, собственно, дело?

— Расскажите, голубчик, Алексею Ивановичу всё как есть, — обратилась госпожа Раухвельд к гостю. — Не буду вам мешать.

И с гордостью патрицианки покинула гостиную.

— Видите ли, — начал Штромм, — я оказался жертвой то ли полицейской провокации, то ли тривиальной ошибки. Скажите, вы слышали что-нибудь об убийстве госпожи Барклай, сестры известного географа и этнографа?

— Да, что-то такое припоминаю, — уклончиво ответил Шумилов; ему вовсе не хотелось вдаваться в подробности и рассказывать о том, что его уже навещала полиция в связи с расследованием этого дела.

— Погибшая Барклай была моим клиентом. Я биржевой брокер, аккредитован от банкирского дома «Рейнхарт». Некоторое время — а если точнее, последние полтора года — я был доверительным управляющим Александры Васильевны, давал ей разного рода рекомендации по инвестированию свободных денег в ценные бумаги и по её доверенности совершал сделки на бирже. Вчера я был допрошен сыскными агентами…

— Допрос был официальным? — перебил говорившего Шумилов. — Извините, дабы не терять времени я сразу буду вас останавливать и уточнять детали. Допрос проводился в присутствии чиновника прокуратуры? был составлен протокол?

— Нет, ничего такого.

— Значит, это был не допрос, а опрос или беседа, как угодно. А кто с вами беседовал?

— Агенты Иванов и… Ганевич… Ганевский…

— Владислав Гаевский, — подсказал Шумилов. — Ясно. И что было потом?

— Поговорили и ушли. Всё выглядело вполне пристойно. По возвращении домой я узнал, что эти же агенты побывали по месту моего проживания в Петербурге, поговорили с домовладелицей и — вы сейчас будете смеяться! — похитили из моей комнаты фотопортрет, на котором я был изображён вместе с младшим братом Александром.

— Нет, смеяться я не буду, ничего смешного в этом нет, — Шумилов пожал плечами. — Узнаю нашу сыскную полицию, прихватить фотокарточку — это такой хитрый полицейский приём, подобное вполне в её духе. И что же потом?

— Сие, конечно, возмутительно, но дальше ещё хуже! Сегодня я только уехал на торги, на Биржу, как появляется посыльный от моей домовладелицы, который сообщает мне, что у меня на квартире проводится обыск! Всё чином, как полагается: и товарищ прокурора присутствует, и ордер выписан, и полиция пригнана… Обложили как какого-то народовольца-бомбиста: полицейский на улице, полицейский во дворе, полицейский в подъезде, полицейский перед дверью и, наконец, полицейский за дверью! Я, бросив всё, примчался сломя голову и наблюдал завершение обыска своими глазами. Они разбирали мебель! Они выстукивали изразцы, которыми выложена печь, и если плитка звенела, они её откалывали! Они отодрали плинтуса! Они подняли паркет! Я удивлён, почему они не отодрали обои! То, что они натворили, хуже пожара! Вы можете представить, на что стали похожи мои комнаты после такого, с позволения выразиться, обыска?!

Шумилов вздохнул:

— В общем-то могу. Я поработал в прокуратуре и видел не раз, как проводятся такие обыски. Неприятно, конечно, но это всего лишь свидетельство серьёзного подхода к делу. Насколько я понимаю, сегодня вас всё же допросили официально?

— Да, сегодня со мной беседовали уже «под протокол». Товарищ прокурора Эггле тянул из меня жилы часа, эдак, два с половиной!

— Ну, это пустяки, — отмахнулся Шумилов. — Какие уж тут жилы! Я так понимаю, вас не арестовали и даже не задержали?

— Да за что же меня арестовывать! — воскликнул с болью в голосе Штромм. — Если б я был виноват! По сути заданных мне вопросов я понял, что они подозревают, будто я прибыл в Петербург поездом из Ревеля ранним утром двадцать четвёртого апреля и совершил убийство Александры Васильевны Мелешевич. Но поездом на самом деле приехал мой младший брат, а я плыл в Петербург пароходом и был в городе только после одиннадцати часов утра. Они меня меняют местами с братом, вы понимаете?

— Вы, что же, сильно похожи?

— Ну не сильно… но похожи. Он младше меня на полтора года. Одного роста, только несколько худощавее.

— Тогда умозаключения нашей сыскной полиции вполне логичны.

— Но ведь они ничего не нашли во время обыска, ни в чём так и не смогли обвинить, но… уже опорочили меня в глазах домовладелицы, скомпрометировали в банке, испортили репутацию в глазах моих биржевых коллег… Да что же это за издевательство?

— От меня-то что вы хотите, Аркадий Венедиктович?

— Я прошу вас помочь мне выкрутиться из того положения, в котором я оказался.

— Каким образом? Я не присяжный поверенный, не работник Следственной части прокуратуры. Я даже не сыскной агент. Вы, вообще-то, знаете кто я?

— Домовладелица, у которой я проживаю, госпожа Самохина, состоит в прекрасных отношениях с госпожой Раухвельд. Так что, полагаю, я имею вполне верное представление о вас.

— Тогда я повторю свой вопрос: что вы хотите от меня?

— Помочь доказать мне мою невиновность.

— А вы невиновны?

— Истинный крест!

— Хорошо, — кивнул Шумилов. — Есть только два маленьких, но безусловных, условия, которые вы должны принять к сведению: во-первых, вам надлежит быть со мною абсолютно искренним. Попытка обмана с вашей стороны приводит к безусловному прекращению нашего взаимодействия. Никакие смягчающие или объясняющие ложь обстоятельства мною не будут приниматься к рассмотрению.

— Понятно, — кивнул Штромм. — А второе условие..?

— Ну, а во-вторых, в том случае если я установлю вашу виновность в этом преступлении либо иных тяжких преступлениях, я точно также прекращу наши взаимоотношения и все собранные мною сведения сообщу Сыскной полиции. Поэтому, если вы не очень уверены в своей невиновности, либо держите за пазухой некий камень и рассчитываете использовать меня «втёмную» против полиции, то я, возможно, окажусь тем человеком, кто окончательно погубит вашу репутацию и саму судьбу. Так что принимая во внимание мои условия, подумайте хорошенько ещё раз, хотите ли вы на самом деле, чтобы я взялся доказывать вашу невиновность?

Штромм неожиданно улыбнулся.

— Я полагал, вы заговорите о деньгах…

— А что о них разговаривать? — в свою очередь улыбнулся Шумилов. — Двадцать пять рублей в сутки, за первые два дня деньги вперёд, а там дальше станет ясно…

Аркадий излёк из внутреннего кармана солидное портмоне и достал оттуда сторублёвый кредитный билет.

— Я, Алексей Иванович, согласен даже на удвоенный тариф, только помогите мне отбиться от этих орлов.

Шумилов принял деньги и продолжил:

— Теперь я попрошу вас отвечать на мои вопросы быстро, чётко и по возможности не задумываясь. Если точного ответа не знаете, говорите то, что кажется вам наиболее близким к действительности, но опять-таки, делайте это не задумываясь.

— Почему? — не понял Штромм.

— Когда человек начинает вспоминать то, чего на самом деле не знает, то он просто-напросто конструирует правдоподобную ложь. А конструировать ничего не надо, надо просто сказать как есть. Итак, Аркадий Венедиктович, начнём: на каком пароходе вы плыли в Санкт-Петербург? когда и где вы на него сели? предъявляли ли при посадке паспорт? — вооружившись блокнотом и карандашом, Шумилов записывал самое существенное из ответов Штромма. — Опишите, пожалуйста, свою каюту: если обходить её слева направо от двери, где какая мебель стояла? где находился предмет, выглядевший среди прочей мебели самым новым? самым старым?

Аркадий Штромм отвечал, как того требовал Шумилов, практически не раздумывая. Удовлетворившись полученными ответами, Алексей Иванович захлопнул блокнот:

— Хорошо, Аркадий Венедиктович, а теперь объясните мне, почему вы не поехали в Петербург ревельским поездом? А заодно объясните, почему ваш брат не поплыл пароходом?

— Я находился в Гапсале по делам наследства. Чтобы попасть в Петербург поездом мне следовало сначала приехать в Ревель, там потерять примерно четыре часа на вокзале в ожидании поезда и уехать поздно вечером. И ради чего? Чтобы утром — ни свет, ни заря — оказаться в столице. Невыспавшимся и голодным. Плыть пароходом гораздо удобнее: я поднимаюсь на борт прямо в Гапсале, спокойно плыву по морю, наслаждаясь видом из каюты первого класса, и оказываюсь в Петербурге чуть позже одиннадцати часов утра: сытый, выспавшийся и в хорошем настроении. Пароход «Рижской компании» швартуется на Васильевском острове, потому буквально через четверть часа я оказываюсь на Бирже, где могу принять участие в торгах во второй половине дня. Согласитесь, плыть кораблём мне во всех смыслах куда удобнее, нежели ехать поездом. Что же касается брата Александра, то он постоянно проживает в Ревеле. Разумеется, ему удобнее ехать поездом: ему не надо пересаживаться и терять время на вокзале.

— Хорошо, логично. — согласился Шумилов. — Чем занят ваш брат?

— Он работает в том же банкирском доме, что и я, только в его ревельском отделении. Работа его техническая, скажем так. Некоторые наши клиенты, особенно живущие в провинции, предпочитают консервативное вложение денег, то есть желают купить ценные бумаг и положить их под подушку на долгий срок: год, два, пять лет. Я выполняю их поручения на покупку на Санкт-Петербургской фондовой бирже, а брат забирает из депозитарного хранилища купленные ценные бумаги и отвозит их в ревельское отделение. И уже оттуда клиенты забирают купленные облигации или акции на дом, — обстоятельно ответил Штромм.

— То есть кладёт облигации в портфель и едет с ним на вокзал?

— Да, именно так. Расписывается в ведомости, раскладывает ценные бумаги по конвертам, их прячет в саквояж… Поскольку до обратного поезда у него остаётся время, он заезжает ко мне на квартиру. У нас остаётся пара часов на неформальное, скажем так, общение.

— Как часто ваш брат приезжает в Петербург?

— По мере возникновения необходимости. В последнее время активность эстляндского отделения возросла, люди всё смелее вкладывают деньги в биржевые инструменты. Последнее полугодие Александр приезжает с периодичностью два раза в месяц, ну, может, три раза в два месяца. То есть довольно часто…

— Вы об этом упомянули на допросе?

— Да, конечно. Товарищ прокурора очень дотошно меня обо всём этом допрашивал. Но есть важный нюанс, который вы должны знать…

— Слушаю вас внимательно.

— Александр не сразу отправился на Биржу после своего приезда в город. Он задержался с женщиной, с которой познакомился в поезде.

— Гм, интересная добавка. Я так понимаю, речь идёт о чём-то интимном…

— Ну да.

— Надолго ли задержался?

— Примерно до двух часов дня. Они отправились в дом свиданий и пробыли там всё это время. Лишь около трёх Александр появился на бирже.

— Вы понимаете, что сказанное вами работает на версию следствия о вашей причастности к убийству? Ведь ситуация ещё более запутывается, поскольку действительно трудно разобраться, кто же именно приплыл на пароходе: вы или ваш брат…

— Разумеется, понимаю, да только что с того? Знал бы где упасть, подстелил бы соломки. — буркнул Штромм.

— Скажите, Аркадий Венедиктович, а вы со слов товарища прокурора, проводившего допрос, уяснили, что именно пропало из квартиры Мелешевич? Что полиция искала у вас?

Штромм вздохнул:

— Я вообще мало что понял в их действиях. Вы же сами понимаете, их задача сводилась к тому, чтобы макисмально сбить меня с толку. Я лишь понял, что они искали какие-то ценные бумаги. У меня дома хранятся некоторые облигации; они их, разумеется, нашли. Но сия находка не устроила ни полицию, ни прокурорских работников. Они явно искали что-то другое, но что именно, я не знаю.

— По закону перед началом обыска товарищ прокурора должен предложить владельцу помещения, если таковой присутствует, добровольно выдать те предметы, которые рассматриваются следствием в качестве улик и обнаружение каковых является задачей обыска. Что-то такое было сделано? — спросил Шумилов.

— Я ведь говорил уже, что не присутствовал при начале обыска. Он был начат в моё отсутствие.

— Это было сделано специально, господин Штромм, не сомневайтесь. Тем более, что вы не являетесь владельцем помещения, владельцем является госпожа Самохина. И я вас спрашиваю о том, обращался ли к ней товарищ прокурора с предложением выдать то-то и то-то. Если да, то что именно?

— Теперь я вас понял, — Штромм на секунду задумался. — Да, она сказала, что ей предложили предъявить все ценные бумаги, имеющиеся у неё, а также странную статуэтку из чёрного камня, с головой гиппопотами, лапами льва и хвостом крокодила.

— Что, простите?! — изумился Шумилов. — Хвостом крокодила?

— Да, по-моему, она так и сказала. Или хвостом льва и лапами крокодила? Нет, наверное, всё же хвостом крокодила… Она сама очень удивилась… Но ничего такого у неё никогда не было и нет. У меня, разумеется, тоже. Извините, я не знаю, о чём идёт речь.

— Ладно, оставим статуэтку. И что же сделала госпожа Самохина в ответ на предложение товарища прокурора?

— Она показала казначейские облигации, которые хранила в своей квартире в качестве личных сбережений. Товарищ прокурора сверился со своим списком и сказал, что она может их убрать обратно. То есть эти облигации не представили интереса для следствия. Кроме того, полицейские очень дотошно расспрашивали госпожу Самохину на предмет того, не просил ли я её что-то сохранить, что-то куда-то спрятать или кому-то передать. С разных сторон они подходили к этой теме. Да только я никогда с такими просьбами к ней не обращался. Она так полиции и ответила.

— Что ж, это радует. А скажите, пожалуйста, господин Штромм, как вообще госпожа Барклай стала вашим клиентом? Не пришла же она к вам на биржу, в самом деле, и не брякнула с порога, давайте, дескать, поработаем вместе.

— Конечно, нет. Нас познакомил общий знакомый, полковник Главного штаба в отставке Волков Сергей Викентьевич. Кстати, это тоже мой клиент, весьма активный, кстати. Он объяснил госпоже Барклай основные принципы биржевой торговли, так что к моменту нашей встречи она уже достаточно полно представляла себе порядок взаимодействия между клиентом и его брокером.

— Не подскажите, где бы я мог отыскать Волкова, если бы захотел с ним поговорить?

— Запишите адрес. — Штромм подождал, пока Шумилов запишет, а потом добавил. — Но он имеет обыкновение обедать в «Белой цапле» на Петроградке, в самом начале Большого проспекта, так что в четыре пополудни он всегда там. Я с ним там бывал несколько раз и именно в это время.

— Что ж, благодарю за исчерпывающий ответ.

— Могу я вас спросить? — полюбопытствовал Штромм.

— Да, конечно.

— Не кажется ли вам, что я попал в подстроенную ловушку, другими словами, сделался жертвой полицейской провокации?

— Нет, не кажется. Я знаю, что у нашей прогрессивной молодёжи тезис о «полицейских провокациях» с некоторых пор сделался весьма популярен. Всяк дурак склонен собственную глупость объяснять именно «полицейской провокацией», а не глупостью. Между тем, имея представление о методах полицейской работы, могу вам с полной ответственностью заявить, что полицейская провокация устраивается таким образом, чтобы действия лица, избранного в жертвы, образовали состав преступления, чтобы были оставлены необходимые улики и обнаружены необходимые свидетели преступных действий. Либо действий, выдаваемых за преступные. Во всяком случае, будь против вас действительно устроена провокация, вы бы сейчас не оставались на свободе, можете мне поверить.

— Гм, будем считать это утешением.

— Это на самом деле хорошо, — Шумилов поднялся, давая понять, что заканчивает беседу. — Вообще-то, Аркадий Венедиктович, всё складывается совсем неплохо. Не отчаивайтесь!

— Да вы, верно, шутите?

— Отчего же? Я серьёзен как никогда. Если бы полиция нашла хоть малейшую зацепку, уверяю вас, эту ночь вы бы провели в тюрьме на Шпалерной. Однако, вы на свободе, и в меня это вселяет немалый оптимизм. Напоследок несколько советов: во-первых, предупредите госпожу Самохину, чтобы она в случае вашего внезапного ареста немедленно оповестила об этом свою подругу госпожу Раухвельд. Как вы понимаете, я тут же обо всём узнаю. Во-вторых: в случае ареста заявляйте, что желаете видеть своего адвоката Карабчевского Николая Платоновича.

— Но Карабчевский не мой адвокат. — заметил Штромм.

— Считайте, что уже ваш. Я завтра же повидаюсь с ним и введу в курс дела. И наконец, в-третьих: на допросах постарайтесь не хитрить. Как показывает житейский опыт, самая большая хитрость состоит как раз в том, чтобы всегда быть бесхитростным.

Разумеется, Алексей Иванович Шумилов не сказал, да и не мог сказать Аркадию Венедиктовичу Штромму всего того, что знал на тот момент о двойном убийстве в квартире Барклай. Он отдавал себе отчёт в том, что в своих действиях ему придётся опираться на некие исходные постулаты, которые следовало признавать в качестве непреложных истин, хотя таковыми они могли вовсе и не быть.

Так, например, Шумилов должен был верить в невиновность Аркадия Штромма. По крайней мере до тех пор, пока не сумеет доказать обратное. Однако, только очень наивный человек мог признать его невиновность абсолютной истиной. А Шумилов не был наивным. Алексей Иванович должен был верить в полную искренность своего клиента, хотя сие тоже было весьма не очевидно. Он должен был верить в готовность Карабчевского оказать необходимую поддержку, более того, Шумилов даже пообещал такую поддержку Штромму, но сие было неосмотрительно и даже самонадеянно. Присяжный поверенный Карабчевский был очень загружен работой и вопрос о его возможном привлечении к делу в качестве защитника Штромма ещё только предстояло решить. Но главная сложность заключалась даже не в этом: Шумилов не знал всей суммы доводов, заставивших следствие увидеть в Штромме подозреваемого. Может быть, Аркадий Венедиктович что-то неправильно понял в действиях полиции? может быть, он что-то упустил? в конце-концов, может быть, ему просто-напросто не всё сказали, до поры сбивая с толку?

Очень неприятный осадок в душе Шумилова оставила история с оценкой имения, которую он произвёл для Дмитрия Мелешевича. То обстоятельство, что сын погибшей выдал имение матери за собственное, рождало весьма обоснованные подозрения о существовании неприязненных отношений между матерью и сыном. Что служило тому причиной, Шумилов мог только догадываться. Однако, из своего опыта он прекрасно знал, что неприязненные отношения родственников толкают их на преступления друг против друга куда чаще, нежели это принято думать. Значительное число самых тяжких преступлений против личности имеют под собой самые что ни на есть банальные бытовые мотивы.

Раздумывая над тем, с чего бы приступить к делу, Шумилов решил, что начинать надо именно с Дмитрия Мелешевича. Всё-таки они были знакомы, и поведение последнего представлялось весьма подозрительным. Следовало понять, сняты ли подозрения в его адрес, или на сей счёт окончательного решения следствием ещё не принято.

Поэтому, посетив утром следующего дня контору Карабчевского и заручившись поддержкой последнего на случай ареста Аркадия Штромма, Алексей Иванович ещё до полудня успел отыскать дом Данилова на 3-й линии Васильевского острова. Покрутившись немного вокруг особнячка, примыкавшего одним крылом к веренице соседних домов, понаблюдав без особого толка за окнами бельэтажа, где, по всем расчетам должна была находиться квартира Мелешевича, Алексей Иванович решительно направился в дворницкую. Вариант возможных действий Шумилова был совсем невелик: он мог наврать дворнику либо аккуратно, либо внаглую и, зная по опыту, что безудержная ложь всегда вызывает к себе больше доверия, решил врать дворнику напропалую.

Энергично отбросив в сторону обитую клеёнкой дверь в дворницкую, Шумилов предстал на пороге с самой самодовольной улыбкой, на какую только был способен, и с интонацией жизнерадостного деревенского придурка гаркнул:

— Здорово, братец, здорово! Узнаёшь, небось, меня?

— Ась? — хмурый дворник в залатанном кожаном фартуке аж подпрыгнул на колченогом табурете и неожиданно икнул. По специфическому сивушному запаху Шумилов сразу понял, что давеча в дворницкой имело место обильное возлияние, возможно даже мытьё полов водкой.

— Туртухтаров я! Алексей Иваныч! — провозгласил Шумилов; он не сомневался, что никогда в своей жизни, ни под какой присягой дворник не сумеет повторить такую тарабарскую фамилию. — Любишь читать «Всемирный следопыт»? Я там публикуюсь под псевдонимом «Трезубцев».

Дворник на всякий случай встал по стойке «смирно».

— Степан Куделин, села Мартышкино Калужской губернии, тридцати трёх лет, — отчеканил он.

Дворник стоял перед грубым дощатым столом, на котором был разложен плотницкий инструмент. Видимо, перед появлением Шумилова он занимался починкой видавшего виды венского стула с гнутыми ножками и спинкой. Не иначе как с помойки притащил.

— Вижу, стульчик починяешь, — Шумилов по-хозяйски смерил шагами двоницкую. — Рукоделием, стало быть, занимаешься. Хорошо, что не рукоблудием.

— Ась? — Куделин явно не успевал за полётом мысли незванного гостя. Он неулыбчиво таращился на Шумилова и явно опасался франтоватого журналиста.

— Ты, что ли, Степан, будешь дворником этого дома?

— Так точно-с… — выжидательно глядя на вошедшего, пробасил тот и, подумав, присовокупил на всякий случай. — …ваше благородие.

— Пишу я про тебя большую книгу… — начал было Шумилов, но Степан Куделин его испуганно перебил:

— За что, ваше благородие?

— Да ты не бойся, Степан, я ж хорошую книгу напишу, — заверил Шумилов. — С картинками. Художник тебя нарисует, с метлой и в переднике. Хочешь портрет свой в книге увидеть?

— Помилуй Бог, — взмолился дворник. — Ничего такого я не сделал! Не надо меня в книгу! Я могу ещё мусор возить…

Шумилов был готов предложить дворнику денег, но в этот момент почувствовал, что сможет вполне обойтись без лишнего расточительства.

— Ты же, Степан, теперь человек известный! К тебе полиция ходит, ты важные сведения ей сообщаешь!

— Ваську-Оборочника без меня поймали, я ничего про него не знал. И то, что он табурет кинет в голову господину квартальному, я того ведать никак не мог, — быстро забормотал дворник. — Ходил мимо меня по двору, ну, дак, как же ему запретить ходить? Все ходят!

Шумилов ничего не понял в бормотании Куделина, однако, вида не подал, а похлопав того по плечу, сказал:

— Ладно-ладно, Степан, ты не волнуйся, тебя ведь никто ни в чём не винит. Ты давай-ка спокойно всё расскажи, а я подумаю, как получше о тебе написать!

За четверть часа обстоятельных расспросов Шумилов восстановил всю картину событий, связанных с недавним появлением здесь сыскных агентов. Дворник даже рассказал ему о поспешном отъезде сожительницы Дмитрия Мелешевича сразу после разговора с полицейскими. Без сомнений, полицейские получили полные сведения о личности Дмитрия Мелешевича и тот факт, что сын погибшей женщины остался на свободе и квартира его так и не была подвергнута обыску, указывал на наличие у него убедительного с точки зрения полиции alibi. Во всяком случае Аркадий Штромм показался следователю более предпочтительной мишенью, нежели Дмитрий Мелешевич. Это соображение, однако, не отменяло необходимости проверки alibi последнего.

Шумилов решил не спешить обращаться с расспросами к слуге Мелешевича. Подобное общение, вполне очевидное с точки зрения любого полицейского, он решил оставить на крайний случай. Вместо этого, осмотрев двор из окошка дворницкой, Шумилов попросил Степана Куделина показать, куда выходят окна квартиры Дмитрия Мелешевича.

Определившись с расположением окон, Алексей Иванович попросил дворника рассказать о тех людях, что живут в комнатах второго и третьего этажей на противоположной стороне двора. Теоретически, жители противолежащих квартир могли хорошо видеть происходящее в комнатах Мелешевича, расположенных ниже, в бельэтаже. Степан Куделин объяснил, что квартиру в третьем этаже занимала многодетная семья почтового чиновника, а вот на втором проживал отставной артиллерийский майор, лишившийся ноги в ходе Балканской войны. Майор очень заинтересовал Шумилова, этот человек, почти не покидавший, по словам дворника, своё жилище, мог, наверное, многое порассказать о своём соседе напротив.

Вручив дворнику пятьдесят копеек в знак благодарности за обстоятельный рассказ, Алексей Иванович направился в квартиру отставного майора. На звонок в дверь долго никто не открывал, Шумилов хотел уже уходить, как наконец, дверь приоткрылась на ширину ладони и из темноты прихожей донёсся приглушённый раздражённый голос:

— Чего угодно?

— Я желал бы побеседовать с проживающим в этой квартире господином майором в отставке Ганюком Виктором Григорьевичем, — официальным тоном ответил Шумилов.

— А вы кто?

— Я юрист. Собираю материал для книги, над которой сейчас работаю. Мы могли бы поговорить не на лестнице?

— Вы хотите обо мне написать? — в голосе послышалась заинтересованность. Впрочем, это Шумилову могло только показаться.

— Сие будет зависеть от вашего желания. А также от того, что вы мне расскажите.

Дверь на секунду прикрылась — человек в прихожей снимал цепочку — а затем широко распахнулась.

— Входите!

Обладатель нелюбезного голоса оказался высоким тучным мужчиной с редкими жидкими нечёсанными волосами, серой кожей лица и безвольно опущенными уголками губ. Облачён он был в длинный грязный байковый халат, из-под полы которого выглядывала одна нога. Мужчина опирался на костыль, во второй руке он сжимал револьвер. С первого взгляда что-то в облике этого человека показалось Шумилову на редкость отталкивающим, но что именно он в ту минуту не смог бы сказать. Вид пистолета, наверное, не понравился.

Мужчина неловко отпрыгнул на шаг, давая Шумилову возможность войти в прихожую, и с повелительной интонацией в голосе произнёс:

— Дверь закройте, крюк набросьте!

Шумилов вставил в массивное металлическое кольцо на двери крюк, укреплённый в стене. С таким подкреплением дверь, наверное, могла бы выдержать удар осадного древнеримского тарана; странный одноногий квартирант, должно быть, в буквальном смысле понимал выражение «мой дом — моя крепость».

— Не расслышал вашего имени, — проскрипел всё тот же нелюбезный голос.

— Шумилов Алексей Иванович.

Называться чужими именами в присутствии майора не следовало: каким бы странным этот человек не казался, он в отличие от дворника получил полноценное образование и имел кое-какой жизненный опыт. Одно только именование себя непринадлежащими именами и званиями в Российской Империи уже образовывало состав уголовного преступления, так что не стоило в обществе грамотного человека без крайней нужды творить легенды.

— Имеется визитка? — продолжал выспрашивать отставной майор.

— Да, пожалуйста. — Шумилов извлёк из особого кармашка портмоне одну из своих визиток. Он него не укрылось то алчное внимание, с каким одноногий обладатель грязного халата разглядывал дорогое портмоне из полированной крокодиловой кожи.

Майор изучил полученную визитку, затем неопределённо мотнул головою, как бы указав в сумрак длинного коридора за спиной:

— Ну идёмте, господин юрист.

Квартира, если этот хлев можно было назвать квартирой, была ужасна: на всех предметах небогатой обстановки лежали пыль и грязь; в комнатах царило самое настоящее запустение. Одноногий майор, видимо, курил трубку и выбитый из неё пепел можно было видеть везде: на полу, столах, на подоконниках. Тряпка горничной не ходила здесь много лет; Шумилов не сомневался, что хозяин ест единственной вилкой из единственной тарелки, да и те не моет. В воздухе висел запах табака, приправленный каким-то отвратительным кислым ароматом: то ли гнили, то ли грязного белья, то ли разложившейся плоти. Может, артиллерийский майор пару лет назад пристрелил крысу и она до сих пор гниёт у него под диваном? Шумилов, считавший себя человеком в общем-то хладнокровным, почувствовал в этой квартире странное беспокойство: отсюда хотелось уйти как можно скорее, находиться здесь было крайне неприятно.

Они прошли коридором, в который выходили три комнаты. Двери в них были открыты и Шумилова неприятно поразило то обстоятельство, что во всех комнатах на окнах были задёрнуты шторы. Алексей Иванович слишком хорошо знал, что сие означает. Стремление закрывать шторами окна обычно проявляется в поведении людей двух типов: профессиональных преступников либо сумасшедших. Те и другие чувствуют себя гонимыми; но если преступник — уголовный или политический, неважно — на самом деле может быть объектом преследования, то сумасшедший живёт в мире им самим выдуманной погони. С точки зрения нормального человека и то, и другое одинаково плохо, поскольку может быть опасно для окружающих. При всём том, задёрнутые днём шторы косвенно могут свидетельствовать и ещё кое о чём: свои окна закрывает тот, кто любит подсматривать в чужие. Хотя в случае с майором Ганюком это, может быть, оказалось бы Шумилову на руку.

Они зашли в самую дальнюю от прихожей комнату, которая, судя по всему, служила отставному артиллеристу и спальней, и кабинетом, и столовой. На заваленном старыми журналами и газетами столе красовалась грязная тарелка с остатками каши и жареной печенью, что придавало царившему здесь зловонию новые, весьма богатые оттенки. Подле тарелки стояла складная подзорная труба-монокуляр военного образца. Ганюк сел в кресло подле стола и положил рядом с нею свой револьвер; неожиданно получился весьма своеобразный натюрморт.

— Так вы, значит, что-то там пишете? — спросил одноногий майор, уставившись в глаза Шумилову.

— Да, имею намерение написать серию очерков о преступности в Санкт-Петербурге. Сейчас вот работаю над очерком об убийстве Александры Мелешевич, она же Барклай.

— М-м… А я-то здесь при чём?

— Её сын живёт в бельэтаже напротив вас.

— Это к которому приходила полиция недавно? Видел-видел… — Ганюк одной рукой поднёс к глазам подзорную трубу, а другой чуть-чуть поддёрнул верёвку, намотанную на подлокотник кресла: штора-«маркиза» подле стола приподнялась на пару вершков и отставной майор деловито направил трубу в образовавшуюся щель.

Всё было ясно без слов. Герой осады Плевны продемонстрировал, как именно он следил за визитом полиции в квартиру Мелешевича. Однако, не доверяя ему полностью, Алексей Иванович решил лично оценить диспозицию: отодвинув край шторы, он выглянул в окно и убедился в том, что вид на интересующую его квартиру открывался действительно прекрасный. Ганюк жил прямо напротив и несколько выше Мелешевича, а потому жизнь соседа и в самом деле протекала у него на глазах.

— Правда, я не знал фамилии этого молодого человека, — майор осклабился. — Зато я знаю про него много чего другого. Вам это будет стоить двадцать рублей.

Майор был циником и не считал нужным скрывать это. Что ж, в каком-то смысле это даже облегчало задачу Шумилова.

— Я должен быть уверен, что ваш рассказ стоит этих денег. Двадцать рублей совсем не мелочь. — на самом деле Алексей Иванович был готов выложить означенную сумму немедленно, но это заставило бы майора думать, что он продешевил. С такими людьми всегда следовало торговаться, поскольку скопидомный торг по их мнению безусловно оправдан, а вот равнодушие к деньгам выходит за пределы их понимания.

— Мой рассказ вам понравится, уж можете не сомневаться, господин юрист. Немного отыщется людей, способных вам рассказать такое. Хех!

Поскольку Шумилов молчал. Обладатель военного монокуляра опустил «маркизу» и, деловито открыв ящик письменного стола, вытащил оттуда довольно приличную пачку листов писчей бумаги.

— Полюбуйтесь-ка, хе-хе… — с гаденьким смешком Ганюк подал Шумилову листы.

Отставной майор оказался очень приличным художником, в той степени, насколько этот эпитет мог быть применим к художнику-порнографу. Все рисунки — а их было в пачке штук сорок — были содержания самого неприличного и предельно откровенного. На всех рисунках действовали одни и те же хорошо узнаваемые персонажи, даже детали интерьера, схваченные быстрой рукой художника, почти не менялись. Мужчина, изображённый на рисунках, имел большое сходство с Дмитрием Мелешевичем, во всяком случае художник точно передал основные черты его облика: крупный нос, длинные, косо подрезанные виски, бочкообразный торс, с рано обозначившимся животом. С особенной любовью и тщательностью художник прорисовывал гениталии своих невольных натурщиков.

— Вы хотите сказать, что наблюдали интимную жизнь Мелешевича через окно? — уточнил Шумилов; вопрос этот был, в принципе, риторическим, поскольку ответ казался очевидным.

— На обратной стороне вы даже можете видеть дату. По этим датам вы восстановите личную жизнь моего соседа за всё время его проживания тут.

Алексей Иванович перевернул пачку рисунков: действительно, на обратной стороне каждого из них каллиграфическим почерком была выведена дата. Во всей этой кипе самодельной рисованной карандашом порнографии ощущалась некое болезненное и пристрастное любопытство автора, свойственное скорее подростку, нежели взрослому мужчине. От Шумилова не укрылось как высокое качество рисунков, так и их хорошая сохранность. Этим они очень контрастировали с общей неряшливостью обстановки в квартире. Казалось странным, что такой грязнуля как отставной майор Ганюк умудрился нарисовать столь искусные картинки и при этом не оставил на бумаге следов жирных рук.

— Он вообще-то слабак….как мужчина. Одна только видимость… а посмотришь, так по-настоящему и не способен! Полное ничтожество! Мне хотя бы одну эту… мамзельку сюда, я бы показал, хех!.. Уж я бы не сплоховал……

Голос Ганюка затрепетал и понизился до шёпота. Если у Шумилова и были сомнения относительно вменяемости этого человека, то теперь они рассеялись: определённо, человек, напротив него, был глубоко болен. Принимая во внимание, что под рукой у него находится пистолет, следовало быть в максимальной степени аккуратным.

— Господин майор, я пожалуй заплачу вам за ваши сведения двадцать рублей. — Шумилов остановил словоблудие героя осады Плевны. — Вы сможете подарить мне пару-тройку этих замечательных рисунков?

— Подарить? Ну… ну… пожалуй. Дайте-ка мне рисунки, я сам выберу, что можно вам дать. Хех, господин юрист, вы ценитель, вы же понимаете старика! — приняв из рук Шумилова рисунки, майор принялся их тасовать, перекладывать, рассматривать с таким видом, словно увидел собственное творчество в первый раз. Он очень заволновался над своим сокровищем, руки его явственно задрожали: отложив какой-нибудь рисунок в сторону, Ганюк затем возвращал его в общую пачку, затем откладывал другой и, будучи не в силах расстаться с ним, возвращал назад и его.

— Они мне как дети, хех, какой бы выбрать? Этот… хорош… этот… этот мне тоже нужен. Господи, чтобы вам выбрать? Нет, — заявил, наконец, Ганюк. — Я ничего не могу вам подарить. Вот только если вы у меня купите.

Видимо, расстаться со своим сокровищем ему было чрезвычайно трудно.

— Хорошо, вот вам ещё десять рублей за три рисунка. Итого три червонца. — Шумилов потряс в воздухе кредитками. — Только мне обязательно нужен рисунок, датированный двадцать четвёртым апреля.

С тяжким вздохом отставной майор отделил от стопы три рисунка и протянул их Шумилову. Среди них был и тот, который он просил.

— Скажите, Виктор Григорьевич, а вы помните события двадцать четвёртого апреля сего года? Чем занимался в тот день ваш vis-a-vis Дмитрий Мелешевич? — полюбопытствовал Алексей Иванович.

— Хех, оченно хорошо помню, — бережно сворачивая деньги и убирая их в карман халата, просипел Ганюк. — В этот день мой vis-a-vis, как вы изволили выразиться, последний раз развлекался, так сказать, со своей курвочкой. В своей, так сказать, манере.

— Почему вы уверены, что это было именно двадцать четвёртого апреля?

— Да потому что в последующие дни ничего такого уже не было. Уж я-то знаю.

— А почему же Мелешевич более не занимался плотской любовью со своей любовницей?

— Сей умный вопрос надо задать ему самому. Но твёрдо знаю, что в то утро это было в последний раз.

На самом деле для Шумилова ответ на заданный им самим вопрос был очевиден. События, связанные с убийством матери выбили Дмитрия Мелешевича из колеи, ему просто-напросто стало не до плотских утех. Каковы бы ни были его отношения с матерью, её гибель и последовавшие за этим допросы и похороны явились для Мелешевича горьким и очень тяжёлым испытанием. Кроме того, через несколько дней к нему домой явились сыскные агенты и после их визита любовница просто-напросто сбежала от него.

Совершенно неожиданно отставной майор вдруг принялся матерно браниться. Эта странная, немотивированная ругань поразила Шумилова. По-видимому, сильно возбуждаясь от мыслей и разговоров на эротические темы, Ганюк совсем переставал контролировать себя. Поведение отставного майора в эту минуту вызвало в памяти Шумилову ассоциацию с посещением им сумасшедшего дома во время учёбы в Училище правоведения. В рамках преподавания судебной медицины будущих юристов водили в больницу Святого Николая Чудотворца для умалишённых, помещавшуюся в доме № 126 на набережной реки Фонтанки. Там на примерах конкретных больных демонстрировались те или иные часто встречавшиеся девиации. Тогда в качестве истерика, не способного контролировать собственную брань, им показали мужчину лет пятидесяти, казавшимся воспитанным и вполне адекватным до той поры, пока с ним не заговорили о женщинах. Едва эта тем была затронута, больной буквально взорвался словесной скверной, из его рта забрызгала слюна, и эта вспышка немотивированного гнева произвела на всех, видевших её, очень тяжёлое впечатление. Что-то подобное сейчас произошло с Ганюком, с той лишь разницей, что отставной майор показался Шумилову не то, чтобы страшным, а скорее убогим и на редкость гадким.

Чтобы остановить его бранное словоизвержение, Алексей Иванович щёлкнул пальцами и бесцеремонно перебил вопросом:

— Во сколько проснулся Дмитрий Мелешевич двадцать четвёртого апреля?

— Я не знаю во сколько он проснулся. Сие мне нисколько не интересно. Я только знаю, что любовью со своей девкой он занимался до восьми часов утра. Потом он ушёл на кухню и выпил там кофе со сливками, а его любовница дрыхла в своей кроватке без задних ног.

— А слуга?

— Слуга нигде не показывался, видно барин его куда-то отправил.

— А Мелешевич никуда не выходил из дома?

— Нет, он попил кофею, потом принял ванну, потом брился, затем битых полчаса облачался в вицмундир. Постоянно шмыгал по комнатам, входил, выходил. И ушёл уже после одиннадцати, кстати, к тому времени и слуга появился.

Слова Ганюка звучали убедительно, Шумилов верил ему, хотя человек этот вызывал непреодолимую брезгливость. Но это был как раз тот случай, когда услышанное следовало отделять от личности говорившего.

Шумилов покинул неожиданно обнаруженного важного свидетеля, переполненный гаммой весьма противоречивых мыслей и чувств. С одной стороны, неожиданно для себя он получил подтверждение невиновности Дмитрия Мелешевича в убийстве собственной матери. Это открытие определённо шло вразрез с интересами клиента Шумилова. В интересах Штромма было бы много лучше, если бы у Дмитрия Мелешевича не оказалось такого незаинтересованного свидетеля, каким неожиданно стал отставной майор Ганюк. По большому счёту Алексей Иванович как раз для того и явился сюда, дабы убедиться в том, что никакого alibi у Мелешевича нет. А вышло вон как…

При всём том безногому извращенцу всё же следовало быть благодарным — его патологические наклонности помогли снять подозрения в отношении невиновного. Да и сама по себе встреча с полусумасшедшим артиллеристом оказалась для Шумилова не лишённой определённого, так сказать, общеобразовательного интереса. Всё-таки одно дело читать о повадках сумасшедших у Ломброзо и совсем другое — видеть таковых людей воочию, слушать их рассуждения, рассматривать их рисунки. Всё это невозможно было услышать на лекции или прочесть в книге, такие знания приобретаются только с жизненным опытом. А он, как известно, дорогого стоит.

8

Покинув дом Данилова на 3-й линии Васильевского острова, Шумилов заехал в Управление Сыскной полиции, где оставил записку Агафону Иванову с просьбой заехать как можно скорее, желательно прямо сегодня вечером после шести часов. После чего отправился на службу и испросил отпуск без содержания на два-три дня. Одна из главных причин, по которым Шумилов очень ценил свою работу юридическим консультантом в «Обществе взаимного поземельного кредита», как раз и состояла в том, что он практически всегда мог располагать свободным временем. Работа Шумилова, во многом формализованная и рутинная, была необременительна и не требовала ежедневного многочасового высиживания за рабочим столом. В конце-концов, кто сказал, что юридическим консультированием нельзя было заниматься прямо на дому?

Часы уже показывали половину чтевёртого пополудни, но день Шумилова был далёк от завершения. Убедившись, что прекрасно успевает, он помчался на Петроградскую сторону. Ресторан «Белая цапля», как оказалось, располагался не на Большом проспекте, а несколько в стороне от него, рядом с тем местом, где в него упирался Александровский проспект. Впрочем, это обстоятельство не помешало Шумилову без особых затруднений отыскать ресторан и едва только часы Петропавловского собора, чей звон был здесь хорошо слышен, пробили четыре часа, он уже стоял на его пороге.

Справившись у кельнера, где обедает полковник Волков, Шумилов прошёл к указанному столику. Представившись и сославшись на Аркадия Штромма, Шумилов осведомился, позволит ли господин полковник присесть к его столу?

— Безусловно, присаживайтесь, отобедаем вместе, я только сделал заказ, — Сергей Викентьевич был сама любезность. От Шумилова не укрылось, что упоминание фамилии Штромма произвело на Волкова самое благоприятное впечатление, видимо, его отношения с брокером были весьма коротки.

Шумилов опустился на обитый бархатом стул, обменялся с Волковым несколькими общими фразами относительно достоинств местной кухни и сделал заказ. Вместе с отставным полковником выпил аперитив. Разговор с самого начала потёк в высшей степени непринуждённо и доброжелательно. В Волкове чувствовался отставной военный — по прекрасной осанке, чёткой артикуляции, по той особенной манере аккуратно носить пиджак, которую госпожа Раухвельд однажды охарактеризовала словами: «надень хоть халат, хоть вицмундир, а всё будет китель». А ещё в полковнике ощущалась специфическая любезность, столь характерная для дворян из провинции — это качество показалось Шумилову необычным для столичного жителя.

Алексей Иванович быстро навёл разговор на убийство Александры Васильевны Барклай, не забыв упомянуть о том, что ему знаком сын погибшей — Дмитрий Мелешевич. Шумилов опасался, что полковник в силу каких-то причин не захочет поддержать эту тему, но вышло прямо напротив: Волков живо отозвался и как будто бы даже обрадовался возможности поговорить об этом деле:

— Хорошо, что вы затронули данную историю, — вздохнул он. — Я много думаю о случившемся с Александрой Васильевной, мысли эти гнетут меня, но честное слово, мне просто не с кем поговорить обо всём этом. Ну, в самом деле, не приду же я к дочери и не заведу же с нею разговор об убийстве, правда? Вы были знакомы с Александрой Васильевной?

— Нет, не довелось, — признался Шумилов. — Сына её, Дмитрия, знаю уже несколько лет, не то чтобы близко, скорее даже шапочно, но мы всегда раскланивались при встрече в клубе. А вот матушку его даже не видел. Вы слышали, что будто бы Штромма подозревают в причастности к убийству?

— Неужели? Помилуй Бог, быть такого не может! — поразился полковник.

— Да, да, Сергей Викентьевич, сведения верные. Даже обыск у него устроили. Разумеется, ничего не нашли, потому аресту подвергать не стали.

— У меня не укладывается в голове, что Аркадий Штромм мог бы оказаться убийцей. Нет, решительно нет! Это ведь я сам рекомендовал его Александре Васильевне. Дельный малый, дотошный, знающий. — Волков задумался на несколько секунд. — Нет, не могу допустить подобное даже мысленно…

Полковник сначала сдержанно, а потом всё более увлекаясь принялся рассказывать о большой, разбросанной по разным городам семье Барклай, об отношениях Александры Васильевны с сыном-шалопаем, о том, как она была увлечена открытиями своего выдающегося брата-этнографа и собиралась создать в их родовом имении музей. Шумилов кивал, понимающе поддакивал и в общем-то душой не кривил: рассказ отставного полковника был очень содержателен и содержал массу таких деталей, о которых Алексей Иванович не знал.

Подали еду и четверть штофа заказанной водки. Спиртное способствовало развитию беседы и ещё более развязывало язык. Волков обстоятельно пересказал события в квартире Барклай во второй половине дня двадцать четвёртого и двадцать пятого апреля: обнаружение первого, а затем второго трупов, обыски, опросы. Разумеется, Волков не мог охватить всей суммы сведений, собранных следствием, но даже то, что он увидел, показалось Шумилову чрезвычайно важным:

— Вы знаете, когда на моих глазах стали разбирать мебель, а там оказались большие полости, заполненные коробочками и мешочками с драгоценностями, я невольно задумался над тем, хорошо ли я знал Александру Васильевну? Она ведь, как оказалось, была достаточно скрытным человеком. И осторожным. О чём я даже не подозревал. Кстати сказать, мебель эту краснодеревщику она заказала недавно, пожалуй, года не прошло. Мы с ней уже довольно тесно общались, но мне она ни полсловом не обмолвилась о тайниках.

— А кто изготавливал для неё эту мебель? — уточнил Шумилов.

— Мебель делали на заказ в мастерской Петра Трофимова, это скопец, известный мебельный мастер.

— А тайники, думаете, там готовили или кто-то кустарно их делал уже после того, как мебель привезли из мастерской?

— Насколько я могу судить, все эти пустоты в мебели делались тогда, когда изготавливалась сама мебель. Вы знаете, там всё такое аккуратное: пропилы, сверления, шипы. Доступ, опять же, очень удобный, не требующий полной разборки мебели. Такое можно было предусмотреть только на этапе изготовления мебели. Кстати, как я понял по комментариям полицейских, они пришли к тому же выводу.

Разговор плавно перетекал с одной темы на другую, задерживаясь на обсуждаемых предметах ровно настолько, сколько требовалось, чтобы Волков не заподозрил особую заинтересованность Шумилова. Полковник рассказал своему собеседнику о родственниках Александры Васильевны, о сохранённой ею коллекции древнеегипетских амулетов и статуэток, а потом, когда дело дошло до десерта, неожиданно перескочил на другое:

— Хороший здесь ресторанчик, да только креп-сюзет местный повар готовить не умеет. Знаете, как его готовила кухарка Александры Васильевны? Пальчики оближешь! Поэма, доложу я вам! Французы так не сделают.

С расстройства он даже отодвинул от себя тарелку с этими французскими блинчиками.

— А мне креп-сюзет вообще не нравится, — заметил Шумилов. — Свалено всё вместе: и цедра, и сироп апельсиновый, и ежевика, и всё это «отполировано» ромом. Ну куда это годится? Может, я не гурман, но мне кажется, что один вкус забивает другой и получается совершенно неудобоваримо. Примерно то же самое, что занавеску, на окне висящую, взять и пожевать.

— Э-э, Алексей Иванович, вы не кушали тот креп-сюзет, что готовила кухарка Александры Васильевны! Тут главная хитрость в том заключается, чтобы тонюсенько раскатать миндальное тесто. Начнём с того, что у нас, в России вообще мало кто сможет правильно это тесто приготовить! Если бы вы у госпожи Барклай покушали креп-сюзет… эх… — полковник горестно вздохнул. — вы бы переменили своё мнение. Надо сказать, Александра Васильевна вообще была замечательная хозяйка, очень взыскательная в отношении кухни. Пока был жив ее покойный муж, такие обеды у них давались — на диво! Ну, не в смысле обилия приглашенных или нероновской роскоши, а в гастрономическом, так сказать отношении. Потом, конечно, гостей стало меньше, но вкусам своим Александра Васильевна не изменила. Кухарки, у неё служившие, всегда были знатными мастерицами. Особенно последняя была хороша, Евдокия Трембачова. Такие паштеты делала из гусиной печени, эх! такого фуа-гра в трёх специях я даже во французском посольстве на приёмах не пробовал! Хотя в бытность свою действующим офицером Главного штаба мне там одно время доводилось бывать регулярно. Кому сказать, вы только вдумайтесь, простая вологодская баба может быть кулинаром лучшим, чем посольский повар. Однако, так и есть.

— Евдокия Трембачова — эта та вторая женщина, которую убили в квартире Барклай? — уточнил Шумилов.

— Нет, что вы, её никто не убивал. Убили Толпыгину, горничную. А Евдокия уволилась задолго до этих событий. Может, месяцев за шесть, может, даже раньше.

— А вообще велик ли был штат прислуги у госпожи Барклай?

— Совсем нет. Последние месяцы у неё работала одна Толпыгина, горничная. А повара Елександра Васильевна нашла прямо в «яковлевке», последние месяцы готовую еду ей на дом приносили. — Волков вздохнул. — Обеих женщин и убили: Александру Васильевну и её горничную, так-то!

К концу обеда мужчины стали почти друзьями. Обменявшись визитными карточками, они вышли на Александровский проспект, где попрощались и разошлись в разные стороны. Шумилов устремился на Фонтанку, к себе домой, где после шести часов вечера должен был появиться Агафон Иванов.

Неизменная пара Иванов-Гаевский заявилась на квартиру Шумилова уже после восьми часов вечера. Сыскные агенты пребывали в прекрасном расположении духа и двигались явно из какого-то трактирчика. Трудно было сказать, что они ожидали услышать из уст Шумилова, но когда он заговорил, сыскные агенты явно озадачились.

— Господа, в этот час вечернего досуга желал бы я у вас спросить: известно ли вам о существовании alibi Дмитрия Мелешевича? — начал разговор Алексей Иванович, разливая по рюмкам неизменный коньяк.

Гаевский и Иванов переглянулись, их заинтригованный вид показался Шумилову многообещающим.

— В свою очередь, — парировал Гаевский, — я бы желал спросить, почему вы об этом спрашиваете?

— Вас кто-то привлёк к этому делу? — развил мысль товарища Иванов. — В «деле Барклай» покуда нет обвиняемого и, соответственно, нет адвоката, представляющего его интерес.

— Господа, давайте не будем блудить словесно, а поговорим как взрослые разумные люди. — Шумилов поднял рюмку, и его примеру последовали сыщики. — Видите, и тост сам собою родился. Так вот, я могу вам рассказать нечто, что покажется, возможно, вам интересным. В ответ я рассчитывал бы услышать нечто, что кажется интересным мне. По-моему, это честно. Вы мою методу знаете: в официальном следственном производстве я никогда не оставляю следов, не претендую на лавры и почести и никоим образом не посягаю на прерогативу Сыскной полиции единолично разоблачать злостных преступников. Поэтому давайте избавим друг друга от дурацкий вопросов и дурацких же ответов.

— Очень разумное предложение, — согласился Гаевский, — особенно принимая во внимание ту любезность, с которой вы поите нас таким прекрасным коньяком. Насколько известно следствию, Дмитрий Мелешевич не располагает alibi на время убийства своей матери. Хотя, подчеркну, в настоящее время он не рассматривается как самый перспективный подозреваемый.

— Однако, мотив у него имеется хороший, — добавил Агафон Иванов. — Он имел конфликт с матерью незадолго до её убийства; опять же, к вам обращался с просьбой об оценке имения, которое ему не принадлежало. Это всё подозрительно, хотя прямо его ни чём не уличает.

— Я готов рассказать вам о том, что Мелешевич имеет alibi, — пообещал Шумилов. — Но при этом рассчитывал бы на взаимную любезность.

— Что же взамен? — полюбопытствовал Владислав Гаевский.

— Я желал бы знать, что пропало с места преступления.

Сыщики опять переглянулись. В принципе, Шумилов просил не так много.

— Договорились, — кивнул Иванов. — Только не рассказывайте нам о том, что слуга Мелешевича ушёл на Петроградку, а любовница легла спать. Мы всё это прекрасно знаем и без вас, Алексей Иванович. Вы же понимаете, что эти сведения никакого alibi Мелешевичу не обеспечивают.

— Разумеется, понимаю. Поэтому ничего такого я вам говорить не буду.

— Хм, тогда валяйте, — улыбнулся Иванов. — Так что там с alibi Дмитрия Мелешевича?

— Во дворе дома Данилова, прямо напротив квартиры Дмитрия Мелешевича проживает человек, взявший за правило подсматривать за ним. Человек этот по моему мнению глубоко болен, и было бы хорошо, чтобы его осмотрел врач-психиатр. Фамилия его Ганюк, это офицер на пенсии по ранению. Насколько я понял, ему во время войны за освобождение Болгарии оторвало ногу. Ганюк постоянно подсматривает за окнами Мелешевича ввиду того, что последний, уж извините за натурализм, занимается любовными соитиями, находясь в поле его зрения. Всё, что связано с половой сферой, чрезвычайно беспокоит и волнует этого человека. Он подсматривает за Мелешевичем в подзорный монокуляр.

— Это анекдот? Вы верно смеётесь? — спросил Гаевский. — Это же просто несерьёзно…

— Это ещё как серьёзно, дорогой Владислав. Полюбуйтесь-ка на прикладной промысел господина Ганюка, — Шумилов разложил на столе купленные у последнего рисунки. — На каждом из них проставлена дата, её вы можете увидеть на обратной стороне. Один из этих рисунков датирован как раз двадцать четвёртым апреля. У господина Ганюка целая галерея такого рода художеств. По ним половая жизнь Дмитрия Мелешевича может быть восстановлена буквально по дням и по часам.

Сыщики принялись внимательно рассматривать представленные им рисунки.

— Н-да-а, — протянул озадаченный Иванов. — Много я видел чудаков и сумасшедших, казалось бы, ну куда больше? Но жизнь не перестаёт удивлять.

— И ведь как нарисовано! — восхищённо пробормотал Гаевский. — Ведь талантливо нарисовано!

— Этот человек талантлив только в той сфере, на которой зациклен. Во всём остальном это дезорганизованный, неряшливый, совершенно опустившийся тип, — продолжил Шумилов. — Ну, да Бог с ним, я сейчас о другом: Ганюк внимательно наблюдал за Мелешевичем двадцать четвёртого апреля вплоть до выхода последнего из дома, то есть до одиннадцати часов утра с минутами. Он очень хорошо помнит этот день по той простой причине, что тогда Мелешевич последний раз занимался любовью со своей сожительницей. По словам Ганюка, сожительница Мелешевича после полового акта уснула. Также Ганюк утверждает, что Мелешевич не покидал квартиру всё утро и ушёл уже после одиннадцати утра.

Некоторое время сыщики обдумывали услышанное. Несмотря на первоначальный скепсис, сказанное было слишком серьзно, чтобы от этого просто отмахнуться.

— Что ж, — наконец, пробормотал Гаевский. — Я очень рад за Дмитрия Мелешевича. Хотя данное открытие не снимает с него подозрений в полной мере.

— Разумеется, — согласился Шумилов. — Оно означает только то, что Дмитрия Мелешевича не было на месте убийства в момент совершения оного. Но alibi не отменяет пособничества в совершении преступления, скажем, сокрытия следов, недонесения или активного участия в подготовке посягательства. Я и не утверждал, что Мелешевич абсолютно невиновен.

— Вот как? Это он вас привлёк к делу? — быстро спросил Гаевский.

— Вы задаёте лишние вопросы, Владислав. Наша договорённость не касалась этой темы.

— Ну, хорошо, будем считать вопрос риторическим. Мы можем забрать эти рисунки?

— Разумеется, считайте, что я их вам дарю, — кивнул Шумилов.

Он налил по второй рюмке коньяку.

— Вы хотели знать, что пропало из квартиры убитой Александры Васильевны Мелешевич, — любезно напомнил Владислав Гаевский. — Запишите или как?

Сыщик открыл маленький блокнотик со своими записями и приготовлися читать. Шумилов в свою очередь схватил карандаш и приготовился записывать.

— Консолидированные казначейские облигации министерства финансов Российской империи номиналом сто британских фунтов каждая — двадцать восемь штук; облигации «Петербургского международного банка» номиналом в тысячу рублей серебром каждая — шестнадцать штук, ну и сорок четыре облигации «Учётно-ссудного банка» номиналом в пятьсот рублей серебром каждая, — продиктовал Гаевский.

— Это всё? — спросил как бы между делом Шумилов.

— Ну да, — спокойно ответил Гаевский закрывая свой блокнотик и убирая его во внутренний карман пиджака.

Шумилов отложил в сторону карандаш и неприязненно уставился в глаза сыщику. Тот, заметив странную реакцию хозяина квартиры, ответил в свою очередь таким же пристальным взглядом.

— Что вы на меня так смотрите, Алексей Иванович? Увидели чего-то? — попытался было пошутить Гаевский.

— А вы, часом, ничего не забыли упомянуть? — холодно отозвался Шумилов.

— Вроде бы, нет, — Гаевский пожал плечами. — Вы это, собственно, о чём?

— Я о египетской статуэтке чёрного камня…

— Ах это! — Гаевский натянуто засмеялся, но заметив, что его никто не поддержал, тут же оборвал смех. — Насчёт этой статуэтки с лапами льва и хвостом крокодила ничего не ясно. Возможно, её исчезновение никак не связано с убийствами.

— А я-то думал, что польский дворянин является хозяином своего слова, — негромко проговорил Шумилов. — А вы повели себя как брутальный прохвост. Порядочные люди верят друг другу на слово, но теперь оказалось, что вам верить на слово нельзя.

— Но-но, господин Шумилов, оскорбления чести смыаются кровью! — Гаевский вскочил со стула.

— Попытавшись обмануть меня, вы продемонстрировали, что сие сказано не про вас.

— Да я вас… — Гаевский сжал кулак, словно бы намереваясь ударить Шумилова, но тут неожиданно Иванов с силой ударил ладонью по столу.

Звонкий шлепок прокатился по комнате точно выстрел. Гаевский осёкся, недоумённо взглянул на своего напарника, с непроницаемым выражением лица сидевшего напротив.

— Владислав, сядь… — внушительно обронил Агафон. — Я тебя не понимаю…

И это краткое «не понимаю» прозвучало как приговор суда. Обескураженный Гаевский молча сел; по негодующему выражению лица было нетрудно понять, что он чрезвычайно раздражён и обуреваем жаждой мести, но привычка контролировать эмоции не позволила ему потерять голову.

— Ты, Владислав, зубами не скрипи, — между тем продолжил Агафон. — Тут дело такое: дал слово — держись. Либо говори как есть, либо вообще не начинай разговор, — и, повернувшись всем телом к Шумилову, заговорил уже другим тоном. — Из шкафа в библиотеке Александры Васильевны Мелешевич пропала статуэтка египетской богини Таурт из чёрного диорита. Статуэтка достаточно тяжёлая и большая, высотою больше двух вершков. О её ценности говорить можно только предположительно. Интересно то, что рядом с нею располагались другие древнеегипетские древности, изготовленные из золота и драгоценных камней. Их ценность несомненна. Они не занимали много места и были удобны для переноски. Совершенно непонятно, почему похититель, забрав крупный массивный предмет, проигнорировал ювелирные украшения.

— Диорит — это какой-то полудрагоценный камень? — поинтересовался Шумилов.

— Вовсе нет. Просто очень твёрдый, уступающий по твёрдости, пожалуй, только алмазу, — примирительно заговорил Гаевский. — Намного твёрже гранита и мрамора. Сейчас не существует техники, посредством которой можно было бы обрабатывать диорит. Для того, чтобы просверлить в нём отверстие, надо создать давление на сверло более двухсот пудов, а чтобы отполировать, нужен алмаз.

— А в древнем Египте, вы говорите, из такого камня делали статуи? — недоверчиво спросил Шумилов.

— Представьте себе. Это один из парадоксов цивилизации древних египтян. Потому-то сейчас она и вызывает большой интерес историков всего мира.

— Возможно, статуя богини Таурт на самом деле была очень ценной, — размышляя вслух, добавил Агафон. — Преступник это знал и поэтому похитил именно её, а не что-то другое. Дабы скрыть факт хищения из шкафа, он взял оттуда только один предмет. Отсутствие статуэтки не бросалось в глаза и если бы не опись вещей из этого шкафа, составленная убитой госпожой Барклай, мы бы даже и не догадались об исчезновении.

Шумилов поднял свою рюмку с коньяком, предлагая присутствующим выпить, и обратившись к Гаевскому, сказал:

— Вы, Владислав Анджеевич, на меня, пожалуйста, не негодуйте. Раз уж у нас зашёл здесь доверительный разговор, так давайте будем взаимно корректны. Я прекрасно понимаю, что рассказав о Ганюке, сообщил вам очень ценные сведения. И полагаю, что заслужил честный ответ. В тайну следствия я не лезу, слышанное от вас никогда не разглашал, так что ваше отношение ко мне совершенно непонятно. Я предлагаю сейчас выпить коньку, предать имевший место инцидент забвению и никогда более о нём не вспоминать.

Конфликт, так внезапно разгоревшийся, вроде бы оказался погашен. Гаевский выпил с Шумиловым и в дальнейшем вполне дружелюбно поддерживал общую беседу. Уже ближе к концу разговора Агафон Иванов в нескольких словах рассказал Шумилову об опознании Штромма домоправителем «яковлевки». Возможно, сказано это было не без скрытого умысла — сыщик хотел увидеть, заинтересуется ли Шумилов услышанным — но тот никакого любопытства не выказал и сделал вид, что не придал сказанному значения.

Уже поздно вечером, лёжа в кровати и анализируя события прошедшего дня, Шумилов поймал себя на мысли, что в первый же день своих розысков уподобился путнику, ставшему на пересечении дорог посреди степи. Каждый из путей был равно предпочтителен, но при этом лишь один был способен вывести его к цели. Преступник, решившийся на двойное убийство в квартире Барклай, явно знал куда он пришёл и чем именно здесь поживиться. Он не схватился за меха или посуду, как это сделал бы любой залётный грабитель. Со слов полковника Волкова Шумилов знал, что убийца пренебрёг наличными деньгами и именными облигациями, хотя последние вполне можно было использовать для залога в ссудной кассе. Конечно, делать это в столице было слишком неосмотрительно, но преступнику достаточно было уехать куда-нибудь во Псков или Новгород (не говоря уже о более далёкой провинции) и там любой ростовщик принял бы эти облигации без всяких оговорок.

Сие означает, что убийца знал о величине возможной поживы и рисковал вовсе не ради двухсот рублей, оставленных им в письменном столе своей жертвы. От кого преступник мог получить сведения о богатстве Барклай, бывшей весьма скрытной женщиной и удивившей этим даже своего старого друга Волкова? Разумеется, от сына, хотя если верить Волкову, тот сам был немало удивлён, когда увидел извлекаемые из тайников драгоценности. Тем не менее, сын вполне мог неосторожными репликами дать подумать «наводчику», что его мать очень зажиточна, хотя сам он степень этой зажиточности даже не представлял.

Помимо сына, сведения о богатстве Барклай могли прийти к преступнику с другой стороны: через мебельного мастера. Следовало признать, что изготовление платяного шкафа и письменного стола со скрытыми полостями — заказ весьма не рядовой. Зажиточных людей в Санкт-Петербурге очень много, но основная их масса хранит ценности в домашних условиях либо в кустарно изготовленных тайниках, либо заказывает несгораемые шкафы. Здесь же такая архаика! Как это госпожа Барклай не догадалась кованый сундук заказать! Кто-то из мастеров или рабочих, связанных с изготовлением странной мебели, мог прекрасно догадаться о назначении скрытых полостей и запомнить заказчика. Конечно, в любой серьёзной мастерской принимают заявки и исполняют их разные люди. Разумный хозяин всегда будет стараться сохранить имя и фамилию своего необычного клиента в тайне. Однако, сие соображение вовсе не отменяет того, что сведения о Барклай могли попасть к преступнику именно через мебельную мастерскую.

Имеет ли смысл выходить на Петра Трофимова? Это был весьма известный в городе мастер с безупречной репутацией. Шумилов не сомневался, что сам Пётр Трофимов к убийству Александры Васильевны не имел ни малейшего отношения. Разумеется, хозяин мебельной мастерской приложит все усилия для того, чтобы оградить своё заведение от каких-либо подозрений, поскольку в этом деле он рискует репутацией. Очевидно, что рассчитывать на благожелательное сотрудничество с его стороны не приходится.

Шумилов довольно долго ломал голову над тем, как лучше обставить знакомство с персоналом мебельной мастерской, чтобы не насторожить ни хозяина, ни его работников, ни преступника, если тот окажется с ними связан. Но постепенно — то ли под воздействием ночной тиши, то ли в силу какой другой причины — его мысли получили совсем другое направление.

В самом акте двойного убийства была некая неочевидность мотивации, внутренняя нелогичность и даже прямая противоречивость действий преступника. Он заворачивает первый труп в ковёр и уносит его в чулан. Второй же бросает буквально на пороге гостиной. Хорошо, можно считать, что убийцу вспугнул Волков. Тем не менее, почему преступник после появления последнего поспешил оставить квартиру? По большому счёту ничто не мешало ему продолжить своё дело, ведь настоящая тревога поднялась отнюдь не утром, а много позже, уже после обеда. Почему убийца оставил незапертой входную дверь? Полиция считает, что он побоялся звенеть ключами, поскольку за поворотом лестницы к выходу во двор, в дворницкой возился дворник. Пусть так… Но ведь это объяснение ничего не объясняет! Убийца вполне мог, оставив входную дверь запертой, покинуть квартиру через дверь чёрного хода, то есть через кухню. И тогда бы Волков ни за что бы не попал в квартиру во время своего вторичного появления.

Вор громче всех кричит «держи вора!» Истина эта стара, но не устарела. Быть может, всё, что сделано полковником в отставке Волковым есть не что иное, как хитрая маскировка, прикрытие его истинной роли в этом деле? Никто не подозревает его, ведь это именно Волков поднял тревогу, первым вошёл в квартиру, обнаружил труп горничной. Стоп! Может быть, всё это случилось по той простой причине, что к моменту вторичного появления Волкова убийца уже выполнил свою задачу: нашёл и унёс что хотел? Полковник всё время остаётся вне подозрений, с ним советуются по разным вопросам и товарищ прокурора, и сыскные агенты, он имеет возможность следить за ходом расследования, оставаясь как бы внутри следствия, а при этом… а при этом у него нет alibi. Точно также, как его нет у Аркадия Штромма. Однако, Аркадий сидит «на крючке» полиции, обложен точно волк, а полковник ходит по городу, свободный от всяческих подозрений в свой адрес и трагическим голосом рассказывает встречным-поперечным об убийстве в квартире Барклай.

Ха-ха, вот так-то! Интересно девки пляшут по четыре в ряд…

Однако, даже не поспешное бегство убийцы следует считать главной «изюминкой» преступления. В конце-концов, мало ли примеров того, как малодушные или просто пьяные преступники бросали тела своих жертв и их имущество безо всякого осмотра! Здесь вроде бы какой-то осмотр вещей и мебели был осуществлён: преступник похитил облигации трёх разных видов — министерства финансов и двух коммерческих банков. Но при этом он не взял из стола наличные деньги и именные облигации. Ладно, это можно объяснить: убийца пытался скрыть факт хищения. Кроме того, он не нашёл драгоценности, спрятанные в тайниках. И это тоже объяснимо. Но почему он взял каменную древнеегипетскую статуэтку и проигнорировал золотые украшения, лежавшие рядом? Казалось бы, чего проще: одним движением руки смахнуть в карман дюжину золотых скарабеев, рубиновых браслетов и прочих диковинок, что изготавливали древние египтяне?

Может быть, диоритовая статуэтка была подлинным шедевром, венцом всей египетской коллекции Николая Барклай? Может быть, она настолько ценна, что прочие драгоценности в сравнении с нею сущая пыль? Возможно ли это? Может ли статуэтка древнеегипетского бога иметь некую высшую, скажем так, сакральную ценность? Для христианина — нет, только для последователей культа богини Таурт. Для этого они должны быть живы. Ни о чём подобном Шумилов никогда не слыхивал. Да и в самом деле, кто будет молиться богине Таурт в век трансатлантического телеграфа и броненосного флота? Абсурд!

Очень часто кажущаяся нелогичность действий преступника на месте совершения преступления объясняется тем, что преступление совершается двумя или более лицами. Разумеется, сие наблюдение не есть абсолютная истина, но оно подтверждается весьма часто. Допущение сие представляется вполне оправданным ещё и потому, что преступник совершил с телом Александры Васильевны Барклай довольно сложные посмертные манипуляции. Возиться с завёрнутым в ковёр трупом крайне неудобно. Если бы убийца был один, он бы скорее всего, просто затащил тело Барклай в чулан и бросил бы там. Но если преступников было двое, то вполне логично ожидать, что их интересы окажутся несколько разными: один отправился обыскивать стол хозяйки, а второй устремился в библиотеку, к шкафам с египетскими древностями.

Можно допустить, что входная дверь была оставлена открытой как раз из расчёта на появление нового действующего лица. Убийца мог взять ключи, но не имел возможности передать их подельнику. В этом случае открытая дверь является для того единственным шансом попасть на место преступления быстро и не привлекая внимание окружающих. Логично? Вполне.

Только что может дать подобное умозаключение?

Да ни черта оно не даёт..!

Шумилов проваливался в дремотное оцепенение, потом просыпался, схватывая роившиеся в голове обрывки мыслей, но через какое-то время опять погружался в сон. В одно из таких кратких пробуждений среди ночи ему вдруг показалось, что он готов назвать и опознать убийцу, которого он несомненно уже видел… И диоритовую статуэтку бога с головой гиппопотама он тоже смог бы опознать… Да только эти полуночные наваждения столь мало имели связи с реальной жизнью что, по большом счёту, стоили даже меньше прошлогоднего снега.

9

Утро не принесло Алексею Ивановичу Шумилову каких-либо новых идей. А посему, памятуя народную истину, гласившую, что умный всегда пляшет от печки, а дурак до усталости, он решил отправиться на место преступления. «Яковлевка» должна была стать той «печкой» от которой следовало начинать своё движение в ту или иную сторону.

Шумилов без труда опознал ту самую афишную тумбу, за которой, согласно показаниям здешнего управляющего, прятался Штромм в утро убийства. Благодаря этой тумбе Алексей Иванович сразу понял, в каком подъезде находится квартира, явившаяся ареной кровавой драмы, и где примерно должна размещаться контора домоправителя.

Алексей Иванович прекрасно понимал, что опознание Штромма домоправителем — это настоящая проблема для Аркадия Венедиктовича. Имеет значение, сколь уверенно было это опознание и насколько правильно с юридической точки зрения оно было проведено. Впрочем, эти вопросы скорее важны для адвоката, нежели для Шумилова. Для него же на данном этапе имело значение другое соображение: если Штромм утверждал, что его не было на этом месте в утро убийства, то данное утверждение влечёт за собою всего три взаимоисключающих вывода. А именно: Аркадий Штромм лжёт, и в таком случае его обращение за помощью к Шумилову есть всего лишь блеф, продиктованный желанием уйти от справедливого наказания. В этом случае Шумилову надлежит как можно скорее вывести обманщика на чистую воду. Впрочем, вполне вероятна другая причина — управляющий «яковлевки» неумышленно ошибся, перепутав дату или приняв за Штромма похожего человека. Если это на самом деле так, то управляющий своими утверждениями не преследует злонамеренную цель. Наконец, возможен и третий вывод: управляющий намеренно вводит следствие в заблуждение. Понятно, что для этого он должен руководствоваться оч-чень весомым мотивом. И это скорее всего может указывать на его собственную причастность к убийству.

Определиться по этому вопросу представлялось для Шумилова чрезвычайно важным. Возможно, именно разобравшись с этой загадкой, он смог бы отыскать преступника. Так что всякий розыск в «яковлевке» надлежало начинать с управдома.

Вошёл вошёл во двор-колодец, один из нескольких, бывших внутри квартала, занятого огромным домом. Был двор, как и многие подобные места в Петербурге, не очень-то чист, не очень прибран. В углу был свален какой-то хлам, рядами выше человеческого роста наставлены ящики из тонких досок, то ли бутылок, то ли фруктов. На стенах местами отваливалась штукатурка, водосточные трубы, особенно в верхних своих частях, заметно поржавели. Шумилов постоял, огляделся. Подозвал дворника, присевшего передохнуть на большом деревянном коробе для песка:

— Скажи-ка, братец, где здесь контора домоуправляющего?

— Да вот она, — ткнул дворник пальцем в ближайшую дверь. — По этой лестнице один пролёт поднимитесь, и дверь налево, синей клеенкой оббита. А вот окна его конторы — аккурат весь двор видно.

Последовла второй тычок пальцем в пространство.

— А как звать-то господина домоправителя? — полюбопытствовал Шумилов.

— Известно как: Пётр Кондратьевич Анисимов.

— Спасибо братец, за подсказку. Не куришь часом?

Алексей Иванович достал кисет, который всегда брал с собою, отправляясь на разведку незнакомых объектов. Сам он хотя и не курил, но по опыту прекрасно знал, что предложить хороший табак курильщику — это лучший способ завести себе благодарного друга и надёжного осведомителя.

— Попробуй-ка табачок! — Шумилов протянул кисет дворнику, но тот неожиданно стал отказываться:

— Не-ет, спасибо, у меня свой.

— Давай-давай, не стесняйся, — скомандовал Шумилов. — Ты такого здесь не купишь! Это табак анатолийский, из самой, значит, Турции!

Дворник заметно оживившись, извлёк из внутреннего кармана зипуна «псалтырь» между страниц которого оказались заложены нарезанные листы папиросной бумаги. Некоторое время он старательно скручивал «козью ножку», получившуюся толщиной чуть ли не с большой палец ноги; при этом шевелил красным грушеподобным носом, недоверчиво принюхиваясь к табаку:

— Да-с, товарец необычный, — наконец, резюмировал он. — С можжевельником, что ли?

— Какой можжевельник в Турции, братец, окстись! — замахал руками Шумилов. — Сорт такой, с душком, пряный…

Дворник, воскурив «козью ножку», выжидательно покосился на Алексея Ивановича, понимая, что такое угощение сулит продолжение разговора. Поскольку Шумилов молчал, то он начал сам:

— Да-с, табак хорош. Таким покуда не угощали-с… Вы, барин, по делу в краях наших или как?

— По делу. Тут у вас преступление было, вдову чиновника убили… Вот редактор мне и приказал статью писать. А я и не знаю как лучше подступиться. Не подскажешь часом?

— А чего ж не подсказать хорошему человеку? — вздохнул дворник. — Да кабы я знал, что подсказывать.

— Ты же всех тут знал, братец. Что народ-то говорит? На кого люди думают?

— Тю-ю-ю, народ! — протянул дворник. — Что народ? Кто ж его знает? Богатая была дамочка, её за то богатство и того… порешили…

— А была ли у неё кроме убитой горничной другая прислуга? Кухарка, скажем, прачка?

— Нет, в квартире только горничная жила, упокой, Господь, её душу… Хорошая была девица, уважительная… А кухарка… нет, кухарки не было. Покойная барыня столовалась у Настасьи Клочковой, она на несколько семей готовит, живёт вон по той лестнице, четвертый этаж. Александра Васильевна, покойная, значит, к ней присылала за обедами.

— А полиция интересовалась этой самой Клочковой? Ходили к ней «архаровцы»?

— Того не знаю, но думаю, интереса для полиции тут никакого нет. Что повариха может знать, ежели даже в квартиру не хаживала? Надежда Толпыгина, горничная убиенная, прибежит к ней, судки с обедом возьмёт, а через два часа вернет. Вот и вся служба.

— Ну, а прачка была? Кто обстирывал барыню?

— А стирала им прачка Лизавета, она в соседнем дворе обитает, в полуподвале. Та вообще никогда в квартиру не ходила, ей горничная белье относила и забирала.

— А скажи-ка, братец, как тебя кличут-то?

— Александр я, Подколозин…

— А вот скажи мне, Александр Подколозин, а что ваш управляющий из себя представляет? Что за человек? Справедлив ли? Строг? Бранит ли? Или бьёт? — увидев смущение дворника, Шумилов поспешил его должным образом простимулировать. — Да ты не тушуйся, братец! Чтоб тебе интереснее было со мной беседовать, да про ваш дом рассказывать, можем заглянуть в кабачок. Проставлю тебе графинчик. Ещё и на табак денежку получишь. Я тут видел у вас рядом портерную. Если, конечно, домоправитель ваш сейчас в окошко тебя не видит… А то прищучит тебя за то, что двор не метешь.

— Хех, господин хороший, — весело хмыкнул дворник. — Да разве ж я лясы точил бы с вами, кабы Пётр Кондратьич в конторе сидел бы! Идёмте в портерную!

На самом деле в кабачке-подвальчике под ёмким названием «портерная» никаким портером никогда не торговали. Разливалась исключительно водка и обстановка была проще некуда: грубо обструганные и сколоченные, ныне потемневшие и отполированные локтями деревянные столы и лавки вдоль них, стойкий запах пота, водочного перегара и дешёвого табака. То и дело сновали половые, разнося водку в графинчиках, немудреную закуску в глиняных мисках. После того, как Шумилов заказал для Филимона пару чарок водки и квашеной капустки на закусь, дворник размяк душой, проникся к Алексею Ивановичу искренним расположением и в порыве признательности готов был рассказать ему всю историю «яковлевки» от постройки.

— Так вот… Управляющий наш, Пётр Кондратьевич… крепкий мужик, в том смысле, что своего не упустит. По честности вам сказать, я ведь не всегда в дворниках ходил, был когда-то на той самой должности, что Пётр Кондратьевич ныне. Да, да, не сумлевайтесь! Это сейчас я просто Александр Подколозин, а когда-то никто ко мне иначе как «Александр Прокофьич» не смел и обратиться. Так-то… Был помоложе, попроворнее. В те времена штат другой был. В моём подчинении были один старший дворник, четыре младших и два швейцара у парадных подъездов, тех, что на Садовую глядят. Это теперь у нас швейцаров нет и из пяти дворников остались четверо. Да-с…

Шумилов почувствовал, что в лице дворника неожиданно для самого себя наткнулся на сущий кладезь всяческих знаний о «яковлевке».

— А как же ты, Александр Прокофьевич, очутился в простых дворниках? Как скатился с должности?

— Да неожиданно скатился, — вздохнул Подколозин, опрокинув в глотку чарку водки. — Фортуна от меня отвернулась, то есть повернулась, строго говоря, ко мне тылом… Лет десять-двенадцать назад хозяин задумал перестроить часть квартир в бельэтаже: две-три небольшие объединял в одну большую, с черным и парадным входами — всё как полагается, чтоб сдавать подороже. И на отделку их хозяин не поскупился — лепнину по потолку пустили, оконные рамы из сосны заменили на дубовые, изразцами на заказ печи выложили. И даже ватерклозеты в английском магазине заказал. А чтоб не покрали эту красоту из квартир до того, как новые жильцы въедут, на двери были поставлены замки, а ключи были оставлены мне как приказчику по дому. Так-то… Да… хорошо было задумано. И вот тут, как на грех, ко мне сродственник из деревни приехал. А у него именины… В общем, отпраздновали мы — знакомых многих собрали, пили всю ночь. А утром хватился — одна из квартир вскрыта, та, что как склад использовалась. И из неё многое вывезено. Ну, сам понимаешь, — тут дворник по-свойски перешел на «ты», — скандал. Хозяин кричит: «Твоя вина, Прокофьич, плохо сторожил добро. Если восполнишь убыток — останешься у меня служить, а нет — пеняй на себя.» Ну, я, конечно, всё, что на черный день откладывал, отдал хозяину. Он меня, как и обещал, не погнал, да только перевел в рядовые дворники, а на моё место взял Петра Кондратьевича. И на том спасибо, а то кому я на старости лет нужен…

— Скажи-ка, Александр Прокофьевич, а квартира убитой Александры Васильевны тоже была в числе этих новых, о которых ты упомянул?

— Аккурат, точно так.

— Значит, и в ней были установлены новые замки с полным комплектом ключей, ключи от которых отдали тебе?

— Именно так.

— А сколько всего было ключей к каждому замку?

— По три. Два надлежало отдать жильцам при заселении, третий — хранить домоправителю под большим секретом.

— И куда же потом оставленные домоправителю ключи подевались?

— Когда я дела передавал Петру Кондратьичу, то и ключи все передал. Самолично. В полной целкости и сохранности.

— А замки с той поры менялись?

— Без ведома домоправителя сие категорически запрещено. Дом-то хоть и каменный, а перекрытия-то деревянные. Неровён час пожар — не приведи Господи! — Подколозин истово перекрестил лоб. — Ведь пока дубовые двойные двери выламывать будут, полдома выгорит! Потому, ежели замок меняется, то один ключ всё равно отдаётся домоправителю.

— Странные у вас правила, — заметил Шумилов. — Это не совсем законно.

— Правило это проверено временем и человеческими смертями, — важно ответил дворник. — И свой резон в этом есть. А за все эти годы на Кондратьича никаких подозрений не было. Если б он, имея на руках ключики, грешил воровством, то сие уже стало бы понятно. А так — ничего!

— Так-так, очень интересно. А Пётр Кондратьевич… Что он за человек?

— Хех, хороший вопросик, — усмехнулся дворник. — Наш Филат не бывает виноват! Вот он каков. Всех в кулак зажал. Знает с кого спросить, только с себя не спрашивает. Теперь уж его и не сковырнешь. Вскорости после того, как он на моё место заступил, вышла одна история…

— Что за история?

— Появился один мещанин из Тулы, у него Пётр Кондратьич когда-то давно квартирку снимал. Так этот мещанин кричал — возмущался, дескать, кубышку с червонцами у него Пётр Кондратьич умыкнул. Ну, Пётр Кондратьич не дал ему долго кричать, саданул его пару раз по носу, тот так кровушкой и умылся…

— И что дальше?

— Заткнулся и ушёл.

— И продолжения не было?

— Да я и сам ждал продолжения, думал, может, полиция объявится, потрясёт малость Петра Кондратьича. Ан нет, полиция не объявилась. Видимо, мещанин не стал заявлять.

Шумилов некоторое время обдумывал услышанное. При всём познавательном интересе эта история никак не прикладывалась к убийству в квартире Барклай.

— А как думаешь, Александр Прокофьевич, домоправитель ваш и в самом деле кубышку умыкнул? — наконец, спросил он.

— Да кто ж его знает? Вообще-то мог бы… Каналья он. По виду, конечно, не скажешь — ходит чин-чинарем, важность напускает, весь такой обходительный с господами, да только при случае дворнику зуботычину дать может без разговоров.

Принявший пару чарок водки дворник раскраснелся, начал активно жестикулировать. Неожиданно спохватился:

— Пора, пожалуй, идти. А то неровен час вернётся Петр Кондратьич, да схватится, что меня нет на месте. Объясняйся потом…

После беседы со словоохотливым дворником Шумилов крепко задумался: сообщение о том, что от квартиры убитой Александры Васильевны Мелешевич существовали ключи, находившиеся в распоряжении домоправителя, было очень важным открытием. Причём Шумилов не сомневался в том, что полиция этого выяснить не смогла. Практика хранения запасных ключей допускалась в гостиницах, но в домах с долговременной арендой жилья была совершенно незаконной, в силу очевидной угрозы интересам жильцов. Понятно, что домоправитель ничего не рассказал об этом полиции. Следствие ищет преступника в ближайшем окружении погибших, исходя из того, что посторонний не смог бы попасть в квартиру, а между тем, наличие ключей у домоправителя даёт возможность открыть входные двери практически любому лицу. Домоправитель не носит связки ключей на шее и не пересчитывает их каждый день — они где-то спокойно лежат, ничем не напоминая о себе. Если злоумышленник получил к ним доступ, он вполне мог даже не похищать заинтересовавший его ключ, а просто-напросто снести его в слесарную мастерскую, где менее чем за час ему изготовят дубликат, а затем подложить оригинал на место. Всё! Доступ в квартиру обеспечен.

Если бы следствие об этом знало, оно бы не цеплялось так к Дмитрию Мелешевичу и Аркадию Штромму.

Шумилов мысленно поздравил себя с большим успехом. Вчера он, едва взявшись за дело, разговорил морального урода Ганюка, от которого получил весьма важные сведения. Сегодня — новый большой успех. Что ж, фортуна покуда была весьма благосклонна к его розыскам. А потому следовало не снижать темпа.

Кухарку Настасью Клочкову Шумилов отыскал на просторной кухне необъятной квартиры, сдаваемой, наверное, десятку небогатых постояльцев. Женщина, как и подобает повару, источала запахи борща и лука; она сноровисто что-то жарила и парила, одновременно управляясь с несколькими сковородками, выставленными на огромной плите. Подле сидел мальчуган, сноровисто коловший небольшим топориком поленья для печи.

Увидев на кухне неожиданного посетителя, ещё достаточно молодого и притом одетого барином, быстро поправила обнаженным предплечьем сбившуюся косынку, и всё её раскрасневшееся распаренное лицо просветлело, румяные губы сложились в широкую добродушную улыбку, обнажив ряд белых крупных зубов.

— Здравствуйте, — поприветствовал её Шумилов. — Я слышал, вы хорошая кухарка. Собираюсь поселиться в этом доме, думаю договориться с вами о готовых обедах.

— Да, я многим тут готовлю, — живо отозвалась Настасья. — Никто не жалуется. Конечно, есть привередливые клиенты… А вы хотите полный рацион, или только обеды?

— Думаю, только обеды… А цены у вас какие?

— Моя работа пятьдесят копеек за обед. Это если из ваших продуктов, если же из моих, то надо прибавить цену продуктов. Это будет ещё копеек тридцать-сорок, в зависимости от того сколько блюд заказывать будете. По любому это будет дешевле, нежели где-либо.

— Понятно. А я вот ещё слышал, будто ваша бывшая клиентка, г-жа Мелешевич заказывала вам изысканное меню — паштеты французские, всякие там фуа-гра в трёх специях, террин, мясные рулеты, и была вами очень довольна…

— Ой, не-ет, — замахала руками женщина. — Я и слов-то таких не знаю, как вы сказали! Нет, это я не смогу, паштеты и всё такое… Я готовлю простые блюда — борщ, каши, рассольник, рагу… всё простое… А паштеты — это для Александры Васильевны не я готовила, я ведь только с декабря для нее стряпаю. А вот до той поры у неё своя кухарка была. И жила в её квартире, как и горничная Надежда Толпыгина, упокой, Господи ее душу…

— А что за кухарка? Кто такая?

— Евдокия Трембачова. Довольно давно работала у барыни, несколько лет. Но вот перед Новым годом уволилась от Александры Васильевны и съехала.

— А где теперь живёт?

— Не знаю… Вроде бы где-то за Львиным мостиком.

— Хм, надо же, — Шумилов сокрушённо вздохнул. — А почему уволилась-то? Барыня закапризничала или что?

— Не знаю уж… Какая кошка между ними пробежала. Барыня Александра Васильевна никогда потом к ней не обращалась, даже когда год смерти мужа справляла. Она тогда заказала мне обед, а меню такое, что я и слыхом не слыхивала — французский суп из томатов, телятина под соусом «Бушале», куропатка в белом вине… В общем, я как такое услыхала, сразу сказала — увольте, не смогу, не возьмусь… Ну, и Александра Васильевна, как мне потом Надежда, горничная её, рассказывала, сделала заказал на вынос в ресторане «Вена». Но к кухарке своей так и не обратилась. К Трембачовой, значит. Мне тогда это показалось очень странным. Не иначе, как расстались они не по-доброму. Но что там было врать не буду, не знаю.

— Ну, что ж, Настасья, я всё понял про вашу стряпню. Как перееду, непременно приду к вам, а покамест будьте здоровы.

Алексей Иванович покинул душную кухню, чувствуя, что вся одежда и волосы напитались запахом лука и борщевой поджарки. После разговора с кухаркой он вдруг ощутил хорошо знакомое чувство охотничьего азарта, которое помимо воли возникало всякий раз, когда в деле появлялся интересный след. Конечно, след этот мог оказаться очередной «пустышкой» и никуда не привести, но что-то уж больно подозрительным казалось увольнение кухарки, прослужившей у погибшей Барклай не один год.

Хотя… вполне было возможно, что Александра Васильевна рассчитала прежнюю кухарку именно из-за того, что гости стали слишком редки в её доме. Муж умер, обеды с его друзьями закончились. А изысканное меню на каждый день слишком обременительно для кармана. Хотя, принимая во внимание богатство Барклай, об «обременительности» говорить можно лишь условно. Тем не менее, нельзя сбрасывать со счетов и того, что люди с возрастом становятся прижимистее и начинают экономить там, где раньше тратили, не считая. Вполне возможно, что именно поэтому старую кухарку рассчитали и заменили её блюда непритязательной стряпней Настасьи Клочковой.

Как бы там ни было, а следовало непременно отыскать Евдокию Трембачову и поговорить с нею самой о причинах увольнения.

Выйдя во двор-колодец, который за сегодняшнее утро сделался ему знаком до боли, Шумилов решил все же разыскать Петра Кондратьевича Анисимова. После рассказов Подколозина имело смысл поближе познакомиться с этим человеком, дабы составить собственное представление о том, кто «всех зажал в кулак».

Руководствуясь описанием дворника, Шумилов поднялся на один пролет по лестнице с выщербленными ступенями и очутился перед дверью, обитой старой и весьма неказистой синей клеёнкой. Позвонив в колокольчик и подёргав ручку запертой двери, Шумилов убедился, что домоправителя на месте нет. Алексей Иванович двинулся было прочь, но тут в подъезд вошёл крупный мужчина, одетый на купеческий манер в добротную цигейку, распахнутую на животе, и новые свежечищенные сапоги. Под цигейкой был виден жилет с массивной золотой цепью поперёк живота.

— Вы часом не в контору? — осведомился вошедший, увидев Шумилова на верху лестничного марша.

— Именно. Хотел бы видеть домоправителя. — Алексей Иванович отметил тот цепкий взгляд, которым его тут же наградил вошедший.

Видимо, внешний вид Шумилова внушил неизвестному почтение, поскольку уже через секунду он не без угодливости в голосе заворковал:

— Домоправитель — это я, Анисимов Петр Кондратьевич. Чем могу быть полезен господину…?

Шумилову явно требовалось назвать себя, но он решил немного потомить собеседника.

— Имею к вам конфиденциальный разговор. Не хотелось бы начинать на лестнице.

— Сей момент, сейчас я открою, — домоправитель был сама любезность.

Когда он стал подниматься по лестнице, Шумилов обратил внимание на необычность его сложения: домоправитель имел несуразно длинные руки с чрезмерно большими, поросшими черными волосами кистями. Это придавало его облику удивительное сходство с человекообразной обезьяной. Алексей Иванович с большим интересом читал книги Ломброзо, уже более десятка лет возбуждавшие горячие споры в среде врачей и юристов всех цивилизованных стран, и в целом признавал справедливость большинства сделанных этим психиатром наблюдений. Поэтому всегда с большим вниманием следил за особенностями поведения и внешнего облика человека, стараясь узнать черты вырождения, если таковые имеются. Глядя в эти секунды на домоправителя, Шумилов не мог не признать дегенеративность его сложения. Сделанное открытие неприятно поразило Алексея Ивановича.

Пётр Кондратьевич распахнул обитую клеёнкой дверь и жестом пригласил Шумилова входить. За дверью оказалась почти пустая комната с одиноким столом и двумя рядами жёстких стульев вдоль стен.

Шумилов ловко взял домоправителя под локоть и медленно продвигаясь с ним в направлении стола, заговорил вкрадчивым доверительным полушёпотом:

— Моя фамилия Шумилов, зовут меня Алексей Иванович. Я издаю журнал «Психизм в России». Скажите, Пётр Кондратьевич, вы знаете, что такое спиритизм?

— Что-о-о, простите? — обомлел приказчик. Он недоверчиво-настороженно уставился в лицо Шумилова. Было видно, что Пётр Кондратьевич поставлен в тупик фамильярностью визитёра, но в ещё большей степенью его непонятными речами.

— Я спрашиваю, знаете ли вы, что такое спиритизм? У нас это явление ещё называют «столоверчением» и «психизмом», — всё также тихо и членораздельно продолжил Шумилов; остановившись подле стола, он выпустил, наконец, локоть приказчика. — По глазам вижу, что не знаете. Это, господин Анисимов, особый способ общения с духами умерших людей. Как происходит это общение — долго рассказывать, но может быть, вы когда-нибудь сие увидите. Я занимаюсь этим как в силу своей профессиональной деятельности, так и душевной предрасположенности. Как я уже сказал, мною издаётся журнал по данной теме. Кроме того, я имею дар вступать в сношения с миром мёртвых, то есть являюсь медиумом. Так вот, мы подошли к самому главному, к цели моего визита, так сказать.

Шумилов опустился на один из стульев, вальяжно закинул ногу на ногу и продолжил:

— В вашем доме, как писали газеты, произошло кровавое убийство двух женщин. Я только вчера вернулся из Брюсселя, и вот, сегодня я тут, потому что нельзя терять ни дня… Улавливаете?

— Н-нет, — насторожённо ответил Петр Кондратьевич, силясь уловить смысл в быстрой речи посетителя.

— Ну как же так! — всплеснул руками Шумилов. — У нас есть уникальный шанс установить личность убийцы! Убийство произошло неожиданно для женщин, так? Значит, они не успели должным образом подготовиться к переходу в мир иной, так?

Приказчик, медленно опуская зад на стул за столом, тупо кивал головой. Он зачарованно смотрел на Шумилова, разве что рта от удивления не раскрывал.

— Значит, обе женщины не успели ни принести покаяния, ни причаститься, так? — продолжал развивать мысль Шумилов, не отводя глаз от лица Анисимова. — А это значит… что? Правильно! Их души не могли найти должного успокоения. И они его не нашли! Они по-прежнему витают вблизи места убийства, в этой самой квартире! Этот феномен уже давно известен науке. Такое случается не так уж и редко, просто в силу… м-м-м… причин известного рода… не всякий может достучаться до них. Но я могу!

— И что же? — домоправитель выглядел явно взволнованным.

— Именно здесь, в этом самом доме, на месте преступления нам надлежит вступить в контакт с душами убиенных женщин! То есть… вы меня понимаете, Пётр Кондратьевич?

— Н-нет, простите, господин Шумилов, совсем не понимаю, — едва слышно пролепетал приказчик.

— Мы проведём спиритический сеанс — не волнуйтесь, разумеется в вашем присутствии! — и души убитых назовут нам того, кто пресёк их земной путь.

— Да как такое возможно? Вы меня разыгрываете, что ли?

— Не волнуйтесь, господин Анисимов, всё будет происходить на ваших глазах. Вы ещё своим детям и внукам будете рассказывать, как духи назвали вам фамилию убийцы и описали место, где он спрятал украденное!

Воцарилось долгое, тяжёлое молчание. Шумилов, не мигая, глядел в лицо приказчику, тот же в свою очередь таращился на Шумилова, явно ожидая улыбки и объяснения розыгрыша. Но поскольку Шумилов не улыбался и не признавался в попытке пошутить, приказчик всё более и более начинал волноваться. Лицо его бледнело прямо на глазах, на лбу выступили бисеринки пота.

— Господин Шумилов, вы… вы не обижайтесь… вы — больны! — пробормотал, наконец, Анисимов. — Уходите, пожалуйста, и не пугайте меня. У меня… дети… у меня сердце больное… мне детей ещё растить и растить надо.

— Это пока совсем не страшно, господин Анисимов. Страшно станет потом, когда стол вверх поднимется, — Шумилов постучал пальцами по столешнице и указал для наглядности на потолок. — Вот тогда действительно станет не по себе. Потусторонние силы обязательно назовут нам имя убийц, ибо они не просто совершили двойное убийство, но помимо этого решились на страшное святотатство…

— Помилуй Бог, о каком таком святотатстве вы говорите?

— Я говорю о похищении статуэтки богини Таурт из чёрного диорита, — Шумилов ещё понизил голос. — Это очень мстительное божество нехристианского пантеона. Амулеты и статуи этой богини можно только дарить или находить; их нельзя красть и тем более, красть посредством совершения убийства владельца. Тот, кто это совершил, уже проклят в иных мирах, — Шумилов снова поднял палец к потолку и домоправитель, как зачарованный, посмотрел наверх. — Так что, поверьте мне, я опытный медиум и знаю толк в том, что говорю. Мы услышим имя убийцы. И вы, если захотите, услышите его вместе с нами.

— Да о чём вы толкуете? — не понял домоправитель. — Какая статуя? Там, вроде бы, векселя пропали или акции какие-то, уж и не знаю. Мне дворники рассказывали, они понятыми были. Ни о какой статуе и речи не было.

— Я же медиум, голубчик. Я общаюсь с духами. Слышите? Чтобы что-то узнать, мне вовсе не надо разговаривать с вашими дворниками. Мне сведения поступают оттуда, — Шумилов в третий раз указал на потолок. — Я подключён к высоким планам. Если вы ничего не знаете о похищении статуэтки египетской богини Таурт из чёрного диорита, сие не означает, что её не похитили. Понимаете?

— Понимаю, понимаю, — закивал Анисимов. — Да только что же… что же вы предлагаете, в конце-концов?

— Я хочу предложить вам, чтобы вы пустили меня в квартиру убитой вдовы для спиритического сеанса! Разумеется, при вашем личном участии и за очень хорошее вознаграждение.

Управляющий понял, что от него требуется, развёл обе руки вверх, демонстрируя отказ и запричитал:

— Никак не могу, господин Шумилов, никак не могу, помилуй Бог, о чём вы просите, квартира заперта, опечатана полицией, ключей у меня нет, что ж, прикажете двери ломать?…

— Насчёт полиции не беспокойтесь, голубчик, от полиции будет представитель. Полиция нам ещё спасибо скажет, вот увидите, потому как духи невинно убиенных помогут разоблачить убийцу! Такое уже не раз случалось в практике спиритизма. Я вот вам принесу свои журналы… Вы любите читать журналы?… Там про такое много написано. В Северо-Американских штатах был уже такой случай, когда дух убитого человека прямо назвал имя убийцы и этого убийцу потом осудили. Преступник был вынужден признаться в содеянном, вот так-то! — с воодушевлением продолжал Шумилов. — Так что со стороны полиции неприятностей не будет, уж поверьте!

— Не могу, не могу, господин Шумилов, оставьте меня в покое, умоляю вас, ну как мы туда попадём, ну как?

— А касательно ключей… хм… — Алексей Иванович погрозил домоправителю пальцем. — Я вам не бычок не верёвочке, водить меня вокрук не надо! Мне доподлинно известно, что у вас есть дубликаты ключей от квартиры. Вот в этом-то и состоит суть моего предложения: вы пускаете меня и моих коллег — потому как спиритический сеанс будет проходить при участии ещё четырёх человек — в квартиру убиенной вдовы на одну ночь… или на две… смотря как пойдет дело. А я вам за это хорошо плачу… Ну, скажем, сто рублей. Мало? — видя, что приказчик как будто бы заколебался, Шумилов, не раздумывая, набавил цену. — Двести. Ну, даже двести пятьдесят. Подумайте, голубчик, двести пятьдесят целковых за пустяковое дело — всего пара ночей от силы! Полугодовое жалование офицера русской армии! И знать никто не будет! Ну что, идёт?

Управляющий сидел неподвижно, тяжело сопел, не моргая вглядываясь в лицо Шумилова. Почувствовав, видимо, катившиеся по лицу капли пота, он ладонью стряхнул их на пол. Движение это было машинальным, сам Анисимов его даже не заметил. Ни один мускул на его лице не шевелился, казалось, он потерял связь с внешним миром. Наконец домоправитель, не меняя позы, сморгнул, взгляд скользнул вбок и сделался более осмысленным. Небольшая заминка не укрылась от внимания Шумилова.

— Ну, решайтесь же, Петр Кондратьевич, такие деньги на дороге не валяются. — поставил точку Алексей Иванович.

— Никак нет-с, сие никак не возможно-с, — пробормотал, наконец, глухим голосом управляющий. — Квартира заперта, ключей никаких нет-с.

— Ну, как же нет?! Я точно знаю, что ключи должны быть.

— Не знаю, откуда вы это взяли, — недобро буркнул Пётр Кондратьевич. — Мне про то ничего неизвестно. Тут уж пусть ваши духи вам помогают. Нет, нет, не просите, не стану я вам помогать… У меня сердце больное.

— Жаль, жаль… Может, передумаете? Я заеду на днях ещё, — напористо проговорил Шумилов, не выходя из роли придурковатого спирита и подвигаясь между тем к выходу.

Пётр Кондратьевич, набычив шею и устремив взгляд себе под ноги, уже ничего не ответил. Он остался за столом и не встал проводить надоевшего ему визитёра.

«На сегодня, пожалуй, хватит мучить беднягу,» — решил про себя Алексей Иванович. Он уже услышал немало, следовало как следует всё обдумать, да и пообедать не мешало бы. Шумилов чувствовал, что голове поднимается неприятная мучительная мигрень: то ли из-за нестерпимо яркого весеннего солнца на улице, то ли из-за беспокойной ночи. По личному опыту он знал, что сытная еда, пожалуй, лучшее средство от головной боли. Отойдя от «яковлевки» на пару кварталов по Садовой улице, он без раздумий завернул в ту самую «Вену», в которой Александра Васильевна заказывала блюда для поминок мужа.

Дожидаясь, пока принесут заказ, Шумилов размышлял над всем тем, что сегодня ему довелось увидеть и услышать. Каждый, с кем ему пришлось разговаривать, сообщил нечто важное; вопрос состоял лишь в том, чтобы в общей картине найти место новым кусочкам. Как осколок смальты должен лечь в своё место мозаики, так и новые сведения должны каким-то образом дополнить старые.

Дворник сказал Шумилову о ключах от квартир, которые непременно должны быть на руках у домоправителя. Полиция об этом, наверняка, до сих пор не знает, иначе бы её интерес простирался не только на Аркадия Штромма, но и на другие персоны, например, на того же домоправителя и самого хозяина дома. Шумилов прекрасно понимал, что свою осведомлённость он может с толком использовать для торга с сыскными агентами, которые, разумеется, должным образом оценят важность сообщённых им сведений. Следовало только ясно понимать, о чём попросить сыщиков взамен: Шумилов не видел ни малейшей пользы в несвоевременном и бескорыстном раскрытии своих карт перед ними.

Любопытно, что домоправитель отказался признать наличие у себя ключей. Даже такая серьёзная мотивация, как возможность легко заработать двести пятьдесят рублей, не заставила его опрометчиво принять заманчивое предложение. Что ж, честь и хвала Петру Кондратьевичу Анисимову, умный стало быть мужик, хладнокровный, алчностью своей управляет, с головой дружит.

У домоправителя есть дети, интересно, каков их возраст? Дети могут совершать ошибки молодости, скажем, играть в карты. Может ли хитрый и умный преступник попросить проигравшегося юношу в качестве оплаты долга принести на часок ключи от квартир из папиного дома? Может, конечно, даже запросто. Выигрыш в карты или шантаж — это, кстати, типичный приём профессионального грабителя или квартирного вора, производящего разведку объекта. Шумилов решил, что ему надлежит ещё раз повидаться с дворником Подколозиным и получше расспросить его о домоправителе, может, что-то интересное и всплывёт. Может, даже лучше встречу эту не откладывать, а навестить дворника сегодня вечером.

Очень интересен оказался рассказ кухарки. Из её слов можно было заключить, что Барклай рассталась со своей поварихой Трембачовой вследствие какого-то неприятного инцидента, о чём полковник Волков либо не знал, либо не захотел сказать Шумилову. Кроме того, это неприязненное расставание имело место несколько позже, нежели об этом говорил полковник Волков, поскольку с Нового года прошло далеко не полгода. Может быть, это ничего не значило, но в любом случае рассказ человека, близко знавшего убитую Барклай на протяжении нескольких лет, мог оказаться весьма содержательным.

Покончив с обедом, Шумилов решил отправиться в к себе домой, дабы передохнуть часок и затем, если минует головная боль, либо двинуть в адресный стол за справкой о месте проживания Евдокии Трембачовой, либо вернуться в «яковлевку» для повторного разговора с дворником Подколозиным.

10

Шумилова, забывшегося буквально на четверть часа тяжёлым сном, разбудило неожиданное появление Аркадия Штромма. Услышав его голос в прихожей, Алексей Иванович через силу заставил себя разлепить веки и сесть на диване. Голова заболела уже всерьёз, что было крайне неприятно, поскольку из-за этого Шумилов становился совершенно неработоспособен. Вошедший Штромм сразу почувствовал, что Алексей Иванович не в порядке; усевшись в кресле напротив дивана, он участливо осведомился:

— Что с вами, вы здоровы?

— Голова болит. Что вы хотите, петербургская весна свалилась на голову: солнце — яркое, ночи — светлые, во второй половине дня начинается мигрень, хоть кричи, хоть плачь, — объяснил Шумилов. — Одним словом, синдром северной весны.

— Настойку женьшеня попробуйте, — бодро посоветовал Штромм. — Пятнадцать-двадцать капель на чашку кофею поутру. Прекрасное тонизирующее средство! В глазах сразу такая чёткость образуется, в членах — подвижность всякого рода. Настоятельно рекомендую! Опасаетесь напортачить с дозировкой, сходите к Бадмаеву-старшему на приём, тот женьшенем всё лечит и очень помогает, между прочим!

— Бадмаева я знаю, — отозвался Шумилов. — Да только я сторонник самолечения. Хотя, пожалуй, сие не совсем правильно. Впрочем, не о том разговор. Что у вас случилось?

Было очевидно, что Штромм явился вовсе не для того, чтобы поговорить о здоровье Шумилова.

— Я к вам приехал из полиции. Сегодня провёл там всю первую половину дня. Был доставлен туда прямо из дома двумя чинами в форме при палашах. Хорошо хоть руки не сковали и палаши не обнажили, а то пошла бы слава обо мне среди соседей.

— Вас доставили в Сыскную? — уточнил Шумилов.

— Нет, в часть.

— Что от вас хотели? Допрашивали? Проводили опознания?

— Видимо, второе. Меня показывали разным людям. В общей сложности человек десять-двенадцать на меня посмотрели. Меня поставили в ряду с другими молодыми мужчинами и незнакомые люди заходили, глазели… Нам командовали «повернитесь налево!», «направо!», «сядьте». Там диванчик драный стоял, вата из него торчала, я бы ни за что на такой по доброй воле не сел, но… тут пришлось садиться. По-моему, это издевательство.

— Ну-ну, — успокоил Шумилов, — это не издевательство, это — опознание. Вас, как я понимаю, демонстрировали тем, кто приехал в Петербург утром двадцать четвёртого апреля ревельским поездом. Ну, а также тем, кто приплыл пароходом «Император Александр Второй». Судя по тому, что вы остались на свободе и против вас официально не выдвинули обвинения, никто из ехавших в поезде вас не опознал. Следствие желало опровергнуть ваше alibi, но сделать этого, как я понимаю, не смогло. Скажите, а те мужчины, что стояли в одном ряду с вами, были без усов и бороды, как и вы?

— Да, без усов и бороды. И даже одежда была схожей.

— Что ж, значит, сыскари обошлись без своих полицейских фокусов. У нас некоторые полицейские, знаете ли, любят устраивать опознания с нарушением установленной законом процедуры, — пояснил Шумилов. — Прокурорские чины при этом присутствовали? Какие-то шуточки, оскорбительные замечания в ваш адрес отпускались?

— Присутствовал прокурорский следователь, и был ещё какой-то прокурорский делопроизводитель, он писал постоянно под диктовку товарища прокурора. А насчёт шуточек или оскорблений — ничего такого не было. Всё прошло очень спокойно и я бы даже сказал, формально.

— Очень хорошо. У вас нет оснований на что-либо обижаться.

— Ещё присутствовал мужчина в цивильном костюме лет, эдак, пятидесяти или старше с большими бакенбардами, спускающимися на грудь. Знаете, такие были в моде в николаевские времена.

— Это Путилин, действительный тайный советник, начальник Сыскной полиции Санкт-Петербурга.

— Для меня это плохо?

— Присутствие Путилина на опознании? Нет, скорее наоборот, — заверил Шумилов. — Иван Дмитриевич человек очень компетентный в делах сыска и, что очень важно, объективный. Если он увидит, что подозрения в ваш адрес напрасны, он первым остановит своих агентов и признает ошибочность взятого следа. То, что он вникает в ход расследования и лично явился посмотреть на порядок проведения опознания, вам ничем не грозит. Разумеется, если вы действительно невиновны.

— Кроме того, я встретил в части брата, — добавил Штромм. — Его, оказывается, привезли из Ревеля. Он даже не имел возможности оповестить меня телеграммой.

— Нормальная полицейская практика. Его привезли, дабы показать тем же самым свидетелям. Поскольку никто из вас не арестован, следствие ничего не может вам инкриминировать. Только совпадения да домыслы. Но с этим в суд не пойдёшь, так что, Аркадий Венедиктович, пока для вас всё складывается относительно неплохо, — заверил Шумилов. — Потерпите немного, я полагаю, что ситуация вскоре прояснится и всё встанет на свои места.

Аркадий Штромм встал с кресла, прошёл по комнате, посмотрел из окна на улицу. Было видно, что слова Шумилова произвели на него определённое впечатление — он как будто бы успокоился, заговорил ровным, без прежней эмоциональности, голосом:

— Алексей Иванович, скажите, пожалуйста, а как продвигается ваша работа?

— В силу ряда причин, я не стану рассказывать вам обо всём, скажу лишь следующее: я узнал кое-что, имеющее немалую ценность для следствия и неизвестное покуда прокуратуре. Сведения эти объективно работают в ваших интересах, ибо круг подозреваемых может и должен быть расширен. Вообще же, я полагаю, что ближайшая пара дней многое прояснит, во всяком случае вы можете быть уверены, что я не буду работать месяцами, тем самым разоряя вас. Я не обещаю, что назову фамилию убийцы, но я твёрдо уверен, что ваш адвокат получит от меня сведения весьма ценные для вашей защиты. Скажем так, я сдам ему хорошую карту. Собственно, именно в этом я и вижу свою главную задачу.

Поговорив ещё немного, Аркадий Штромм попрощался с Шумиловым и отбыл. Алексей Иванович попытался было снова уснуть, но сон не шёл, боль пульсировала в голове, не давая возможности ни сосредоточиться, ни уснуть. Голова горела, Шумилову хотелось сунуть её в ведро со льдом, в надежде получить облегчение. Наконец, намочив полотенце холодной водой и положив его на лицо, он забылся тяжёлым, беспросветным, болезненным сном.

Разбудил его вежливый, негромкий стук в комнатную дверь. Шумилов сбросил с головы полотенце и сел на диване: за окном было сумеречно, часы показывали почти десять часов вечера. Головная боль откатилась и голова работала ясно, чётко, необычная лёгкость наполняла тело — Шумилову сразу стало ясно, что он прекрасно отдохнул.

Стук повторился. Оказалось, что это явился Александр Раухвельд, сын домохозяйки, в огромной квартире которой Шумилов занимал две комнаты.

— Что вы хотите, Александр? — спросил его Алексей Иванович.

— Тут явился малец, говорит, имеет для вас сообщение. Станете разговаривать?

Шумилов вышел в коридор; возле входной двери стоял обычного вида мальчик, лет девяти-десяти, без почтовой фуражки на голове, стало быть, не официальный почтовый посыльный. Позади него виднелась фигура дворника, видимо, мальчик внушил ему какие-то опасения, и он решил проводить его до квартиры. Предосторожность была нелишней: в Петербурге процветали кражи, совершаемые лицами, выдававшими себя за лакеев важных персон или же посыльных. Попадая в квартиры ничего не подозревавших обывателей, эти преступники ловко отвлекали внимание хозяев и похищали либо одежду из прихожей, либо небольшие предметы обстановки, как-то, вазы, посуду и пр.

— Я — Шумилов, — представился Алексей Иванович. — Чего тебе, мальчик?

— У меня сообщение для вас, — важно проговорил маленький визитёр. — Велено сообщить господину Алексею Ивановичу Шумилову, что его ждёт дама в экипаже возле арки, что выходит в Лештуков переулок. Она просит вас выслушать её, поскольку к вам в дом оне-с войти никак не могут, но дело имеют важное.

— Почему же это она не может войти? — полюбопытствовал Александр Раухвельд, стоявший тут же и слушавший мальчугана. — Здесь никто не кусается.

— Того я не знаю. Только велено передать, что она вас ждёт-с и желает с вами говорить.

— Она тебе денежек дала? — уточнил Шумилов.

— Так точно-с, десять копеек.

Раухвельд и Шумилов переглянулись. Звучало сказанное довольно странно. Далеко не каждый вечер Шумилову предлагали выйти на улицу для переговоров неведомо с кем.

— Ну, хорошо, а ты-то кто такой? — спросил Шумилов.

— Чеботарёв я, Колька. Николай, значит.

— А где ты живёшь, Чеботарёв Николай? — продолжал расспрашивать Алексей Иванович.

— На Загородном, в доме госпожи Крушеванц.

— Ну ладно, Николай, возьми за службу три копейки и ступай, — Шумилов извлёк из кармана медную монету и вручил её мальчугану.

Выпроводив маленького посыльного, Алексей Иванович вернулся в кабинет и вытащил из ящика письменного стола револьвер. Приглашение выйти на улицу вселило определённое беспокойство, хотя и не очень сильное. Александр Раухвельд, увидев через приоткрытую дверь, как Шумилов снаряжает барабан револьвера, тут же решил:

— Алексей Иванович, я иду с вами!

— Бросьте, Александр, — усмехнулся Шумилов. — Сие кажется лишним.

— Вы не знаете, кто вас ждёт! Это очень странное приглашение: на улице глубокий вечер, начало одиннадцатого.

— На улице белая ночь и всё прекрасно видно, — парировал Шумилов. — Я действительно не знаю, что за женщина назначила мне свидание, но полагаю, что это какая-то замужняя дама. Опасаясь компрометации, она прибегла к такому весьма наивному способу конспирации.

— Меня не убеждают ваши слова. Как будто прежде вы не имели дел с замужними дамами. Нет, я иду с вами, не отговаривайте меня! — решил Александр Раухвельд. — В конце-концов, я полицейский врач и числюсь в штате Министерства внутренних дел.

Он повернулся и ушёл в свою комнату. Через полминуты Александр присоединился к Шумилову, одевавшему в прихожей старый плащ-пыльник. Дабы не утруждаться с надеванием неудобной пистолетной кобуры, Алексей Иванович решил держать револьвер в руке под плащом: засунув правую руку в карман, он через подкладку крепко охватил ствол. Револьвер оказался расположен под плащом рукоятью вверх, при этом его присутствие со стороны нисколько не бросалось в глаза из-за складок широкого плаща. В любое мгновение Шумилов мог выхватить пистолет левой рукой; будучи переученным левшой, он в равной степени хорошо владел обеими руками, так что в применении оружия проблем возникнуть не могло.

Уже перед выходом из подъезда Шумилов придержал Александра Раухвельда за рукав:

— Давайте-ка с вами разойдёмся, дабы не внушать даме беспокойство. Всё-таки, она ждёт одного мужчину, а не двух. Я пройду через двор и остановлюсь под аркой, а вы обойдите угол и пройдите по панели мимо, словно не знакомы со мною.

Так и сделали. Раухвельд немного приотстал от Шумилова и двинулся по набережной реки Фонтанки, Алексей же Иванович повернул во двор. Ворота в арке ввиду позднего часа уже были затворены, но калитка в них оставалась открыта. Поскольку Шумилов, проходя через двор, срезал угол квартала, он должен был появиться в назначенном месте несколько ранее Раухвельда, может, на минуту, может, на полминуты.

Во дворе было тихо. Многие окна были освещены и приоткрыты. Откуда-то доносился звук фортепиано, а также перебор гитарных струн; после нескольких аккордов послышался женский голос, певший романс:

Постучи же в дверь и заходи,

Ты пришёл — воистину! — от Бога,

Ждёт тебя дорога впереди,

А в дороге той лишь слёзы да тревога…

Женщина пела очень хорошо, с чувством, прекрасно поставленным голосом, Шумилов даже заслушался. Если б не надо было спешить, он бы непременно остановился на пару минут, дабы насладиться пением.

Оглядываясь по сторонам, Алексей Иванович пересёк двор и прошёл в арку, через которую попал в следующий двор. Тот, в свою очередь выходил в Лештуков переулок. Именно на выходе из этого двора Шумилова и должна была ждать женщина в пролётке.

Этот двор тоже был практически пуст. Лишь возле арки маячила фигура высокого мужчины в расстёгнутой студенческой шинели, фуражке и с тубусом для чертежей в руке. Человек поглядывал на окна дома и, судя по всему, кого-то дожидался. Шумилов прошёл мимо, внимательно рассмотрев обладателя тубуса. Это был сутулый молодой человек с длинной, но жидкой рыженькой бородёнкой, похожий на семинариста. Во всём его облике ощущалась какая-то дряблость, безволие: спина была сутула, брови сложены «домиком», как у трагического артиста не вышедшего из роли, а полуоткрытый рот придавал лицу оглуплённое выражение. Шумилов отметил, что шинель молодого человека не имела знаков ведомственной принадлежности, но ничего настораживающего в этом не было, так в столице ходили многие бывшие и действующие студенты.

Обменявшись с молодым человеком быстрыми взглядами, Алексей Иванович прошёл мимо и нырнул под арку. Ворота там тоже были закрыты дворниками на ночь, но калитка оставалась распахнутой настежь. Выйдя из двора в Лештуков переулок, он остановился и огляделся: было тихо и пустынно, никакого экипажа не было и в помине. Прошла секунда-две-три… ничего не происходило. Шумилов крутанулся на каблуках. Молодой человек в студенческой шинельке неспешно шёл следом за ним по направлению из двора. Из-за угла, от Фонтанки, появился Александр Раухвельд; он шёл гуляющим шагом, не глядя на Шумилова.

Глупо как-то всё получалось. Шумилов был уверен, что встретит женщину, но видно, что-то не сложилось. Он повернул назад, под арку и опять столкнулся со студентом. Тот посторонился, давая ему пройти, открыл тубус, причём картонная крышка хлопнула как пробка от бутылки шампанского. В это мгновение время точно замедлило свой бег, секунды словно стали длиннее, звуки сделались громче, а краски — ярче. Как будто что-то повернулось в голове Шумилова, он вроде бы продолжал шагать мимо студента, но боковым зрением наблюдал за тем, как тот вытаскивает из раскрытого тубуса странного вида молоток, с рукояткой длиною аршин, если не более. Молоток был наподобие тех, какими пользуются путевые обходчики для выстукивания рельсов. Шумилов всё ещё продолжать делать шаг, а студент, отбросив тубус, замахнулся молотком.

И тут эффект растянутых секунд исчез, сменившись прямо противоположным. Время точно съёжилось, впрессовав в короткие промежутки множество действий. Студент послал свой необычный молоток сверху вниз, а Шумилов подался всем телом назад и запустил руку под плащ, норовя схватить пистолет. «Э-э-эх!» — натужно выдохнул молодой человек, точно дрова колол. Шумилов же, чувствуя, что не успевает уйти из-под удара, как мог отклонился назад и молоток, стремительно описав большую дугу, чётко вписался в самый край его правого плеча.

Шумилову показалось, что у него просто-напросто оторвалась рука. Если бы в ту секунду Алексей Иванович увидел, как она вываливается из рукава плаща на землю, то нисколько бы этому не удивился. Боль была такая, словно кирпичный дом вдруг упал ему на руку; в глазах почернело и Шумилов выкрикнул, будучи не в силах контролировать себя: «сука!» Крик этот был вовсе не следствием наличия или отсутствия мужества, это была обычная рефлекторная реакция, подобная той, что заставляет собаку скулить, а ребёнка плакать.

Рыжебородый студент, услыша крик, осклабился, Шумилов очень хорошо видел его шевельнувшиеся губы. И тут же из-под полы плаща вывалился пистолет; парализованные болью пальцы не смогли его больше удерживать. Шумилов оказался один на один с противником, выше его ростом, моложе и к тому же вооружённым молотком. Неравенство сил было очевидным. Если к этому добавить повисшую безвольной плетью правую руку, то положение Алексея Ивановича следовало признать отчаянным. «Похоже, конец», — чётко сознавая драматичность происходившего, подумал он. И мысль эта вызвала прилив гнева; Шумилов подался вперёд и ударил противника в лицо левой рукой. Из-за большой дистанции получился не удар, а какой-то мазок, кулак едва достал цель.

Студент завёл руку с молотком для нового удара и Шумилову не оставалось ничего другого, как прыгнуть на противника. Это, пожалуй, было единственное, что он мог сделать для того, чтобы уклониться от удара, грозившего стать фатальным. Вцепившись здоровой рукой в ворот чёрной шинели, Алексей Иванович попытался ударить противника коленом. Тот в свою очередь постарался оттолкнуть повисшего на нём Шумилова. Возникшая возня была для последнего проигрышной ввиду травмы руки и очевидного неравенства сил, но тут случилось то, на что Шумилов никак не рассчитывал.

— Что тут происходит?! — раздался за спиной голос Раухвельда и через мгновение под аркой грохнул револьверный выстрел. — А ну прекратить немедля!

Шумилов напрочь забыл об Александре.

Студент рванулся прочь, Шумилов, не удержавший равновесия, упал, но тут же вскочил на ноги, не забыв поднять недавно обронённый револьвер. Студент, гулко топая растоптанными, похожими на лапти, старыми туфлями помчался вглубь двора.

— Саша, не стреляй! — крикнул Шумилов, обращаясь к Раухвельду. — Ему некуда скрыться.

Двор был проходным, но беглец помчался не к противоположному выходу, что было бы логично, а почему-то повернул за угол. Там, перед стеной, перегораживавшей двор, были составлены большие двадцативедёрные бочки. Беглец явно намеревался взобраться на них и перемахнуть через стену, чтобы оказаться в соседнем дворе, но Шумилов прекрасно видел, что тому никак не успеть осуществить свой план: расстояние между убегающим и догоняющими едва превышало три сажени. При всём своём желании и прыти студент никак не успел бы перелезть через стену.

Но дальше произошло совсем неожиданное. Студент вдруг вильнул и не снижая скорости прыгнул ногами вперёд в зев открытого канализационного колодца. Шумилов остолбенел, подобного манёвра он никак не ожидал. Раухвельд подбежал к колодцу, явно намереваясь повторить прыжок беглеца, но Алексей Иванович остановил его, схватив за рукав пиджака:

— Куда ты, Саша, стой! Там темнота! Воткнёт нож под лопатку и всё — оба там останемся!

Они осторожно заглянули в колодец: из темноты доносился звук удалявшихся шагов.

— Кто это такой? — азартно выкрикнул Александр Раухвельд и, не дожидаясь ответа, добавил. — Почему вы не стреляли?

— Он меня молотком ударил по правому плечу. Наверное кость сломал, руки вообще не чувствую, пистолет уронил на землю. Да и потом, Александр, вы же знаете, одной рукой нельзя взводить и стрелять из револьвера, — ответил Шумилов.

— Пойдёмте, осмотрим руку, — тут же предложил Раухвельд, но Алексей Иванович его остановил:

— Нет, есть кое-что поважнее.

Они вернулись к тому месту под аркой, где неизвестный напал на Шумилова. Обе половинки тубуса лежали там, где были брошены преступником. Алексей Иванович поднял большую часть, ту, куда закладывают чертежи. На её поверхности были хорошо заметны многочисленные надписи, шаржированные рисунки, выполненные тушью и карандашом; было очевидно, что вещь эта далеко не новая, сменившая на своём веку не одного хозяина.

Шумилов вышел из-под арки, туда, где было посветлее, покрутил в руке находку, почитал некоторые надписи: «Учись, Пуля, да помни, что пуля дура, штык-молодец. Герасим.»; «Пуля завещал Йорику»; «Ворон, не будь дурой, бери пример с великих мыслителей древности: Герасима, Пули и Йорика. Йорик.» Очевидно, сии дарственные надписи сопровождали переход тубуса из одних рук в другие. Рядом весьма искусно была нарисована тонким пером убогая кляча с поникшей шеей, изо рта которой капала слюна; рисунок сопровождала подпись, исполненная готическим шрифтом: «Пегас Пули в ожидании маминых денег». На тубусе присутствовали и другие рисунки и надписи, но внимание Шумилова привлекло двустишие, выписанное красивым каллиграфическим почерком, похожим на женский, и украшенное виньетками: «Ждёт тебя дорога впереди, А в дороге той лишь слёзы да тревога. Саша»

Алексею Ивановичу потребовалась всего одна секунда на то, чтобы память выдала необходимую подсказку.

— Александр, возьмите крышку от тубуса и идёмте-ка со мною! — быстро скомандовал Шумилов и помчался в соседний двор.

Прошли всего минута или две с того момента, как Шумилов проходя здесь, слышал чарующий женский голос. Голос был хорошо слышен и сейчас, более того, он продолжал петь всё тот же романс:

И с тобою мы глаза в глаза

Проведём весь этот вечер бестолковый,

Ты уйдёшь — а за окном гроза,

И я отдам тебе последний свой целковый…

— Где это поют? — спросил Шумилов.

— Где-где… — Раухвельд оглянулся по сторонам в поисках источника звука. — Кажется в доме Горчиных, в бельэтаже. А что вы хотите?

— Вот что, — решил Алексей Иванович, — держите-ка мой пистолет, давайте сюда крышку тубуса. Пойдёмте-ка, заглянем в гости.

— Зачем?

— Вы знаете романс, который поёт эта женщина?

— Первый раз слышу.

— И я тоже. А я, вообще-то, знаю толк в романсах.

Несколько минут ушло на то, чтобы достучаться в дверь запертого на ночь парадного подъезда и добиться того, чтобы дворник их впустил. В конце-концов, дворник, узнав, что перед ним сын Марты Иоганновны Раухвельд, хорошо известной во всём районе, впустил мужчин. Более того, он дал необходимую справку, рассказав, что в интересующей Шумилова квартире проживает семья действительного статского советника Радаева, служащего по Министерству государственных имуществ и занимающего там большой пост. Дети чиновника весьма музыкальны и часто устраивают фортепианные вечера с пением романсов.

Шумилов с Раухвельдом поднялись к двери квартиры действительного статского советника, позвонили. Дворник стоял за спиной, очевидно, желая продемонстрировать хозяевам квартиры рвение и бдительность на служебном посту. Дожидаясь пока дверь отворится, Шумилов неожиданно почувствовал прилив боли в ушибленном плече; место удара молотком горело огнём, в кость точно вбивали гвоздь. Вообще-то, больно ему было и до этого, но видимо, остроту восприятия до поры снижала угроза физической расправы; сейчас же боль властно потребовала своё. Пытаясь взять себя в руки, Шумилов втянул носом воздух, но это почему-то получилось похоже на всхлип.

Раухвельд, услышав странный звук, встревоженно обернулся:

— С вами всё в порядке, Алексей Иванович?

Шумилов испугался показаться малодушным и этот испуг неожиданно придал ему сил:

— Лучше не бывает…

Воистину, на людях и смерть красна!

Дверь распахнулась. На пороге предстала молодая горничная в накрахмаленном переднике и платье в старорусском стиле, весьма популярном во времена Александра Третьего. Шумилов попросил её пригласить кого-либо из «молодых господ», через полминуты в прихожую выскочил молодой человек лет двадцати в бархатных чёрных штанах, белой шёлковой рубахе и с чёрным бантом на плече. Выглядел он весьма импозантно и походил то ли на скульптора, то ли на художника. Увидев незнакомых людей, он озадаченно остановился:

— Господа, простите… Чем могу?

Шумилов с важным видом — поскольку понимал, что несёт несусветную околесицу — начал издалека:

— Просим простить за невольное вторжение, но обстоятельства, надеюсь, извинят нас. Позвольте представить вам Александра Раухвельда и представиться самому: Алексей Шумилов. В некотором смысле мы с Александром являемся вашими соседями, проживаем в соседнем доме, вот буквально через двор…

— Мы работаем в Дирекции Императорских театров. — вдруг брякнул Александр Раухвельд.

Зачем он это сказал, Шумилов не понял. Обстановка вовсе не требовала вранья, тем более такого грубого и легко проверяемого. Алексей Иванович, однако, тут же подстроился к сказанному, и продолжил:

— Александр действительно работает в Дирекции и является большим любителем и знатоком музыки… Не побоюсь высказаться в восторженной степени: он был восхищён услышанным романсом. Тем самым, что вы исполняли только что.

Шумилов не успел закончить фразу. Молодой человек вдруг оборотился назад и крикнул вглубь коридора:

— Машу-у-ута, покажись-ка, у тебя нашлись поклонники!

Затем он повернулся к визитёрам и пояснил:

— Маша моя сестра, это она пела романс. У нас, знаете ли, маленький музыкальный вечер: клубника, шампанское, гитара, зажжённый камин… Прошу вас, будьте нашими гостями. Кстати, позвольте представиться: Антон Радаев. Я полагаю, обойдёмся без отчеств. Пожалуйста, разоблачайтесь и проходите.

В прихожей появилась совсем юная девушка, возможно, лет шестнадцати, вряд ли старше.

— Здравствуйте! — лучезарно улыбаясь поприветствовала она незнакомцев.

И тут Александр Раухвельд выронил револьвер. Он держал руки в карманах пиджака, придерживая через подкладку пистолет Шумилова. Понятно для чего он это делал: так револьвер меньше пачкал ружейным маслом подкладку. Положить пистолет в карман, значило безнадёжно испортить дорогую вещь. При появлении девушки пистолет с грохотом упал на паркетный пол. Антон Радаев, его сестра Маша, дворник, сам Александр Раухвельд изумлённо и тупо воззрились на здоровую железку, вывалившуюся из-под пиджака последнего. Лишь Шумилов как ни в чём не бывало пояснил:

— Это, знаете ли, мой пистолет. Я дал его подержать Александру. Я колю револьвером орехи. Честное слово, лучше просто не придумать. Вы не будете возражать, если мы оставим его в тумбочке? Полагаю, он не пропадёт отсюда?

Шумилов кивнул в сторону тумбочки, стоявшей подле вешалки.

— Да, конечно, — озадаченно согласился Антон Радаев. — Оставьте в тумбочке… У нас вещи никогда не пропадают.

— А можно ли оставить второй пистолет? — спросил Александр Раухвельд, явно обрадованный возможностью избавиться от тяготившего его груза. — Пусть тоже полежит в тумбочке.

— Что ж, положите и его, — согласился Антон Радаев. Он выглядел явно озадаченным всем происходившим. В самом деле, двое мужчин с пистолетами, явившиеся неизвестно откуда, производили несколько странное впечатление. Они не то чтобы были очень страшными, но всё же весьма необычными.

Однако, Шумилов не давал хозяевам собраться с мыслями и жизнерадостно бубнил:

— Вы знаете, нас поразил тот романс, что только что исполнила Мария. Вы могли бы сказать нам, как он называется и кто его автор?

— Этот романс сочинил я, — просто ответил Антон. — Называется он «Прощание с изгоем».

Вслед за хозяевами Шумилов и Раухвельд прошли в большую богато обставленную гостиную. Там находились ещё две молодых пары — две девушки и юноши. В канделябре горели четыре свечи, шторы на окнах были задёрнуты, а в камине потрескивали дрова — в общем в комнате царила атмосфера в высшей степени интимная. Отблески огня отражались в позолоте богатой лепнины, в рамах портретов, развешанных по стенам, в большом зеркале, установленном в простенке между окнами.

После краткой церемонии представления гостей Антон поднёс обоим шампанское в хрустальных фужерах.

— Предлагаю выпить за знакомство, — сказал он.

— Очень приятно иметь таких музыкальных соседей, — подыграл ему Шумилов. — А как давно был сочинён романс, привлёкший наше внимание?

Антон обменялся взглядами с сестрой, наморщил лоб, припоминая.

— Да уж года с два тому назад… — не очень твёрдо ответил он, — Машута, не напомнишь?

— По-моему, это был январь восемьдесят шестого. На дне рождения у Шестопалова мы пари заключили, что сочиним романс за четверть часа. Получилось удачно, хотя можно было бы и получше.

— Да, в самом деле, — улыбнулся Антон Радаев, — «Прощание с изгоем» родился в результате спора. Музыку сочинила Маша, слова же — я. Вот такой у нас творческий тандем.

— Гм… Чрезвычайно интересно, — Шумилов почувствовал, что подходит к какому-то важному открытия, только пока не понимал к какому именно, — а вот посмотрите-ка на мою находку…

Он принёс из прихожей тубус, брошенный нападавшим, и подал его Антону:

— Здесь написаны слова вашего романса.

Антон принялся с любопытством рассматривать шумиловскую находку. К нему подошли два других молодых человека, став с боков, они тоже не без интереса стали её изучать.

— А откуда это у вас? — поинтересовался один из молодых людей.

— Да, знаете ли, нашёл. Меня поразило то, что слова, написанные на тубусе совпали с теми, что пели у вас.

— Похоже, эта вещица побывала во многих руках, — заметил Антон. — Вот тут надписи разных владельцев. Видимо, он друг другу передавали тубус.

— Наверное, провинциальные студенты, — предположил один из товарищей Антона. — Чертёжные принадлежности довольно дороги, вот они и передают ненужное по «наследству».

— Но раз кто-то из владельцев знает ваш романс, то, возможно, он знает и вас самих, — резонно заметил Шумилов. — Может быть, он учится с вами? Вы, кстати, где обучаетесь?

— В Горном институте, — ответил Антон. — Мы все трое там учимся. Насчёт того, что владелец знает меня и мой романс — что ж! — сие вполне допустимо. Возможно, и я знаю этого человека. Или мы, по крайней мере, бывали в одной компании. Вот только чей это тубус, сказать не берусь. Кто-нибудь знает «Йорика» или «Пулю»?

Последний вопрос он адресовал своим товарищам. Те синхронно пожали плечами.

— Понимаете, мы с иногородними не очень-то общаемся, — пояснил Антон. — Они живут в съёмном жилье целыми «комуннами», вместе ходят на занятия, вместе отдыхают. Нет, особого антагонизма между нами нет, но разница в имущественном положении всё же сказывается. Подождите-ка секундочку.

Молодой человек вышел из гостиной и через полминуты вернулся с другим тубусом, несколько меньшего диаметра, чем тот, что принёс Шумилов. Обтянутый чёрной кожей, этот тубус выглядел куда изящнее и был явно новее.

— Посмотрите-ка сюда, это мой собственный, — Антон перевернул тубус и показал на донышке оттиск клейма. — Видите, это эмблема мастерской чертёжных принадлежностей… «Эккерт и Ко», если не ошибаюсь, и год изготовления. Очень хорошая мастерская, между прочим, инструмент отличный делает. Инженерная готовальня четвертной стоит, что вы хотите! Тубус этот я купил в магазине и никому отдавать его не собираюсь. Тот же тубус, что вы показываете, сменил нескольких хозяев. Явно, что это были не очень богатые студенты, скорее всего из провинции. Кстати, посмотрите на клеймо на донышке, кто изготовитель?

— Оттиск едва читается… — пробормотал один из молодых людей, крутивший в это время тубус в руках. — По-моему, «мастерская Матросова». Дешёвый, клеёнкой обтянут. Ему уже лет восемь, если не больше. Посмотрите, как край оббит!

Шумилов понял, что ничего содержательного более услышать не сможет. Ещё около получаса он вместе с Александром Раухвельдом пробыл в компании молодых людей, прослушал пару романсов, выпил шампанского, и наконец, покинул гостеприимный дом.

Дома Александр Раухвельд осмотрел травмированное плечо Шумилова. За время, прошедшее с момента удара молотком, на плече чётко проступил его след; кроме того, появилась отёчность, хотя и не очень выраженная. Уложив правый локоть Алексея Ивановича на письменный стол, Александр Раухвельд долго проверял подвижность сустава, вращая предплечье и заводя руку то вперёд, то назад. От боли у Шумилова слёзы едва не брызгали из глаз, однако, несмотря на острую болезненность этой процедуры, результат осмотра оказался вовсе не так плох, как можно было ожидать.

— Сустав цел, никаких переломов нет, — заверил Александр. — Гематома, конечно, будет очень приличная, через пару дней почернеет, пойдёт вниз по руке с кровотоком, будет очень болеть. Но в целом, ничего фатального, попьёте опийных капель на ночь и спать будете, как убитый. Удар пришёлся не прямо в сустав, а несколько в подмышку, по касательной. Сие вас, Алексей Иванович, спасло от серьёзного увечья.

— Меня вы спасли, Александр. Если бы вы своевременно не появились, ей-ей, лежать бы мне в мертвецкой. Большое вам спасибо, я ваш должник на всю оставшуюся жизнь, — от души поблагодарил Шумилов. — Теперь, пожалуй, тридцатое апреля буду праздновать как второй день рождения.

— Вы знаете кто и для чего совершил это нападение? — поинтересовался Раухвельд.

— Есть кое-какие идеи, — соврал Шумилов и перевёл разговор на другое. — Мне бы надо как следует выспаться, поскольку я многого жду от завтрашнего дня. Сможете помочь?

— Я вам дам опийных капель, спать будете как младенец в сухих пелёнках, — заверил Александр. — Даже рука не помешает.

Засыпая, Шумилов пытался анализировать события минувшего вечера, но спутанное опием сознание вместо связных мыслей воспроизводило какие-то фрагментарные эпизоды: молоток на длинной металлической рукояти, зажатый в крепком кулаке преступника; клеймо мастерской чертёжных принадлежностей на донышке тубуса; приоткрытую створку окна, из-за которого доносился девичий голос, певший незнакомый сентиментальный романс.

11

Проснувшись утром первого мая, Шумилов совсем недолго раздумывал над давешним происшествием. Ему представлялось совершенно очевидным, что немотивированное нападение во дворе находится в прямой связи с его розысками по делу о двойном убийстве в квартире Мелешевич. Видимо, в какой-то момент Алексей Иванович допустил ошибку, небрежность, перепугавшую преступника и заставившую его неадекватно отреагировать. Что это была за ошибка Шумилов понять не мог, но ломать голову над этим почитал занятием бессмысленным, поскольку извращённую логику неизестного убийцы постичь было очень трудно. Скорее всего, преступник решил, что Шумилов опасно к нему приблизился; вся беда заключалась в том, что сам Алексей Иванович решительно не понимал, когда и как это случилось.

Свою визитку он оставлял у Ганюка: означает ли это, что ненормальный пенсионер как-то связан с убийцей? Помимо этого своим настоящим именем Шумилов представлялся домоправителю «яковлевки»: быть может, это от него убийца узнал о проводимом расследовании? А может, сыскные агенты в силу банальной неосторожности кому-то обмолвились об участии в розысках Шумилова? Наконец, не следовало сбрасывать со счетов и Аркадия Штромма. Шумилов уже не раз сталкивался с тем, что некоторые из его работодателей, будучи действительно виновными в инкриминируемых им преступлениях, использовали участие Алексея Ивановича для того, чтобы отвести подозрения от себя. Аркадий Штромм, если допустить его виновность в убийствах Барклай и Толпыгиной, вполне мог в каких-то своих видах подстроить убийство и Шумилова. В конце-концов, для убийцы уже было совершенно непринципиально, убил ли он двух человек или трёх. И в том, и в другом случае ему «светили» не менее пятнадцати лет каторжных работ с содержанием в кандалах не менее трети срока.

Убийца, решившись на превентивный удар, видимо, не мудрствовал лукаво. Утром первого мая Алексей Иванович почёл за благо действовать в том же стиле. Он был абсолютно уверен в двух важных для дальнейших розысков вещах: во-первых, напавший был ему совершенно незнаком, а во-вторых, оставленный убийцей тубус мог быть без особых затруднений идентифицирован теми, кто видел эту вещь ранее. А коли так, то шанс найти и опознать преступника был отнюдь не иллюзорен. Просто этот шанс следовало грамотно использовать.

В Санкт-Петербурге было довольно много учебных заведений, студенты которых могли пользоваться тубусами для переноски своих чертежей. И Академия художеств, и Горный институт, и Инженерное училище морского ведомства, и Художественно-промышленное училище и масса прочих учебных заведений требовали от своих студентов и слушателей представления расчётных и художественных работ на листах большого формата. Однако, Шумилов решил начинать свои розыски именно с Горного института: ведь именно там учился автор романса, фрагмент которого оказался написан женской рукою на тубусе. Не так много людей могли за два года слышать этот романс — ну сто человек, ну, двести! И среди них была та самая девушка, что была знакома с владельцем тубуса.

Перед выходом из дома Шумилова тщательно обдумал свой туалет. Травмированная накануне вечером правая рука хотя и сохранила полностью свою подвижность ниже локтя, всё же очень его тревожила: боль в суставе была слишком сильной, чтобы позволять себе неосторожные движения. Между тем, Шумилов мог подвергнуться новому нападению и как же ему следовало обходиться при защите, не задействуя правую руку? Дабы не остаться перед лицом нападающего совсем уж беззащитным, Шумилов спрятал револьвер в кармане лёгкого плаща-пыльника. Для того, чтобы скрыть наличие оружия, заметно отягощавшего карман, он не стал одевать плащ, а небрежно перебросил его через левую руку. В правой он решил нести тубус, который был совершенно необходим ему в его розысках.

Облачившись в тёмно-серый шевиотовый костюм, один из лучших в своём гардеробе, Шумилов сразу приобрёл вид в высшей степени респектабельного и внушающего доверия человека. При его работе умение расположить к себе собеседника уже означало половину успеха. А на личном опыте Алексей Иванович не раз уже убеждался в справедливости той простой истины, что дорогой костюм и изысканная парфюмерия в равной степени обращают на себя внимание и мужчин, и женщин. Никто не захочет разговаривать с вонючим бродягой в лохмотьях, пусть даже тот и станет блистать сократовским умом; зато даже самый важный начальник не отмахнётся от респектабельного и галантного посетителя, пахнущего французским «петэ».

По пути в Горный институт, находившийся в самом конце Николаевской набережной Васильевского острова, на двадцать первой линии, Шумилов решил заехать в канцелярию градоначальника. Там он планировал узнать место проживания Евдокии Трембачовой, той самой женщины, что до декабря прошлого года служила поваром у Александры Васильевны Мелешевич. Существовавший при канцелярии градоначальника справочный стол предоставлял сведения о лицах, зарегистрированных в столице, так что если Евдокия всё ещё продолжала жить в городе, найти её не составило бы труда. По крайней мере теоретически. Получить необходимую справку стоило двадцать копеек и четверть часа ожидания.

Впрочем, повариха эта, видимо, не представляла для розысков Шумилова сколь-нибудь значимой ценности. Алексей Иванович почти не сомневался в том, что гораздо скорее выйдет на убийцу, проследив путь тубуса, в котором преступник прятал свой молоток. Однако, привычка действовать методично и последовательно и не отступать от принятых ранее решений, оказалась сильнее доводов разума. Потому-то Шумилов не пожалел времени на посещение справочного стола канцелярии градоначальника.

Из полученной справки Алексей Иванович узнал, что Евдокия Трембачова проживала в дворовом флигеле дома № 16 по Конногвардейскому переулку. Поскольку путь на Васильевский остров в Горный институт пролегал через Благовещенскую площадь и Благовещенский мост, то Шумилову вольно или невольно пришлось бы проезжать мимо этого переулка. Поэтому он решил не откладывать свой визит к Евдокии.

Район этот вовсе не был районом бедняков. Скорее даже напротив. Прямо в створе Конногвардейского переулка, на противоположной стороне Мойки, был виден массивный Юсуповский дворец. А неподалёку от начала переулка, на Благовещенской площади, высился монументальный короб другого известного дворца — Великого князя Николая Николаевича. Так что место, где проживала Евдокия Трембачова, можно было считать весьма пристойным. Но лишь до тех только пор, пока взгляд не натыкался на тот флигель, в котором она квартировала.

По одному его виду можно было понять всю безнадёжность материального положения его обитателей. Притулившийся во дворе-колодце, куда никогда не заглядывало солнце, сырой и заплесневелый, пошедший от самого фундамента опасными трещинами, этот ковчег тихого человеческого отчаяния производил очень тяжёлое впечатление. Шумилов, свернувший во двор дома № 16, даже застыл от неожиданности: настолько убогий вид флигеля контрастировал с вполне приличным фасадом дома, выходившим на улицу.

Появление Алексея Ивановича не укрылось от глаз дворника, накидывавшего в тачку дёрн в углу двора. Прервав свою работу, он с видимым усилием разогнул спину и неулыбчиво спросил:

— Чтобы вы хотели, господин хороший?

— Мне бы Трембачову… — ответил Шумилов.

— Сынка нет-с, а мамаша на понтоне бельё стирает. На Мойке, значит. Тут минута ходу.

— Гм… А у неё есть сын? — удивился Шумилов. Об этом он услышал впервые.

— Есть, конечно. И племянники, и братья, и сёстры. Не здеся, правда, обретаются, но… показываются.

— Что ж, братец, спасибо, — Шумилов поспешил к набережной реки Мойки.

Указание дворника оказалось вполне точным. На воде, сцепленные друг с другом, плавно качались три массивных деревянных плота, закрытые с боков высокими щитами. Официально эти странные сооружения городская власть именовала «купальнями», но в них никто никогда не купался. Понтоны и плоты уже на протяжении почти полутора столетий использовались в столице для стирки белья прачками. Даже появление центрального водопровода в Санкт-Петербурге не сразу привело к отмиранию архаичного промысла публичной стирки белья. В тех местах, где набережных не существовало, «купальни» обеспечивали удобный доступ к глубокой воде, поскольку стирать с топкого берега не всегда представлялось возможным. Там же, где берега были одеты в мрамор массивных набережных, деревянные плоты давали возможность одновременного доступа к воде большого количества прачек. Во многих местах города можно было видеть длинные ряды массивных чугунных колец, вделанных в стенки набережных специально для того, чтобы к ним крепились «купальни».

Шумилов посмотрел с набережной вниз: под его ногами, на плотах у воды работали всего две женщины. Обе были схожи обликом — маленькие, худощавые, быстрые в движениях, в самой что ни на есть убогой одежонке.

— Я прошу прощения, сударыни, — подал голос Шумилов, привлекая к себе внимание, — Кто из вас будет Евдокия Трембачова?

Женщины выпрямились, переглянулись, затем одна из них робко ответила «Я!»

— Имею дело до вас важное, — провозгласил Шумилов, — Касательно работы…

— Ну, ежели отстирать чего, то вы можете адрес назвать и оставить мешок с бельём либо у горничной… — заговорила женщина, но Шумилов не дал ей закончить:

— Стирка меня не интересует.

— Да? — удивилась Евдокия, — А что тогда?

— Давайте вы ко мне поднимитесь, и мы с вами спокойно потолкуем, чтоб не всю округу кричать, — предложил Шумилов.

Женщина, негромко уронила соседке «Глаш, последи за бельём» и живо поднялась на набережную. Алексей Иванович извлёк из кармана заранее заготовленный пятирублёвый билет и протянул его прачке:

— Возьмите, это чтобы стирка ваша не простыла.

— Да как жешь… — голос женщины пресёкся, — это ж мой недельный заработок, почитай.

— Очень хорошо. Моя фамилия Шумилов, а зовут меня — Алексей Иванович.

Трембачова несколько секунд недоверчиво рассматривала странного визитёра, затем быстро сжала в кулачке полученные деньги и неуловимым движением отправила их куда-то в недра своей юбки. Несмело пошла рядом, поглядывая на Шумилова выжидающе и настороженно. Они не спеша двинулись вдоль Мойки в сторону от понтона.

На набережной были видны посторонние, но в этот час их было совсем немного. Всяк был занят собою, на Шумилова и Трембачову никто не обращал внимания, поэтому ничто не мешало разговору.

— И давно вы прачкой работаете? и почему? небось платят не ахти? — спросил Шумилов.

— Да уж конечно… — она горестно вздохнула. — Целый день либо у корыта стоишь, либо у канала в непристойной позе, а денег совсем мало. Руки вон, все стёрла, аж до волдырей. Да и кожа трескается. Зимой вообще беда, глицерин покупаю, руки мажу, а толку никакого.

— Ну, как же так? Вы ведь кухарка знатная. А кухарку хорошую найти сейчас большая проблема. Вот моя домовладелица с ног сбилась, ищет хорошую кухарку. Вроде бы возьмёт женщину на работу… два-три дня проходят… ну, самое большее неделя, а потом всё — расчёт… нет, говорит, хороших мастериц…

— А вы, простите, сударь, — перебила его Евдокия, — от кого обо мне слышали?

— Господин Волков вас очень расхваливал.

— Извините, не знаю такого.

— Ну как же не знаете? Полковник в отставке Волков, друг госпожи Барклай. Очень мне ваши паштеты нахваливал.

Тень легла на лицо женщины. Несколько секунд она молчала, затем со вздохом пробормотала:

— Теперь поняла, про какого вы Волкова.

Перемена в выражении её лица и голосе была слишком заметна, чтобы не придавать этому значения. Поэтому Шумилов прямо спросил:

— Вы что же, не верите, будто Сергей Викентьевич хорошо о вас отзывался?

— Почему же, верю. Да только вряд ли я подойду вашей домовладелице. — уныло пробормотала Евдокия.

— Почему вы заранее так говорите?

— Так ведь никто не захочет взять повара без рекомендаций, — не то спросила, не то предположила Евдокия. — А у меня нет рекомендательного письма.

Шумилов тут чуть не крякнул. Это действительно была новость. Стало быть, госпожа Барклай оставила свою лучшую кухарку без рекомендаций… Что же такое могло произойти, чтобы отличную повариху уволили без рекомендаций? Другими словами, без надежды найти хорошее место? Это ж как надо обидеть работодателя! Шумилов почувствовал: горячо. Он сам ещё не понимал, что именно надеется выудить из этой истории, но ни на секунду не сомневался в том, что затронутую тему следует развить.

— Странно как-то, неужели госпожа Барклай не снабдила вас рекомендательным письмом? — вопрос был риторическим, но его непременно следовало задать.

— Не снабдила, значит.

— Но может быть, попросить её… — Шумилов умышленно ввернул эту фразу, чтобы проверить, знает ли Трембачова о гибели Барклай.

— Извините, господин Шумилов, я вижу, вы человек хороший и мне стараетесь помочь, да только ничего из этого не выйдет. Поэтому не обессудьте, не смогу я быть поваром у вашей домохозяйки

— Но позвольте, нельзя же просто взять и отклонить такое серьёзное и выгодное предложение. Неужели полоскать чужие штрипки в Мойке — это более достойный труд? Объясните мне, почему Александра Васильевна не дала вам рекомендации? Я уверен, мы сумеем обойти все препоны.

— Не знаю, что и сказать. Обратитесь-ка с этим лучше к самой Александре Васильевне.

Шумилов понял, что Трембачова ничего не знает об убийстве.

— Я удивляюсь вам, Евдокия. У меня имеется выгодное предложение, а вы даже толком не хотите со мною объясниться. Что вам мешает? Что у вас вышло с госпожой Барклай?

Глаза Трембачовой бессмысленно блуждали ни на чём особенно не задерживаясь. Было видно, что в мыслях она далеко и всякий интерес к разговору у неё пропал. Шумилов не мог понять, почему это произошло, но он был уверен, что случилось это после того, как речь зашла о рекомендации Барклай. Трембачова знала, что такое рекомендательное никогда не получит, а потому весь разговор представлялся ей лишённым практического смысла.

— Извините, господин Шумилов, я пойду. Не обессудьте, я не та кухарка, что вам нужна, — пробормотала Евдокия. — У меня работа стоит, так что простите…

Сказать, что Шумилов был озадачен этим разговором, значило ничего не сказать. Общение с Евдокией Трембачовой оставило раздражающее душу ощущение недоговорённости; Шумилов не сомневался, что история взаимоотношений госпожи Барклай с собственной кухаркой таила в себе какие-то неприятные моменты, причём тайные до такой степени, что о них не знали даже самые близкие убитой люди. Ничего ведь о Трембачёвой не говорил Дмитрий Мелешевич, ни одного плохого слова о ней не сказал и Волков. Значит, ничего о ней не говорила и сама Александра Васильевна. И тем не менее…

И тем не менее это могло ровным счётом ничего не значить. С момента расставания Барклай с кухаркой прошло почти четыре месяца. Трембачова даже не знала об убийстве прежней работодательницы. При упоминании её фамилии никаких отрицательных эмоций не демонстрировала. Ну уволила её Барклай без рекомендательного письма, может, увидела, что та руки плохо моет, так что ж, теперь из этого можно вывести? Да ровным счётом ничего.

Оставив Конногвардейский переулок, Шумилов направился в Горный институт. Нельзя было позволить себе запутаться в посторонних мелочах: главная интрига его розысков была связана именно с Горным институтом. По крайней мере так он считал сам.

Швейцару на входе Алексей Иванович степенно объяснил, что совершенно случайно нашёл тубус с дипломной работой выпускника Горного. Внушающий полное доверие облик Шумилова, его манера развёрнуто формулировать и обстоятельно излагать свои мысли, не вызвали ни малейших сомнений или вопросов у швейцара. Тот препроводил Шумилова в ректорат, где Алексей Иванович точно также спокойно и неторопливо рассказал о том, как нашёл тубус с чертежами в трактире на третьей линии Васильевского острова.

— Чертежи я с собою не взял, поскольку между ними были заложены деньги, — пояснил Шумилов проректору-фельцейхмейстеру, — Посему я не жалал бы показывать сами чертежи до того момента, как владелец признает тубус. Я всё верну — и притом безо всякого вознаграждения! — но я желал бы быть уверен в том, что тубус, чертежи и деньги попадут именно в руки хозяина…

Проректор кивал и, похоже, не испытывал ни малейших сомнений в искренности Шумилова. Он лишь кратко и робко поинтересовался:

— Вы уверены, что на чертежах не было фамилии студента?

На что Алексей Иванович без малейших колебаний соврал:

— Абсолютно. Чертежи не были закончены. Часть была в карандаше, часть — в туши. Но все без заполненных полей.

Проректор покрутил тубус, если точнее, покатал его по столу, читая надписи, идущие по кругу, затем флегматично пробормотал:

— Сейчас мы что-нибудь придумаем.

В течение следующей четверти часа на тубус посмотрели все преподаватели кафедры начертательной геометрии и одни из них уверенно заявил:

— Это явно вещь, принадлежавшая нашим студентам. «Пулей» называли студента Пуликовского, «Йориком» — Анохина. Сначала у него было прозвище «Череп» ввиду чрезвычайной худобы лица, а потом кто-то придумал использовать в качестве клички имя шекспировского черепа. А «Герасимом» звали Александра Герасименко, он уже закончил институт, кстати, очень талантливый был молодой человек. Все они родом с Урала — из Перми, Екатеринбурга. У них здесь своего рода землячество, держатся вместе.

Шумилов был готов расцеловать преподавателя.

— Последним владельцем тубуса, насколько я могу судить, был студент с кличкой «Ворон», — заметил Шумилов. — Не помните, кто бы это мог быть?

— Очень даже помню. Уральцы «Вороном» называли Алексея Воронцова, кстати, тоже очень одарённого молодого человека. Хорошо его помню, хотя мой курс он уже закончил. Эпюры Монжа щёлкал как орехи, не поверите. Сечения фигур рисовал сразу в туши, карандашом не пользовался принципиально. Очень развитое пространственное мышление. Большой инженер из него вырастет, вот увидите! — не вызывало сомнений, что преподаватель прекрасно знал человека, о котором говорил.

— А как бы его отыскать? — поинтересовался Шумилов.

— Ну, это вопрос к нашей учебной части, это они ведают размещением иногородних. Могу только сказать, что Алексей Воронцов из очень бедной семьи и на этом основании получал деньги на оплату жилья от Института.

Через пять минут Шумилов в сопровождении проректора прошёл в учебную часть, где один из делопроизводителей грохнул перед ними на стол толстенный «пофамильный журнал» со списочным составом учащихся и начал листать в поисках фамилии «Воронцов».

— Воронихин Пётр… Воронков Борис… — скользил его палец по казавшемуся бесконечным столбцу с фамилиями, — Воронцов Алексей, сын Митрофанов. Зачислен в 1885 году… Предъявлена справка заводоуправления о доходах отца, приходована номером таким-то… так, получал с первого курса квартирные из бюджета Института… так, стипендиат… что тут дальше? номер группы и факультет нужен?

— Давайте и номер группы, и факультет, а заодно и адрес проживания, — попросил Алексей Иванович.

— Ну-с, числится Алексей Воронцов по геологоразведочному факультету в группе пятьдесят один, кстати, у них занятия здесь совсем недалеко, сейчас скажу, в какой именно аудитории… — делопроизводитель извлёк огромную «простыню» из склеенных листов бумаги, оказавшуюся расписанием занятий всех институтских групп на первое полугодие, — да-с, так и есть, занятия у них сейчас в классе кафедры исторической геологии, это тут совсем недалеко по третьему этажу. А проживает наш Алексей Воронцов… так-с, для этого у нас другая книга есть.

Из шкафа был извлечён ещё один внушительных размеров том, затем последовало его стремительное листание и менее чем через минуту делопроизводитель продолжил:

— Так-с, можете записать: с ноября 1887 года Воронцов числится прописанным по адресу: Адмиралтейская часть, Конногвардейский переулок, дворовый флигель при доме номер шестнадцать.

Шумилову при этих словах кровь бросилась в голову. В первую секунду ему показалось, будто он ослышался. Ведь именно в этом самом флигеле он менее часа назад искал Евдокию Трембачову.

12

Алексея Воронцова в классе исторической геологии Шумилову отыскать так и не удалось. Выяснилось, что уже третий день студент не является в Институт, сказываясь больным. Впрочем, возможно так оно и было на самом деле, Алексей Иванович вовсе не был уверен в том, что Алексей Воронцов именно тот, кто ему нужен. Зато Алексей Иванович был уверен совсем в другом: вовсе неслучайно бывшая работница убитой Барклай проживала рядом с тем человеком, в чьём тубусе напавший на Шумилова преступник переносил своё орудие преступление.

Вернувшийся во двор дома № 16 по Конногвардейскому переулку Алексей Иванович дворника там уже не застал. Но отыскать его оказалось совсем несложно: мальчик в дворницкой важно заявил Шумилову, что «батянька понёс самовар в бельэтаж и через минуту вернётся». Дворник действительно появился очень скоро и без долгих околичностей объяснил, как отыскать комнату Воронцова.

Перейдя двор, Шумилов толкнул дверь флигеля, прошёл изгибавшимся буквой «Г» коридором за угол. Там, пользуясь отсутствием посторонних глаз, он вытащил револьвер и аккуратно, боясь причинить боль травмированной руке, взвёл его курок. Спрятав пистолет под плащ, переброшенный через руку, Шумилов постучал в нужную ему дверь. Ударил нарочно два раза через два, чтобы стук получился необычный, словно бы свойский.

— Заходите! — раздалось из-за двери. — Открыто.

Алексей Иванович резко распахнул дверь, готовый встретиться с противником лицом к лицу и, если потребуется, пустить в ход пистолет.

Но никаких воинских подвигов совершать не потребовалось. Сидевший на кровати молодой человек не имел ничего общего с детиной, напавшей на Шумилова во дворе. Это был невысокий, худощавый паренёк, коротко стриженный; щетина покрывала его лицо, но щетина эта никак не походила на ту длинную рыжеватую бородёнку, что носил обладатель молотка с длинной ручкой. Определённо, этот юноша никак не мог быть преступником.

— Здравствуйте! Могу ли я видеть Воронцова Алексея Митрофановича? — поинтересовался Шумилов.

— Можете. Он перед вами. Извините за мой вид: третий день болею, не схожу с кровати, — отозвался молодой человек. — Чем, собственно, обязан?

— Посмотрите-ка, не ваш ли, часом, это тубус?

Шумилов протянул Воронцову тубус, тот недоумённо покрутил его в руках, затем положил подле себя.

— Да, мой, — уверенно ответил он, — А вы, простите, кто таков будете?

— Моя фамилия Шумилов. Я нашёл этот тубус и решил возвратить его вам.

Молодой человек фыркнул:

— Вообще-то, я его не терял. На этом основании вознаграждения выплачивать не стану.

— Да я не ради вознаграждения беспокоился. Мне просто интересно, кому вы его давали?

— Никому не давал. Он всегда был со мною. Я учусь в Горном институте, мне без него никак.

— А как давно вы его видели в последний раз?

— Ну-у… — Воронцов на секунду задумался, — вчера или может второго дня.

Молодой человек был абсолютно спокоен и не выражал ни малейшей тревоги из-за расспросов Шумилова. Он явно не понимал к чему клонил странный визитёр и это непонимание служило лучшим доказательством его полнейшей неосведомлённости о криминальных событиях, связанных с его тубусом.

— Дело в том, что вчера вечером ваш тубус был найден довольно далеко отсюда и притом при весьма драматичных обстоятельствах. Вы не могли бы уточнить, где обычно вы его храните?

— Извините, а вы не могли бы уточнить при каких таких «весьма драматичных обстоятельствах» кто и где его нашёл? — молодой человек ответил вопросом на вопрос и, не дожидаясь ответа, добавил. — Повторяю, все эти дни он был здесь, со мною. Я его никому не передавал.

Шумилову стало ясно, что нападавший на него человек воспользовался тубусом без ведома хозяина.

— Хорошо, Алексей Митрофанович, давайте зайдём с другой стороны: вам знаком мужчина примерно двадцати пяти лет, выше меня на вершок, обладатель редкой рыжеватой бородёнки? Его рот обычно полуоткрыт, видны передние резцы, совсем как у мыши…

— Ванька…

— Что, простите? — не расслышал Шумилов.

— Вы как про зубы сказали, типа мышиных, так я сразу понял, что вы описываете Ваньку Трембачова. Это мой сосед за стенкой. У него ещё залысины вот такие, — молодой человек показал на своей голове, — Над ним «Йорик», ну то есть Дмитрий Анохин, мой сосед, всегда потешался, «плешивым» называл.

— Про плешь ничего не знаю, не видел, — признался Шумилов. — А скажите, пожалуйста, молотка с длинной металлической ручкой у Ивана Трембачова нет ли часом?

— Есть. Это его рабочий инструмент. Он же на водопроводе работает. Ему такой молоток нужен, чтобы узкие места, куда руки не проникают, доставать.

— Что ж, понятно, благодарю вас за справку, — Шумилов повернулся к выходу; сейчас ему действительно стало понятно почти всё. — Где, вы говорите, он живёт?

— Вот за той стенкой, — Воронцов указал рукой налево от себя. — Только сейчас он на работе. С пару часиков надо будет подождать.

— Ничего, уж я подожду, — пообещал Шумилов.

В длинной и узкой комнате было не повернуться из-за развешанного на натянутых верёвках белья. В тяжёлом сыром воздухе, висевшем в комнате, Шумилов сразу почувствовал себя очень некомфортно. Даже раскрытое окно ничуть не спасало положения: сквозняк, тянувший со двора лишь добавлял холода, а не свежего воздуха.

— Что вы делаете? — изумился Шумилов. — Нельзя сушить бельё в жилых комнатах, у вас через год будет чахотка!

Евдокия Трембачова встретила Алексея Ивановича взглядом насторожённым и недоумевающим:

— Где же мне сушить прикажете? На чердаках бельё разворуют в момент, во дворе тоже нельзя, хозяин дома запрещает, вот и приходится в комнате.

Шумилов прошёл по свободному от белья пространству комнаты, подсел к столу:

— Когда ваш сынок возвращается?

— Сынок? — Евдокия тяжело вздохнула. — Да по всякому, он по полусуткам работает, то в день, то в ночь. Сегодня до восьми. А на что вам мой сынок?

— Он меня убить вчера хотел. И я поэтому желал бы с ним побеседовать, — просто объяснил Шумилов.

— Убить говорите… — Евдокия задумалась. Она не выглядела напуганной услышанным и не выражала недоверия. Шумилов был готов поклясться, что женщина ждала чего-то подобного.

Повисла пауза, а потом Евдокию словно прорвало:

— Матвей, брат мой, давно уже говорил: худое дерево растёт в сук да болону[1], а Ванька Трембачов — в плешь да бороду. Не в нашу породу пошёл сынок, не в нашу. Ленив, жаден, неповоротлив, хоть и грех так на родного человека говорить, да только слов из песни не выкинешь. Порченный какой-то он от рождения, с гнильцой. И ничто ему не в прок, ни какая наука, ни какой совет. Сам с усам! И чего достиг? Не умеешь шить золотом — работай молотом. Эх-ма, дурачок Ванька! Теперь вот на вас напал, говорите…

— Послушайте, Евдокия, признайтесь, ведь конфликт у вас с госпожой Барклай вышел именно из-за сына? — задал Шумилов очевидный вопрос. Ответ на него он уже знал, сейчас его интересовали лишь детали.

— Знаете, я ведь постоянно жила в её квартире, у Александры Васильевны то бишь. На полдня по воскресеньям оне-с меня домой отпускали, и ещё во вторник, после пяти. И всё было хорошо, пока однажды в отсутствие хозяйки не явился ко мне мой сыночек.

— Иван?

— Да, он у меня единственный. Так уж сложилось… — женщина опустила голову и неожиданно всхлипнула, — Грех, конечно, про своё дитя так говорить, да только пить он стал с некоторых пор, как отчим. А как выпьет — дурной делается. ну хоть кол ему на голове теши! Драться лезет. И не смотрит, что перед ним мать, и Бога-то ведь не боится, — тут она истово перекрестилась. — Ну и вот… Я как чувствовала — говорю: лучше не ходи ко мне на господскую квартиру. Он ведь, знаете, манеру какую взял? в последнее время всегда приходил, когда хозяйки дома нет. Я уж, грешным делом думала — не караулит ли он на улице, когда она уйдет? Придёт, и как будто не ко мне пришел — начинает по хозяйкиным комнатам шастать. Ну, я давай его урезонивать. Иной раз послушает, а иной раз и нет. Бывало отвлекусь у плиты — ан его опять нет, по гостиной шастает. Ну, а после этого его последнего прихода, Александра Васильевна говорит мне: " Не видала ли ты, Евдокия, куда запропастилась статуэтка моя любимая, что братец Николай Николаевич из Африки привёз?» Название какое-то у камня чудное… дирит, что ли.

— Диорит, — поправил Шумилов.

— Ну да, диорит. Диоритовая статуэтка, значит. Ну так вот, госпожа Барклай мне, значит, говорит: утром точно знаю, что статуэтка стояла в шкафу, на обычном месте, а теперь нет её. Меня так что-то в сердце и торкнуло: мой шельмец пошарился, не иначе! Я разволновалась, Александре Васильевне, конечно, ничего не сказала, а сама в тот же день минутку улучила и домой побежала — с Ванькой, значит, потолковать, не брал ли он, каналья.

— И что же Ванька?

— Этот сыч, значит, буркалами своими бесстыжими хлопает и нагло мне заявляет: ничего, дескать, не знаю, и слыхом не слыхивал. Я ему говорю: «Ты рака за камень-то не заводи, задачка проще пареной репы, ведь никого же, кроме тебя, постороннего в квартире не было!», а он знай своё гнёт: «Знать не знаю…» Э-эх, бессовестный! И ведь глаза бесстыжие не лопнули. А только на другой день он опять ко мне пришёл, денежку сунул, долг, значит, возвернул, буквально на пару минут всего заскочил. Я так и не поняла — зачем приходил, с возвратом долга я его и не торопила. А вечером вызывает меня Александра Васильевна в кабинет и говорит… строго так говорит: " Евдокия, я знаю, что ты имеешь прямое отношение к пропаже статуэтки. Вещь очень дорогая, братом подаренная. Ей цены нет, три музея мне письма шлют — хотят купить. Я такого не прощаю, воров в моем доме не было и не будет. Неужели же я мало тебе платила и плохо с тобой обращалась?» Я как такие речи услыхала, сама не своя стала. Упала барыне в ноги, говорю, что, дескать, никогда за всю жизнь чужого не взяла. А она своё: «Знаю, что ты или кто-то через тебя, потому как после разговора с тобой статуэтку вернули — подложили в комод под белье, но её там точно вчера не было, я везде смотрела». Из шкафа, значит, пропала, а в комоде появилась… Ну, тут мне всё ясно стало. Невелика мудрость понять, для чего Ванька забегал на пару минут. Залилась я слезами и всё как есть барыне рассказала. Она выслушала, бранить не стала, даже с пониманием отнеслась. Клеветать на неё не стану, смилостивилась она. Да только сказала: «Верю, что всё так и было, как говоришь, но держать более в своём доме я тебя не смогу. Денег дам на первое время. А вот рекомендовать другим не стану, не обессудь.» Да оно и понятно — кто же захочет, чтобы вор в дом доступ имел.

Искренняя горечь слышалась в каждом слове прачки, и Шумилов верил каждому её слову, потому как в её тяжёлом рассказе всё шло от жизни — и сама канва довольно тривиальных событий, и то, как об этом говорилось.

— Да-а, — протянул задумчиво Шумилов, — невесёлая история. И что же было потом, когда сын узнал, что из-за него вам от хорошего места отказали?

Евдокия затеребила край платка и вздохнула.

— Думаете, раскаялся и меня пожалел? Как бы не так. Не таковская порода. Весь в папашку, порода Трембачовых вся такая, дурак на дураке сидит и дурнем погоняет! Он носом-то сопливым пошмыгал, да и говорит, дурак я, дескать, что статуэтку подкинул. Надо было себе оставить. Барыгам бы на Лиговке «сбросил» — хоть какой был бы прок. Ну и на барыню ругаться стал, дескать, карга старая, жить не даёт. Ему все жить не дают и я первая. Да что от него и ждать-то? Думала, вырастет сын, мне на старости лет подмога будет, опора в минуту немощи, а оно, видишь, как вышло — дармоед, пьяница, да матерщинник. Работать нигде не может, отовсюду его гонят — ленив, туп, работник никудышный. И то сказать, ремеслу учиться не хотел, а без ремесла какой заработок? Вот она пословица: не можешь шить золотом — работай, Ваня, молотом. А золотом шить — то не про наши таланты! Он и на мучной лабаз устраивался, и на конюшню конной железной дороги, и грузчиком в пекарню и нигде не задерживался. Теперь вот в водопровод подался, а по-нашему, по-простому, в золотари, канализацию, значит, смотреть, дерьмо сапогами месить, уж простите за слово непристойное… Ох, горе, горе… — Евдокия судорожно не то вздохнула, не то всхлипнула. — Я уж и домой боюсь идти, боюсь новостей от него плохих.

— Скажите, а в последнее время он не давал вам постирать испачканную кровью одежду?

— Как же, рубаху еле отстирала. Собака его укусила за палец, так он всю одежду извозил.

— А когда это было?

— На той неделе, аккурат двадцать четвёртого. А что он с вами-то учудил?

— Напал вечером во дворе, хотел своим молотком с длинной ручкой мне голову пробить, — пояснил Шумилов.

— Точно, есть у него такой молоток. Что же вы теперь его в каторгу пошлёте?

— Вы видите, я явился сюда без полиции. Я хочу с ним поговорить. Далее я буду действовать в зависимости от того, как сложится наш разговор.

Потянулось томительное ожидание. Евдокия, видимо, смиренно приняла мысль о предстоящем аресте сына, во всяком случае никакого негодования визитёру она не высказывала. Вполне возможно, что она даже была рада возможности стряхнуть с себя эту непутёвую обузу. Шумилов же, сидел на стуле за дверью, спиной к стене, так чтобы его нельзя было заметить с порога. Под плащом он сжимал рукоять взведённого револьвера, отстранённо размышляя над тем, как отнесётся к нему мать, когда поймёт, что он не оставит сыну выбора: проклянёт ли или скажет спасибо? Но особо на таких размышлениях он не зацикливался; просто сидел и ждал.

Похолодало, Евдокия прикрыла открытую створку окна. В комнате стало совсем нечем дышать из-за влажного белья, пахнувшего дешёвым мылом. Наконец, примерно в четверть девятого вечера дверь безо всякого стука распахнулась — Шумилов тут же беззвучно привскочил со стула.

— Мать, встречай рабочего человека, сына своего! — возвестил громкий, слегка пьяный голос.

Из-за дверной створки Шумилову не был виден говоривший, поэтому он резко толкнул её назад, захлопнув дверь.

— Что за… — раздражённо пробормотал вошедший, поворачивая голову, но осёкся на полуслове. Он увидел Шумилова и пистолет в его руке.

Секунду, а может, две Алексей Шумилов и Иван Трембачов немо таращились друг другу в глаза. Разумеется, каждый узнал соперника; не узнать было просто невозможно.

— Здравствуй, Ваня! Молоточек положи на пол и подтолкни ко мне ногой, — приказал Шумилов, — Да не чуди, а то ведь выстрелю.

Железка громко звякнула об пол. Иван вытолкнул её на середину комнаты, а Шумилов в свою очередь, послал её ещё дальше, к противоположной от входа стене.

Сейчас Шумилов получил возможность получше рассмотреть нападавшего. Это был довольно крупный, но нескладный детина лет двадцати трёх-двадцати пяти. Теперь, без фуражки, стали ясно видны большие залысины, прежде незаметные; когда Трембачов сел, то сверху оказалась заметной большая плешь на темени. Столь раннее облысение в среде русских простолюдинов можно было счесть явлением крайне нетипичным, его, скорее всего, следовало списать на дегенерацию. Рот Ивана Трембачова был постоянно полуоткрыт, в уголках губ скапливалась слюна, придававшая всему облику молодого человека вид неряшливый и крайне отталкивающий. Из-за полуоткрытого рта Трембачов постоянно имел вид то ли удивлённого, то ли испуганного человека, даже тогда, когда подобных эмоций вовсе не испытывал. Ногти на грязных, заскорузлых руках были погрызаны. Большой палец правой руки был завязан грязной тряпицей, этого Шумилов во время вчерашнего нападения не разглядел. От одежды Трембачова несло какой-то отвратительной вонью, но сие было вполне объяснимо, принимая во внимание специфику работы Ивана.

— Сядь, Ваня, на стульчик, — скомандовал Шумилов, — да не вздумай табурет в меня кинуть, пристрелю как собаку! Мне с тобой рукопашные устраивать недосуг…

Трембачов молча подчинился. Шумилов, впрочем, и не сомневался в том, что тот подчинится. Очень тяжело сказать «нет» человеку, с расстояния две сажени направившему на тебя трёхлинейный револьвер. Тем более в том случае, когда этот человек тебя ненавидит. Чтобы не подчиниться такому человеку, надо иметь совершенно необычный характер и стальные канаты вместо нервов. Было очевидно, что Иван Трембачов не обладает ни тем, ни другим.

— Вот что, Ваня, скажу честно, у тебя есть выбор. В твоём положении это даже роскошь. Ты можешь рассказать мне как убил госпожу Барклай и её горничную Толпыгину… — тут Евдокия, мать Ивана, вскрикнула испуганно, и тут же закрыла рот рукой, — и в этом случае твой рассказ будет расценен полицией и судом как явка с повинной. Обвинитель попросит тебе снисхождения, ведь ты раскаешься и во всём сознаешься добровольно. Присяжные вынесут вердикт «заслуживает снисхождения» и, уж поверь мне, вердикт этот спасёт тебе в каторге жизнь. Но ты можешь поступить иначе…

Шумилов сделал паузу, наблюдая за реакцией слушателя. Тот искательно поднял глаза, ожидая услышать нечто спасительное.

— Ты можешь не сознаваться сейчас в том, что убивал Барклай и Толпыгину. Тогда я препровожу тебя в полицейскую часть, где расскажу, как ты напал на меня вчера вечером под аркой дома в Лештуковом переулке. У меня есть свидетель, который полностью подтвердит мои слова. Ты будешь опознан, не сомневайся! Как нераскаявшийся преступник, совершивший покушение на убийство, ты не будешь заслуживать снисхождения. Ты отправишься в Нерчинск, копать серебряную руду, или в Сахалинскую каторгу, валить лес и бить штольни в горах. На тебе будут кандалы, потому как ты будешь числиться преступником особо опасным. И назад, я полагаю, ты уже никогда не вернёшься. Подсказывает мне так внутренний голос, а он у меня вещий… Но ты, Ваня, можешь поступить иначе…

Шумилов вновь поймал на себе искательный взгляд мутно-серых глаз золотаря.

— Ты, Ваня, можешь ни в чём не сознаваться, ты можешь не ходить со мной в полицию. Тебе достаточно сейчас встать со стула и просто замахнуться на меня. Я тебя застрелю бестрепетной рукою. Как паршивую бешеную собаку. Я людей покуда не убивал и для меня кровь людская — не водица. Но тебя я грохну без сожаления. Ибо человек ты зряшный, живёшь авансом, за материнский кредит, но по долгам не платишь и совесть давно уже потерял. Да и была ли она у тебя — не знаю. Так что застрелить такого, как ты, быть может, даже душеполезно. А застрелив, я объясню в полиции, что ты на меня напал давеча, я тебя хорошенько запомнил, выследил, хотел было задержать, да ты сопротивление вздумал оказать. Так что, Ванёк, выбирай, решайся!

Глаза молодого человека бессмысленно двигались по кругу, точно он хотел охватить разом все предметы, лежавшие на столе. Разумеется, он ничего не пытался рассмотреть и перед собою вовсе ничего не видел: он пребывал в полуобморочном состоянии, паниковал и, наверное, был готов расплакаться. В эту минуту Иван Трембачов был просто жалок, мокрица какая-то, а не человек.

— А почему вы говорите, будто я убил Барклай и Толпыгину? — наконец, пролепетал он. — Я их не убивал.

— Хорошо, Ванюша, — легко согласился Шумилов, — будем считить, что ты решил пойти «в несознанку». Тогда поднимай савой зад с табурета, пошли рысью в часть, я сдам тебя за попытку убийства…

— Вы не поняли. Я готов сознаться, я всё расскажу… да только я не убивал этих тёток. Их не я кончил, понимаете?

— А кто же?

— Пётр.

— Понятно. С Петром ты познакомился за четверть часа до преступления в портерной, лица его не помнишь, имени не знаешь, и вообще был пьян в стельку… Я всё понял! Вставай, говорю, с табурета, пошли в полицию, по тебе кандальная тюрьма в Нерчинске плачет…

— Да, подождите, выслушайте! — взмолился Трембачов. — Я же всё объясню.

— Валяй, Ваня, только не мудри.

Ваня вздохнул:

— Началось всё на масленную неделю. Сидел я в чайной, что на Садовой. Ну, знаете, за мучным лабазом… Я туда часто ходил. Ну вот, сидел я там на масленную, и подсел ко мне Пётр Кондратьевич, управляющего домом, где мамаша раньше служила. Ну, то да сё… Спрашивает, как жисть. Говорю, плохо: с лабаза уволили, и почему — даже не сказали… А он мне вдруг начал про вдову эту рассказывать, про Барклайку значит. Говорит, богатая курва и очень одинокая. И ценности большие дома держит — деньги, золотишко всякое… А я как услышал имя этой гадины, всё во мне прям взыграло, вот бы, думаю, поквитаться…

— За что поквитаться-то?

— За то, что мамашу рассчитала.

— Так она её рассчитала за то, что ты же, поганец, её обворовал!

— Сие не повод. Подумаешь, на прожитие взял… Это даже не кража, это, почитай, подаяние!

— Ясно, дальше валяй, — приказал Шумилов.

— Обида у меня занозой сидела с тех самых пор, как мамашу она прогнала с места и даже рекомендаций не дала. Стерва! Сучка! Курва! Ненавижу…

— Прекрати ругаться, — рыкнул Шумилов. — Говори по делу!

— Ну, значит, спрашиваю: «А к чему это вы мне, Пётр Кондратьич, сие рассказываете?» А он мне: «Да к тому, Ванюша, что можно было бы её деньгами воспользоваться и на всю жизнь быть обеспечену.» — «А это как?» — спрашиваю. А он мне: " Нечто ты дитя, Ваня? Взять, а если придется — так и порешить её. Подумай, оно того стоит! Хороший кус возьмём и на всю жизнь хватит.»

— Стоп, Ваня. Откуда же Пётр Кондратьевич мог знать про ценности? Про то, что она их дома держит?

— Вы у него сами спросите об этом, — вдруг огрызнулся Трембачов.

— Ты, дурак, не огрызайся! Лучше репой своей подумай, дурак нетёсанный! Был бы умный — сам бы догадался, что Анисимов на тебя всё валить станет. Он скажет, что, дескать, ты был «подводчиков», поскольку мамаша твоя у вдовы служила, мол, ты, навещая мамашу, бывал в квартире, ты и план придумал, и даже все ценности именно ты забрал, — делая ударение на слове «ты», закричал Шумилов.

У Трембачова аж челюсть отпала, Шумилов нисколько бы не удивился, если бы в эту минуту из раскрытого рта Ивана закапала слюна.

— Я???! — тот аж задохнулся от негодования. — Ну, гад, ну гнида волосатая! Сам же мне предложил вдову… того… расписать. А потом вместе взяться ценности поискать. Я ведь ему для того и нужен был, поскольку в одиночку он не мог с мебелью справиться.

— С мебелью, говоришь? — как эхо повторил Шумилов.

— Ну да, там ведь надо было платяной шкаф, комод и письменный стол на досочки разобрать, чтоб… того… тайники отыскать. Да, именно! Это как раз и доказывает, что он всё придумал! Он, а не я! Я про тайники не знал, и не мог знать. Откуда? Это он про них откуда-то проведал.

— Откуда же? — боясь спугнуть эту внезапно хлынувшую потоком откровенность, спросил Шумилов.

— Не знаю, откуда. Он мне не рассказывал. Сказал только, что мебель с секретом, и нужно много времени, чтобы спокойно всё обследовать.

— Ладно, и что же было дальше?

— Ну, сговорились шарахнуть Барклайку. Я потом к нему несколько раз наведывался. Наконец, он сказал — завтра. Будь, дескать, утром у меня в конторе, часов в девять. Я пришёл. Он меня уже ждал, встал за штору у окна и стал следить за двором и за окнами квартиры Барклай. Дождался, когда горничная ушла, и командует: «Пора, пошли!» Мы быстро к чёрной двери. Пётр Кондратьич рассудил так, что лучше в дверь не звонить, а открывать её своим ключом, поскольку разговор под дверью мог затянуться и проходящие люди — те же дворники! — могли запомнить, как мы к Барклай в колокольчик звонили.

— Ключи, стало быть, у Анисимова были, — уточнил Шумилов.

— Были, были. Он так сноровисто открыл, никто не увидел… Перед тем как войти в квартиру, обулись в сменные валенки.

— Взяли, значит, сменную обувь?

— Да, у меня в мешке были обрезанные валенки. Это чтобы следов не оставить. Да, так вот, шмыгнули, значит в кухню. Пётр Кондратьич достал из рукава пальто большой кухонный нож. И мы вместе с ним мы пошли по квартире.

— Стоп! В пальто пошли, что ли?

— Нет, что вы! Пальто сбросили. Там же кровищи должно было быть… целое море. Поэтому пальто сбросили в кухне. Я в рубахе остался, а Пётр даже рубаху снял, пошёл в исподнем. Кстати, прав оказался. Я-то свою рубаху испортил, а он потом свою одел и ходил как ни в чём не бывало. Молодец, конешна-а, — Ванька вздохнул, — дошлый, хитрый каналья! Обо всём успевает подумать… Н-да, так вот, тихонько пошли по коридору, совсем без звука. Ни одна паркетинка не скрипнула. Барклайка сидела к нам спиной за маленьким столиком в кабинете и чегой-то писала. Пётр Кондратич быстро подошёл к ней сзади, хвать за горло и волоком в гостиную, в большую, значит, комнату. Она даже пикнуть не сумела. Меня увидела — я следом шёл, и она могла меня видеть — и только на меня таращилась… Ничего сказать не могла. Ну, а в большой комнате Кондратьич её завалил на ковёр и — хвать ножом по горлу! Она только задёргалась, затрепетала вся так… описать не умею, но закричать уже не смогла. От удара кровь брызнула фонтаном… я даже не знаю какой высоты… с аршин, наверное, а может и больше. Кровь залила мне лицо и рубаху. Пётр Кондратьевич ругнулся только: «Черт!.. Приканчивай её скорее!» Он стал держать ей руки, которыми она пыталась размахивать, а я её раз ударил, но получилось не в шею, а в грудь. Ну, не попал!

— Нож принадлежал Петру или ты свой принёс? — уточнил Шумилов.

— Не-е… У меня ножа не было. Я схватил его нож и им нанёс удар. Ну и вот, только после этого она затихла. Мы её живёхонько завернули в ковёр, ковёр — в чулан. Из чулана вытащили другой. Я быстренько пол замыл, потому что кровь просочилась через ковёр. Не успели мы покончить с этим и как следует осмотреться, как слышим — отпирается парадная дверь. Кондратьич мне шепчет одними губами, мол, горничная идёт. Мы спрятались в гостиной. Она вошла, дверь за собой затворила, разделась. Тут-то мы и показались! Она как нас увидела, сразу обомлела, видно поняла всё. Пётр Кондратьевич шваркнул её по горлу, да видно недостаточно глубоко, она давай бороться. Ну чисто кошка. Не схватить её было. Наконец, навалились на неё вдвоем. Держали её точно свинью, она брыкалась и крутилась, кровища лилась струёй. Толпыгина за палец укусила меня, зараза! Да больно так! Даже к фельдшеру пришлось идти, рану показать: она загноилась и ужасно болела.

— Это она тряпицей замотана?

— Именно. Пришлось всем сказать, что собака укусила.

— А куда ты обращался? — продолжал задавать уточняющие вопросы Шумилов.

— В больницу у Калинкина моста. В фелдшару подошёл, сказал, можно ли сделать без записей в больничной книге? Он за полтинник и сделал. Ну, а мамаше сказал, что в церковь ходил.

— Ну, с укусом понятно. А что же было потом, в квартире?

— Ну, решили было, что со всеми покончено и дело, значит, сделано. Пётр Кондратьевич пошёл в комнаты, а я вернулся в кухню, голову охолодить. Что-то не по себе мне было. Не то, чтобы дурно, а не по себе… Кровища, возня вся это, тяжело с непривычки. Вдруг слышу — колокольчик у парадной двери трезвонит — пришёл кто-то. Что за напасть, никого ведь не ждём! Я обратно в гостиную на цыпочках, в валеночках, а там уже Пётр Кондратьевич стоит и к колокольчику прислушивается. А дверь-то из гостиной в прихожую открыта, и слышны голоса на лестнице: какой-то мужчина с дворником разговаривает и удивляется, что никто ему не открывает.

— Когда это было?

— Ну, начало одиннадцатого… Мы замерли под дверью — ни живы, ни мертвы. А ну сейчас начнут полицию звать, да дверь ломать? Наконец, визитёр сказал дворнику, что скоро вернётся опять, а пока оставляет записку для хозяйки — если появится, так чтоб дворник, значит, передал. Потом он ушёл и всё стихло. Пётр Кондратьевич заволновался, говорит, надо сейчас уходить. Тайники искать и всё прочее — сие может и подождать, для этого время надо, и чтоб всё спокойно было, без дерготни, значит. Неровён час, визитёр этот шум поднимет. Конечно, вероятнее всего, что он придёт, опять позвонит, просто постоит под дверью да и уйдет восвояси: мало ли, куда хозяйка могла отлучиться. Вот тогда-то мы вернёмся и спокойно довершим начатое. И все ценности будут наши. Короче, договорились мы с Петром Кондратьичем той же ночью вернуться в квартиру, чтобы заняться разборкой мебели. Ну, а чтобы совсем пустыми не уходить, он решил письменный стол хозяйки осмотреть, прихватить что найдёт.

— А когда была похищена диоритовая статуэтка?

— Ну, пока Пётр в столе ковырялся, бумаженции перекладывал, я шмыгнул в библиотеку к знакомому шкафчику. Уж больно мне эта статуэтка глаз муляла. Такая она интересная, ни на что не похожая, никогда таких дивных тварей не видывал. Не мог я её оставить. Пётр, вообще-то, категорически запретил мне что-либо брать кроме денег и ценных бумаг, ну, то есть, ни мехов, ни постельных принадлежностей, ни каких-либо украшений дамских. Но мне эта статуя прям сердце жгла, думаю, не оставлю я её здесь. Никто пропажи не увидит, одну её только возьму. Ну и взял, в мешок со сменной обувью бросил. Пётр Кондратьевич даже и не заметил, как я в библиотеку сбегал.

— То есть, Пётр Кондратьевич стол обчистил, а ты статуэтку из диорита заныкал…

— Ну да.

— Дальше что?

— Потом Пётр Кондратьевич достал пачку кредиток — вот, говорит, нашёл, в секретере почти что на виду лежали, — да, толстую такую пачку, — Ванька пальцами показал толщину; получилось примерно с вершок. — Отсчитал, значит, мне несколько кредиток, остальные завернул в тряпицу и сунул к себе за пазуху, сказал, что отдаст специальному человеку, который поменяет их на нормальные деньги.

— Что за «нормальные» деньги?

— На серебро да золото, значит. На монеты. Потом я в кухне вымыл руки и Пётр Кондратьич дал мне платок обмотать палец. Мы одели свои одежды и обувь, так что и кровь-то стало совсем не видно и спокойно пошли через парадный вход.

— Дверь затворили?

— Нет, просто прикрыли.

— Скажи-ка, Ваня, а сам-то Пётр Кондратьевич испачкался в крови?

— Я ж говорю, он разделся в кухне до исподнего, так что ни на рубахе, ни на поддёвке крови не было.

Шумилов некоторое время обдумывал услышанное, потом задал новый вопрос:

— Ты, Иван, сказал, будто Анисимов решил позднее прийти, чтобы в спокойной обстановке взяться за разборку мебели…

— Ну да, ночью. Он мне сказал к одиннадцати явиться.

— И что было дальше?

— Я явился. Анисимов мне рассказал о том, что полковник увидел незапертую дверь в квартиру Барклай, вошёл туда, ну и конечно же, увидел труп. Вызвали полицию, труп забрали, да только тела самой Барклайки так и не нашли. Обыска не делали, оставили квартиру опечатанной. Ну и Пётр Кондратьич был этим очень доволен, поскольку все ценности, стало быть, всё ещё на своих местах остаются. Печати полицейские его не смущали, он сказал, что их клеили клеем, взятым в его конторе, а у него клей очень жидкий; так, одно название. Аккуратно отклеить бумажку, а потом обратно приляпать ничего не стоит. Никто и не заметит.

— То есть Анисимов решил снять бумажный полицейский «маячок»? — уточнил Шумилов.

— Ну да! Делов-то. Пошли мы с ним на чёрную лестницу, он аккуратно ногтём подцепил бумажку, потянул, она и отстала. Совсем неповреждённая! Он своим ключом открывает чёрную дверь — опаньки! — а там новый замок навешан. Полицейские, стало быть, побеспокоились. Тут-то мы и заскучали. Обидно, знаете как…

— И чем сердце успокоилось?

— Да ничем. Дверь закрыли, бумажку с полицейской печатью назад поклеили. На том и разбежались. Условились, что как только всё успокоится, Пётр Кондратьич обменяет облигации на деньги и пригласит меня к разделу.

— А ты не боялся что он тебя просто-напросто «порешит»? Зачем ему с кем-то делиться? Шваркнет ножиком по горлу и всё шито-крыто…

Мысль эта, видимо, не приходила в голову Трембачову. Он глупо захлопал глазами, будучи не в силах отыскать ни одного аргумента против высказанного Шумиловым предположения.

— Ладно, не ломай голову, — махнул рукой Алексей Иванович, убедившись, что Иван неспособен разумно возразить. — Лучше скажи, почему ты на меня напал? — полюбопытствовал Шумилов. Впрочем, ответ как раз на этот вопрос он знал.

— Вы очень напугали Петра Кондратьича. Он примчался ко мне вчерась с бешенными глазами. Схватил меня за грудки, трясёт, спрашивает, брал ли я статуэтку из чёрного камня? А я понять ничего не могу, ведь он ничего об этой статуэтке не знал… Растерялся я, в общем… Ну и признался. Он мне — хрясь! — кулачиной в сопатку, говорит, отыскался какой-то спирит, столовращатель, которому духи рассказали о статуэтке. Сначала он вам не поверил, но после того, как я признался, поверил безоговорочно. В общем, он, узнав, что вы хотите общаться с духом убитой Барклай, испугался, что она назовёт вам его имя. Поэтому решил грохнуть вас. Упредить, так сказать, неприятности.

— Как он узнал мой адрес?

— Пётр сначала сам прошёл за вами, а потом, увидев как вы зашли в «Вену» покушать, бегом помчался за мальчиком-посыльным. В «яковлевке», рядом с конторой домоправителя, живёт мальчик, которому Пётр порой поручает что-либо отнести или что-то отдать. В общем, малец на побегушках. Вот ему-то Пётр Кондратьич и сообщил ваше описание, и сказал проследить за вами после того, как вы из «Вены» выйдите. Ну, малец и проследил. Узнав ваш адрес, Пётр примчался ко мне и объяснил, что делать.

— То есть это он придумал сказать, будто меня ждёт женщина в пролётке?

— Он, он, истинный крест! — Трембачов вдруг перекрестился. Выглядело это святотатственно, и Шумилова увиденное покоробило.

— Хорошо, Ваня, а теперь скажи напоследок, куда вы с Петром подевали украденное?

— Пётр Кондратьич всё стыренное из стола припрятал на Волковом кладбище, в конце могильного ряда, где уже деревья растут, под корнями раздвоенной берёзы. Я потом могу подробнее описать и показать. А я статуэтку уничтожил. Сегодня утром. Признаюсь, очень не хотел, но Кондратьич приказал. Он так на меня вчера орал, что… думал меня самого порешит. Так что перечить я побоялся, откровенно скажу.

— Утопил, что ли? — уточнил Шумилов.

— Не-а, утопленную вещь со дна поднять можно. Я её расколол.

— Врёшь, сучий потрох, она из такого камня сделана, что ты её просто так молотком не расколешь! А парового пресса у тебя, полагаю, нет.

— Да, молотком не расколоть, это точно. Звенит и не колется. Я пробовал молотком — бесполезняк. Я проще поступил: кинул её в огонь, ну, то есть в печь на колосники положил, а потом прихватил щипцами и — в бочку с водой. Камень лопнул как стекло, только куски по дну бочки застучали.

— Что с бочкой сделал?

— Ничего, стоит где стояла, у нас на водопроводной станции.

— Ладно, потом полицейским покажешь, — Шумилов поднялся со стула. — Вставай, Ванятка, пойдём в часть сдаваться.

— Дай картошки пожрать с салом, а-а? — неожиданно попросил Трембачов. — Когда в другой раз доведётся?

Он повернулся к матери, сидевшей возле стенки и внимательно слушавшей всё, что говорилось в этой комнате.

— Мамаша, наверни-ка рабочему человеку, своему родному сынку плошку картошенки! Да сальца побольше…

— Ты мне не сын! — неожиданно ответила Евдокия Трембачова. — Мой сын сегодня умер. Вот прямо на глазах моих. А ты гадина двуногая, ублюдок, человекоубийца и богоотступник. Нет у тебя больше матери. И дома больше нет. Пошёл вон с порога, подонок!

Уже в после десяти часов вечера в здании 2-й Адмиралтейской части, расположенной во дворах Галерной улицы, появился вызванный с Гороховой по телефону Агафон Иванов. Минут двадцать он разговаривал с Иваном Трембачовым, затем вышел к Шумилову, терпеливо дожидавшемуся его на скамье в коридоре. Внимательно выслушав рассказ Алексея Ивановича, отправился звонить начальнику Сыскной полиции Ивану Дмитриевичу Путилину. После этого Агафон Порфирьевич вернулся к Шумилову и сел на скамье подле него:

— Ну что, господин юридический консультант, похоже ночка сегодня будет бессонной… — обронил словно невзначай сыщик.

— Неужели Иван Дмитриевич собственной персоной пожалует? — предположил Шумилов.

— Приедет, приедет. Точку будем ставить.

— Точку — это пожалуйста! Главное, чтоб кляксы не получилось. Вы, конечно, ребята умные, даже очень, да только на вашем месте, я бы ещё и господина следователя пригласил, — заметил Шумилов, — чтобы сразу и протокольчики настрочить, и ордерочки выписать. Закрепить полученный результат, так сказать, юридически.

— Нет, Путилин желает покончить с делом до утра и времени не терять. Неровён час, Анисимов узнает об аресте Трембачова и тогда всё…

— Что «всё»? — не понял Шумилов.

— Внезапность будет потеряна, — важно ответил Агафон Порфирьевич.

— Экая у вас милитаристская лексика прорезалась, — улыбнулся Шумилов, — Да только мне кажется, что к Анисимову не следует подходить прямо, в лоб. Пока заявление Трембачова не задокументировано, ссылаться на его слова будет ошибкой. Тут надо пойти другим путём…

— Расскажите, пожалуйста, что вы имеете в виду? — попросил Агафон. Сыщик прекрасно понимал, что дело фактически раскрыто Шумиловым, поэтому от слов Алексея Ивановича не следовало необдуманно отмахиваться.

Шумилов подробно рассказал Иванову о своём посещении конторы домоправителя и той роли «писателя-спирита», которую он сыграл во время разговора с Анисимовым. Исходя из выбранной им легенды, Шумилов предложил план, с помощью которого можно было попробовать вывести домоправителя на чистую воду. Иванов слушал Шумилова почти не перебивая, лишь изредка уточняя некоторые детали; было видно, что план ему понравился. Во время их разговора появился Владислав Гаевский, подъехавший в часть из Управления Сыскной полиции. Он подключился к обсуждению, в результате которого идея Шумилова была дополнена и сделалась более реалистичной. В конце-концов, и Иванов, и Гаевский сошлись во мнении, что план представляется вполне исполнимым и потому может быть предложен Путилину.

Уже после полуночи в полицейскую часть подъехал сам начальник Сыскной полиции. Запершись в кабинете начальника части, он примерно с четверть часа разговаривал с Иваном Трембачовым. Затем пригласил к себе Иванова с Гаевским. Наконец, дошла очередь и до Шумилова.

Иван Дмитриевич принял его довольно добродушно, что, видимо, объяснялось общим успехом дела. Если Путилин и поругал перед тем подчинённых ему сыскных агентов за нерасторопность, то в присутствии Шумилова своего нерасположения уже ничем не показал. Напротив, даже пошутил:

— Вы, Алексей Иванович, напоминаете мне Фигаро, всегда успевающего вовремя. Я бы позвал вас служить ко мне, в Сыскную полицию то есть… Да только знаю, что вы ведь ко мне не пойдёте.

— В самом деле не пойду, — согласился Шумилов.

— Как это вам удалось уговорить каналью эту, Трембачова, то бишь, явиться с повинной? — полюбопытствовал Путилин. — Он вроде бы и не побит даже.

— А я его и не бил. Зачем же так грубо? Я ему просто выбора не оставил, — с улыбкой ответил Шумилов.

Он вкратце рассказал о своём посещении домоправителя Анисимова, который испугавшись «спирита», послал своего подельника на расправу с Шумиловым. Не забыл упомянуть о короткой стычке в проходном дворе, полученном по плечу ударе молотком, брошенном в подворотне чертёжном тубусе и необычных стихах на нём.

— Установил автора стихов, узнал, что он учится в Горном институте. Отправился туда, установил владельца тубуса. Оказалось, он был соседом Трембачова. Так я и вышел на Ивана. В общем-то всё просто, — подытожил Алексей Иванович.

— Ну да, конечно, просто. Особенно когда знаешь, чем дело кончится, — Путилин улыбнулся ещё раз и сделался серьёзным. — Господа Иванов и Гаевский рассказали мне о вашем плане изобличения Анисимова. Я всегда был и остаюсь ныне принципиальным противником привлечения к розыскной работе посторонних лиц. Но… в данном случае, я склонен принять предложенную вами комбинацию. Если мы всё сделаем правильно, то получиться может изящно и даже красиво. Но есть важная оговорка, которую вы должны будете принять. В противном случае, к Анисимову вы этой ночью не поедете…

— Что за оговорка?

— С вами поедет Агафон Иванов. Это не обсуждается. Сыграете с ним в четыре руки.

13

Пётр Кондратьевич Анисимов проживал в той же самой «яковлевке», домоправителем которой являлся. Правда, квартира его находилась в другом крыле дома, нежели контора, и выходила окнами на Вознесенский проспект. В видах предстоявшей полицейской операции это было даже неплохо; во всяком случае члены семьи Анисимова не могли слышать его разговор с визитёрами и, соответственно, никак не могли повлиять на возможные действия преступника.

Ровно в три часа ночи Агафон Иванов в одиночку отправился на квартиру Петра Анисимова. Задачу он имел самую простую: используя свой статус официального лица, находящегося при исполнении служебных обязанностей, разбудить домоправителя и заставить того явиться в контору. Разумеется, не объясняя цели его прихода и по возможности вообще ничего не объясняя. Алексей же Шумилов должен был дожидаться обоих перед дверями конторы; согласно выработанному сценарию, Анисимов не должен был видеть Шумилова раньше времени.

Ожидание в пустом тихом подъезде, растянувшееся почти на четверть часа, могло бы вызвать в Шумилове какие-либо философские или просто отвлечённые размышления, но только не в эту ночь. Мысли о предстоящем разговоре не шли из головы, вытесняя все остальные переживания. Даже боль в плече хотя и ощущалась, но где-то на периферии сознания и почти не беспокоила, что было совсем уж удивительно.

Когда Пётр Кондратьевич Анисимов, поднимаясь по лестнице в сопровождении Агафона Иванова, увидел Шумилова, то лицо его отразило целую и притом весьма богатую гамму чувств, подобную той, что можно видеть на физиономии схваченного за руку карточного шулера. Тут было и недоверчивое изумление, и трусоватая опаска, и готовность взорваться благородным негодованием. Переживания домоправителя можно было понять: буквально прошлым вечером он посылал своего подельника убить Шумилова, а теперь его приводят на встречу с ним!

Алексей Иванович, однако, с самым невинным видом поздоровался с Анисимовым и даже извинился за беспокойство. Эта вежливость, судя по всему, ещё больше сбила с толку преступника, совершенно не понимавшего, чего ему ждать дальше. Дождавшись, пока домоправитель трясущимися руками отопрёт дверь своей конторы, Шумилов и Иванов прошли внутрь, причём. первый сел на стул, а второй, не присаживаясь, потребовал клея.

— Извините, а для чего вам клей? — озадаченно спросил у сыщика Пётр Кондратьевич.

— Чтобы опечатать двери, — флегматично ответил Агафон, извлекая из кармана толстую стопку бумажных полосок с оттисками гербовой печати.

— А что вы хотите опечатывать? — тут же полюбопытствовал домоправитель.

— Квартиру Барклай, разумеется, — по-прежнему спокойно ответил Агафон и безо всяких эмоций брякнул, — Мы ведь туда заходили, спиритический сеанс устраивали…

На лицо домоправителя в эту секунду стоило посмотреть: он был близок к панике, в глазах его стоял ужас. А Агафон, делая вид, будто не замечает эффекта своих слов всё также флегматично продолжал:

— Да вам господин Шумилов сейчас всё расскажет. Я покамест, сбегаю вниз, поклею свежие «маячки».

И вышел за дверь.

Пётр Кондратьевич повернул своё стремительно бледневшее лицо к Алексею Ивановичу.

— Вы… э-э… господин Шумилов, меня простите, но… э-э… вы же хотели сеанс устраивать в моём… так сказать… присутствии.

— Но вы же отказались предоставить мне ключи, — парировал Шумилов, — поэтому пришлось проводить сеанс без вас. Да оно и лучше вышло. В вашем присутствии ничего бы не вышло.

— А почему, простите?

— Для вас это было бы небезопасно.

— В каком, простите, смысле?

— В самом прямом. Вы могли бы погибнуть или сойти с ума. Для чего это? Нам это не надо. Явление «психизма» достаточно опасно для людей с замутнённой душой и психикой, поэтому к отбору участников следует подходить с тщанием. Тем более, что в случае с вами мы имеем весьма сложную причинно-следственную комбинацию.

— Даже так? — домоправитель потянулся к графину с водой, налил себе стакан и залпом выпил.

— Вам как будто бы не по себе? — участливо осведомился Шумилов, впрочем, не без некоторой глумливой интонации в голосе, за которую тут же себя мысленно укорил.

— Всё в порядке. Просто перед сном сладких перцев поел, горло сушит, — ответил Анисимов, однако же было видно, что ему не по себе, хотя он и старался себя держать в руках, не подавая вида.

— Ну и хорошо, — легко согласился Алексей Иванович, — тогда я, пожалуй, расскажу вам о том спиритическом сеансе, что проходил в квартире покойной Александры Васильевны Мелешевич, в девичестве Барклай, в ночь с первого на второе мая одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года. О протекании сеанса был, кстати, составлен официальный протокол, — Шумилов потряс стопой исписанных листов бумаги, которые извлёк из портфеля, лежавшего у него на коленях. — Выдержки из этого разговора я вам сейчас зачитаю.

Пётр Кондратьевич сидел истуканом, боясь пошевелиться. Шумилов же неторопливо переложил листы, как бы выбирая с чего начать, наконец, словно бы найдя нужное место, важно откашлялся:

— Описание места и времени — сие можно опустить… Ага, вот… Присутствовали: Штюрмер Борис Владимирович, чиновник Департамента герольдии Сената… Он совсем недавно, кстати, пожалован в камергеры Двора Его Императорского Величества, вы могли читать об этом в газетах… Очень компетентный спирит. Так, Иванов Агафон Порфирьевич, чиновник для поручений при Начальнике Сыскной полиции Санкт-Петербурга, надворный советник…

— Да что вы говорите? — неожиданно пробормотал домоправитель.

— Да, а вы думали, что Агафон Порфирьевич — это мальчик на побегушках? Нет-с, Петр Кондратьевич, если по военному судить, то у господина Иванова чин подполковника, вот так. Это его только для краткости называют «сыскным агентом», поскольку он занят непосредственно сыском, а на самом деле он чиновник для поручений. Далее, что тут у нас? Ага, Шумилов Алексей Иванович, ваш покорный слуга, издатель журнала «Психизм в России». Далее: Каролина-Мария Эбб-Дельвиг… Это женщина из Австро-Венгрии, выдающийся специалист в области спиритизма, признанный всею Европой эксперт. И наконец, Александр Николаевич Аксаков, виднейший из ныне живущих отечественных спиритов, издатель альманаха «Психические исследования», выходящего на немецком языке с 1876 года. Вот такое в высшей степени почтенное общество собралось этой ночью на квартире, явившейся неделю назад местом жестокого двойного убийства.

Появился Агафон Иванов, молча вернувший Анисимову банку с клеем и присевший на стул у противоположной стенки. Шумилов между тем продолжал читать им же самим написанный пару часов назад «протокол».

— В четверть первого часа ночи был начат сеанс. В качестве медиума выступала Каролина Эбб-Дельвиг. Её духу-«водителю» было предложено пригласить духи убитых в этой квартире женщин. Духи согласились это сделать, причём, они смогли отвечать на задаваемые им вопросы голосами, похожими на человеческие. Голоса исходили из жестяного рупора, опущенного тонким концом в тарелку с водой, и были прекрасно слышимы всеми участниками сеанса.

— Да вы верно… того… шутите? — пролепетал Анисимов.

Шумилов строго посмотрел ему в лицо и Пётр Кондратьевич, окончательно потерявшись, добавил:

— Да как же такое может быть?

— Кто тут может шутить? Вам, господин Анисимов, кажется, что мы сильно похожи на шутов? Это в четвёртом-то часу ночи?! — строго спросил Иванов. — Сидите молча и не питюкайте! Сейчас и до вас дойдём!

Грозный рык сыщика заставил домоправителя поёжиться. Он втянул голову в плечи и точно усох, наверное, он уже почувствовал, что скоро последуют неприятные для него открытия, но не мог знать, какие именно.

— При появлении духа-«водителя» начались и в дальнейшем только усиливались температурные эффекты, проявлявшиеся в виде явных и резких похолоданий то в одном, то в другом местах гостиной. Непродолжительное время наблюдался и оптический эффект в виде невесомого расплывчатого облака над столом, которое, однако, с началом активного общения с духами убитых исчезло. Голосов, отвечавших на вопросы присутствующих, было два: один представлялся духом Александры Барклай и просил именно так себя называть, другой — духом Надежды Толпыгиной, горничной, также убитой в этом месте. Так-а, далее, что у нас по протоколу… — Шумилов выдержал паузу. — Ага, вот! Господин Штюрмер задаёт вопрос духу Барклай: если вы знаете, кто ваш убийца, назовите его. Дух госпожи Барклай отвечает: домоправитель Пётр Кондратьевич. Господин Аксаков задаёт вопрос духу Толпыгиной: если вы знаете, кто ваш убийца, назовите его. Дух горничной Надежды Толпыгной отвечает: на меня напал домоправитель Пётр Кондратьевич, он нанёс первый удар, затем повалил и держал, а добивал меня молодой человек, которого домоправитель называл «Ваней».

— Да что вы такое говорите? — взвился Анисимов. — Да помилуй Бог, какие духи? Какой такой Иван?

— А нам сие пока неинтересно, — мрачно отозвался Иванов, — нас сейчас вовсе не Иван интересует. Ивана пусть полиция ищет…

— А… — домоправитель осёкся и непонимающе уставился в лицо сыскному агенту. — А вы, простите, что ищете?

Иванов промолчал и посмотрел на Шумилова. Тот в свою очередь многозначительно посмотрел на Анисимова. На несколько секунд воцарилась тишина, которую прервал Алексей Иванович:

— Если вы, господин Анисимов, закончили со своими дурацкими вопросами, то я, пожалуй, продолжу чтение… У меня тут ещё пара интересных для вас фрагментов найдётся. Итак… Вопрос господина Аксакова духу убиенной Барклай: Что было похищено преступниками из вашего дома? Ответ духа Барклай: Домоправитель забрал облигации «Санкт-Петербургского международного банка» на шестнадцать тысяч рублей, «Учётно-ссудного банка» на двадцать две тысячи рублей и консолидированные казначейские облигации на две тысячи восемьсот британских фунтов. Кроме того, помощник домоправителя, которого он называл Ваней, похитил статуэтку древнеегипетской богини Таурт, сделанную из чёрного диорита. Её он вынес в мешке для сменной обуви…

— Как в мешке?… Вы и об этом… знаете? — пролепетал Анисимов. На него в эту секунду было страшно смотреть. Шумилов всерьёз испугался того, что домоправителя сейчас хватит «кондрашка»: взгляд его сделался совершенно безумным, брови сошлись к переносице, а из полуоткрытого рта явственно доносился сдавленный хрип.

— Голоса нам сказали даже то… — важно начал Иванов, но прервался посреди фразы и выдержал томительную паузу, — что вы разделись на кухне до исподнего белья.

— Как же это? Господи, помилуй… да ведь такого не бывает! Да ведь такого быть не может, Господи… — забормотал Анисимов.

— И наконец, самое главное: что вы сделали с имуществом, взятом на месте преступления, — продолжил Шумилов; перехватив взгляд Анисимова, он позволил себе улыбнуться, — Да-да, и об этом нам тоже рассказали духи убиенных вами женщин. Статуэтка древнеегипетской богини ныне брошена в воду, хотя духи и не сказали, в каком именно месте. Возможно, потребуется провести новый сеанс для прояснения этого вопроса. А вот где спрятал облигации господин Анисимов, духи нам рассказали довольно подробно: на Волковом кладбище, в конце ряда могил, где начинается берёзовая аллея, под раздвоенной берёзой.

А дальше произошло неожиданное. Пётр Кондратьевич схватил обеими руками голову и буквально завыл не своим голосом:

— Да как же такое может быть? Эт-того никто не видел! Как вы узнали-и-и?

Шумилов переглянулся с Ивановым. Теперь, когда домоправитель фактически признался в совершении убийств, именно Агафону предстояло повести разговор далее.

— Вот что, господин Анисимов, мы люди практические, так что давайте рассуждать без лишних эмоций, — вполне будничным тоном заговорил сыскной агент, — Вас разоблачать нам совсем неинтересно, а вам в свою очередь неинтересно отправляться в каторжные работы. Поэтому, мы можем предложить вам компромисс, учитывающий обоюдные интересы.

— Да? А что такое? — заинтересованно спросил Анисимов.

— Прямо сейчас мы едем на Волково кладбище, где вы достаёте свой тайник, и мы делим его на троих. После этого мы разбегаемся и никогда более не вспоминаем о спиритическом сеансе.

— Вы… вы, что же, не будете сообщать о нём в полицию?

— А зачем? Вы нам с Алексеем Ивановичем дадите две трети спрятанных облигаций и мы полюбовно разойдёмся.

— А мне, стало быть, останется всего одна треть?

— Стало быть да, — кивнул Иванов.

— Нет, не будет такого. Не согласен я!

— Ну-ну… Это, Петруша, твоё заднее слово? — угрожающе процедил Иванов.

— Почему «заднее»? Последнее!

— Последнее у тебя, Петруша, будет в суде, перед тем, как жюри присяжных отправится выносить вердикт. А покуда слово у тебя именно заднее. Стало быть, не хочешь ты с нами делиться?

— Не буду я делиться. То, что вы предлагаете — грабёж!

— Ха-ха-ха, — неожиданно весело засмеялся сыскной агент. — Вот уж кому бы не стоило упоминать про грабёж! Ну да ладно, мне наплевать. Вставай, пойдёшь с нами!

Иванов поднялся со стула, вслед за ним встал и Шумилов. Домоправитель, напротив, вжался в кресло и вцепился в подлокотники руками:

— Куда это «с вами»?

— Ты что же думаешь, дурачина, мы вот поговорим и отпустим тебя спать, жёнушке под бочок? Что б ты быстренько свой клад перепрятал? Не-ет, милай! Посидишь денька три в части, покамест мы с Алексеем Ивановичем Волково кладбище осмотрим и тайник твой отыщем. А как отыщем — так тебя выпустим.

— Не хочешь отдать две трети, тогда мы всё заберём, — добавил Шумилов.

— Описание у нас есть, — продолжал давить Иванов, — Я лично ради такого куша, что тобою запрятан, готов все берёзы на Волковом перекопать.

Анисимов затравленно смотрел то на Шумилова, то на Иванова. Было видно, что мозг его лихорадочно работает, очевидно, в поисках выхода из создавшегося положения, да только ничего здравого на ум Анисимову в этот час не шло.

— Я… мне… дайте минуту подумать, — взмолился он.

— Нечего думать! Вставай, я сказал! Или сейчас в ухо наверну! — прикрикнул Иванов.

— Господа, господа, минуточку… я согласен… я согласен поехать с вами, — запричитал домоправитель, — Только нужна лопата!

Согласие Анисимова было просчитано с самого начала и его желание прихватить с собою на кладбище какой-либо инструмент было вполне предсказуемо и даже очевидно. В конце-концов, убить двух человек лопатой гораздо проще, нежели голыми руками! Однако, именно потому, что это предложение не явилось новостью, Иванов знал как на него следует отреагировать:

— Лопата не нужна! В портфеле у Алексея Ивановича уже лежит пионерский тесак.

В портфеле Шумилова действительно лежал завёрнутый в промасленную ветошь здоровенный сапёрный тесак времён императора Николая Первого. В те времена такие тесаки входили в амуницию солдат пионерных батальонов. Этим грозным оружием с тяжёлым широким лезвием длиною десять вершков можно было с одинаковым успехом рубить деревья, копать землю и вспарывать вражеские животы. За сапёрным тесаком Путилин специально посылал нарочного в Управление Сыскной полиции. Кстати, и сам портфель тоже принадлежал вовсе не Шумилову, а одному из полицейских Адмиралтейской части, одолжившему его на время ночной операции.

Не прошло и минуты, как вся троица — Шумилов, Иванов и Анисимов — вывалилась на Садовую улицу. Агафон тут же замахал вознице, стоявшему подле пересечения Садовой с Вознесенским проспектом. Извозчик тронул лошадь и неспеша подъехал:

— Куда изволите, господа?

— До Волкова кладбища за трёшку, только живо! — предложил Агафон.

— Эвона! За трёшку! Троих! Не пойдёть! Тут, барин, надоть набавить… — важно отозвался извозчик.

Шумилов знал, что возницей, который повезёт их на Волково кладбище, будет филер из отряда наружного наблюдения. Поэтому в первую секунду Алексей Иванович решил было, что вышла какая-то накладка и вместо подставного извозчика к ним подъехал настоящий. Но тут же отмёл эту мысль: сие представлялось прямо-таки невероятным. Не могло быть такой накладки в операции, которую проводил сам Путилин!

— Да ты, братец, совесть проел! — Агафон Иванов выглядел поражённым не менее Шумилова. — Я тебе трёшку предлагаю за четверть часа работы! А ты десятку ломишь! Креста на тебе нет!

— Извиняйте, барин, да только на Волково ехать стоит «красненькую»… — флегматично ответил извозчик.

Агафон онемел от такой наглости. Секунду или две он испепелял возницу взором, потом с гневом в голосе прошипел:

— Я у тебя жетон отниму, с-сучий потрох! Ты не будешь в столице извозом заниматься! Честный извозчик такую цену не ломит!

— А честный православный по ночам на кладбища не ездит, — огрызнулся возница. — Вы, барин, бровями тута не шевелите и зубами не скрежещите! Мне на ваши зубы — тьфу и растереть! Ругаться я и сам умею…

Шумилов слушал перебранку Иванова с возницей и никак не мог взять в толк — является ли извозчик полицейским или же это совершенно посторонний возница, волею случая вклинившийся в самый эпицентр разработанной полицейскими комбинации. Если это на самом деле был филёр, то играл он свою роль прямо-таки блестяще; его склока с Агафоном Ивановым выглядела абсолютно натурально, без малейших натяжек.

Неизвестно, как долго сыскной агент был готов препираться с возницей, но их спору положил конец Шумилов, извлёкший из портмоне десятирублёвую золотую монету и подавший её извозчику:

— Возьми, братец, только отвези поскорее!

А Иванов, раздражённый спором, накинулся на Шумилова:

— Зачем вы ему дали. Это же сущий бандит! До Волковки за червонец везти! Да я за червонец в Гельсингфорс уеду!

А извозчик, не желавший, видимо, чтобы последнее слово оставалось за оппонентом, тут же отозвался:

— Это завсегда пожалуйста! Только ночью на Волково кладбище — десятка… Днём сорок копеек, а ночью — десятка. Только так! А ежели в Гельсингфорс пешком бежать, то вообсче бесплатно получится!

Город уже вступал в пору белых ночей, поэтому когда пролётка подъехала к воротам Волкова кладбища, небосвод где-то далеко на востоке окрасился лучами восходящего солнца. Было совсем уже не темно, но зато очень холодно, стылый воздух пробирал буквально до костей.

Агафон Иванов пребывал в состоянии крайнего раздражения, возможно, из-за своего спора с извозчиком. Подъехав к кладбищенским воротам возле Воскресенской церкви, он принялся колотить в них, точно явился к себе домой, при этом истово ругаясь и грозя «расстрелять сторожа перед строем». Сторож появился неожиданно быстро, возможно, потому что испугался этих угроз, а возможно, потому, что уже не спал. Услыхав, что перед ним агент сыскной полиции, он живо отворил ворота и вытянулся по стойке «смирно».

Агафон только махнул ему рукой, мол, «вольно» и поманил за собою Шумилова и Анисимова.

Пётр Кондратьевич от ворот сразу повернул налево и повёл своих спутников в сторону Расстанного переулка. Идти пришлось не очень долго. Дойдя до конца ряда могил, Анисимов немного прошёл вправо, к концу следующего ряда. Там он встал возле крайней могилы и указал на берёзу, росшую через дорожку: «Ну, вот что ли!»

Берёза была довольно старой, лет сорока, не меньше. От самой земли она разделялась на два толстых ствола. Насколько хватало взгляда, других подобных деревьев рядом не было.

— Думаете здесь? — спросил с сомнением в голосе Иванов.

— Уверен, — ответил домоправитель.

— В чём вы закопали бумаги?

— В жестяной коробке из-под английского чая, обмотанной мешковиной.

— Как глубоко?

— Да поларшина, не больше.

— Что ж, попробуем копнуть. Алексей Иванович, дайте-ка мне тесак, — попросил Агафон.

Взяв в руки оружие, он снял с него ветошь, обошёл вокруг берёзы. Земля была сырой и как будто бы потревоженной. Как давно здесь копали сказать с определённостью было невозможно, но в том, что кто-то снял дёрн возле корней берёзы сомнений быть не могло. Присев на корточки, Агафон Иванов мощными короткими ударами сначала взрыхлил грунт, а потом принялся его отбрасывать. Прошла минута-другая, перед Агафоном уже выросла приличных размеров горка земли, а под корнями берёзы — довольно глубокая ямка, куда глубже половины аршина.

Видимо, несколько притомившись, Агафон остановился и встал, разминая ноги. Пользуясь образовавшимся перерывом в работе, он поинтересовался у Анисимова:

— Пётр Кондратьевич, признайся, откуда узнал о тайниках Барклай? Я не для протокола спрашиваю, не бойся, просто интересно…

— Зачем вам знать лишнее? И так вон сахарную косточку изо рта тащите…

— Да не ломайся ты! Это ж закон жизни такой: делиться надо. Тебе привалило — так поделись с нами! Но про тайники-то в мебели признайся! — не отставал Иванов. — Ведь не может быть, чтобы мебельный мастер рассказал.

— Может, может. Не сам, конечно, мастер, а… один из его работников. Мой племяш у него учился, рассказывал, что Барклай на мебель с секретом заказ размещала. Он краем уха разговор слышал, хотя саму мебель не делал. Ну и мне как-то обмолвился, — Анисимов горестно вздохнул, — А мне мысль про её мебель гвоздём в башке засела. Полгода, почитай, я с этой мыслью нянькался, вынашивал её, крутил в голове по-всякому. Вот и вынянчил на свою голову! Кабы только знал про спиритов, ни в жизнь бы на такую глупость не поддался.

Агафон снова присел на корточки и принялся ковырять землю тесаком. Очень скоро раздалось отчётливое звяканье металла о металл. Иванов расширил ямку в том месте, где послышался звон и очень скоро обнаружил нечто квадратное, размером четыре вершка на четыре, завёрнутое в мешок. Воткнув рабочий инструмент рядом с собою, Агафон двумя руками потянул было крепко засевший в земле предмет, как вдруг случилось неожиданное: Анисимов шагнул вперёд и схватил тесак. Через мгновение он замахнулся им на Агафона, грозя раскроить тому голову одним ударом грозного оружия.

Сыскной агент, моментально оценив ситуацию, отпустил мешковину и, резко толкнувшись, откатился вбок. Анисимов же схватил ценный груз и рывком вырвал его из земли. Всё это уложилось буквально в одну секунду и произошло в полной тишине.

Домоправитель, помахивая тесаком, не без самодовольства осклабился:

— Ну что, господа спириты, думали вы — самые умные? Найдутся и поумнее вас! Как теперича разговаривать будем? Или пустить вас на сало без разговоров?

А Иванов, спокойно поднявшись с земли, негромко проговорил:

— Ты — дурак, только что сдал сам себя полиции. Теперь получено неопровержимое свидетельство того, что ты принимал участие в убийстве Барклай и Толпыгиной, поскольку только убийца мог знать, куда же были спрятанные похищенные облигации. Ты арестован, Анисимов!

— Ну-ну, — снова осклабился домоправитель, — Кто меня арестует? Может ты сам? — последовал небрежный кивок в сторону Агафона. — Или этот цыплёнок? — Анисимов ещё более небрежно кивнул в сторону Шумилова. — Да я вас обоих дураков прямо тут и порешу… скорее, чем нос прочищу!

— Ну зачем же? — теперь уже ухмыльнулся Иванов. — Здесь полно народу, готового тебя застрелить на месте. Ты лучше оглянись вокруг…

И из глубины кладбища, и с другой стороны кладбищенской ограды, по Растанному переулку, к ним спешили люди: пара человек была в синих полицейских шинелях, основная же масса — в штатском. Один из полицейских, показавшийся из-за отдалённой могилы с высоким чёрным крестом, держал в руках лёгкий кавалерийский карабин, которым целил в спину Анисимову. Он, видимо, должен был застрелить его при попытке напасть на Иванова или Шумилова. Мгновение Анисимов разглядывал приближавшихся к нему людей, а потом сделал то, чего Шумилов никак от него не ожидал.

Бросив на землю мешок с коробкой и тесак, он с силой ударил головой берёзу и заревел, точно медведь «Вы меня били! Вы издевались надо мной!» И снова ударил лбом дерево. Шумилову доводилось уже видеть как преступники занимались саморанением, обычно, разбивая для этого оконные стёкла, но вот чтобы так запросто человек бился головою о дерево — такого Алексей Иванович прежде никогда не наблюдал. С криком «Я всё расскажу прокурору!» Анисимов помчался к выходу с кладбища.

— Дурак, ой дурак! — крикнул ему вслед Иванов. — Ну куда ты денешься! Ты думаешь там нет полиции?..

Подбежал Гаевский, в карете по Растанному подъехал Путилин, поманил к себе Иванова и Шумилова. Они подошли к ограде, да так и разговаривали, разделённые её прутьями.

— Ну что ж, похоже господин домоправитель купился на нашу «разводку»… — подытожил кратко Начальник Сыскной полиции.

— Причём, с потрохами, ваше высокопревосходительство, — кивнул Иванов. — Согласился на наши условия почти без спора. Филёр, «работавший» под извозчика, сыграл как надо. Всё вышло очень натурально, Анисимов до последнего мгновения думал, что нас на кладбище трое. Решил напоследок отнять у нас облигации и даже был готов применить силу.

— Прекрасно, прекрасно. Давайте посмотрим, что же Анисимов запрятал в коробке. — предложил Путилин.

Агафон откинул мешковину, подцепил кончиком тесака плотно притёртую крышку жестяной коробки и потянул её вверх. С лёгким звоном крышка соскочила со своего места и упала на землю. В молочном предрассветном свете было хорошо видно, что коробка… пуста. Полностью. Абсолютно. Пустее не бывает.

Секунду-две-три все присутствовавшие глядели в пустую коробку из-под чая, видимо. пытаясь постичь, что сие может означать и какие последствия данное открытие будет иметь для дальнейшего хода следствия. Первым пришёл в себя Иванов, поднявший с земли крышку и раздражённо сплюнувший:

— Тьфу, вот напасть же! По-моему, нас кто-то здорово обманул.

— Обманули не нас, — резонно заметил Шумилов, — Обманули Анисимова. Он ничего не знает о том, что коробка пуста. За неё он был готов убить нас с вами, Агафон Порфирьевич.

— Ну-с, господа сыскные агенты, какие будут по этому поводу мысли? — осведомился Путилин.

— Мысль тут может быть одна: поработал Трембачов. Подельник украл нычку подельника, — ответил Гаевский. — Тут и к бабке ходить не надо.

— Анисимов во время разговора с нами обмолвился, что никто не видел того, как он закапывал на Волковом кладбище украденные облигации, — напомнил Шумилов, — однако, Трембачов был прекрасно осведомлён о месте их сокрытия. Это означает, что он проследил за домоправителем. Ну а раз так, то разумно предположить, что он же и перепрятал облигации.

— Ну да, — согласился Путилин и продолжил мысль Шумилова. — И тем самым вывел подельника из-под нашего удара. Теперь Анисимов будет твердить, будто мы его впутали в это дело, били его и запугивали, а сам он — всего лишь жертва оговора Ваньки Трембачова. Н-да, плохо получилось…

Появились полицейские, которые вели под руки связанного Анисимова. По его ободранному лбу змеились кусочки содранной кожи, кровь собиралась в струйки, стекавшие на брови и заливавшие глаза. Вид он имел на редкость измученный, глядя на него можно было подумать, что арестованный претерпел жесточайшие побои, хотя по большому счёту все эти ссадины на лбу были абсолютно не опасны для его здоровья. Увидев, что его подводят к группе полицейских в штатском, молчавший до того Анисимов принялся кричать и извиваться в руках конвоиров:

— Меня избивали! Меня мучили! Меня терзали побоями! Я обо всём расскажу господину прокурору! Я буду жаловаться прокурору судебного округа! Нет, я буду жаловаться господину Градоначальнику. Нет, я пожалуюсь в Сенат!

— Заткнись, здесь нет ни прокурора, ни Градоначальника, ни тем более Сената. — осадил его Путилин, однако, арестованный продолжал нести свою околесицу:

— Нет, я не буду молчать! Я буду жаловаться Царю-батюшке!

Агафон Иванов в чрезвычайном раздражении повернулся к кричавшему и с силой ударил его кулаком в печень, в правый бок под рёбра. Анисимов поперхнулся и замолчал; он бы упал на землю, если бы его не удержали полицейские, на чьих руках он безвольно повис.

— Его Высокопревосходительство велел же тебе замолчать! — свистящим шёпотом процедил Иванов. — Здесь не перед кем ломать комедию!

Путилин некоторое время с брезгливостью смотрел на висевшее мешком в руках конвоиров тело убийцы; Начальник Сыскной полиции хотел, видимо, сказать что-то важное, да так и не сказал, махнул только рукой и бросил кратко «врачу покажите!»

После того, как Анисимова увели, Путилин обратился к сыскным агентам и Шумилову:

— Что ж, господа, благодарю за службу. У всех нас была долгая бессонная ночь, но она не прошла даром. Закончено большое, серьёзное дело. Всем спать, набираться сил. Господ Иванова и Гаевского жду к себе к пяти часам пополудни. Вам, господин Шумилов, моя особая благодарность за всё, сделанное вами в рамках настоящего розыска.

Он подал руку Шумилову, и тот подал свою. Алексей Иванович знал, что подобное рукопожатие начальника столичного сыска почиталось в среде полицейских высшей наградой и расценивалось как безусловное признание личных заслуг. Пользуясь случаем, Шумилов задержал ладонь Путилина в своей руке:

— Один только вопрос, Иван Дмитриевич.

— Весь внимание…

— Я могу быть уверен в том, что в отношении Аркадия Штромма все подозрения сняты?

— Можете заверить Аркадия Венедиктовича, что он свободен от всех подозрений и волен располагать собою как ему заблагорассудится.

Уже на выходе с Волкова кладбища Шумилова остановил какой-то незнакомец, неожиданно протянувший ему золотую десятирублёвую монету. Потребовалась секунда, чтобы Шумилов вспомнил это лицо и зипун: перед ним стоял филёр, замаскированный под извозчика.

— Ваши деньги, господин Шумилов, — проговорил полицейский. — Возьмите назад.

— А я уж думал, ты их взял себе за службу, — пошутил Алексей Иванович.

Филёр шутки не понял и ответил степенно:

— Извините, никак не можно. Мне за службу Царь-батюшка платит, а потому, чтоб чужое брать — в том не нуждаюсь…

Эпилог

Волею судьбы случилось так, что ровно через год — 1 мая 1889 г. — действительный тайный советник Иван Дмитриевич Путилин был отставлен от должности начальника Управления Санкт-Петербургской Сыскной полиции. Хороший тон — в светском понимании этого словосочетания — во все времена предписывал благовоспитанным людям наносить визиты по случаям назначений и награждений, но деликатно умалчивал о том, как надлежит поступать в случае увольнения или разжалования. Решение этого вопроса, судя по всему, учителя хорошего тона оставили на совести всякого, кому придётся его решать.

Для Шумилова ответ на этот вопрос был очевиден и однозначен. Потому второго мая он отправился на Большую Морскую, где в большой семикомнатной казённой квартире проживал Путилин с своей второй женой и младшим из двух сыновей. Алексей Иванович ожидал увидеть множество знакомых представителей чиновного Петербурга, однако, к его немалому удивлению он никого не встретил на подходах к квартире Путилина, да и на вешалках в прихожей не было заметно обилия летних шинелей, оставленных гостями.

Иван Дмитриевич вышел к Алексею Ивановичу постаревшим, осунувшимся, но по-прежнему полным столь характерной для него иронии:

— Господин Шумилов, мы встречаемся с вами всего несколько раз в год, но каждая из этих встречь происходит при обстоятельствах если и не драматичных, то всё же экстраординарных. Что привело вас теперь?

— Иван Дмитриевич! Зная вас уже десять лет и имея возможность на протяжении всего этого времени вблизи наблюдать вашу работу, я всегда видел в вас человека честного, объективного и мудрого… — начал было продуманный загодя монолог Шумилов, но бывший начальник Сыскной полиции остановил его взмахом руки:

— Хватит! Я ещё не умер.

— Я хочу лишь сказать, что многим в Санкт-Петербурге будет нехватать Начальника сыскной полиции Путилина. И в числе этих людей буду я.

— Хех! Что-то не видно этих людей, толпящихся рядом с вами. — Иван Дмитриевич приглашающе махнул рукой, — Заходите, уж коли явились.

В гостиной Алексей Иванович увидел сидевших рядышком Иванова и Гаевского: по странному стечению обстоятельств они пришли к своему бывшему начальнику в тот же час, что и Шумилов. Заговорили о прошлом, которое всех присутствовавших скорее объединяло, нежели разъединяло, об общих знакомых, о громких преступлениях и связанных с ними расследованиях. Путилин распорядился подать коньяку, который ввиду неважного самочувствия сам не пил, но исправно подливал гостям. Как это часто бывает, спиртное развязало языки и сняло барьеры в общении; никто и не вспоминал, что он находится в гостях у человека, ещё вчера занимавшего второй чин в «Табели о рангах» и пользовавшегося правом личного доклада Государю. Да и то сказать, Путилин сам выслужил своё дворянство, с немалым риском для жизни заработал свои ордена и ценные подарки, а потому, несмотря на высокое общественное положение, он всегда оставался человеком в высшей степени демократичным и лишённым какой бы то ни было кичливости.

— Смешно вспоминать, а ведь ровно год назад я лежал в засаде за могилой — что б не соврать! — то ли Писарева, то ли Белинского, — со смехом вспомнил Гаевский, — И с ужасом думал о том, что если мне придётся стрелять из кавалерийского карабина, то я промахнусь и не попаду в Анисимова.

— Вот так и рождаются легенды, которые затем попадают в пошлые романы! — махнул рукой Иванов. — Несведующие люди будут слушать россказни Владислава и поверят тому, будто на «литературных мостках» вышла настоящая перестрелка с бандитами. Хотя наши писатели похоронены совсем в другой стороне кладбища, да и перестрелки вовсе никакой не было…

— Зато ретивый бандит энергично замахивался на Агафона Порфирьевича тесаком, — заметил Путилин. — Эх, по большому счёту, в эту секунду Анисимова надо было просто-напросто застрелить.

— Я слышал, прокуратура так и не выдвинула против него обвинения, — осторожно добавил Шумилов, не желая задевать чьего-либо самолюбия, — То есть для Анисимова всё закончилось разбиванием собственной физиономии о берёзу…

— Ну, вы же юрист, Алексей Иванович, и прекрасно понимаете, что слова к делу пришить практически невозможно. — ответил Путилин. — Да, Анисимов фактически признался вам с Ивановым в двойном убийстве, ну так что с того? Он же всегда может отпереться от своих слов, сказать, что его понуждали к самооговору побоями. Тем более, что рожа его после задержания три недели «цвела» синяками.

— Если бы мы нашли облигации на Волковом кладбище, — вздохнул Агафон Иванов, — То домоправитель оказался бы намертво «пришит» к этому делу, ибо никто кроме убийц не мог знать, куда было спрятано похищенное. Но поскольку Трембачов украл у Анисимова облигации, то последний оказался как бы не «при делах». Не было объективных свидетельств его участия в убийстве, были только слова Требачова. А это называется «оговор». На оговоре обвинение в суде не построишь.

— Окровавленной оказалась одежда только у Трембачова, рана на руке — тоже у Трембачова, похищенные облигации — опять же у него были найдены, — принялся загибать пальцы Гаевский, — Дурачок Ванька Трембачов сам себя же запутал в этом деле. Вроде бы и донёс на подельника, вроде бы и раскаялся, а всей правды не сказал, рассчитывая утаить похищенные облигации. Поэтому потерял доверие со стороны обвинения и лишился всех моральных дивидентов от своей явки с повинной.

— В конечном итоге облигации были найдены? — уточнил Шумилов; он не знал этих деталей, поскольку газеты довольно скупо освещали завершающий этап дела.

— Да, мы их нашли. — кивнул Путилин, — Правда, не сразу. Не обошлось без некоторых драматичных эпизодов. Когда Трембачов убедился, что игра его раскрыта и мы уверены в том, что облигации спрятаны именно им, то тогда он решился на отчаянный поступок: попросил о встрече со мною и выпрыгнул из окна моей приёмной; упав с третьего этажа, он сломал обе ноги. Довольно сильно разбился, но остался жив. В конечном счёте он отправился в каторжные работы сроком на пятнадцать лет. Треть срока суд назначил ему провести в кандальной тюрьме. А против Анисимова официально обвинения даже не выдвигались. Хотя, могу сообщить вам по секрету: в столице его уже нет и, думаю, более не будет.

— Выслали? — догадался Шумилов.

— Да, убрали из столицы по-тихому. С необходимыми сопроводительными письмами. Так что присмотр за ним будет… — заверил Путилин и примолк, не окончив фразы.

— Хотя это весьма слабое утешение, — со вздохом закончил Гаевский.

— Потому-то я и сказал: когда Анисимов замахивался сапёрным тесаком на Иванова, надо было стрелять, — подитожил Иван Дмитриевич.

Шумилов снял с безымянного пальца левой руки массивный золотой перстень с довольно большим куском тусклого чёрного камня в оправе и подал его Путилину:

— Поглядите-ка, Иван Дмитриевич, это память о моём участии в расследовании убийства Александры Васильевны Барклай.

— Н-да? И что же это? — не понял бывший начальник Сыскной полиции.

— Чёрный диорит. Кусочек статуи богини Таурт, расколотой Иваном Трембачовым. — пояснил Шумилов.

Перстень пошёл по рукам. Владислав Гаевский долго рассматривал украшение, крутил его в руках и, возвращая владельцу, пробормотал:

— Вот она, овеществлённая история. Глядишь, лет через сто об этом будут писать романы…

Примечания

1

Болона — нарост на стволах или ветвях деревьев.

Content

Неоконченный пасьянс
Серия «Невыдуманные истории на ночь»
Алексей и Ольга Ракитины

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Эпилог

Примечания