Анна Драницына

Вещь

© Драницына А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Глава первая

Кассета 1

– Кассета номер один, 15 сентября, 2010 год. Несси. Тебе удобно? Подвинуть кресло ближе к столу?

– Нет, спасибо. Так хорошо.

– Попробуем начать (мужчина шелестит страницами блокнота). Хочешь, я буду задавать вопросы, либо ты сама рассказывай…

– Курить тут можно?

– Дыми сколько душе угодно. А я завистливо подышу. Бросил год назад, поклялся на Библии.

– Неплохие условия для сумасшедшей.

– Несси, давай договоримся на берегу. Никто не считает тебя сумасшедшей. Окружающие воспринимают твою выходку как этакий эпатаж, вызов нашему материальному обществу. Скажу тебе по секрету: твои друзья уже потратили кучу денег, чтобы откупиться от тех, кого ты обокрала. И если бы ты с самого начала подтвердила теорию «личного бунта», то загорала бы сейчас где-нибудь на Мальдивах. А так мы боимся рецидива. Говорю тебе честно – никто не знает, что дальше взбредет тебе в голову. Даже ты сама. Поэтому придется провести в клинике несколько дней. Я буду постоянно рядом. Принес вот пижаму, чтобы ночевать в соседнем кабинете.

– Ты, доктор, самый обычный человек, поэтому не понимаешь, во что ввязался. Мальдивы-рецидивы. Я бы на твоем месте бегом бежала отсюда. Пока не поздно. Они все равно вытащат меня – не помогут ни железные двери, ни решетки на окнах. А когда Марат узнает, что я пропала, он убьет тебя.

Женщина молча курит, неподвижно глядя в точку перед собой. Доктор откашливается.

– Я немного поиграю в следователя. Начнем еще раз. Ты украла в гостях наручные часы, чтобы привлечь к себе внимание? Так?

– Типа того. Однако боюсь, что объяснять все это слишком долго и скучно.

– Ясно. Ты не доверяешь мне. Я бы и сам не доверился человеку с небритой рожей. Но твой муж вытащил меня из постели. Я еле зубы успел почистить. Сказал, что тут вопрос жизни и смерти.

– Врет. Исключительно вопрос смерти.

– И все-таки. Мне хотелось бы услышать от тебя подробную историю произошедшего, чтобы составить себе хотя бы приблизительную картину твоего заболевания, нервного срыва, психоза… Назови это как хочешь. Пока что мы блуждаем в темном лесу твоего подсознания со свечкой в руках. И, увы, Неша, мы не выйдем из него до тех пор, пока ты не расскажешь мне все в мельчайших подробностях. Не важно, сколько это займет времени. Я готов ждать ближайшие сто пятьдесят лет.

– Ты, может, и готов, но не Марат. Его время заканчивается, и он очень, очень торопится. – Женщина делает глубокий вдох. – Ок. Пиши – пациентка намеренно украла часы. Но не для того, чтобы получить вещь в собственность, а для того, чтобы оказаться тут, в палате с зарешеченными окнами и воняющим хлоркой туалетом.

– Уже интересно. Зачем тебе это понадобилось?

– Я хочу прекратить свой путь. Пришло время остановиться. Необходимо, чтобы ты понял, что кража дурацких часов не была экстремальной выходкой в духе Вайноны Райдер. Ей предшествовала странная и страшная жизнь в мире вещей. В мире, который отобрал у меня все. И если у тебя действительно есть время, то перед уходом я расскажу эту историю от начала и до конца. Внимай же каждому слову, чтобы передать потом эти записи Марату. Это последнее, что ему надо от меня. В ином случае мое самое лучшее фото давно бы красовалось на кладбищенском монументе. Марат даже показывал эскизы – все в мраморе, а сверху сидит белый лев.

– Лев? Почему не ангел?

– Это его тотемное животное. Его и прочих богатеньких идиотов, которые мечтают о такой могиле всю жизнь. Но тебе она не светит.

– Почему?

– Ты бесхребетный. Ни рыба ни мясо.

– В смысле?

– Топчешься на границе между принципами, как безработный на коврике будущего начальника. Из тех, кто всегда завидуют подлецам, но сами стать подлецами не могут. Кишка тонка. И мамино хорошее воспитание мешает. Поэтому ты, прикрываясь мнимой добродетелью, трешься около таких монстров, как Марат. Это твоя жена?

(Пациентка берет со стола фотографию в рамке.)

– Да.

– Красивая. Но она скоро бросит тебя. Именно потому, что ты – унылый слизень. С утра до ночи она станет выедать твой спинной мозг. Точить его маленькими остренькими зубками, как куница. Кричать о том, что выходила замуж «за подающего надежды». Посмотри же кругом, милый! Все богатые мучаются совестью, а в церковь не ходят – страшно. Боженька за такие дела по головке не погладит. А психиатр за денежки погладит тебя везде, где только пожелаешь. В самых труднодоступных местах. И вот теперь ты дошел до того, что трясешься, как облезлая болонка, перед Маратом. Потому что твоя жена этого хочет. Она и эйдосы.

– Жестко. Положи, пожалуйста, фото на место.

(Доктор пьет воду, переставляет камеру.)

– Так что с кражами? Это такая игра, насколько я понял?

– В смысле?

– Я говорю об играх, которые будоражат сексуальную фантазию. Например, в фильме «Автокатастрофа» герои любили заниматься сексом после аварии. И специально создавали для этого на дороге катастрофы. У вас не так?

– Нет, секс в моей истории идет как побочное явление. Как способ поделиться энергией вещей, если она переполняет тебя. Но такие вещи редко попадаются, чтобы хотелось делиться ими. И потом, чем больше поглощаешь, тем ненасытнее становишься. А чем ненасытнее, тем жаднее. Так что делить мне с Маратом особо было нечего. Хотя вещей мы сожрали вместе и по отдельности – мама не горюй. Можешь сразу пометить себе, что эти часы, кража которых так взбудоражила общественность, были уже тысячными в длинном списке моих (или чужих?) вещей. Я давно перестала их считать.

– Уверен, ты вспомнишь самые первые.

– О да, пожалуй. Это как первые десять мужчин. Они запоминаются довольно ярко, тогда как остальные смешиваются в общем потоке слов, алкоголя и голых тел. Но что ты хочешь услышать конкретно?

– Вспомни, с чего все началось? Вспомни себя в тот момент. Что ты делала, о чем думала, какое время года было…

(Женщина задумчиво курит, потом гасит сигарету и закуривает еще одну.)

– Давай вытащим из тебя файл под названием «первая кража». Сядь спокойно, облокотись и вспоминай. Какой это был день недели?

– Кажется, среда… Я всегда по средам сдаю отчеты в банке.

– Какая была погода, что ты делала в тот день, о чем думала? Закрой глаза и перенеси себя туда.

– Погода в тот день выдалась на редкость ужасная. Над бедными горожанами с утра до ночи кружили бешеные бури, а диктор по радио не уставал талдычить про «штормовое предупреждение, опасное для жизни». Я помню, что была у себя дома, еще в старой квартире на седьмом этаже, и смотрела из окна на то, как с крыши срываются и с диким грохотом падают вниз пласты железа. Я думала о том, что будет, если я выйду на улицу. В такой ситуации, говорят, надо расслабиться и позволить ветру подхватить тело, чтобы в свободном полете пронестись над землей. Тогда ничего страшного с тобой не случится. Знаешь, это как катание на волнах. Ты любишь волны? Кто-то расслабляется, и волны качают его вверх-вниз, словно в колыбели, а другой купальщик орет от страха, как резаный петух, и волны обдирают его до крови лицом о колючую гальку. Я помню, как решила начать свой полет с детской горки. Она стоит у нас во дворе, в самом центре небольшого колодца из сталинских домов. Старая советская горка с деревянной крышей, этакий большой скворечник для детей. На ней давно уже никто не катается, отовсюду торчат ржавые гвозди, а нижняя часть сгнила и выпирает угрожающим ржавым остовом. В основном там проводят время подростки, дымящие дешевыми сигаретами, или местные алкаши. Но в тот день никого из них и близко не было. Ветер крушил все подряд, и попадаться ему на пути было небезопасно. Как только я заберусь на крышу облезлого деревянного домика, ураган подхватит меня как пушинку и унесет на небо. А затем, покружив в диком танце с грозами и дождями, вернет на землю. Новую. В ином качестве и состоянии. По крайне мере уж точно без раздробленного на миллион кусочков сердца.

– Ты хотела умереть?

– Умереть? Ну уж нет. Мне нужно было встряхнуться. Сбросить старую кожу. Я была уверена, что, случись со мной что-то необыкновенное, я бы начала новую жизнь, прекратила бы эту безумную гонку за деньгами и навсегда забыла бы паскуду Корецкого. Была вот такая дурочка по имени Несси и однажды исчезла, улетела с птицами в теплые страны.

– Несси – это прозвище? Мне очень нравится.

– Полное имя Агнесса. Но я ненавижу его, пьяный бред моего папаши-поэта.

– Марат сказал, ты выросла в деревне? Расскажи про свою семью.

– Доктор Фрейд пытается найти комплексы, зарытые в детстве. Ничего не выйдет. Я была там вполне счастлива. Воспитана, как и многие, в нищете и строгости советского времени.

– Давно грызешь ногти?

– Мне в начальной школе иногда по утрам мама мазала пальцы йодом, чтобы я их не обгрызала на контрольных работах. Все бесполезно. Особенно в сложные минуты жизни. Конечно, я стараюсь делать это как можно реже, чтобы не портить пальцы, но сейчас надо столько всего вспомнить, что я не удержалась. Прости.

– Можешь сгрызть хоть весь маникюр сразу, меня это не смутит. А кто были твои родители?

– Мама приехала из Таганрога и поступила в Питере на иняз. Работала переводчиком, обожала литературу. А папа был непризнанный гений, поэт. Они познакомились на каком-то зачуханном слете поэтов и писателей. Когда я родилась, они жили за городом. Папу наняли сторожить там чью-то дачу, поэтому он целыми днями ничего не делал, писал свои стишата. Нищета была страшная, как сейчас помню. Бутылка молока на весь день – вот и все мое пропитание. А бедная мамочка моталась каждый день в город в стылой электричке, работала в школе и брала частных учеников, чтобы хоть как-то прокормить нас. Потом им дали комнату в общежитии, но папашка вскоре ушел к другой музе. Мать к тому времени уже изрядно поистрепалась и остервенела. Она ненавидела мир, который загнал ее в такую жизнь. Ненавидела и меня заодно, потому что я была дополнительной обузой и ответственностью. А мать была гиперответственным человеком. Я заметила одну любопытную вещь. Когда женщину насильно ставят вперед паровоза и заставляют толкать весь состав в одиночку, она превращается в такой мощный локомотив, который потом черта с два остановишь. Но при этом внутри у нее сгорает что-то очень важное. Я бы даже сказала, жизненно необходимое для счастья. Папашка спился и умер. А маман резко пошла по партийной и социальной лестнице вверх, стала заведующей кафедрой английского языка в университете. А потом дослужилась и до ректора. Я там даже училась пару лет, а потом перешла в другой институт, чтобы не позориться. Студенты ее боялись, как огня. Они замирали в коридоре, словно сурикаты, когда мать королевской походкой шла мимо, неся на голове свой царственный, тщательно залаченный кок. Она умерла от рака 10 лет назад. Мы почти не общались последние годы, она была уверена, что я занимаюсь ерундой. Ее раздражала моя молодость и красота, богатые мужчины вокруг. Она говорила, что вырастила куртизанку. Мама не понимала законов современного мира. Возможно, она и правда хотела, чтобы моя жизнь была легче, чем ее, чтобы я вышла замуж за достойного человека, родила кучу ребятишек и ни в чем не нуждалась. Мне же хотелось одного – скрутить этот мужской мир в бараний рог.

– Но мужской мир, судя по всему, оказался крепок?

– Крепкий мужской мир? Не смеши меня. Все настоящие мужики погибли в Великую Отечественную войну или сгнили в лагерях. А то, что мы имеем теперь, – это чахлые потомки тех, кто отсиделся в кустах и тылах. Внуки и правнуки тех, кто предал и поэтому выжил. А женщины в войну превратились, как моя мать, в локомотивы и на своих плечах вытащили мир из говна. Теперь это суровый женский мир, товарищ доктор. Смирись с этим и слушайся дальше свою жену.

Лохнесское чудовище – так называли меня конкуренты, которых я всегда обходила на повороте, не гнушаясь никакими средствами. В делах мне было неведомо чувство страха или стыда, во имя бизнеса мне ничего не стоило переспать с кем нужно или перекупить ценных работников. Секс был для меня вполне привычным способом продвижения по социальной лестнице и нисколько не мешал моему чувству внутреннего комфорта. Попросту говоря, зачастую это было такой же необходимой рабочей рутиной, как подписание нужных бумаг или подсовывание умело замаскированной взятки нужной персоне. Я любила близких людей и железным тесаком отсекала далеких. И если бы Корецкий – мерзкий червяк, не надкусил мое сердце, а потом не выкинул бы его столь безжалостно из нашего райского садика, я бы до сих пор уверенно перла вперед, не задумываясь о нюансах бытия. Но кровь под длинными ногтями впиталась в кожу, а оттуда – в мозг, и я заразилась неуверенностью этого вологодского прохиндея.

– То есть железная леди задумалась о смерти? Тогда, в ураган.

– Смерть смерти рознь. Я прекрасно понимала, что меня ждет, если я попрусь в такую непогоду на улицу. Один порыв ветра, и хрясь – как козявку меня раздавит гигантский билборд с тупой рекламой пылесоса «Филипс» «Сосу за копейки». А фото моих ног, торчащих из-под него, как куриные лапы из кастрюльки с супом, обойдет весь мир. Похожая история случилась с моим другом М. Однажды он почил с миром, пробив головой бачок собственного унитаза.

– Какой ужас. Как это произошло?

– Это случилось еще до того, как со мной стали происходить странные вещи. Один раз с утра я прочитала в Интернете некролог: некогда хорошо известный в деловых кругах предприниматель М. во время налетевшего с Балтики урагана умер в собственной загородной вилле, сидя на унитазе. И хотя название «вилла» – итальянское и звучит довольно помпезно для наших широт, сделана она была, так или иначе, в России. Типичное made in Russia. Сделано из дешевых материалов, выпилено голодными и измученными гастарбайтерами. Я хорошо знала беднягу М. Я и мой приятель архитектор Виктор искренне отговаривали его от идиотской фантазии строить дом зимой. Дело в том, что стройка предпринимателя М. была осуществлена в буквальном смысле на костях. В один из январских дней, когда стояла та самая лютая зима, от которой французы дохнут как мухи, а дети в России всего лишь не ходят в школу, молодая белокурая любовница поселила в его лысой башке мысль о том, что «Пупсику необходимо жить на природе». Решив сэкономить на материалах, которые зимой дешевле, М. развернул за городом стройку века. У каких-то чиновников, давно и успешно моющих лапу на продаже земли в Ленобласти, он выкупил огромную территорию заброшенного пионерского лагеря на берегу озера и решил возвести там собственный мини-рай. Райчик, как он сам его называл, для богача средней руки. В райчике обязательно должно было быть два бассейна и конюшня. Четыре этажа и окна с резными ставнями. И хотя ставни давно уже не в моде, на М. они до сих пор навевали воспоминания детства. Дело в том, что когда он был маленький, то каждое лето отдыхал с родителями на даче на Финском заливе. Незадолго до перестройки дачу у папы, некогда крутого партработника, отобрали. Но резные ставни с пробивающимся по утрам сквозь них солнечным светом, который танцевал на ситцевой простыне, прыгал по руке, играл на полу, медленно заползая на печь-буржуйку, запомнились М. навсегда. Ради того, чтобы вернуть то ощущение детского счастья и покоя, которое с возрастом становится абсолютно недосягаемо для суетливых обитателей мегаполиса, он был готов на все. Каждое утро его прораб приезжал на вокзал, закидывал в крытый дырявым брезентом грузовик скрюченных от холода жителей солнечного Казахстана, Узбекистана и Киргизстана и вез их строить «мечту предпринимателя». Время от времени бизнесмен и сам наведывался на стройку. Глядя сквозь заиндевевшее стекло строительного вагончика на то, как от дикого мороза лица рабочих покрываются красной коркой, М. вместе с прорабом выпивал бутылочку «за сбыт мечт». Затем он смачно и с хрустом закусывал водку соленым огурцом, положенным в специальный пластиковый контейнер заботливым Пупсиком, и строго отдавал последние указания по поводу «обязательных полов с подогревом и чтобы «без на. ба». В разогретой работягами «Хонде» довольный собой М. мчался по трассе домой, к Пупсику под пуховое одеяло. Когда кто-то из рабочих умирал прямо на стройке от воспаления легких, прораб, недолго думая, закатывал тело в бетон. Все равно никто искать не будет. Эти странные приезжие с испуганными черными глазами были пришельцами из космоса, людьми-призраками. Никто не знал ни их имен, ни места жительства. Пришли из ниоткуда, ушли в никуда. Чужие, грязные и печальные, как инопланетяне, потерпевшие крушение на Земле, они были вынуждены отныне жить в вечном рабстве у гнусного человека. Один раз М. прислал своих черных рабов ко мне, чтобы они помогли моей фирме переехать в новый офис. Когда они таскали офисные шкафы, я спросила, как их зовут, но имена, больше похожие на отдельные гортанные звуки, тут же вылетели из головы. Запомнились только согнутые, словно в постоянном ожидании удара, жилистые шеи и грязно-черные затравленные глаза. Я дала им хорошие чаевые, и они, пятясь к двери задом из уважения ко мне, долго бормотали что-то на своем иноземном языке.

(В комнату заходит медсестра: «Я не помешаю вам?» Доктор: «Нет-нет, пожалуйста». Та протягивает женщине таблетки. Она берет их, глотает, запивая стаканом воды.)

– Рассказывай дальше. Что было потом?

– Вскоре М. позвал нас на новоселье. Незадолго до моей свадьбы, ранней весной, мы поехали с Корецким к нему в гости. Русская вилла удалась на славу – настоящий замок, окруженный глубоким рвом и кирпичным забором с колючей проволокой наверху. Внутри было очень уютно, но у меня после первого же бокала шампанского страшно разболелась голова. Как обычно, хозяин, потратив огромные деньги на все это великолепие вокруг, на шампанском решил сэкономить. Вместо приличных напитков он закупил несколько ящиков дешевой бурды, которая теперь острыми гвоздями бренчала в моей мозговой коробке. Музыка в зале вмиг стала казаться невероятно громкой, и я пошла в глубь коридора, где было тихо и прохладно. Полутемные канделябры выхватывали из темноты причудливо изогнувшиеся оленьи рога, которые служили теперь вешалкой для одежды. Головная боль пульсировала в такт моим шагам, и я, чтобы немного облегчить муки мигрени и остудить лоб, облокотилась на стену и прижалась лбом к прохладным обоям, увитыми золотыми цветами.

«Танец на костях, не правда ли? – шепнул мне неожиданно на ухо незнакомый мужчина, словно выросший из пола за моей спиной. – Теперь, когда измученные тела навсегда застыли в цементе среди всей этой роскоши, для них нет больше холода и голода. Они, как невидимые атланты, изнутри подпирают дом. Возможно, стоит лишь отодрать кусок обоев с золотым тиснением, и там окажется черный внимательный глаз. Вам так не кажется?»

Не дожидаясь ответа, он пошел в другую комнату. Маленький смуглый человечек. Я даже не успела разглядеть его лица. Но, продолжая стоять, облокотившись на стену, я вдруг отчетливо почувствовала идущую сквозь нее пульсацию.

«Захер…» – грустно прошуршал из-под обоев чей-то голос.

Через секунду я почувствовала, что моя ладонь, словно покрываясь тонкой коркой льда, не может оторваться от стены. Стало вдруг очень холодно. Колючий мороз пополз по венам, медленно пробираясь к плечам и далее – в сердце. Я поняла, что если сейчас же не оторву руку, то скоро будет поздно. Как в детстве, когда шутки ради прилипаешь губами к металлической трубе, а потом со слезами и криком отдираешь от замерзшего железа окровавленный язык. Изо всех сил я отдернула руку от стены и отскочила в сторону.

«Не скучаешь? – поинтересовался резво выскочивший из темноты с бокалом шампанского в руке Корецкий. – О господи, смотри у тебя кровь!»

Действительно, моя ладонь была ободрана, и подушечка около большого пальца кровоточила. Я сказала, что разбила бокал с вином и даже не заметила, как порезалась.

Корецкий побежал к хозяйке за бинтом. Пройдя все необходимые процедуры и поойкав для приличия при виде перекиси водорода, я вскоре вновь вернулась к гостям. Шагая обратно по коридору, я бросила беглый взгляд на стену, куда недавно «приклеилась» моя рука, но не увидела там ничего особенного – ни следов борьбы, ни даже капельки крови. Лишь плетеные золотые цветы сверкали ярче обычного.

Мне было любопытно, кто же подходил в тот момент ко мне в коридоре.

Войдя в зал, я стала осматривать гостей, пытаясь по голосу определить таинственного незнакомца. Но до тошноты визгливый голос Пупсика, которая чувствовала себя королевой в этом четырехэтажном царстве, заглушал все звуки вокруг:

«А следующей зимой мы собираемся построить двухэтажный домик для гостей. Так что милости просим…»

Кассета 2

Продержавшись в доме М. еще где-то с полчаса, я, сославшись на плохое самочувствие, поехала домой. Корецкий остался брататься с предпринимателями. Ведя машину по плохо освещенной лесной дороге, я стала жалеть, что, несмотря на уговоры хозяев, не осталась у них ночевать. Было уже далеко за полночь, и помимо головы теперь разнылась еще и рука. На пути не было ни единого указателя, и дорога, словно издеваясь надо мной, виляла хвостом как хотела. В какой-то момент я совершенно перестала понимать, где нахожусь, и поехала наугад. На мои телефонные звонки ни Корецкий, ни М. не отвечали – наверное, парились в бане. Наконец вдали замаячили огоньки, и я по-мотыльковски радостно помчалась на свет. Неподалеку от дороги стоял вагончик для строителей, а вокруг – огороженная забором из проволоки территория. В окошке горел свет и, как мне показалось, работало радио. Я мигом забыла про все свои болячки и выскочила из машины. Глазам не верилось, что тут может быть, кроме меня, хоть одна живая душа. Холодный ветер пронизал до костей, и я поняла, что забыла сапоги в гостях. Пробираться к домику через канаву в вечернем платье с открытой спиной и туфлях на шпильках ужасно не хотелось. Снова усевшись за руль, я посигналила несколько раз, в надежде, что кто-нибудь выйдет из строительного вагончика и подскажет мне, как доехать до города. Но, как только визгливо-скандальные крики машины продрались сквозь ночной лес, свет в окнах погас, и вокруг воцарилась если не мертвая, то, во всяком случае, совершенно нездоровая тишина. Мне стало страшно, и я попыталась снова завести машину, но правая рука, которую я поранила в гостях, теперь онемела и болталась сбоку чужеродной культей.

И тут я услышала шаги. Очень осторожные, пытающиеся лишний раз не шуметь и не наступать на хрустящий наст и ветки деревьев, шаги. Они аккуратно и мягко подкрадывались ко мне со всех сторон. Я изо всех сил попыталась сконцентрироваться на управлении автомобилем, но почувствовала, как от страха силы покидают меня. Такое бывает иногда во сне, а в книгах, кажется, это состояние называется «сковывающий ужас». У меня был такой же. Я не могла пошевелиться, лишь умудрилась нажать подбородком кнопку вызова на мобильном телефоне.

Бодрая финская полька веселым, механическим голосом тренькала мне в ухо, а чертов Корецкий не хотел отвечать. Его никогда не бывало рядом, когда мне плохо. Как Чеширский кот из «Алисы в стране чудес», он умел гениально в такие моменты исчезать, оставляя лишь в памяти свою шикарную улыбку с отбеленными за тысячу баксов зубами. Вот сейчас, где-то совсем рядом от этого страшного места, постукивая по крепким ягодицам березовым веником, он хохотал с предпринимателем М., демонстрируя безупречный оскал. А тем временем ОНИ приближались ко мне со всех сторон, постепенно замыкая круг. Хруст снега стал таким громким, словно по нему маршировала рота солдат. Наконец я смогла двинуться с места и нажать кнопку, чтобы заблокировать двери машины, но было уже поздно. Они появились. Вылепившиеся из темного воздуха силуэты постепенно окрепли и стали ломиться ко мне в салон. Один из них, отвратительно улыбаясь, дернул дверцу на себя. Она приоткрылась, и я отчаянно потянула ручку, пытаясь ее захлопнуть. Это было абсолютно бесполезное занятие – от страха моя левая рука тоже перестала действовать. Я хотела закричать (хотя что толку кричать в пустом лесу?), но впала в состояние шокового оцепенения. Удивительное дело: несмотря на то что мое тело в данной ситуации напрочь отказывалось мне подчиняться, мой разум фиксировал все происходящее вокруг в мельчайших деталях. Выглядели эти лесные братья ужасно – черные пустые рты с парой передних золотых зубов, расставленных, как клыки, по бокам, рваные ватники болотного цвета, заросшие бородами физиономии. Тот, что тянул дверь на себя, просунул в щель руку с огромными черными ногтями и схватил меня за горло. Другой размахнулся чем-то тяжелым, кажется топором, и выбил заднее боковое стекло. Я молилась, чтобы все это было страшным сном, но эти двое были слишком РЕАЛЬНЫМИ. С сатанинским хохотом они выволокли меня из машины и бросили на колючий снег.

«Пожалуйста…что вы делаете?» – бормотала я.

Они стояли надо мной и хохотали как безумные, периодически подвывая. Тот, что был с топором, нагнулся и стал срывать с меня платье. От дикой вони, которая вырывалась из его рта – смеси грязи, мочи и блевотины, я начала терять сознание. Последнее, что я успела сделать, – это сорвать с ноги туфлю и изо всех ударить его острым каблуком по голове. Раздался хлюпающий звук, как будто я воткнула палку в болото, и на лбу у него появилась дыра. Крови не было, и он еще некоторое время продолжал веселиться, глядя на то, как я отчаянно барахтаюсь под ним, пытаясь освободиться. А потом из пробитого мною отверстия, словно из прорвавшей канализации, хлынула черная и вонючая жижа. Я никогда задумывалась о том, что кровь имеет определенный запах. Честно говоря, я почему-то была уверена в том, что кровь не пахнет. Но его кровь имела запах, да еще какой! Мертвый и одновременно сладкий, удушающий запах вмиг заполонил все кругом. Липкая дрянь стала заливать мне лицо, и я, ничего не видя, двинула его наотмашь каблуком еще раз. Однако на этот раз это ему совсем не понравилось. В ярости чудище схватило меня за руку и сорвало с нее повязку, заботливо наложенную Корецким в доме предпринимателя М. Рана сразу стала кровоточить, и он, мерзко засмеявшись-забулькав, начал медленно, но крепко сдавливать мою руку. Кровь закапала на землю, прямиком в маленькую снежную белую ямку около моего лица, постепенно наполняя ее до краев. Перед глазами поплыло, и я поняла, что скоро умру. Существо не успокоится до тех пор, пока не выдоит меня до последней капли. Сосредоточенный, словно медсестра в районной поликлинике, он продолжал удобрять землю моей кровью. Я закрыла глаза и стала постепенно отключаться. По телу разлилось приятное тепло, и я оказалась с родителями на Черном море. Пляж был практически пуст, потому что в этот день объявили штормовое предупреждение. Огромные волны облизывали берег вплоть до самой набережной, и никто в такую погоду не смел купаться. Я подождала, пока родители, сидящие на побережье в кафе, отвлекутся, выбирая куски шашлыка получше, и побежала в воду. Волна сразу подхватила меня, потом передала меня своей еще более высокой сестре, та – следующей, и постепенно я оказалась далеко-далеко в открытом море. Я слышала взволнованные крики родителей, людей, отдыхающих на набережной, но мне уже не хотелось возвращаться назад. Лежа на спине, я качалась на волнах, которые поднимали меня все выше и выше к прозрачному, как синее стеклышко, небу. Неожиданно мои пятки коснулись чего-то мягкого и шерстяного, и я засмеялась от ощущения приятной щекотки. Я увидела, что меня посадило себе на спину загадочное белое существо с огромным рогом на лбу. Рассекая бирюзовые волны, мы быстро поплыли вперед. Я гладила его мягкую и мокрую кудрявую шкурку, и мне было безумно хорошо. Я прижималась щекой к мохнатой спине и плакала от счастья. Мне хотелось плыть так вечно, изредка заглядывая в голубую глубину, и видеть, как под водой (или над землей?) нас огибают стаи маленьких разноцветных рыбок. Но тут мое животное затрубило-заорало диким криком и сбросило меня со спины. Я не ожидала от него такой подлости, и мне стало ужасно обидно. Плача, на этот раз уже от горя, я опускалась все ниже и ниже под воду, на самую глубину океана. Но удивительное дело – при взгляде вниз я обнаружила, что суша, оказывается, расположена внизу. Приближаясь к земле, я отчетливо различала континенты, страны, города… Гигантский цифровой зум тащил ко мне землю, и вскоре я увидела себя взрослой, в разодранном платье, лежащей на грязном, окровавленном снегу. Это было ужасно! Мне совсем не хотелось туда возвращаться, я мечтала о прекрасном белом звере и несколько раз пыталась повернуть назад, делая ногами неуклюжую попытку оттолкнуться и грести вверх. Но что-то будто тисками удерживало мою голову в одном положении, заставляя двигаться исключительно прямо и вниз. И я вернулась в лес. Надо мной стоял все тот же беззубый уродец и, замерев, разглядывал мою ладонь. Он крикнул своему напарнику, который в это время выгребал мои вещи из машины, какие-то слова на своем тарабарском языке и потряс моей рукой. Тот сразу изменился в лице и стал, отчаянно жестикулируя, громко кричать ему в ответ. Я не понимала ни слова, кроме загадочного «Захер», которое слышала в тот день уже второй раз. Завывая по-звериному, первый, нелепо закидывая ноги над сугробами, побежал в лес. Второй, немного поколебавшись, сгреб меня в охапку и, как мешок с картошкой, плюхнул на заднее сиденье машины, заботливо расправив на груди разодранное в клочья платье. Затем убежал и снова вернулся назад с моим мобильником и туфлями в руках. Он явно раскаивался в происшедшем и, поскуливая, как собака, просительно заглядывал мне в глаза, повторяя – Захер, Захер. Он даже пытался поцеловать мне руку, но я из последних сил его оттолкнула. Завывая по-звериному дико, как и первый, он умчался в лес. С трудом осознав, что каким-то невероятным чудом спаслась от верной смерти, я, будто во сне, завела машину и на автопилоте доехала до города. Телефон Корецкого так и не отозвался на мою боль. Подъезжая к дому, я поняла, что не могу оставаться одна в таком состоянии, поэтому посреди ночи завалилась к своей подруге Верке. Увидев меня рыдающую с окровавленной рукой, босиком и в разодранном на груди платье, она кинулась звонить в полицию. Но я ее остановила. Что толку вызывать ментов, если я понятия не имею, где именно и кто на меня напал. Мне казалось, что это вовсе были нелюди. Глупо при таком раскладе отвечать на конкретные вопросы правоохранительных органов. В тот момент у меня просто не было сил придумать хоть что-то разумное. Я вообще толком не понимала, что со мной произошло и где заканчивались видения, вызванные страхом заблудившегося в ночном лесу человека, и начиналась быль.

«Все просто. Тебя чуть не изнасиловали и не убили два черных в лесу. Что тут еще можно предположить? – трезво оценила ситуацию Верка, проделывая перед мои носом акробатические трюки с мобильным телефоном, пытаясь дозвониться в отделение. Вполне возможно, этих козлов еще можно найти по свежим следам. Уверена, они – заезжие гастарбайтеры, которые строят кому-нибудь дачу».

«Что-то странное с моей рукой. Они испугались ее».

«Ерунда. Два убийцы с топором испугались твоей царапины? Слишком лакомая добыча им попалась. Красотка в бриллиантах, на крутой тачке, одна в лесу… Думаю, их кто-то спугнул. Ты точно больше никого не видела? Может, поблизости проезжала чья-то машина?»

Мы сидели на кухне, и я большими глотками пила горячий чай с водкой и лимоном.

«Понимаешь, они не были похожи на людей. Поэтому мне кажется, что их испугало тоже что-то совершенно аномальное».

Я рассказала Верке о странных обоях, о которые поранилась, и попыталась объяснить подруге свои ощущения.

«Удивительно, но мне показалось, что в какой-то миг кто-то мне помог. Я ведь была практически в отключке и уже никак не могла сесть за руль. Я даже не помню, как доехала…»

Мои мысли стали окончательно путаться. В состоянии полубреда я вдруг подумала, что же случилось с Корецким и куда подевался по пути он, но тут же снова пришла в себя и вспомнила, что его со мной не было.

«Нешка, милая. Тебе надо успокоиться. В любом случае ты родилась в рубашке. Страшно даже представить, что могло произойти, если бы что-то или кто-то не остановил этих ублюдков».

Постепенно мне становилось легче, да и рука окончательно перестала болеть. Я прилегла головой Верке на колени и заснула.

Много позже, когда она и Корецкий меня предали, я часто вспоминала ту страшную и странную ночь. Моя добрая и верная подруга… Она искренне поила меня чаем и убаюкивала, как ребенка, пытаясь отвлечь от ночных страхов глупыми разговорами о каких-то маловажных делах. И ночью, когда кошмар стал возвращаться и я застонала во сне, она погладила меня по голове и накрыла упавшим с кровати пледом. Спустя пару лет, когда многие события уже переломали все светлое и доброе, что было между нами, я приехала к ней в женскую колонию, чтобы задать один вопрос – почему? Почему она так поступила со мной?

Через неделю после новоселья я позвонила М. и посоветовала как можно быстрее продать виллу. Я в этом бизнесе уже собаку съела, начинала свою карьеру как агент по недвижимости и готова была ему помочь избавиться от черта в табакерке. Он был неплохой мужик, не раз выручал меня в работе, подкидывая клиентов, и мне казалось, что мой дружеский долг объяснить ему, что в таких домах люди долго не живут. Сейчас я понимаю, что настоящих аргументов на тот момент у меня не было. Я и сама толком не понимала, откуда ко мне пришла эта уверенность, что он там долго не протянет. Разумеется, в его глазах я выглядела как завистливая каркающая дура. Удивленно он ответил, что счастлив как никогда, и посоветовал не лезть не в свое дело. А еще через неделю позвонила рыдающая Пупсик и сообщила, что ее мужа больше нет. Как только с Балтики подул северный ветер, на крышу этой самой виллы завалилась огромная сосна. Будто нож, вонзающийся с размаху в сметанный торт, многовековое растение протаранило четыре этажа и намертво придавило к сливному бачку беднягу предпринимателя. Самое противное, что никогда не знаешь, где и в каком виде окажешься в момент своей смерти. Я после этого случая в самолете стараюсь не ходить в туалет. Вдруг случится авиакатастрофа и именно в этот момент мой самолет упадет. У всех трупы как трупы, сидят рядком, а ты один на дереве без штанов болтаешься. Ведь должно быть хоть в смерти человека что-то благородное? Ты как хотел бы умереть, мистер доктор?

– Честно?

– А разве мы тут шутим?

– Я банален в своем желании, Несси. Меня бы устроило просто однажды уснуть и не проснуться. Тихим зимним вечером под треск камина.

– Ничего у тебя не выйдет, если продолжишь стелиться перед Маратом и ему подобными. Заснуть-то ты, конечно, заснешь. Но когда проснешься, обнаружишь себя внутри предмета. Станешь, к примеру, вот этой дурацкой видеокамерой. А кто-нибудь будет на нее снимать порнуху по 24 часа в сутки. Как тебе такая перспектива?

– Может, и не самая плохая реинкарнация. Но ведь от нас ничего, увы, не зависит.

– В том-то и дело, что зависит. Ты слушай внимательно все, о чем я тут говорю, и может, у тебя еще появится шанс «просто заснуть».

Помню, на похоронах предпринимателя дождь лил как из ведра, и мы впервые серьезно поссорились с Корецким. Я сказала ему, что смерть М. ужасна в своей примитивности, но при этом она справедлива. Не знаю, кому молились гастарбайтеры – Аллаху, сатане или куриной лапке, но их явно услышали. Наш друг сполна расплатился за их страдания на лютом холоде. Тело любого человека должно быть предано земле, а не подпирать изнутри стены шикарной виллы. Мертвые атланты правильно сделали, что разрушили дом-убийцу. Корецкий вылупился на меня, как будто увидел привидение. Меньше всего он ожидал от меня услышать подобные рассуждения. Медленно переварив сказанное мной, Корецкий, как истинный юрист, многозначительно откашлялся и заявил, что данные события несправедливы с любой точки зрения, как с правовой, так и с небесной. Ведь над работягами издевался прораб, а не предприниматель М. А значит, наказания заслуживает тот, кто мучил несчастных, а не тот, кто платил за это деньги. А что касается небесной точки зрения или небесной кары, то там, как известно, тоже часто ошибаются. Лучшее забирают, а говно оставляют на земле. На что я возразила, что он рассуждает как тупой русский мент с высоким званием, которому важно, чтобы в этом квартале кого угодно посадили, лишь бы отчитаться перед начальством и подогнать результаты. А что касается того, кто в этой истории говно, а кто нет, так вот это точно сверху виднее.

Он обозвал меня суеверной дурой. Корецкий был зол как черт на предпринимателя за то, что тот так не вовремя опрокинулся. Мой муж был красивой и обаятельной сволочью, и он потратил немало времени и сил, чтобы втереться к бизнесмену в доверие. Говорят, незадолго до смерти, М. даже собирался сделать его одним из акционеров своего бизнеса. Однако северный ветер все вмиг изменил. Предприниматель умер прямо на горшке, а дом с привидениями аплодировал ему резными ставнями – хлоп, хлоп, хлоп! Корецкий впервые разошелся не на шутку. До этого ему гениально удавалось прикидываться ласковым и простодушным пупсом. Орал, что это я во всем виновата. Мол, накаркала беду. А уродов черножопых, которых М. по глупости нанял, надо было всех живьем закопать, чтобы неповадно было строить здания, которые рушатся, будто домики Ниф-Нифа, от первого же дуновения ветерка. Только такая идиотка, как Несси, может увидеть в этой ситуации божественное провидение. Какая тебе разница, убили их на этой стройке, отравили крысиным ядом или они сами сдохли? Это несуществующие люди. Ты даже не знаешь их имен!

«Захер».

«Что? Какой еще на хер Захер?»

«Имя его – Захер. Один из тех, замурованный в бетоне».

«Несси, ты – сумасшедшая».

Я выпихнула Корецкого из машины прямо на шоссе. Хромая, он отошел на обочину, и в его глазах мелькнула неподдельная ненависть. Если ему и хотелось, чтобы я свихнулась, то явно не в ту сторону. Стоя в пробке по пути с кладбища домой, я рассуждала: интересно, а что чувствовал М. в последний момент своей жизни? Скорее всего, последние слова его были «Е. твою мать». И вообще интересно, сколько людей на свете умирают с этими словами? Наверное, многие из них не успевают даже договорить всю фразу до конца? Сомневаюсь, что бедняга М. хоть что-то понял о круговороте вещей в природе. Впрочем, так же, как и Корецкий. Есть те, кому это просто не дано.

* * *

Арина закончила писать, когда уже светало. Батарейка замигала красной лампочкой, и монитор старой камеры почернел. Работа увлекла не на шутку, она словно читала тайный дневник героя из далекого прошлого. Ей хотелось взять расшифровку в офис и поделиться историей с друзьями. Они всегда так делали, если попадалось что-то стоящее. Но в этот раз нельзя – она обещала старичку держать все в тайне. И хотя Арину преследовало нехорошее чувство, что она обманывает начальство, она с азартом расписывала дома бумаги для нового знакомого. Девушка была профессиональной шифровальщицей, ее портрет уже полгода висел на Доске почета. В Государственном Компьютерном Центре ее отдел занимался расшифровкой документальных и научно-популярных видеоматериалов (эх, как они все завидовали коллегам из игрового кино!). Ведь после Мирового кризиса вслед за экономикой рухнули и все компьютерные программы, погребя под собой тысячи полезных для истории видеоматериалов. И вот спустя 20 лет ГКЦ работал изо всех сил, пытаясь создать для потомков единую электронную базу фильмов, фотографий и литературных произведений. Очевидным было то, что видеоносители не долговечны, так же как и поставки электричества, которое давно стало большой роскошью. Поэтому в каждом отделе существовало три вида работников – электронщики, наборщики и писатели. Электронщики были элитой компании. Они ходили в красивой синей форме и сохраняли архивы в первозданном виде – на цифровом носителе, на случай, если ситуация в мире изменится к лучшему. Они обладали особыми знаниями техники и поэтому пользовались большим уважением. Наборщики, к коим относилась Арина, отсматривали материалы и переводили все происходящее на экране в текстовые файлы. Обычно это были студенты ГКЦ, которые после учебы подрабатывали. А писатели (или, как их многие называли, стаф) переписывали текст с экранов от руки. Это были самые забитые и малооплачиваемые работники. Они сидели в подвале, и Арина редко с ними встречалась. Многие работали просто за еду и были счастливы иметь теплое, безопасное место в течение дня.

Иногда агенты приносили в отдел винчестеры или флешки, найденные на улице или конфискованные у горожан (вышел приказ, согласно которому все граждане должны были сдать любые электронные носители в ГКЦ), с которых специалисты отдела высоких технологий по крупицам восстанавливали информацию. Почти не осталось DVD-носителей, загадочным образом они все были поцарапаны, будто по ним прошелся один гигантский коготь. Арина и прочая гэкацэшная молодежь уже привыкла к тому, что фильмы можно почитать. Они советовали друг другу те или иные расшифровки, обменивались ими. Но делать это можно было только в нерабочее время. Носители для расшифровок они брали в хранилище, а некоторые материалы, особенно научного содержания, иногда приносили сами горожане. В отделе наборщиков Арина и еще несколько десятков людей сидели и писали расшифровки видеофильмов, телевизионных сюжетов, передач и даже концертов. Все это тщательнейшим образом систематизировалось и снова отправлялось в хранилище. Если вдруг находилась потерянная часть фильма или сюжета, то папка с его именем извлекалась обратно и дорабатывалась. Как им объясняли, это делалось на тот случай, если компьютеры и телевизоры вообще исчезнут с лица земли, и тогда людям останутся хотя бы важные информационные записи. Арина знала, что эти записи раньше назывались «монтажные листы». Иногда она думала о том, что, возможно, лет через сто люди по этим листам сделают один большой фильм. Он будет длиться целый год, и в нем будет абсолютно все – любовь, война, предательство, смерть, убийство, ревность, ужасы, юмор, – все, что когда-либо происходило с человечеством. И вот, когда просмотр закончится, в зале включат свет, оставшиеся на Земле люди оглядятся вокруг и наконец задумаются о том, что же с ними произошло. Увлекаясь историями, она не замечала, как пальцы порхают по клавиатуре, стараясь максимально точно передать дыхание прошлого. Часы пролетали, как секунды, и Арина обычно приходила в себя лишь в момент, когда раздавался гудок отбоя. Пора было идти домой. В пустую стылую квартиру, где последние три года она жила совсем одна. Прошлое, которое проходило сквозь нее и выливалось в неровные строчки текста на блеклом мерцающем мониторе, было полно событий и переживаний, драматических ситуаций и трагедий. Настоящее же было суровым и довольно скучным.

Три дня назад, двигаясь быстрым шагом вдоль набережной Макарова, Арина гадала – включат в доме свет или нет. Скудный отблеск от двух прожекторов, установленных на здании Биржи, освещал часть набережной. Этого вполне хватало, чтобы сносно видеть все, что тебя окружает. Нева, отражающая часть света, создавала пусть сиюминутное, но все-таки ощущение уюта и покоя. Однако, если нырнуть во дворы, то сразу попадешь в беспросветный мрак колодезных стен. Обычно Арина старалась возвращаться домой хотя бы в сумерках. Но что толку осторожничать, если в ноябре день начинается сумерками, которые тут же переходят в ночь. Эти дни тянутся за тобой серым хвостом весь месяц, а то и два – хоть вообще на улицу не ходи. Темнота – вот что по-настоящему угнетало всех обитателей города от мала до велика. Она была везде и давила-давила на человека, нашептывая сладким голосом рассказы о том, что так будет всегда. Что солнце пропало навеки. Проглотил крокодил и не отдаст обратно ни за какие коврижки. Другое дело лето – светло, и даже дышится по-другому, без приступов хриплого страха, накатывающего сейчас из каждого темного закоулка старых дворов.

Арина знала, что после девяти вечера начинается комендантский час. Время, когда нормальные люди запирают дверь на все засовы и ложатся спать. И хотя у нее был военный пропуск, Арина все равно старалась не выбираться из офиса позже девяти – это было слишком опасно. Сегодня же она как назло засиделась с подругой Лилой, обсуждая новый фильм. По их отделу ходила рукопись «Унесенные ветром», а Лила убеждала всех, что еще есть такая книга, намного интереснее, чем расшифровка. Конечно, иногда им приходилось работать в ГКЦ и по ночам. Это зависело от того, в какие именно часы подавалось электричество. График был плавающий, и Арина никогда не знала заранее, в какую из недель придется выходить в ночную смену. Но одно дело попивать чаек в ГКЦ, который был мощным безопасным комплексом, под охраной военных и бронетехники. И совсем другое – семенить на каблуках по набережной Макарова, напоминающей в это время декорированный павильон для съемок фильма Сайлент Хилл. Один из немногих американских ужастиков, который им перепал по большому блату от соседей по верхнему этажу. Там заболела шифровальщица. Государство было против агрессивных американских фильмов, и даже сотрудники отделов видео ГКЦ допускались для работы с ними с особого разрешения Главного.

Пустота темной улицы становилась все более объемной, растекаясь медленно и вязко, как бензиновое пятно на воде. Арине и идти-то до дома было всего ничего, перед Тучковым мостом надо сразу нырнуть налево. Но именно там частенько кучковались гоблины. Когда-то эти люди жили в черте города в небольшом палаточном лагере, который назывался ГОБ, Государственное Объединение Бедных. Там были те, кто потерял работу и вынужден был бедствовать. Но потихоньку они обнаглели, стали объединяться между собой в банды и устраивать набеги на горожан. Грабили и убивали на улицах, залезали в квартиры, чтобы найти еду. А потом попытались устроить даже что-то наподобие восстания. После этого правительство дало распоряжение стрелять в гоблинов без суда и следствия. Вроде как для того, чтобы обезопасить мирных жителей. Но от этого мирным горожанам стало еще тоскливее. Ведь гоблину терять уже и правда нечего – он ни себя не пощадит, ни тебя, ни детей, ни стариков. Буду резать, буду бить. А таких отчаянных становилось последнее время все больше. В темноте промозглой осени неприятно запахло едкой гарью. Вдали горожане, а может, и гоблины, грелись у костра. Арина побыстрее шмыгнула в проходной двор, пока ее не заметили. Вот черт, надо же было сегодня Лиле так поздно притащиться пить чай. Подруга звала ночевать к себе, она живет на Чапыгина, через двор от ГКЦ, но Арине нужно было на завтра забрать из дома часть рукописей для обработки. Иногда она брала тексты на дом, чтобы исправить ошибки, допущенные в спешке (компьютер мог выключиться когда угодно).

Мысли Арины прервала кромешная тьма. В черных проходных дворах ей пришлось двигаться почти на ощупь. Ни в одном окне не было света, не горело ни одной свечки. А Арине так невыносимо хотелось хоть немного побыть в квартире с освещением. Всего лишь полчаса, чтобы успеть съесть бутерброд и выпить стакан молока под лампой на кухне. Бутерброд и лампа были пределом ее мечтаний на сегодняшний вечер. Последние полгода администрация района включала свет довольно регулярно, раз в три дня, но этой осенью стали опять экономить – два дня в неделю. В принципе девушка уже привыкла жить без электричества, как и многие вокруг. За те несколько часов, пока давали свет, можно было успеть приготовить что-нибудь поесть и послушать радио. Это был разрешенный лимит пользования электроэнергией. Мощности было мало, и поэтому все нарушения строго отслеживались полицией Росэнерго. Говорят, поначалу не один человек вылетел из города только из-за того, что пытался по старинке включить электрический чайник. Тысяча ватт – нынче это целое состояние. За последние десять лет мир изменился до неузнаваемости. Что такое телевизор, современные дети знали только по рассказам родителей. Арина еще помнила яркие компьютерные мультфильмы, в которых невиданные звери воевали с такими же чудесными сказочными монстрами. Теперь их можно было пару раз в год увидеть только в летнем кинотеатре (с проектора на большое белое полотно детям по большим праздникам показывали мультики), ну и, конечно же, иногда подглядеть у коллег по анимации. Те рассказывали, что раньше у каждого ребенка дома был свой собственный кинотеатр и коллекция любых мультфильмов.

Вначале старьевщики охотно скупали разные предметы достижения цивилизации, и три года назад за проданный ноутбук родителей Арине даже удалось получить зеленые талоны. Мама всегда говорила, что, мол, дожили, теперь советскую систему отоваривания талонов используют во всем мире. На эти деньги она купила на день рождения бутылку шампанского. Мама тогда была еще жива, а ведь не верится, что всего три года прошло. Время в сумраке тянется медленно, люди слишком долго остаются наедине с самими собой и от этого медленно сходят с ума. После шампанского они, неожиданно быстро захмелев, смеялись безудержно, как малые дети, и танцевали танго под радио. А вскоре потребление электричества сократили втрое, и старьевщики потеряли к вещам всякий интерес. Теперь для того, чтобы вывезти из квартиры ненужные вещи, горожанам еще нужно самим оплатить квитанцию на вывоз. Говорили, за чертой города творился полный беспредел, вещи там выбрасывались прямо на землю, и города были окружены гигантскими свалками, на которых паслись дикие животные и жили все те же гоблины. У Арины, как и у многих других, еще оставалась дома «роскошь» былого времени – мобильные телефоны, компьютер, бытовая техника, но ими больше никто не пользовался, а лишних талонов на вывоз никогда не появлялось. Поэтому посудомойку девушка приспособила как подставку для цветов, а на стиралку положила плазменную панель – получился неплохой столик. Микроволновку ее сосед Дима, слесарь, помог подвесить за окно, и теперь у нее был маленький холодильник. Зимой в нем вполне можно было хранить еду три-четыре дня. И еще она подкармливала птиц. Насыпала на микроволновку сверху немного хлеба, и голодные синички мигом сметали угощение. Соседи тоже так делали, но у них были расставлены специальные ловушки для птиц. Арина на всякий случай поставила сверху ловушку, но никогда ее не заряжала, кормила птиц просто так. Просто потому, что так всегда делала ее мама. Ей не хотелось, чтобы соседи об этом знали. Арина и так в глазах соседей была настоящей «буржуйкой» – ходила в красивой форме ГКЦ и хорошо питалась. Они могли сообщить в ГКЦ, что она ведет себя неадекватно, и те замучили бы ее проверками. Какой идиот будет в наше время просто так отдавать птицам хлеб? Кормить, а тем паче заводить животных считалось безумным расточительством. Только высший эшелон власти мог позволить себе зверька весом не более килограмма. Летом, конечно, с холодильником было сложнее, но Дима предложил ей пользоваться своим отделением в подвале, и иногда она ставила туда молоко, которое два раза в неделю выдавали сотрудникам центра. И вот сейчас, подходя к дому, Арина набиралась смелости, чтобы спуститься вниз за молоком. Дима уже наверняка спал, и будить его не хотелось. Позавчера в магазине не было маленьких бутылочек, и ей пришлось купить одну большую. Арина побоялась, что оно прокиснет в микроволновке за окном (на улице было не так уж холодно), и поставила банку в подвал. Подвал был огромный, с многочисленным отсеками и закоулками. Он объединял между собой два дома и служил для жителей огромной кладовкой. Они разгородили его на отсеки и хранили тут разную всячину. Кто-то держал старую мебель, другие – картошку и квашеную капусту в старинных железных ящиках под названием «сейф». Раньше в подвале даже держали велосипеды, но теперь это было слишком рискованно. Велосипеды стоили очень дорого, и все держали их дома под семью замками. У Арины тоже была старая-престарая любимица «Кама», летом она иногда ездила на ней к друзьям в гости на другой берег. У нее уже насквозь проржавели спицы и постоянно отваливались педали, но она все еще была на ходу. «Кама» у нее стояла дома в гостиной, за роялем.

Вдохнув поглубже густого осеннего воздуха, Арина открыла дверь подвала, предварительно, как учила инструкция на двери, оглядевшись по сторонам. Никого не было, и она быстро проскочила за железную дверь. Девушка надела на голову диодный «фонарик шахтера» на резинке и двинулась вглубь. В подвале было уютнее, чем на улице. Захламленное старыми вещами помещение действовало успокаивающе. Столетние комоды с покосившимися дверцами, пыльные книжные полки, картины, вывернутые наизнанку внутренности компьютеров, телевизоры – вещи из далекого и близкого прошлого прятались в подвале бок о бок, словно пережидая тут смутное время. Арина дошла до отсека 48 и открыла небольшой деревянный шкафчик. Там она взяла стеклянную бутылку и посмотрела на нее, специально приподняв повыше, чтобы на стекло попал свет фонаря. С удивлением Арина обнаружила, что за сутки молока явно поубавилось. Очевидно, ближайшие соседи, несмотря на всю их душевную доброту, брали свой процент с Арины за пользование подвалом. «Могли бы просто попросить», – буркнула себе под нос девушка и пошла вверх по лестнице. Когда-то эта лестница была заколочена. Арина читала, что в начале XX века она считалась в доме вторым, черным ходом. Кажется, в 50-х годах дверь забили гвоздями и стали пользоваться другой, более просторной парадной. А после Кризиса стало слишком опасно иметь два входа, тут за одним бы уследить да успеть проскочить внутрь, пока никто из гоблинов тебя не заметил. Парадный вход заколотили досками. Это было очень разумно, потому теперь жители могли из подвала сразу подняться к себе в квартиру, минуя небезопасное пространство улицы. На третьем этаже девушка сняла с головы фонарик – тут она уже отлично ориентировалась на ощупь, и полезла в сумку за ключом. И вдруг она увидела, как темная фигура отделилась от стенки четвертого этажа и двинулась к ней. Случилось то, чего она так боялась. То, о чем ее предупреждали, когда она задерживалась на работе допоздна. Кто-то из гоблинов выследил ее и теперь собирался поживиться. Вариантов действия было немного, и Арина стала орать, звать на помощь и колотить во все двери на лестничной площадке. Фигура неумолимо приближалась, и девушка поняла, что до третьего этажа, где живет Дима, ей не успеть добежать – слишком высокие лестничные пролеты были в старых домах. Она понимала, что все бесполезно, и никто не откроет. Квартира рядом пустовала, а Дрелькины боялись всего на свете и никогда не стали бы вмешиваться в чужие проблемы. Но Арина надеялась, что гоблин испугается ее активности и убежит. С размаху она запустила в него банкой с молоком, которая просвистела буквально мимо гоблинского носа. Это был молодой парень лет девятнадцати, худой, с огромными черными глазами. Его губы потрескались и кровоточили. Через секунду он вцепился ей в горло, и Арина заорала так, что с потолка упал кусок штукатурки. Началась потасовка. Гоблин был ослаблен от голода и не очень силен, иначе Арине сразу пришел бы конец. Обычно они не церемонились и разбивали своим жертвам головы о стену. Этот же вцепился в шею, как бульдог. Их шансы на победу были равны с той лишь разницей, что ему уже было нечего терять. Через день он все равно умрет на улице от голода и холода. Либо его подберет патруль и выкинет за черту. А там его сожрут такие же, как он. Гоблин воткнул острые когти ей в нежную шею, как коршун в цыпленка. Арина начала задыхаться и терять силы. Противник, мигом почуяв это, стукнул ее головой о железные перила. Чувствуя, что теряет сознание, Арина увидела, как вдруг зажегся яркий свет. Вспыхнул, будто пламя.

Очнулась она на ступеньках. Рядом сидел благообразного вида старичок с большим фонарем, болтающимся на веревке на шее. Он мочил носовой платок в молоке, которое растеклось по ступенькам, и прикладывал к разбитой голове девушки.

– Кто вы? – наконец вымолвила она.

– Не бойтесь. Я, конечно? чудище, но исключительно в силу возраста. Меня зовут Иван Николаевич. Я – доктор, психиатр.

Его голос действовал успокаивающе, и Арина, нащупав в кармане трясущей рукой фонарик, включила его и направила на спасителя. Иван Николаевич непроизвольно сморщился.

– А где гоблин?

– Не волнуйтесь, он убежал.

– Как же вы справились с ним?

Иван Николаевич с явной любовью покрутил перед собой старинной тростью.

– Фехтование. Звучит так же архаично, как капитализм, однако выручало меня не раз. В молодости я был чемпионом Европы по савату. Это французский бокс, которым владели аристократы. Оскар Уайльд, например.

– Надо же… Спасибо вам огромное. Если бы не вы с этой палкой, он бы меня убил. У нас в отделе совсем недавно погибла одна сотрудница. Гоблин перерезал ей горло около двери подъезда. Никто из соседей даже не выглянул в окно. Вы – настоящий герой. Я о таких, как вы, только читала. В ГКЦ иностранные расшифровки не очень любят, но мне они нравятся. Там есть такой персонаж, все время спасающий мир, – Брюс Уиллис. Отважный и немного циничный. Наверное, в прошлом таких мужчин было много. Ой, простите, я не представилась. Меня зовут Арина.

– Я знаю, Ариночка. Дело в том, что я шел именно к вам. Простите, что нагрянул среди ночи, но я пришел по делу, не терпящему промедления. Я принес некоторые важные для мировой истории видеоматериалы. И я не мог прийти, как бы это сказать… официально… потому что, несмотря на важность миссии, это дело глубоко личное. Я пришел именно к вам, потому что имел честь несколько раз встречаться с вашей матушкой. Но вы еще были совсем малышкой и, конечно же, меня не помните. Вот смотрите, я даже фото захватил, чтобы вы мне поверили.

Психиатр поднес к фонарю фотографию, на которой он и Аринина мама сидели за столом. Он улыбался, а мама была непривычно хмурая и озабоченная. Впрочем, она никогда не любила фотографироваться. Считала, что слишком неестественно получается.

Арина, наконец, смогла унять дрожь и успокоиться.

– Пойдемте ко мне, я угощу вас молоком с бутербродами. Молока, правда, теперь уже нет…

– Спасибо, спасибо. Если вы не против, у меня есть кофеек в термосе. Я не знал, во сколько вы придете, и захватил на всякий случай с собой небольшой ужин.

Старичок засеменил за девушкой вверх по крутой лестнице. Арина услышала, как рядом соседи Дрелькины аккуратно прикрыли дверь. Дескать, жива осталась, и ладно. Это была та самая пара не любимых Ариной жлобов, которая воровала у нее молоко. Войдя на кухню, девушка первым делом развела огонь. Для этого в печке у нее уже были аккуратно сложены шалашиком дрова. Ей крупно повезло, потому что она жила в старом доме, где в начале XX века была печка. Потом, когда у всех появился газ и централизованное отопление, печку накрыли скатертью и использовали как стол на кухне. Теперь же дымоход снова расчистили, и зимой печка стала для Арины лучшим другом и спасителем. Ведь многие жители грелись по ночам у костров, настолько невыносимо было оставаться в стылых панельных домах. Другим счастливым обстоятельством в жизни девушки стало то, что в прошлом веке в старых домах часто невозможно было по техническим причинам развести коммуникации, и поэтому ванна находилась прямо на кухне. Мама рассказывала, что кухня-ванная всегда была предметом их семейного юмора – можно одновременно мыться и жарить яичницу. Теперь же ванна на кухне стала объектом всеобщей зависти. Этого позволить себе не мог практически никто. Ну, разве что полицаи из Энергии Горячей Воды. Отопления в городе не было. Раз в неделю в городской бане бывал «день чистоты», и если ты не занимал очередь с ночи, то шансов поплескаться в теплом душе не оставалось совсем.

Старичок порывался помочь Арине с ужином, но она усадила его в продавленное кожаное кресло и стала проворно суетиться по хозяйству. Она быстро сделала бутерброды с сыром, налила из термоса кофе и придвинула угощение на столике поближе к печке. Старичок довольно жмурился и потягивал из пиалки горячий напиток.

– Эх, деточка, что с миром стало. Как в блокаду живем. У меня бабка в блокаду была твоих лет. Точно так же одна бегала по пустому городу в худеньком пальтишке… Ээх.

– Ну что вы, в блокаду, говорят, люди друг друга ели… Умирали от голода. А сейчас есть выбор. Если голодаешь – поезжай в коммуну, возделывай землю или свой огород заведи. Разве нет?

– Так-то оно так. Только это означает, что мы возвращаемся в каменный век. Палка-копалка, сетка-ловилка и крошка-картошка на все случаи жизни. А как же культура, тонкие материи? Когда людям читать книги, смотреть фильмы, если они с утра до ночи копают огород? Понимаете, Ариночка, мы попали в машину времени. Но, увы, в некачественную машину. В недоделанную китайскую машину времени, которая через три дня после покупки сломалась, и мы безвозвратно шлепнулись в далекое прошлое, как сельский пьяница с размаху падает лицом в коровью лепешку. Ведь не бывает так, чтобы мир рухнул в одночасье. Откуда на ровном месте взялся этот Кризис? За рычагами управления экономикой стояли мощные умы! Что с ними случилось, раз они допустили ТАКОЕ! Почему в какой-то момент им стало неинтересно зарабатывать деньги и они махнули на все рукой?

Арина с грустью смотрела на него. За последнее время она видела немало ностальгирующих по былой роскоши старичков. Многие из них приносили свои любимые фильмы в ГКЦ и рассказывали о прекрасном прошлом. А вот ее мама никогда не жалела о том, что произошло. Наоборот, говорила, что все это божий промысел, наказание за то, что сердца людей за последние сто лет покрылись жиром и стали похожи на гамбургеры (кажется, такие американские котлеты, надо посмотреть в словаре).

– Но я нашел причину ее поломки!

– Поломки чего?

– Поломки нашей машины времени или мировой экономики, если угодно.

– И в чем же причина?

Арина нечаянно зевнула и почувствовала, что начинает клевать носом. Она заранее знала все эти рассказы о прекрасном прошлом и врагах, уничтоживших мировую цивилизацию. А завтра еще с утра на работу. Похоже, придется деда уложить спать в маминой комнате.

– Человеческий фактор. Роль личности в истории! Слышали о таком?

– Ну, немного. Ленин там, Гитлер, Сталин…

– Умница! Чувствуется воспитание Елены Сергеевны! Она ведь историю преподавала?

– Угу.

– Так вот какое дело. В том, что мы вернулись в прошлое, тоже виноват человек. Женщина.

– Шерше ля фам. Обычное дело в кино.

– Ля фам тут ни при чем. Сталин и прочие были совсем не ля фам. Дело в предназначении. Вот вы верите в предназначение? Вы бы согласились изменить мир?

– Не знаю (Арина уже зевала так, что казалось, вот-вот порвется рот). Давайте завтра поговорим. Если хотите, можете остаться у меня. В маминой комнате есть большой диван.

– Нет-нет, мне надо обязательно рано утром вернуться к себе. У меня коза некормленая и куры. А на диване я расслаблюсь и просплю все на свете. Да и гоблины совсем распустились, могут залезть, пока никого нет дома. Я ведь на левом берегу живу, а он не так хорошо охраняется, как центр. Зачем вообще государству надо было создавать Государственное Объединение Бедных, если они мало того, что не следят за своими гобовцами, так еще и разрешают их отстреливать? И где брать для этого оружие? Во Франции это кончилось тем, что бродяги перестреляли весь город, и теперь в Париже живут только гоблины. Все, простите, перехожу к делу. Ариночка, у меня есть уникальные по своему содержанию видеоматериалы, которые мне надо расшифровать. Помочь в этом мне можете только вы.

– Конечно, никаких проблем. Давайте их мне, и завтра я оформлю ваше дело в ГКЦ. Как только до вашей именной папки дойдет очередь, я их расшифрую. Правда, это может произойти не очень быстро. Но я постараюсь ускорить процесс.

– Видите ли, Арина (тут дед на минуту замялся, собирая пальцем крошки на блюдце). Эти материалы и есть РАЗГАДКА…

– Я не понимаю. Разгадка чего?

Иван Николаевич с опаской оглянулся по сторонам и зашептал:

– Разгадка мировой экономической катастрофы. Кризис произошел из-за одного человека, женщины. Она была моей пациенткой 15 лет назад. Она мне все сама и рассказала. Только вот вы сейчас не верите мне, думаете, старый идиот… Тогда я тоже не поверил ей, а сейчас понимаю, что она говорила чистую правду, и уже тогда мы все сидели на ядерной боеголовке, образно говоря. С помощью этой расшифровки я хочу до конца найти все ключи истории, чтобы вернуть мир в его нормальное положение. То бишь выдернуть нас из каменного прошлого и воткнуть обратно в цивилизацию.

– Понятно (хотя на самом деле ничего не понятно). А чем я могу помочь?

– Мне нужно, чтобы вы сделали расшифровку независимо от ГКЦ. Здесь содержится секретная информация, и если они об этом узнают, то могут уничтожить видеозаписи. Вы не подумайте, в моей просьбе нет никакой государственной тайны, просто прежде чем сдать материалы в архив, я хочу подстраховаться и оставить их себе в рукописном виде. Вы можете это сделать для меня? Я хорошо заплачу. Куры несутся часто, так что у вас будет много яиц. И еще скоро я собираюсь зарезать поросенка. Я это все вам привезу.

– Иван Николаевич, миленький. Студентов неплохо кормят в ГКЦ. Не ахти как, но жить можно. А вот если я нарушу закон, то меня могут не только выгнать из института, но и выслать из города. А после того как умерла мама, я здесь совсем одна.

– Знаю, знаю. Мне рассказала о трагедии ее коллега по работе. А ведь в прошлые времена рак лечили. Или по крайне мере всячески оттягивали больным переход в мир иной. А теперь всем наплевать. Чем меньше будет популяция на земле, тем легче выжить тем, кто остался. Увы, человечество теперь живет по законам животного мира. Хомо хомени люпус эст, что означает человек человеку волк. Есть, кстати, такой фильм. Вы много видели в городе стариков?

– Ну, человек пять я видела у нас в ГКЦ, приносили, как и вы, какие-то записи. А в городе, честно говоря, давно не видела. Но я ведь никуда практически не хожу.

– А вы знаете, что до Кризиса Петербург был городом стариков, многие из них пережили войну и блокаду. И они были очень сильные, дети блокады. Потом половина стариков умерла, а другую часть насильно депортировали за Черту.

– Что значит насильно депортировали? Откуда у вас такая информация? Согласно закону, в городе имеет право остаться любой постоянно зарегистрированный житель вне зависимости от пола и возраста. Я читала это у нас на стенде в институте.

– Куда же тогда делись все старики? Видишь ли, милая девушка, вначале все так и было, как написано у вас на стенде. Но спустя несколько лет ситуация в городе стала ухудшаться, старики уже не могли сами себя прокормить, и нужно было с ними что-то срочно делать. Три года назад по-тихому был принят новый закон в рамках чрезвычайного положения. Согласно ему отныне депортации подлежит каждый житель, достигший пенсионного возраста либо не прошедший в назначенный срок медицинскую комиссию. Вот смотрите, что они мне прислали.

Старичок достал из кармана цветную открытку и протянул Арине. На открытке была нарисована счастливая пожилая пара, качающаяся в гамаке в саду, утопающем в цветах. Сверху была надпись: «Пришло время о вас позаботиться. Пенсионный фонд приглашает вас в путешествие за город. Мы обеспечим вам достойную старость».

Арина внимательно изучила открытку. Удивительно, что она была цветная. Вся полиграфия в городе была черно-белая, а цветные иллюстрации она видела только в старых книгах.

– Какая красота! Звучит неплохо. Отдохнете на природе. И потом они обещают все оплатить и позаботиться о вас. Может, это лучше, чем вечно дрожать от страха в городе, что на вас нападут гоблины и размозжат голову. Если бы не учеба и работа, я бы давно уехала к родственникам на море.

– На море, говоришь… Бедная девочка, а ты давно общалась с родственниками?

– Два года назад тетя присылала письмо, звала к себе. А что?

Старик задумчиво пожевал губы, словно раздумывая, стоит ли продолжать этот разговор.

– Ужасно не хочется тебя огорчать, но, наверное, все же лучше знать правду. Мы тут в городе находимся за железным занавесом, а к вам в ГКЦ информация о внешнем мире и вовсе не просачивается. Везде на территории России и бывших стран СНГ страшные войны, кровавые бунты и расправы. Уцелели только большие города-крепости – Москва, Киев, Минск, которые никого внутрь не пускают. Запасов еды в городах катастрофически не хватает, солдаты совершают набеги на коммуны и грабят то, что они вырастили. Поэтому самим деревенским тоже не хватает продовольствия. Они пытаются защитить урожай, и солдаты их убивают. В результате кругом смерть, разрушение и голод. Поэтому старики и дети в городах являются обузой, лишним ртом. Не знаю, куда они девают детей, но стариков вывозят за черту города, куда-то за Всеволожск, разбивают череп и сбрасывают в могильник. Вот такой вот отдых на природе меня ждет через месяц, мое милое дитя.

Арина сидела не шелохнувшись. Весь сон с нее словно рукой сняло. Какие страшные вещи говорил этот незнакомец. «Наверное, сумасшедший», – думала она.

– Арина, послушай меня. Я знаю, что ты очень добрая девушка. Не говори ничего, я просто это знаю. Я бы не хотел, чтобы ты взялась за это опасное дело только потому, что пожалела меня и в последний месяц моей жизни решила сделать подарок. Я пожил уже с лихвой и видел такое, что многим даже не снилось. Я когда-то объездил весь мир, общался с самыми разными людьми. Мне нестрашно умирать. Но тебе и другим еще долго жить в этом мире, который, как бильярдный шар от первоклассного удара кием, прямиком летит в преисподнюю. Поверь, эти кассеты могут повернуть ход событий вспять. Ты лучше, чем кто-либо другой, поймешь это, когда поставишь последнюю точку в расшифровке.

– Ну, хорошо. Предположим, я возьмусь за работу. Ни яйца, ни свинина, ни деньги мне не нужны, я и так перед вами в большом долгу. Но как вы себе это представляете? Я же не могу делать это в отделе тихо под столом? Около меня сидит десяток сотрудников.

– Милая Арина, я все продумал.

Старик залез в пакет, достал сверток из газет.

– Это видеокамера, а вот кассеты. Ты можешь делать расшифровку дома, потом вернешь мне рукопись, а кассеты отнесешь в Центр. Таким образом, никакого государственного преступления в этом не будет. Я всего лишь получу свою личную копию.

– Но где же взять столько электричества?

– Электричество тебе не понадобится, потому что я время от времени буду подвозить заряженные батарейки. Кроме этого, я оставлю тебе большой фонарик, чтобы не испортились глаза при написании. Я дам тебе за работу сто талонов. Неплохая халтурка, как говорили в мое время (старикан вдруг игриво подмигнул). Договорились? Ты же умеешь это делать?

– А почему вы сами не можете расписать кассеты?

– Арина, деточка, с моим зрением писать, да еще при свечах! Это увы, уже невозможно. Старость приходит с подарками, и для меня она припасла самый ужасный – слепоту. Раньше хоть аудиокниги можно было послушать или музыку, а теперь… эх…

Старик горестно вздохнул и заснул, обняв руками обернутую старыми газетами видеокамеру. Арина аккуратно переложила сверток на стол и накрыла старичка пледом.

Она долго не могла уснуть. Виноват в этом, наверное, был кофе. Арина давно уже не пила черный напиток, он был страшным дефицитом, и на талоны в ГКЦ давали только чай. Дедушкин кофе оказался хоть и жидким, но весьма тонизирующим. Кроме этого, Арине не давали покоя жуткие рассказы старичка. Неужели все действительно так плохо и власти скрывают это? Девушка лежала на спине и слушала звуки старого дома, который вздыхал в унисон вместе со спящим в кресле нежданным гостем. На лестнице в подъезде хороводил и посвистывал ветер, просачиваясь через заколоченные фанерой окна. Арина лежала и скучала по маме. Она всегда по ней скучала, когда не могла уснуть. Мама родила ее слишком поздно, поэтому вместе они были совсем недолго. А папу она и вовсе не помнила. Он был старше мамы на десять лет и умер, когда Арине было всего два годика. Так уж получилось, что Арина появилась на свет, когда родители уже были пенсионерами и вовсе не ждали от природы такого сюрприза. Это было как в сказке про Снегурочку, которую отчаявшаяся бездетная бабка слепила из снега. И вдруг, бац, ожила малышка. Старики, как в старой русской небылице, дали своему творению абсолютную любовь и наделили пронзительной красотой, о которой девушка даже не подозревала. У Арины были точеные черты бледного лица, алый рот и ярко-синие глаза. И еще они вдохнули в нее доброту. Если бы они родили ее пораньше, то до сих пор жили бы счастливой семьей. А так Арине выпал удел поздних детей – идеальная, всеобъемлющая родительская любовь в детстве и бесконечное одиночество в молодости. Заснула девушка уже под утро, и во сне к ней пришла мама. Она снимала Арину на видеокамеру и смеялась. А потом сказала: «Милая, ты уже взрослая. Придется тебе одной посмотреть это кино. Ты уж прости нас за все…» Мама вдруг закрыла глаза руками и заплакала.

Когда Арина проснулась, Иван Николаевич уже ушел. Он оставил на столе аккуратно разложенные видеокассеты, видеокамеру и записку:

«Дорогая Арина! Спасибо за гостеприимство. Я очень надеюсь, что ты мне поможешь с расшифровкой, поэтому оставляю кассеты (все они под номерами, и их следует расписывать именно в этом порядке). Батарея камеры заряжена полностью, тебе должно хватить на пять-шесть часов работы. Потом я привезу другую. Оставляю аванс – 50 талонов, остальные – при встрече. Очень на тебя рассчитываю. И. Н.».

100 талонов – это было целое состояние. На них можно было летом съездить к родственникам на море. Поезд ходил раз в три месяца и стоил непосильно дорого – 30 талонов в один конец. Однако при наличии сотни зеленых оставалось еще и тетке на подарки. Арина почувствовала, что ужасно хочет повидать родных. Старик не на шутку напугал ее своими рассказами, и ей не терпелось убедиться, что на юге все в порядке. Южане жили лучше, чем северяне, земля там отлично плодоносила, не сравнить с Ленобластью, где только картошка и росла. Тетя давно уговаривала ее переехать, но Арина не хотела терять престижную работу.

Она аккуратно переложила имущество психиатра на папин огромный рабочий стол, вымыла на лестнице пол, выкинула осколки банки и пошла на работу. День выдался тяжелым – начальство устроило проверку документов в архиве, многим сотрудникам сделали выговор за то, что не выполняли план. Арину это не касалось, она всегда перевыполняла норму и была примером для новичков, но все же было обидно за более опытных коллег. Вечером Арина позволила себе расслабиться. Выпила немного кофе (Иван Николаевич оставил ей баночку), нагрела ведро воды на печи и приняла ванну. Так она подбиралась к работе, за которой ей, возможно, предстояло провести не одну ночь. Первым делом нужно было разобраться с видеокамерой Sony. Выглядела эта машина, словно посылка из прошлого, из другого мира. К счастью, у мамы раньше была похожая, поэтому Арина быстро освоила старую технику. Неизвестно, как дед ее хранил, но она была практически в идеальном состоянии. Арина достала листок бумаги (пришлось утащить немного с работы), подписала убористым подчерком «Кассета №» и включила «play». На экране появилась молодая женщина. Она была настолько необыкновенной, что Арина даже нажала на паузу, чтобы получше рассмотреть незнакомку. Женщина была настоящей красавицей – бледная кожа, но при этом очень нежная и словно светящаяся изнутри. У нее был высокий лоб, тонкий нос, полные чувственные губы и голубые глаза. Она напоминала какую-то актрису, только Арина не могла вспомнить, кого именно. Незнакомка сложила губы в легкой полуулыбке, чуть наклонив голову вперед, и ее глаза вмиг стали хищными, как у пантеры перед прыжком. Этот прищур глаз, такой одновременно красивый и пугающий, сразил Арину наповал. Воля, несгибаемая сила воли чувствовалась в каждом ее слове и жесте. Царственная особа. Львица. Такие люди могу править миром, повелевая лишь одним только взглядом. Одета молодая женщина была очень просто – джинсы и футболка, в руках дымилась тонкая сигарета. Светлые волосы свободно раскинулись по плечам. Она была худощавая, с длинными тонкими пальцами без маникюра. Арина смотрела на нее и не могла насмотреться. Ей снова показалось, что она где-то видела эту женщину. Было в глазах незнакомки что-то такое, что потрясало до глубины души. Какая-то мудрая, почти старческая грусть оставалась в них даже в тот момент, когда она улыбалась. Казалось, ее душа прожила не одну сотню лет и безумно устала. Арина поняла, что скоро посадит батарею, так и не написав ни строчки, и взялась за ручку.

Кассета 3

Мужчина:

– Кассета номер 3. История болезни пациентки не ясна. Нервное расстройство на фоне постоянного стресса и неудачи в личной жизни. Приступы клептомании как побочный эффект…

Несси, мне бы хотелось опять вернуться к тому моменту, когда ты стояла дома у окна. Сегодня нам просто необходимо начать рассказ с ТОГО дня, когда произошла первая кража…

– Дай угадаю. Марат тебе вчера сказал, что ты непрофессиональный тупица. Что хватит тянуть резину. Так было? Он жаждет этих записей, бедняга. У него, наверное, уже в глотке пересохло от нетерпения.

– Послушай, Несси. Я знаю, что он привез тебя сюда не по доброй воле. Но Марат искренне желает тебе добра. И я тоже. Мы хотим, чтобы ты поправилась и вернулась обратно в социум.

(Женщина смеется.)

– Добра? Боже мой. Глупый докторишка связался с демоном и видит в нем добро. Давай записывай, пока не начали действовать твои адские таблетки-колеса. А то я сейчас от них усну, и Марат поджарит тебе зад паяльной лампой.

– Несси, пожалуйста, перестань грубить. Я даю тебе не такие уж сильные лекарства, стараюсь обойтись малой кровью. Для этого мы так долго беседуем. Расскажи про своего бывшего мужа. Как бы ты ни хорохорилась сейчас, я знаю, что его уход стал для тебя большим ударом. Возможно, это и есть истинная причина твоего срыва, а значит, мы на правильном пути.

– Когда я познакомилась с Корецким, это был всего-навсего жалкий адвокатишка в фирме-однодневке, с утра до ночи пишущий там какие-то бумажки. Предметом его особой гордости была коллекция печатей. Все печати у него были поддельные, и он, окончив когда-то художественное училище, страшно этим гордился. В каком-то смысле он был необыкновенно талантлив. Несколько лет он прожил в Питере, имея в паспорте нарисованную от руки регистрацию. «Милая, – говорил он мне, – на свете нет ни одной бумажки, которую я не смог бы подделать».

В его офис я, одним погожим днем, тоже пришла за липовой справкой и с ходу наткнулась на темно-синие глаза. Поскольку в такие моменты я всегда беру инициативу в свои руки, я предложила ему обсудить деловой вопрос за чашечкой кофе. Он же, не в силах отказать красивой женщине, да еще и завидному клиенту, согласился. Как сейчас помню, что на мне было черное облегающее платье, а черный BMW стоял за углом. Увидев машину, он, как все мужчины, которые ничего подобного никогда не имели, вначале насупился, но быстро пережив этот удар по самолюбию, разговорился. Оказалось, что приехал он в Питер несколько лет назад из города, в котором, как мы знаем, есть дом, где резной палисад. То есть из Воло-гды-гды. Правда, единственный дом там с резным палисадом, как утверждал Корецкий, – это психиатрическая лечебница. У тебя, кстати, нет снаружи разных окон? А то, когда ты меня затаскивал сюда, я не успела обратить внимание. Все, все. Продолжаю. Корецкий был невероятно хорош собой. Высокий, широкоплечий, очень ухоженный. У него были черные, немного вьющиеся волосы, которые он каждое утро распрямлял и зачесывал с маниакальным упорством. А когда он улыбался, дамы млели и стелились перед ним пушистым ковром. Синие глаза сводили всех с ума, и он, прекрасно зная об этом, научился включать их сияние по требованию. Как дальний свет на темной трассе.

В Питере он поступил на заочное юридическое отделение университета, и, нарисовав себе поддельную прописку, вскоре пошел работать грузчиком (мускулатура у него и правда была будь здоров). Получив диплом, он устроился в эти полулегальные «Рога и Копыта», где я его, на свою беду, и подобрала. У нас закружился-завертелся совершенно космический роман, и через три недели Корецкий переехал ко мне жить. До этого он долгое время обитал в ужасной коммуналке, где по дешевке снимал комнату у бабы Зои.

Марат пусть пока попьет кофейку или сходит в туалет. Назовем это рекламной паузой, но я расскажу тебе про эту бабку. У меня есть для этого причины, поверь уж на слово.

– Минуточку. История бабы Зои. Я слушаю тебя внимательно…

С малолетства баба Зоя промышляла воровством. В этом деле ей не было равных, настоящий мастер. Реинкарнация Соньки Золотой Ручки. Слава маленькой Зойки-карманницы гремела по всему криминальному Питеру. Однако после войны Зоя вдруг завязала с воровством и стала образцовой советской гражданкой, ткачихой высшего разряда. Она прожила долгую, но очень одинокую жизнь. Ни мужа, ни детей у нее никогда не было. И вот теперь на старости лет бабке снова пришлось вспомнить свою первую «профессию». На пенсию старому одинокому человеку было не прожить. Как правило, по выходным, когда в магазинах толчея и суета, баба Зоя пристраивалась в продуктовом отделе к какой-нибудь даме, одетой побогаче, и, прижимаясь к ней, делала вид, что пытается разглядеть за стеклом ценник на колбасу. Просила что-то подсказать, ужасалась дороговизне, уточняла еще раз цену. В общем, отвлекала внимание клиента. И пока дама пыталась понять, что именно бабке нужно, та ловко вытаскивала из сумочки кошелек и растворялась в толпе.

«Баба Зоя, а если поймают?» – всегда восхищалась я бабкиной смелостью.

«Так ловили деточка, ловили. Мне ведь уже 88 лет. Что с меня взять? Сажать поздно, а бить меня бесполезно. Милиционеры боятся – я ведь окочуриться могу прямо на руках, а им отвечай – похороны организуй за свой счет, перед начальством отчитывайся. Вот они поругают, водочки нальют, пожалеют, да и отпустят с богом. Так что чего бояться? Даже если и умру там, в кутузке, все ж лучше, чем дома в одиночестве».

Показывая свои скукожившиеся от старости тюремные татуировки, бабуля, пока Корецкий ходил в магазин за шампанским, иногда рассказывала мне о своей счастливой юности: «Подумаешь, два раза сидела по малолетке. Зато красивая была, молодая. Я уже в свои тринадцать была абсолютной женщиной, мужики в очередь стояли с подарками. Драгоценностей, Несска, у меня был целый ящик. А среди них даже царское кольцо одно, старинное. Говорили, что кто-то из солдат во дворце украл, когда Зимний брали». Но после войны баба Зоя с этим делом завязала. Говорила, что после блокады ни на деньги, ни на драгоценности смотреть не могла.

«Ой, девочка моя, ювелирки во время войны море было, в любой квартире бери – не хочу, – однажды подпив шампанского, исповедовалась она мне. – Как-то раз, в 42-м, кажется, когда голод был в Ленинграде лютый, иду мимо Спаса-на-Крови, смотрю – дверь в церковь приоткрыта. Я решила, что служба идет, думаю, зайду, хоть погреюсь немного. Помолюсь заодно. Грешна была, как сволочь. Ну, думаю, такое время сейчас адское, может, бог и простит. А народу внутри – тьма тьмущая, я с трудом протолкнулась. Вокруг темно, только лампадки тускло горят. Смотрю, рядом со мной девчушка стоит, лет 17, наверное. Такая же, как я. Только худая-прехудая, как тростинка. К стене прислонилась и спит, а во сне улыбается. Шея длинная, как у страусенка, а на ней цепочка с кулоном – в середине зеленый перламутр, а на нем козлик выпуклый из бриллиантов. Сверкает, будто лед под солнцем. Красота неземная. Ну, тут я и не удержалась. Пригляделась, заметила, что цепочка слегка расстегнута, и легонько потянула ее на себя. Черт меня дернул это сделать, прости Господи, душу грешную. И как только я дернула за кулон, девушка стала падать. И другие люди тоже. Дальше, милая, все, как в страшном сне было, до сих пор от него не могу избавиться. Я вдруг смотрю, а они все – мертвые. У многих глаза открыты и смотрят на меня так холодно и зло, что сердце останавливается от ужаса. Зубы оскалили, и пар изо рта у них идет серого цвета. Я ору диким голосом, пытаюсь выбраться из церкви, а они не дают. Хватают за руки, за ноги. Всюду синие лица, а выхода не видно, слишком серо, темно вдруг стало от того пара. Я упала на пол, пытаюсь ползти – все бесполезно, не пускают мертвецы меня. Я стала задыхаться и вдруг вижу – та девчонка, у которой я цепочку сняла, глаза открыла и показывает мне куда-то рукой. Я увидела приоткрытую дверь и рванула к ней из последних сил. Не помню даже, как оказалась на улице. Вылетела из дверей и столкнулась с двумя женщинами. Увидев меня, они со страху даже перекрестились – видимо, я уже была похожа на труп. «Ты что, говорят, девочка, тут делаешь, тут детям не место!» И начали что-то с санок стаскивать. Смотрю, а они чье-то тело привезли. И тогда я поняла, откуда там столько мертвецов. Это были самые тяжелые месяцы блокады, когда трупов было столько, что их негде и некому было хоронить. Попробуй, прокопай землю, когда на дворе тридцать градусов мороза! Вот и ставили их в церковь, как столбики, чтобы больше влезало, лишь бы только на улице не валялись.

После того случая я больше чужого не брала. Много красивых вещей было вокруг – и на людях окоченевших, и просто в шкатулках, в чужих стылых квартирах. Двери все открыты. Выбирай что хочешь – хозяевам-то больше ничего не нужно. Я часто ходила, просто смотрела. Честно скажу, проверяла себя – понравится мне хоть что-нибудь или нет. Надо же было чем-то заняться, чтобы о еде не думать. Только все это были мертвые вещи, мертвое золото. Как только ты к нему прикасался, сразу чувствовал, как веет загробным холодом. А девушка та потом часто ко мне приходила. Стоит в углу и улыбается той улыбкой потусторонней. Вот и сейчас как украду что-нибудь – сразу появляется. Не нравится ей, что я так себя веду на старости лет…»

После таких воспоминаний баба Зоя обычно начинала плакать. С одной стороны, она боялась смерти, но с другой – очень устала жить. Соседи по коммуналке бабку не любили и, зная по ее же рассказам о «воровской молодости», прятали на ночь даже зубные щетки. Бабка от этого искренне страдала, она не понимала, почему ее все не любят и избегают. Я часто ее жалела, давала деньги или покупала сладости, хотя Корецкий этого не одобрял. «Старая ведьма с меня и так дерет втридорога за комнату, а ты ее еще приваживаешь, – говорил он. – Скоро она в моей кровати спать будет вместо тебя». Тут следует отметить, что, несмотря на мое восхищение бабкиной жизненной силой, я не могла в комнате Корецкого заниматься с ним любовью. Я даже дышала там с трудом от страха, что злостные болезнетворные бациллы только и ждут, когда я открою рот, чтобы проникнуть вовнутрь и начать терзать мое прекрасное тело. Любимый чувствовал, что я умираю в этой норе под названием «жилье», и искренне страдал от чувства собственного бессилия. Чтобы избавить его от лишних комплексов неполноценности, мне ничего не оставалось, как предложить ему свою трехкомнатную квартиру в свежевыстроенном доме. Когда мы переезжали, баба Зоя рыдала навзрыд. Так уж сложилось, что я была единственным человеком, который тепло к ней отнесся за последние тридцать-сорок лет. На прощание она сказала: «Береги себя, деточка. Ты вот с виду такая-растакая деловая, сильная, как мужик, а сердце у тебя что та соломинка, хрупкое. Жаль будет, если сломают».

А вскоре бабульки не стало. По глупости она попыталась обчистить Барсика. Дело было в супермаркете, и в тот момент, когда потенциальная «жертва» отвлеклась и стала разглядывать плавающих у прилавка в мутной воде карасей, баба Зоя попыталась вскрыть замок сумки. Она не знала, что Барсик – это определенный тип мужчины, вся жизнь которого заключена в маленькой сумочке-борсетке с большим замком. Именно ее он ежедневно (а может, и еженощно) крепко сжимает в кулаке. В маленькой кожаной сумочке лежит все, что составляет его личность, – паспорт, мобильный телефон, деньги. Без борсетки он полностью потеряет самоидентификацию и перестанет понимать, на каком свете находится. В данном случае посягательство на сумочку приравнивается к попытке покушения на его душу. И соответственно, как только мужик в магазине обнаружил, что баба Зоя за его спиной своими иссохшими до кости пальцами аккуратно расстегивает замок борсетки, он дал ей со всего размаха в лоб. Бедная моя бабка замертво упала на стойку со льдом, рядом со свежей рыбой и креветками по 2000 рублей за килограмм. По случайному стечению обстоятельств в том же магазине оказалась ее соседка по коммуналке. На похоронах она рассказала мне, что вокруг поднялась паника, народ стал убегать из магазина так стремительно, будто мертвая старуха была под завязку начинена взрывчаткой. А потом сквозь шум прорезался дикий крик. Это орала заведующая рыбного отдела. Ее мало волновало, что убили старуху. Но бабка измяла дорогие креветки. Кто теперь их купит с поломанными хвостами? Под шумок Барсик быстро слился из магазина, и далее история о его судьбе умалчивает.

«А потом вдруг из толпы вышла девушка, бледная как мел и одета бедно-бедно, в дырявом коричневом пальто, – рассказывала мне соседка бабы Зои. – Она подошла к мертвой бабке, отряхнула с ее лица рыбью чешую и закрыла ей глаза. К ней все кинулись, мол, вы знаете эту старушку? Заведущая обрадовалась, что нашлись родственники, которые могут оплатить испорченный товар, и говорит ей так строго-строго: «Девушка, пройдемте со мной. Эти креветки – королевские, вам придется за них заплатить». А девушка смотрит на нее, словно насквозь, и улыбается такой странной, загадочной улыбкой. И тут я понимаю, что завотделом хочет ей что-то снова сказать, но не может. Дышит так тяжело, глаза выпучила, как те караси, что рядом в аквариуме плавают, а слов из себя выдавить не может. Девушка постояла еще секунду, потом повернулась и ушла».

Несмотря на уговоры Корецкого, я оплатила бабкины похороны. Дело в том, что баба Зоя была, на мой взгляд, как-то по-особенному одинока. Это было вселенское одиночество человека из прошлого, который не к месту, не ко времени затесался в наш современный мир. Не знаю, каким образом, но была у меня с этой бабкой внутренняя связь, из тех, что не поддаются разумному объяснению. Где она сейчас? Летает с птицами или стала скамейкой в парке, на которой по весне целуются влюбленные? Как бы там ни было, мы до сих пор связаны одной тайной. За несколько месяцев до свадьбы мне пришла бандероль. В ней была старинная свадебная открытка, на которой два голубя держали оливковую веточку, и завернутый в газету необычайной красоты старинный золотой кулон с единорогом. Мифический зверь был соткан из бриллиантов и сиял на нежно-зеленом перламутровом фоне. Знакомый ювелир сказал, что это очень редкие и дорогие камни, умолял продать кулон. У него аж слезы на глаза навернулись, когда я сказала ему, чтобы отцепился от меня, если не хочет проблем на свою голову. А еще я удивилась, что дата отправления на бандероли совпала с датой смерти старушки. Я решила, что баба Зоя отправила мне посылку непосредственно перед тем, как зайти в роковой магазин. А может быть, на почте что-то перепутали.

(Женщина молча сидит, уставившись в одну точку.)

– Ты любила его?

– Это такое заезженное слово – любовь. Оно не выражает и сотой доли настоящих чувств. Я была без ума от Корецкого. Мне нужно было видеть его ежесекундно, дышать с ним одним кислородом, думать одни и те же мысли и видеть одинаковые сны. Когда он исчезал больше чем на час, у меня от тоски начинало сводить желудок, и я боялась, что однажды, когда он задержится на более длительный период, я просто умру, корчась в страшных муках любви и гастрита. Моя любовь была безразмерна, как китайские капроновые колготки, и я готова была убить любого, кто сказал бы мне, нет, даже намекнул, что Корецкий всего лишь использует меня в своих целях. Роман развивался стремительно, и вскоре я устроила его на работу в свою фирму юрисконсультом. Правда, для того, чтобы впихнуть на завидное место синеглазого Корецкого, мне пришлось уволить обожаемого всеми холостяка Лелика. Мои подчиненные, которые в большинстве своем были незамужние женщины, горестно вздохнули, провожая печальным взглядом так и оставшегося «ничейным» Лелика. И тут же с новым интересом воззрились на Корецкого. Но на рабочем совещании я сразу дала им понять, что он – моя еще не возделанная территория, и заявила, что если кто сунется, то незамедлительно последует за Леликом. Одинокие тетки печально закопались в документы, как хомяки в рваные газеты. Так мы прожили год, и вскоре был назначен день свадьбы. Сейчас я не понимаю, зачем мне это было нужно. Возможно, я думала, что таким образом излечусь от страстного желания обладать им ежесекундно. Желания, которое было сродни безумию. В преддверии свадьбы я, как последняя дура, забросив работу, моталась по разным инстанциям, приглашала влиятельных друзей, печатала в типографии приглашения. А в это самое время жениха, что называется, «свели со двора», умыкнули прямо из-под носа. Сделала это, как выяснилось позже, моя заместительница и лучшая подруга Верка, которая на правах рабочей и духовной близости все время крутилась около нас. Но мне даже в голову не могла прийти мысль о конкуренции с ней, настолько она казалась мне маловыразительным кузнечиком, затянутым в серо-зеленое платье прабабушки. Однако я упустила одну важную деталь – она была чертовски умна. Не в бытовом плане, разумеется. В обычной жизни она была беспомощна, как младенец. Я имею в виду математические расчеты и графики – индексы валют, международные экономические прогнозы и прочее, куда я свой нос обычно не совала. Верка же могла запросто спрогнозировать любую ситуацию, и могу поклясться, что за те пять лет, что мы с ней вместе работали, она ни разу не ошиблась в своих расчетах. Прокололась она лишь один раз в жизни, споткнувшись о тот же гнусный камень, что и я, – беззаветную любовь. Она была моим единственным другом еще со времен учебы в институте, и я всегда старалась помогать ей всем чем только можно. Верка была девчонкой из бедной семьи, замотанная в липкие бинты комплексов и страхов потуже эрмитажной мумии. Когда я с ней познакомилась, это был в буквальном смысле забитый взрослыми ребенок. С первого класса родители терроризировали ее из-за оценок. Они считали, что их дочь должна быть круглой отличницей, что она гениальный ребенок, но при этом страдает страшным пороком – ленью. А лекарством от лени еще со времен их собственного детства могло быть только одно хорошо проверенное средство – крепкий отцовский ремень. Они были слишком увлечены идеей насильственного выбивания детских пороков, чтобы заметить, что девочка и правда необыкновенно умна, но при этом вовсе не ленива, а страшно застенчива. Они лупили ее ремнем за самые невинные проступки, не говоря уж о двойках. Конечно, одноклассники, видя, что она каждый раз ревмя ревет из-за плохих оценок, считали ее чокнутой и обходили стороной. Из-за вечно заплаканной физиономии ее дразнили Верка-сопля. Дети – жестокие твари и, несмотря на то что Верка была лучшей ученицей в классе, они никогда не просили у нее списать, настолько она стала «неприкасаемой» для маленьких засранцев. Из-за тройки по физике в последнем классе Верка пыталась повеситься, но в это время мать пришла с работы домой и чудом спасла ее. Придурочные родители, ясное дело, раскаялись и больше дочку пальцем не трогали, но было уже поздно – ссадины на заднице зажили, а вот душа осталась искалеченной навсегда. Получив золотую медаль, Верка прибила ее гвоздями к входной двери, собрала вещи и рванула в Питер. Больше со своими родителями она не встречалась никогда. Когда она рассказывала мне свою историю, то улыбалась, словно все это было для нее забавным приключением. Лишь последняя фраза убедила меня в том, что девушка в семнадцать лет прошла сквозь настоящий ад.

«Знаешь, Нешка, если у каждого человека есть жизненный запас слез, то я свой весь израсходовала за десять лет обучения в средней школе. Мои глаза теперь могут болеть, чесаться, краснеть, но плакать – никогда».

В группе все удивлялись, что мы сошлись – настолько нелепо выглядела наша пара – красавица и чудовище. И тем не менее мы были близки, я доверяла ей все свои тайны, и она никогда не предавала меня. Видимо, берегла силы на будущее. И вот спустя три месяца после свадьбы я, как героиня дешевой мыльной оперы, пришла с работы домой и не обнаружила ни Корецкого, ни следов его присутствия. Никаких. Был человек, рубашки, обувь, компьютер, запах парфюма, и вдруг все исчезло, испарилось как туман. Предусмотрительно мой муженек прихватил также и все подарки, что я ему дарила, включая последнюю модель «Жигулей». Вместе с Корецким с работы исчезла и Верка, мой добрый и милый друг. Она забрала из сейфа все деньги фирмы, а главное, винчестер с базами данных и черной бухгалтерией (последнее ей нужно было для шантажа в налоговую полицию в случае, если я заявлю о краже). Поначалу мне даже в голову не пришло связать их уход в единое целое. Подумала, что мой дорогой муж попал в какие-то переделки, связанные с его прошлым, – нелегальным производством фальшивых печатей. Я умирала от горя, волновалась, искала его по всем знакомым. А потом девчонки на работе мне рассказали, что пока я с утра до ночи была занята государственным заказом на поставку дверей в дома-новостройки, который мог обеспечить нам с Корецким более-менее обеспеченное будущее, Верка его окрутила. Быстро и безболезненно. Последние три месяца они мужественно выжидали, пока мы с Корецким купим новую большую квартиру (разумеется, чтобы он мог потом претендовать на половину), и как только вся документация была оформлена и заверена нотариусом, он сбежал к Верке. Совместно, благодаря накопленной мной за несколько лет базе клиентов, они создали фирму-конкурента, и теперь мой капитал таял день за днем. И вот в ТОТ САМЫЙ день… Возрадуйся же, демон и господин психиатр вместе с ним, наконец-то я до него дошла!

Кассета 4

– Продолжай, не отвлекайся. Я просто поменял кассету.

– В тот самый день я увидела Корецкого в банке. Стоя в разных очередях, мы вместе оформляли переводы денег. Он меня не заметил, и поэтому, не дожидаясь, пока подойдет моя очередь, я выскочила за дверь и стала в боевую стойку. В голове стучали черные молоточки, а кровь по венам бежала так стремительно, что я слышала ее журчание. Насвистывая от счастья, эта скотина шла к машине, моему свадебному подарку, и улыбалась широкой голливудской улыбкой. В мои планы входило исключительно деловое объяснение, с той целью, чтобы мне как можно скорее вернули мои электронные документы. Через секунду я подойду и скажу: «Ведь я немало хорошего для тебя сделала, как ты мог так со мной обойтись?» Но эта счастливая улыбка вызвала во мне непонятный зов предков, и я, как пантера, с шипением и рычанием кинулась на него и стала рвать на части эту сладкую физиономию. Немного погодя нас растащила банковская охрана, но подрала я его тогда прилично. И когда он, окровавленный, сидел за рулем и заводил мотор, трусливо закрыв все двери на замок, то крикнул в едва приоткрытое окно: «Ты получила ответы на все свои вопросы, сучка? Я ушел от тебя, потому что ты – хищное животное, тварь, черная ворона. Ты бы сожрала мою печень за один раз, нисколько не подавившись». Машина обдала меня вонючей струей и умчалась, унося кровоточащего Корецкого.

Ветер за окном рвал на части молоденькую березку, и я наконец, отчетливо осознав, что этот человек не стоит моей смерти, да еще и в такую непогоду, стала полировать ногти, испорченные об его нос. Когда же буря слегка поутихла, я села в машину и, рассекая огромные лужи, словно волны, помчалась в свою гавань, укромное место, которое иногда дает мне силы, – маленькое кафе в районе Новой Голландии. Как только горячий кофе с коньяком пробежал по венам, расслабляя и в то же время поднимая давление в черепной коробке, которое понижено, кажется, у всех питерцев, я вдруг ощутила легкое жжение в кончиках пальцев. Не понимая, в чем дело, и думая, что это последствия битвы с Корецким, я продолжила любоваться красивой вазочкой в форме крокодила, инкрустированной мелкими зелеными камешками-стекляшками. Она стояла на барной стойке, сверкая в свете красной лампы, что висела на проводе-пружине над столом. В свете ярких лучей крокодил на деревянной столешнице весело искрился и сверкал. Он был теплым и заманчивым, обещая отдать за одно лишь прикосновение моей руки кусочек сладкого покоя. А моему искалеченному сердцу так этого хотелось! Неожиданно мои руки затряслись. По пальцам волной прокатилась мелкая дрожь, постепенно нарастая до такой степени, что я расплескала коньяк из высокого бокала. И тут я с ужасом поняла, откуда это тремоло. До боли в позвоночнике, до самой изнанки души мне страстно захотелось украсть эту идиотскую вазочку. От этого желания у меня, как у наркомана, стало ломить все тело, и я подумала, что схожу с ума. Это было какое-то наваждение, потому что с моими деньгами, несмотря на постигшие меня бедствия, я запросто могла купить не только ее, но и весь этот кабак в целом. Я попыталась отвлечь от крокодила свой взбесившийся разум и переключить внимание на посетителей – вот целующаяся парочка неподалеку, наверное, студенты; вот – такой же, как и я, затраханный жизнью бизнесмен; вот бармен пошел на кухню за горячим. Последнее наблюдение выпихнуло меня из черного плюшевого кресла с зелеными подушками. Подскочив к старинному дисковому телефону на барной стойке и набирая пальцем несуществующий номер, я стала, якобы машинально, крутить в руках вожделенный вазон. Быстро оглядев посетителей, я поняла, что все заняты своими делами и на меня никто не смотрит. Тогда я приоткрыла сумочку и стала пихать туда проклятого крокодила, который, как назло, отчаянно сопротивлялся, цепляясь перепончатыми лапами за кожаные края.

«Вы все делаете не так, слишком суетитесь. Поставьте вазу на место, сейчас я вам кое-что покажу», – сказал, как мне вначале показалось, мой внутренний голос. Я нервно оглянулась и поняла, что голос был внешним и принадлежал тому «затраханному бизнесмену», что напомнил мне меня. Не знаю, какими гигантскими прыжками нужно было прыгать, чтобы в считаные секунды оказаться рядом со мной, но, тем не менее, факт – его рука вытянула крокодила из сумочки и поставила на место. В ту же секунду появился бармен.

«Что-нибудь желаете?» – спросил он.

«Нет, на сегодня хватит, – ответил мой «спаситель». – Единственное, хотел напоследок поинтересоваться – из чего вы делаете коктейль «Бодрый перец»? Хочу в следующий раз угостить даму. Но у нее аллергия на мяту».

«Не волнуйтесь, мяты там нет. Это мой любимый напиток, – расплылся в улыбке бармен. – Значит, так: туда входит горилка, чеснок, соевая приправа, немного чили, томатный сок и, кажется, корица».

«Не может быть! – слишком театрально, на мой взгляд, воскликнул мой «бизнесмен». – Корица у вас только в «Мечте трансвестита».

«Была! А теперь мы добавляем ее также в «Бодрый перец». Обязательно попробуйте, она придает коктейлю необычайный вкус».

Пока бармен говорил, я, открыв рот, смотрела на своего нового знакомого. Прямо на глазах у парнишки он взял крокодила и преспокойно положил себе в карман. Тепло распрощавшись, незнакомец подхватил меня под руку и вывел из кафе.

«Это был фокус? Гипноз?» – спросила я, совершенно растерявшись.

«Давайте сядем в мою машину, и я отдам ваш трофей, – сказал он, нажимая на автобрелок. – Вкус у вас вообще-то неплохой, но слишком не увлекайтесь блестящим. Это, как известно, удел сорок, а мы, вороны, – любим более спокойные оттенки».

Совершенно ничего не соображая, я подчинилась незнакомцу в длинном черном пальто и дала увести себя в серебристый «Мерседес». Он нажал на газ, и моя любимая машинка осталась стоять в одиночестве под надписью кафе «Изумрудный крокодил», а я оказалась в салоне с совершенно чужим мне человеком, сгорая от ужаса и возбуждения.

Он остановил машину в пустынном колодце старого дома и, серьезно глядя на меня, достал крохотные хрустальные рюмочки и дорогой коньяк. «После того как произойдет окончательное овладение предметом, необходимо снять стресс, – пояснил он свои манипуляции с посудой и сунул мне в руки украденную вещь. – Постарайся расслабиться и проникнуть в это существо. Держи его в руках до тех пор, пока не почувствуешь белонгирование, полное овладение его душой. Потом выпей».

Как и парнишка-бармен, я, словно одурманенный кролик, повиновалась каждому его слову. Прижав крокодила к себе, я медленно стала ощупывать пальцами его глаза-стекляшки, зубы, перепонки на искусно сделанных лапках и вдруг ощутила свое тело внутри этой безделушки. Во мне будто зажегся свет, и жизнь вокруг заискрилась мириадами зеленых светлячков.

«Да пей же, – издалека до меня донесся голос незнакомца, – скорее, а то будет поздно».

Этот голос был до боли знаком. Пока я копалась в собственной голове, пытаясь вспомнить, где же я его слышала, он разжал мне зубы и влил в рот коньяк. Вокруг закружились золотые цветы, а свет внутри меня вдобавок ко всему стал еще и теплым. Он грел, веселил и щекотал меня. Постепенно я вернулась в свое прежнее состояние, но чувство экстаза окончательно так и не прошло. Мир стал другим, Корецкий с окровавленной физиономией отступил в прошлое, и я почувствовала, что безумно люблю этого человека напротив, хотя даже имя его мне неизвестно. Он поймал мой взгляд и стал жадно вбирать мои губы, словно это последний поцелуй в его жизни. Дальше воспоминания идут, как обрезки уже смонтированного фильма. Я помню боль и наслаждение, черное пальто подо мной, изумленное лицо бабки с мусорным ведром, которая заглянула в раскачивающуюся машину, и наш безумный, поистине сатанинский хохот.

Обратно мы ехали молча. Энергия была выжата до дна, и когда он подвез меня к дому, я с трудом заставила свои губы выдавить стандартное «увидимся ли мы еще?».

«Конечно, – сказал он с таким видом, как будто я спросила, правда ли, что за осенью идет зима. – Я сам тебя найду».

«Возьми, пожалуйста, мне он не нужен – протянула я ему стеклянного крокодила, к которому неожиданно почувствовала отвращение».

«Так всегда бывает после первого проникновения. Эту вещь необходимо оставить себе. Она – первая. Все последующие объекты страсти нежной ты можешь смело выкидывать в мусорное ведро».

Он хлопнул дверью, и машина исчезла в темноте навалившейся ночи.

Утром, как только я открыла глаза, то сразу оказалась под грузом повседневных забот. Мне даже показалось, что все вчерашнее – не более чем сон, вызванный перебором с коктейлями в Новой Голландии. Собираясь звонить секретарше, я заранее настроилась на гадкие новости. Верка своей кражей нанесла мне такой удар под дых, что я прекрасно понимала – едва ли моя фирма когда-нибудь оправится. В поиске телефона я полезла в сумочку и тут же с чувством гадливости отдернула руку. Там сидел стеклянный крокодил, поблескивая на меня наглыми выпуклыми глазами. Вмиг в голове всплыла предыдущая ночь, и я быстро засунула животное в шкаф для грязного белья.

– Что ты почувствовала в тот момент? Стыд, страх, восторг?

– Что угодно, но только не восторг. Так всегда бывает после белонгирования. Ощущения похожи на состояние жесточайшего похмелья. Когда ты с утра даешь себе зарок больше не пить, винишь в своих бедах все и вся и ненавидишь свое отражение в зеркале. И, конечно же, я подумала, что сошла с ума. Предательство Корецкого явно отразилось на моих умственных способностях. Это какой же идиоткой надо быть, чтобы украсть в кафе вазу, а потом заняться сексом на грязном пальто с совершенно незнакомым мужиком!

Господи, а вдруг я забеременела или, еще хуже, подцепила какую-нибудь дрянь? А вдруг бармен понял, что это я сперла вазу, и теперь дорога в мое любимое место мне заказана? – Мысли пестрели в голове, как мозаика в калейдоскопе. Я опять достала крокодила, дотронулась до его стеклянных глаз и неожиданно успокоилась. Я провела им по руке, а затем по всему телу, и он наполнил меня теплом. Каким-то образом он сообщил мне, что все в порядке. В благодарность за это чувство уверенности, которого мне последнее время так не хватало, я поставила ворованную вещь на самое видное место – на пианино, где стояла фотография мамы. Бедная мамочка сошла бы с ума от одной только мысли, что ее дочь – воровка, но я оставил вазу именно там.

– То есть ни тогда, ни потом ты не чувствовала вины за кражу?

– Вины? Нет, конечно. Это были МОИ вещи. Кстати, крокодил был один из немногих, кто давал силу и ничего не требовал взамен. Мне повезло с первым. Позже я поняла, что это довольно редкое явление и такие вещи можно буквально пересчитать по пальцам.

Глава вторая

Уже прошло целых три дня, как села последняя батарейка, а Иван Николаевич все не приходил. Арина даже попыталась через знакомых из Отдела Контроля Населения пробить по базе его адрес, но такой человек нигде не значился. Арине же не терпелось расспросить его поподробнее о странной пациентке. История была интереснее многих голливудских фильмов, которые ей доводилось прочитать. И главное, после разговора со стариком Арина стала замечать, что в ГКЦ далеко не все сотрудники так безоблачно счастливы, как стараются казаться. Словно при входе в Центр они доставали из карманов пальто улыбки и дружно натягивали их на лицо. Во время работы эти улыбки иногда сползали, словно чулки, купленные не по размеру, и тогда, испуганно оглянувшись по сторонам, они снова старательно подтягивали их на место. А на днях Арина нечаянно подслушала разговор двух женщин в туалете. Одна из них рыдала и говорила, что завтра у мамы день рождения и ей придется навсегда с ней проститься.

– Я не смогу жить одна, у меня всю жизнь был только один близкий человек – мама, – рыдала женщина, – я поеду с ней. Кто знает, что там за стеной? Может, все не так уж плохо.

– Тихо, Катерина, – успокаивала ее другая. – О чем ты говоришь? Ты еще молодая, найдешь себе мужа, заведешь детей.

– Каких детей? Ты издеваешься? Мне уже 27 лет, а по новому закону после двадцати пяти рожать запрещено. Так они сокращают популяцию населения. Сколько женщин уже умерло от абортов. У них ведь там ни электричества, ни стерильности нет. Как в Средневековье живем. Съела таблетку – избавилась от плода. А если не получилось, значит, сразу на тот свет за своим младенцем отправишься. Господи, за что все это нам? Я все же поеду с мамой. Все, что происходит здесь, – просто невыносимо.

– Там всюду смерть. Я знаю.

– Тома, откуда ты можешь что-то знать? Сидим тут, как крысы в банке, над которыми ставят жестокий эксперимент. А давайте-ка сократим электричество? А давайте-ка еще урежем паек еды? Выживут или нет? Вдруг в коммунах все по-другому? Мы могли бы с мамой выращивать овощи и ими питаться. Много ли надо двум женщинам?

– Тихо, успокойся. Нас могут услышать. Я скажу тебе одну вещь по секрету. Мой муж работает в Управлении. Они по очереди, по сменам выбираются за город. У Петербурга есть три деревни-донора. По договоренности они должны поставлять нам мясо, птицу, картошку и прочее. А наши их вроде как охраняют. Но муж говорит, что они ничего не успевают вырастить, так как постоянно держат оборону от гоблинов. Раньше там был постоянный сторожевой пост, но как-то ночью гоблины вырезали всех солдат, и после этого пост закрыли. Народу в деревнях гибнет много – кто на войне, кто от болезней. В результате из пяти таких поселений-кормильцев два сожгли гоблины. Они перебили там всех людей, а некоторых, говорят, даже съели. А городская власть не смогла помочь деревенским, им самим бы хоть как-то продержаться. Поэтому даже не думай туда соваться, лишние рты никому не нужны. В лучшем случае будешь с утра до ночи землю копать.

– Я ни за что не оставлю там маму. Будь они все прокляты.

И вот однажды вечером в дверь раздался долгожданный стук. Дрелькин-муж с недовольным лицом спросил, не Арина ли ждет старика, который вот уже как полчаса околачивается под их окнами. Иван Николаевич с трудом дотащил огромную сумку до третьего этажа, упорно отказываясь от помощи девушки. Оказалось, что помимо гастрономических сувениров – кофе, курицы и плитки шоколада – старик принес еще и тяжеленный аккумулятор для заряда электричества. Пока Арина суетилась около печки, пытаясь вскипятить воду в ковшике для кофе, он поставил заряжаться батарейки. Иван Николаевич рассказывал о том, с какими сложностями ему удалось выменять на рынке аккумулятор.

– Не знаю, Ариночка, надолго ли его хватит. Мужик божился, что проработает без перебоев несколько лет. Но он, наверное, имел в виду электролампочки. Я же боюсь, что заряда на все кассеты может и не хватить. Как у тебя идет работа? Сильно устаешь?

– Я почти не сплю ночами. Не могу оторваться от экрана, настолько все интересно. Ваша пациентка необычная женщина. Я никак не могу понять, придумала она все это или нет. Удивительная история.

– Всю жизнь моей работой было лечение разных психов. Я был уверен, что мой мир реален, а их выдуман. А в результате что мы имеем? Наш мир целиком и полностью перевернула с ног на голову обычная женщина, клептоманка.

– Клептоманка? Что это значит?

– Сейчас такой болезни уже нет, потому что мир вещей канул в Лету. Мозг человека больше никогда не зациклится на желании обладать чем-либо. Вот ты, Арина, хотела бы иметь колье из бриллиантов?

– Ограненные алмазы? Наверное, хотела бы. Думаю, они немало стоят, и можно было бы на эти деньги купить продукты или новый велосипед. Мой достался мне от мамы и уже почти развалился.

– Нет, я имею в виду иметь вещь просто так, независимо от утилитарного использования. И не как денежную единицу. Иметь вещь просто потому, что она нравится.

– Я поняла. Это то, о чем рассказывает Несси. Я много об этом думала. Честно говоря, мне сложно ее понять, потому что я никогда не жила в мире живых вещей. Я почти сразу после рождения оказалась в музее, где много-много предметов из прошлого. Почти все они к тому моменту уже были бесполезны или использовались не так, как раньше, не по назначению. До сих пор помню стеклянных лебедей в шкафу. Мама очень их любила, а я не понимала, что в них особенного, для чего они ей нужны. Она говорила, что много лет назад с ними в семье жила ее младшая сестра, которая однажды пропала. Ушла в школу и больше не вернулась. Они с папой искали ее везде, обращались в милицию, но так до сих пор никто не знает, что произошло. У нас в доме сохранилось много ее вещей. По ночам, когда никто не видел, мама могла часами сидеть на кухне, держать в руке стеклянного лебедя и плакать. Она очень была привязана к сестренке. Я видела ее фото, мы даже немного похожи.

– В мире живых вещей. Это ты здорово сказала. Они и правда были для нас как живые. Добрые рассказчики, хранители тайн и воспоминаний.

– Что все-таки значит клептомания? Соседи, которые воруют мое молоко, тоже клептоманы?

– Раньше была такая книга, куда записывались разные дурацкие рекорды человечества. Книга Гиннесса она называлась. Так вот там сказано, что самым большим предметом, украденным когда-либо клептоманом (одним, без помощников), был пароход «Ориент Трейдер» грузоподъемностью 10 639 тонн. Летней ночью 1966 года некий мистер Н. Уильям Кеннеди, пробравшись в бухту залива Святого Лаврентия, что в Канаде, перерубил причальные тросы, и судно благополучно отдрейфовало к буксиру, стоявшему наготове. Этот факт занял свое место в Книге рекордов Гиннесса как самая гигантская кража человека, больного клептоманией.

– Смешно. Только при чем тут клептомания? Обычная кража. Очень дерзкая разве что.

– Вот и я про то же говорю. А у нас все, что ни попади, называли клептоманией. Нашли модное слово и теперь втыкают куда надо и не надо. Сопрут палку колбасы в супермаркете и бьют себя кулаками в грудь – я, мол, клептоман!

– Что сделают с колбасой? И где?

– Не важно. Я это к тому, что вор и клептоман отличаются как небо и земля. В свое время я пытался доказать теорию взаимодействия человека и предметов и именно поэтому с таким рвением взялся за Несси. Признаюсь, что хотел одним выстрелом завалить двух зайцев сразу. Моя пациентка имела все – счета в банке, заботливого и богатого мужа, дома и квартиры. И вдруг, бац, такое несчастье. Наше подсознание иногда выкидывает с нами поистине дьявольские штуки. Я искренне хотел им помочь, тем более что они щедро за это платили. Я знал, что мир клептомана, такой тонкий и сложно структурированный, лежит совсем в другой плоскости, нежели наш, привычный.

– Но она говорит, что не хотела ложиться в клинику, ее заставили.

Арине показалось, что старичок в замешательстве. Он вдруг засуетился, стал перебирать кассеты на столе.

– Что поделаешь, Ариночка, время было такое. Каждый тащил в свою нору все, что мог унести. Пришлось как-то договариваться со своей совестью. Ее муж пообещал мне помещение в центре города под частную клинику. У него была волосатая лапа в Росимуществе.

– Лапа?

– Ну, так говорили про людей, у которых связи, позволяющие обойти закон. Какой-то там Петр Иванович или Иван Петрович. Не помню, как звали того черта. Этот Петрович делал вид, что берет старинный особняк для реставрации, выигрывал тендер, полностью его сносил, и выстраивали на том месте здоровенный бизнес-центр. Только стеночку старинную оставлял снаружи для отвода глаз. А деньги потом делил с городской администрацией. Да ты видела такие дома на Невском, они уже практически развалились. А старинные здания, до которых не успели добраться петровичи, и по сей день выглядят красиво, даже стали еще величественнее. Эти же, как прыщ на заднице города, прости господи. Так вот он мне пообещал в таком здании выделить подвальчик и помочь с рекламой.

– За то, что вы будете держать его жену в психушке?

– Ариночка, все это ошибки молодости. Я не хотел иметь с ним никаких дел. Он мне не нравился, а в такие моменты надо всегда прислушиваться к своей интуиции. Марат был страшный человек. Он смотрел на тебя молча, а ты уже прыгал как заводной зайчик, выполняя все его приказы и пожелания. Быть зайчиком-марионеткой было противно. И я нашел в себе силы отказать. Но эта сволочь прислала каких-то агентов к моей жене, которые напели ей про частную клинику, о которой она всю жизнь мечтала. И двойного натиска я уже не выдержал. Я согласился взять ее на обследование.

– А зачем вы кололи ей лекарства? Это он велел?

– Конечно, медикаментозное лечение было одним из условий договора. Но тут моя совесть практически чиста, я старался не перебарщивать. И, кроме того, она действительно нуждалась в покое.

– Она иногда даже говорит с трудом. Словно грезит наяву.

– Арина, дорогая. Я знаю, что грешен. Но тебе не понять того времени, ты дитя совсем другой эпохи. Ты человек эпохи выживания, а я – процветания. И тогда грех считался нормой, мы все время заключали сделки – друг с другом, с государством, с совестью, с богом и дьяволом. Всеми двигала неутолимая жажда наживы. Ты осуждаешь меня, я знаю. Но посуди сама, что бы ты делала на моем месте. Вот я врач, мне привезли больного. Действительно сложный случай, пациентка на грани помешательства. А муж требует немедленного лечения и результата. Я делал все, что мог. Но он проверял меня каждый день, просматривал записи и был все время недоволен. Он что-то хотел услышать от нее такое, о чем я до сих пор не знаю. Марат требовал увеличить дозу, и я, рискуя жизнью, пошел на обман и постепенно заменил тяжелое лекарство на обычное успокоительное.

– Я бы спрятала эту женщину на вашем месте. Увезла бы в другой город. Ведь у вас была такая возможность, и деньги были.

– Ты рассуждаешь очень по-детски. Он бы убил нас обоих, и дело с концом. Но ты не подумай, что я был охвачен жаждой денег. Это все из-за моей супруги, которую я очень любил. Я в то время был молодым ученым, подающим надежды. Мечтал внести свой вклад в мировую психиатрию, детально изучив удивительный случай клептомании. На сегодняшний день эта сфера так и осталась в тени. Элементарно не хватает материала.

– В смысле, мало воруют?

– Воруют у нас, как всегда, много, даже больше, чем раньше. Но я говорю о совсем других материях, о манящем мире вещей и предметов. Так вот люди, которые были погружены в этот мир, никогда не рассказывали о нем подробно. Поэтому женщина, чью историю ты расшифровываешь, уникальна и неповторима. Она проводник из одного мира в другой. Она – та ниточка, которая может вернуть былую реальность обратно. И более того, Арина, ее судьба тесно связана с нами обоими.

– Я поняла. Вы хотите написать научную работу на тему клептомании по этим материалам?

– Можно и так сказать. Обещаю, скоро ты сама все поймешь. Арина, милая, у меня к тебе большая просьба закончить все на этой неделе. Я говорил тебе, что меня скоро депортируют, и сейчас очень важно завершить расшифровку.

– Я узнала, что стариков и правда высылают в ближайшие деревни, где они помогают в коммуне по хозяйству. Правда, дела идут у них плохо, еды на всех часто не хватает.

– Нет, милая девушка. Старики в коммуне не нужны. Они сбросят нас в яму, а потом скормят деревенским свиньям и собакам. Но не переживай. Когда рукопись будет закончена, мир изменится. Вещи вернутся домой.

Кассета 5

– На чем мы остановились?

– Ты украла вазу в кафе.

– Точно. Но тогда это еще было тем, что ты называешь «игра». На следующий день после кражи, кое-как приведя себя в порядок, я помчалась на работу, чтобы разгрести ворох накопившихся проблем. Секретарша с нескрываемой радостью сообщила, что клиенты отваливаются от нас, как гнилые груши, а большую часть из них переманивает к себе Верка. Странные существа эти женщины-подчиненные. Та же секретарша Ленка: разведенка, двое детей. Где еще она найдет такое теплое место, как в моей компании? Кто еще, кроме меня, согласится терпеть ее дурной нрав и бесконечные больничные? Так нет же, все равно завидует, стреляет глазами на мои украшения и одежду, мысленно плюет из окна на BMW и ненавидит меня всеми фибрами своей неудачливой душонки. «Уволю, змею, через неделю, как только закончит оформление сделки с конторой «Маркачян и сыновья», – устало подумала я и пошла в кабинет. Компьютер мерцал в темноте полупустыми таблицами, в которые раньше еле-еле влезала наша огромная база клиентов. К моему огромному огорчению, восстановить ее так и не удалось – как издевательство, остались только жалкие ошметки. Возможно, что у кого-то из сотрудников и был дубликат, но Верка его перекупила. Знаешь, они все меня терпеть не могли и теперь отыгрались сполна.

Я качалась из стороны в сторону на гнущемся немецком стуле и смотрела на телефон. Казалось, что он умолк навеки, хотя еще месяц назад у меня через пару часов работы пухло правое ухо, и я прикладывала к нему медную пепельницу в форме сердечка. Теперь это был единственный оставшийся подарок Корецкого. Телефон же поблескивал издалека цифрами, отбивающими время, и не издавал ни звука. Я туманно припоминала события вчерашней ночи, которые казались мне эпизодом из фильма или фрагментом давно прочитанной книги. Лицо незнакомца в памяти почти не сохранилось. Я помнила только темные волосы, черные глаза и запах дорогого одеколона. Вся моя вчерашняя одежда пропахла им, и этот тонкий аромат запрещенного наслаждения я бы узнала из миллионов.

Из состояния апатичного оцепенения меня вывела Ленка-змея, которая сообщила, что какой-то мужчина просит меня к телефону.

«Как поживает ваше новое приобретение?»

«Маркачян, это ты, старый дурак?» – спросила я, но тут же поняла, что голос мне мало знаком.

«Нет, это не Маркачян, не Хачатурян и тем более не старый дурак. Это твой новый ангел-хранитель».

До меня дошло, что звонит вчерашний незнакомец, и у меня от волнения впервые в жизни перехватило дыхание. Обычно в разговорах с мужчинами я чувствую себя как рыба в воде. Я плыву по течению деловой или игривой беседы, обходя рифы и постепенно подбираясь к жирным червякам на их удочках, чтобы незаметно проглотить наживку. Я знаю, как и о чем с ними надо говорить, за счет чего моя фирма когда-то очень преуспела. Но в тот момент я почувствовала себя преступницей, прелюбодейкой и черт знает кем еще и поймала себя на жутком желании бежать куда глаза глядят.

«Испугалась, да? – спросил голос. – А ведь я всего лишь хотел позвать тебя пообедать, у меня тоже скоро перерыв».

Я была уверена, что повторная встреча с этим сомнительным типом мне вовсе ни к чему. Но мне не хотелось думать, что я окончательно сдала и теперь начинаю дергаться из-за малейшей ерунды. Тетки-подчиненные заглядывали мне в лицо, пытаясь понять, как я переношу удар, но я улыбалась и делала вид, что снова на коне.

Он сидел за третьим столиком в «Макдоналдсе» и пил кофе, просматривая газету на английском языке. При входе на меня неожиданно снова нашел ступор и паника, и я, наподдав себе мысленных пинков, протиснулась к свободному стулу рядом с ним.

«Садись, – не отрываясь от газеты, кивнул он мне, – я купил тебе комплексный обед. Если эту американскую гадость вообще можно назвать обедом».

«Если тебе не нравится «Макдоналдс», мы могли бы встретиться в другом месте», – удивилась я.

«Мне нравится, что мне тут ничего не нравится», – загадкой ответил незнакомец, наконец оторвав глаза от газеты и чуть улыбнувшись. Это был совсем не тот тип мужчин, что мог бы меня заинтересовать. Он был небольшого роста, чуть повыше меня, коренастый и напряженный, как бойцовский пес. Казалось, что он отовсюду ждет удара и всегда готов к смертельной схватке с врагом. У него были глаза с еле уловимым восточным разрезом и черные как воронье крыло волосы. Пожалуй, в целом он был похож на ворона. Нос с горбинкой. А глаза, казалось, не только пристально смотрели на собеседника, но еще и успевали оценить все, что происходит в данный момент вокруг. У него были тонкие губы, и даже когда он улыбался, они лишь краями поднимались вверх, никогда не обнажая зубов.

Мы немного поболтали об отстраненных вещах, и я окончательно уверилась в том, что мне попался тот редкий экземпляр мужчины, у которого грань между любовью-ненавистью, серьезным-смешным, умным-глупым очень тонка. Протискиваясь сквозь смог недосказанности, я ощущала себя канатоходцем без страховки: в разговоре он был практически неуловим и абсолютно неуязвим. Особенную странность нашей встрече придавало то, что мы, двое солидных людей, сидели в «Макдоналдсе», словно пытаясь втиснуться в кукольный домик на детской площадке, чтобы полепить куличики. Дурацкий желтый клоун, который всунул нам разноцветные воздушные шары, окончательно подтвердил всю нелепость ситуации. На все мои вопросы о себе Марат (а это был он, как ты уже, наверное, догадался) либо отшучивался, либо давал предельно сжатую информацию. С его слов я поняла, что он занимается ценным металлом, но как именно, он умолчал. Может, золото моет в горах, а может, медью торгует. Его бронь «о себе ни слова» была поистине непробиваема, и я, устав туда ломиться, стала рассказывать о себе. Глядя на Марата, на его тонкие и в то же время мужественные черты лица, я продолжала ловить себя на мысли, что он не слишком красив, невысок ростом, но в то же время способен очаровать хоть Мисс Вселенную, если ему это понадобится. Когда ему было надо, он умел тоннами извлекать из себя обаяние и остроумие. В случае со мной я ощущала, что он явно преследует какие-то сторонние цели, стараясь изо всех сил произвести на меня впечатление. Но он мог даже не прилагать никаких усилий, потому что вчерашняя кража и все, что за ней последовало, сблизили нас плотнее, чем соседей по карцеру. Я рассказала ему про Корецкого, мое полное банкротство в любви и делах, про ураган и странные мысли, про дрожащие руки и многое другое. Не знаю, почему я это сделала. Наверное, на тот момент у меня не осталось никого, с кем можно было бы поговорить по душам. Он смотрел на меня теплым и чуть ироничным взглядом. Слушал и, главное, слышал, что случается слишком редко в наши дни. Он грыз картофель фри, давая этим понять, что все мои проблемы – суета сует, а вот сидит он, который мне поможет кое-что понять, кое-что увидеть по другую сторону экрана. Маленькие детки – маленькие бедки, и я была для него всего-навсего глупой маленькой девчонкой, которая плачет из-за разбитых в кровь коленок во время игры в классики.

«Честно говоря, ты совершенно зря впала в депрессию по поводу своего бизнеса, поскольку слухи о могуществе Веры Андреевны и этого мурла Корецкого сильно преувеличены, – сказал он как ни в чем не бывало, вытирая губы буквой «М» на салфетке. – Я уже навел кое-какие справки и могу с точностью сказать: разбомбить этих липовых конкурентов – дело двух минут».

«Что значит, навел справки? И откуда ты знаешь их имена?» – обалдела я от такой прыти вчерашнего сообщника по похищению крокодила.

«Город у нас, милая Несси, не так уж велик, как кажется на первый взгляд, а круг деловых людей и вовсе малюсенький. И, как ты понимаешь, я в него вхож. Так что, извини за прямоту, найти информацию про твою контору было несложно. Тем более, ты давно находишься в центре внимания общественности. Скандал с похищением базы данных и маленькая потасовка возле банка стали хитом сезона. Ты там, честно скажу, выглядела не лучшим образом. Вела себя, как деревенская баба на базаре, которую обвесили на 100 граммов картошки. В следующий раз я не советую тебе марать руки обо всяких уродов. С твоими талантами достаточно только свистнуть, и этим займутся другие. Ну а визитку ты сама мне дала в порыве страсти…»

Мне стало противно, как будто я заглянула в унитаз и обнаружила там всевидящее око видеокамеры. Ненавижу сплетни и интриги. Все, что делается за спиной. А этот типчик, похоже, был мастак копаться в чужом белье. От прежнего ощущения душевного комфорта не осталось и следа. Вместо него к горлу подкатила тошнота.

«Спасибо, Марат Александрович; во-первых, я свистеть не умею, а во-вторых, как-нибудь сама справлюсь со своими проблемами. И уж будьте добры, не наводите больше справки. Если что-то надо – спросите у меня, прямо и без долгих предисловий».

Я вышла из кафе на свежий воздух и решила прогуляться немного по парку, обдумывая навалившиеся дела. Видеть вчерашнего знакомца больше не хотелось. Когда жизнь начинает вертеться против часовой стрелки и ты чувствуешь, как все накопленное ранее превращается в труху, разочаровываться в людях приходится каждый день. Поэтому я не слишком огорчилась из-за того, что ночной гость при дневном свете оказался серой молью. Днем их так много копошится в пыли повседневности. Лучше наша единственная встреча так и осталась бы в виде глупой вазы на рояле. В старости она напоминала бы о том, что я не всегда была злобной старухой, потрясающей клюкой вслед пролетающим мимо глянцевым авто, что я тоже могла пускаться во все тяжкие.

Марат догнал меня в парке и сунул в руки огромный букет хризантем.

«Украли букетик на кладбище, Марат Александрович?» – съязвила я.

«Будем считать, что вы расквитались со мной этим за живописание вашей битвы титанов возле банка и сразу перейдем к делу. Итак, вы хотите вернуть свою базу данных или окончательно решили подарить ее вашей сопернице?»

«Она мне не соперница, – начала было я опять с ним пикироваться, но голос разума взял верх. – А что, собственно говоря, вы можете мне предложить?»

«Сделку. Я возвращаю вам банк данных и разгоняю фирму-конкурента».

«И чем я должна буду отплатить, сексом в автомобиле на грязном сиденье?»

«Такой юмор оставьте для прыщей, типа вашего супруга Корецкого. Суть сделки заключается в том, что мне, по роду службы, приходится постоянно ходить на всякие банкеты, фуршеты и прочие празднества. Ты пообещаешь сопровождать меня везде и всегда, вплоть до дня рождения пекинеса моей тетки, до тех пор, пока я этого желаю. Если ты согласна, то можешь считать, что твоя фирма спасена».

«Служба эскорта? И кого я должна изображать? Жену или любовницу?»

«Смотря по обстоятельствам. При этом изображать никого не требуется. Ты вполне светский человек и впишешься в любую компанию…»

* * *

– И ты заключила с ним сделку, ни секунды не сомневаясь?

– Он предложил мне очень выгодные, как казалось на тот момент, условия.

– Получается, что Марат втянул тебя в игру. Игру если не сексуального характера, то психологического. Как ни крути, но вы проводили своего рода эксперимент. Тебе не кажется, что кое-что не сходится? Зачем тогда он привез тебя лечить? Или он не знал, что все зайдет так далеко?

– Игра, игра. Можно и так сказать. Люди-пешки, люди-кони и ферзи. Вся наша жизнь игра, как говорил наш друг Вилли. Думаю, никто из нас не знал, куда это приведет. Марат, хоть и прикидывался гуру в мире вещей, на самом деле был чуть более зрячий, чем я. А то, что он сейчас там, а я здесь, так это тоже элемент так называемого эксперимента. Только не мы его проводим, а над нами проводят. До того как ЭТИ залезли в него, Марат был удивительным человеком. Я могу ненавидеть и проклинать его, но нельзя не признать, что он настоящий охотник. И в тот нелегкий жизненный период спасти мое захиревшее Я мог только такой «циник от бога», как он. Уже много позже, слушая его едкие высказывания о жизни, я удивлялась, каким образом это знание пришло к нему так рано, всего лишь в 35 неполных лет. В то время как большинство людей понимают весь абсурд, всю нелепость бытия, уже стоя одной ногой в могиле. Осознают, что все, чем они так старательно занимались всю жизнь, обернулось не прекрасной картиной, которую можно украсить золотой рамой и повесить на стену в назидание потомкам, а беспорядочной и пошлой мазней дилетанта. Марат не стремился рисовать или вписывать себя в жизнь, он пытался делать все так, как ему хочется, и плевал на всех, кто думал иначе. Я тоже была или пыталась быть такой в период «до Корецкого», но потом что-то надломилась в хорошо отлаженном механизме моей души. И вот тогда я, как пиявка, присосалась к Марату, надеясь проникнуться его вселенским равнодушием, чтобы и дальше уверенно идти своей дорогой. Глядя на нас, все умилялись, какая прекрасная пара, не подозревая, что мы объединились, словно люди, больные редкой, неизлечимой болезнью, которую никто не в силах распознать, кроме них самих. Мы были хронически, с регулярными приступами абсцессии, больны вещами.

«Я искал тебя всю жизнь», – сказал он мне через неделю.

И это было правдой, потому что найти меня значило для него то же, что для невидимки вдруг увидеть свое отражение в зеркале. Шанс был один на миллион, но он случился. На первых порах тому случаю в кафе я совершенно не придала значения. Ну, подумаешь, пьяная экстравагантная выходка, которая благополучно переросла в новый роман. Марат ничего не говорил по поводу украденного крокодила, и я постаралась эту историю замять, чтобы не позориться перед ним лишний раз и не слушать его мерзкие подколки. Позже я узнала, что Марат был одним из самых богатых и влиятельных людей в городе, а может, и в стране. У него имелся ряд предприятий, связанных с переработкой цветных металлов, а на это, как я сразу поняла, можно было не только жить припеваючи, но еще и оставить наследникам на сто лет вперед. Моя фирма по производству окон и дверей, которой я так гордилась, была просто жалким объедком по сравнению с куском пирога, который успел захапать мой новый друг. Марат был человеком слова, и вскоре фирму Верки и Корецкого закрыла налоговая полиция. Сгубила их все та же холуйская жадность. Если бы они ограничились только банком данных, то, скорее всего, их новоиспеченная контора окончательно бы меня разорила. Но они, судя по всему, хотели вдобавок получать дополнительные дивиденды за счет шантажа. Дело в том, что моя черная бухгалтерия находилась на том же винчестере, что и базы, и соответственно была также ими украдена. Прижать меня как следует или даже упрятать в тюрьму было делом одного дня. Они зря тянули. Я рассказала Марату, что Верка заодно стащила «чернуху», где значились все «нетрудовые доходы», то есть то, что проходило мимо носа налоговой службы и представляло для меня непосредственную угрозу. Но, к моему удивлению, он лишь радостно потер руки, дескать, дело в шляпе. Оказалось, что они не только не сменили пароль и ничего не закодировали, но даже не попытались спрятать мой винчестер в сейф. Когда с легкой руки Марата налоговая полиция припутала их с поличным (руки за голову, всем стоять на месте, ничего вокруг не трогать!), Корецкий тепленьким сидел прямо за столом, в ящике которого притаился мой спаситель.

Я помню, как в тот день Марат позвонил мне и сообщил, что враг разбит наголову, и если я хочу, то могу насладиться триумфом, когда их повезут на допрос. Я сказала, что не испытываю такого желания, и мне показалось, Марат немного обиделся. Как если бы я не оценила дорогого подарка, отшвырнув его в самый дальний угол комнаты. Но он был неправ. Я не захотела упиваться их унижением, потому что вся моя иссушающая разум ненависть ушла в ту ночь, когда я украла вазу. Пинать же и плевать в потрепанного Корецкого мне не хотелось. Нужно иметь уважение к своей любви, даже если она тебя переиграла и оставила в дураках. Что касается Верки (которую Марат, чтобы позлить меня, продолжал именовать соперницей), то она, в некотором роде, оказалась товарищем по несчастью. Я была уверена, что Корецкий, который был юристом и прекрасно осознавал, в какие игры играет, заранее предвидел такой исход. Я не сомневалась в том, что Корецкий как-нибудь да выкрутится, а значит, платить за все придется исключительно ей. Наш же альфонс поскачет дальше в поисках надежных женских плеч, за которыми можно будет спокойно существовать, ни о чем не думая.

– Скажи, Несси, когда ты заключала сделку с Маратом, ты подписывала какие-то бумаги, договора?

– Ты шутишь? Какой договор? На бессрочную службу эскорта в моем лице? Конечно, нет. На другой день после разгрома Корецкого Марат позвонил и напомнил о второй стороне сделки. Намечался банкет в честь пятидесятилетия одного знатного банкира, и мы были приглашены. Марат сказал, что это также будет замечательным поводом отпраздновать мою победу над врагами. Я судорожно стала копаться в своих вещах, надеясь найти хоть что-то приличное, и с большим трудом отыскала вечернее платье с огромным вырезом на спине. Говорят, что голая спина как-то особенно действует на мужчин, у них срабатывает внутренний природно-животный инстинкт. Наверное, хочется схватить за загривок и утащить в нору. Однако Марат, судя по всему, принадлежал к травоядным и не оценил мой сексуальный вид. Он заставил меня надеть скромное длинное серое платье, в котором я разве что могла сойти за жену инженера с завода «Красный котельщик».

«Привлекать лишнее внимание нам вовсе ни к чему. Особенно если учитывать, что появление со мной женщины впервые за последний год и так будет сенсацией вечера», – ответил он на все мои возражения, швырнув платье с воинствующим вырезом на пол.

Кассета 6

Юбилей «крестного папы» проходил в старинном особняке. Его дворянские стены и не помышляли сотню лет назад о том, что новорусский мафиозо, чьи предки крутили коровам хвосты в деревне Дунькин Пуп, скупит в округе все земли, включая могилу знаменитого графа. Непонятно, на что банкиру сдался покосивший полуразрушенный склеп, но как мне шепнул на ухо Марат, стоили невзрачные руины со старинным покосившимся крестом целых 200 000 баксов. Склеп находился на земле, принадлежавшей одному деревенскому мужику. Там же стоял его бревенчатый старый домишко. Когда Илья Александрович закончил обустройство особняка, ему рассказали про местную реликвию. Похороненный поблизости граф, согласно легенде, был святым человеком. Он много помогал беднякам, создал школу для детей, брал сирот на воспитание к себе в дом. Поэтому на ту могилу люди и в наши дни приносили цветы. Особенно, если в семье кто-то заболевал. Говорили, что, если попросить графа о чем-то от чистого сердца, – обязательно сбудется. Разумеется, мужичок не соглашался продать дом ни за какие деньги. Пришлось строптивца ночью поджечь, а потом предложить небольшую сумму за землю далеким родственникам с севера. Те, конечно же, с радостью согласились. Так банкир приобрел святое место. Говорят, что иногда по ночам нынешний хозяин дворца вызывает дух графа, дабы проконсультироваться с ним по особо важным вопросам. Например, о курсе валют на ближайший год, о ценах на нефтяные баррели, о ситуации в Южной Корее, с которой он проворачивает какой-то бизнес. А также о дилемме – стоит ли грохнуть конкурента Гарбовского или пока подождать.

Подъезжая ко дворцу, я увидела вдали мерцание огней – млечный путь, стелющийся по земле до самых белокаменных колонн. Оказалось, вдоль подъездной дороги горели свечи, а через каждые два метра в тени на обочине стоял лакей с факелом в руке, следящий за тем, чтобы пламя свечей не гасло от порывов ветра. Огромная площадка перед домом напоминала выставку-продажу машин последних моделей, которые все прибывали и прибывали. Мы вышли из автомобиля и в сопровождении телохранителей пошли к центральному входу. Надо сказать, Марат ненавидел, когда амбалы маячили за спиной, и брал их только в случаях, когда это было необходимо для «комильфо». На пороге нас встретил радушный хозяин с женой и маленькой дочерью. Мы поздоровались. Марат меня представил, и я, не зная, куда деваться от стыда за свой убогий наряд (Марат сказал, что это будет обычная вечеринка в кругу друзей), первым делом побежала в уборную, чтобы привести себя в порядок. Приоткрыв дверь, я поначалу подумала, что ошиблась и попала в бальный зал, но в последний момент заметила на стене сверкающий фен для рук. Боже мой, я хотела бы остаться в этом сортире навсегда! Там был унитаз небесно-голубого цвета, который стоял на мраморном возвышении, будто трон. Вокруг него испускали тонкий аромат кусты вьющихся роз в больших горшках. Раковина в виде ракушки, казалось, была доставлена нелегальным путем из самого Эрмитажа. По крайней мере, что-то подобное я там встречала. Из одной раковины вода зеркальной струей перетекала в другую, потом еще в одну, чуть ниже, а затем уходила куда-то в пол. Потолок был зеркальный, пол хрустальный. Бедный-бедный мой друг, предприниматель М. Я поняла, каким убогим был его Замок-на-костях. И как смешно было это чувство гордости, которое наполняло его при взгляде на творение своих толстых и неумелых рук. Покружившись в зеркалах, я пошла на поиски Марата. Он уже стоял окруженный плотным кольцом мужчин и женщин, которые громко смеялись его шуткам. Я взяла бокал шампанского, который мне поднес официант, и направилась к ним. Большие приемы никогда не были для меня проблемой, я чувствую себя на них великолепно. Чужое внимание придает мне силы, питает дополнительной энергией. Странно, что многие боятся толпы. К примеру, моя подруга Верка при входе в любое помещение, где людей чуть больше, чем купающихся зимой на пляже, сразу превращается в соляной столб. Пару раз я брала ее на важные деловые приемы, надеясь, что она своими острыми мозгами поможет мне расширить бизнес, но вскоре поняла, что это бесполезно. Срабатывал ступор, из которого ее не могло вывести никакое количество алкоголя. Позже она призналась, что боязнь толпы преследует ее с детских времен. Иногда родители при гостях выпихивали ее на середину комнаты и заставляли читать стихи. Верка потела, заикалась и путала не только слова, но и буквы, в результате чего папа ужасно злился и выгонял ее на кухню. Вскоре девочка старалась при появлении чужих людей из шестиметровой кухни и вовсе не вылезать. Когда же гости засиживались у них допоздна, Верка даже ночевала там, свернувшись калачиком на табуретках. С тех пор людские скопища представлялись ей радиоактивно опасной зоной, смертельной для собственного самолюбия.

Улыбаясь, я подплыла к Марату, и он представил меня своим знакомым. Женщины оценивали меня, делая вид, что пьют шампанское, мужчины взглядами поздравляли моего спутника. Я вела себя скромно, но в то же время пыталась завести побольше новых знакомств. Несмотря на недавнюю черную полосу, я была все еще владелицей двух фирм и надеялась расширяться и дальше. И, раз уж мне посчастливилось попасть на такой «сливочный комбинат» (так мы в своем кругу называли места, где толпами ходят важные – бумажные господа, знакомство с которыми всегда уникальный шанс), я максимально применила свою стратегию массового обаяния. Заключалась она в том, чтобы выявить среди незнакомой группы лидера, перекинуться с ним парой остроумных фраз и задать вопрос, на который он будет долго и с удовольствием отвечать. Люди обожают о себе рассказывать, это их слабое место. Прикинься заинтересованной, время от времени подкидывай забавные реплики, как крепкие поленца в топку. Научись красивой подаче, даже если не умеешь играть в теннис, – говорила моя бывшая начальница. При этом о себе рассказывать надо весело, сжато и быстро. Слушать других они не любят. На окружающих женщин это не действовало. Впрочем, все они, как на подбор, были глупыми куклами, золотыми брелоками для богатеньких мужей. Мысленно я их называю мебелихи, женщины, которых используют исключительно в качестве красивого интерьера. А вот мебелихинские мужчины мной заинтересовались. Узнав, что я не домохозяйка и «шарю» во всех тонкостях бизнеса, они оживились вдвойне. Мы так увлеклись беседой, что я и не заметила, как осталась в кругу незнакомых мужиков совершенно одна. Марат же тихо и незаметно растворился в толпе. Помня о нашем договоре, я извинилась и, предварительно обменявшись визитками с некоторыми из нужных мне персон, пошла его искать. В конце зала, подсвеченная темно-синим светом софитов, располагалась небольшая сцена, на которой играл джазовый ансамбль. Я встала у столика на длинной витой ножке и, потягивая мартини, рассматривала танцующие пары. Удивительно, но народу было не так уж много. Взглянув на автостоянку перед домом, можно было предположить, что здесь собралось как минимум полтысячи людей. Но очевидно, две трети приехавших на бал были телохранителями, которых сюда не пустили, а остальные рассеялись по многочисленным комнатам. Лакей зажег на сцене огромные свечи, и атмосфера зала стала почти интимной. Марат бесшумно подкрался сзади и тихо спросил: «Не согласится ли милая дама на маленькую экскурсию по дворцу? Скоро будет фейерверк, и все по традиции пойдут гулять по парку, так что надо поторопиться». Его голос вдруг показался мне странно знакомым, так же как и сама ситуация. Удивительный приступ дежавю. Мы пошли по длинному коридору, вполголоса обсуждая моих новых знакомых, все дальше и дальше удаляясь от остальных гостей. Марат показывал мне дальние комнаты, интерьер которых был полностью восстановлен в точности так, как это было сто с лишним лет назад. Про этот дом он рассказал мне удивительнейшую историю. В эпоху вселенской резни и кровавых водопадов здание уцелело только благодаря тому, что в нем размещался военный госпиталь. В ином случае его бы нещадно грохнули только из-за одной лишь лепки на потолках – ее великолепное модерновое плетение было буржуазным плевком в лицо революции. Поэтому паркет содрали, фрески и лепку замазали и на этом успокоились. После Великой Отечественной войны дворец стал богадельней. За долгие годы здание обветшало донельзя и уже отдаленно не напоминало прекрасный особняк. Приблизительно в таком виде его и прикупил Илья Алексеевич в период перестройки. Старичков уплотнили в какой-то другой «пансион», а банкир развернул бурное строительство, подключив к нему всех знаменитых архитекторов и дизайнеров города. Однако этому предшествовала долгая и удивительная история. Марат рассказал, что Илья Александрович родился в последний год войны, а через три месяца матери пришло извещение, что его отец пропал без вести. Она до конца жизни не верила в его смерть, искала, ходила к гадалкам и прорицателям. В общем, всю жизнь ждала, несмотря на то что кто-то даже пытался к ней свататься. Маленькому Илюше она тоже привила мысль о том, что папа жив и вот-вот позвонит в дверь. Так они и жили, с этим ощущением бесконечного ожидания, пока Илья не плюнул на все и не уехал учиться в другой город. Вскоре мать умерла, так и не дождавшись мужа. Илья быстро раскрутился, завел свое дело, разбогател в смутное время, вовремя присосавшись к газовой трубе, и уже думать забыл про папашу, которого он и в глаза-то не видел. Он окончательно убедил себя в том, что мать зря теряла время в ожидание чуда, да еще вдобавок травмировала его детскую психику «сказками про папу», который вот-вот придет и сделает всех счастливыми. Иногда он даже думал о том, что отца у него никогда и не было. Ведь придумывают же матери-одиночки своим детям папу-летчика, который героически разбился, выполняя боевое задание. Так что вполне возможно, мать выдумала эту легенду, согрешив с кем-то из постояльцев, которым долгое время сдавала комнату. А потом сама так поверила в сказку, что прожила всю жизнь в томительном ожидании призрака. Сто раз просил маленький Илюша показать хоть одну фотографию отца, но мать сразу же начинала горько плакать и говорила, что они все сгорели вместе с домом, который попал под бомбежку. Таким образом, Илья Алексеевич окончательно убедил себя в нелепости теории «мифического» отца и стал жить припеваючи, наращивая все новые и новые капиталы. И вот как-то раз звонит его старый приятель и говорит, что занимался проверкой благотворительных учреждений и наткнулся на данные одного старикана, который по возрасту, имени и фамилии вполне годится банкиру в отцы, или, по крайней мере, в ближайшие родственники. Илья Александрович, конечно, ошалел от такого известия, но вскоре пришел в себя и сломя голову понесся в тот город, где обнаружили однофамильца. За небольшую зеленую пачку банкнот директор богадельни выложил ему как на ладони все записи и архивы минувших лет, из которых выяснилось, что, действительно, этот старичок – его родной папа. Банкиру даже отдали письма его матери, которые она писала отцу во время войны, что снимало все сомнения насчет его существования. Выяснилось, что в конце войны Александр Балышев был тяжело ранен и ему ампутировали все конечности, кроме левой руки. Он не хотел возвращаться домой искалеченным обрубком, просил доктора выписать ему яд, но вместо этого его отправили в богадельню, где находились еще сотни таких же несчастных. Банкир с ужасом посмотрел на дряхлого старика в инвалидной коляске, который уже редко возвращался к действительности, если вообще знал, что это такое. Это был его папа, которого они столько лет ждали. Его существование полностью опровергло спасительную теорию Ильи Александровича, и он вдруг начал ощущать уколы совести, что было совершенно ему несвойственно. Бизнесмен понял, что единственное, что он может сделать для того, чтобы искупить вину перед матерью, в интуицию которой он не верил, – это создать для отца под конец жизни хоть какие-то нормальные условия. Но врач сказал ему, что скорее всего старик не перенесет перемен, поэтому лучше его не трогать и оставить все как есть. Тогда банкир щедрым жестом выкупил здание богадельни, намереваясь сделать там евроремонт, бассейн и солярий для старичков-ветеранов. Однако, вскоре после того, как рабочие начали отдирать слои побелки на потолке, выяснилось, что сия богадельня – уникальный и великолепный архитектурный шедевр эпохи модерна. Илья Александрович, вмиг отрезвев (не зря же он считался денежным королем), понял, что очень выгодно вложил свои сбережения. Теперь, когда бриллиант уникальной формы и огранки сверкал перед его взором, чрезвычайно сложно было заставить себя закопать его обратно в землю. Души прекрасные порывы быстро завяли под напором разума и великолепия дворца. Владея на тот момент огромным капиталом, банкир мог бы оставить дом бедным и больным старикам, но тот манил его со страшной силой. Гораздо сильнее, чем мой стеклянный крокодил в Новой Голландии. Сильнее, чем секс, любовь и любые наркотики на свете. Прекрасный дом задушил последнее sorry Ильи Александровича перед родителями. В результате старичков инвалидов перевезли в другое место, а во дворце завертелась великая стройка. Отец Ильи Александровича, как и предсказывал директор богадельни, не вынес перемены места и вскоре скончался в полном одиночестве.

Когда Марат закончил свой рассказ, мы зашли в маленькую комнату, утопающую в бордовом цвете. Мебель, ковер, мягкий струящийся свет и даже книги на полках были подобраны строго в тон. Как только я вошла, то сразу заметила старинную курительную трубку на книжной полке. Она была еще теплой. Кто-то только что ее курил, потому что воздух был до краев наполнен тонким ароматом чернослива. Рассматривая рисунок на серебряной ручке, где Георгий Победоносец протыкал змеевидного дракона, я опять ощутила непонятную дрожь в руках. Марат мигом уловил произошедшую перемену и с интересом на меня посмотрел. Я поспешила положить трубку на место.

«Пойдем дальше, тут такой смог, что у меня голова начинает болеть», – сказала я, испугавшись знакомых симптомов.

«Ты уверена?» – спросил он, делая акцент на последнем слове.

«Да, пойдем скорее».

Мы двинулись дальше по коридору, утопая ногами в теплом ковре, но мысли мои остались в комнате, на полке рядом с трубкой. Руки дрожали, и я что-то говорила, совершенно не слыша себя, словно в пьяном угаре. Мне было стыдно и хотелось рыдать от чувства собственной беспомощности и незащищенности перед постыдными желаниями. Я вдруг поняла, что крокодил в кафе не был случайностью, пьяной выходкой брошенной женщины. Это было наваждение, болезнь. История банкира… Марат не просто так рассказал мне ее. Начались вещевые «ломки», но закипающий мозг тут же придумал выход из положения. Незаметно я растрепала волосы и сказала: «Марат, я, кажется, потеряла заколку в той вонючей курительной комнате. Ты иди в парк, а я тебя догоню».

В порыве безумной страсти, сгорая от нетерпения, я бежала к заветному предмету, молясь, чтобы никто из гостей не зашел в комнату раньше меня. Только не хозяин трубки.

«Пожалуйста, пожалуйста, будь там. Жди меня», – молилась я про себя.

Притормозив на пороге, я сделала глубокий вдох и подошла к заветной полке. Слава богу, ОНА была там. Ее аромат все так же висел в воздухе невидимыми кольцами, заманивая и кружа. Я снова глубоко вдохнула, и, словно маленький смерч, сладкий запах табака проник в мои легкие, в мое сердце. Я взяла предмет в руки. Я гладила трубку, прижимала ее к лицу, пока чьи-то пальцы мертвой хваткой вцепились мне сзади в шею.

«Не смей мне больше лгать. Никогда, – выдохнул мне в ухо Марат. – Я сразу понял, что ты такая же, как я, поэтому нам не нужно ничего скрывать друг от друга. Только ты и я можем понять, что для нас значат эти вещи».

Испуганно я положила трубку на место и метнулась было к выходу, но Марат взглядом заставил меня вернуться обратно. При этом мое сознание на мгновение раздвоилась, и я увидела себя со стороны. Женщина с распущенными волосами и горящими глазами отделилась от меня, схватила трубку и быстро спрятала ее в сумочку. Той секунды, что она подержала ее в руках, хватило для того, чтобы струя нежного тепла разлилась по всему телу. Я расслабилась и осела в бархатном кресле. Но Марат выдернул меня из него.

«Нет уж, изволь поделиться», – сказал он и задрал мне платье.

Этот секс не шел ни в какое сравнение с тем, в машине, впрочем, как и со всем другим, что было в моей жизни. Я грызла бордовую обивку и ухала в воздушные ямы наслаждения. В порыве страсти я хотела сказать Марату, как я люблю его, но мы поняли друг друга без слов. Его глаза говорили о том же. Полное проникновение двух сущностей, слияние грешников, вещей и чувств. После секса мы молча курили трубку, по очереди передавая ее друг другу. Но надо было спешить, поскольку в парке уже были слышны первые залпы фейерверка. Не явиться туда было бы оскорблением для хозяина. Кое-как приведя себя в порядок, мы поспешили к выходу. Сумка, где лежала украденная трубка, приятно согревала бедро и, проходя в коридоре мимо пальмы, я, как девчонка, подпрыгнула и сорвала большой веерообразный лист.

«Успокойся, – одернул меня Марат, – до сих пор ты производила на моих знакомых хорошее впечатление, не стоит его менять».

Далее все происходило как во сне. Позже я поняла, что с непривычки после белонгирования была под легким кайфом. Жизнь искрилась и переливалась всеми цветами радуги. Давно я не была так счастлива. Пестрыми гирляндами отгремел фейерверк. Затем в Бежевый зал под названием «Столовая» принесли огромный торт. Он был сделан в виде того самого дворца, в котором мы были в настоящий момент, и, поедая одну из стен, я размышляла о том, что этот процесс может быть бесконечным. Мы едим торт-дворец, в котором веселятся маленькие богатенькие людишки. Они, в свою очередь, тоже в данный момент едят такой же торт с еще меньшими людишками, а те людишки, что самые большие и самые богатые, также едят нас всех сразу большой ложкой из огромной тарелки. Возможно, кто-то уже нацелился белыми, выровненными брекет-системой зубами на мою голову.

Потом мы до упаду танцевали, долго со всеми прощались и, наконец, оказались дома. Я открыла сумочку, чтобы достать ключи, и увидела серебряную трубку в отделении для денег. К тому моменту я абсолютно забыла про кражу в банкирской библиотеке, и черт подери, лучше бы я там обнаружила гадюку. До меня вдруг дошло, что я – не просто воровка, которая зарабатывает на жизнь таким недостойным ремеслом. Нет, остатками трезвого разума я поняла, что я – больная, одержимая клептоманка, которая в определенные моменты говорит и действует бесконтрольно, как лунатик. Ощущение было такое, будто на банкете меня опоили наркотическим зельем, вроде абсента, которое, с одной стороны, здорово веселит, а с другой – напрочь отбивает память. А значит, когда в следующий раз я украду что-нибудь более ценное, меня наверняка поймают, посадят в тюрьму или запрут в психиатрическую больницу. Самое ужасное было то, что я ничего не могла с собой поделать. То странное состояние, время от времени находившее на меня, не поддавалось ни разумному контролю, ни логическому объяснению.

Глава третья

Шестую кассету Арина дописывала, молясь на огарок свечи. Дорогущий аккумулятор, который принес старик, протянул только четыре дня. Арина сходила на рынок и на оставленные им деньги купила свечи. Она долго ходила между рядами, выбирая. Рынок на Шестой линии остался на том же месте, как и в прежние времена. Когда-то Арина вместе с мамой ходила туда за картошкой и зеленью для мясного супа. Арина родилась в самом начале Мирового кризиса, и некоторые детали былой жизни периодически всплывали у нее в голове. Мясо там продавали и сейчас, но девушке даже страшно было подумать, что это было за мясо. Рынком по-прежнему заправляли кавказцы, и, по слухам, в горных коммунах дела обстояли не так уж плохо. Оттуда привозили даже фрукты и овощи. Самое сложное было доставить продукты в Петербург, поскольку никакого сообщения между городами давно не было. Тем не менее в город эти продукты как-то попадали, хоть и стоили заоблачных денег. Например, килограмм помидоров стоил как вязанка дров, которую при хорошем раскладе хватало на месяц. На рынке было много перекупщиков, которые за полцены скупали у разведчиков или гоблинов вещи и продукты, принесенные из-за Стены. Арина порылась в коробке со свечами и нашла несколько штук докризисного периода. Это была редкость, потому что в основном продавали переплав – старые свечи, сваренные по-новому. Они быстро сгорали, и фитиль был всегда некачественный – так и норовил выжечь свечку сбоку и тем самым укоротить ее жизнь. Поторговавшись немного, она отдала 50 купонов, прихватив на сдачу тридцать листов бумаги А4. Она не могла больше воровать их на работе, на нее и так уже косо смотрели. Бумага была смешная – с одной стороны чистая, а с другой был напечатан текст. Арине всегда нравилось ее покупать, это было как гадание по книге, никогда не знаешь, что попадется. На этот раз ей продали сказку про Машу и медведей. Мама рассказывала, что раньше были специальные дома, куда детей отдавали на весь день, чтобы они не мешали родителям работать. Судя по всему, эта сказка была оттуда. Текст был расписан по ролям, как для театра, а по бокам были смешные рукописные сноски: «Маша надевает платок и выходит из-за угла». Или – «Медведям не забыть надеть лапы!» Арина никогда не ходила в детский сад, но, судя по всему, это было очень интересно. Сейчас садов не было. Вместо этого в городе создали ЕЦП (Единый центр пенсионеров), где всегда можно было заказать старушку, которая бы посидела с ребенком. Это было бесплатно, так как входило в ее обязанности, семья должна была только кормить ее. Работать в ЕЦП было большой честью для стариков, поэтому они очень дорожили этой должностью. Но позволить прислугу или няньку могли себе немногие. У Арины в детстве тоже была нянька из ЕЦП, баба Галя. Баба Галя не уставала повторять, что выдержала конкурс 30 старушек на одно место только потому, что никогда не пила, не курила и прошла все тесты на здоровье. Она водила девочку гулять по набережной и катала на санках. У няньки была толстая вязаная кофта из пушистого меха и очки с толстыми стеклами без одной дужки. Вместо дужки, которая давно сломалась, к очкам была привязана резиночка. Когда баба Галя надевала очки, чтобы почитать Арине сказку, она заправляла резинку за ухо, отчего оно оттопыривалось и смешило девочку. Арина была тогда совсем маленькая, но помнила, как мама плакала в коридоре и ругала правительство, когда бабу Галю отправили на пенсию. Стояла холодная зима, старушка простыла и без остановки кашляла. Раз в год нянькам нужно было заново получать лицензию, и на этот раз баба Галя не прошла конкурс. Мама хотела оставить старушку жить у них, но законом это было запрещено. Не помогли даже ее связи в комитете. Они забрали ее прямо у них дома. Из окна Арина видела, как бабу Галю посадили в машину и увезли. Очки на резиночке так и остались лежать заложенными в книжку «Алиса в стране чудес».

Арина заметила, что после работы над расшифровкой Ивана Николаевича воспоминания из далекого детства вдруг стали необыкновенно яркими. Иногда ей даже казалось, что сейчас она зайдет домой, а там мама на плите готовит блинчики. И уже из двора-колодца чувствуется их запах, а струящийся через желтые кухонные занавески свет даже хмурой осенью кажется солнечным и уютным. Мечтая о блинчиках, Арина вошла в квартиру и споткнулась о большие грязные сапоги, небрежно брошенные при входе. Грязь налипла на них большими засохшими лепешками. На кухне сидел ее сосед Дима и с интересом крутил в руках видеокамеру. На маленьком экранчике продолжала рассказ пациентка старичка-доктора.

– Ты что делаешь? Выключи сейчас же, батарейку посадишь, – подлетела к нему Арина и выхватила камеру из рук.

– Клевая штука. Откуда у тебя?

– Мамина.

– А кто эта женщина?

– Дальняя родственница. Я искала кадры, где мы с мамой, но пока что не нашла. А батареек мало. Дай мне камеру, пожалуйста.

– Держи, – Дима протянул ей камеру. У меня скоро выплата. Я куплю батарейки и сниму тебя в кино. Ты выглядишь как настоящая актриса. Очень красивая. Особенно когда волнуешься.

– Спасибо. – Арина побыстрее спрятала камеру в ящик стола. – Ты напугал меня, как ты вошел?

– Я же слесарь, у меня набор инструментов. И пытливый мозг. – Дима горделиво похлопал по пластиковому чемоданчику, который стоял около него под столом. – Ты же не хочешь мне дать ключ, чтобы я мог больше не волноваться, что с тобой все в порядке? Ходишь одна по ночам, когда в городе чрезвычайная ситуация. А я, между прочим, обещал твоей маме за тобой присматривать.

Арина почувствовала, что краснеет. Ее щеки всегда предательски полыхали в минуты неловкости и смущения. Сосед не слишком-то нравился Арине. И ей не нравилось, что теперь он вот так запросто, как муж, в любой момент может зайти к ней домой. Но они знали друг друга с детства, так как их родители дружили. Мама Арины устроила Диму работать в ГКЦ, и когда Арина осталась одна, Дима пришел к ней и сказал, что теперь он о ней позаботится. Он сказал, что поклялся ее матери никогда ее не бросать. Арина подозревала, что Дима сильно преувеличивает и никакой клятвы на самом деле не было, но как теперь избежать чрезмерного сближения, девушка не знала. И хотя против искренней дружбы с Димой она в целом ничего не имела – гораздо страшнее было остаться одной на всем белом свете (а именно так она чувствовала себя после смерти мамы), в плане личных чувств соседский мальчик ей никогда не был приятен. Дима был с малых лет ужасно избалован родителями, никогда ни в чем не уступал и чуть что – бежал на нее жаловаться. Пока их мамы чаевничали на кухне, он заставлял Арину играть в войнушку. Получилось так, что она сама научила его играть в «наших» и «фашистов» (фашистами ее няня называла всех негодяев, и Арина знала, что в прошлом это были самые жестокие люди на планете). Нянькина игра пришлась Диме по вкусу, особенно роли фашистов, пытающих своих жертв. Когда им было лет десять, он так больно вывернул Арине руку, что она стала его бояться. Мама удивилась, что девочка не хочет больше ходить в гости к соседям, но настаивать не стала. При этом мамы со смехом называли их «парочкой» и собирались в будущем поженить. До того, как произошла трагедия, Дима и Арина здоровались, если встречались в подъезде, но не более того. А потом он неожиданно быстро занял все ее личное пространство и вел себя так, будто имел на это полное право.

Год назад, когда холодной зимой Димины родители возвращались с дачи, их зарезали гоблины. Это было в самом начале беспорядков, до того, как в городе объявили комендантский час и стали расстреливать бродяг без суда и следствия. Тогда горожане еще были расслаблены и не ждали смерти за каждым углом. Чету Киреевых нашли на улице окоченевшими, с пробитыми головами. Арина долго сомневалась, но решила зайти к Диме домой, чтобы выразить сочувствие. Ее мама умерла уже давно, и она до сих пор плакала каждую ночь, горюя о ней. Когда Арина зашла в квартиру соседей, парень сидел на кресле, отвернувшись от нее, и неподвижно глядел в окно.

– Дима, мне так жаль твоих маму и папу. Они были чудесными людьми. Мама всегда говорила – какое счастье иметь рядом таких соседей. Я знаю, что ты чувствуешь. Это ужасно…

У Арины в горле стоял комок, она заплакала и обняла его за плечи. Дима протянул ей бокал вина.

– Давай помянем наших. Все они жертвы этого страшного времени, кровавой мировой бойни, – сказал он хриплым голосом.

Арина редко пила алкоголь, но вино было таким необычайно сладким и вкусным, что она незаметно для себя выпила целый бокал.

Дима ненадолго ушел в другую комнату. Арина подумала, что, наверное, он не хочет, чтобы она видела его слезы. Бедный мальчик. Все же, пока родители живы, мы остаемся детьми в любом возрасте. А теперь им обоим придется взрослеть – быстро и болезненно. Арина уже три года как проходила через это состояние и до сих пор не могла с ним смириться.

Неожиданно из спальни заиграла громкая музыка, и Дима вышел к ней с широкой улыбкой и распростертыми объятиями. Он схватил девушку и закружил в танце. Арина была пьяна, ноги заплетались.

– Как ты прекрасна, как невинна. У тебя совершенно нереально тонкая талия, я думал, таких на свете не бывает. Знаешь, Арина, что я думаю про смерть наших родителей? Я думаю, что все к лучшему. Ведь теперь мы свободны. Никто не будет говорить нам, как жить, как дышать, что надевать на улицу. Можем танцевать хоть всю ночь напролет. И кстати, у отца остался неплохой запас вина, бутылок десять, а то и больше. Можем выпить его хоть весь. Честно говоря, я даже рад, что так все получилось. Кто знает, сколько еще лет нам пришлось бы терпеть стариков, пока власти не решили бы отправить их за Стену.

Дима был худой, с большой кудрявой шевелюрой, которая делала его голову непропорционально большой, и маленькими нервно бегающими глазками. Он делал вокруг девушки какие-то собачьи движения и, судя по всему, казался себе верхом сексуальности.

Арина оттолкнула парня.

– Как ты можешь так говорить? Они же любили тебя.

– Любили? Возможно. Хотя мне кажется, это называется не любовь, а домашний террор. Они всю жизнь держали меня на коротком поводке, словно собачку. Была бы возможность, мать замариновала бы меня с огурцами и поставила на полочку в кухне, чтобы я всегда был под рукой. Меня с детства объявили больным ребенком, хотя я был здоров как бык, пичкали лекарствами, не разрешали играть с другими детьми, не разрешали выходить на улицу. Я первый раз вышел из дома в прошлом году. Ты можешь себе представить такое? Ты была единственная, кто хоть как-то допускался ко мне. Я так плакал, когда ты перестала к нам приходить. Ладно, к чему это я. Да, я рад, что они умерли и наконец оставили меня в покое. Зачем мне, спрашивается, горевать? Давай выпьем и займемся любовью на отеческой кровати. Все равно она им больше не понадобится. На, пей. Пей же, говорю тебе.

Дима попытался влить ей в рот еще вина, но Арина выскочила из квартиры со слезами с чувством гадливости. Бедные Киреевы взрастили в своем гнезде монстра. Может, и к лучшему, что они никогда не узнают его истинную суть.

На следующий день Дима пришел к ней мириться. Он сказал, что был вне себя от горя, и просил прощения за грубость. На время они снова подружились. Дима помогал ей по хозяйству и часто встречал после работы, чтобы вместе идти домой. Так было безопаснее. Хотя слушать его нытье всю дорогу подчас было просто невыносимо. Дима всем и всегда был недоволен и зудел-зудел, как муха, застрявшая между оконных рам. Ему не нравились коллеги, он ненавидел начальство, ненавидел холод, еду в столовой и свою работу.

– Я, малышка Ари, по сути, тот самый богатырь из сказки, что сидел на печи тридцать лет и три года. Разница между нами лишь в том, что он после печи ускакал на коне совершать подвиги, а меня родители отправили убирать городские туалеты. Кстати, все это с легкой руки твоей матушки. Сидя как-то раз за чашкой чая, наши две дамы не придумали ничего лучшего, как погрузить меня по уши в дерьмо сантехнического отдела ГКЦ.

– Там хорошо платят. И потом, ты сам виноват, что не стал учиться. Могли бы вместе работать сейчас в отделе расшифровок.

– Ты давно себя в зеркале видела? Синяки под глазами в пол-лица. Я хоть свежим воздухом дышу, когда трубы чиню. А ты проведешь всю жизнь, разгребая чужие записи. Подумай только – чужие желания, разные мерзости и откровения предков проходят через твой мозг. Это хуже, чем работать с канализацией. Вонь прошлого доводит меня до тошноты. Все эти охи и ахи о том, как было расчудесно и распрекрасно до Кризиса. Как все жили в раю, а потом были изгнаны в ад. Каждое утро ровно в шесть утра мои родители сидели около радио и слушали новости – вдруг что-то изменилось. Вдруг граница снова открыта и можно уехать из ненавистного города. Когда их принесли домой – замерзшие трупы с пробитыми головами, они держались за руки и улыбались. Они были счастливы, понимаешь, потому что вырвались отсюда.

– Дима, хватит.

– А что такого? Ты и другие такие же девочки-принцессочки сидите и ковыряете воспоминания прошлого, разбираете их по кусочкам, складываете огромный печворк-коврик для будущих поколений. Но все это бессмысленно, потому что не будет больше никаких потомков. Дети в нашем городке – это экзотика. Я уже не помню, когда последний раз видел хоть одного. И уж тебе точно не суждено родить, работников ГКЦ готовят не для этого. Не для того, чтобы ты делала новых нахлебников, государство тратило деньги на твое образование. Для того, чтобы предсказать твое будущее, не надо быть провидцем. Ты ослепнешь у компьютера в 30 лет и будешь ждать и трястись от страха как паршивая болонка, пока тебя пинком под зад не выпихнут за город, к другим таким же неудачникам.

– А как ты хочешь? Ничего не делать и все получать задаром?

– Именно так. Есть много способов продвинуть себя, когда мозги на месте.

– Не думаю, что они честные.

– А кто сказал, что надо быть честным? Чтоб ты знала, я не стал учиться, так как сил не было слушать эту ерунду, которую всем рассказывали на нулевых уроках. Я пока сидел дома, прочитал сотни книг. Я знал больше, чем все эти учителя, вместе взятые. А они, вместо того чтобы поведать мне хоть что-то новое, с утра до ночи твердили о чести и достоинстве, братстве и помощи ближнему. О добре и красоте, которые спасут мир.

– А разве нет? Ты не веришь в спасение?

– Это сказки для глупых скаутов – малолеток, наивных дурочек, как ты, Ариша. А люди постарше прекрасно знают, что единственный способ выжить в условиях естественного отбора – идти по головам. Посмотри кругом, оторвись хоть на минуту от записок прошлого. Мы сейчас живем, как дикие племена. А дикари не думали ни о каком спасении души, а просто пожирали своих детей, когда надо было пережить лютую зиму. Это то, что вскоре ждет наше поколение, и я тебе могу гарантировать, что скауты-хомячки из ГКЦ, воспитанные легендами о прекрасном будущем, все передохнут. Но тебя это не касается, потому что я о тебе позабочусь.

Они поднимались по темной лестнице в подъезде, и неожиданно Дима остановился и резко притянул девушку к себе. Арина почувствовала на губах запах дешевого табака, а потом его язык, как змея, заполз в ее рот. Она пыталась оттолкнуть наглеца, но он крепко схватил подругу за талию. Руки Димы стали шарить у нее на груди, и Арина услышала, как от формы оторвалась металлическая пуговица и со звоном поскакала вниз по ступенькам.

– Прекрати, пусти меня.

– Пойдем ко мне, пойдем, моя глупышка, – сопел он ей в ухо, толкая к своей двери.

Арина с трудом вырвалась и побежала наверх.

Дома Арина безутешно рыдала. Дима ей был отвратителен, и она ничего не могла с собой поделать. Она стала всячески избегать его и каждый раз, выглядывая в шесть вечера из окна офиса, боялась увидеть внизу его красно-синюю шапочку, колом стоящую на голове. Но Дима не появлялся, и Арина втайне надеялась, что он обиделся и теперь от нее отстанет. Она потихоньку успокоилась и, увидев очередной раз его сапоги в прихожей, даже не успела испугаться. Дома она по привычке чувствовала себя в безопасности. Дима сидел за столом и с интересом перебирал листы с расшифровками.

– Положи, пожалуйста, рукописи на место.

– Ты подрабатываешь ночами, скаут Арина? Выслуживаешься перед начальством?

– Мне нужно срочно закончить один проект, я не могу тебе про него рассказать, это тайна.

– Ясно. А я к тебе с подарком. Открой!

– Что там?

– А ты посмотри.

Дима протянул Арине маленькую бархатную коробочку. Девушка с опаской повертела ее в руках и даже приложила к уху, зная прекрасно дурацкие шутки соседа и опасаясь, что оттуда выскочит паук. В детстве Дима так уже шутил с ней. В коробке перекатывалось что-то тяжелое. Арина открыла ее и оттуда выпало на стол золотое кольцо.

Дима подхватил его и протянул Арине.

– Наши предки мечтали, что мы поженимся, мне кажется, пора выполнить их последнюю волю. Дай мне руку.

Арина почувствовала, что задыхается, словно ей на шею набросили веревку и медленно затягивают узел.

Она спрятала руки за спину, как маленькая девочка, у которой мама проверяет чистоту ногтей перед едой, и попятилась. Дима наступал.

– Ну же, давай.

– Прости, я не хочу. Я не собираюсь выходить замуж. Никогда. Я хочу посвятить себя работе.

– Вот как? Помнишь, ты любила пускать самолетики из окна, когда мы были маленькие.

Дразня девушку, Дима подошел к большому окну, запрыгнул на широкий подоконник, открыл форточку и высунул в окно руку с зажатой стопкой листов. Это было все, что успела расшифровать Арина за четырнадцать бессонных ночей. На улице шел дождь, и даже через грязное оконное стекло было видно, как медленно, словно слезы, по бумаге потекли чернильные строки.

– Отдай немедленно! Что ты делаешь?

– Наденешь кольцо – отдам. А если нет, то самолетики полетят в окно. Местные будут рады, отличная растопка.

– Хорошо, я возьму кольцо. Только перестань.

– Слово скаута?

– Даю слово.

Гадко улыбаясь, сосед подошел к Арине и схватил за руку. С такой же садистской рожей он в детстве делал ей больно, когда они играли в войнушку.

– Ну, давай. Я жду.

Арина подумала, что сейчас ее стошнит, и быстро сунула палец в кольцо.

И тут Дима схватил ее и повалил на диван.

– Вот ты и попалась, птичка-бабочка. Теперь ты моя, так как дала добровольное согласие. Ты, наверное, и не в курсе новых правил. Теперь браки не регистрируют, достаточно одной половой связи, и мы – муж и жена. Отныне и навеки веков аминь.

Он грубо зажал ей рот и стал сдирать одежду. Арине удалось на минуту вырваться и закричать, но сосед слюнявыми губами затыкал ей рот. От злости и возбуждения его маленькие крысиные глазки превратились в две точки. Он плотно сжал руки на ее шее, и Арина почувствовала, что вот-вот потеряет сознание.

– Отпусти девушку. Быстро.

Иван Николаевич нависал над Димой, приставив к его голове дробовик. Все еще рыча, словно зверь, Дима с трудом сполз с Арины.

– Ты кто такой, дед? Заблудился, что ли? Убери ружье. Все в порядке, это моя жена.

– Иван Николаевич, боже мой, – рыдая, Арина кинулась к старику. Тот поставил дробовик в угол, сдернул с кресла плед и набросил на нее, чтобы закрыть разорванную футболку.

– Тихо-тихо. Все будет хорошо.

От такого поворота событий Дима ошалел. Он вылупился на старика и Арину, не понимая, что происходит.

– Ты его знаешь? Кто это?

Никто ему не ответил, и Дима, быстро вытащив из инструментов монтировку, угрожающе двинулся на старика. Буквально через секунду в воздухе что-то просвистело, и сосед Арины скорчился на полу. Что и говорить, Иван Николаевич прекрасно владел своей тростью.

– Как же я ненавижу таких вот хлыщей, которые могут самоутвердиться только за счет хрупкой девочки.

– Она моя жена. Что хочу, то и делаю. Я подам жалобу, и тебя повесят, старый идиот. А ты, маленькая шлюха, у меня теперь попляшешь. – Дима попытался встать.

Легкое движение тростью, и парень снова согнулся на полу.

– Пошел вон отсюда, подонок. Сапоги свои забери.

– И кольцо.

Арина с содроганием теперь смотрела на бархатную коробочку.

Не глядя по сторонам, Дима схватил свои вещи в охапку и босиком выскочил за дверь.

– Я с вами обоими еще разберусь, – услышали они крик на лестнице.

Пока Арина приводила себя в порядок и варила кофе, который пах так вкусно, что все страхи тонули в его уютном аромате, старик сидел в кресле и листал страницы расшифровки. Страницы, которые Дима превратил в самолетики, он заботливо распрямил и теперь нежно поглаживал на спинке кресла, словно пушистого котенка. Арина принесла чашки.

– Эх, кофеек, кофеек. Хорош, зараза. Бразильский. Обменял с утра на золотые запонки. Толку от них теперь никакого, а кофе дает воспоминания. Помню, с твоей матушкой мы тут кофейничали, как раз за этим столом. Чудесная была женщина, ты очень на нее похожа.

Иван Николаевич вдруг стал очень серьезным.

– Ариша, у тебя очень уютно и комфортно дома, но я хочу забрать тебя к себе. Тут небезопасно, твой сосед рано или поздно доберется до тебя. Он придумает, как заставить тебя делать так, как он хочет. Знаю такой типаж. Трусливый, хитрый, но умный. С ним надо держать ухо востро.

– Он очень странный. Я знаю его с детства. Он всегда любил меня пугать или делать больно, а когда я обижалась на это, плакал и просил прощения. А потом снова грубил мне. И так сотни раз. Наши родители дружили, когда мы были маленькие. Хотели, чтобы мы поженились.

– А ты?

– Я? Нет, конечно.

Арина с чувством гадливости посмотрела на кровать со следами борьбы.

– Тогда собирайся. Поедем ко мне.

– Иван Николаевич, я не поеду. У меня же работа. Я не хочу ее терять, для меня работа – это мой мир, моя жизнь. Я очень люблю расшифровывать разные истории, это как смотреть одно большое кино. К примеру, ваша расшифровка. Это же просто сказка для взрослых. Захватывает так, что я не могу оторваться. Мне так жаль Несси. Бедняжка, кажется, уже совсем не понимает, в каком мире находится. Так страшно, наверное, потерять разум.

– Все не так просто, Ариночка. Иногда мир сумасшедшего оказывается куда более реальным, чем наш. Хорошо, оставайся, а я буду приезжать, как только смогу. Ты только, пожалуйста, закончи рукопись через неделю. Это очень важно.

– Дежавю. Я как раз остановилась на этом месте. Несси говорит про семь дней.

Старик то ли сделал вид, что не расслышал, то ли проигнорировал эту фразу. В ответ он достал из сумки небольшую металлическую коробочку.

– Арина, детка. Возьми на всякий случай защиту. Если этот подлец опять к тебе придет с грязными помыслами. Положи куда-нибудь так, чтобы можно было сразу дотянуться.

– А что это?

– Шприц. Там снотворное. Воткнешь в ногу, а когда он заснет, беги и вызывай охрану.

– Вы так говорите, словно видите будущее.

– Старики много знают о будущем, потому что история движется по спирали.

– Но это незаконно. Хранить дома лекарства. Все обязаны сдать их в городскую аптеку.

– Закон нынче работает против нас. Жить по закону стало слишком опасно, поэтому пора подумать, как защитить себя самому.

Кассета 7

Доктор (надиктовывает на камеру):

– Состояние Несси за последние дни резко ухудшилось. Пациентка отказывается видеть мужа, почти ничего не ест. Отказывается принимать лекарства… (Пауза.) Привет, Неша. Как ты себя чувствуешь сегодня? Как спала?

– Отлично. Но под утро уловила легкий запах целлулоида. Они снова подбираются ко мне. Марат думает, что он меня заточил в башню, как Рапунцель, и держит исключительно для себя. Бережет на будущее, как рождественского гуся. Я его козырь, его последняя надежда. Но только он не один такой, тысячи эйдосов уже скалят зубки в предчувствии моего перехода к ним.

– Перехода к кому?

– Эйдосы. Все еще надеются, что я одумаюсь.

– Кто такие эйдосы, Несси? Ты пугаешь меня.

– Когда Марат отдаст тебе деньги за мою голову, ты познакомишься с ними поближе. Вначале тебе это не понравится. Знаешь, такое странное ощущение – сердце начинает покрываться тонкой коркой льда, словно лужи после первых заморозков. У Марата даже глаза теперь ледяные, не замечал?

– Стальные глаза богачей. Я бы так сказал, коли был бы поэтом. Марат заходил сегодня, хотел тебя увидеть, но я сказал, что ты пока не готова.

– Он ударил тебя?

– С чего ты взяла?

– Ссадина на лбу.

– А, это… Я чинил сток под раковиной, жена вечно кофе туда выливает, и он забивается. Неудачно поднялся – и бац.

– Подробности и детали – козырь врунов. Для того чтобы врать убедительно, надо мысленно прожить ситуацию. Жена, кофе. Счастье лгуна в деталях. Так ведь?

– Ок. Марат случайно толкнул меня. Ничего страшного, рабочие моменты. Часто родственники пациентов тоже переживают большой стресс и нуждаются в лечении.

– Не ожидала от тебя, доктор.

– Вранья?

– Попытки сопротивления. Но больше этот номер не пройдет, он все равно закончит свое дело, когда получит кассеты.

– А с чего ты взяла, что я отдам ему записи?

– Иван, не надо связываться с эйдосами. Особенно после того, как заключил с ними сделку. У тебя был выбор? Был. Ты выбрал деньги и домик у моря в обмен на мою душу. Психо – это ведь душа? Не зря Марат обратился за этим к психиатру, специалисту по декоративному вырезанию душ. Теперь выполняй, что обещал. Ты больше ничего не решаешь, мелкая пешка на пути ферзя. Марат меня не убьет до тех пор, пока ты не закончишь свое дело. Но я хочу тебя предупредить – это далеко не последнее испытание. Сделка с дьяволом всегда имеет двойное дно. Когда ты прикончишь меня, то окажешься между мирами, в их чистилище. Католики не зря придумали этот промежуточный вариант между адом и раем. Эйдосы будут тащить тебя в ад, но ты так и останешься получеловеком, полувещью. Будешь мучиться и страдать, так как в тебе есть то, что их не пускает.

– Интересно. И что это?

– Непомерный груз, который тысячелетиями мешает полному слиянию эйдосов с людьми. Люди бы и рады сбросить его, чтобы на полном ходу нырнуть в уютный и манящий мир вещей, но не могут. Не все, конечно, не могут, но многие. И ты в их числе, бедный доктор. Этот груз – твоя совесть. Когда ты воткнешь мне смертельный укол, она стеной встанет между тобой и эйдосами. Кто-то из них пролезет в волшебную пещеру, а кого-то придавит твоими грехами так, что больше они туда не сунутся. И так ты и будешь жить до конца своих дней – ни туда, ни сюда. Застрявший в норе Винни Пух.

– Несси, ты считаешь, что я – твой палач? Убийца – Иуда? Ты правда так думаешь?

– Бедный доктор Айболит, он под деревом сидит.

(Доктор садится рядом с пациенткой, берет ее за руку.)

– Я твой друг, Несси, поверь мне. Ты многое пережила, да и Марату, несомненно, тоже досталось. Вам обоим требуется помощь специалистов в сфере, которая очень мало изучена. Вещизм, клептомания, либо – как ты называешь это – мир вещей, – все это требует глобального исследования. Для меня подобный случай – большое испытание. В этом ты совершенно права. Поэтому сейчас я изо всех сил пытаюсь помочь тебе, вытащить из этого кошмара теми способами, которые мне доступны. Я обещаю, что никогда не причиню тебе вред.

– Они заставят тебя. Проникнут в жену, детей. Найдут способ. Так что давай поторопимся с рассказом. Я хочу, чтобы ты все записал до того, как я уйду из мира вещей.

– Тебе надо отдохнуть. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. Я, наконец, именно чувствую себя. Только сейчас я понимаю, как сильно белонгирование вытягивало из меня силы. Это только казалось, что вещи насыщают тебя, а на самом деле они, как глисты, питались мной изнутри. Процесс очищения начался.

– Несси… Твой муж настаивает на том, чтобы увидеть тебя. Он дал нам неделю, чтобы закончить исследование.

– А что потом?

– Потом он заберет тебя домой. Я объяснил ему, что ты в очень плохом состоянии, но он только повторил – семь дней. Но если ты хочешь, то можешь остаться тут, под моей защитой. Я что-нибудь придумаю.

– Неделя на грешной земле. Это много или мало? В любом случае давай сегодня поговорим подольше, потому что мое время лимитировано.

– Ты уверена, что сможешь? Ты ничего не ела и очень слаба. Можно я сделаю тебе бутерброд?

– Зато мой разум чист, как небесная лазурь. Не знаю, что это, но звучит красиво. Помчались, доктор. Впереди еще столько всего интересного, что ты сам сойдешь с ума от моих историй.

– Я вчера прокручивал записи и хотел уточнить у тебя кое-что. По-твоему, Марат тоже клептоман?

– Клептоманы – это обычные ворюги. Те, кто видит в предмете красивую штучку, а вовсе не его суть. Они клюют на оболочку, как мужики на грудастых блондинок. А Марат, когда мы познакомились, был Охотник. Охотник с большой буквы.

– Что это значит?

– Он хорошо знал природу вещей, поскольку в совершенстве изучил их мир. Марат умел выслеживать редкие вещи. У него был особый дар. Он рассказал мне о нем в тот вечер, когда я с непривычки распсиховалась после кражи в доме банкира. Я кричала, что я – сумасшедшая, что меня уже никто не спасет, и проклинала Марата, который «помог» мне сделать первый шаг. Он реагировал на мои слезы со спокойствием лечащего врача и, лишь когда я уже перешла все границы и стала плевать ему в лицо, с явным удовольствием влепил мне оплеуху и, завернув в плед, усадил к себе на колени.

«Слушай меня внимательно, – сказал он, – потому что больше я никогда не буду говорить с тобой о подобных вещах. Это тот самый секрет, который я, так же как и ты, надеюсь унести с собой в могилу, и в наших с тобой взаимных интересах держать его глубоко внутри и никому никогда не рассказывать. Я попытаюсь тебе объяснить, что происходит на самом деле, потому что когда-то, когда это впервые случилось со мной, я был совсем один. До сих пор не понимаю, как я после этого выжил».

Впервые симптомы вещизма Марат почувствовал в 10 лет, когда пришел к школьному другу в гости и увидел новую игрушку приятеля – немецкий новенький заводной трактор с прицепом. Так же как и я в кафе, он ощутил, что у него затряслись руки, и он не может сосредоточиться ни на чем другом, кроме злополучной игрушки. Улучив момент, когда мама позвала парнишку в другую комнату, он схватил трактор и быстрее ветра понесся домой. Странно было уже то, что ему совершенно не хотелось с ней играть, нажимать на мигающие фары или катать солдатиков. Он взгромоздил машинку на самое видное место и уселся в углу, не мигая, глядя на нее, словно под гипнозом. Но вскоре пришел ревущий Артемка с мамой, и они унесли вожделенный предмет к себе домой. В тот вечер отец впервые в жизни выпорол его ремнем, и, рыдая от одиночества, от невозможности даже попытаться объяснить строгим родителям, что с ним на самом деле произошло, мальчик четко понял, что любовь к каким-то определенным вещам нужно скрывать. Как грязные и непристойные мысли.

* * *

«После того как я наревелся до икоты, мать вошла ко мне в комнату и спросила: «Теперь тебе, надеюсь, стыдно?» Но мне не было стыдно ни капельки. Ни в тот раз, ни в сотне других. Один раз в школе на уроке физкультуры я украл в раздевалке часы у одноклассника. После уроков его друзья избили меня так, что я месяц провалялся в больнице. Это стало для меня вторым уроком, и с тех пор я заметно поумнел. Общество не понимает тех, кто присваивает себе что-то бесплатно, поэтому иногда страсть к вещам можно обмануть, не воруя, а покупая то, что тебе очень нравится. Деньги – это элемент сделки, бумажный проводник в мир вещей. И в то же время, к сожалению, купюры – отнюдь не входной билет в тот самый вожделенный мир, а всего лишь маленький глазок, в который нам ненадолго дозволяется заглянуть. Это не дает такого заряда энергии, как, скажем, воровство, после которого кажется, что под кожей течет густой поток адреналина. И неважно, что вещь становится твоей всего лишь на несколько минут (вскоре, как ты сама уже знаешь, наступает состояние полного отвращения к предмету). Главное то, что ощущения, пережитые во время обладания украденным предметом, не идут ни в какое сравнение с чувством обладания купленной вещью. Я никогда не испытывал по поводу воровства чувства вины, и ты тоже старайся держать его от себя как можно дальше. Как только ты начнешь об этом размышлять – тут же сойдешь с ума. Главное, понять основную истину – все, что ты берешь бесплатно, на самом деле давно и по праву принадлежит тебе. Эти вещи твои еще до того, как ты об этом узнала. Как браки, которые заключаются на небесах. Они являются ТВОИМИ вещами, потому что они зовут тебя, и ты всего лишь откликаешься на их зов. Ты из тех немногих, кто не только видит предметы, но слышит и чувствует их как живое существо. Помнишь детскую сказку «Синяя птица»? Нигде так точно не описывается то состояние, в которое мы с тобой погружаемся. Я прочитал ее в детстве миллион раз. «Этот чудодейственный алмаз возвращает зрение, – сказала Фея, – надень шапочку и осторожно поверни алмаз справа налево. Алмаз надавливает шишку на голове – про эту шишку никто не знает, – и глаза открываются. Ты сейчас же начинаешь видеть то, что заключают в себе различные предметы, например, душу хлеба, вина, перца – ты начинаешь видеть душу вещей…» Помнишь эту сказку? Не надо думать, что я твой враг. Несси, прошу тебя. Я, конечно, не добрая Фея в полном смысле этого слова, но все равно намного опытнее тебя в «видении». Я помогу тебе держать ситуацию под контролем. У тебя есть волшебный алмаз, но ты совершенно не умеешь им управлять. Ситуацию нельзя пустить на самотек, иначе у тебя будут большие неприятности».

* * *

– То есть Марат взялся быть твоим проводником в мир вещей? Почему? – спросил Иван.

– Я думаю, в тот момент он искренне хотел помочь мне справиться с силой, о которой я сама и не догадывалась. Марат говорил, что добиваться вещей вслепую, как делала я, – это все равно, что садиться за руль реактивного самолета, не умея им управлять. Но зато, если ты научишься с этим жить, то перед тобой откроются все материальные блага мира. Ты достигнешь невиданных высот. Я помню, как он строго посмотрел на меня и сказал: «Слушай и запоминай. Вещист отличается от обычного вора тем, что берет не то, что ему нужно, крадет не потому, что нуждается в чем-то, ворует не ради наживы, денег, искусства и так далее. Все эти бытовые аспекты не имеют никакого значения в той волшебной стране, в которую ты скоро отправишься. Вещист приобретает лишь ту избранную вещь, в которую влюбляется раз и навсегда. Но беда наша в том, что эта страсть сиюминутна и тебе каждый раз снова и снова приходится проходить через адские муки разочарования. Потому что через некоторое время после белонгирования ты чувствуешь, что вещь тебе опротивела. Как уличная продажная шлюха, которая надоедает сразу после того, как ты удовлетворил свою похоть. Ты как будто бы выпил ее сущность до капли, и теперь она мертва. Ты глядишь на нее, пустую, и понимаешь, как это жестоко. Ведь еще пять минут назад, накрытый волной любви и эйфории, ты возвышался над миром. Ты любил ее так сильно, как невозможно любить ни мужчину, ни женщину, ни ребенка. Так только можно любить мечту. Ты вдохнул этот волшебный цветок, и он тут же с адским зловонием рассыпался у тебя в руках. Поэтому запомни, что от мертвой вещи лучше всего избавляться сразу. Мертвецы опасны для нас». – «И нет никакой надежды остановиться? – уточнила я. – Мы что, теперь обречены всю жизнь рыскать, как голодные вампиры?» – «Нет, милая. Иначе бы я уже давно сошел с ума. Среди сонма вещей-однодневок попадаются иногда и долгожители, которые радуют и питают тебя не один день. Более того. Я уверен, что есть где-то одна-единственная, Моя Вещь, найдя которую я навсегда успокоюсь. «Вечная», сравнимая разве что с настоящей любовью – можно перепробовать миллион женщин, быть женатым десятки раз, но так и не найти ту самую, единственную. А можно специально и не искать ее, и тогда, быть может, тебе удастся вытянуть счастливый билет. Ты как бы отправляешься на охоту, заранее не зная, что за дичь попадет тебе в руки: может, заяц, а может, огромный медведь. И для того, чтобы стать профессиональным охотником, необходим тот самый «алмаз» из сказки. Пока что мы двигаемся по миру вещей на ощупь в полной темноте, доверяя лишь своей интуиции. И это очень опасно, так как мы не знаем всего, что представляет собой эта сфера. Мы видим лишь отдельные фрагменты существования вещей, в то время как за каждой из них тянется длинный шлейф из разных жизней и судеб. Но если найти «алмаз», особый способ видения, то можно в потоке увидеть Вечную вещь. А пока мы ее не нашли, «долгожителей» надо хранить и беречь с особым трепетом. Те вещи, что ты купишь, никогда не будут долгожителями. Это совсем уж эконом-вариант, полудохлые дешевые проститутки, готовые принадлежать каждому, кто заплатил. Хотя, конечно, в периоды острой вещевой голодовки они тоже способны доставить небольшое, но все же удовлетворение. Поэтому свои приступы вещизма я часто перемежал с покупками новых предметов, так как это безопаснее. Но чаще всего я просто брал то, что нравилось, хотя всегда был предельно осторожен, что и тебе советую. Когда ты богат, то вещизм – это не более чем хобби: кто-то рискует, гоняя на ралли или прыгая с парашюта, а я, как только разбогател, стал развлекаться тем, что брал все, что мне нравилось. Ты, наверное, как следует рассмотрела гостей на сегодняшнем вечере? Образно говоря, ты впервые побывала на балу вампиров (пардон, но тебе самой в голову пришел такой мерзкий образ). Все эти милые ребята – вещисты, или охотники. Не в широком, конечно, понятии этого слова. По сравнению с ними я – гуру, который готовится к великой битве и не будет западать на мелочевку. Но все, кого ты видела сегодня, так же как и мы, неизлечимо больны вещами. Знаешь, чем они занимаются день ото дня? Покупают, покупают и еще раз покупают, пытаясь насытиться этой энергией. Не понимают бедняги, что такая всеядность только снижает ее. Как ты думаешь, почему банкир не смог оставить во дворце больницу для стариков? Хотя бы ради родного батюшки, который так много претерпел в этой жизни? Для меня это стало очевидным, как только я впервые переступил порог его детища. Лишь только войдя в холл, я сразу весь затрясся. Мне казалось, окружающим слышно, как стучат мои зубы. А все потому, что дом обладает бешеной, безумной силой. Это концентрат, дикий коктейль из боли и удовольствия одновременно, способный как утолить жажду охотника за вещами, так и убить непосвященного своей мощью. Проще говоря, такой вещью с непривычки можно нечаянно обожраться и отбросить копыта. И банкир, однажды осознав это, плюнул на родственную сентиментальность и теперь по капле, как дорогой коньяк, поглощает красоту старинного здания, прикупая к нему все новые и новые аксессуары. Трубка, что ты взяла, – тоже один из них. И лично я, как и все другие, очень ему завидую, потому что он сильно приблизился к Вечной. Как только он найдет ее, то станет властелином всего, что только можно купить, украсть или приобрести, а нам лишь придется питаться объедками с барского стола. Впрочем, я все же надеюсь его опередить. Не обижайся, Несси, но я неспроста привел тебя вначале именно в его дом. Это был своего рода эксперимент, результатом которого я очень доволен. Я, конечно, надеялся, что ты тоже из «высших», но даже не подозревал, что в тебе таится такой мощный потенциал. Той энергии, что ты высосала из первой попавшейся на твоем пути трубки, хватило бы на пятерых. Я до сих пор нахожусь под впечатлением того белонгирования. Дорогая, ты была просто прекрасна, и я ни на секунду не пожалел о том, что мы заключили сделку».

– Ты думаешь, он говорил искренне? – спросил доктор. – О вашей тайной страсти?

– Тогда он еще мог себе позволить говорить что-то честно. До мутации было далеко. Я даже думаю, что он по-своему любил меня и хотел, чтобы я выжила в мире вещей, если ОНИ сожрут его первым.

– Ты никогда не думала об этом с другой стороны? Возможно, Марат грамотно обработал твое сознание? Убедил тебя, что сопротивляться дурным наклонностям бесполезно? Придумал целую фантастическую теорию.

– Глупо искать виноватых. Эта история началась тысячу лет назад, а мы лишь являемся ее логическим продолжением. Вначале Адам укусил вслед за Евой яблоко и попал в материальный мир, потом убил короля, чтобы завладеть троном, потом перерезал тысячи невинных за то, чтобы иметь еще больше земли, домов, денег, вещей… Охотники правят миром. Поэтому, слушая Марата, я, как ребенок, внимающий родителям, прекрасно понимала, что он просто делится своим опытом, чтобы уберечь меня от лишних шишек. Он рассказал, что в период голодного студенчества честно пытался давить в себе желание брать чужие вещи. В то время это было слишком опасно. За пять лет учебы Марат овладел (ему не нравится слово «украл») лишь тремя предметами, но их энергии хватило сполна, чтобы стремительно помчаться вверх по карьерной лестнице. Марат закончил с красным дипломом Финансовый университет и устроился работать в международной газете, где писал статьи на экономические темы. Однажды он брал интервью у толкового бизнесмена. Марат всегда умел произвести впечатление и расположить к себе людей. Бизнесмену так понравилось с ним общаться, что он предложил выпить в баре в неформальной обстановке. Слегка поддав с интересным молодым журналистом коньяку, бизнесмен расслабился и принялся детально рассуждать о некоторых своих идеях. Большинство из них были связаны с тем, что именно стоит сейчас продавать в нашей стране, кому и по какой цене. Он шепнул ему на ушко пару имен, которые могли бы помочь в этой афере, а также нарисовал палочкой на пыльной дороге около кафе, где они сидели, схему купли-продажи. Марат поспешил воплотить его идеи в жизнь, и вскоре у него уже был первоначальный капитал, который рос изо дня в день.

– И с того момента он начал воровать куда более смело?

– Нет, Марат еще долго боролся с собой. Каждый раз после овладения вещью он давал себе клятву завязать с этим пороком, но тут же ее нарушал. Страдал, ненавидел себя, но каждый раз не мог удержаться от соблазна. Стараясь хоть как-то притупить чувство голода, пожирающее его изо дня в день, Марат, по мере того как становился богат, покупал все новые и новые вещи. Это были уже не ручки «Паркер» и даже не мобильные телефоны, инкрустированные золотом и бриллиантами. Это были настоящие вещевые гиганты: машины, дома, яхты, которые питали его так, что он забыл про свою манию на несколько лет. За эти годы Марат успел превратиться в респектабельного бизнесмена, обрасти домами, любовницами и телохранителями. Они все шли в категории «вещи». Затем Марат приобрел жену и сына, заплатив за них любовью, и несколько лет вещизм не тревожил его.

* * *

«Вещи очень хитрые существа, Несси, нельзя их недооценивать, – рассказывал он как-то. Относительно каждого человека у них есть свой план, долговременная стратегия, которая включает в себя твое прошлое, настоящее и будущее. В случае со мной они специально притормозили ход событий, чтобы дать мне время поднабраться сил извне, подпитаться нормальными человеческими чувствами и эмоциями. Я любил свою семью и был по-настоящему счастлив с ними. И вот, когда мое счастье стало переливаться через край, тут меня и ждала ловушка. Однажды мы пошли в гости к родителям жены, где я увидел на стене великолепную картину, которую почему-то раньше не замечал. Она была очень маленькая, сантиметров пятнадцать в длину, но это была явная долгожительница. Сюжет был примитивен: мальчик на коне едет через бурную речку. Но как только я приблизился к картине, она отпечаталась у меня в душе незаживающей, кровоточащей раной-татуировкой. Она горела и жгла мое сердце. Весь вечер я пытался отвлечься, много пил, постоянно шутил, но все чаще ощущал, что говорю слишком много и большею частью невпопад. Когда я разливал вино, то с трудом попадал в бокалы – так сильно тряслись у меня руки, и моя жена уже стала странно на меня поглядывать. Тогда я вышел из-за стола и, сославшись на плохое самочувствие, заперся в ванной и сунул голову под кран с холодной водой. Мне немного полегчало, и вскоре мы пошли домой. Жена с сыном бегали вокруг меня, пичкали лекарствами, а я лежал, стиснув зубами край одеяла, и отчаянно пытался не заплакать навзрыд. Я любил их больше жизни, особенно сынишку, но понимал, что если вещи опять призвали меня, мне навсегда придется проститься с любимыми людьми.

Всю неделю я ходил так, как будто меня разбил душевный паралич. Я думаю, что мое состояние напоминало ломку алкоголика или наркомана, которому срочно требуется новая доза вожделенного зелья. Сделки разваливались одна за другой, поскольку я не мог думать ни о чем, кроме глупой картинки с мальчиком на коне. В результате, после того как партнеры по бизнесу деликатно посоветовали мне взять отпуск и поменьше злоупотреблять алкоголем, я, воспользовавшись каким-то дурацким предлогом, заехал к родителям жены. Как сейчас помню, что выпил у них чашку кофе и, когда теща ушла на кухню мыть посуду, схватил злополучную картинку и спрятал ее на груди. Все мои действия были предельно отточены, а мысли ясны как никогда. Распрощавшись по-быстрому с родней, я полетел на работу, выдавливая из своей машины максимальную скорость. Плевать мне было на пешеходов, гаишников и весь дурацкий город. Я жал педаль газа, чувствуя, как на ходу у меня вырастают крылья. Маленькая картина грела и наполняла меня теплом до краев так, что хотелось делиться им с окружающим миром. Я парил над землей, мечтал прижать к груди каждого, кто встретится на моем пути. И, если бы в этот момент кто-нибудь попросил меня отдать все мои деньги, вещи, дома, яхты – я бы сделал это, не задумываясь ни на секунду. Позже я понял, что у меня была явная передозировка. Таких сильных вещей, которые бы просто свели меня с ума, я еще в своей жизни не встречал. Но самое странное, что во время вещевой эйфории мои мысли, как я уже говорил, работали чрезвычайно четко и ясно. За полчаса я переделал на работе массу дел, решил все проблемы и на крыльях любви понесся домой. Жена была грустной, но причину своей меланхолии так и не раскрыла, а я был слишком счастлив, чтобы портить себе настроение скандалами и выяснениями отношений. Я все ждал, когда она мне скажет про то, что у родителей каким-то образом пропала картина. В предчувствии этого разговора я уже заранее купил им другую, схожую с той, что я украл, как по размеру, так и по сюжету. Но жена ничего не сказала мне. Тогда я решил, что, скорее всего, они смогут еще год спокойно прожить, но так и не заметить пропажу. Картинка ведь была совсем крошечная, да и висела в самом дальнем углу квартиры. Я же боготворил эту вещицу, я трогал ее руками, прижимал к лицу, я пропитывался ее теплом, хотя мой разум так и не смог уяснить, откуда оно идет и каким образом перетекает в меня. Мальчика на коне я повесил у себя на работе над столом. Эта вещь была настолько живой, что питала меня энергией даже издали. В том, что она была долгожителем, я не сомневался. И все это время, что она была у меня, я отчаянно молился про себя, чтобы она оказалась Вечной. Тогда бы я смог спокойно вернуться в семью и забыть про вещизм навсегда. За тот месяц, что эта вещь провисела у меня над столом, она ничуть не истощилась, а я за это время удвоил свое состояние, и моя жизнь забурлила, как никогда ранее. Единственное, что меня огорчало, – жена напрочь отказывалась со мной заниматься сексом, находя для этого сто различных причин. Неделю я терпел, но энергия разрывала меня на части, и в результате я вернулся к своей старой любовнице, с которой встречался еще до свадьбы. Я не испытывал к ней никаких чувств, но, видимо, та сила, что переходила из картины в мое тело, делала меня непревзойденным любовником. Я видел безумное восхищение в ее глазах, когда мы дни и ночи напролет только и делали, что трахались в ее маленькой квартирке. До сих пор не знаю, кто рассказал жене про эту интрижку, но уже после развода, подозревая всех и каждого, я на всякий случай уволил весь женский персонал своей фирмы. Хотя сейчас я понимаю, что если бы дело было только в измене, мы бы как-нибудь с этим справились. Мы были настоящей семьей и могли бы все простить друг другу, лишь бы не разрушать наш треугольник – сын, жена и я. Незадолго до окончательного разрыва жена пришла ко мне на работу, когда меня там не было. Она пыталась найти какие-то улики, чтобы иметь доказательства моего адюльтера. Боялась, что я попытаюсь отсудить у нее Артура. Она искала подтверждения измены, копалась в столе в поисках фотографий или писем, прослушивала автоответчик и вдруг… наткнулась взглядом на картину. Когда я пришел, жена так и сидела в кресле с полуоткрытым ртом. Вероятно, застукай она меня скачущим на любовнице в супружеской постели, она не была бы так шокирована, как в тот момент, когда увидела глупую картинку родителей в моем кабинете. «Откуда это у тебя? – первым делом спросила она, забыв, что пришла совершенно за другими ответами. – Где ты взял картину моего брата?» – «Какого брата?» – по-идиотски улыбаясь, спросил я. – «У меня был младший брат. Он умер, когда ему было десять. У него было больное сердце, и он знал, что скоро уйдет от нас навсегда. Эту картину он нарисовал незадолго до смерти для моей мамы. Он сказал, что будет жить для нее вечно на этом кусочке картона. А ты просто взял его и нагло украл!»

Я хотел было начать врать, но понял, что это бесполезно, – жена все поняла. Она была умная женщина, и этого случая ей было достаточно, чтобы связать в единую цепь все мои странности. Я смотрел в ее прекрасные глаза и видел, как в них, будто кадры видео на перемотке, мелькают картины нашей совместной жизни. В долю секунды мимо меня пронеслась панорама ее удивлений. Вот она впервые натыкается на чемодан с разными вещами. Вот она, проснувшись как-то душной летней ночью, не находит меня рядом и видит из окна, как я сжигаю дорогие, фирменные вещи на дачном участке; вот подслушала мой бред во сне. И вот, наконец, она поняла, как тяжело и неизлечимо я болен, и безумно испугалась. Она рыдала так, что мне пришлось вызвать врача, который сделал ей успокоительный укол. Разумеется, вскоре мы развелись. Следует признать, что моя жена поступила благородно, не сказав никому ни слова о моих отклонениях, хотя запросто могла бы этим не только испортить всю мою карьеру, но и поломать жизнь, упрятав в психушку. Картина умерла в тот же день, когда жена ее обнаружила. Я перестал ощущать ее тепло, она остыла, стала ледяной, словно труп. Понимаю, это было жестоко по отношению к семье жены, но мне пришлось избавиться от картины побыстрее, хотя одному богу известно, как я при этом страдал. Обливаясь слезами, я сжег ее на кухне над плитой. Это стало последней каплей, убившей нашу любовь. Но если бы я не уничтожил эту вещь, она бы нашла способ рано или поздно поквитаться со мной. Они не дураки и не позволяют никому высасывать свою энергию безнаказанно. А тут я выпил все до дна, вылизал со стенки последние капли, словно похмеляющийся с утра алкоголик. Когда я пытался объяснить это жене, она смотрела на меня красными от слез глазами и курила, курила сигареты. Одну за другой, целую пачку подряд. Она искренне не понимала, почему я валяюсь у ее ног, бьюсь в истерике и отказываюсь вернуть картинку обратно ее родителям. Но в конце концов она сдалась, но назначила слишком дорогую цену за эту услугу. Отныне я могу встречаться с сыном только с ее разрешения.

«Марат, ты серьезно болен, – сказала она напоследок. – Ты погряз в мире вещей, они засосали тебя пылесосами Philips, переехали «Мерседесами» и «Кадиллаками», вспороли живот металлическими «золингерами». Отныне время твоей жизни отсчитывается золотыми ролексами. Твои дни сочтены, если ты не прекратишь эту погоню за барахлом. В ином случае, однажды ты сам превратишься в блестящего болванчика с фирменной биркой на шее».

Согласно договору она не дает мне видеть сына, когда я хочу, поскольку боится дурного влияния. Но зато раз в месяц я чувствую себя счастливым папашей, гуляя с Артуром по магазинам и покупая ему все, что только пожелает. Увы, все это – моя «большая иллюзия отцовства». Эти чудесные детские вещи – игрушки, компьютеры, мопеды – навсегда остаются пылиться у меня. Жена под страхом того, что не разрешит мне больше видеть малыша, запретила делать ему подарки, и теперь один из моих коттеджей похож на Диснейленд. Могила для игрушек, которыми никто и никогда не играет. Но даже осознание того, что я навсегда потерял семью, не могло угнетать меня больше, чем то, что картина больного ребенка не стала для меня Вечной. А ведь я был в этом практически уверен. Таким образом, в тот злополучный день все мои надежды были раздавлены в один миг».

Марат стал серого цвета, настолько тяжело ему давались эти воспоминания. Но в то же время этот монолог принес ему облегчение – ведь до меня он не мог поделиться этим даже с ближайшими родственниками. Теперь же мы, как два носителя СПИДа, могли обсуждать свою болезнь в мельчайших подробностях. И в тот момент, когда он замолчал и изможденный, словно после рвоты, выворачивающей наизнанку внутренности, прилег головой ко мне на колени, я поняла, что, кроме нас двоих, в этом мире не было больше никого. Только мы и вещи.

Кассета 8

Утром мы проснулись в чудесном настроении, за окном светило совершенно не свойственное ноябрю ласковое солнышко. Казалось, что вчерашний разговор – это всего лишь дурной сон, который вмиг развеялся, как только скрипнули жалюзи, а по их перекладинам заструились золотистые дорожки слегка пожухлого осеннего света. Марат сварил кофе, и, сидя голые на теплом полу, купаясь в лучах солнца, мы пили горячий напиток, улыбаясь друг другу. Мне казалось, что вместе с обволакивающим запахом корицы я снова вдыхаю аромат жизни, которая на время покинула меня. О том, что было вчера, мы больше не вспоминали ни в тот день, ни во все последующие. Мы старались, по возможности, не обсуждать больше тему нашей болезни вслух. В этой области мы понимали друг друга без слов. Вещи звали нас, притягивали и завлекали, как русалки моряков. Какое-то время мы могли сопротивляться, но потом все опять возвращалось на круги своя, и в наших квартирах, офисах, дачах появлялись все новые, совершенно бесполезные предметы. Тогда я еще не знала о том, что мои отношения с миром вещей только начинаются, поэтому хватала все подряд, без разбора. Мне просто нравилось то чувство радости и спокойствия, которое они мне давали. Я была уверена, что все предметы вокруг – мои друзья, которые искренне делятся своим теплом и любовью, ничего не требуя взамен. У меня должно быть все по-другому, не так, как у Марата, говорила я себе. Мне не нравились те страстные отношения с вещами, которые были у него. Мне казалось, что это сугубо мужской подход – шлюхи, высасывание энергии… Ну, понимаешь, о чем я. Я же старалась не напиваться вещами до рвоты, как это делал мой друг, а поглощать их мягко и медленно. Так следует пить лонг дринк «Мохито», пробуя разные вкусы на кончике языка, изучая возможность их смешения. И лишь много позже я поняла, что на самом деле все это время ОНИ пристально изучали меня. Так новый амбициозный сотрудник присматривается к своему добродушному начальнику, прежде чем развернуть против него закулисную игру. Он изучает все его «любит – не любит», сильные и слабые места, чтобы грамотно расставить ловушки. Когда же невод заброшен, он занимает его место, отбивает любовницу и доводит дурака до самоубийства. Разумеется, на стадии задумки об этом еще никто не догадывается, поэтому вначале новичок любезен и сладок, как сироп. Он приглашает босса с его молодой любовницей к себе на дачу, кормит их шашлыками из мяса молодых бычков и преданно смотрит в глаза. А в мыслях уже медленно, но верно примеривает шампур к его жирной спине.

– Ты говорила, что жена Марата видела, как он сжигает вещи. Это была какая-то традиция? Ты тоже их сжигала?

– Первое время я раздаривала их сотрудникам и друзьям. Вначале я не чувствовала к ним особого отвращения, и мне просто хотелось поскорее их кому-нибудь отдать. Но Марат, случайно узнав об этом, устроил скандал и обозвал меня идиоткой, которая сама себе готовит виселицу.

«Ты что, не понимаешь, что большинство вещей, которые ты присваиваешь, отличаются от остальных: они оригинальны по своей форме, фактуре, цвету и запаху, и если хозяин их где-нибудь увидит, то обязательно узнает, – кричал Марат, придя в бешенство от моей глупости. – Ты, наверное, хочешь потерять свою работу, комфорт, который ты ставишь превыше всего в жизни, свободу, наконец? Ты намеренно хочешь сесть в тюрьму? Если ты думаешь, что вещи тебя оставят в покое, как только ты окажешься в каменных стенах карцера, то ты глубоко ошибаешься. В юности я проводил над собой эксперимент. Я попросил друзей закрыть меня на несколько дней в бомбоубежище, которое они собирались переделать в клуб. У меня были еда, питье и книги, с помощью которых я надеялся спрятаться от своих, как мне казалось тогда, постыдных желаний. ОНИ быстро нашли меня. Это были призраки вещей-долгожителей, которые приходили ко мне в виде ночных кошмаров. Я не буду тебя пугать и рассказывать, как это выглядело на самом деле, но я смог продержаться только сутки, чтобы не сойти с ума. Слава богу, у меня была тревожная кнопка. Когда друзья пришли, я сидел голый, забившись в угол, и дрожал. Если бы они пришли чуть позже, я бы умер от разрыва сердца».

После второго откровения Марата я стала откладывать вещи, которые уже испустили дух, в старый бабушкин комод, а потом по ночам выносить на помойку.

– Итак, ты начала поглощать энергию вещей. Сколько тебе нужно было этой самой энергии, чтобы чувствовать себя хорошо?

– По-разному. Это сильно зависело от самой вещи. Иногда и дня не проходило, чтобы мне не потребовалась дозаправка, иногда предметы питали меня месяцами. Где только мы с Маратом не находили (как он скромно называл этот процесс) любимые вещи. Я даже не помню все эти многочисленные презентации и банкеты, на которых мы бывали и откуда выносили то фарфоровую статуэтку или чашку, то серебряную указку, а один раз даже хрустальную ручку слива воды в унитазе. Марата особенно привлекали разные предметы искусства, всякий хендмейд, которые он потом долго носил на груди или в кармане. Он был уверен, что предметы кропотливого труда человеческих рук несут в себе особую целебную и питательную силу. Меня же Марат дразнил сорокой, которая тащит в гнездо все что ни попадя. Его жутко злила моя неразборчивость в связях. Иногда мне казалось, что этой всеядностью я нарушаю его планы.

– Значит, Марат, по сути, предупредил тебя о том, что обратного пути не будет? Почему же ты не отказалась от дальнейших отношений с вещами?

– Это был самый простой способ завоевать мир, стать богатой и знаменитой без особого труда. Я поглощала предметы, и это давало мне мощный энергетический заряд. Ты много знаешь людей, которые отказались бы от этого? Мефистофель рано или поздно приходит к каждому из нас с ТЕМ САМЫМ предложением. Человек ведь тщеславная скотина и горит на адовом огне уже не одну сотню лет. Мой любовник сулил мне все блага мира. Для того чтобы их достигнуть, нужно было лишь иногда, очень редко, можно сказать, даже шутки ради, красть какие-то предметы. Смешно было отказываться от такой перспективы. Да я и не видела на тот момент разницу между охотой и обычным поглощением. Я всего лишь с любопытством двигалась навстречу всему новому. Мне было интересно и волнительно.

– А твой первый муж? Вещи помогли забыть его?

(Женщина закуривает.)

– Честно? Я не забывала его ни на минуту. Корецкий всегда был первым и единственным. Это только говорят, что клин клином выбивают. Ерунда! Несмотря на мое увлечение Маратом, тень Корецкого не переставала преследовать меня. Мы жили в миллионном городе, но при этом наши пути постоянно пересекались. Общие дела, как реки, втекали в одни и те же компании, вытекая затем в большую сточную канаву бизнеса. Это мешало мне забывать его. Моя любовь жила не как у обычных людей – в сердце. Она пробиралась через вены и артерии прямо в солнечное сплетение, которое болело каждый раз, как только я слышала о Корецком. Я до сих пор не знаю, почему оно называется солнечным. Но как бы там ни было, солнце для меня в этом сплетении погасло навсегда, а врач поставил диагноз: язва на нервной почве. На две страницы он расписал мне порядок, согласно которому, по часам, нужно было пить успокоительные средства и соблюдать диету. Я была уверена, что он ошибся в диагнозе, так как язва – это болезнь студентов и алкоголиков. Я не понимала, при чем тут я. Доктор меня переубедил.

«Милая девушка, язва отнюдь не всегда связана с неправильным питанием, – заявил он мне тоном, не терпящим возражений. – А если вам все-таки легче связать язву с едой, то представьте себе, что это болезнь людей, которые жадно, в одиночестве проглотили пуд соли. То есть вместо того, чтобы выплеснуть свои негативные эмоции, они не нашли ничего лучшего, чем положить их, как таблетку, на кончик языка и запить небольшим количеством кипяченой воды. И вот теперь ваше горе живет у вас в животе. Как баночный гриб, оно растет и пухнет, питаясь вашими слезами». – «Что еще за гриб? У меня какая-то особая язва?» – «Нет, успокойтесь. Ваша язва самая обыкновенная. Просто я пытаюсь вам наглядно все объяснить. Неужели ваша мама никогда не делала напиток из гриба? В советское время все дети его очень любили».

В памяти мелькнула моя бабушка с трехлитровой банкой. В ней плавала какая-то слизкая дрянь. Горлышко банки обычно закрывали марлей, и мы, дети, были уверены, что это делается для того, чтобы Дрянь, не дай бог, не выскочила на волю. Мне было тогда лет пять, но я хорошо помню, как мы с двоюродным братом словно завороженные смотрели на слизь в банке, растущую день ото дня. Дрянь питалась исключительно сахаром и жирела прямо на глазах – один слой наползал на другой до тех пор, пока ей не становилось в банке тесно. И этот момент пугал меня больше всего. Я боялась, что однажды я зайду на кухню, а Дрянь к тому времени станет такой огромной, что вырвется на свободу и расползется по всему дому. Пить этот напиток после таких фантазий я не могла, в то время как брат его просто обожал и мог поглощать литрами.

«Я вспомнила, – сказала тогда я. – Моя бабушка делала этот странный желтоватый сок. Я его ненавидела по эстетическим соображениям. И что же теперь мне делать с этим грибом внутри?» – «Надо лишить его пищи: ваши горькие мысли не должны уходить внутрь, дайте им волю. Все, кто держал гриб, в том числе и ваша бабушка, по мере того как он рос, делили его на несколько частей и раздавали друзьям, соседям, коллегам на работе. И те селили его в свои банки и растили дальше. Поделитесь же, наконец, и вы с кем-нибудь своим грибом».

Так я узнала, что у меня внутри живет гриб. Корчась за рулем от боли, я стояла в пробке и ненавидела этот город и этот мир, причиняющие мне такие страдания. Каждый водитель норовил меня подрезать, в результате чего расстояние до аптеки в десять минут на глазах выросло до получаса. Я понимала, что таблетка даст только временное облегчение. Я не могла освободиться от мерзкой слизи в животе до тех пор, пока не состоится развод. Образно говоря, я могла избавиться от непонятного создания, причиняющего столько боли, только выкинув его вместе с банкой. А банкой в данном случае являлось мое прошлое. И оно никуда не делось. Верку, финансового директора, посадили в тюрьму. Корецкий же, как я и ожидала, отделался легким испугом. Марат повернул все так, что он потерял свои сбережения. Но парень был не промах и вскоре прислал адвоката с тем, чтобы побыстрее организовать бракоразводный процесс и выгодно поделить мое имущество. Предстоял суд, и я отчаянно понимала, что не переживу еще одной встречи с бывшим супругом. Я просто убью его или сама выброшусь из окна. Горький гриб внутри меня распух так, что каждый раз, когда я плакала по ночам, мне слышалось его довольное хлюпанье. С появлением Марата в моей жизни чувство горячей боли в солнечном сплетении поутихло, но постепенно на смену ему пришла отчаянная тоска. Какое-то время я купалась в любви к вещам, питалась их энергией, а потом вдруг опять стала думать о Корецком. Мне даже показалось, что я окончательно разлюбила вещи. Я смотрела на них и не видела перед собой ничего интересного. Ничего, что могло бы доставить прежнюю радость. Марат даже на время оставил меня в покое. Он сказал, что с ним было то же самое. После страстных отношений с вещами происходит переход на новый уровень, для которого необходимо побыть самим собой и накопить дополнительную энергию. Но я могла думать только о бывшем муже. Когда я окончательно убедилась в том, что излечить мою язву может только Корецкий, то стала подумывать, как бы его вернуть. И только я собралась было позвонить Корецкому и назначить встречу, как объявился его адвокат. Он доложил мне, что Корецкий хочет одну квартиру, машину и самую крупную, головную фирму. Это его последнее слово, и ни на какие уступки клиент не пойдет, пока не обдерет бывшую жену как липку. Еще один нокаут от бывшего возлюбленного, и гриб внутри меня удовлетворенно зачавкал, ритмично сжимая и разжимая острые зубки-челюсти. Я лежала в кровати и смотрела в потолок, пока Марат трезвонил в домофон. Пришлось все-таки его впустить, иначе он выбил бы замок. Марат довольно грубо вытряхнул меня из кровати, потом из ночной рубашки и засунул под душ. Мы поехали в город. В кафе «Зеленый крокодил». Он знал про мое убежище и уважал его. Мне нравилось, что он такой… суровый, что ли. Он не пытался разводить со мной сюси-пуси, гладить по голове и вытирать нос. Он всегда был человеком действия.

«Скажи, а что конкретно твой муж забрал с собой, когда тайком сбежал?» – спросил Марат, когда мы сидели в кафе, и я пила коньяк, чтобы прийти в себя.

«Мою душу».

«Несси, ради всего святого, оставь эту сентиментальную хрень для глянцевых журналов. Ты знаешь, что я имею в виду».

«Машину, какие-то вещи…. Не помню».

«А ты вспомни. Было что-то такое, что ты очень хотела бы вернуть?»

Мое сердце вновь сжалось от обиды и заныло, как кариозный зуб от глотка горячего чая. Действительно была такая вещь. Подарок бабы Зои, старинный круглый кулон с единорогом, который был мне очень дорог как память. Вечера на коммунальной кухне, шампанское в ожидании любимого и рассказы-сказки «бабки из прошлого» многого стоили. Я любила тот период жизни и ни за что не хотела с ним расставаться. Это было мое прошлое и МОЙ кулон. Наверное, это украшение было дорогим, иначе Корецкий не стал бы его брать. Но я бы отдала за него любые деньги. Я считала бабкин кулон нашим семейным талисманом и практически не снимала его с шеи. Но как назло за день до ухода мужа я была в спортзале и на следующее утро забыла его надеть. Подлец этим воспользовался. Когда я ему позвонила и попросила вернуть хотя бы кулон, он заявил, что бабка подарила «козла» исключительно ему за бесконечную щедрость и доброту. Щедрость! Корецкий был не без чувства юмора. Каждый раз его зубы поскрипывали от злости, когда я давала бабе Зое лишние сто рублей. Яркую купюру, ускользающую из его рук, он провожал взглядом матери, отправляющей сына на войну. Марат говорил, что вещи не выносят подобных людей. Они чураются их как зачумленных, потому что у скупости есть неприятный запах бедности. Соприкосновение со скупцом для вещей подобно тому ощущению брезгливости, которое испытывает человек, обнаружив чужие волосы в своей белоснежной финской раковине. По сути, Корецкий был обречен. Он слишком часто всем мешал.

– Что ты хочешь сказать этим, Несси? Ты имеешь отношение к его смерти?

– Непосредственное. И я, и Марат.

– Продолжай.

– Марат в отличие от меня знал, как заставить ИХ устранить преграду. А Корецкий в данный момент был непреодолимым препятствием. Даже спустя много времени мой муж вызывал во мне дикую любовь, ненависть, обиду и массу противоречивых эмоций. Однако эйдосы, как сказала когда-то моя подруга Алиса, не переносят сильных чувств. Они начинают от них хиреть. Плавятся, будто сливочное масло, оставленное на кухонном столе в летний полдень.

– Эйдосы. Минуточку. Расскажи, кто это. Ты уже не первый раз упоминаешь про них. Но пока что никакой конкретики от тебя я не услышал.

– Неживые сущности, которые, тем не менее, тоже имеют что-то наподобие души.

– Марат рассказал тебе об этом?

– Да, но намного позже. Когда я уже сама все поняла. А вначале он не собирался открывать мне всю правду, потому что преследовал свои личные цели в отношении меня. Я нужна была Марату как наживка, а разговоры об эйдосах могли отпугнуть меня от охоты. Плюс бедняга Корецкий мешал насадить меня на крючок, потому что я не могла думать ни о чем другом, кроме своего развалившегося брака. Эйдосы – это любители чужих душ, а моя оказалась занята горем неразделенной любви. Когда я рассказала Марату про материальные претензии бывшего мужа, он первым делом поинтересовался, что из вещей могло бы помочь в его убийстве. Конечно, я понятия не имела о том, что он задумал. Мы сидели в «Крокодиле».

«Как ты думаешь, тот кулон долгожитель или нет?» – как бы невзначай поинтересовался Марат.

«Не знаю. Он дорог мне как память».

«Сила памяти позволяет творить чудеса. Потяни время. Скажи, что на все согласна, но уезжаешь в командировку на месяц. Когда вернешься – все ему добровольно отдашь, без всяких судов».

Я сделала, как велел Марат. Однако за месяц ничего кардинально не изменилось. И хотя мои дела снова пошли на лад, я отчетливо понимала, если мне придется отдать половину бизнеса бывшему мужу, я снова пойду ко дну. И на этот раз спасения не будет. В глубине души я была этому даже рада. Меня преследовало навязчивое желание поскорее завязать со своим прошлым. Зачеркнуть печать в паспорте, мысли в голове и время от времени подкатывающие к горлу, словно рвота, соленые волны горя. Я решила, что полный раздел имущества может стать выходом из положения, если я поставлю Корецкому одно условие – убраться из этого города навсегда.

«Бедняжка Несси, ты ни черта не разбираешься в мужчинах, – издевался надо мной Марат, когда мы однажды после работы сидели в ресторане. – Ты общалась с мужем как с бизнес-проектом. Думала, что чем больше ты вкладываешь в него, тем больше получишь на выходе. Твоя ошибка в том, что ты слишком была уверена в хороших дивидендах от любви. Но беда в том, что любовь – не бизнес-проект. Любви как таковой не существует вовсе. Есть только обмен: эмоций, чувств, жидкостей. Иногда это равноценный бартер, иногда нет. Поэтому однажды случилось то, что должно было случиться. Тебя обманули. В солидном банке в отделе currency exchange тебе подложили куклу вместо увесистой пачки банкнот. И что же делает наша железная леди? Обливаясь слезами и соплями, она идет в тот же обменник и просит, чтобы у нее забрали оставшееся, потому что…»

«Заткнись, – грубо оборвала я Марата. – Я просто хочу забыть об этом периоде жизни. Неужели ты такой бесчувственный идиот, что не понимаешь этого? Я до сих пор больна, я не могу даже НАЧАТЬ забывать, пока Корецкий маячит у меня перед глазами. Я не могу спокойно спать и есть, пока я встречаю его в банке, на улице или слышу о нем рассказы от знакомых. Да, я ненавижу его, если хочешь знать. Я убила бы его, если бы могла».

«А разве ты не можешь?» – промурлыкал Марат мне на ухо.

«Хотеть убить – это еще не значит убить. Я не такая сильная».

«Как знать, моя милая, как знать. Думаю, что ты сама не догадываешься о своих способностях». – Рука Марата поползла под столом по моей ноге, но я стряхнула ее и встала, чтобы уйти домой. Марат не удерживал меня. Казалось, он был доволен результатом – довел-таки меня до белого каления.

Кассета 9

Крупно лицо доктора.

– Пациентка чувствует себя лучше, начала есть. Причиной заболевания, скорее всего, является травма, связанная с предательством первого мужа и его трагической гибелью. Пациентку преследует чувство вины из-за смерти супруга….

Несси, я всю ночь думал о твоей истории, и знаешь что? Я не вижу никакой связи между тобой и смертью Корецкого. Помимо проблем с вещами, ты еще зачем-то взвалила на себя чувство вины за него. Я читал о том случае в газетах, ты не могла иметь к нему никакого отношения.

– А я и не говорю, что убила его своими руками. Это сделали за меня. Помню, утром меня разбудил телефонный звонок. Адвокат Корецкого сообщил, что мой муж, его клиент, разбился вчера вечером насмерть, катаясь с друзьями на снегоходе. Таким образом, я автоматически становилась наследницей всего его (то бишь бывшего моего) имущества. В тот же день поверенный отдал мне ключи от квартиры Верки, где хранились вещи, документы и деньги покойного.

«Вы будете сами его хоронить? Если хотите, я могу об этом позаботиться. За определенную плату, разумеется. У меня есть знакомые в этом бизнесе, они сделают все по высшему разряду», – беспристрастным голосом, словно речь шла о погоде, вещал адвокат.

Перед тем как прикурить от позолоченной зажигалки Zippo, с которой на меня сапфировыми глазами сверкнул золотой лев, он толстыми пальцами-колбасками тщательно размял фильтр длинной дамской сигареты. Мы встретились недалеко от метро. Мне казалось, что среди скопления людей я буду чувствовать себя уютнее. Ничего подобного. После сообщения адвоката о странной смерти Корецкого у меня было ощущение, будто бы мне со всей силы двинули локтем в солнечное сплетение и теперь я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

«Вы уже в курсе, что вам достанется его квартира? Я имею в виду квартиру Веры Сергеевны, которую она предусмотрительно переписала на него. Не знаю, зачем она это сделала, – вас ведь, женщин, никогда не поймешь».

Корецкий оказался еще более ловким мошенником, чем я думала. Обмануть Верку, которая сама себе не верила и всегда по десять раз измеряла, прежде чем отрезать, было верхом мастерства. Как никто другой я прекрасно понимала, что она чувствует в этот момент. Отныне мы навсегда были с ней соединены невидимой пуповиной боли, и я видела сквозь призму событий и расстояний, как мои мысли воспроизводятся в ее одуревшей от горя голове. Мне не хотелось выдавать себя, но я все-таки спросила:

«А как она вообще, не знаете?»

«Слышал, сильно болеет в тюрьме. Корецкий обещал продать квартиру, чтобы вытащить ее на волю, но потом передумал. Кстати, близких родственников у вашего мужа нет, его мать умерла пять лет назад. В течение полугода могут объявиться дальние. Бывшие жены, дети, троюродные племянники и все такое. Вам следует быть к этому готовой, а я, в свою очередь, всегда помогу вам, чем смогу».

«Не сомневаюсь, что вы просто гений во всем, что касается обдирания вдов и сирот. Мне крупно повезло, что я вдруг оказалась с вами по одну сторону баррикады! Знаете, кто вы на самом деле? Упырь. Я бы даже сказала, ленивый упырь. Вы ведь даже не пытаетесь убить жертву, а просто ждете, пока человек отбросит копыта от свалившихся на него бед, с тем чтобы побыстрее примчаться на место трагедии и отсосать там побольше денег».

Толстяк обиженно посмотрел на меня и быстро посеменил прочь к своей пухлой, под стать хозяину, машине. Ей-богу, я не хотела его оскорбить, но воспринимать юридический цинизм этого лоснящегося борова в тот день у меня не было сил. Однако еще меньше у меня было сил заниматься похоронами Корецкого, поэтому, взвешивая все «за» и «против», я окликнула его и извинилась за свои слова. Адвокат был надут и обижен, но быстро сменил гнев на милость, как только я помахала у него перед носом пачкой банкнот, которые достанутся ему, как только он возьмет на себя все траурные хлопоты. Я хотела уже попрощаться с ним, но один вопрос мне все же не давал покоя.

«Скажите, он сильно мучился?»

«Честно говоря, не знаю. Никто не может точно сказать, что именно произошло. Согласно официальной версии, Алексей врезался в спиленное дерево, пролетел метра два и с размаху напоролся на острые сучья бурелома. При этом он был исцарапан так, что мама родная бы не узнала. Словно его за ноги привязали к багажнику джипа и прокатили лицом вниз по извилистой лесной дороге».

Мое солнечное сплетение опять заныло, и я схватилась рукой за грудь.

«Вам плохо? Давайте присядем где-нибудь в кафе».

Он был противен мне, как влажная бородавчатая жаба, этот адвокат, но что-то удерживало меня рядом с ним. Мне казалось, он должен сказать мне нечто очень важное. Мы сели в открытом уличном кафе. Было начало марта, и весна только-только начала прогревать город теплым солнышком. Несмотря на то что вдоль тротуаров еще лежали кучи грязного снега, на улице, как подснежники из-под земли, начали проклевываться первые зонтики кафе. Я выпила апельсиновый сок и подставила лицо теплым лучам. Вспомнился Корецкий и наша первая встреча приблизительно в это же время два года назад. Почему я так любила его? Почему до сих пор не могу забыть, несмотря на то что его нет больше в моей жизни. Несмотря на то что его вообще больше нет ни в какой жизни. Думая о своей пагубной страсти к вещам, я не раз отмечала, что жажда обладания очень напоминает мою ненормальную любовь к Корецкому. Он всегда был для меня чем-то отстраненным – яркий бриллиант, защищенный пуленепробиваемым стеклом в музее. Его душа – вечно загадочная субстанция, которой я пыталась, но никогда не могла окончательно завладеть. Так бывало в моих снах, когда я находила какую-то прекрасную вещь, благодаря которой могла бы измениться вся моя жизнь. А может быть, и жизнь всего человечества в целом. Непонятно, что именно это было – вещь, человек или даже животное. Но оно звало, манило за собой… И я уже практически владела этим прекрасным объектом, как вдруг появлялся кто-то посторонний или хозяин вещи и мешал мне. И мне приходилось срочно убегать, ретироваться. Факт не-обладания этим предметом давил и мучил меня потом еще долгое время. Проснувшись после этого сна, я всегда ощущала странную тоску по чему-то, что опять выскользнуло у меня из рук. Возможно, наяву Корецкий был для меня тем волшебным существом, которое заманивало, завораживало и навсегда ускользало из рук. Говоря о людях, мы часто используем выражение – бездушный. То есть похожий на что-то неживое, на предмет. Но относительно своей любви я нашла новый термин – «слишком одушевленный». Корецкий был красивой, одушевленной вещью, идолом для поклонения, тварью, которая вымотала всю мою душу и теперь умерла, оставив массу нерешенных вопросов.

Адвокат курил и молчал, терпеливо ожидая, пока я смогу снова продолжить деловой разговор. Наконец, я очнулась от своих мыслей и с трудом, будто остатки зубной пасты из перекрученного тюбика, выдавила из себя слабую улыбку.

«Все в порядке. Так что говорит неофициальная версия?»

«Его приятели неслись следом за ним на снегоходе. Расстояние было между ними, ну, может, метров 200 максимум. Глупо, конечно, было гонять с такой скоростью по талому снегу. Так вот они видели, как какое-то странное белое животное – мохнатое и огромное, как оборотень, выскочило на тропинку. И якобы эта «невиданная зверушка» бросилась на вашего мужа и одним ударом скинула со снегохода на острые сучья. Парни в один голос клянутся, что это правда. Предполагаю, что на дорогу выскочила бездомная собака, а Корецкий, пытаясь объехать ее, со всего размаха врезался в дерево. Но что касается ее гигантских размеров, то вряд ли. Скорее всего, ребята дружно обкурились марихуаны».

«Корецкий не выносил наркоты. Он слишком трясся над своим здоровьем. Бедняга был уверен, что будет жить вечно, и прилагал для этого максимум усилий».

«Увы, никто не знает, что день грядущий нам готовит. И, к сожалению, то, что видел ваш супруг в последний момент своей жизни, мы тоже не узнаем никогда. Может, белую кобылу с красными крыльями, а может, святого Петра-апостола. Жаль, конечно, его. Молодой и красивый. Впрочем, вам все это на руку, теперь вам достанется его квартира и кое-что на счетах…»

«Ой, я вас заклинаю, давайте сейчас не будем снова о дележке пирога».

«Хорошо. Я только скажу одну вещь по поводу вас. Можно?»

Я устало кивнула.

«Знаете, вы очень везучий человек. Люди в таких спорных финансовых ситуациях, как у вас с мужем, обычно заказывают, пардон, киллеров».

«То есть окружающие вполне могут подумать что я, пытаясь избавиться от мужа, засунула ему морковь в выхлопную трубу снегохода?»

«Именно так. Потому как в нашем обществе убить ближнего своего из-за трех квадратных метров стало столь же естественно, как справить малую нужду. Технический прогресс может развиваться сколь угодно быстро, но на инстинкты в данном случае это не влияет никак».

«Какие инстинкты?»

«Предположим, кто-то хочет захапать то, что ему по праву не принадлежит. Всем известно, что за это наши предки убивали сразу, без лишних разговоров. Есть вещь, есть хозяин. Этот тандем не терпит третьих лиц. Зов предков в наше время силен как никогда – убивают и за понюшку табаку. Вы не представляете, сколько подобных дел мне попадалось по молодости. Один раз сын вырезал всю семью – мать, отца, малолетнюю сестричку, которую нежно любил…. И все ради того, чтобы одному владеть трехкомнатной квартирой. Милый такой мальчик, с большими голубыми глазами. Он мне сказал, что сам не ведал, что творит. Смешно, но я ему поверил. Поверил искренне, отнюдь не для того, чтобы мне как хорошему актеру было потом легче убедить суд в его невиновности. Я поверил в это, потому что на своей шкуре убедился, как это происходит. Когда что-то или кто-то завладевает твоей душой – до убийства всего один шаг. И самое удивительное, что убийцы даже не чувствуют никакой вины, они ведь пытались всего лишь забрать СВОЕ. Как ребенок в детском саду, у которого другой малыш отобрал игрушку, обвиняемый искренне не понимает, в чем он виноват. В принципе нормальная житейская ситуация. Дело в том, что понятие «свое» не имеет никакого отношения к закону, бумагам, праву и т. д. Это вообще мало имеет отношения к социуму, в котором живет «собственник». Как и почему он решает, что имущество или деньги принадлежат ему, я не знаю. Но как только он решает для себя, что это ЕГО, уже ничто не способно этого человека остановить».

«Алчность?»

«Психологически тут все гораздо сложнее. Мне было, к примеру, интересно понять, что двигало тем мальчиком, который уничтожил всю свою семью. Он долго планировал это преступление, покупал подходящие режущие и пилящие инструменты. Мама и сестренка целовали его на ночь, желая «спокойной ночи», а он уже знал, что скоро отрежет им головы. Сестренку он убил в первую очередь, так сказать из гуманизма, чтобы она не видела, как будет вырезать остальных. Кстати, благодаря моим стараниям подсудимого признали невменяемым, и он отделался десятком лет пребывания в психлечебнице».

«А на самом деле он был, разумеется, нормальным?»

«Я считаю, да. У него было нормальное раздвоение личности. Я говорю НОРМАЛЬНОЕ, потому что это присуще каждому из нас. Вот, к примеру, вы, Несси. Положа руку на сердце, скажите честно, неужели вы не хотели, чтобы Корецкий умер или чтобы его убили? Только прошу вас, не лукавьте».

«Наверное, хотела. Но хотеть – это еще не значит сделать».

«Вот видите – хотели! – адвокат от удовольствия хлопнул рукой по хлипкому шатающемуся столику, и кофе, пролившись на салфетку, стал медленно поглощать ее белизну. – А по поводу большой разницы между «хотеть» и «сделать» вы ошибаетесь! Еще как ошибаетесь! Сила мысли, желания настолько материальна, что никогда с точностью нельзя сказать, когда ваше второе Я начнет претворять в жизнь план первого Я. Помните американский фильм, в котором полиция по генетическому анализу определяет преступника еще до того, как он кого-то убил? Так вот, я могу спорить на все что угодно, что лет через пятьсот такая система будет действовать. Но если бы я работал в подобной правоохранительной системе, то изменил бы в корне главную концепцию. Судить человека нужно не за попытку спланировать убийство, а за ЖЕЛАНИЕ, я бы даже сказал СТРАСТНОЕ ЖЕЛАНИЕ».

«Желание чего?»

«Того, что вам изначально не принадлежит. Чья-то жизнь, муж, ребенок, деньги, жизнь, вещь…»

«Но вы ошибаетесь насчет меня. Я не желала ему смерти, не молила об этом бога. Просто я…»

Тут я замялась, не зная, как объяснить, что бывает на свете такая любовь, которую можно вырвать из сердца, только оборвав при этом чью-то жизнь. И что вовсе не деньги были для меня причиной желать Корецкому смерти. И уж тем более не квартирный вопрос.

Адвокат все больше и больше обволакивал меня тонким ментоловым слоем сигаретного дыма, словно угадывая мои мысли.

«Даже если вы не думали об этом серьезно, вы все равно виновны».

«Виновна, виновна, виновна!» – тоненько забренчали вокруг меня невидимые колокольчики. Я вздрогнула и, оглянувшись вокруг, поняла, что около моей головы болтаются китайские металлические палочки, музыка ветра, которая неожиданно громко зазвенела, несмотря на полный штиль. Голые ветки деревьев вокруг даже не шелохнулись. Адвокат, как заезжий фокусник-гипнотизер, пристально смотрел на меня и в такт перезвону открывал и закрывал большим пальцем правой руки крышку своего Zippo – два щелчка быстрых, один – медленный. Два быстрых, снова медленный…

«Вы виновны хотя бы в том, что не отдаете себе отчет в собственных способностях. Как говорят в нашей сфере права и закона, незнание закона не освобождает вас от ответственности. Так вот, вам нужно очень осторожно обращаться со своими желаниями, потому что иногда они могут исполняться лишь одной силой мысли. Вашей, Несси, мысли».

Я искренне засмеялась. Смысл всей его пламенной речи сводился к тому, что гибель моего мужа не была несчастным случаем. Этот говнюк весь разговор свел к тому, чтобы выбить из меня какое-то признание. Интересно, на кого он работает.

«В таком случае, уважаемый адвокат, если ваша «инквизиция будущего» однажды восторжествует, то им придется перевешать всех людей на планете, так как любой смертный хоть раз был грешен в своих мыслях. Если обращаться к библейским истинам, то боюсь, при таком раскладе и камней-то на всех не хватит».

«На всех не хватит, потому что на всех и не надо. Есть особенные люди – такие, как вы и я. У нас сила желания сильнее, чем у простых смертных, в миллионы раз, поэтому к нам, как потерянная на ковре иголка к магниту, тянутся деньги, вещи и люди. В принципе, это специфика всех успешных людей. Но ваша проблема в том, что вы не хотите и не умеете ею управлять».

«Вы умеете?»

«Я умею. А вот вы – нет, поэтому вокруг вас и происходят странные вещи. Вы не знаете, ЧТО именно хотите, и это очень опасно».

«Я устала от ваших туманных намеков. Вы хотите обвинить меня в убийстве? Но для этого нам придется перенестись на те самые полтысячи лет вперед. А что касается давно избитой всеми оккультистами темы «материализации желания», то вы мне напоминаете одного крупного чиновника, известного в узких кругах сластолюбца, который занимался тем, что проводил тендер среди компаний на выполнение госзаказов. Бюджет нашего государства, как известно, резиновый, и воруют оттуда все кому не лень. Поэтому каждая фирма мечтала попасть под его крыло, и я в том числе. Так вот, когда я к нему приходила, чтобы предложить услуги по остеклению нового комплекса жилых домов, он томно смотрел на меня, как кот, объевшийся сметаны, и, поглаживая чуть ниже живота, неизменно говорил: «Несси, дорогая, любое желание исполнимо, любое желание – материально!» Хотите, поклянусь на вашей пошлой вычурной зажигалке, что я не пыталась силой желания притягивать имущество моего покойного мужа? Мне вообще глубоко наплевать на долбаное наследство. Нет, лучше открою вам секрет. Об этом никто не знает. Я собиралась отдать все свое имущество Корецкому и этим окончательное порвать с прошлым».

«Надумали уйти в монастырь?»

«Не обязательно. Я могла бы стать обычным человеком – учительницей, официанткой в кафе, библиотекарем…»

«Забавно, однако».

«Можете смеяться сколько угодно. Неужели вас не напрягает то, что у вас одна рука по локоть в крови, а другая – в говне?»

«Нет, не напрягает. Я учился на юриста, а это синоним ассенизатора, и теперь не вижу ничего зазорного в том, чтобы пожинать плоды. Но вы никогда уже не станете библиотекарем. Можете мне поверить. На вас печать успешного человека, и ее невозможно отскоблить никакими известными мне средствами. А теперь, когда ваше желание убить мужа свершилось, вам все равно придется что-то делать с удвоенным капиталом».

«Смешно обвинять меня, пусть даже косвенно, в убийстве человека, которого я безумно любила. Я не могла желать ему смерти, потому что все время ждала, что он вернется ко мне. Несмотря на весь кошмар, который я пережила, несмотря на всю его подлость… Я бы все на свете отдала за то, чтобы он вернулся ко мне. Вы слишком погрязли в своем канцелярском мирке, который распух от людской мерзости. Знаете, вы похожи на человека, которому дали в руки молоток, и теперь он во всем и вся видит только гвозди. И вы не понимаете, что я – не гвоздь, а существо совсем иного сорта».

Слезы рвались наружу, но я не дала им прорвать последний кордон. Это было бы слишком унизительно. Вместо этого я без приглашения схватила пачку ментолового «Вога» и выбила из нее тонкую, как рыба-игла, сигарету. В пресных глазах адвоката неожиданно сверкнуло искреннее любопытство. Я схватила зажигалку и попыталась прикурить. Но даже в студенческие времена у меня никогда не складывались отношения с Zippo – в моих руках они принципиально отказывались гореть. Палец до боли чиркал по кремню до тех пор, пока действительность вокруг меня резко не изменилась. Солнце исчезло, в ушах раздался резкий металлический звук, напоминающий скрежет тормозов электропоезда, а рот наполнился вкусом алюминиевой ложки. Я не могла пошевелить ни руками, ни ногами, словно они были плотно примотаны скотчем к моему телу. И даже шея отказывалась мне повиноваться. Судя по звукам, доносившимся снаружи, меня куда-то везли в багажнике машины. Вокруг очень сильно пахло мужским одеколоном «Соня Рикель». Было такое ощущение, будто его неделю распыляли в салоне автомобиля. Под тяжестью едкой парфюмерии я стала задыхаться, в висках закололо острой иглой, но я так и не смогла сдвинуться с места. А потом раздался такой дикий, нечеловеческий крик, от которого мой глаз резко дернулся, как будто туда ткнули острым ногтем, и я перестала что-либо видеть от слез. Некоторое время меня болтало во все стороны, а потом машина во что-то врезалась и несколько раз перевернулась. Я крутилась вокруг своей оси вместе с ней, а когда вылетела наружу, то оказалась на сверкающем, залитом ярким солнцем снегу. В глазу зарябило (второй больше ничего не видел), и когда я смогла с трудом его снова открыть, то обнаружила, что рядом со мной лежит окровавленный Корецкий и стонет.

Как ни странно, я даже не пыталась хоть как-то логически объяснить происходящее вокруг. Я лежала с любимым рядом и думала о совершенно посторонних вещах. Размышляла о том, какой Корецкий все-таки деревенский мужлан. За столько лет так и не научился пользоваться одеколоном. Король Вологодчины. До сих пор заливается дорогими ароматами так, словно пшикает в общественном туалете освежителем воздуха. Даже на улице дышать невозможно рядом с ним. Тут Корецкий опять застонал и стал приподниматься. Я не могла вымолвить ни слова – наверное, был заклеен рот, только лежала на снегу и левым глазом (правый так болел, что я не могла его приоткрыть) наблюдала, как он смотрит куда-то в сторону и как постепенно от ужаса перекашивается его лицо. Вначале мне показалось, что к нам подошел какой-то зверь, похожий на белого оленя. Я даже видела его белое с серым брюхо, когда он перешагнул через меня. Но когда зверь отошел, передо мной открылась жуткая сцена – Корецкий, оставляя за собой кровавый след, пытался на руках ползти по тропинке, а за ним усмехаясь шел человек в куртке маскировочного цвета, похожий на лесника. В руках у него была остро заточенная палка. И когда Корецкий приподнялся, чтобы встать, «лесник», словно рыбак с гарпуном, воткнул со всей силы острие палки ему в спину. Нанизав, таким образом, тело моего мужа на копье, незнакомец поднял его, как дорогой трофей, над своей головой. Корецкий извивался на палке и хрипел. Не знаю, сколько времени я пролежала на снегу. Последнее, что я увидела – приближающееся ко мне из космического пространства лицо. Я поймала себя на мысли, что если это бог, то он слишком откормлен для святого духа – толстые щеки затмили собой все небо. Но это был не бог, а адвокат, выросший до небес. Как пушинку он положил меня на ладонь, поплевал в лицо и протер его рукавом пиджака…

Я очнулась. Испуганный официант брызгал мне в лицо водой из опрыскивателя для цветов. Когда я открыла глаза, он поинтересовался, нужно ли вызвать «Скорую». Я отказалась, хотя глаз болел так, будто уже вытек. Адвоката рядом не было, официант сказал, что он побежал в ближайшую аптеку за нашатырем. Покачиваясь, я спустилась по лестнице в туалет. Официантки проводили меня насмешливыми взглядами – наверное, думали, что я под кайфом. Я посмотрела на себя в зеркало – всклоченные волосы и вампирский глаз с красными прожилками делали меня похожей на героиню фильма ужасов. Я никогда раньше не падала в обмороки и понятия не имела о том, какие видения посещают людей в этом состоянии. То, что увидела я, явно относилось к жанру психоделики. Я до сих пор чувствовала, как мое тело промерзло и затекло, пока я лежала на талом снегу, до сих пор передо мной стояло искаженное от боли лицо мужа. Грея горячей водой руки под краном, я снова ощутила вокруг себя удушливый аромат «Сони Рикель», и рвота подкатила к горлу. Все мое тело, вся моя одежда насквозь пропитались этим запахом. Я нюхала свои руки и волосы, до тех пор пока меня не вырвало. Я действительно была там, я переместилась каким-то загадочным способом во времени и пространстве и видела, как произошло убийство. Кое-как приведя себя в порядок, я снова поднялась в кафе. Адвокат суетился вокруг меня, как встревоженная курица-наседка. Он принес мне смоченное водой полотенце, чтобы я приложила к глазу, и успокоился только тогда, когда я, выпив коньяка, рассказала ему все, что произошло со мной за ту минуту, что я была в отключке. Слушая меня, он все время теребил в руках зажигалку, перекладывал ее из руки в руку, прижимал к лицу, тер об колено. И по мере этих манипуляций его лицо теряло былую самоуверенность, а под конец стало просто жалким. Теперь мы поменялись ролями, и уже не он меня, а я его пыталась загнать в угол.

«Скажите, это ведь не ваша зажигалка?» – спросила я.

«Нет, – прошептал он, словно двоечник, застигнутый за списыванием контрольной. – Я приехал тогда на место гибели Алексея одним из первых. Его еще не увезли, боялись трогать, ждали «Скорую». Но я уже понял, что он умер, и взял это на память. Она валялась рядом с его телом. Красивая, дорогая вещица, не больше. Но вы, Несси, конечно, понимаете меня. Эта вещь особенная, и я…я просто не удержался. Она пробыла со мной три дня, и за это время мне показалось, что я стал совершенно другим человеком. Я был так счастлив, пока вы все не испортили».

Он чуть не плакал.

«Я?»

«Да, вы! ВЫ! После того как вы взяли ее в руки, она испортилась. Вы словно высосали ее до дна. Вот смотрите, там больше ничего нет, я ничего не чувствую. Вы, как вампир, высосали за одну минуту из нее всю силу. А я так на нее рассчитывал. Вот смотрите, это теперь просто пустышка, это НИЧТО».

Адвокат стал истерично щелкать зажигалкой перед моим носом. Я подумала, что я со своим красным глазом и толстый адвокат, прыгающий вокруг меня с зажигалкой, выглядим как пара умалишенных. В голове вертелась песенка из «Алисы в Зазеркалье» – «Двойняшечка двойнюшечке испортил погремушечку…»

Я встала, чтобы уйти, но он неожиданно успокоился и взял себя в руки. Его круглое как луна лицо на мгновение стало просветленным. Он смотрел на меня практически с умилением.

«Несси, простите. Простите меня ради бога. Я должен был понять сразу, что вы особенная. Настоящая женщина-воин. Какой я дурак! У меня такое ощущение, что мне без наркоза вырезали аппендицит. Больно, но я знаю, что со временем все заживет и это принесет облегчение».

«Я не хотела ничего портить. Я вообще не понимаю, о чем вы говорите и что со мной происходит. Любите фильмы Дэвида Линча? У него много событий и героев, но ни хрена не понятно. О чем фильм? Кто главный герой? Кто плохой, а кто хороший? Эпизоды в моей голове никак не желают связываться между собой. Я ничего не понимаю, и все вокруг кажутся мне сумасшедшими. А это уже плохой признак».

«Вы ведь неглупая женщина, Несси, присмотритесь и прислушайтесь к себе. Вы встали на путь борьбы, и вам придется испить эту чашу до дна. Странная смерть вашего мужа и эта история с зажигалкой – всего лишь начало».

«Начало чего?»

«Больше я ничего вам сказать не могу. Если захотите узнать – вступайте в наш клуб. У меня вторая категория, и я могу приглашать людей со стороны. Вот золотая карточка клуба Golden Lion, не потеряйте, пожалуйста… К сожалению, вынужден вас покинуть – дела».

Толстяк бодро вскочил, поцеловал мне руку и покатился к своему красному круглому «Пежо».

«Вы забыли зажигалку!» – закричала я ему вслед, но он даже не обернулся.

Прижимая ставшее уже теплым полотенце к лицу, я взяла в руки золотого льва. Поперек одного из его ярко-синих сапфировых глаз шла трещина.

Глава четвертая

Теперь Арина жила в ожидании мести Димы. Она прекрасно знала, какой он злопамятный – до сих пор помнит каждый подзатыльник, что в детстве отвесил ему отец. Нервно хрустит фалангами пальцев при любом подобном воспоминании – как его поставили в угол, как оставили без сладкого, как заставляли часами пиликать на скрипке. И она прекрасно осознавала, что такого унижения, как убегание по лестнице без штанов, да еще и публичного, он точно ей не простит. Необходимо было с ним поговорить при свидетелях и поставить все точки над «i». Они друзья, но не более. Ничего личного быть не может, все остальное Дима нафантазировал у себя в голове, и Арина больше не хотела иметь к его мечтам никакого отношения. Лучше всего обсудить больные вопросы там, где он не сможет ее открыто оскорблять и унижать, где-нибудь на работе. Арине было тяжело решиться на этот шаг, но еще тяжелее сидеть по ночам в страхе, придвинув шкаф к входной двери. Она совсем перестала спать и ночи напролет просиживала за расшифровками. Ей казалось, что мальчик, которого она знала с детства, превратился в монстра. Дима всегда был с изъяном, но что-то мерзкое окончательно овладело его душой после смерти родителей. В глазах соседа теперь горел желтый похотливый огонек, и он до смерти пугал Арину. Мама утверждала, что люди отличаются от животных тем, что всегда могут договориться между собой. Но Арина никогда не доверяла этой теории. Раз за тысячи лет люди на земле не смогли оставить войны, смерть и кровопролития, значит, они все-таки не очень умеют договариваться по-хорошему.

В два часа дня все работники ГКЦ обычно шли обедать в большую столовую, и Арина решила отловить Диму там. Сантехники обедали в отдельном отсеке под номером 23. Вдохнув поглубже, Арина заглянула за хлипкую пластиковую стенку. Там сидело человек пять работников в грязной синей форме и резиновых сапогах. Воняло пылью и болотной тиной.

– О боги, кажется, к нам гостья из пятого! – завопил Кеша, начальник бригады. – Проходите, королева. Я принесу. Умоляю, присаживайтесь. Это большая честь для нас.

Мужики оживились и громко задвигали стульями. Арине стало не по себе от столь пристального внимания. Дима, который сидел у окна, даже не посмотрел в ее сторону. Он источал глубочайшее презрение.

– Дима, мы можем выйти на минуточку?

– Эй, чувак, ты что, заснул? Королева к тебе обращается. Давай, иди.

– Королева? – Дима демонстративно сморщился. – Вы бы видели, с кем она спит. Хотите, расскажу одну историю?

Мужики с сомнением покачали головой, но придвинулись поближе к коллеге.

– Попросила она меня на днях помочь с печкой разобраться. Захожу я, значит, к ней, дверь открыта, а на кровати…

Краска залила девушке лицо, но даже сквозь слезы она видела, как вытянулись от любопытства шеи сантехников.

– А она на кровати барахтается со стариком, которому лет сто уже. Пни, и рассыплется. И при этом еще что-то пытается, трясется на ней. Я растерялся, конечно. Мы же пожениться хотели в следующем месяце, а тут такое.

– Что? Ты врешь, козел! Я Арину с детства знаю и маму ее знал. Я всегда чуял, что тебе оболгать человека – раз плюнуть. Больше ты у нас не работаешь. Иди давай, проси у девушки прощения.

Кеша вдруг сорвался с места и опрокинул Диму вместе со стулом. На пол с грохотом посыпались металлические тарелки и чашки, поднялась шумиха. Бригадир схватил Диму за шиворот и потащил к Арине, но та убежала.

Слезы душили ее так, что она с трудом добралась до туалета и там уже дала волю своим чувствам. Как плохо жить без мамы, как вообще можно жить без нее? Арина смотрела на себя в зеркало и ненавидела свою внешность. Большие синие глаза сияли после слез ярче обычного. В кого она такая? Мама и папа никогда не блистали красотой, у всех были мелкие черты лица и узкие губы. И ей жилось бы куда проще, будь она обычной серой мышкой. В смутные времена иметь яркую внешность было опасно. Арине было удивительно читать про то, как женщины прошлого пытались стать идеальными – красили волосы, ели таблетки, чтобы похудеть, разрисовывали лицо разными красками. Один раз Арина расшифровывала рекламный блок. Это было давно, в самом начале ее практики, но она запомнила тот ролик навсегда, он стал для юной студентки настоящим откровением. Вначале Арине казалось, что женщина прошлого века была озадачена только тем, как оттереть грязные пятна на посуде, одежде или унитазе. Это была ее боль, ее внутренняя трагедия. Прекрасная дама кидалась на грязь, словно Георгий Победоносец на змея, пытаясь навеки стереть зло с лица земли. Почему? Что именно так пугало их в жирных пятнах? Арина недоумевала, но продолжала работу. Клавиши тихо поскрипывали под мерный гул компьютеров. В отделе постепенно не осталось никого, работники разбрелись по домам, но девушка не могла оторваться от экрана. Ей казалось, что сейчас она поймет нечто важное, суть бытия. Когда в очередном ролике с работы пришел муж, а героиня так и не справилась с грязью, Арина инстинктивно вжалась в спинку стула. Она была уверена, что сейчас ей придется расписывать сцену жестокого убийства. Вот муж достает из пакетика топор, чтобы разрубить и раскидать части тела жены по тем пятнам, что она не смогла как следует отдраить. Вот чего она так боялась, в этом была причина ее паники и ужаса перед самой маленькой грязью. Но «экранный» муж как ни в чем не бывало вручил даме сердца пакет с моющим средством, и она снова стала счастливой. Удивленная Арина вставила новый блок – на этот раз с рекламой косметики. Там девушки, получив в подарок новый тюбик геля для душа, раздевались на глазах у изумленных прохожих, и сладострастно натирались пеной прямо посредине улицы. Конечно, Арина тоже многое бы отдала за кусок ароматного мыла, но это, пожалуй, было слишком. Посмотрев еще несколько серий рекламы, она поняла, что в прошлом все было «слишком» – слишком большие и яркие губы, гигантские груди, страшные унитазы с живущими там чудовищами, огромные машины со скачущими рядом уродливыми зверями. Иногда Арине казалось, что она не смогла бы жить в том мире, настолько он был перевернутым – во время работы она то и дело попадала в зазеркалье.

Как-то Арина засиделась на работе допоздна и дошла до блока с рекламой автомобилей. На экране рыжеволосая полуобнаженная красотка огромным языком облизывала капот. С красными развевающимися волосами она выглядела как демон. Ее язык на конце по-змеиному раздваивался и дрожал. На ней были черные очки и красное белье. Неожиданно она села за руль, подняла очки на лоб и посмотрела Арине в глаза.

– Хочешь? Иди ко мне, – шептала героиня ролика.

Арине показалось, что еще секунда, тетка вылезет из монитора и засунет в нее свой гигантский язык. Ее глаза были мутные, как у мертвой рыбы. Арина поежилась и нажала красную кнопку. Нонна Викторовна, ее начальница, тоже задержалась на работе допоздна и, услышав тревожный звонок, лично явилась посмотреть, в чем дело. Старуху начальницу Арина боялась больше приведений, поэтому толком даже не смогла объяснить, что именно ее так напугало. Она лепетала что-то об ошибке, о том, что рекламное видео ужасно и не надо продлевать ему жизнь, расписывая по кадрам.

– Не тебе решать, девочка, что надо для госархивов, а что нет, – строго сказала Нонна Викторовна. – Как ты сидишь? Сядь прямо, расправь плечи.

Бабка больно ткнула девушку костлявым пальцем между лопаток.

– Красивая девка, а горбишься, как карлица.

Нонна была когда-то маминой подругой, и, собственно, через нее Арину удалось пристроить в ГКЦ, но на работе начальница никогда не показывала, что они знакомы вне стен учреждения. Наоборот, Нонна всегда была предельно строга и даже сурова с Ариной. Нонне было уже далеко за семьдесят, но при этом она выглядела гораздо моложе своих лет. Она была, пожалуй, единственным работником, чей возраст перевалил за пенсионный. Обычно всех сокращали ближе к пятидесяти. Но «железную бабку», как называли ее в кулуарах, почему-то решили держать до победного конца. Ходили слухи, что она обладает некими уникальными знаниями по систематизированию архивов, и студенты из отдела расшифровок боялись лишний раз чихнуть при ней. Два раза в неделю она вела у них историю литературы и снимала три шкуры с тех, кто плохо занимался.

– В настоящее время наш центр уже близок к разгадке катастрофы, и скоро причина обвала мироустройства будет выявлена и устранена. А пока что нам всем нужно много и тщательно работать, сортировать информацию. В этой сцене (начальница вернула ролик к началу, и актриса опять стала лизать автомобиль) тоже заложен смысл. Ты должна подробно фиксировать, что происходит в этот момент с женщиной. Как она меняется в процессе. Пойми, что женщины из телевизора не только заманивали самцов, надувая губы, стреляя глазами и выставляя грудь напоказ. Они себя при этом активно продавали. Вот посмотри на нее. Эта рыжая бестия в трусах выглядит как товар и нисколько этого не стесняется. Потому что она продает автомобиль через свою суть – пышное тело. Женщина XXI века – мастер продаж. Только посмотри, как выгодно она преподносит этот автомобиль через свое Я. Согласна, она ведет себя, будто одержимая дьяволом, но, возможно, в этом и кроется секрет того времени.

– А вдруг она правда одержимая?

– Глупости. В прошлом весь мир был таким. Но ты что-то бледная, девочка. Пойдем ко мне, я тебе налью зеленого чайку. Такого уже нигде не купишь.

Сидя у начальницы в кабинете, завороженная Арина смотрела, как в стеклянной банке распускается зеленая роза. Нонна достала со шкафа слегка запыленную коробку печенья.

– Мой стратегический запас на день рождения. Сейчас не принято отмечать, а раньше это был большой праздник.

– А когда у вас день рождения?

– Сегодня.

– О, поздравляю! Мама всегда пекла мне пирог с ягодами в этот день. Мы тоже отмечали. В центре говорят, что это пережитки прошлого. А жаль, было весело.

– И все равно отметим. И твой и мой одновременно.

Нонна вынула откуда-то небольшую бутылочку с красной мутной жидкостью.

– Это я на рынке купила, бабка клялась, что не отрава. Заодно и проверим.

Арина крепче шампанского ничего не пила, и сейчас горячее тепло разлилось по телу и ударило в голову. Нонна разговорилась.

– Мой муж был оперный певец. Да, да, не смотри так. На самом деле я очень старая и еще застала то время, когда театры работали. У него были прекрасные друзья, и они всегда приходили спеть мне что-нибудь на день рождения. Мы были такие счастливые тогда, даже не верится, что это было со мной. А теперь я в этот день не хочу идти домой, чтобы не будить воспоминания. Это ведь такая коварная штука, наша память. Она все время ищет зацепку. Иногда наткнется на что-нибудь, к примеру, на день рождения, и пошла-поехала плести узор прошлого. Умеет делать это лучше Деда Мороза, что разрисовывает наши окна. Там столько линий, поворотов, деталей. Красота! Но когда память заканчивает свою работу, мне хочется умереть. Знаешь, я часто тут сижу одна по ночам, просматриваю архивы, перечитываю по сто раз любимые телепрограммы. Это позволяет моей памяти плести свой узор без конца. Странное было время накануне катастрофы. Все понимали, что катятся в ад, но уже не могли остановиться. Человеческая жадность тогда достигла небывалых высот. Мы знали, что где-то рядом умирают дети, у чьих родителей нет денег, чтобы вылечить их. Но вместо того, чтобы помочь несчастным, мы лишь продолжали отслеживать новинки рынка, чтобы поскорее купить, купить, купить. Нахапать побольше и успокоиться. Но покой не приходил, нужно было все больше квартир, домов, машин, еще и еще. У меня был шкаф для обуви. Только представь себе огромный короб, наверное, с эту комнату, забитый туфлями и сапогами, как консервная банка шпротами. И мне тогда казалось, что моя коллекция обуви только начинается. Словно какой-то ненасытный глист проник в чрево нашего общества и постоянно требовал пропитания. Нас терзал постоянный голод по новым вещам. Вот смотри, что я сегодня нашла. Это обращение сделал папа римский Франциск накануне Кризиса.

«Как это может быть: смерть пожилого бездомного, брошенного на произвол судьбы, не попадает в новостные заголовки – зато новость, если фондовый рынок теряет два пункта? Это – пример отчуждения. Можем ли мы и дальше стоять в стороне, видя, как еда выбрасывается, в то время как люди голодают? Это – пример неравенства. Сегодня всё подчинено законам конкуренции и естественного отбора, и сильные питаются бессильными. Как следствие, массы людей оказываются исключенными и отброшенными на задворки: без работы, без возможностей, без каких-либо спасительных средств. Люди считаются товарами потребления, предназначенными для использования и последующего списания. Мы создали «культуру одноразового пользования», которая распространяется в наши дни. Речь идет уже не просто об эксплуатации и притеснении, но о чем-то новом».

А вот еще интересно.

«Текущий финансовый кризис может заставить нас пропустить тот факт, что он берет свое начало в глубоком человеческом кризисе – в отказе от первенства человека! Мы создали новых идолов. Древнее поклонение золотому тельцу вернулось в новом, безжалостном облике идолопоклонства перед деньгами и диктатурой безличной экономики, которой недостает подлинно человеческой цели».

– Видишь, девочка, этот святой человек пытался нас предостеречь. Но мы слишком зажрались. Казалось, мы никогда не насытимся, но потом началась война, и мы узнали, что такое настоящий голод. Не тот, когда ты не спишь ночами, мечтая о новой шубе, а когда можешь позволить себе за день небольшой кусочек хлеба и стакан молока. Связь между странами прервалась, брат пошел на брата, города превратились в крепости, и мы оказались жертвами собственной жадности.

Цветок в банке, наконец, расцвел и теперь шевелил зелеными лапами-веточками, как экзотическое морское чудовище. Чай пах чем-то далеким и неведомым, и Арина, трезвея, прихлебывала его из алюминиевой кружки маленькими глоточками, стараясь растянуть удовольствие.

– Вы думаете, это возможно? Найти причину краха?

– Скажу тебе по секрету, я близка к этому. Именно поэтому они все еще держат меня тут, хотя такой старухе давно уже место за городом в выгребной яме. Росписи архивов образуют в результате огромную книгу жизни, проанализировав которую мы сможем устранить сбой механизма. Историки утверждают, что этот сбой запрограммирован и происходит регулярно каждые 100 или 200 лет. Однако наши диагносты уверены, что если просчитать эту систему, то можно не только устранить погрешность мироустройства, но и просчитать следующий подъем цивилизации. Согласно последним данным, есть шанс, что в ближайшее время человечество снова восстанет из пепла. Сейчас нам важно понять, в какой момент человек стал продажен, когда он начал превращаться в другое существо и почему. Именно поэтому ты должна с особой тщательностью расписывать рекламный блок. Ничто не может быть упущено. Как она смотрит, что при этом делает, во что одета, что держит в руках? Несомненно, эта женщина мало похожа на человека, но ты должна воспринимать ее как транслятор чьей-то воли. Она навязывает что-то рынку, пропуская это через свое тело. Реклама также напрямую была связана с продажей чувств и эмоций. Рынок развивался успешно, все покупалось и продавалось. Никто не знает реальную причину, по которой случился обвал экономики. Как будто боги закрыли на небесах свои банки и перестали кредитовать человечество. Наши ученые уверяют, что это похоже на экономический вирус, которые поразил почти все континенты одновременно. Мир будто обожрался, набил брюхо так, что его разорвало на тысячу кусочков. Эти кусочки сегодня – где-то города, где-то общины – вынуждены кое-как выживать, перебиваясь с хлеба на воду. Нас отбросило на несколько веков назад, но кто виноват и что делать, предстоит ответить вашему поколению. Возможно, я не доживу до разгадки, но ты должна успеть прочитать Великую книгу прошлого. Книгу жизни.

Кассета 10

– Ты что-то совсем не весел, мой доктор.

– Несси, нам надо поговорить.

– Мне казалось, я уже типун на языке заработала, болтая без передыха.

– Марат опять настаивает на твоем возвращении.

– Раз, два, стой, черный человек идет за тобой! Три, четыре, пять, он будет тебя искать.

– Несси, я не знаю, что мне делать. У меня первый раз в жизни такая дилемма.

– То есть мы вроде как поменялись ролями? Тогда садись на мое место и рассказывай. Давай, давай, поворачивай эту тупую камеру.

– Прекрати, ради бога, ерничать. Ты была права, я понятия не имел, с кем связывался. Это очень агрессивный и эмоционально неустойчивый тип. Он жаждет мести. Не знаю, в чем ты так провинилась перед ним. Но отдать тебя сейчас ему – это значит убить.

– Не переживай, все будет хорошо. Я говорила, что это испытание не из легких, но ты справишься. Просто думай о новой клинике, о счастливой жене. Ты любишь ее?

– Не знаю. Я уже ни в чем не уверен. Я обожал ее, боготворил. Но потом словно что-то слизкое влезло между нами. Я смотрю в ее глаза и вижу там пустоту. Она использует меня в своих целях, не более того. У нее есть кто-то еще. Я нечаянно почитал сообщение в ее телефоне.

– Любовник?

– Похоже на то.

– Это нормально. Эйдосы лезут туда, где тонко. Чтобы проще было управлять ситуацией. На самом деле она любит тебя, не верь им. Не читай чужих писем, не отслеживай ее положение по спутнику. Просто люби без оглядки, и есть шанс, что когда я уйду, она станет прежней. Ну же, доктор, возьми себя в руки и давай продолжим.

– Да, да. У нас много работы. Прости (ополаскивает лицо в раковине). Верни, пожалуйста, камеру на место.

– Целую неделю после смерти Корецкого я была совершенно не в себе. Даже Марат, проявив удивительную деликатность, никуда меня не звал и даже не звонил. В день похорон моего дорогого супруга я в одиночестве напилась в своем любимом «Крокодиле» до состояния «бешеная карусель». Это когда приходишь домой, валишься на кровать, а квартира начинает кружиться в диком вальсе у тебя над головой. На раз-два-три пролетает по кругу вся твоя жизнь. В том числе Корецкий. А когда ты пытаешься сойти с аттракциона, соскочить с взбесившейся игрушечной лошадки, убеждая себя в том, что все это – не более чем страшный сон, то становится еще хуже. Карусель, словно в отместку, начинает все быстрее и быстрее набирать обороты, и спрыгнуть с нее в таком состоянии означает одно – неминуемую гибель от многочисленных переломов органов чувств. Лучше уж досмотреть этот пьяный бред до конца.

– Ты была на похоронах?

– Нет.

– Почему?

– По двум причинам. Во-первых, до последнего вздоха этого сукина сына я официально являлась его супругой, так сказать женой de ure. Женой же de facto была Верка, и именно она воспринималась его окружением как единственный близкий покойному человек. Глупо было принимать фальшивые соболезнования в честь несуществующего горя. Быть образцовой вдовой в черной шляпке с вуалью и перьями и картинно смахивать слезинки с густо накрашенных ресниц мне не хотелось. А во-вторых, меня все время терзало чувство вины, как будто я имела непосредственное отношение к его гибели. Я в мельчайших подробностях видела картину его смерти, и она слишком долго стояла у меня перед глазами. Добавь еще к этому запахи и даже болевые ощущения, которые я пережила в лесу, и ты поймешь, о чем я говорю. Что-то внутри свербело и не давало покоя. Пытаясь среди ночи прийти в себя после «карусели» и последовавшей за ней нежной встречи с унитазом, я выжала сок из апельсина и уселась на пол перед телевизором. И что ты думаешь я там увидела? Разумеется, мертвого Корецкого. Его показали в репортаже о несчастном случае, произошедшем в коттеджном поселке Ленобласти. Пышные похороны, где рыдало невероятное количество баб, большинство из которых я видела впервые в жизни. Если бы Корецкий не покинул этот мир так рано, то, скорее всего, стал бы богат как Крез за счет миллиона влюбленных в него идиоток. Таких же, как я и Верка.

Я смотрела репортаж и хохотала, будто чертова ведьма. Я каталась по ковровому покрытию и, истерически смеясь, билась головой о мебель. Вдруг я осознала, как мне хорошо, оттого что мой муж умер. Это было мерзко, но факт. Смерть Корецкого словно освободила меня, и теперь я могла спокойно думать о нем, смотреть на его фотографии и носить гвоздики на кладбище. Я могла теперь нежно вспоминать его точеный профиль и в тихой печали произносить фразу «мой покойный супруг», рассказывая о нем друзьям. Я могла заниматься сексом и не видеть в других лицах его бездонные синие глаза. Иногда любишь так сильно, что осознание того, что твой избранник мертв, переносится гораздо легче, чем одна мысль о его счастье с другой. Я ходила на работу и была счастлива от того, что мне не мерещится в банке или в кафе в каждом встречном знакомый силуэт в сером пиджаке и что я не вспоминаю о нем всякий раз, как звонит мой телефон. Гибель Корецкого, как хакерская программа, без следа стерла во мне все прошлое, связанное с моим неудачным замужеством. Для того чтобы окончательно развязаться с нашим браком, я постаралась уничтожить все, что могло хоть немного напоминать мне о нем. Последнее обследование у гастроэнтеролога показало, что я за кратчайший срок полностью излечилась от язвы. Мой врач был потрясен.

«Неша, открой секрет. Как ты так быстро избавилась от гриба?»

«Он умер вместе с моим мужем. Наверное, изнутри наша любовь выглядела именно так: жирный, разлагающийся на глазах кусок слизи».

Я больше никогда не хотела возвращаться мыслями к этому периоду моей жизни. Последнее, с чем мне оставалось разобраться, была Верка.

– Ты хотела, чтобы она тоже умерла?

– Нет, ни в коем случае. Я давно перестала винить ее в своих бедах. Смерть Корецкого примирила нас, уравняла в правах. Я ощущала острую потребность поговорить с подругой и в то же время гнала от себя эту мысль. Вещи тогда окончательно овладели моим разумом, отрезали меня от прошлого. Казалось, что возврата не будет никогда.

– Расскажи еще про кражи. Значит, Марат, по твоим словам, был все это время с тобой рядом?

– До тех пор, пока я не стала ему изменять. В смысле, я нарушила сделку и стала прятать от него вещи. После смерти Корецкого Марат взялся за меня всерьез. Он продолжал водить меня на разные сборища жадных и богатых уродов, тщательно отслеживая, какие именно вещи мне приглянулись. Я утаила от него случай с зажигалкой. Но он поймал меня с поличным. На выходные мы должны были отправиться на праздник по поводу восьмидесятилетия одной очень известной оперной звезды. Несмотря на возраст, бабка до сих пор обожала шумные вечеринки, на которых все было как в старые добрые времена – мужчины в смокингах, а дамы в кринолинах и бриллиантах. Я терпеть не могла подобных карнавалов и теперь пыталась найти любой предлог, чтобы отвязаться от Марата. Но, как ребенок, выпрашивающий конфету до обеда, я заранее знала, что все бесполезно. Наша сделка была бессрочной, и Марат не скупился на шантаж или угрозы, если я пыталась ему отказать. Наш уговор все больше становился мне в тягость, я чувствовала, что Марат откровенно меня использует. В отношениях со мной его интересовали только вещи. Если раньше вся эта история могла хоть как-то сойти за любовную игру, за сумасшедшую страсть, то теперь это был just business. Марат требовал от меня полного отчета обо всех приступах клептомании, которые могли случаться со мной во время его отсутствия. С полным перечнем предметов, которые я должны потом предъявить. Вначале у меня было только две вещи, которые я скрыла от Марата. Первая – маленькое хрустальное яблочко, которое лежало на столе у одной из моих сотрудниц. В его гранях причудливо преломлялось мое изображение и веяло таинственным миром зазеркалья. Когда я взяла его в руки, то ощутила во рту кислый вкус зеленых яблок. Сорт «Симиренко». Такой кислый, что даже скулы сводит. А вторая – белая костяная флейта. Но они не давали того белонгирования, как другие.

– Опиши, что ты чувствовала.

– Словами очень сложно объяснить, почему я вообще их захотела. Эти вещи были особенные, они не давали чувство экстаза, как многие другие, но когда я впервые взяла их в руки, они словно велели мне хранить их вдали от людей, от остальных предметов, от Марата. Разумеется, они не разговаривали «ртом», как мультяшные вещи в детских фильмах, просто посылали определенные мысли мне в мозг. Перед тем как положить флейту в сейф, я не удержалась и разок в нее дунула. Губы ощутили тонкие, вырезанные вручную грани. Звонкий, как стекло, звук пробрал меня до костей, и на секунду я оказалась в поле. Я лежала, прижавшись ухом к земле, и слушала гудящий шум ветра, который постепенно смешивался с нарастающим топотом копыт. Крики людей, ржание коней, гиканье и свист быстро нарастали. Я испугалась, что кони меня сейчас затопчут, оторвала голову от земли и… вернулась в офис. Только тут я заметила, что на флейте вырезаны следы – маленькие подковы были редко и неравномерно рассыпаны по всему инструменту. Флейта сообщила мне, что ее ни в коем случае нельзя показывать Марату. Так же, как нельзя показывать ему и яблоко. Вместе с флейтой они словно образовывали малую часть какого-то общего рисунка, который мне необходимо было собрать. И я начала свой собственный поиск. Разгадывая этот квест, я как будто перешла на новый уровень познания природы вещей. Меня больше не интересовала в них составляющая низменных удовольствий и ощущений, я стала искать в них чистоту.

– У тебя было ощущение измены, предательства по отношению к партнеру?

– Типа того. Дело в том, что я всегда была человеком слова и понимала, что нарушаю условия договора по всем пунктам. Это было подло по отношению к Марату, который в свое время помог мне не сойти с ума от предательства близких людей, от приступов паники и объяснил природу вещизма. Я уж не говорю о том, что он спас мою задницу от полного финансового краха. Однако взаимодействие с предметами для меня вдруг стало совершенно личным, даже интимным процессом, и Марат в нем был третьим лишним. Как муж, маячащий на глазах у жены, которая погружена в страстный адюльтер, он постепенно начинал действовать мне на нервы. Марат это чувствовал, но до конца пытался исправить ситуацию. К примеру, он мог в любое время дня и ночи вломиться ко мне домой и произвести «инспекцию награбленного». С дотошностью сыщика он хотел знать обо всех вещах, которые я украла в его отсутствие, и не брезговал иногда даже порыться у меня в комоде. Буквально за пару дней до юбилея старой певицы мы были на приеме у директора шоколадной фабрики. Я так объелась там сладостями, что меня даже подташнивало. Хозяин дома тоже был неравнодушен к вещам, но он нашел для этой любви великолепный выход – лепил им прекрасные памятники из шоколада. Из шоколада были часы «Ролекс» и набор ювелирных украшений Екатерины Второй, ложки и вилки, тарелки, а также целый подвижной состав игрушечной железной дороги. Что касается настоящих вещей, то у него мы не обнаружили абсолютно ничего хоть сколько-нибудь достойного внимания – сплошной новодел и мебель из Икеи. Марат был зол на меня за то, что я не ушла с ним пораньше, а продолжила вместе со всеми пировать в царстве шоколада. Друзья Шоколадника оказались очень милыми, и мы прекрасно провели время. Они были заядлыми любителями путешествий и просто поразили мое воображение рассказами о красочных странах, в которых я никогда не была. Мало того, в моем образовании по географии оказалась такая дыра, что на мгновение я даже смутилась.

«Несси, вам обязательно нужно расширять свои горизонты, – пожимая мне на прощание руку, сказал Шоколадник. – Вы даже не представляете себе, как много гениальных идей приходит в голову, после того как поездишь по миру. Присоединяйтесь к нашей компании. Мы собираемся на пароме в Европу. Есть одно свободное место. Для вас».

Я пообещала подумать над его предложением. Продолжая по пути вдыхать парящее вокруг меня тонкое облачко сладкого аромата, я вернулась домой. Лежа в ванне и рассекая мочалкой белоснежную пену, я думала о перспективе безнаказанно сбежать от Марата на пять дней. Поездка на пароме звучала как музыка. Было бы прекрасно на несколько дней переместиться в другую реальность, время и пространство. Мне хотелось хоть ненадолго отрешиться от ужаса, который с момента ухода мужа тянулся за мной, как слизь за ползущей улиткой. На мгновение мне показалось, что в квартиру кто-то вошел – еле слышные шаги прошуршали на кухню. Я выскочила из ванны, и, набросив на себя халат, вышла в коридор. На кухне и в гостиной никого не было, и я, с облегчением вздохнув, вернулась обратно в свое пенное царство. Побултыхавшись еще немного я, радостно напевая, вошла в спальню и обнаружила, что все мои вещи, включая мебель и бытовую технику, перевернуты вверх дном. И как это я не услышала грохота падающих шкафов? На полу валялись горы платьев, трусов и лифчиков, а поверх всего этого – украденные и купленные украшения. Венчал всю эту кучу барахла Марат. Сидя на одном из ящиков, он с прищуром, не обещавшим ничего хорошего, смотрел на меня и щелкал золотой зажигалкой с мордой льва. Точь-в-точь как это недавно делал адвокат. Я была в бешенстве. Создавалось ощущение, что я живу не в дорогом доме с консьержем, камерами наблюдения и сигнализацией последней модели, а в глинобитной мазанке без окон и дверей. Я схватила первое, что попалось мне под руку (это оказалась моя первая украденная вещь – стеклянный крокодил), и со всей силы швырнула в Марата. Он даже не шевельнулся, а я отлетела в сторону от того, что крокодил, словно бумеранг, развернулся на лету и со всего размаха врезался мне в бровь. Кровь залила мне лицо, и я упала около двери. Марат как ни в чем не бывало перешагнул через меня, прошел на кухню, взял в холодильнике лед и вернулся обратно. Откинув ногой наваленные на полу вещи, он подложил мне под голову какую-то кофту и водрузил мне на голову пакетик со льдом.

«Что со мной случилось?»

«Дорогая, ты нечаянно ударилась головой о крокодила».

«Очень смешно. Это ты сделал».

«Так бывает, когда не рассчитаешь силы. А теперь объясни мне, откуда у тебя ЭТО?»

Зажигалка опять начала отбивать ритм перед моим носом, и я оттолкнула от себя его руку.

«Может, ты вначале объяснишь, какого черта ты рылся в моих вещах?»

«Я объясню. Я очень хорошо тебе это сейчас объясню».

Голос Марата стал от ярости по-змеиному шипящим. Я испугалась, что в мое многострадальное лицо опять врежется какой-нибудь летающий предмет, и инстинктивно вжалась в пол, прикрывшись руками. Марат грубо оторвал от глаз мои руки.

«Я подобрал тебя в кафе, как шлюху, которую оттрахала братва, потом избила и выбросила голую и вонючую прямо на шоссе. Ты фактически умирала и, если бы не я, врезалась бы на полном ходу в столб на шоссе. Ты, как в дешевых дамских книжках, умирала от любви. И благополучно сдохла бы, если бы не я. Я тебя отогрел, вылечил, вернул тебе твои деньги и дал возможность дальше жить, дышать и развиваться. Взамен я просил только одно – соблюдать условия сделки. Быть верной мне во всем, что касается мира вещей. И что делаешь ты? Ты заводишь на стороне какие-то шашни, встречаешься с падальщиками (знаю я этого адвоката, известный стервятник) и принимаешь от них в подарок мертвые вещи».

«Я не понимаю, о чем ты говоришь…»

«Не ври мне, Несси, никогда не ври, потому что ты не видишь и одной сотой доли того, что вижу я. Вместо того чтобы учиться у меня обращаться правильно с предметами, постепенно находить с ними общий язык, ты, как самая обычная дура, прешь напролом. А теперь еще и врешь мне в глаза. Я последний раз тебя спрашиваю – откуда у тебя эта зажигалка?»

Я рассказала Марату все, что произошло в кафе. Мне пришлось это сделать, потому что от него исходила страшная сила, с которой я не в состоянии была бороться. Честно говоря, на тот момент я даже понятия не имела, что вообще когда-нибудь смогу с ним тягаться. Он внимательно меня выслушал, как следователь, время от времени прерывая мой рассказ, чтобы уточнить детали. Когда я закончила, он помог мне подняться и отвел в ванную, чтобы я могла умыться. На лбу сияла шишка, и втайне она меня даже радовала – теперь я имею полное право игнорировать поход на юбилей певицы. Не думаю, что старушка захочет увидеть на своем, возможно, последнем в жизни балу единорога в кринолине.

Когда я привела себя в порядок и вышла из ванны, Марат уже сварил кофе. Он сидел за кухонным столом с мобильным телефоном в руке и производил какие-то подсчеты. Судя по озабоченному выражению лица, у него явно не сходились концы с концами.

«Как голова, нормально?» – не отрываясь, спросил он.

«Это ведь ты сделал, да?»

«Я всего лишь отразил удар. Я не собирался тебя бить».

«Как у тебя это получается?»

«Любовь моя, если ты не будешь мне гадким образом изменять, я со временем всему тебя научу. Договорились?»

Он неожиданно ласково улыбнулся и, притянув меня к себе, усадил на колени.

«Мы теперь с тобой в одной упряжке, – зашептал он мне в ухо. – И что бы с тобой ни случилось, никогда не смей скрывать от меня. Ты поняла? Никогда».

Он объяснил мне, что знает эту вещь. Она принадлежала многим людям, и почти все они, словно по одному сценарию, погибали трагической смертью при загадочных обстоятельствах. Один из ее хозяев – губернатор, несмотря на эскорт с мигалками, разбился на трассе. Другой, миллионер, поднявшийся в свое время на продаже ворованных компьютерных программ, утонул в бассейне прямо на глазах у семьи. Откуда зажигалка появилась у Корецкого, так навсегда и останется загадкой. Но она, несомненно, имела отношение к его гибели. И тут Марат сказал, что, несмотря на то что я отвратительная ученица, пришло время приоткрыть мне еще одну небольшую тайну, касающуюся вещей.

«Представь себе, Неша, рыбку, которая плавает и резвится себе в синем море, не ведая печали. Но вот однажды в прекрасный солнечный день ее заглатывает рыбка побольше. И продолжает все тот же путь, наслаждаясь сытостью и покоем. Однако ее, в свою очередь, заглатывает еще бо́льшая рыбка, а ту – втрое бо́льшая, и так этот процесс может длиться очень долго, поскольку никто точно не знает, какая рыба в подводном мире самая большая. То же самое происходит во время соприкосновения мира людей и вещей. Как только богатому дяде кажется, что он заглотнул самую большую рыбину в океане и теперь ему море по колено, маленький винтик в его аэробусе, закрученный нетрезвой рукой техника Васи, отваливается на высоте несколько тысяч метров над уровнем моря. Богатому дяде кажется, что пока его талисман – модная зажигалка Zippo – с ним, ничего страшного случиться не может. И он не понимает, что вещь только и ждет, чтобы поменяться с ним местами. Точно так же, как люди питаются вещами, так же и вещи с большим, скажу тебе по секрету, удовольствием откусывают от тебя по кусочку. Это нормально. С вещами всегда можно договориться, потому что они никогда не сожрут тебя, если ты сам этого не захочешь. Но если ты, как очумелый, сбивая все преграды на своем пути, ломая крылья и теряя перья, рвешься в их мир, они в конце концов откроют двери. Даже не просто откроют двери, а начнут тебя туда активно заманивать. Они будут охотиться на тебя. Охотиться, точно так же, как мы с тобой сейчас охотимся на них. Поэтому, Несси, я и пытаюсь держать под контролем все, что с тобой происходит. Как только ты от восторга обладания вещами потеряешь голову, ты заблудишься в этом лабиринте навсегда. А когда придешь в себя – то обнаружишь себя резной табуреткой на кухне. Каждый день чьи-то жирные задницы будут садиться на тебя, и ты уже никогда и ничего не сможешь с этим поделать».

«А куда денется мое тело?»

«Тут два варианта. Либо они его намеренно уничтожат. Либо тело будет спокойно доживать свои дни. Вопрос только, КТО или ЧТО будет находиться в нем».

«Ты хочешь сказать, что многие люди, которые нас окружают, уже… как бы это сказать, не совсем люди?»

«Именно так. А многие из них даже СОВСЕМ НЕ ЛЮДИ. Посмотри на досуге фотографии людей в журнале «Форбс». Точнее, на их глаза. Ты увидишь, что они пусты и водянисты. Глаза цвета застоялой воды. Либо на их месте умелой рукой дизайнера вклеены искусственные голубые зрачки. У вещей нет души, а значит, нечему отражаться и в «зеркале души».

«Но если следовать твоей логике, то вещам нет смысла убивать губернатора или того же Корецкого. Гораздо более выгодно превращать их в веселенькие резные табуретки».

Марат, пристально глядя на меня, усмехнулся. Мне показалось, что он не ожидал от меня этого вопроса. Немного поразмыслив, он продолжил:

«Ты молодец, Неша, быстро схватываешь. Я не могу рассказать тебе все, что знаю, просто потому, что еще не время. Я могу только сказать, что есть сущности, которые постоянно вмешиваются в процесс белонгирования. Они не дают вещам окончательно сливаться с людьми. Они поддерживают баланс в мире вещей и идей, который с каждым днем становится все более хрупким. Люди стали слишком зависеть от вещей, они посвящают им всю свою жизнь, все надежды и стремления. Синдром «золотого тельца» никогда ни к чему хорошему не приводил. Мир идей и мир вещей не должны сильно перевешивать друг друга, иначе все живое погибнет. Вот сущности того, ДРУГОГО мира пристально следят за этим безменом. И судя по тому, что случилось с этой зажигалкой, которая, возможно, была Вечной, эти сущности как-то подобрались к ней через тебя. Из-за этого ты, а заодно и я упустили свой шанс напитаться ее энергией, но зато остались в живых. Так же, как и твой жалкий адвокатишка, жадная скотина, которому была лишь одна дорога – в ад. Понимаешь, ты спасла его тем, что нечаянно «высосала» вещь целиком. Иначе она бы поимела этого ублюдка по полной программе. В тебе, Несси, таятся силы, о которых никто не в состоянии судить, даже ты сама. Но ОНИ об этом давно пронюхали, и теперь на тебя открыта настоящая охота. Ты – лакомая добыча для вещей, которым ты наносишь непоправимый вред тем, что, как жадный вампир, высасываешь до капли накопленную веками, а может, и тысячелетиями, энергию. Они ждут не дождутся, чтобы залезть в тебя и отомстить твоим же оружием. А сущности жаждут заполучить тебя в качестве универсального оружия против вещей. И это меня очень пугает, потому что ты прекрасно знаешь, как я к тебе привязан. Мне все равно, кто из них первым доберется до тебя, потому что как только это произойдет, ты уже будешь не ты. Мне не хотелось бы потерять тебя. Я слишком долго тебя искал. Поэтому мне необходимо знать о всех вещах, с которыми ты взаимодействуешь, чтобы вовремя приостановить процесс обмена. Мне становится худо от одной мысли, что однажды я приду к тебе домой и вместо тебя найду какую-то нелюдь в твоем теле».

Марат говорил это, не глядя мне в глаза. И на мгновение меня передернуло от страшной мысли – а ведь живи неодушевленный предмет в теле Марата, я об этом могу никогда и не узнать. Господи, что за странные вещи творятся вокруг меня. Я взяла в руки голову Марата и посмотрела в его глаза. Они были грустные-грустные. Он прочитал мои мысли.

«Не волнуйся, Неша, когда я облажаюсь и они залезут в меня, ты сразу это поймешь. Вещи не умеют любить так, как люди. И на ощупь они всегда холоднее. Ты можешь нагреть их своим теплом, но не забывай, что первое прикосновение к ним похоже на прикосновение к трупу».

Марат стал целовать меня, потом подхватил на руки и отнес в спальню. На груде шмоток мы занялись любовью и на какое-то время покинули мир вещей и полетели в те далекие дали, в которые им никогда не дано попасть.

Кассета 11

– Ты любишь Марата?

– Это уже не он. К сожалению.

– Но любила?

– Ты заигрываешь со мной, доктор? Кстати, спасибо за розы.

– Какие розы?

– Бедный Айболит. Ты совсем не умеешь врать.

– Так что Марат?

– Мы не любили друг друга. Нет. Хотя по-своему он волновал мою кровь. И иногда мы были очень близки. Так сближаются, пожалуй, сокамерники в тюрьме. Но, как я уже говорила, в основном это была сделка. И я всегда была честной в сделках. Миллион раз я хотела рассказать Марату про вещи, спрятанные в сейфе, и каждый раз останавливалась на полуслове. Что-то внутри подсказывало мне, что ему нельзя их показывать, и я решила следовать своей интуиции, несмотря на мрачную картину взаимоотношений с двумя мирами, которую мне нарисовал Марат. Да, мне было страшно двигаться в одиночку. Марат был хорошим наставником. Но теперь меня не покидало странное ощущение, что мне необходимо выполнить некую миссию и что я иду правильным путем. И еще одно. Я знала точно, что, несмотря на мою странную привязанность к Марату, наши дороги скоро разойдутся. Я понимала, что у него, так же как и у меня, была собственная тайна. Он не хотел давать мне ответы на все вопросы, а я боялась, что однажды, не в силах больше разумно объяснить все происходящее вокруг меня, просто сойду с ума. С одной стороны, Марат был для меня самым близким на данный момент человеком, с другой – я слишком остро чувствовала исходящую от него угрозу. Я была слишком зависима от нашего договора, который обязывал меня отчитываться перед ним за каждый свой шаг. Его высказывания о том, что его не волнуют мои отношения с другими людьми, в том числе и с мужчинами, – были просто дешевой отмазкой. Всех людей, так или иначе, окружали вещи, и я никак не могла попасть в один мир, не соприкасаясь с другим. А значит, Марат имел полное право следовать за мной по пятам и шантажировать каждый раз, как только я пыталась вырваться из его слишком крепких объятий. Моя язва-гриб умерла, и я с каждым днем чувствовала, как силы вновь возвращаются в мое тело. Постепенно я снова становилась той самой Несси, которая железной силой воли могла в свое время наводить ужас на окружающих. Мой переломанный Корецким хребет медленно зарастал и приходил в норму. Но я не могла окончательно распрямиться до тех пор, пока надо мной довлел договор-молот, не ограниченный ни сроком действия, ни обстоятельствами. Единственным условием было «пока этого хочет Марат». По неосторожности я добровольно поступила к нему в бессрочное рабство, не понимая тогда, что наша сделка была отнюдь не шуткой в рамках флирта. Сейчас я знаю, что в тот злополучный вечер в кафе он уже знал, кто я и как меня можно заполучить. Иногда я смотрела на то, как в моменты ссор, связанных с моими требованиями дать мне хоть немного свободы, стекленеют его обычно такие подвижные и эмоциональные глаза, и мне казалось, что помимо человека в нем уже живет НЕЧТО. Нечто, о существовании чего сам Марат пока не догадывается. Марат был охотником, профессионалом. Он многое знал о мире вещей, но все равно двигался в нем большей частью неосознанно. И кто знает, что могло произойти, окажись он один в кромешной тьме. Какие существа караулили его там и жаждали завладеть его оболочкой? Что за сущность уже жила в нем и вылезала время от времени, пытаясь причинить мне боль? После вспышек ярости, добившись своего, он мигом возвращался в нормальное человеческое состояние. Тормошил меня, тащил в модный клуб пить коньяк, дарил бесполезные безделушки. Но я боялась даже думать о том, что может случиться, если однажды я перестану подчиняться Марату и объявлю ему войну. Поэтому я решила на время замереть и просто плыть по течению. Тем более, что течение это с каждым днем становилось все интенсивнее.

– Марат помогал тебе в бизнесе? У вас были общие проекты?

– Зачем? Мы хлебали из разных мисок, что не мешало нам пожинать неплохие плоды. С тех пор как я начала, по словам Марата, питаться вещами, мои дела резко пошли, можно даже сказать, взлетели, в гору. Толстый чиновник, который распределял госзаказы и регулярно требовал от меня за это сексуальные услуги, неожиданно при моем очередном посещении стал молить о прощении. Пока я пыталась обернуть все в нелепую шутку, он дрожащими руками протянул мне бессрочный контракт на установку окон и дверей во всех строящихся домах города и области. В одно мгновение я стала королевой всех окон и дверей этого сраного царства. И вот теперь мой офис располагался на 12-м этаже огромного, похожего на стеклянную прямую кишку, здания. Вверх-вниз по нему, словно медицинский зонд по утробе, скользил прозрачный лифт, с утра до ночи распределяя по этажам самых успешных людей города. Отныне среди них была и я. Мы, суперлюди, сидели в кабинетах, поплевывая сверху на расстилающийся под нашими ногами город. Отныне мои сотрудники по-японски почтительно изгибались, как будто у них у всех разом сводило живот, как только я появлялась в дверях офиса, и находились в таком неестественном состоянии до тех пор, пока я не исчезала в своем кабинете. Они не любили меня, а я – их. В этом здании, которое, как шофер соляркой, насквозь пропиталось денежным смогом, никто не мог испытывать нормальные чувства к ближнему своему. Мы могли только использовать друг друга в корыстных целях. В отличие от тех времен, когда моя фирма была совсем крошечная, и мы все так или иначе были вовлечены в жизнь друг друга, в этой стеклянной кишке я предпочитала контактировать только с двумя своими заместителями, которые в точности следовали моим указаниям. Стекло очень точно отражало суть происходящего в здании – как гигантские рыбы в аквариуме, мы каждый день проплывали мимо таких же хладнокровных и скользких сородичей, спеша поскорее полакомиться из большой, регулярно пополняющейся кормушки. И я не была исключением. В какой-то момент мне показалось, что я добилась в жизни всего, о чем мечтала. Вещи и деньги приходили ко мне по первому зову, и я, как тот самый французский гусь, которого откармливают, чтобы вырезать деликатесную печень для Pate de frois, находилась в постоянном состоянии сытости и тупой удовлетворенности. Я понимала, что во мне происходят какие-то изменения, суть которых объяснить невозможно. Несомненно, вещи делали меня счастливой, но это счастье было слишком повышенной жирности. Мое прошлое, с его болью и незабываемыми на первый взгляд обидами, как остывающий на плите суп, медленно затягивалось жирной мутной пленкой. Часто мне казалось, что я смотрю бесконечный сериал про успешную женщину, которая купается в роскоши и наслаждается всеми радостями жизни. Мыльная опера про ТО САМОЕ НАСТОЯЩЕЕ счастье. Но самое ужасное, что я не могу выключить или переключить телевизор и вынуждена изо дня в день проживать чужую и совершенно бессмысленную жизнь.

– Все это время вы с Маратом продолжали охоту за чужими вещами. И ваша любовная связь, соответственно, тоже продолжалась?

– Да, мы практически без остановки охотились за вещами, но наши взаимоотношения, наоборот, ухудшились.

– Почему?

– По сути, Марат мне больше был не нужен. Отныне контактировать с миром вещей я хотела в одиночку. Это было опасно, но необходимо. Марат выполнил свою функцию, и я уже знала, что теперь меня ждет свой собственный путь. Бедняга Марат до сих пор отказывается в это верить. Но, увы, как он ни цеплялся за меня своими паучьими лапками – нам было больше не по пути.

– Хорошо. Давай опять по порядку. С чего у вас с Маратом начался разлад? Ты можешь вспомнить? Очень важно сейчас это понять.

– Уфф… У нас было множество ссор. Некоторые весьма кровопролитные. Как-то раз мы зашли в огромный магазин игрушек, чтобы купить подарок на день рождения его сыну. Этот день был тем редким праздником, когда жена Марата разрешала дарить ребенку какой-нибудь не очень большой и не сильно дорогой подарок, который он сможет взять с собой, а не оставить навсегда в Могильнике (так Марат называл коттедж, где хранились игрушки). Поэтому при выборе подарка Марат был особенно щепетилен и зануден, как никогда. Он ковырялся во всех колесиках и механизмах машинок, допрашивал продавцов с таким пристрастием о том, какого цвета фары обычно предпочитают мальчики десяти лет, что те готовы были зарыться от стыда за свою неосведомленность в стопку упаковочных пакетов. Одну продавщицу он таки довел до истерики, упрекнув, что она «протирает жопой стул» и «жирная гусыня, дура набитая, работает в детском магазине и понятия не имеет, что такое игрушки для детей». Продавщица не вынесла оскорбления и позвала заведующую. Через некоторое время та подобрала то, что нужно. Во время этой перепалки я как ни в чем не бывало бродила по залу и любовалась красивыми куклами, выставленными длинными рядами на стеллажах. И вдруг одна из них позвала меня. Это была кукла из детских грез: в длинном голубом платье, вышитом перламутровыми бисеринками, с прекрасными волосами, в прозрачных туфельках на тоненьком каблучке. На пальце у нее было колечко, а в руке крошечная сумочка из крокодиловой кожи. В детстве мы с мамой жили очень бедно, и даже в лучших своих мечтах я и представить себе не могла такого великолепия. Позже, когда мы из глухой деревни переехали в поселок «городского типа», я дружила с одной девочкой из нашего подъезда. Сама по себе она была ужасная зануда и жадина, но мы общались с ней потому, что у нее была похожая кукла. Папа-военный привез ей ее из ГДР. Как мы, девчонки, ей завидовали! Я помню свои мечты о том, что она случайно забудет куклу на скамейке и тогда я смогу вдоволь с ней наиграться. Но она всегда носила это сокровище с собой, и мы могли только охать, глядя на то, как она причесывает ее, любуясь на тонкое кукольное личико в белокурых кудряшках. Я не ощущала привычного покалывания в ногтях, как это всегда со мной бывало перед белонгированием, но, тем не менее, пока Марат планомерно доводил своими претензиями обслуживающий персонал до инфаркта, быстро засунула куклу в большой полиэтиленовый пакет и пошла к кассе. Вскоре ко мне присоединился Марат. Мы благополучно оплатили огромную игрушечную машину, которая занимала весь проем между кассами, и пошли было на улицу, как вдруг заорала сигнализация. Нас любезно попросили вернуться и еще раз снять с автомобиля штрих-код, на который, как подумали охранники, отреагировала система охраны. Когда же мерзкий писк раздался опять, мне пришлось разыграть целую комедию, громко ругаясь и упрекая Марата в том, что своему сыну он машину оплатил, а про куклу для моей дочери совершенно забыл. Похлопав глазами, он, наконец, допер, в чем дело, и кинулся мне на выручку. Для того чтобы избежать общения с ментами, мы заплатили бешеные деньги за эту теперь уже бесполезную игрушку и под подозрительно-презрительными взглядами и ухмылками продавцов двинулись к машине.

«Агнесса – ты полная идиотка, несчастная психопатка, – с ходу начал он орать на меня в машине, зная, как я ненавижу это имя. – Я раз в году могу себе позволить порадовать любимого сына, и именно в этот день ты решаешь засадить нас за решетку, стерва ты проклятая. Ты ведь специально это подстроила, да? На хрена тебе сдалась эта чертова кукла, я не вижу в ней ни грамма энергии. Ты решила мне отомстить за то, что я до сих пор люблю свою семью? За то, что я не женюсь на тебе? Неужели ты до сих пор не поняла по своему опыту, что ты не из тех, на ком женятся! Ты думаешь, Корецкий просто так от тебя сбежал? Да у тебя на лбу написано – ни в коем случае не связывайте с больной идиоткой свою жизнь!»

Это было уже слишком. Такое количество плевков за один раз не укладывалось ни в какой носовой платок.

«Какое самомнение! Я лучше застрелюсь, чем выйду за тебя замуж. Жалкий прохиндей, который ворует последние гроши у старух, ты – вонючий маньяк…»

Но он меня не слушал, просто открыл дверь и выпихнул из машины, как ненужный хлам. Вслед за мной вылетела кукла. Марат сдал назад, затем круто вывернул руль и проехал одним колесом по голове куклы. Я сидела на мокром люке и гладила куклу по шелковому платью, перебирая грязные бусинки на голубом подоле. Мимо пролетали блестящие хромовые машины, водители крутили пальцем у виска. Чудесная фарфоровая мордочка превратилась в грязное месиво, и мне казалось, что моя голова тоже раздавлена всмятку под тяжестью мыслей, которые все накатывали и накатывали. Он вытолкнул меня так же грубо и жестоко, как когда-то я Корецкого. Все, так или иначе, возвращалось на круги своя. Глупо, но я так и не поняла, любила ли я Марата хоть немного или же он был всего лишь моим отражением в грязной луже на проезжей части. Единственное, что я четко ощущала, – это нарастающее как снежный ком желание избавиться от своей вещевой болезни, забыть ее как страшный сон. Мне хотелось, чтобы я проснулась дома, передернула плечами и сбросила с себя остатки ночного кошмара в виде Марата, ворованного барахла в бабушкином комоде, меня самой, сидящей на грязном бордюре у вонючей дороги. Но проснуться не удавалось, поэтому, подхватив под мышку то, что осталось от моей принцессы, я стала ловить такси.

На следующее утро после нашей ссоры в магазине я впервые за всю жизнь проспала важную деловую встречу. Но я ничего не могла поделать, мне не хотелось вставать, двигаться, есть и даже моргать. Я лежала и гипнотизировала потолок, который то приближался, нависая над самыми бровями, то улетал ввысь, превращаясь в соборный купол. Телефон разрывался на части, и я, думая, что это Марат, только поглубже зарылась в подушки, стараясь не реагировать на трель звонка. Я чувствовала, как звук заполоняет все пространство, заползает ко мне под одеяло и норовит попасть через уши в мой воспаленный мозг. Продолжая лежать, я проклинала Марата, который даже умереть спокойно не даст и будет до последнего вздоха терроризировать меня. Однако сил, чтобы взять трубку и прекратить это безобразие, у меня не было. Помимо жуткой слабости начался лихорадочный озноб. У меня была высокая температура, и всю следующую ночь я металась в бреду. Наверное, мне не надо было в таком состоянии вставать и выбираться из дома, но он меня заставил. Телефон все звонил и звонил, разрывая барабанные перепонки. В конце концов я выскочила из постели.

«Кто дал тебе право отключать телефон? – просвистел из трубки ледяной голос, замораживающий до самого сердца. – Я, как мальчишка, звоню тебе второй день, и никто не отвечает».

«Извини, – стала почему-то оправдываться я, – я заболела и хотела выспаться».

«Двадцать четыре часа, не смеши меня. У тебя, наверное, любовник», – насмешливо сказал Марат.

«Какие могут быть претензии? Ты мне доходчиво объяснил суть наших отношений, когда выкинул из машины».

«Совершенно никаких. Кроме того, что сегодня вечеринка у Михайловых, и мы приглашены».

«Я же сказала, что больна».

«Вот это меня волнует меньше всего. Ты должна выполнять часть своей сделки до тех пор, пока я этого пожелаю. Надеюсь, милая девочка, ты понимаешь, что, если сделка будет расторгнута, твоя чахлая конторка превратится в труху в течение нескольких дней. Я разорю тебя до нитки, заставлю голой бомжевать на вокзалах, где тебя будут трахать все отбросы и уроды города. А может, я просто тебя уничтожу. Знаешь, что я сделаю? Сожгу тебя вместе с ненужными вещами. Они еще не рассказали тебе, что чувствуют, когда горят? Нет? Ну, так приготовься к этому. Хочу тебе сказать, что большинство проигравших охотников (таких, как ты, моя прелесть) закончили свою жизнь весьма страшно. Они сгорели. И горели эти мужчины и женщины долго и мучительно. Чувствуя, как облезает кожа, как плавятся и вытекают глаза. Начинают умирать они с волос, потом исчезают кончики пальцев, ноги превращаются в два горелых чурбанчика».

«Хватит, ради бога. У меня высокая температура. Мне плохо, все болит».

«Моя ненаглядная, ты – давно поизносившаяся и надоевшая кукла. Так что тебе давно пора отправиться, куда и всем. В огонь!»

«Угрожаешь?»

«Милая, ты сама вынуждаешь меня говорить о неприятных вещах. Давай, быстро одевайся, и я обещаю тебе очередной незабываемый вечер».

Я обгрызла большой палец до крови, но так и не придумала способ избавиться от Марата. Больной и разбитой, мне пришлось тащиться на чертову вечеринку. Предстоял тяжелый вечер и, собрав всю силу духа, я решила, что пойду с Маратом на сейшен, но брать ничего не буду. Нельзя этого допускать. Нельзя брать вещи, когда рядом Марат. Теперь они автоматически становились моими врагами. Даже если мне весь вечер придется смотреть исключительно под ноги, чтобы ни один предмет не привлек мое внимание, я это сделаю. И, конечно, отныне никакого секса, потому что от одной этой мысли мне хотелось бежать в ванну и тереться мочалкой до дыр. Этот человек до того мне опротивел, что часть наваждения ушла. Я вдруг увидела в нем мерзкого карлика с туго набитой мошной, который хочет извести меня, превратить в золу. «Ничего, – думала я, влезая в узкое платье, – мы еще поборемся».

Кассета 12

Чета Михайловых, у которой было много влиятельных знакомых, устраивала очередной вернисаж своих картин. Они оба были художниками и называли себя «Новые символисты». Хотя, насколько я разбираюсь в искусстве, новыми здесь были только толстые белые рамы, привезенные откуда-то из Европы. Все остальное уже встречалось у Пикассо, Руссо и пр. Однако это была та живопись, которую приятно повесить дома и, угощая гостей кофе, ненавязчиво говорить: «Вообще-то я не поклонник символизма (импрессионизма, кубизма и т. д.), но эта картинка хорошо вписывается в интерьер кухни». Михайловы были модными на сегодняшний день и, пользуясь моментом, ковали валюту: одна картина стоила безумных денег. Но, несмотря на это, у них был постоянный круг покупателей. Среди того общества, в которое меня ввел Марат, было немало тех, кого волновали не предметы, а цена на них. Марат называл их Сумчатыми. Если, к примеру, шампанское в магазине элитных вин имело ценник меньше тысячи долларов, то это уже было не вино, а кошачья моча, не стоящая их внимания.

В этот вечер Марат был оживлен как никогда, тормошил меня, называл любимой девочкой и просил прощения за свою выходку.

«Ну, киска, мы же с тобой одной крови, ты все равно никуда от меня уже не денешься, так что терпи», – шутливо подзадоривал он меня. Я старалась казаться веселой и любезной, но в то же время полностью погрузиться в себя и не смотреть ему в глаза. Еще я пыталась как можно меньше глазеть по сторонам, чтобы не нарваться на очередную вещь. С бокалом в руке я передвигалась по огромной мастерской Михайловых, как по минному полю. Мне показалось, что Марат заметил мою настороженность и намеренно водит меня по разным безлюдным уголкам, обращая мое внимание то на один, то на другой предмет. Пытаясь прекратить внутренний мандраж, я стала заливать в себя шампанское бокалами, молясь, чтобы эта пытка закончилась как можно скорее. И чем больше я пила, тем сильнее рос мой страх. Страх перед Маратом. Он жестоко и неумолимо тащил меня по миру вещей, которые поглощали меня все больше и больше, с головой затягивая в свой водоворот. Пока я отвешивала дежурные комплименты художникам по поводу их шедевров, Марат с непонятной злобой поглядывал на меня.

«Пойдем, я покажу то, что тебе точно понравится. По крайней мере, в этом гадюшнике это – единственная стоящая вещь», – тихо прошептал он мне на ухо. Подхватив меня под локоть, он увел меня подальше от других гостей. Я, стараясь отвлечь его от вещей, стала рассказывать про выставку, которую недавно устраивала моя фирма, но казалось, что он был где-то далеко и совсем меня не слышал. За мольбертом, на котором стояло неоконченное полотно, где два червеобразных персонажа сплелись в клубок, я заметила столик с резными ножками, на котором лежали золотые наручные часы. Сделаны они были очень изящно, в старинной манере. Наверное, начало XX века. Марат знал, что я больше не ведусь на новодел. Только старина могла насытить мою алчность. Старинные вещи были особенными, они несли в себе время. Они были многослойны, как торт Наполеон, но при этом, снимая с них первый слой, ты никогда в жизни не мог угадать, что будет дальше.

«Бери, это мой подарок на годовщину нашей встречи, – подтолкнул меня Марат к столу. – Давай скорее, пока все слушают тост вице-губернатора».

«Но я не хочу их», – пыталась я вырваться из его цепких пальцев.

«Нет, ты хочешь, хочешь эти часы, потому что они прекрасны. Они прекрасны, как музыка, которая звучит, когда смотришь на золотой циферблат. Слышишь? Тик-так, тик-так». – Его голос замедлился, и я почувствовала, как задрожали у меня кончики пальцев. Кто знает, что это было. Может, гипноз. Или недолеченный грипп. Не знаю. Я только понимала, что разум остался вне моей головы. Марат продолжал что-то говорить, но я его не слышала. Часы полностью поглотили все мои мысли и желания. Они были очень сильные. Наверное, сильнее, чем злополучная зажигалка с золотым львом. В один миг я схватила их и надела на руку. Тиканье механизма слилось с моим пульсом. Сложно сказать, что я пережила за несколько секунд (по крайней мере, именно столько, по словам Марата, я находилась в трансе). Вначале это было видение героя из детской книжки «Городок в табакерке». Я видела разные колесики, пружинки. Огромные рубины сверкали вдали. Шестеренки угрожающе надвигались, собираясь перемолоть меня в порошок. И в этот момент, когда огромное колючее колесо оказалось у моих глаз, я переместилась во времени. Не знаю даже, как тебе объяснить. Я прожила жизнь этих часов от их появления и до настоящего момента. Знаешь, в кино есть такой прием – субъективная камера. Это когда ты видишь окружающий мир глазами героя – не важно, кто он или что он. Можно, допустим, увидеть мир глазами собаки или выпуклым зрачком камбалы. Так вот представь теперь, что мои глаза на протяжении нескольких десятков лет находились в циферблате этих часов. Я до сих пор помню лица их хозяев. Иногда они приходят по ночам и сморят на меня с тоской. Вначале рядом со мной был очень приятный молодой человек, но потом я увидела его в форме и поняла, что это немец, фашист. На фуражке у него был орел со свастикой. Фашиста вскоре убили, и я переместилась в чей-то дом. Я лежала все время в коробке, иногда ко мне приходила белокурая девочка и смотрела на меня, трогала своими белыми, почти прозрачными пальцами. Ее тоже убили. Дом разбомбили, и я видела, как маленькая принцесса плавала в луже крови. Потом я переместилась в Россию. Я снова долго-долго лежала в темном ящике. Я знаю, что в той квартире жила старушка, жена солдата, который нашел эти часы в Берлине. У нее была еще коллекция картин, и однажды воры вломились к ней в дом. Я слышала, как она умоляла пощадить ее. Потом раздался ее крик и тупой чавкающий удар… Воры очень долго не могли вскрыть шкатулку, в которой я лежала, а потом молодой (современного вида парень) принес меня в антикварную лавку…

Я не успела узнать, каким образом часы оказались у Михайловых, потому что Марат содрал их с моей руки. Он так сильно дернул за браслет, что поцарапал им мне кисть. Когда я с трудом пришла в себя и поняла, в какой реальности нахожусь, то увидела его бледное как мел лицо. Его трясло, а на лбу выступил пот:

«Умоляю, скажи мне, КАК ты это делаешь. Несси, прошу тебя…»

Но я так ослабла после этого путешествия, что мигом обмякла, и Марату пришлось почти волоком тащить меня домой. Вся художественная богема думала, что я перебрала с алкоголем, и от души веселилась, глядя на нас. Марат положил меня на заднее сиденье автомобиля и повез домой. На полпути он вдруг резко остановил машину и накинулся на меня. Он оттрахал меня жестко, как проститутку. Наутро мои ноги и руки были в кровоподтеках. Возможно, он даже бил меня, но я не чувствовала боли. Была в отключке. Может, в конце концов он понял, что пытался изнасиловать часы, все еще полным ходом идущие сквозь меня. Закончив, Марат с чувством гадливости оттолкнул меня.

«Жадная тварь! Высосала вещь до капли и даже не думаешь делиться. Ну, ничего, я знаю способы раскулачить тебя».

Когда мы подъехали к дому и я немного пришла в себя, Марат сказал:

«А теперь ты мне скажешь, кто ОНИ».

«Что ты имеешь в виду?»

«Те вещи, которые ты берешь без меня. Мне нужно знать о них все. Хочу понять, что ты чувствуешь, когда высасываешь вещь до дна».

«Я не понимаю, о чем ты».

«Не смей мне врать!»

Он сдавил мое горло и стал потихоньку душить.

«Говори же!»

Но я опять потеряла сознание. Когда я открыла глаза, Марат кому-то звонил и что-то выяснял.

«Очнулась? – издевательски спросил он. – Ничего, это тебе урок за вранье. Не хочешь говорить – не надо, я сам все узнаю. И если ты, дрянь, хоть словом, хоть полусловом обмолвилась кому-нибудь о нашей сделке, – тебе конец».

Дома меня рвало без перерыва. Не знаю, что было тому виной – злоупотребление шампанским или же мое ослабленное здоровье. Сидя в обнимку с унитазом, я поняла, что так дальше жить нельзя. Сегодня все происходило по испытанной схеме: кража, транс и секс в машине. Последнее, кстати, на этот раз было особенно омерзительно. Даже находясь в состоянии полуобморока, я ощущала, что не могу больше получать удовольствие с этим человеком. Но помощи ждать было неоткуда, и, совершенно обессиленная от всего произошедшего за последнее время, я повалилась на кровать.

Ночью я проснулась от того, что в комоде что-то шуршало и пищало. Это был старинный комод с тяжелыми витыми ножками. Я купила его в антикварной лавке на Невском. У каждого ящика была ручка в форме львиной лапы, они были очень приятные на ощупь. Когда я открывала ящики, оттуда пахло летним лесом. Я прислушалась. Из комода явно раздавались какие-то голоса. Вначале звук был похож на шум-гам у соседей за стеной. Казалось, что кричит пьяный мужик, громко работает телевизор и плачут маленькие дети. Я уже собралась отползти обратно в свое убежище под одеялом, но неожиданно верхний ящик комода выдвинулся вперед. До меня стало доноситься невнятное бормотание, попискивание, приглушенный детский смех. Я встала с кровати, тихонько подошла к приоткрытому ящику и увидела, что сверху на белье лежат драгоценности. Не понимая, откуда они там взялись, я протянула руку, чтобы получше их рассмотреть, и вдруг – бац, на мне намертво защелкнулись наручники. С большим трудом я приподняла кисть и обнаружила на руке индийские браслеты из золота с бирюзовыми вставками, которые я когда-то стащила у одной актрисы из гримерки. Когда их сила иссякла и пришло время отправить на помойку, мне вдруг стало жаль эти милые вещицы, и я решила оставить их себе. И вот теперь эти браслеты затягивали меня в шкаф. Очень быстро я оказалась в душном и темном ящике, а вещи с диким хихиканьем набросились на меня и начали душить и щекотать. Там было много самых разных предметов, не только моих. Некоторые я видела впервые в жизни. Среди них сидел и мой крокодил. Да-да, тот самый крокодил – моя первая незабываемая кража. Он яростно вцепился в мой правый бок. Это была адская пытка: вначале было больно и щекотно одновременно. Я непроизвольно хихикнула и начала отбиваться изо всех сил. Но вскоре стало больно по-настоящему. Вещи кололи и царапали меня до крови, пытаясь пролезть под кожу. Я хотела вырваться, но они тянули меня все глубже и глубже. И тут я поняла, что мой комод – это дверь в иной мир, где водятся мерзкие твари, которые еще секунда – и разорвут меня на части. Когда же я целиком очутилась внутри ящика, и он медленно и со скрипом стал закрываться, в тонкой полоске света я увидела Марата. Я умоляла его спасти меня, но он лишь гадко ухмыльнулся и с жутким треском захлопнул ящик ногой. В ту же секунду раздался пронзительный и невыносимо тонкий, как ультразвук, визг вещей. Они опутали мое тело, и я больше не могла шевелиться. Мне казалось, что подо мной много-много маленьких существ и, быстро-быстро перебирая лапками, они тащат меня куда-то вниз. Я была связанным Гулливером в стране вещей. Навсегда прощаясь с прежним миром, я последний раз взглянула наверх. Я видела небольшую часть своей комнаты – окно и половину кровати. И на этой кровати мирно спала женщина, слишком похожая на меня, чтобы быть кем-то еще. А потом на меня, окончательно завязшую в комоде, посмотрело незнакомое мужское лицо. Напрягаясь изо всех сил, будто преодолевая дикое сопротивление, он просунул в щель руку. В этот момент я была уже далеко – существа уносили мою душу. Я оттолкнула ногой что-то мягкое и слизкое и дотянулась до руки. Сжав мои пальцы мертвой хваткой, незнакомец в один момент выдернул меня из ящика, как морковку из земли. Когда я очнулась, то увидела, что нахожусь вовсе не в своей квартире, а на поляне в лесу. Земля под ногами была усыпана маленькими желтыми лютиками. На мне был старинный наряд, а у ног лежали лев и единорог. Они лежали, закрыв глаза, возможно, спали. Звери выглядели плюшевыми, как театральные декорации, однако я не рискнула проверить – живые они или нет. В центре поляны раскинулся большой небесно-голубого цвета шатер – по нему тоже струились желтые цветы. Все выглядело очень древним; казалось, я попала в прошлое, лет этак на пятьсот назад. На мне было старинное платье из бордового бархата, похожее на занавес в Мариинском театре. Платье украшала золотая вышивка.

Ко мне подошел мой незнакомец-спаситель и буднично сказал:

«Чего расселась? Пойдем, покажу кое-что».

Из-за тяжести платья я не без усилий поднялась на ноги, стараясь не потревожить животных, и пошла за ним. Казалось, что шитый золотом подол весит килограммов двадцать – я с трудом тащила его за собой, как гигантский павлиний хвост. Незнакомец был маленького роста, может, метра полтора, не больше. Он очень медленно семенил передо мной на своих коротких ногах. Одет он был не менее удивительно, чем я. На нем были спортивный китайский костюм с большой надписью ABIBOS на спине и белые кроссовки. На животе болталась увесистая черная сумка-пояс, в которой обычно рыночные торговцы носят деньги. Он был похож на строителя-гастарбайтера, которого играет известный актер-комик. Постепенно я привыкла нести в руках увесистый подол своего платья и уже могла наслаждаться пением птиц и яркими красками леса. Я никогда раньше не видела столь ярких цветов – трава была слишком зеленая, а небо слишком синее. Между пушистых облаков летали слишком яркие желто-зеленые птицы. Мы вышли на другую полянку. Цветы на ней были кроваво-красные. Представь себе цвет крови, умноженный в сто тысяч раз. Казалось, красный сок сочится из них, заливая тропинку у меня под ногами.

«А ты понюхай цветочки», – ехидно сказал незнакомец, заметив мой восхищенный взгляд.

Я наклонилась к цветку и понюхала, а затем начала чихать и долго не могла остановиться. Из глаз потекли слезы. Я вдруг вспомнила, что однажды у меня была подобная реакция, когда я помогала Верке с переездом. Книги в ее шкафу были такими пыльными, что я долго не могла прийти в себя. Начихавшись всласть, я посмотрела вокруг и не узнала прекрасный лес. Как будто в кинотеатре с моих глаз упали 3D-очки и пространственный объем на экране оказался лишь обманом, иллюзией. Растения были ненастоящие. Собственно говоря, все вокруг было искусственным. Деревья, цветы, небо – все они были сделаны из пластика и резины. Самое огромное дерево можно было запросто согнуть пополам и использовать как рогатку. Некоторые цветы увядали сразу же под моими ногами, и тогда я отчетливо чувствовала едкий и вонючий запах жженой пластмассы.

«Где я?»

«В раю».

«Я не верю тебе».

«Я тоже не верю тебе. Ты что, совсем ничего не помнишь?»

«О чем ты?»

«Черт. Черт, черт! Я был уверен, что память тоже перейдет к тебе через время. Особенно здесь. Ты должна была вспомнить! Ну, пожалуйста, попробуй. Ты была здесь, шла по этому лесу. Только тогда он был настоящим. Ты сумела сделать так, что он СТАЛ НАСТОЯЩИМ. Принцесса, очнись, умоляю! Ты что, даже не помнишь, как перешла границу? Неужели людская память ограничена какой-то сотней-другой лет? Но ведь в прошлый раз ты вспомнила меня. Кажется, я понял, – незнакомец побледнел, – эйдосы выжрали твою память, они научились это делать в новом веке».

Он опустился на землю и схватился за голову. Я села перед ним в пластиковую зеленую траву. Она даже не примялась подо мной. Я сказала:

«Прости. Есть много вещей, которые происходят со мной, но я не понимаю их. Я знаю… нет, даже не знаю, а просто чувствую на уровне живота, что у меня есть какой-то путь. Помоги мне. Я совсем запуталась».

Он поднял голову. Этот странный человечек с огромными карими глазами плакал.

«Если людская память исчезает, то у нас почти нет шансов. Я только могу дать тебе несколько советов. Остальное не в моих силах. Поэтому слушай внимательно».

Человечек высморкался в сторону, как быдло.

«Во-первых, ты должна собрать все предметы до того, как войдешь в ворота «Одного желания». У тебя уже есть часть от них. Осталось еще немного. Они сами позовут тебя, когда придет время. Просто попробуй услышать их и отличить настоящее от подделки. Некоторые вещи будут маскироваться под истину, чтобы затащить тебя в мир вещей. Дорогая, будь осторожнее. Ты умеешь читать их, не забывай об этом! Включай свое зрение каждый раз, как только увидишь на пути вещи. Сегодня я спас тебя последний раз. Больше мне не разрешат. Прости. И еще. Я понимаю, что ты живешь в то время, когда чистая душа и чистые поступки не имеют значения. Но мы сможем перейти в другой лес, в другую жизнь и в другую реальность, только если твоя душа совершит что-то сверхъестественное. То есть если волею судьбы ты вдруг преодолеешь обстоятельства и станешь другой. Я совершил огромную ошибку. Я думал, что если внедрить тебя в мир вещей, ты глубже поймешь их суть и сможешь сразу выйти на новый уровень. Но я жестоко ошибался. В XXI веке они обрели невиданную мощь и могут испортить любого, даже невинную деву. Бедняжке единорогу с каждым разом все сложнее найти ее. А уж ты, Несси, прости господи, меньше всего подходишь под это определение».

«Почему?»

Человечек окинул меня взглядом и презрительно фыркнул.

«Почему? Триста лет назад ты была настоящей девой, а теперь? Да на тебе клейма уж негде ставить. Что эти проклятые эйдосы делают с людьми…»

«Не понимаю. По-вашему, я должна была до тридцати лет оставаться девственницей?»

«При чем тут это? Девственность в ваше время, как я недавно с ужасом узнал, можно за деньги вернуть хирургическим путем. Девственница нового века может иметь армию любовников, а на пенсии стать невинной. Поэтому я говорю не о теле, а душе. Ей ты девственность не пришьешь. Ты, как и большинство твоих современников, перенаселена вещами. Я смотрю на тебя и вижу их следы. Они везде. Посмотри человеку в глаза и увидишь торчащую оттуда посудомойку. Видишь ли, принцесса, количество предметов на вашей планете в разы превышает количество людей. Им тесно. Но вы покупаете все новые и новые. Вопрос: зачем? Посуди сама. Старая вещь опасна тем, что ты не знаешь, какой энергией она напиталась от бывших хозяев, какая история стоит за ней. Это как собака, подобранная на улице. Если у старых хозяев ее обижали дети, то возможно, однажды ночью ты найдешь своего младенца в колыбели с перекушенной шеей. Но чаще всего старая вещь быстро приручается – большинство из них не злопамятны. А вот новый эйдос в тысячу раз опаснее старого. Он молод и голоден, он жаждет быть очеловеченным, получить хоть немного внимания и любви. Если ты не дашь ему должного внимания – он сам его возьмет. Именно поэтому в старые времена была традиция пачкать новую вещь. Бабки разрисовывали прялки, чтобы они честно им служили. А младенцев никогда не заворачивали в чистые пеленки – только в старье, которое отслужило верою-правдою всему семейству. Зато в новые вещи одевают традиционно покойников – им уже все равно, для эйдосов они как выеденное яйцо, не представляют никакой ценности. Однако не нам было решать, в чьем теле окажется душа Терезы. Единорог указал на тебя. Не знаю почему, глупое животное. Я на земле встречал таких чудесных девушек! Настоящих святош, не то, что ты…»

«Да отстань ты от меня со своей душевной девственностью. Уж такая, какая есть. Ты тоже не выглядишь ангелом. Больше похож на торговца наркотой».

«Ладно, мир. На самом деле, я понимаю его выбор. В деве нынешнего времени мир вещей и мир идей должны уравновешивать друг друга. Еще совсем недавно баланс в тебе был идеален. Но потом открылся какой-то неизвестный нам путь, и теперь вещи вытесняют тебя, о, принцесса».

«Какая еще принцесса?!»

«Ты. Больше я ничего не могу рассказать, придет время, и ты все сама узнаешь. Напоследок я могу только подсказать тебе, как уберечь себя от врага».

«От Марата?»

«Да. Мы называем его Посланником Льва. Завтра тебе предложат поездку – не отказывайся. Это тот самый путь, который выведет тебя к нам. Что касается Посланника, то могу сказать только одно – беги. Он не сильнее тебя, но опытнее. Как только ты потеряешь контроль над собой – он сожрет тебя. Мне остается только молиться, чтобы ты успела открыть ворота, до того как Посланник доберется до тебя. Милая принцесса, тебя нельзя питаться вещами, твой организм не приспособлен к этому, и рано или поздно ты умрешь. Запомни, ты можешь брать только вещи-ключи! Иначе наш мир навсегда останется таким».

Незнакомец обвел рукой лес, который в одно мгновение стал терять свои ядовито-кислотные краски. Деревья, птицы, звери вокруг меня плавились, как резиновые игрушки, брошенные в огонь. Все стало превращаться в хлюпающее месиво, вонючее и чадящее.

«Кто ты, как тебя зовут?» – крикнула я, чувствуя, как сама сливаюсь со смогом, становлюсь частью его.

«Захер…»

– У тебя еще случались подобные видения? – спросил доктор.

– С того момента, как я просочилась в мир вещей, у меня было множество, как ты говоришь, видений. Мир вещей все больше затягивал меня в свою реальность. Странные сны, кошмары, приходящие во сне незнакомые люди и чудовища. Я настолько подробно проживала реальность этих видений, что до сих пор помню все мои споры и диалоги с персонажами того мира. И никто не скажет мне наверняка, были они сном или явью. Но я всегда чувствовала себя ужасно разбитой после перемещений.

Глава пятая

Тем временем над Ариной сгущались тучи. Из-за бессонных ночей она постоянно клевала носом в полутемном офисе компьютерного центра и не успевала выполнить план. ГКЦ находился на Петроградском острове, в здании, где раньше была телекомпания. По рассказам старожилов, когда-то здесь бурлила жизнь и по проводам бежали яркие подвижные картинки фильмов и телепрограмм прямо на экраны горожан. Идя с фонариком, который ей подарил Иван Николаевич, по темному коридору, Арина представляла, как всего лишь двадцать лет назад тут бегали люди – спешили выпустить в эфир новый фильм или же просто шли в столовую на обед. Столовая, кстати, осталась на том же месте, где и была. Один раз за обедом Арина подсела за столик к той женщине, чей разговор подслушала в туалете. Она по-детски наивно призналась, что была в тот момент в кабинке и постеснялась выйти, но до сих пор переживает за коллегу. Арина поинтересовалась, как поживает ее мама. Молодая женщина, которая, как показалось Арине, постарела лет на десять, мигом изменилась в лице и стала в боевую стойку:

– У мамы все прекрасно. Ей предоставили за городом отличный пансион. И странно, девушка, что вас не научили в школе, что подслушивать нехорошо!

Женщина резким движением головы откинула с лица челку, вытерла губы и, бросив салфетку на стол, ушла, не доев второе.

На другой день утром, при входе в центр, Арина словно кожей почувствовала – произошло что-то дурное. В отделе никто с ней не поздоровался, и даже приятели отводили взгляд и спешили укрыться за своими бумагами. Через полчаса ее вызвала к себе в кабинет Нонна.

– Ты что такое творишь? Ты с ума сошла? – зашипела она, предварительно закрыв дверь на два замка. – Ты хоть понимаешь, сколько молодых людей стоят в очереди на это место? Прекрасных, умных, талантливых ребят. Они готовы с утра до ночи работать на благо нашей страны, чтобы помочь ей выйти из руин.

– Я не понимаю…

– Что это такое, я тебя спрашиваю? Написано твоей рукой на нашей бумаге. Но это не тексты ГКЦ.

Нонна протянула Арине самолетик из бумаги. Тот самый, что Дима собирался запустить из окна, но потом, очевидно, прибрал себе в карман. На нем был фрагмент расшифровки.

Арина рассказала начальнице всю правду – и про старичка доктора с его записями, и про Диму.

– Понимаете, я думала, что отдам этот текст в ГКЦ. По крайней мере, мы так с ним договорились, поэтому и взяла немного бумаги на складе, когда мои запасы закончились. Наверное, это выглядит некрасиво. Но я не хотела воровать, точнее, я бы потом вернула эти записи. У нас с Димой был конфликт… Мы поссорились, и он теперь хочет отомстить.

Арина по-детски заревела, растирая глаза кулаками.

Но казалось, Нонна витает где-то далеко. Она еще раз перечитывала текст на сложенном листочке, тщательно шевеля губами. Потом налила воды в стакан.

– Держи-ка. Попей воды и успокойся. Ох, как жаль, что ты не рассказала об этом мне раньше. А теперь твой сосед дошел до самого высокого начальства. Пока что ума не приложу, как тебя оправдать. Нужно срочно найти свидетелей, которые скажут, что этот извращенец врет. Дело-то подсудное. А мы проходим через военный трибунал как сотрудники госучреждения. И записи эти. Все очень странно. Возможно, что кто-то ведет свое расследование, но более прицельно, чем мы. У тебя все расшифровки на руках?

– Там еще несколько кассет осталось нерасписанных. Дней десять работы.

– Плохо, плохо все это.

Нонна достала из ящика стола длинную сигарету, прикурила и судорожно затянулась.

– Вот что мне дали, девочка. И с этим не поспоришь, увы.

Нонна протянула Арине приказ, в котором говорилось, что до решения суда она остается жить в ГКЦ под наблюдением специальных сотрудников.

– И что со мной будет?

– При самом хорошем раскладе тебя оправдают и оставят тут в самом низком отделе. Никто не любит подмоченную репутацию.

– А в плохом? За Стену?

Нонна курила и напряженно смотрела перед собой в одну точку.

– Ты знаешь, где живет этот доктор?

– Нет.

– Ладно, дай мне ключи. Я попробую забрать расшифровки до того, как их найдут ищейки. Где они лежат?

– На столе в кухне. Там же камера и все кассеты. Те, что расписанные, я кладу в зеленую жестяную банку. Они все пронумерованы.

– Есть маленький шанс, что твой доктор из альтернативщиков. Тех, кто собирается вернуть старый мир назад. Но скорее всего он просто очередной сумасшедший, тоскующий о прошлом. До окончания расследования ты будешь работать в нижнем отделе. Там довольно жестко, но все ж это лучше, чем в карцере. Тебя отведут сейчас к Катерине, она поможет устроиться на новом месте. Домой ты больше не вернешься.

Нонна привычным учительским жестом ткнула Арину острым пальцем между лопаток.

– Плечи расправь и грудь колесом. Давай, пошла. Еще не все потеряно!

В кудрявой блондинке в очках Арина узнала ту женщину, что рыдала в туалете из-за мамы. По иронии судьбы, теперь Катерина была ее начальницей. При виде ее презрительной усмешки у Арины внутри все оборвалось. Нонна ошибалась, надежды нет – с этого самого момента ее маленькая и бесполезная жизнь без тормозов летела в тартарары.

Под конвоем Арину привели в подвальное помещение, где все было завалено старыми газетами. Там компьютеров не было вовсе. По стенам и потолкам, как гигантская опухоль, расползся грибок. Газеты были уложены в коробки, стоящие на огромных стеллажах.

– Как же я их достану? – спросила Арина.

– Я смотрю, вы там совсем разнежились в Пятом. Берешь стремянку, лезешь и достаешь. Как все, милая. А то много вас, выкормышей старой власти, развелось. Можешь теперь забыть про былые привилегии. Отныне ты такая же, как все.

– За что вы меня ненавидите? Я всего лишь переживала из-за вашего рассказа. Моя мама…

– Еще раз ты заикнешься про то, что слышала, и я тебя тут сгною, – прошипела Катерина. – Мне велено присматривать за тобой, и чуть что не так, ты сразу же переходишь в стаф. Будешь драить полы и унитазы. Фонарик на лбу там тебе особенно пригодится, потому что там внизу все кишит крысами!

И Арина стала работать во Втором. Целые дни она сидела в сумрачной комнате и вручную переписывала газеты. Многие были совсем ветхие, часть страниц рассыпалась в пыль прямо в ее руках. И эта пыль была везде – она забивалась в нос, глаза, под одежду. Арина чихала с утра до ночи, глаза слезились и опухали. Иногда Катерина проверяла ее работу, и если вдруг находила ошибку или пропущенную запятую, то заставляла переписывать заново. Через неделю такой работы Арина ощутила, что у нее испортилось зрение. Страшно болели глаза, и она не успевала вовремя выполнять задания Катерины. А потом, то ли из-за пыли, то ли из-за грибка на стенках и потолке, глаза стали гноиться так, что по утрам она не могла их открыть. Кое-как она дотягивала до обеда, а потом зрачки снова отказывались видеть, затягиваясь желтоватой пленкой. Катерина писала начальству докладную за докладной, и вскоре девушку перевели в Стаф как профнепригодную. Она мыла полы в коридоре, чистила унитазы. Ее никто не навещал, даже подруга Лила. С тех пор как у Арины на работе начались неприятности, она старалась держаться от изгоя подальше. Арина не осуждала ее. Это была общая политика сотрудников ГКЦ. Когда все хорошо, мы вместе, а если у тебя проблемы, то тут каждый сам за себя. Дни тянулись за днями, но никто так и не вызвал ее в суд. Катерина сказала, что ее дело передано в высшую инстанцию, в Москву, и это может занять более полугода. Сообщения между городами почти нет.

– А где Нонна Викторовна?

– Железную бабку наконец сбагрили на пенсию. Она единственная дожила до такого возраста. Ну, в смысле дослужила.

– Она говорила, что будет защищать меня на слушании дела.

– Не думаю, что ты вообще доживешь до суда. Слишком уж немощная. Таким слабакам не место в нашем обществе. Горе должно закалять и делать сильнее, а ты после первой же неудачи превратилась в ходячий труп. Ты хоть разок глаза промой да посмотри на себя.

Но Арине было все равно, как она выглядит, она даже мылась довольно редко, хотя надо отдать должное ее надзирателям, они регулярно водили ее в «помывочную». На ощупь плескала холодной водой себе в лицо, чтобы хоть как-то вернуться в реальность, и медленно впотьмах брела обратно. Она знала, где находится ведро, тряпка, пол и туалеты. Этого было достаточно, чтобы двигаться на ощупь. Она поняла одно – когда ты перестаешь видеть, мозг начинает работать вовнутрь. С того момента, как зрение угасло, будто задутая сквозняком в темной комнате свеча, в голове Арины вспыхнул большой киноэкран. Она вспоминала расшифровки десятков любимых кинофильмов, которые она перепечатала и поэтому запомнила наизусть. Теперь они в минуты отчаяния включались на ее внутреннем экране, и миллионы красок и звуков врывались в ее темный мир. Она рыдала над утонувшим героем фильма «Титаник», глядя в его прекрасные глаза. Видя, как он уходит под воду, Арина понимала, что скоро тоже утонет в ледяной воде, где уже долгое время плавала среди окоченелых тел. Ее преследовал страшный маньяк, который хотел снять с нее кожу и сделать сумку; она была проституткой, которая влюбилась в богатого красавца; в фильме «Биос» она расплачивалась за грехи человечества перед матушкой-природой. Она проживала миллионы жизней – была ученым, который изобрел адронный коллайдер; журналистом на войне в Сирии (его потом убили террористы); работником питомника для медвежат, чьих матерей охотники пустили на шкуры; любовницей президента, астронавтом, комбайнером. И постепенно до нее стал доходить глобальный смысл Книги книг, той, что должна родиться из миллиардов расшифровок. Только благодаря искусству люди бессмертны. Они способны за насколько часов стать кем-то другим, путешествовать в мирах, подробно описанных в книгах или фильмах. И только благодаря этим мирам мы в состоянии сопротивляться эйдосам, сущностям мира вещей. Как, впрочем, и любому злу на земле.

– Привет, принцесса. Прекрасно выглядишь! И прическа что надо, обрили по последней моде, я погляжу.

На пороге мужского туалета стоял Дима. Его искренне забавляла беспомощность девушки.

Арина пыталась протереть глаза, но все бесполезно. Диму она не видела, а только слышала его напряженное дыхание. Она забилась подальше в угол, чтобы только он ее не трогал. Но Дима подошел поближе к ней и сел рядом на корточках. Он долго и с удовольствием рассматривал девушку.

– Надо же, в какую страшилу ты превратилась. А амбре тут… Хуже, чем мои сапоги, которые ты так ненавидела. Я, собственно, зашел попрощаться. Меня, как подающего надежды, отправляют на повышение, буду теперь работать в Четвертом, чинить компьютеры.

– Предатель, – прошептала Арина.

– Я предатель? Да я на тебя молился все эти годы, всю комнату твоими портретами обвесил, а ты мне подло изменила. И с кем? С каким-то старикашкой.

Подождав еще секунду, Дима пошел к выходу. Арина слышала его тяжелые, медленные шаги.

У порога он повернулся еще раз.

– Ты не переживай, я все узнал. Завтра тебя заберут отсюда. Казнь длится быстро, один удар по голове, и готово. Прощай, красотка Ари, мечта поэта. Увидимся в другой жизни!

Забившись в угол, ничего не видя перед собой, Арина тем не менее знала, что убийца где-то рядом. Надо лишь немного подождать, пока приедут доблестные полицейские, чтобы спасти ее.

Кассета 13

Доктор (на камеру):

– Апатия сменилась приступами агрессии. Пациентка дерется, наносит вред имуществу. Мания преследования воображаемыми эйдосами. Отказывается видеть мужа. Препараты не помогают. Придется увеличить дозу.

– Где я была?

– Это я хотел спросить у тебя, дорогая. Но самое главное, что ты снова здесь.

– Они проникают в меня, доктор. Один за другим. Это расплата за все вещи, которыми я питалась последнее время. И в эти моменты я пытаюсь бороться с ними. Бьюсь не на жизнь, а на смерть. Я сильно буянила? Что-то сломала?

– Ты проломила мне голову, Несси, и до кости прокусила руку санитарке. Пришлось наложить швы.

– Прости меня, пожалуйста. Они делают все для того, чтобы ты считал меня идиоткой, отбросом общества. Тогда ты, не задумываясь, усыпишь меня по требованию Марата, и они заберут меня в огонь. Дело в том, что он не может убить меня просто так, как обычного человека. Ему нужно, чтобы мой разум ослаб, сдался, и я распахнула двери эйдосам сама. Иначе ничего не выйдет. Раз за разом, с каждым твоим уколом, они подбираются все ближе и ближе. Я долгое время имела иммунитет от них, он был дан мне свыше, чтобы изменить мир. Но я вместо этого стала обжираться и подорвала свое здоровье. Видишь, что теперь происходит.

– Только не волнуйся, тебе нельзя нервничать. Давай поговорим сегодня о чем-нибудь, что тебе приятно вспоминать. О друзьях?

– Ты имеешь в виду Филонова? Говори со мной честно, как с мужиком. Как меня раздражает эта манера все смягчать и сюсюкать со мной, только потому, что я женщина. Марат велел расспросить про моих любовников, так?

– Господи, нет, Неша, конечно, нет. Расскажи, о чем хочешь. Марат тут ни при чем. В этой комнате только ты и я.

– Он до сих пор не может простить мне, что я не дала скормить его эйдосам. Но это получилось случайно, я была еще неопытным бойцом.

– Теперь опытный?

– Да будет тебе, доктор, потирать шишку на лбу. Понимаю, что моя семейка тебя достала. Уверена, Марат, как только разберется со мной, звонкой монетой компенсирует тебе все неудобства. Скоро будешь зализывать раны на Карибах.

– Так Филонов был твоим любовником или нет?

– Нет, к сожалению. Или счастью. Эти чувства были лучшими из всех романтических, что мне приходилось пережить. Это была большая и счастливая любовь, которой не было. Понимаешь, о чем я говорю?

– По правде, не очень.

– Любовь как одна из миллионов возможных, страсть как предчувствие. Это было волшебно. Несравнимо с обычной интрижкой или даже браком. Представь на минуту, что ты встречаешь человека, который твой. Он близок тебе по духу, его тело волнует, ваши сердца бьются в унисон, словно вы уже прожили тысячу лет вместе, но так до конца и не насладились друг другом. Но вам приходится расстаться, потому что звезды еще не сошлись. Может быть, когда-нибудь потом, через века. Но точно не в этой жизни.

Я упоминала о нем как-то раз. Это тот самый Шоколадник, с которым я познакомилась на одной вечеринке. После мы созвонились по поводу одного взаимовыгодного дельца, но, как водится в мегаполисе, не могли встретиться пару месяцев – не было времени. Наконец, решили повидаться. Сидя в кафе на улице, я с удивлением заметила, что уже снова осень. С момента моей свадьбы прошел ровно год, а изменилась целая жизнь. Мне казалось, что за все то время, что мы с Маратом шатались по разным общественным местам, людские лица слились в моей памяти в один большой шар, скатанный из разноцветного пластилина. Запомнился своей шикарностью вечер у банкира и еще несколько эпизодов. Все остальное память предусмотрительно припрятала в недра разума, чтобы я не рехнулась раньше времени. Говорят, что наш мозг нацелен на выживание, и поэтому наиболее негативные происшествия и воспоминания зарываются поглубже в подсознание, как жуки-медведки в землю. Но однажды река размывает берег, и тогда их убежище рушится, рассыпаясь на крупицы и бессовестно оголяя спрятанные под ним скелеты. Пока в невеселых раздумьях я сидела и в сотый раз размешивала в кофейной чашке сахар, ко мне неслышно подкрался Никита. От неожиданности я вздрогнула.

«Не волнуйся, это всего лишь я, безобидный Никита Филонов, тридцати трех лет от роду. Прошу заметить, что родился в год Кота. Сразу отвечаю на твой вопрос: «С художником в родстве не состою».

«А при чем здесь коты?» – удивилась я его беззаботной болтовне. За последний год я окончательно разучилась легко и весело трепаться. Чтобы просто так, ни о чем.

«Коты очень деликатны по своей природе и уживаются с любыми людьми. Мой дед и отец были котами. Мама и бабушка – тигры, но это тоже из породы кошачьих. Единственная, кто не вышел в нашу породу, – это моя младшая сестра, она – обезьяна. Совершенно безбашенная персона, которая считает, что в жизни нужно попробовать все. Копит деньги, чтобы полететь на экскурсию в космос. Ты, наверное, слышала, что скоро запустят летающий корабль-отель для туристов? Кстати, а ты кто по китайскому гороскопу?»

«Наверное, свинья».

«Почему сразу свинья? Давай подсчитаем. Так, ты – Огненная лошадь, очень трудолюбивая, но несчастная в любви».

«Прямо в точку».

«Ладно, не грусти. Я немного придуривался, чтобы развеселить тебя. Издали ты похожа на человека, который вот-вот начнет разговаривать сам с собой, а это – нехороший знак. Я тут кое-что принес для тебя, – Никита стал раскрывать свою папку, и на меня дохнуло запахом дорогой кожи. – Во-первых, вот тебе координаты московской фирмы. Только на первый взгляд кажется, что она маленькая. На самом деле ею управляет жена мэра, которую я отлично знаю. Я поговорил с ней о твоих дверях-окнах. Есть немало подводных камней, но в целом они не прочь сменить поставщика. Так что теперь все целиком в твоих руках. Она очень ждет твоего звонка».

«Спасибо огромное, Никита. Сколько процентов ты хочешь?»

«Нисколько. Для меня это ничего не стоило. Тетушка обожает шоколад, а в его изготовлении мне нет равных. Я сделал ей торт в виде Венеры Милосской в натуральную величину. Она просто обалдела».

«Филонов, мы с тобой деловые люди. Давай договоримся. Сколько? Десять процентов от сделки тебя устроит?»

Он улыбался и смотрел на меня.

«Двадцать?»

Филонов продолжал смотреть на меня с нежностью. Он был единственный обладатель такого взгляда во всем мире. Как будто смотрит и гладит по голове. Хотелось замурчать.

«Секс?»

Никита расхохотался.

«Несси, ты не веришь в существование людей, которые могут что-то делать для тебя просто так? Без-возд-мезд-но. То есть даром».

«Не верю».

«А зря… Ладно, бизнес-леди. Тогда баш на баш. Ты очень меня выручишь, если поедешь со мной во Францию. У меня есть небольшое дело в Париже, а одному ехать скучно. Мои друзья давно планировали путешествие на пароме, и мы решили совместить полезное с приятным. Мы едем на пароме в Стокгольм. Затем – Дания, Нидерланды, Бельгия и – Париж. Знаешь, я очень хочу показать тебе Париж. Когда мы познакомились у банкира, ты сказала, что мечтаешь там побывать».

«Ты что, клеишься ко мне? Господи, Филонов, ты же ничего обо мне не знаешь. Я – злобная стерва, сожру твою печень в один момент. Ты даже пикнуть не успеешь».

«Видишь ли, Несси. В стервологии существует особая теория. Считается, что данное свойство великой женской души – всего лишь побочный эффект сердечной травмы. Он возникает в связи с длительной неудовлетворенностью той или иной ситуацией. Самые знаменитые стервы вроде Анны Карениной, Настасьи Филипповны были всего лишь очень несчастливы в любви. Вот и все».

«Ты прав. Я совершенно ничего не понимаю в любви. От меня как от чумы разбегаются все мужчины. А перед тем как навсегда захлопнуть дверь, стараются метнуть мне в голову томагавк».

«Это удел всех сильных женщин. Слабым мужчинам хочется их убить, поскольку это единственный способ доминировать. В результате мы имеем расчлененную поездом Каренину и зарезанную Рогожиным Настасью Филипповну. Увы, это нормально».

«Ты, как я вижу, прекрасно разбираешься в отношениях полов».

«Я учился на психолога и даже немного работал с частными клиентами. А потом понял, что делать сладости гораздо приятнее, чем сортировать мусор в человеческих головах. Я открыл музей шоколада, а потом небольшую фабрику. Так все и завертелось. Ну что, поедешь с нами?»

В его светлых глазах плясали черти. Филонов был очень симпатичный человек. Не скажу, что красавец, но симпатяга точно – высокий, широкоплечий. Правда, немного лысеющий, но это совсем его не портило. Даже наоборот, придавало мужества и опытности. Он строго и со вкусом одевался и приятно пах горьким шоколадом. Филонов был броня, каменная стена в виде мужских плеч, о которой грезят все женщины.

– И ты поехала с ним в Европу, никому не сказав? – спросил доктор.

– Да. Я удрала от Марата, рискуя всем и вся. Я убегала в панике и полном душевном раздрае. Мне казалось, что ОНИ уже все знают, и на таможне ко мне подойдут бравые молодцы в униформе и развернут обратно в Россию. Я понимала, что Марат не простит мне исчезновения. Он достанет меня из-под земли, чтобы отомстить. Вынет сердце, выпьет кровь и нашпигует еловыми шишками.

– Тогда зачем ты это сделала?

– Я привыкла смотреть страху в лицо. Моя мать говорила: «Если однажды ты дашь кому-то запугать тебя до смерти, значит, твоя жизнь закончилась». Мне не хотелось, чтобы Марат владел мной, а иного способа разрешить ситуацию я не знала. Это была чистой воды провокация. Потому что, понимаешь, где-то в недрах моего страха и отчаяния скользило дикое любопытство – как далеко он зайдет, осознав, что я предала его и нарушила, наконец, эту гребаную сделку.

– Ты не боялась, что у тебя будет приступ вещизма и Никита это заметит?

– Конечно, боялась. Еще как! Но скажу тебе по секрету, за год регулярного воровства я здорово насобачилась делать это незаметно. Иногда Марат сам удивлялся, насколько быстро и красиво мне удавалось овладеть предметом. Ему для того, чтобы утащить что-то, нужно было сначала придумать маневр, отвлекающий окружающих. Чаще всего Марат начинал «забалтывать» собеседника. Не помню, говорила я тебе уже или нет, но, по моему стойкому убеждению, Марат обладал даром гипноза. Я несколько раз присутствовала при его белонгировании. В такие моменты его голос понижался на полтона и становился медитативно-равномерным. Он, как кот-баюн, укачивал и успокаивал свою жертву тягучим низким баритоном. Обычно после кражи хозяин не мог вспомнить, где он вообще последний раз видел ту или иную вещь, не то чтобы связать ее исчезновение с Маратом. У меня же все получалось, по словам Марата, как в фильме «Матрица».

«Ты словно до четверти секунды заранее знаешь, кто и в какую сторону будет смотреть, пока ты берешь и прячешь вещь, – завистливо говорил он. – Я бы не отказался даже от одной сотой того, что называется женской интуицией, если это каждый раз спасает твою задницу».

– То есть приступов вещизма у тебя в Европе не было?

– К счастью, нет. Возможно потому, что на улицах старушки Европы нет такого устойчивого запаха денег, как у нас. В России же им провоняло абсолютно все. А эйдосы, как выяснилось, обожают эту вонь.

– Вы были вдвоем?

– С Филоновым путешествовала еще одна парочка. Такие же, как и мы, «сбежавшие любовники». Они были очень милые, с утра до ночи держались за руки, а на улицах все время испуганно оглядывались по сторонам, словно опасаясь выстрела снайпера из окна. Вскоре после той поездки они бросили своих супругов, поженились и теперь имеют совместную пару белокурых близнецов.

Мы плыли на пароме, а потом долго путешествовали на машине. Было очень весело, я даже не знала, что можно вот так беззаботно, как в детстве, хохотать. В Париже мы заехали к другу Филонова. Мы везли ему шоколадный торт в виде Эйфелевой башни. Это нам стоило больших усилий, ведь шоколад начинает течь при малейшем потеплении. Не спасала даже специальная сумка. В каждом отеле Никита первым делом бежал к менеджеру и просил поставить его творение в большой холодильник. И представляешь, как-то на стоянке, вылезая из машины, я нечаянно села на торт. Башня треснула и завалилась набок. Но это лишь еще больше нас развеселило. Мы уселись прямо на обочине и сами съели торт, перемазавшись, как черти. Другу Филонова, Луису, досталась только сломанная башня.

Луис, ребенок русских эмигрантов, принимал нас как родных: поил элитным вином и водил, как он сам выразился, по самым злачным уголкам Парижа. Спустя пару дней после приезда мы разбрелись кто куда. Ребята отправились по магазинам, Филонов на деловую встречу с местными шоколадниками, а я пошла бродить по городу. Наслаждаясь узкими улочками, чистотой и мощеными тротуарами, я неожиданно вышла к красивому зданию с длинными готическими башенками. Мне всегда нравились католические соборы за их упирающиеся в небо острые шпили. Надпись гласила, что это Музей Средневековья. Начал накрапывать дождик, и я решила приобщиться к мировой культуре. Посетителей внутри музея почти не было. Я прошлась по двору, где меня поразил старинный колодец с торчащей из него каменной горгульей, и зашла вовнутрь. Все экспонаты были очень древними. Впервые я подумала о том, что вещи могут быть не только функциональными или, пардон, питательными для таких, как я, но и сливаться в единую композицию, олицетворять время. Я дотрагивалась до старинного сундука и слышала крики слуг, топот коней во дворе, звон кольчуги. Время текло сквозь меня, и я даже немного завидовала резному, обитому кованым железом ящику. Он простоит еще здесь, утопая в роскоши воспоминаний, тысячу лет, в то время как мой прах через какие-то десятки лет будет развеян и забыт.

– Ты пыталась проникнуть в истории музейных вещей? Входила с ними в контакт?

– Боже упаси. Меня бы разорвало на части. Нет, их было слишком много. Пытаться вступить с ними в контакт значило бы войти в ледяную бурлящую реку. Застывшее время в один миг останавливает человеческое сердце. Марат предупредил меня об этом, когда заметил мою склонность к антиквариату: «Ты, как ребенок, читающий сказки народов мира, увлечешься историями о времени, и они затянут тебя. Старинные вещи будут шептать тебе об умерших хозяевах, которых ты никогда не видела; об их подвигах и предательстве. Они расскажут про прекрасные миры, в которые мы никогда не попадем. Вещи покажут тебе все, что случалось с ними за сотни лет, все, что они видели и пережили. Они убаюкают тебя, а потом заселятся в твое тело. И тогда ты навсегда останешься там, где вступила с ними в контакт. Станешь их невестой, прекрасной девой, качающей колыбель вечности».

Так что я старалась не входить в контакт с древностью. Их отголоски всегда преследовали меня, но не более. Я бродила по залам, чувствуя, как души предметов витают совсем рядом, но не откликалась на их голоса. А потом я увидела Ее. Меньше всего я ожидала встретить тут кого-то из моих снов. Я зашла в круглый зал, стены которого были увешаны гобеленами. Узоры, цветы и даже животные на гобеленах были точь-в-точь из моего сна, в котором я бродила по резиновому лесу с Захером. Там были плюшевые лев и единорог. Даже наряд на вышитой бисером даме был такой же, как у меня в моем сне. Я тебе с уверенностью могу сказать, что ранее я никогда не встречала этих сюжетов – ни в книгах, ни в Интернете. Серия тех гобеленов называлась «Аллегории», она символизировала наши органы чувств – слух, зрение, обоняние, осязание, вкус. Шестой сюжет был заключительный и, казалось, выбивался из общей темы. Он назывался «Мое единственное желание». Дама на картине явно собиралась покинуть жизнь и перейти куда-то еще. Она стояла перед входом в шатер, а рядом с ней в нетерпеливом ожидании замерли лев и единорог. Перед тем как войти в шатер и исчезнуть навсегда, она складывала свои драгоценности в ларец, который держала служанка. Я стала в центре зала и попыталась, несмотря на предупреждение Марата, попасть туда. Но как только началось белонгирование, ко мне подошли две девушки в старинных платьях и, взявшись за руки, запели французскую песенку. Пронзительно грустная мелодия, до слез.

Ширится остров, раскинут шатер,

Золотом светит Дамаск.

Что ее жемчуг в сравненье с ценой

Жизни тысячи нас!

Служанка уже раскрыла ларец,

И пес наблюдает за ней.

Сможешь ли ты, о, принцесса,

Жить в раю без теней?

Наша сестра родная,

В жертву себя принеси!

Видишь девиз по краю:

A mon seul desir…

Девушки пели, заглядывая мне в лицо. Одна из них, совсем молоденькая девочка с синими глазами, плакала. А потом зал закружился вокруг меня. Люди, звери, миллион растений – все они кружились вокруг меня, дразня и удирая, не давая понять, проникнуть в суть происходящего в нем. Я видела, как лев чешет бок, а единорог разглядывает себя в прозрачной луже. Потом лев стал охотиться на единорога и цапнул его за ногу. Единорог заплакал, как ребенок, и из раны брызнула кровь. Она все текла и текла. Постепенно картины стали исчезать, таять на глазах, и я только видела кровь, текущую по стенам. Вместе с этим вокруг стоял невыносимый гул, писк и вой. Мои барабанные перепонки готовы были лопнуть от этих мерзких звуков.

Очнулась я на стуле в окружении французских бабушек, смотрительниц музея. Они обмахивали вокруг меня журналами и, кажется, собирались вызвать врача. На ломаном английском-французском я успокоила их и сказала, что все ок. Они плеснули мне немного бренди в пластиковый стаканчик и вывели во двор. Одна из бабушек все время пристально на меня смотрела и что-то журчала по-французски, беспрерывно тыкая в рекламный проспект музея. Думаю, ее поразила моя схожесть с той дамой с гобелена. Как видишь, о моем прошлом догадывались все – Марат, музейные бабушки, Алиса. И только я одна до последнего, до сегодняшнего дня пытаюсь убедить тебя и себя в том, что я самый обычный человек. Независимый от времени, пространства и вещей.

– Я видел эту иллюстрацию. Сходство поразительное.

– Я знаю, что я – это она, и наоборот. Момент моего существования запечатлен кем-то вышивкой. Но никто не знает, какое именно время вшито в гобелен мастерицей: прошлое, настоящее или будущее. А может, это то мгновение, в котором все мое время соединяется? Как на часах. Есть же на часах периоды, когда все три стрелки оказываются в одном и том же месте. Я знаю только одно – каждая из нас троих плетет свою историю, но когда они складываются в единое целое, в мире происходят большие катаклизмы.

– Интересная теория. Но вернемся к Никите.

– С ним было чудесно. Париж – город влюбленных. Мы катались на кораблике по Сене, морщась, ели лягушек и целовались на Эйфелевой башне. В общем, вели себя не лучше, чем толпа японцев, которая, казалось, преследовала нас повсюду.

– Ты влюбилась?

– Немножко. Он мне нравился. Я чувствовала себя в безопасности с ним, и это было прекрасно. Если бы ты знал, как я устала бояться. Я боялась Марата, себя, вещей… Никита был единственный человек на земле, который давал мне покой. Но мне не нужен был покой. Надо было идти до конца, и мне не хотелось впутывать его в ту, другую реальность. Наш паром, этот гигантский дом с шлюпками-плавниками по бокам, медленно приближался к Питеру. Я уже видела блестящую макушку Исаакиевского собора, когда Никита обнимал меня за плечи и кидал чайкам остатки утреннего круассана. И тут я сказала ему, что мы не будем больше встречаться. Что это было мило, но не более. Он так стиснул зубы, что его губы посинели. Девушка его мечты нанесла удар, от которого не отвернешься, – мерзкий, неожиданный и точный. Так, чтобы прямо в сердце. Бедный Никита, мне до сих пор его жаль. Мне не хотелось домой, не хотелось видеть унылый осенний город, не хотелось видеть перекошенное злобой лицо Марата. Я села на нижнюю полку и разрыдалась. Неслышно вошел Филонов и сел рядом со мной. Я смотрела в иллюминатор, а Никита смотрел на меня.

«Это из-за него?» – спросил он.

«Все слишком сложно. Я связана с Маратом обязательствами».

«Хорошо. Если я буду нужен, ты знаешь мой номер».

Никита ушел, и сразу стало пусто, как в гробу. Моя прежняя жизнь вернулась в полном объеме, плюс еще неразрешимый ворох проблем, которые повлечет за собой мой необдуманный поступок. Но даже при всем при этом, мне ужасно не хотелось отпускать его. Это был мой мужчина, с которым мне никогда не суждено быть вместе. Увы, я не могла позволить себе его любить. Это означало бы медленно отрезать ему голову бензопилой. Я и так чудом спасла его.

Кассета 14

– Привет, Несси. Тебе лучше?

– Сколько?

– Что?

– Сколько мне осталось?

– Марат забирает тебя через три дня. Я действительно больше не могу ничем тебе помочь. Очень сложный случай, и одних разговоров тут не хватает. Нужны серьезные препараты и врач, который специализируется на проблеме клептомании. Но ты не переживай, все будет хорошо. Марат отвезет тебя в Израиль, там прекрасная клиника с садом и бассейном. Тобой займется отличный специалист доктор Штайн.

– Почему ты в темных очках? Сними немедленно.

– Хорошо, хорошо. Так лучше?

– Я подумала, что эйдосы уже пролезли в тебя. Что ты мне сейчас колешь?

– Очень хорошие препараты из Израиля. Доктор Штайн лично подбирал для тебя.

– Не сомневаюсь, что Штайн лично изготовил этот яд. Но ты должен знать, что последний укол будет смертельным. Она предупреждала меня об этом, когда привезла сюда.

– Кто она?

– Изольда. Я пролезла на их территорию, но переход не осуществила. Поэтому Марат и притащил меня сюда. Чтобы сделать всю грязную работу твоими руками, милый доктор.

– Несси, давай по порядку. Мы немного потеряли нить разговора.

– Хорошо. Я расскажу тебе сказку про мою удивительную подругу Алису. Пусть это будут последние три ночи Шехерезады, ублажающей слух своего доктора.

Сразу по прибытии в Петербург из путешествия я отправилась в свою стекляшку-офис. Мне нужно было решить ряд вопросов, связанных со строительством коттеджей на территории парка. Мы вырубили часть лесопарка и пустили его под застройку. Местные жители подняли бучу, поэтому было необходимо как можно мягче урегулировать этот вопрос. Заткнуть бунтарей и успокоить собственников. Первый раз я увидела Алису, когда лифт медленно проплывал мимо пятого этажа, на котором известная косметическая компания устраивала фотовыставку. Огромные лица красавиц, с ярко подведенными черным карандашом глазами, смотрели на меня из-за стекла. Блуждая взглядом по фотографиям, я неожиданно наткнулась на необычный портрет. На меня из-под иссиня-черной челки смотрела девушка-модель, а на ее смуглом плече был выколот единорог – точно такой же, как на моем любимом кулоне. Только у моего единорога рог был сделан из бриллиантов, здесь же его заменяли стразы. Руки модели скрывали черные шелковые перчатки. Неожиданно мое сердце защемило от странной тоски, которая выливалась и выливалась на меня из ее ярко-зеленых глаз. Сколько же горя пережила эта девица? Мои эмоции, надежно припрятанные под толщей вечного льда, неожиданно хлынули наружу. Я забыла про то, что уже не имею право бегать по лестницам, носить костюмы не от DG и просто по-человечески общаться с людьми. Ощущение сытости стало улетучиваться на ходу. Выскочив из лифта на следующем этаже, я побежала по черной лестнице вниз, приблизилась к фотографии и смотрела, смотрела, не могла насмотреться…

«Вам нравится?» – раздался сзади приятный женский голос, и, оглянувшись, я обнаружила перед своим носом того же единорога – на этот раз на плече у реальной Алисы. Она была высоченная и очень худая. Немного раскосые зеленые глаза удивительно по-доброму смотрели на меня, и я улыбнулась в ответ. Мы представились друг другу, и она протянула мне руку в шелковой перчатке. Оказалось, что Алиса – фотограф, и я стояла около ее автопортрета. Новая знакомая поведала мне, что через несколько дней здесь будет открытие ее выставки, и подготовка к ней уже идет полным ходом. Монтажники, шумно переговариваясь, собирали подиум, стелили дорожки и развешивали на пластиковых стендах фотографии черноволосых красавиц. Выставка называлась «Готика». Надоив по пути из автомата дешевого кофе, мы присели на подоконник. Алиса закурила.

«А я много слышала о вас, – неожиданно сказала она. Потом немного помолчала и глубоко затянулась. – Правда, представляла вас совсем иначе».

«Что же обо мне говорят?»

«Говорят, что вы умеете делать из воздуха огромные деньги».

«Что еще?»

«Что вы ненавидите женщин».

«Это неправда. Мне они просто не интересны. По крайней мере, их большая часть. Не поверите, но вы первая женщина за долгое время, с которой я вот так запросто сижу и пью кофе».

«Значит, я вам чем-то интересна. Чем же?»

«Вот этим, – я показала на единорога. – Дело в том, что у меня был старинный кулон с точно таким рисунком. Мне его подарил один очень хороший человек – старая-престарая бабушка, которая была некоторое время моей соседкой. Это была авторская работа, ручная. Думаю, уникальная. Даже открою вам небольшую тайну – это был краденый кулон. Поэтому мне интересно, кто вам сделал это тату. Рисунок на вашем плече – точная копия моего».

«Вот как, значит».

Алиса молча докурила, затем утопила окурок в картонном стаканчике из-под кофе.

«Несси, позвоните мне, как будет время. Мы можем выпить где-нибудь, и я расскажу вам историю этого изображения. Она очень длинная, но поверьте, вы не пожалеете. Кстати, через два дня я устраиваю большую вечеринку в галерее. Обязательно приходите. Только оденьте, пожалуйста, длинное черное платье – это главное условие мероприятия. Еще нужны ярко накрашенные глаза и красные ногти».

«Вечеринка у сатаны?»

«У дьяволицы Элис. Готика. Длинные черные волосы, прогулки по кладбищу и поэзия смерти. Вы будете?»

Я решила пойти. Мне казалось, я могу услышать от нее что-то очень важное.

– Как отреагировал Марат на твою поездку? – спросил доктор.

– Поинтересовался, хорошо ли я отдохнула.

– Ты шутишь? Ты сбежала с другим, а он сделал вид, что ничего не случилось?

– Именно так. Это не тот человек, который играет в открытую. По телефону Марат был предельно вежлив. Я бы даже сказала, ласков. Мое самомнение враз раздулось, и я решила, будто он настолько меня ценит, что ради того, чтобы не потерять, готов закрыть глаза на некоторые мои выходки. Именно на такой эффект он и рассчитывал. Удаву надо было ненадолго усыпить бдительность кролика, чтобы успеть подползти поближе. Марат промурлыкал в трубку, что хотел бы обязательно видеть меня на выставке, которая состоится завтра вечером. Он осведомился, получила ли я приглашение. Разумеется, получила. Уж он-то проследил, чтобы приглашение попало прямиком мне в руки. В моем кабинете на столе лежал конверт, в котором был нарядный билет с золотым кантиком на ежегодную выставку миллионеров Extraluxery. Предприятие носило чисто официальный характер и вовсе не подразумевало нелегальных отношений с вещами. Надо сказать, что иногда Марат просил сопровождать его на подобные вечера в качестве спутницы. Этого требовал статус, тем более что все давно воспринимали нас как сложившуюся пару. Знали бы они, сколько ненависти стоит за нашими фальшивыми белозубыми улыбками, обращенными друг к другу. Я лениво пробежала глазами по приглашению. Марат должен был перерезать очередную глупую ленточку в знак того, что бал вампиров торжественно открыт. На экспозиции, как я узнала из релиза, будут представлены только вещи экстра-класса и экстра-цены. Мобильные телефоны от 300 тысяч долларов, «Бентли» с алмазами на колесных дисках, ну и так далее. И еще у Марата был для меня примирительный сюрприз. Вот тут-то мне надо было напрячься, но после поездки я была в эйфории влюбленности, мне казалось, что мир снова лежит у моих ног и массирует мне пятки.

Кассета 15

Я надела самое дорогое платье, что у меня было (этого требовал этикет), хотя оно мне совершенно не шло, и уже на выходе из дома почувствовала, что забыла что-то очень важное. Знаешь, так бывает, когда ты понимаешь, что что-то забыл, но что именно, не можешь вспомнить. Я металась по квартире, как заведенная – зонтик, мобильник, договор? А потом я залезла в свой тайник – небольшой сейф, вмонтированный в пол, о котором не знала ни одна живая душа, и достала оттуда старинное круглое зеркальце в серебре. Я положила его в сумочку и тут же успокоилась. Странно, да? Иногда они умеют звать тебя, как дети, заблудившиеся в лесу. Ты вроде бы слышишь этот зов, но в то же время он кажется совершенно далеким и нереальным, как грустный крик пролетающих вдали птиц.

Приехав в Гавань, я по карте нашла один из самых дальних павильонов Ленэкспо. Это была вычурная небольшая башня, стоящая на берегу реки. Она была похожа на раздутую кирпичную заводскую трубу, а декоративные башенки торчали из нее так, словно их небрежно натыкала детская рука. Удивительное по своей уродливости строение. Странно, что я раньше ее не замечала, хотя бывала тут не раз. Вполне возможно, башня выросла тут именно по случаю выставки. На входе было около десятка охранников, я показала им пригласительный билет и нырнула в круглый зал. В холле гостей встречали воздушно порхающие феи-балерины с золочеными крыльями за спиной, а чуть подальше музыкальный фон создавали искусные арфистки. Непонятно чем была вымазана их кожа, но она имела устойчивый золотой оттенок. Волосы, кстати, у них тоже были изрядно сдобрены золотой пудрой. Периодически арфистки картинно замирали на несколько секунд и становились точной копией скульптуры из золота, стоящей неподалеку на огромном корабле. Золотая муза была логотипом выставки. Она стояла на громадном макете парусника, сделанного из всевозможных драгметаллов – золота, платины, серебра, иридия и палладия. Кричащий символ «даров земли», чьи недра все присутствующие здесь пытались высосать по капле – так ребенок пьет колу через соломинку, – громко булькая, журча и похрюкивая. Большой, округлой формы зал был украшен вазами с живыми лилиями и сиренью. Массивные канделябры и антикварная мебель, специально доставленная сюда из Франции, были отданы для отдыха почетных гостей. Марата нигде не было видно, его мобильный не отвечал, и я, не испытывая особого желания общаться с прибывающими миллионерами, засела в дальнее кресло, перекрытое от всех раскидистым кустом сирени. Из этой засады можно было смело рассматривать гостей, не будучи замеченной. Старинное кресло уютно поскрипывало кожей, а отполированные веками деревянные ручки обнимали мое тело нежнее, чем руки любовника. Я пила красное вино и от души развлекалась. Забавно иногда оказаться по другую сторону экрана. Среди гостей ходили одетые в вечерние наряды модели – дамы с высокими прическами, выгуливающие породистых псов-далматинцев. Тут же мужчины-статисты в котелках и с сигарой в зубах старательно изображали миллионеров. Они важно окутывали себя ароматными клубами дыма, не догадываясь, что напоминают карикатуру буржуев из советской книжки: «Ешь ананасы, рябчиков жуй». Все это было очень странно. Настоящие миллионеры выглядели совсем не так, уж я-то знала. Мне мило улыбнулся проходящий мимо Чарли Чаплин, а какой-то артист на ходулях в костюме Людовика XIV осыпал меня лепестками роз. В центре зала находилась сцена, на которой теперь надрывалась изо всех сил известная поп-дива, специально выписанная для этого из Америки. Однако ее никто не слушал. Справа от сцены работал «сигарный клуб», где пожилой чернокожий дед-кубинец вживую скручивал сигары из листьев табака. «Миллионеры» потянулись к нему за очередной порцией. Потом откуда-то с потолка прилетела полуголая барышня, привязанная за талию к резинке. В руках у нее была бутылка коллекционного шампанского. Стараясь улыбаться изо всех сил, она разливала его в бокалы напирающих со всех сторон гостей. Когда напиток стал заканчиваться, кто-то из подвыпивших граждан попытался выдернуть у нее из рук бутылку. Бедная тетка спружинила, дернулась вниз, потом улетела на метр вверх, потом снова вниз, пока, наконец, организаторы праздника не догадались ее утащить обратно под купол. Честно говоря, в какой-то момент я окончательно перестала понимать, что я делаю в этом театре абсурда. Среди гостей я не нашла ни одного нашего с Маратом знакомого, а значит, собравшиеся тут – кучка красующихся друг перед другом бездельников. Теперь меня уже не удивляло, что Марата среди них не было, и я решила, что перепутала события. Марат говорил о какой-то другой выставке, для избранных. А на эту приглашение, очевидно, пришло по почте, и секретарь автоматически положила его на самое видное место. На сцену вышли организаторы выставки и тожественно объявили об открытии. Выступала дама из Англии.

– Россиянам нужно самое лучшее, а самое лучшее почти всегда самое дорогое, – говорила она. – Сегодня мы представляем вам рынок РОСКОШИ. Это то, что сегодня пользуется в России особым спросом. По нашим подсчетам, у россиян на сегодняшний день можно выделить три уровня «мечты». Каждая вещь-мечта располагается на отдельном этаже, и скоро вы будете иметь уникальную возможность ее приобрести. После официальной части мы пригласим вас в специально оборудованное для роскошных вещей здание. Итак, первый уровень. Вещи «с подписью». Наши самые любимые и самые дорогие вещи. Они лично созданы и «подписаны» признанным экспертом или артистом высокого класса (костюм, созданный Томом Фордом, дом, сконструированный Франком Оуэном Гери, и так далее). Мечта номер два – вещи высочайшего класса. То есть объекты, производимые небольшими сериями, часто сделанные вручную (часы Haute Horlogerie от Girard-Perregaux, мобильный телефон Vertu, автомобиль Maybach). И последнее – вещи высокого уровня – высококачественные массовые продукты от автомобилей Jaguar до сигар Cohiba. У нас есть, разумеется, и четвертый уровень. Ведь, как известно, определенным вещам удается существовать везде, тем самым максимально повышая потенциал прибыли. Туда вы сможете попасть только по нашей золотой карте Golden Lion.

У меня никакой карты не было, да и само открытие напоминало дешевый фарс для плебеев. То есть для тех, кто вообще ничего не понимает в вещах. Я стала постепенно пробираться к выходу. Цепкий взгляд эсбэшника выхватил меня из толпы, и он тут же вырос передо мной, преграждая дорогу. Элегантный и красивый мужчина с лицом гладким, как глянцевый журнал. На его брючном ремне золотом поблескивал царь зверей.

«Мадам уже собирается? Разрешите вас проводить».

«Спасибо, я сама».

«Простите, пожалуйста, но таковы правила. Прошу вас».

Он галантно согнул руку в локте, и мне ничего не оставалось, как дать себя увести с этого праздника толстых кошельков. Мы шли довольно долго по какой-то галерее, напоминающей пластиковую кишку, которая иногда идет от терминала аэропорта прямо до входа в самолет.

«А почему выход так далеко?» – спросила я своего спутника.

«Нам нужно тщательно отслеживать, чтобы журналисты и вся эта карнавальная шушера сюда не просачивалась. Поэтому мы не объявляем общий сбор, а стараемся отправлять наших клиентов на остров небольшими группами».

«На остров?»

«Это условное название. Часть выставки действительно проходит на небольшом островке. Но он находится совсем недалеко, пять минут пешком, и мы во втором корпусе».

Мы вышли из пластиковой трубы прямо к входу в небольшое серое двухэтажное здание. Судя по всему, это был отремонтированный дом, стоящий здесь с советских времен. Он был похож на детскую больницу – на торце до сих пор прыгал выцветший заяц с большой морковкой в лапах. Мы зашли вовнутрь, и там нас встретил еще один эсбэшник, точная копия своего брата, – прилизанный и слащавый. Он сказал мне:

«Согласно нашим правилам, на время пребывания тут вы отдаете нам золотую карту, а на выходе получаете ее уже с отмеченными баллами. Если вас допускают на четвертый уровень, то вы вступаете в наш Орден, и карта вам больше не понадобится».

Рядом с ним выросла полуголая красотка в старинном платье и парике. В руках она держала поднос, на котором веером лежали сверкающие золотые карточки. Ситуация была неприятная, потому что у меня такой карты не было.

«Извините, кажется, я забыла карту. С вашего позволения, я лучше откланяюсь. Раз уж так нелепо получилось…»

Близнецы-охранники разом изменились в лице. Стали серо-стального цвета.

«Вы не могли ее забыть, – сурово сказал один из них. – Члены клуба обязаны носить карту с собой. Все, кроме высшей касты».

Второй близнец достал рацию и произнес: «Первый, у нас, кажется, чужой. Да, похоже на проникновение».

«Разрешите осмотреть вашу сумочку», – сказал эсбэшник.

«Издеваетесь? Я похожа на террориста?»

«Сумку положите на стол, пожалуйста».

«Вы зря со мной так разговариваете. Это может вам стоить вашего прекрасного золотого ремня».

Кажется, я попала в точку. Каждый Акакий Акакиевич трясется за свою шинель. Закон джунглей. Он тут же сменил тон, извинился и предложил мне сесть и подождать, пока недоразумение не разрешится. На всякий случай я порылась в сумке, в который было полсотни всяких карточек, но именно такая мне никогда не попадалась. Я чувствовала себя отвратительно, как бабка, которая пытается на халяву пробиться на чужие поминки, чтобы вкусно пожрать. И вдруг из глубины моего кошелька выпала точно такая же карточка, как на подносе. И тут я вспомнила – это ведь адвокат Корецкого приглашал меня сюда. Эсбэшники расцвели улыбками, как хризантемы в саду. И кажется, на этот раз они были искренними.

«Слава богу, вы ее нашли! Вы даже не представляете, какими неприятностями это грозило бы нам всем. Спасибо вам, спасибо огромное! Извините, пожалуйста, за причиненные неудобства».

Я была шокирована их реакцией и даже не знала, что на это ответить. Но тут из пластиковой кишки, по которой мы пришли, послышался смех и звон бокалов, и на палубу вывалила веселая компания.

«Несси? Несси, это ты?» – вдруг услышала я мужской голос.

Передо мной стоял мой дорогой друг, шоколадник Филонов в окружении девиц бордельного вида. Увидев меня, он замер. Смотрел и поедал глазами.

«Никитос, ты чего завис? Мы идем дальше?» – Блондинка с декольте до пупа болталась у него на руке. Но он стряхнул ее с себя, как надоевшую собачонку, и рванул ко мне.

«Несси, у тебя проблемы? Что-то случилось?»

«Меня не пускают в святилище».

«Вы – болваны, – сказал он охранникам. – Это самая прекрасная женщина на свете. Пустите ее немедленно. Она, правда, разбила мне сердце, но это не умаляет ее достоинств. Даже наоборот. Хотя она мне так ни разу и не позвонила…»

Филонов был уже пьян и поэтому чрезмерно говорлив. Он сунул охраннику золотую карту, и мы пошли вперед. Мое сердце екнуло, предчувствуя дурное. Оно вдруг словно сжалось внутри и стало размером с крохотную фасолинку. Мы были в самом логове зверя, и это было очень опасно. Но я все еще хорохорилась, уговаривая себя, что не произойдет ничего страшного, если Марат и Никита встретятся. Я бывала в переделках и покруче, вывернусь. Возможно, Марат ничего не знает, а если и знает, то что? Вызовет соперника на дуэль? Просто смешно.

«Никита, давай уйдем отсюда».

«Я умоляю тебя, заглянем на минутку на эту помойку. Мне обещали, что тут будет машина моей мечты с огромной скидкой. А потом я отвезу тебя на ней домой. Ты знаешь, я скучал. Я тосковал по тебе как ненормальный. А ты? Ты скучала по мне? Ну, скажи честно, прошу».

Черт бы подрал этого Филонова. Конечно, скучала.

Филонов поцеловал меня долгим поцелуем, от которого моя душа заныла еще больше. Даже сейчас я иногда думаю – может, надо было все бросить и удрать с ним на край света. Вдруг это был мой шанс на кусок личного счастья от того сладкого пирога, которым я всегда была обделена?

– Почему ты этого не сделала, Несси? – спросил доктор.

– Он бы нашел меня. Достал бы из-под земли и вырвал сердце. Но даже не это стало решающим фактом. Я знала к тому моменту о том, что каждой из нас троих (я имею в виду женщин с гобеленов) приходится делать выбор в ту или иную сторону. Если думать только о себе, то эйдосы займут наше место, и уже ничто не сможет их прогнать. Это был долгий путь борьбы с ними, но сейчас мы на пороге их полного всевластия.

Мы с Филоновым нырнули внутрь здания. Казалось, что внутри оно в разы больше, нежели снаружи. Возможно, этот эффект создавали уничтоженные перегородки. Мы оказались в большом светлом зале. На стенах висели какие-то абстракции и несколько фотографий рекламного характера. На одной из них грудастая девица в черном декольтированном платье вальяжно развалилась на капоте красного кабриолета.

Глаза Филонова радостно вспыхнули.

«Вот, вот она, моя красотка!»

«Эта сисястая блондинка?»

«Да нет же, я про машину. Ради нее, собственно, я и пришел на выставку. Надеюсь сегодня ее купить. Кажется, торги будут в форме аукциона. Главное, чтобы никто меня не опередил».

«А зачем тебе именно эта машина? Чем она так уж хороша?»

«Видишь ли, Несси, есть вещи, как правильно сегодня сказала тетка из компании Golden Lion, которые сродни мечте. Вот я в детстве всегда мечтал о такой машинке. Я собирал вкладыши и наклейки с ее изображением. Вся моя комната была ими заклеена. И теперь наконец-то я могу ее себе позволить. Разве у тебя нет таких же смутных объектов желания?»

«Были когда-то. Но я ими объелась и теперь на диете. Так что не обращай на меня внимания, развлекайся по полной программе».

Тут к Филонову подошел толстый хмырь, обвешанный золотыми цепями, как елка гирляндами, и Никита, извинившись, исчез в толпе вместе с ним.

«Я на десять минут, дорогая. И потом мы вместе умчимся из этого ада».

На прощание он подмигнул, и я поняла, что вопрос с покупкой на мази. Народ начал прибывать активнее, но это были уже совсем не те персонажи, что в первом павильоне. Строгие люди в строгих костюмах заходили в зал и молча рассматривали картины. Со мной поздоровались какие-то друзья Марата и спросили, здесь ли он. Я сказала, что нигде не могу его найти, и постаралась побыстрее от них избавиться. Единственным приятным человеком тут был Филонов, но он куда-то исчез.

«Милый, ты только посмотри. Вот же оно!» – вскрикнула дама перед одной из фотографий. Я подошла поближе и разглядела бриллиантовое колье, которое было снято на черном фоне. Зрелище и правда затягивало. Я заметила, что постепенно все гости образовали небольшие группки около тех фото, что произвели на них наибольшее впечатление. Там были в основном изображены яхты, дома, предметы антиквариата, украшения, самолеты и машины. Я почувствовала, что охранник как-то начинает подозрительно косить в мою сторону и поспешила примкнуть к группе, стоящей около изображения красного «Кадиллака» – мечты Филонова. В нем я не увидела ничего необыкновенного – железка как железка, хотя еще несколько человек сзади меня издавали сладострастно томные звуки при взгляде на эту чушь. Филонов не появлялся. К нашей группе подошла красногубая девушка-вамп в черных очках и предложила пройти к объекту. Мы долго и молчаливо брели по сводчатому коридору, где единственным источником света были время от времени возникающие в проемах канделябры со свечами. Кто-то попытался шутить на тему привидений, но девушка-вамп мрачно повернула голову в его сторону и приподняла темные очки. Весельчак тут же умолк. Потом мы остановились перед резной дубовой дверью, и барышня сказала:

«Клуб Golden Lion предоставляет вам уникальную возможность приобрести с большими скидками вещи вашей мечты. Для некоторых это может быть даже даром».

«В смысле «даром»? Объясните!» – зашумели гости.

«Президент компании сам лично решает, кому и какие льготы предоставить. Скажу по секрету, некоторые счастливчики могут получить эту вещь почти бесплатно».

«И все-таки! Что значит в вашем понимании слово «почти»?» – отодвинул меня плечом какой-то толстяк. От волнения перед встречей с прекрасным он так потел, что иногда не успевал вытирать струящийся по лбу пот и просто стряхивал его с себя, как псина сбрасывает с шерсти воду после купания. Девушка из Golden Lion брезгливо отступила от него подальше, а потом снова натянула на лицо любезную улыбку.

«Сейчас вы сами все узнаете. Давайте пройдем к нашим предметам и выберем себе то, о чем так страстно мечтали. Добро пожаловать в мир сбывшихся надежд!»

Окружающие громко захлопали и прошли дальше, а я поняла, что далее не в силах выносить весь этот бред. Зная о вещах больше, чем весь этот сброд, вместе взятый, я чувствовала себя как Карерас, которого взяли на подпевку в хор села Нижнеплюево. Мне было невыносимо смотреть, как эти бараны блеют перед мертвыми вещами, наивно думая, что смогут ими овладеть. Я-то знала, что все экспонаты вокруг – окаменевшие трупы, мой нюх это уловил, как только мы миновали коридор с канделябрами. Кругом было кладбище дорогих и величественных когда-то вещей. Даже не кладбище, нет. Это был морг для вип-персон, если можно так сказать. Если бы хоть кто-то из них был жив, я бы ощутила привычное покалывание в кончиках пальцев или легкое гудение в ушах. Часто в такие моменты мне совершенно не важно, вижу я вещь или нет. Когда я захожу в помещение, где присутствует «живая», у меня где-то внутри, как у вампира при запахе крови, тут же обнажаются клыки. Но на выставке был один мертвяк и отвратительно душно-сладкий запах целлулоида. Он проникал отовсюду, и мне хотелось срочно глотнуть свежего воздуха. Когда все стадо зашло в зал, я сделала вид, что замешкалась на входе, и отступила в темноту коридора. Я набрала номер Филонова, но связи не было. Тогда я решила больше не задерживаться здесь ни на секунду, и пошла обратно к выходу. Неожиданно коридор разветвился на три части, как бывает на этажах в гостиницах, хотя я не помнила, чтобы он петлял, когда мы шли сюда. Своды стали более вытянутыми, а потолок улетел ввысь. Вокруг, как желе в пластиковом стаканчике, застыла тишина. Мне стало не по себе. Кругом ни одной живой души, только свечи потрескивали по-готически мрачно и загадочно. Я вспомнила Музей Средневековья. И тут я услышала издалека забавный звук. Вначале мне показалось, что кто-то читает мантры или молитву – настолько монотонным было это полуговорение-полупение. Я пошла на голос, напряженно вслушиваясь в текст.

Кассета 16

«Самые дорогие сигареты – сигареты марки Treasurer. Стоимость одной пачки 24 евро. Продается только в специализированных магазинах.

Самые дорогие в мире туфли изготовлены знаменитым ювелиром Стюартом Вайцманом. Они украшены 642 рубинами. Цена – 1,6 миллиона евро.

Все продается и все покупается! Так было и так будет!

Самое дорогое путешествие в мире. Американский бизнесмен Деннис Тито и компьютерный миллионер из ЮАР Марк Шаттлворт заплатили каждый по 20 миллионов долларов за то, чтобы слетать на МКС.

Все продается и все покупается! Так было и так будет!

Из вещей пришли, в вещи вернемся!»

Речь звучала громко и ритмично, постепенно усиливаясь, как звуки африканских там-тамов. Иногда она затихала, потом снова шла по нарастающей. Мне показалось странным, что последнюю фразу повторяло множество людей одновременно. Я приоткрыла дверь и заглянула в зал. Из-за толпы людей мне почти ничего не было видно. Я встала на цыпочки и увидела бородатого мужика, который, сидя за столом в бархатном плаще и черных очках, читал весь этот рекламный вздор. Рядом с ним сидел Марат. Он был сама сосредоточенность. Я не удержалась и хихикнула. Крутой перфоманс, ничего не скажешь. У меня от этих завываний даже мурашки по коже поползли. И Марат, понимая лучше меня, что вокруг одна мертвечина, взялся за такое неблагодарное дело, как реклама! А ведь он знает, что настоящие вещи терпеть не могут рекламного подхалимажа. Все это было очень странно.

«Вы что здесь делаете? Почему опоздали? Кто вас приглашал?»

Позади меня возникла та самая неулыбчивая Вамп, что вела нас по коридору. Даже сквозь темные очки было видно, что она сверлит меня злым стальным взглядом, как работница гестапо.

«Самый дорогой город в мире – Токио.

Самый дорогой серийный автомобиль в мире – Maybach 62 – 360 тысяч евро. Сиденья трансформируются в лежачее положение, DVD-плеер, Doulby Surround Sound.

Из вещей пришли, в вещи вернемся!

Самый дорогой обед в мире. Глава фирмы Greenlight Capital Дэвид Айнхорн на торгах приобрел себе право отобедать со своим кумиром, миллиардером Уорреном Баффетом. Право встретиться с кумиром обошлось ему в 250 100 долларов, не считая самого обеда.

Все продается и все покупается! Так было и так будет!»

Я показала девушке на Марата и сказала: «Марат Александрович…»

Нас снова заглушили голоса. Люди, казалось, говорят все быстрее и быстрее и от этого постепенно впадают в экстаз. Девушка жестом велела мне следовать за ней, и я, надеясь наконец-то выбраться из заточения, рванула вперед. Но гестаповка меня осадила: «Не туда, идите скорее в первый ряд. Вы опоздали, это просто безобразие! Уже начинается обмен, а вы еще не готовы. Если не успеете за остальными, быстро вылетите из членов клуба. Советую вам очень постараться!»

Он протолкнула меня сквозь плотный ряд гостей, и я, окончательно обалдевшая от такого «теплого» приема, протиснулась дальше. «Милый клуб, ничего не скажешь. Представляю, что они делают с теми, кто ничего не купил», – подумала я.

Это было небольшое квадратное помещение, в центре которого стоял красный автомобиль, вокруг которого и сгрудились клиенты. Марат и еще несколько человек, очевидно представители компании Golden Lion, сидели за большим дубовым столом с резными ножками на балконе в дальнем конце.

«Все продается и все покупается!» – истерично провизжала мне в ухо блондинка с лохматой собачкой на руках. Собачка вырывалась из рук изо всех сил, но та не обращала на нее никакого внимания. Ее глаза были подернуты серой пленкой, так же, как и у всех остальных. Тут я осознала, что все эти люди находятся в состоянии транса, и мне стало страшно. Чем таким занимается Марат втайне от меня? Что это за странное сообщество?

«Самая дорогая картина в мире – полотно Питера Пауля Рубенса «Избиение младенцев» в 2002 году сменило своего хозяина за 73,5 миллиона евро.

Самая дорогая женщина в мире – латиноамериканская певица и актриса Дженнифер Лопес. Ее зад застрахован в одной нью-йоркской страховой компании на сумму 1 миллиард евро.

Самый дорогой картофель в мире. Сорт La Bonnotte из Франции. Продается примерно по 500 евро за килограмм.

Самый дорогой кофе в мире. Сорт Kopi Luwak с острова Суматра. Четверть фунта стоит около 75 долларов.

Самая дорогая гостиница в мире. Гостиница Burj Al Arab в Дубае. За самый скромный номер придется заплатить 770 евро за ночь, а королевские апартаменты обойдутся вам в 7700 евро.

Самый дорогой бюстгальтер в мире стоит 12,5 миллиона долларов.

Самая дорогая торговая марка в мире – Coca-Cola. Ее стоимость оценивается в 68,9 миллиарда долларов.

Самая дорогая кукла в мире «Барби». Цена – 100 тысяч евро. На ней надето платье, украшенное настоящими бриллиантами.

Самая дорогая книга в мире. «Лестерский кодекс» Леонардо да Винчи, «Трактат о воде, земле и небесных делах», выполненный зеркальным шрифтом на дорогой бумаге с полотняной отделкой. Билл Гейтс купил ее за 24 миллиона долларов…»

Темп чтения нарастал, и я начала ощущать странную пульсацию, которая исходила от «Кадиллака», стоящего передо мной. Приглядевшись как следует, я увидела, что внутри машины кто-то есть. Батюшки родные! В автомобиле сидел мой дружище Филонов, бледный, как тень отца Гамлета. На секунду мне даже показалось, что он вот-вот исчезнет. Его трясло, как на электрическом стуле, и голова болталась из стороны в сторону, периодически задевая руль. Правая бровь уже была рассечена в кровь. А он все продолжал долбиться головой о проклятую машину. Надо было срочно что-то предпринять. Я с трудом растолкала толпу, подскочила к машине и открыла переднюю дверь. Филонов даже не взглянул на меня – его взгляд давным-давно блуждал в потустороннем мире. Я села на пассажирское сиденье и стала судорожно вытряхивать содержимое сумки, надеясь найти духи или дезодорант и пшикнуть ему под нос, чтобы хоть как-то привести в чувство. В сумке был несусветный бардак, и я вывалила содержимое на колени. Лихорадочно копаясь в бумагах, косметике и связках ключей, я искоса глянула на Филонова. Его больше не трясло, он застыл, будто восковая фигура. Кровь из разбитого лба загустела и повисла каплей красного янтаря на белом лице. На секунду мне показалось, что он умер. Серьезно. Он не дышал, и его красивые точеные черты лица одеревенели. И тут машина, в которой мы сидели, завелась сама по себе. Я могу поклясться, что никакого ключа в зажигании не было и в помине. Потом ремень безопасности намертво прижал меня к сиденью так, что я с трудом могла шевелиться. Центральный замок пискнул и автоматически закрыл все двери. Жуткий запах жженой пластмассы струился изо всех щелей. Происходило что-то очень плохое. Я начала стучать в окно, призывая окружающих открыть нас, но все бесполезно. Люди вокруг машины находились в гипнотическом трансе и все быстрее и быстрее скандировали рекламный текст. За боковым стеклом справа от меня был знакомый потный толстяк – он как лунатик наталкивался на соседей, отдавливая им ноги, фыркал в лица слюной, но окружающие не замечали его. Они вообще ничего перед собой не видели и лишь качались, как зомби, выкрикивая одну и ту же фразу: «Самое дорогое авто, самое дорогое авто». Совсем молоденькая девушка, лет, наверное, двадцати, в красном платье замертво рухнула на пол, но никто не помог ей подняться. Люди медленно подходили к машине, окружая ее со всех сторон плотным кольцом. С огромным усилием из-за перетянувшего меня ремня я развязала Филонову галстук и обнаружила, что мой друг холоден как труп. Он исчезал, таял на глазах, и чем меньше от него оставалось, тем активнее вел себя автомобиль его мечты. Врубилась музыка, и Леонард Коен загробным голосом запел про машину смерти. In death car. Авто вдруг начало под нами вибрировать, как массажное кресло. Я кричала, звала на помощь, стучала в стекло. А потом увидела, как группа людей, сидящих сверху на небольшом балконе, аплодирует. Они глазели на происходящее, как на отличное гладиаторское шоу. Марат стоял там же наверху, у парапета и напряженно смотрел на меня. Что ж, для него это был прекрасный способ раз и навсегда поквитаться со мной за предательство. Он хотел принести меня в жертву во время черной мессы и готов был упиваться этим зрелищем без конца. Когда толпа окружила машину и стала ее раскачивать, я потеряла его из виду. Толстяка так вдавили в стекло, что его сплющенный нос был прямо передо мной. Я даже видела черные волосы, торчащие из его красных ноздрей с огромными порами. Мне нужно было убедиться, что Филонов все еще жив, и я сунула ему под нос старинное зеркальце с длинной резной ручкой, которое выпало мне на колени из сумки. Я где-то читала, что если человек жив, то поверхность зеркала должна запотеть. Но как только зеркало оказалось на уровне губ моего друга, он судорожно втянул воздух и пришел в себя. Я увидела в его широко распахнутых серых глазах смертельный ужас. Он вцепился мне в руку и дышал так, будто его все это время держали под водой. Но Марат опять просчитался. Я уже знала, кто я на самом деле. Я поднесла зеркало к лицу и почувствовала теплое дыхание большого зверя на своей шее.

«Ты не имеешь права это делать, – проскрипел сзади меня старческий голос. – Здесь ты на нашей территории, и ваши фирменные штучки не работают».

На заднем сиденье сидел Марат, а рядом с ним безобразная старуха в черных очках и вуальке. Ее голова тряслась, а нос почти слился с подбородком в едином тремоло.

«Убери ЭТО немедленно, или он сейчас умрет. Я повторять не буду».

Филонов задышал, но делал это с таким хрипом, будто ему вставили в трахею трубку. Потом он схватился за горло и стал биться головой о сиденье.

Я убрала зеркало обратно в сумочку.

«Марат, помоги ему. Клянусь, у нас ничего не было».

Старуха сзади захихикала так мерзко, что у меня пошел мороз по коже.

«Дурочка думает, что кого-то волнует то, с кем она спит. Нет, принцесса, здесь это совершенно не важно. Ты изменила нам по-другому. Ты проникла в мир вещей, как разведчик во вражеский лагерь. Мы тебе открыли кованые ворота и постелили красную дорожку. Мы ценили и любили тебя, как свою кровинушку, ты была лучшая. Маратику и не снилась та сила, что ты имела над нами. Ты могла бы стать нашей королевой, сменить, наконец, меня на этом посту. Но ты вдруг ни с того ни с сего объявила нам войну. Как это понимать, Несси, дорогая? У тебя было все на свете, все в мире. Все, что только можно желать. И вместо благодарности ты начинаешь уничтожать нас. За что? За нашу любовь к тебе? Вот сейчас ты, негодница, снова вмешалась и испортила акт белонгирования. Более того, ты испортила нашу репутацию. Что теперь скажут наши респектабельные клиенты? Эту выставку мы можем проводить только раз в несколько лет, потому что, скажу тебе, не так просто найти клиентов, жаждущих совершить переход. Это огромный труд, большая работа, деточка. Нужно, чтобы человек смотрел на вещи так, словно они боги. Чтобы его сердце стало биться в унисон мотору автомобиля. И только в таком случае возможен полный переход. Ты любишь этого человека?»

Я видела, как Марат искоса взглянул на меня и потом снова уставился куда-то внутрь себя.

«Марат, что за цирк? Какого хрена ты притащил с собой бабку? Давай выйдем и поговорим один на один. Только помоги мне откачать Филонова, вызови врача. Прошу тебя, Марат. Не молчи же ты, черт возьми!»

Но он не слышал меня. Или делал вид, что не слышит. Зато бабка не на шутку разозлилась.

«Я тебя, идиотка, последний раз спрашиваю – ты любишь его? Сделаешь все, чтобы не отдать нам его душу?»

«Да».

«Поступишь в наше полное подчинение?»

«Да, обещаю. Только скорее. Он умирает, вы же видите».

Филонов опять посинел, его сердце почти не билось. Марат молча курил, глядя в окно на беснующуюся толпу. А старуха приблизилась ко мне и зашептала на ухо:

«Он всего лишь наполняет собой другой сосуд. Он мог бы стать кем-то большим, чем обычный человечишка, но ты ему помешала. Теперь это лузер, ничего хорошего у него в жизни не будет. Ни денег, ни славы. Да не переживай так, успеем. Дай мне руку».

Мерзкая старуха схватила меня за кисть и ткнула в безымянный палец чем-то острым. Это была хрустальная узорчатая трубка, которая заканчивалась на конце львиной мордой. По трубке побежала моя кровь.

– Вот так-то лучше, деточка. Теперь ты никуда от нас не денешься. Давай сюда сумку.

– Вы отпустите его?

– Слово королевы.

– Марат, сука. Да не молчи же ты!

Я стала дергаться, пытаясь очередной раз снять с себя ремень безопасности, но он намертво пригвоздил меня к сиденью.

– Сумку сюда. Или твой дружок сейчас подохнет. Не достанется ни вам, ни нам. Тут лучше не мешкать. Марат, займись этим.

Марат дернул у меня из рук сумку так, что чуть не вырвал руки. Я видела в боковое зеркало, как он с большим усилием приоткрыл заднюю дверь, потому что там до сих пор топтались эти зомби-покупатели. В небольшую щель он вытряхнул все содержимое моей сумки и быстро захлопнул дверь снова.

– Опасное дело, черт возьми, – зашептала бабка. – Когда я в свое время разбила зеркало, меня еле спасли.

И тут я увидела, как чей-то острый каблук наступил на хрупкое стекло, на мое старинное зеркальце. Раздался страшный грохот. Мне на минуту показалось, что рухнул потолок. А потом словно где-то далеко вдали раненое животное жалобно протрубило и скорбно затихло. Моя рука, которую когда-то отметил Захер, адски заныла. Я поняла, что совершила страшный грех.

– Одним рогатым меньше, – засмеялась бабка, гадко тряся своим носортом.

В тот же миг машина заскрипела металлическим скрежетом и заглохла. Двери открылись. Публика вокруг будто застыла на секунду, готовая обрушиться на нас и растерзать в одночасье. Я наклонилась вниз и стала подбирать и засовывать вещи обратно в сумку. Когда я взяла за ручку зеркало – его стекла тут же посыпались на пол. И тут женщина с собачкой, которая наступила каблуком на зеркало и разбила его, задергалась и закричала: «Уберите это, уберите. Помогите!» Вокруг началась невообразимая паника. Люди лезли к выходу, наступая на тела тех, кто упал в давке на пол. То тут, то там раздавались звуки хрустнувших костей.

– Хорошо, дети мои. Отпускайте этого парня на волю и пойдем, попьем чайку. Там все и обсудим. Марат, садись, дружок, за руль.

Зал вмиг опустел. Раненых быстро вынесли охранники, где-то вдали завывали сирены «Скорой помощи». А Филонов все так и сидел на стуле, куда посадил его Марат, глядя немигающим взглядом перед собой. Но он уже немного пришел в себя и снова был похож на моего прежнего друга. Через боковое стекло я видела, как он осматривается кругом, словно очнувшись после долгого мучительного сна. Я знала, что больше никогда его не увижу, но была уверена, что поступаю правильно. Конечно, мне не хотелось поступать в рабство к эйдосам, но убить невинного Филонова, который за всю мою жизнь единственный отнесся ко мне со столь искренней нежностью и добротой, я не могла. Он был мне дорог, как одна из возможностей быть счастливой, как самое прекрасное из воспоминаний, которое я буду теперь беречь, потому что больше у меня ничего не осталось. И знаешь, я оказалась права. Теперь это воспоминание – моя последняя защита от тварей, пролезающих день за днем в мое сердце.

За окном было темно. Вечный сумрак подкрадывался ко мне. Мы еще долго мчались по какому-то еле освещенному узкому туннелю – скрытой от всех дороге под Финским заливом. Я сидела на заднем сиденье, словно пойманный воришка в полицейской машине, а эта странная парочка – спереди. Слезы текли и текли, но мне уже было все равно – видит ли кто мою слабость или нет. По дороге в ад все земное кажется довольно глупым. Автомобиль вынырнул из-под земли где-то в районе Репино. Наша милая компания зашла в красивый особняк, и бабка резво поковыляла по длинному извилистому коридору. На вид ей было лет сто пятьдесят, даже удивительно, откуда взялась такая прыть. Стоит отметить, что она была в длинном черном платье, да еще и на каблуках сантиметров в десять. Без шуток, я еле поспевала за ней. Марат мрачно шел позади меня, все так же не роняя ни слова. Он был будто палач, что угрюмо точит свой топор в ожидании исполнения приговора. Стены коридора напоминали галерею 1812 года в Эрмитаже, только венчали их не портреты знаменитых полководцев, а прекрасные в своем разнообразии гербарии. Казалось, тут представлены все цветы мира. Сколько же надо было трудиться, чтобы так красиво и аккуратно усеять полотна маленькими засушенными цветочками. Они были собраны в цветовые гаммы, которые заполняли целые стены. Как точные мазки художника-импрессиониста, цветы дополняли друг друга по цвету и свету, кружась и закручиваясь в картины, ничем не уступающие творениям Ван Гога. Однако чем дальше мы шли, тем меньше красоты оставалось на стенах. Вместо цветов в рамах запестрели чучела птиц разных видов, а потом их и вовсе сменили засохшие морды зверей.

«Странное местечко, не находишь?» – решила я прощупать ситуацию. Меня все еще не покидала надежда, что я смогу отсюда выбраться.

«Не более странное, чем Музей Средневековья».

«Откуда ты знаешь? Вмонтировал камеру мне в глаз?»

«За тобой следили».

«Кто?»

«Пара любовников, что была с вами».

«Не ври, они милые люди».

«Все люди милые, пока ты не потрясешь перед их носом пачкой денег. Те двое не исключение».

«Сволочи».

«Нет, обычные люди. Твой Филонов, пожалуй, исключение. Когда я предложил ему шпионить за тобой, он чуть не убил меня. Парень достоин уважения, что и говорить».

«Что это с тобой такое? Ты уважаешь мой выбор? Как говорила моя матушка – в лесу что-то сдохло».

«Хочешь правду?»

«Хочу».

Я почувствовала, как рука Марата сзади сдавила мне шею. Не больно, но на грани.

«Я бы убил тебя, лживая сучка, прямо сейчас. Сжал бы твою шею, как хребетик котенка, так чтобы твое прекрасное личико посинело от боли. Но они не позволят. Как ни странно, ты вдруг до чертиков понадобилась всем живой. Парадокс времени. Все вокруг летит в преисподнюю, а застрявшая между мирами баба – единственный способ исправить ситуацию. Но если ты откажешься нам помочь – пеняй на себя. Изольда сказала, что ты полностью поступаешь в мое личное распоряжение».

Теперь эта жуткая галерея и вовсе стала похожа на зоологический музей. Казалось, в замке живет сумасшедший ученый. Потому что животные, развешанные по стенам, никак не могли быть трофеями охотника. Я насчитала восемь видов разных собачонок, среди которых были две белоснежные болонки. Они стояли рядышком на постаменте и, как и вся эта коллекция, были обрамлены массивной золотой рамой. Далее на стенах рядком висели распятые лисицы и генетты. Они своими тушками составляли рыже-серый орнамент, похожий на тот, что любят вырезать дети из многослойной бумаги, когда получаются человечки, держащиеся за руки. Потом начались композиции из обезьян и барашков, кроликов, коз и прочих безобидных тварей. Все они составляли довольно пеструю, но при этом единую цветовую гамму и занимали уже все пространство стен, кое-где даже наползая на потолок. А вскоре их сменили детеныши лесных жителей. Огромное разноцветье тушек, меховое пространство из тел малышей. Я никогда не состояла в партии «зеленых», с удовольствием носила меховые воротники, но тут даже меня передернуло. Отвратительная коллекция маньяка-Мазая. К счастью, вскоре бабка остановилась около кованой чугунной двери, которую венчали четыре огромные золоченые морды львов. Дверь весом в пару тонн плавно распахнулась перед нами, словно от легкого дуновения летнего ветерка.

«Эх, любовь, любовь. Человеческая любовь. Если бы только можно было выкорчевать ее из людских сердец, как сорняк с огорода, жизнь стала бы куда проще, – проскрипела старуха. – Любовь к вещам куда благороднее и спокойнее для психики. Хотя что я тебе рассказываю, ты и сама все знаешь. Мне жаль, что Марат утратил бдительность и ты очаровалась этим недотепой. Подожди нас, Марат, снаружи, у нас тут чисто женский разговор».

Двери снова, словно повинуясь взмаху ее руки, захлопнулись прямо перед носом обалдевшего Марата. Я терялась в догадках – что за мощная старуха стояла передо мной, если Марат позволял ей обращаться с собой, как с тупым мальчишкой? При ней он вообще был мало похож на себя прежнего, блеял перед бабулей, как маленький козлик на тонких трясущихся ножках.

«Проходи, дорогуша, не стесняйся. Меня зовут Изольда. Изо льда. Родителям просто нравилось имя, они и не подозревали, что оно определит всю мою дальнейшую жизнь. Я никогда особо не любила людей, даже к мамочке относилась весьма прохладно. Все эти сюси-пуси, ласки были не для меня. Говорили, что я родилась с каменным сердцем».

«Снежная королева?»

«Ледяная. Но я наступила на те же грабли, что и ты. Беззаветно влюбилась. К сожалению, эта болезнь не щадит ни молодых, ни старых. Я была такая же, как ты, смышленая, но одинокая девчонка, когда они позвали меня. У меня тогда трагически погиб муж. Авиакатастрофа. Надо сказать, я обожала его. Golden Lion спас меня в те далекие времена от самоубийства, и с тех пор я многого достигла».

Из просторной гостиной с большим дубовым столом мы перешли в темную круглую комнату. Бабка зажгла свечи, и тут я охнула. Мы находились в зале Музея Клюни, а по кругу весели прекрасные шпалеры – почти такие же, что я видела в Париже.

«Мы во Франции?»

«Нет, милая моя. Хотя было бы неплохо оказаться там и выпить бокальчик настоящего бордо. Мы у меня дома, и ты видишь уникальные гобелены, шедевры XV века».

«А что тогда там, в Клюни?»

«Так, жалкая подделка. Но это, разумеется, секрет. Не хотим же мы лишить музей мощной статьи доходов».

Гобелены, несомненно, были выполнены рукой того же мастера. И даже развешаны были по кругу в том же порядке, что и в музее. Я подошла поближе и ощутила в носу древнюю пыль. Провела рукой по старинной ткани. Шпалеры были прекрасны как никогда. Грамотно подсвеченные с разных точек, они передавали удивительное ощущение трехмерного объема. И что-то все равно меня смущало. Некоторые детали. Например, у прекрасных дам и их служанок были сердитые лица. Мое альтер эго смотрело на меня с нескрываемой злобой, а лев, сидящий у ее ног, будто так и норовил куснуть хозяйку за локоть. Но больше всего потрясло меня то, что на шпалерах не было единорогов. Ни одного. Теперь его место занимала львица.

«А куда делся единорог?»

«Бабушка козлика очень любила, бабушка козлика в супе сварила».

Старуха зашлась грудным смехом, в такт которого мелко затряслась ее вуалька с черными стразами.

«Говорю тебе, в Клюни – подделка. Заводское производство конца семнадцатого – начала восемнадцатого века. Они и единорога туда вплели исключительно для маленьких девочек, чтобы те клеили картиночки с белым рогачом в свои розовые школьные дневнички. Это же просто romantic. Признаюсь тебе честно, подделку организовал наш клуб (надеюсь, ты понимаешь, что он существует уже немало веков). Поскольку шпалеры отражали геральдику наших львят, ребята подсуетились и связали за пару лет новые полотна. Надо отдать должное мастерам, никто не заметил подделку, настолько искусно она была сделана. Уж не знаю, зачем они туда вплели уродца с одним рогом, мы их об этом не просили. Возможно, хотели окончательно подчеркнуть, что данная копия не имеет никакого отношения к нашему именитому ордену и его геральдике. Надо сказать, настоящие гобелены видели только человек десять из обычных людей, и, как ты сама понимаешь, долго они не протянули. Клубу не нужны были лишние скандалы. Поэтому вариант с единорогом с легкой руки Жорж Санд уехал в музей, а старинные произведения искусства к нам, в резиденцию.

«То есть Санд обнаружила подлинники?»

«Разумеется. Она большая умница и даже заморочила всем голову, утверждая, что гобеленов было восемь. Так сказать, окончательно сбила врагов с толку. А потом нашла способ быстро переправить гобелены нам. А мы уже занялись уничтожением улик и изготовлением копий. В принципе, можно было бы и без них обойтись, но молва людская разносится быстрее ветра, прорастая на любой почве, будто зерна сорняков. Не хотелось лишних жертв. Да и музей не в обиде. Если бы не эта шикарная подделка, их стены до сих пор были бы пусты и унылы».

«А почему шпалеры так дороги клубу?»

«Эти полотна всегда принадлежали ордену. Они несут его герб. Но однажды в рыцарском замке, где в XIV веке был наш головной офис (как сейчас говорят), произошел пожар, и все выгорело дотла. Поэтому для нас находка писательницы стала большим сюрпризом. Оказалось, что хозяин замка успел спасти гобелены от огня, хотя сам задохнулся в подвале, куда спустился вместе с этими шедеврами. А теперь самое главное, дробь барабанов, пение хора…»

Старуха резким движением руки откинула черную бархатную гардину, которая, как я предполагала, занавешивала окно, и там оказалось еще одно полотно. Седьмой гобелен необычайной красоты. Я бы даже сказала, какой-то неземной, нереальной красоты. Он был вышит золотом и словно светился изнутри. Прекрасная дева, мой двойник, сидела на спине льва, который вез ее через поле, усеянное фиалками и розмарином, к солнцу. От картины веяло чудом, хотелось быть там, протягивать руки к Ярилу и чувствовать его нежное тепло на бледных северных щеках.

«Как красиво», – завороженная исходящим от полотна золотым светом, сказала я.

Я чувствовала, как тепло наполняет меня до краев, я пила это полотно до дна, а оно все равно было бесконечно. Я пила и не могла насытиться, настолько удивительно было это ощущение обладания столь совершенной красотой.

«Ну-ну, не жадничай».

Старуха аккуратно отодвинула меня в сторону и дернула шнурок. Солнце скрылось за черными гардинами, а в моих глазах еще долго скакали зайчики.

«Седьмой гобелен будет висеть в твоем кабинете, дорогая. Это огромная честь, но мы пришли к выводу, что ты этого достойна. Твоя борьба с человеческими страстями поистине восхитительна. Ты победила и теперь можешь отдохнуть. После того как все формальности будут улажены, ты возглавишь высшее звено нашего клуба Golden Lion, в народе он еще известен как Бильдербергский».

«Шутите? Управлять мировым капиталом?»

«Я бы даже сказала, миром. Мир не так велик, моя милая, как кажется. Это всего лишь голубой шарик из папье-маше, на котором надо правильно расставить свои красные флажки-булавки. Ты же всегда имела железную хватку, Несси. Сейчас самое время ее применить. У тебя будет все, что ты только можешь себе представить, – дворцы, яхты, самолеты. Ты сможешь перемещаться по миру при помощи одного лишь щелчка пальцами. Все толстосумы будут лежать у твоих ног. Лучшие мужики отдадут жизнь за одну лишь ночь с такой красоткой. Марат будет твоим рабом, сможешь отыграться на нем по полной. Он это прекрасно понимает, поэтому и ходит таким букой. Он почему-то решил, что избранный – это он. Идиот. Ну, да черт с ним. Эх, если бы я была помоложе, ни за что не уступила бы тебе это место. Но годы берут свое, хочу, наконец, перестать думать о ситуации в мире и просто посидеть на берегу океана, помочить в воде сморщенные пятки. Как простая смертная. Пойдем же скорее, мне не терпится представить тебя остальным».

Меня встретили овациями. В небольшом конференц-зале сидела пара десятков мужчин, один другого краше. Мечта любой девицы – двадцать с лишним холеных миллиардеров с белоснежными зубами и свежим загаром. Но мне стало не по себе – от них веяло какой-то полиэтиленовой фальшью, как будто ко мне кинулись в объятия гигантские дружки куклы Барби. Эти Кены обступили меня со всех сторон, чтобы лобызнуть ручку. Под конец страшно захотелось обтереть подолом платья их липкие слюни, но деловой этикет не позволил.

«Рад встрече».

«Много наслышан».

«Надеемся на долгосрочное сотрудничество».

«Примите наш скромный дар…»

На меня надели длинную желто-белую меховую накидку-мантию, сделанную из шкур редких зверей. Мех на ощупь был нежный как шелк и струился волнами-барашками до самого пола. Для полноты картины мне не хватало в руках только жезла со скипетром. Я сидела на высоком стуле, на небольшом выступе, похожем на сцену, а остальные расползлись по залу кто куда. Марат уселся в конце, на галерке, но даже издалека я чувствовала, как он сверлит меня недобрым взглядом. Неужели ревнует?

«Итак, господа, малютка Тереза снова с нами. Осталось только пройти инаугурацию. В этот раз мы абсолютно уверены в своем кандидате, так что проблем не будет. Я думаю, Марат, как герой сегодняшнего вечера, поможет Несси совершить этот несложный ритуал. Ты готов, мой друг?»

«Всегда готов».

На лице Марата заиграла улыбка кота, который сожрал чужую сметану. Я хорошо ее знала. От нехорошего предчувствия у меня свело судорогой ногу. Я уже понимала, что мне никогда не выйти отсюда прежней, но цеплялась за любую возможность потянуть время.

«Подождите минуточку. Что там еще за обряд?»

«Войти в клетку льва».

«Надеюсь, это очередная средневековая аллегория?»

Кены радостно засмеялись в ответ и захлопали своими ручками. Изольда постучала веером по спинке стула. Члены ордена тут же умолкли.

«Деточка, – ласково сказала она, протягивая мне какой-то древний фолиант в кожаной обложке, – лев самый что ни на есть настоящий. Дело в том, что, согласно древней легенде, которую наш орден чтит и хранит, первая королева в нашей истории вошла в клетку ко льву, чтобы подчинить его своей воле».

Я листала картинки и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. В Средневековье этот лев сожрал немало прекрасных девиц, прежде чем кто-то его укротил. На картинках то там, то сям художник ярко отразил, с какой жестокостью он расправлялся с бедными безоружными женщинами. Он не просто отгрызал им голову, а раздирал на части тела со свойственным диким животным садизмом. Очевидно, Изольда увидела, как я побледнела.

«Бог мой, это же мифология, сказки. Наш лев дрессированный, он любит людей, вырос среди них, поэтому процедура чисто символическая. Максимум что сделает Лева, – от счастья оближет тебя».

Я сидела в полном замешательстве, машинально листая книгу с описанием доблестных деяний ордена, и с моих глаз медленно спадала пелена. Чувство счастья, которое переполняло меня после встречи с седьмым гобеленом, уходило из моей души, испарялось, как лужица на жарком асфальте. Я поняла, что сейчас меня скормят льву, а мою кожу (если хоть что-то от нее останется) натянут в одном из дальних залов, куда я еще не дошла.

«А если я откажусь?»

«Марат найдет того парня, твоего любовника, который проходил посвящение на выставке, и в клетку пойдет он. Мужчин вне ордена наш зверь не переносит на дух, они слишком долго над ним издевались, прежде чем бедный зверь попал в наши добрые руки. Так что можешь себе представить, что ждет того парня. Но к чему эти страшилки на ночь? Разве мы не договорились, милая?»

«Эта леди никогда не держит слово. Она обманет вас, что та грязная цыганка на развале», – начал гнуть свое Марат.

«Заткнись, – резко оборвала его старуха и подошла ко мне вплотную. Все вокруг замерли в напряженном ожидании. Я кожей чувствовала разряды тока, пробегающие между рядами. – Ну, так как?»

«Можно мне подумать? Как будущий правитель, я хочу прочитать эту книгу и понять, что меня ждет. И потом, у меня есть одно неотложное дело. Я имею право уладить дела, до того как войду в клетку? Вот тут сказано: «Дитя человеческое, подчинившее льва, уже никогда не станет прежним. Оно должно добровольно выбрать этот путь». Добровольно, сказано тут! Я правильно понимаю, что после инаугурации моя суть изменится?»

Казалось, Изольда была озадачена. Она не ожидала, что я так быстро найду в их священной книге свое спасение. Видимо, я попала в точку. Согласно закону, они не имели права меня заставлять заниматься укрощением. Это должно было быть мое желание. Последнее желание. Именно так гласила надпись на гобелене. Миллиардеры возмущенно зашумели. А Изольда из старушки-милашки превратилась в злобную пантеру.

«Ладно, все решит совет на голосовании. Марат, иди, налей Несси чего-нибудь выпить. Бедняжку от страха прямо-таки скрючило. Жалко смотреть на сиротку. Идите отсюда».

Старуха презрительно поджала губы и отвернулась от меня, махнув рукой куда-то вдаль.

Прихрамывая, я вслед за Маратом зашла в небольшую комнату. Пока я растирала затекшую ногу, Марат открыл дверцу старинного резного комода с вензелем в виде льва и достал бутылку вина.

«Отметим твое поражение, любовь моя».

«Они убьют меня?»

«К моему великому сожалению, по законам ордена это невозможно. Эйдосы проникли в тебя, когда ты поглощала их энергию, и ты теперь принадлежишь нам. А своих убивать запрещено. Но при этом твоя другая часть не поддается нашему контролю. Для этого необходим твой союз со Львом».

«Марат, что за хрень! Я знаю, что ты ненавидишь меня. Но неужели такое уж большое удовольствие смотреть на мои разбросанные по клетке кишки?»

Марат резко вскочил и притянул меня к себе. Я заметила, что его глаза поменяли цвет. Они были когда-то карие, а теперь стали серо-стального оттенка.

«Дурочка, он не тронет тебя. Это всего лишь старый нафталиновый обряд. Зато потом ты станешь королевой, и мы будем править миром».

«Мы? Изольда сказала, что ты будешь моим рабом. Так что готовься лизать пыль с моих ботинок».

Марат с чувством глубокого отвращения оттолкнул меня от себя, и я с размаху плюхнулась в большое мягкое кресло. Ну, этим меня было не удивить, и я просто сняла туфли и продолжила тереть ногу.

«Тварь. Это после всего, что я для тебя сделал. Хотя странно было ждать от такой стервы хоть капли благодарности. Но учти, если сейчас они дадут тебе время, я сделаю так, чтобы это были худшие дни в твоей жизни».

«Зато потом, когда я приму корону, – бегом под лавку. Лизать мою пыль. И еще я люблю массаж ног. Я читала, что это особенно удается кастратам. Интересно, что скажет орден, если я велю тебя оскопить».

С удовольствием я смотрела, с каким трудом он сдерживается, чтобы не ударить меня. Видишь ли, доктор, я и Марат были мутантами. Теми, в ком уживается человек и эйдос. Однако пропорции могут быть самые разные.

«Девочки, не ссорьтесь».

В комнату вошла Изольда, она вновь была в благодушном настроении.

«Мне удалось убедить совет в необходимости небольшой отсрочки для тебя, дорогая. Но будет два условия. Первое – ты скажешь нам, что это за дело. Второе – будешь находиться в этот период под нашим контролем».

«То есть этот злобный монстр будет таскаться за мной повсюду, пока я занимаюсь личными делами? Ну уж нет».

«До этого ты получала немало удовольствия от моего общества, дорогая».

«Марат будет приглядывать за тобой издалека, – пояснила Изольда. – Держать тебя постоянно за руку нет необходимости, мы и так будем в курсе всего, что с тобой происходит».

Мы вошли в зал, где члены клуба уже в неформальной обстановке попивали вино. Все ласково мне улыбнулись. Но мой следующий вопрос стер их фальшивые смайлы за три секунды.

«Господа, минуточку внимания. Скажите, если я откажусь от всего этого кошмара. Если я захочу свободы. Вы убьете меня?»

Один из богатеев, высокий дядька с пивным брюхом, вытер губы салфеткой и внимательно посмотрел на меня. Он сильно выделялся среди Кенов за счет непропорциональной фигуры и странной прически. У него были длинные патлы, торчащие в разные стороны, а в центре головы просвечивала нежно-розовая лысина.

«Смерть, девочка, – это слишком легкий путь. Убивать тебя мы не будем. Но так как ты наносишь нашему обществу постоянный урон, очищая вещи, мы превратим твою жизнь в сущий ад. Говорят, у тебя серьезные проблемы с психикой».

«У меня с психикой все в порядке. С чего вы взяли?»

«Марат, расскажи нам еще раз о своей возлюбленной».

Марат притянул меня к себе и приобнял. Я оттолкнула его.

«Несси крайне эмоциональная девушка. Чуть что – сразу в атаку. Но проблема даже не в этом. Она – воровка, клептоманка».

«Что??»

Весь зал по-актерски демонстративно ахнул. А Марат сделал скорбное лицо и поднес платок к краю глаза. Актер из него паршивый, поэтому Изольда грозно сдвинула брови и велела продолжать.

«Это большое несчастье для нашей семьи, и мне тяжело об этом говорить. Долгое время я скрывал этот ужас от всех, но больше моих сил не осталось. К сожалению, сама Несси уже не в состоянии бороться с этим пороком, а я давно рискую собственной головой, покрывая ее. Последний раз мне пришлось отдать три миллиона долларов Михайловым, у которых она украла часы, чтобы те не посадили ее в тюрьму».

«Марат, хватит ломать комедию, не позорь себя и меня. Это наше личное дело!»

«Дорогая, – Изольда мягко, но настойчиво посадила меня в кресло, стоящее поблизости, – мы все подвержены страстям. Вот Лев Иванович, к примеру, слишком много пьет».

Патлатый стыдливо улыбнулся и тут же снова отхлебнул из бокала, словно его корила родная мамочка за неправильно завязанные шнурки. Я отчетливо понимала, что мне не нравились эти люди кругом, или кто бы они ни были. Их смех и улыбки были похожи на радость детей, мучающих на дороге воробушка.

«Но твоя болезнь куда сильнее, чем алкоголизм, поэтому, если ты откажешься работать на нас, мы отправим тебя в тюрьму. Пожизненно. А теперь ты скажешь мне и главам ордена, что это за дело мировой важности, из-за которого ты хочешь взять тайм-аут. Бизнес? О нем ты можешь забыть навсегда, твои деньги с этой минуты лежат на счету в Швейцарии. Как только все закончится, ты тут же становишься обладательницей всей недвижимости ордена и его уставного капитала. Итак, что за дело, душа моя?»

«Мне надо съездить в тюрьму к моей бывшей подруге. Мы с Маратом упекли ее туда, но я жалею об этом. Она не виновата, ее подставили. Я бы хотела освободить ее».

«Без проблем. Для этого тебе не обязательно ее видеть, не так ли?»

«Обязательно. Хотелось бы напоследок с ней поговорить. Возможно, извиниться. Мы были когда-то как сестры».

Кены лишь недоуменно пожали плечами и налили себе еще выпить. Изольда откинулась в высоком кресле и закурила сигарету в тонком, похожем на рыбу-иглу, мундштуке.

«Чувства, душевная боль, совесть. Это неподъемный груз, дитя мое. Ты еще скажешь мне спасибо, когда избавишься от него навсегда. Наше славное братство хорошо тем, что давно отказалось от этих ложных ценностей в пользу капитала».

Дым в виде спирали повис надо мной. Бабка, задумчиво попыхивая, крутила новые кольца.

«Ладно, поезжай. У тебя есть неделя на то, чтобы закончить все дела. Марат, подай сюда ожерелье. Это скромный подарок от имени нашего клуба. Надеюсь, тебе понравится. Смотри, какая красота».

И тут, доктор, я осознала, как страшно я устала. От Марата, от себя, от мира. От этого безумно длинного дня. Мне, будто смертельно больной, дали неделю срока на то, чтобы организовать собственные похороны. Уладить земные дела – именно такое напутствие вручают напоследок неизлечимо больным людям ваши коллеги в белых халатах. Я поняла, что проиграла, и, как приговоренный к гильотине, откинула волосы с шеи и подставила ее под острый нож. Я слышала, как щелкнул замок, и поняла, что с этого момента мои дни дробятся на секунды.

Кассета 17

Очнулась я в квартире Марата. Той самой, где мы когда-то провели немало сладких часов, занимаясь любовью на огромной кровати в пустой комнате. В такие моменты мы не желали, чтобы вещи находились рядом. Их присутствие сильно отвлекало от ощущений. Все другие апартаменты Марата были завалены мебелью, предметами старины, картинами известных художников, и там было невозможно полностью сосредоточиться друг на друге. А здесь мы как безумцы сдирали друг с друга одежду в прихожей или на кухне и абсолютно нагие, будто Адам и Ева, входили в свой райский сад. Мне показалось странным, что он привез меня именно сюда. Несомненно, Марат был злым, жестоким тираном, но даже сейчас я не могу не признать, что у нас в этом водовороте черного ужаса было и несколько солнечных дней. И случались они именно здесь. Квартира находилась на последнем этаже дома, чьи окна выходили на Невский проспект. Мне нравилось смотреть на Казанский собор и парочки, целующиеся под сиренью около фонтана. Потом, правда, фонтан огородили забором, но они все равно находили способ подобраться к нему как можно ближе. Я подошла к окну и прижалась носом к холодному стеклу. Питерский дождь барабанил с другой стороны окна медленно и печально свой похоронный марш. Этот город способен свести с ума своими серыми осенними днями. И вдруг я заметила, что на окне лежит фоторамка портретом вниз. Я подняла ее и с изумлением обнаружила на фото себя годичной давности. С желтыми листьями клена на голове я хохотала в парке в Пушкине. Вот это да! Мне казалось, Марат никогда не отличался сентиментальностью, и вдруг на окне моя фотография. Хотя, черт его знает, может, по ночам колдует и втыкает иголки в самое сердце, чтобы полностью сломить мою волю. Я слышала, как Марат, словно в старые добрые времена, варит на кухне кофе, что-то весело напевая. Он умел делать кофе так, как никто другой – ароматный, крепкий и ровно той крепости, как я люблю. Без сливок, сахара, но с корицей. Ее запах медленно заполз мне в нос, напоминая о том, что иногда мы даже были в некотором роде счастливы. Стало прохладно, и я снова залезла под одеяло. Глядя в потолок, я представляла себе, что было бы с нами, если бы мы не были больны вещами изначально. Возможен ли такой вариант, чтобы мы встретились, влюбились, поженились и завели детей? Уже никто никогда не ответит на этот вопрос, потому что тех, кем мы были в начале великой охоты, больше нет. Есть только два мутанта, которых вещи поймали в свои силки. Два бывших человека, запутавшиеся в собственной страсти к бездушным предметам.

Насвистывая, Марат принес кофе с гренками на круглом подносе и поставил на кровать.

«Ваш завтрак, моя королева».

«Входишь в роль?»

«А что еще остается? Коль через неделю я стану твоим покорным рабом, надо как-то налаживать отношения, чтобы не лизать пыль».

Я рассмеялась, настолько забавно выглядела его попытка подлизаться ко мне после всего кошмара, что случился вчера. То ли от солнца, пробивающегося через тонкие белые шторы, то ли от того, что в этой квартире Марата охватили похожие чувства, что и меня, его глаза стали снова темнеть. Он сел на краешек кровати и погладил меня по щеке.

«Зачем ты привез меня сюда? Пытаешься скрасить мои последние дни?»

«Не говори так. У нас еще будет много прекрасных дней».

«Отпусти меня, Марат. Я прошу тебя. Я просто исчезну, никто и не вспомнит. Уйду бесследно, растворюсь в вечности».

«Не могу. Ты же знаешь условия».

«Плевать на условия. Представь, что есть только ты и я».

«И Филонов».

«Забудь о нем, он уже выбыл из игры».

Я взяла его за руку и притянула к себе.

«Смотри мне в глаза, не отвлекайся!» – сказала я.

На секунду мне показалось, что я смогу его освободить, очистить. Ведь я столько раз проделывала этот фокус с вещами, надо всего лишь погрузиться в объект целиком. Я взяла голову Марата в руки и приблизила к своему лицу. Его глаза были как бездонный колодец, на дне которого отражаются звезды. Серебряные блики эйдосов были сейчас далеко, и я могла действовать. Я начала видеть сущности предметов, что заселили его. Сложно описать это словами, но в момент очищения передо мной словно находился стеклянный сосуд, набитый комканой жженой бумагой. Знаешь, такое часто выпадает из печки, если она не смогла как следует разгореться из-за сырости. Я начала вытаскивать из него один клубок за другим. Постепенно его лицо разгладилось и просветлело, он стал намного моложе. Глядя на Марата, я отчетливо представляла, каким милым он был в свои двадцать.

«Несси, дорогая, – он вдруг взял меня за руку и посмотрел так, как смотрят люди, на минуту вернувшиеся с того света, которым выпал бонус – последний раз проститься со своими близкими. – У нас мало времени. Они влезли в меня окончательно, и даже ты не в состоянии справиться с ними. Я добровольно вступил в царство Льва, назад пути нет. Сначала я пускал их в себя, потом выгонял, потом снова запускал. Я играл с ними, идиот! Я думал, что у меня Дар, позволяющий справиться с эйдосами. Но сильной оказалась только ты. Ты единственная, кто может победить их всех разом. И как только они это поняли, то открыли на тебя настоящую охоту. Я им был нужен лишь как гончая, которая загонит жертву прямо в их пластмассовые, с рваными краями пасти».

Марат захрипел и упал на пол, хватаясь за горло. Он снова начал мутировать. Вторая половина лица загрубела и затвердела, превратилась в гипсовую театральную маску. Так выглядят люди, которых разбил инсульт.

«Несси, бога ради прекрати. Ты убиваешь меня».

Его сосуд не имел дна, они забили его доверху. Медленно, словно из болотной жижи, я вытаскивала из него какую-то дрянь. Но как в трубе-кормушке для кошки – стоило только убрать часть корма, как тут же вываливалась новая порция. Марат все говорил, говорил. Боялся остановиться навсегда.

«Они не сожрали меня сразу, как всех остальных, лишь потому, что я помогал потихоньку затаскивать тебя в их мерзкий мир. Я ошибался, когда говорил тебе, что мы – охотники. Охотники – это они, а мы всего лишь жертвы. Я потратил всю жизнь на то, чтобы найти Вечную вещь, и вот теперь какая-то бездушная дрянь забирает меня с собой, чтобы сделать своим рабом. Но я им ни к чему. Главная цель – ты. Потому что в книге ордена говорится о тебе как о Королеве Льва. Она стоит на пороге между миром вещей и людей, загадывая свое единственное желание».

Его голос стал таять, как туман на рассвете.

«Но в главном они круто просчитались, – продолжал он слабеющим голосом. – Изольда не зря говорила про чувства. Это их кошмар и ужас, их дамоклов меч. Чувства отвлекают людей даже от самой неистовой жажды обладания. Когда они завербовали меня, они не знали, что я влюблен в тебя как мальчишка. Я много тебе сделал такого, что ты с трудом сможешь когда-либо простить. Но я хотел бы напоследок сказать одну вещь. Я любил тебя. Это была больная, уродливая и грешная любовь, но она была. Ты веришь мне?»

«Смотри же на меня, дорогой, прошу тебя!»

Марат говорил сдавленным голосом, почти шептал.

«У тебя есть десять минут, пока они поймут, что к чему. Беги. Тебе никогда не освободить меня, потому что я сам этого не хочу. Беги, Несси. Я твой палач, и я всегда найду способ, чтобы отрубить тебе голову».

Жженая бумага поползла обратно в сосуд. Медленно и неумолимо Марат, каким я знала его в прежние времена, стал исчезать под слоем серого пепла. Маска на его лице стала расти, наползая и на вторую половину. У меня опустились руки – за такой короткий период мне не справиться с ними, нет ни капли надежды. На полное очищение Марата мне понадобились бы месяцы, а может, и годы. И не факт, что его личность осталась бы прежней. Он был как упавшее на землю яблоко, из которого то тут, то там выглядывали белые черви. Марат снова захрипел. Он выдернул голову из моих рук и с грохотом повалился на пол. Бедняга изо всех сил пытался их остановить хоть на пять минут, чтобы я успела удрать. Нервно застегивая молнию на платье, я бросила на него последний взгляд. Он лежал, сжавшись на полу, как эмбрион.

«Стой, дрянь. Я все равно засуну тебя в пекло!» – слышала я его крик, когда уже была в лифте.

И я побежала. Я все бежала и бежала по Невскому проспекту, понимая, что все бесполезно. Они найдут меня и засунут в тюрьму, где я буду гнить до конца моих дней. Шел дождь, он хлестал меня по лицу и затекал за ворот. Казалось, даже природа заодно с этими тварями. На меня перла толпа людей, закрывшись черными зонтами, как тевтонские рыцари щитами. Я бежала, заглядывая под их зонты, пытаясь разглядеть лица, и в каждом из них мне виделись эйдосы. Они были везде, имели между собой связь не только через предметы, но и через людей. Поэтому смешно думать о том, что можно куда-то скрыться. Я вдруг поняла, что слишком устала для того, чтобы продолжать эту битву титанов. Я села на скамейку на остановке и стала ждать, когда Марат придет за мной и отведет на плаху. Прохожие с удивлением поглядывали на мокрую девушку в вечернем наряде и спешили поскорее миновать мое горе, укрыться дома в тепле и сухости. Неожиданно напротив меня притормозила ржавая «шестерка». Какой-то восточный мужчина махнул мне из машины рукой – мол, залезай, не мокни. Мой телефон показал портрет Марата. Я ответила на вызов. Его голос резал как опасная бритва.

«Сиди, где сидишь, и не дергайся. Я буду через пять минут. Если не выкинешь больше никаких фокусов, я скрою от Изольды этот эпизод. Поняла меня?»

Мужчина открыл дверь «шестерки» и заорал:

«Давай залезай уже, дура!»

Я не поверила своим глазам – это был Захер. Я плюхнулась рядом с ним на переднее сиденье, и он газанул так, что облил подбегающего к нам Марата. В зеркале я видела его перекошенное злобой лицо – от моего очищения не осталась и следа. Думаю, они прикончили его. Снова раздался телефонный звонок.

«Не отвечай, – бросил Захер на ходу, пытаясь подрезать соседний автомобиль и уйти направо, чтобы быстрее убраться с перегруженного транспортом проспекта. Он выхватил у меня телефон и выбросил в окно. – Быстро залезай на заднее сиденье и переодевайся. Все снимай и выбрасывай в окно – вещи помнят твой запах и найдут тебя по нему».

Скрючившись сзади, я кое-как стянула с себя мокрую одежду и напялила нечто странное, похожее на кришнаитское сари, и мягкие войлочные тапочки. Мое платье с туфлями прилетело к ногам торговки пирожками на канале Грибоедова, и теперь она с удивлением рассматривала этот странный дар небес.

«Можно сказать, оторвались, – повернулся ко мне довольный собой Захер, и вдруг резко ударил по тормозам. – Гребаные эйдосы! Откуда у тебя это?»

Выпучив глаза, он грязным черным ногтем ткнул мне в горло.

На мгновение мне показалось, что мне на шею набросили лассо, и я задыхаюсь. Я неловко схватила ожерелье, пытаясь ослабить хватку.

«Они нацепили это на меня, сказали – подарок».

«Скоро оно задушит тебя. Смотри, кто там внутри».

Захер повернул ко мне водительское зеркало. Мои глаза были слишком черными от размытой дождем косметики и огромными от испуга. Лицо белее белого. Я была похожа на японскую героиню из аниме. В середине колье была маленькая подвеска в виде золотого льва с синими сапфировыми глазами. Мы уже встречались с ним раньше при схожих обстоятельствах. С каждой минутой мир вокруг меня сужался.

«Сними это», – попросила я.

«Не могу, Несси. Все кончено. Они повесили на тебя ошейник и управляют тобой через него. Выходи из машины или умрешь. Тебе надо вернуться».

«Я никуда не пойду».

Раздирая шею до крови, я пыталась освободиться. Наверное, так чувствует себя дикий зверь в капкане. Если бы была возможность, я сама перегрызла бы себе горло, чтобы умереть на свободе. Ошейник до боли в суставах давил на меня, пытаясь насильно овладеть моим телом. Я – упырь, которому вбили в грудь острый осиновый кол. Внутри меня все горело и саднило, органы распадались на части. Захер снова рванул с места. Помню, по пути он что-то говорил про единственного человека, который может мне помочь.

«Она тоже из наших, но мало кто об этом знает. Алиса. Ты встречалась с ней».

Он высадил меня перед офисом, где я работала. Привез в самое пекло. Надо сказать, это был правильный ход, потому что ошейник вдруг ослабил свою адскую хватку. Тут все кишмя кишело эйдосами, так что с моим уничтожением можно было пока и погодить. Тем более что моя смерть была для них крайне нежелательна, так как нарушала ход вещей. Перед тем как выйти из машины, я кое-как привела себя в порядок. Захер снял с себя синий уродливый галстук и намотал мне на шею, чтобы скрыть кровь. И тут на меня нахлынул приступ ни с чем не сравнимого ужаса. Как тогда, в комоде, когда злобные твари тащили меня в свой мир.

«Захер, я не могу больше. Я не справлюсь с ними. Их целый легион».

«Не дрейфь. Когда хочешь, ты уничтожаешь тварей одним только взглядом. Они не дураки, просто так на рожон не полезут. Тем более Изольда уже объявила всем, что ты – новый лидер».

Я сидела и грызла ногти. Марат должен быть уже где-то рядом. Как только он найдет меня, игра закончится. Захер с грустью смотрел на меня.

«Давай, милая, если ты найдешь Алису, мы все будем жить долго и счастливо. Иди и ничего не бойся».

«А если нет?»

«Когда я был маленький, у нас совсем не было игрушек. И однажды мы нашли около железной дороги, которая проходила мимо нашей деревни, куски каучука. И кто-то из ребят сказал, что из него можно делать мячики, которые допрыгнут до самого неба. Дни и ночи напролет я занимался тем, что натягивал куски резины на маленький железный шарик, которым очень дорожил. Это была очень кропотливая работа. Надо было распределить резину так, чтобы шарик получился идеально круглым. Сейчас такие продаются на каждом углу, но для нас это была мечта. И ты знаешь, ничего не вышло. Он не прыгал совсем. Может, резина была не та или я что-то не так сделал, но мячик не удался. И когда через неделю я достал его из коробочки с заветными картинками и поделками, он показался мне настолько уродливым и вонючим, что я выбросил его в окно. Но мне было до слез жалко мой железный, красивый шарик из подшипника».

«Ты хочешь сказать, что они обмотали уже всю Землю?»

«Грустно конечно, но наш шарик далеко не первый во Вселенной, что они изуродовали. Накинь, принцесса, мой плащ, а то охрана тебя не пропустит в здание».

Все еще слегка покачиваясь после пережитой боли, я под пристальным взглядом охранника прошла сквозь стеклянные двери и попала в лифт. Лифт, как и само строение бизнес-страшилища, был высоким и прозрачным, будто рыбий пузырь, поставленный вертикально. Уже поднимаясь ввысь, я увидела, что в вестибюль вбежал Марат. Он посмотрел наверх и, разумеется, увидел меня в стеклянном кубе. Его бледное лицо было похоже на маску, после незавершенного очищения часть так и осталась перекошенной. Немигающим взглядом он смотрел мне в глаза и одновременно говорил с кем-то по телефону. Лифт еле-еле полз, и лишь на пятом этаже я потеряла, наконец, Марата из виду. И тут моя удавка снова начала действовать. Надо сказать, что эйдосы немного туповаты, так как интеллект – это все-таки прерогатива человека, а не вещи. Поэтому эти тугодумы не сразу поняли, что я вовсе не собираюсь заходить к себе в офис. До них это дошло, только когда я проехала свой этаж. Моя удавка заработала с новой силой. Словно птица, залетевшая в городскую квартиру, я билась о прозрачные стенки лифта все оставшиеся 12 этажей. Я задыхалась и выгибалась, как змея, пытаясь расстегнуть ненавистное ожерелье. Мои красные накладные ногти сломались и теперь алели кровавыми каплями на полу. Там же валялись и войлочные тапочки, свалившиеся с ног. На последнем этаже двери медленно открылись, и я босая вывалилась из лифта прямо в гущу черной толпы. И вдруг я их увидела. Конечно, мы с Маратом быстро научились их вычислять по разным косвенным признакам, но никогда они не стояли так близко «без одежды», без тела своей жертвы. Не знаю, почему в тот момент мое зрение стало другим. Возможно благодаря проклятому ожерелью, убивающему во мне мою суть. Чем больше я теряла себя, тем отчетливее видела эйдосов. И надо сказать, они были везде. Тысячи, может, сотни тысяч нелюдей окружили меня плотным кольцом, не давая ступить ни шагу. Длинноволосые существа в черных кринолинах громко разговаривали друг с другом и, бурно жестикулируя, размахивали вокруг себя неимоверно длинными, похожими на веер кистями. Обведенные черным карандашом глаза смотрели сквозь меня, а черные от помады пасти разевались мне навстречу. И среди них не было ни одного человека. Совсем молоденькие эйдосы хихикали рядом. Когда только они успели заползти внутрь детей? Они даже говорили на каком-то своем языке и не понимали моего. «Who the fuck is Alice?» – смеялись они надо мной. Перед глазами поплыло. Уродливые рожи, словно сбежавшие с картин Босха, заглядывали мне в лицо, отвратительно скалясь и брызгая слюной. Все вокруг затянуло черным вонючим дымом. Казалось, организаторы вечеринки решили отравить всех посетителей ядовитым газом. Однако эйдосы резвились в этом дыму, как дельфины в синем море. Взмахивая над собой руками, под однообразные ритмы барабанов и какой-то музыкальной какофонии демоны прыгали вокруг меня. Дым вокруг становился все более едким, как будто где-то горели пластиковые окна. Отчаявшись найти Алису, я попыталась втиснуться обратно в лифт. Ошейник впился так, что у меня не было выхода, кроме как спуститься в свой кабинет и ждать там приглашения на казнь. Но гости стали прибывать и прибывать, сметая единым черным фронтом все на своем пути. Я поняла, что мне в одиночку не прорвать этот кордон. Нечто холодное и желеобразное заполнило меня почти до предела, и я стала медленно оседать по стене с фотографиями на пол. Мир сузился до крошечной черной точки на ближайшей стене.

«Что случилось, девочка? Передоз?»

Я с трудом открыла глаза – рядом был не эйдос, точнее не совсем он. Внешне похож, но все еще живой. Надо мной навис высокий трансвестит в черном плаще.

«Помоги мне», – с трудом прошептала я в ответ.

Увидев мое белое лицо, он сразу отбросил все жеманство и заорал на весь зал сочным мужским басом: «Алиса, иди сюда. У нас проблемы. Быстрее, мать твою!»

Как рассказывала потом Алиса, она в это время давала интервью молодежному телеканалу, но, увидев меня и проследив взглядом, как я пыталась снять с шеи колье, мигом все поняла. Вместе с трансиком они оттащили меня в сторону и положили на диван. Я слышала их далекие голоса, но была полностью парализована. Мне казалось, что я лежу в огромной пещере, а чей-то разговор доносится до меня далеким эхом. Они спорили, и кто-то один все время верещал на повышенных визгливых тонах. Потом я отчетливо увидела их сверху – очевидно, моя душа в это время решила прогуляться отдельно. Худая и длинная девушка в черной футболке с треугольным вырезом на спине и в длинных, по локоть, кожаных перчатках, а рядом с ней длинноволосый хиппи неопределенного пола. Они ссорились из-за меня.

«Не ори, идиот, – наконец, успокоила Алиса своего приятеля. Помоги мне снять с нее ошейник. Смотри, строгач навесили. Сильно она им насолила, судя по всему».

Трансвестит, словно актер на сцене, ненадолго забывший слова, вмиг снова стал женственным и сладким, как сироп. Поковырявшись немного с замком ожерелья, он откинулся на спинку дивана и закурил трубку. Едкий запах чернослива щипал мне глаза.

«Не могу, – капризно поджал он губы, – замок заклинило, и я сломаю ногти. А один нарощенный ноготь стоит пять твоих фотографий. Так что давай-ка сама».

Черносливовый дурман быстро распространялся вокруг меня и вскоре попал мне в легкие. Я оказалась в лесу. Я знала, что бывала в этом лесу уже не раз. Проводниками туда служили разные предметы или запахи. Это был сон, в котором я могла реально мыслить и соотносить все события в их логической последовательности. Меня будто преследовало продолжение одного и того же сна, его вторая или даже третья серия. Сон-сиквел. Я понимала, что где-то недалеко было место, где погиб Корецкий и где лесные братья когда-то напали на меня. Снова на дворе была гадкая мартовская погода, когда снег еще не растаял до конца и ноги проваливаются по колено в мокрые и вязкие сугробы. Я шла и шла вперед, утопая в снегу, хватаясь за ветки растущих вдоль тропинки тонких берез. На мне было черное платье с кринолином, но ожерелье таинственным образом исчезло. Ничто больше не сжимало мне грудь, и страха тоже больше не было. Я смирилась с тем, что должно произойти. Лес, как и я, тоже затих в предчувствии перемен. Вокруг больше не было ни запахов, ни звуков. Ветер не теребил кроны деревьев, как бывало раньше. Природа замерла унылым стоп-кадром. И тут дорогу мне перегородило удивительное животное – оно было похоже на очень крупную мохнатую желтую кошку. Его шерсть сияла и блестела так, словно была сделана из чистого золота. Огромная золотая котяра с глазами цвета неба светилась ярче солнца. От пронзительно яркого луча, исходящего от нее, у меня заболели глаза, и я прикрыла их рукой. Животное приблизилось ко мне вплотную, встало на задние лапы, а передние положило мне на плечи. Зверь был теплым и совсем не имел запаха. Держа лапы на моих плечах, он, как кошка, нетерпеливо сжимал и разжимал когти. Он ждал, пока я посмотрю в его глаза. На секунду ледяной холод резанул роговицу глаза, и женский голос закричал: «Закрой глаза! Не смотри!» Я ощутила, как невероятная сила выдернула меня из объятий солнечного зверя и понесла за собой. Несмотря на смертельный ужас, сковавший мое тело, я приоткрыла глаза. Вместо нежной кошечки за мной летел монстр с огромными зубами и когтями. У твари было лысое, как у крысы, тело и такой же хвост. Уродина скакала за мной, норовя на ходу отцапать ногу. Потом она на секунду остановилась, чтобы обнюхать кровавый след, и этой секунды хватило, чтобы Алиса сорвала с меня ожерелье и вернула обратно в мир людей.

Когда я пришла в себя, то увидела нависшую надо мной темную фигуру с ножницами в руке. Черная перчатка Алисы была порвана в двух местах. Ее друг-подруга Ника поднял роковое украшение высоко над головой и, поворачивая так и этак, пристально рассматривал. Боже, как хорошо было снова дышать. Свет от лампы заиграл в каждом камешке украшения, засверкал очень ярко, напоминая мне о солнечной кошке, и я застонала.

«Ну, вы, девчонки, даете, – сказал Ника, – это же целое состояние. Картье. Миллионов пять, не меньше. Алиса, ты просто больная, испортила такую вещь».

«Брось это немедленно!» – заорала Алиса, и Ника от неожиданности уронил колье на пол. В тот же миг кто-то быстро скользнул из-за красной шелковой занавески. Мои новые знакомые только успели заметить, как в проходе мелькнул черный плащ. Ника выскочил вслед за ним, но тут же вернулся назад. Различить шпиона среди черной толпы в зале было невозможно.

«Твои драгдилеры?»

«Смылся слишком быстро. Не похож на них».

«Пей большими глотками, до тех пор пока не почувствуешь, как внутри снова течет кровь», – сказала мне Алиса и, несмотря на то что ее рука кровоточила, поспешила сунуть мне в рот соломинку от коктейля. Ее голос звучал как из глубокого колодца. Я жадно стала хватать ртом алкоголь, перемежая эти глотки с глотками воздуха, которого мне так не хватало последний час. Странно, но я, словно после мощного укола анестезии, совершенно не чувствовала своего тела. Можно было спокойно отрубить мне любую его часть, я бы даже не поняла, какую именно. Я все видела и понимала, но словно со стороны. Как будто это происходило с кем-то другим. На глазах была пелена синего цвета, и я несколько раз потрясла головой, думая, что кто-то нацепил на меня синие очки. С каждым глотком синее изображение таяло. Тем временем Ника принес Алисе бинт и йод, чтобы перевязать проколотую ножницами руку. Меня удивило, что, обеззараживая рану, а затем бинтуя, она так и не сняла с руки черную блестящую перчатку. В ожидании, пока «внутри снова потечет кровь», я откинулась на подушки и слушала, как мои спасители еле слышно между собой переговариваются, думая, что я сплю.

«Наркотики?» – спросил Ника, прижигая Алисе руку йодом. Алиса, вскрикнув от боли, отрицательно потрясла в ответ головой.

«А что тогда?»

Краем глаза я видела, как Алиса показала пальцем на свое тату на плече.

«Бог мой! Не может быть, мы же договорились с тобой! Смотри, смотри! (Тут Ника с брезгливой аккуратностью, при помощи платка осторожно поднял с пола ожерелье.) Твоя кровь попала в один из камней. Теперь они найдут тебя по запаху. Откуда ты знаешь ее? Наверное, впервые видишь эту сучку и уже бросаешься помогать? О себе, о нас всех ты подумала?» (Голос Ники опять стал упруго мужским.)

Я поняла, что настало самое время свалить отсюда, не задавая никаких вопросов. Но мои попытки пошевелить руками-ногами не увенчались успехом – я могла только лежать и ждать. Подобное я испытала после того, как мне вырезали аппендицит. Врачам казалось, что я все еще под наркозом, и над моим голым и распростертым телом они, не стесняясь, с шутками-прибаутками, обсуждали свои похождения по проституткам.

«Заткнись, – грубо оборвала своего друга Алиса. – Ее прислали ко мне за помощью, и я не собираюсь бросать беднягу на произвол судьбы. Не знаю, кто и почему нацепил ей этот ошейник, но еще секунда, и она бы не вернулась обратно».

«Да и хрен с ней, туда ей и дорога. Смотри, глаза мутные, как у дохлой рыбы. Зря ты старалась – она давно уже ТАМ».

Ника стал пристально вглядываться в меня, а потом от удивления чуть не выронил свою курительную трубку.

«Элис, ты только взгляни. Это же та самая красотка, что устроила феерию на выставке. Поговаривают даже о том, что теперь выставки будут проходить в другом месте. И слава богу, а то они совсем обнаглели, устраивают шабаш в самом сердце города. Странно, что барышня еще жива, я думал, ее давно сожгли».

«Ника, ты иногда так тупишь, что не хватает никакого терпения. Завязывал бы с канабисом, что ли. Скоро на вопросы будешь отвечать с паузой в неделю. Я же тебе сразу сказала, что это НЕ ОБЫЧНАЯ обжорка. Она представляет опасность для эйдосов, они ее боятся».

«Сейчас я вызову машину, и отправим ее отсюда на хрен. После того что мы пережили, следует держаться от этой дряни подальше. Что ты молчишь? Мы же договорились с ними – живем рядом, друг друга не трогаем. Водяное перемирие джунглей. Мы заключили сделку, и ты теперь богата и свободна, занимаешься творчеством. Они, как и обещали, полностью компенсировали моральный ущерб».

«Компенсировали? Ты считаешь, ее смерть можно хоть как-то компенсировать?»

На секунду я подумала, что она сейчас его ударит. Но Ника сел рядом со мной и закрыл лицо руками. Алиса подошла, села рядом и обняла его.

«Почему ты стала такая? Почему ты все время на меня орешь и никогда не слушаешь? Я ведь твой единственный близкий человек».

«Потому что ты достал меня со своей наркотой. Я уже забыла, какой ты настоящий. Я хочу поговорить с тобой, я скучаю по тебе. Но вижу каждый день невнятного чувака с одурманенным разумом. Мне нужна твоя поддержка. Я хочу, чтобы ты был рядом, но ты всегда где-то там, в мире грез».

«Ты права, любовь моя. Как всегда права, но я не могу по-другому. Я слишком скучаю по ней. Я не могу спать, есть, дышать. Я умираю без нее. И если я не буду сидеть на таблетках, то однажды выйду на вертолетную площадку и прыгну вниз».

«Не смей! Не смей даже думать об этом! – зашептала в ответ Алиса. – Она пожертвовала собой, чтобы мы остались целы. Отдала свое маленькое тельце на растерзание жадным тварям. И у нас есть только один способ пережить это горе – бороться».

«Но мы же приняли их условия игры».

«Поиграли, и будет. Ты со мной?»

«Я всегда с тобой. Разве может быть иначе?»

Я вдруг почувствовала, как теплые слезы потекли по ледяным щекам. Мои душа и тело вновь соединились, начисто выгнав все, что заселяло меня последние несколько часов. Я слышала, как бьется сердце, могла пошевелить кончиками пальцев и чувствовала в желудке, в районе солнечного сплетения, ужасающе холодную пустоту. Они были там, но ушли. Странное дело, я вдруг поняла, что происходит с теми, кого заселяют. Вначале эйдосы вымораживают свою жертву. Изольда, снежная королева, не зря стала среди них королевой. Как у лягушек в процессе погружения в зимнюю спячку, у жертвы начинают замерзать важные области души. Медленно-медленно эти области впадают в оцепенение и перестают действовать. Более того, они как будто усыхают, становятся совсем крохотными и вскоре умещаются где-то в уголочке сердца. В этот момент человек чувствует себя ужасно, ему кажется, что он болен, угнетен. И тут они подгоняют новенького кандидата на обмен. Разумеется, в вещевом обличье. Пока человек еще живой, он наслаждается новой вещью, считая ее своим лучшим другом и утешителем, а эйдосы тем временем занимают место усохших областей души и начинают день за днем разбухать, постепенно осваивая новое пространство. Получается, что эйдосы не убивают человека, а нелегально заселяют его, как мигранты захватывают брошенные дома. В одном теле они могут спокойно находиться всю жизнь, а в другом – лишь пару лет. Это зависит от личности того, в кого они залезли. Как только они чувствуют, что его душа распускается снова, набухает, словно вербные почки по весне, им приходится повторять всю процедуру заново. То есть существует нечто такое, что мешает им полностью овладеть нами навек, и это бесит их.

И тут меня осенило. Изольда и ее компания не могут со мной справиться, потому что я работаю точно таким же методом, как и они, – залезаю в суть предмета или человека и возвращаю то, что принадлежит ему по праву. Однако при полном проникновении в их мир я каждый раз умираю. Впадаю в анабиоз. И на этот раз процесс моего возвращения был весьма болезненным. Я приходила в себя долго и мучительно, будто пациент после сложной операции, пока Алиса, взглянув на меня, не вскрикнула: «Слава богу! С возвращением, дорогая!»

Из-за меня ей пришлось покинуть выставку, хотя она была на ней главным героем. Ее фотографии пользовались большой популярностью, особенно готическая серия. Толпы телевизионщиков жаждали взять у нее интервью. Для того чтобы пробраться сквозь толпу незамеченными, они с Никой надели такие же, как у всех, черные плащи, подхватили меня под руки и повели к лифту.

«Ника, милочка, ты покидаешь нас?» – в тот момент, когда мы заходили в лифт, окликнул кто-то моего нового знакомого.

Ника зашептал Алисе на ухо:

«Быстро вези ее домой, а я их отвлеку. Уходите через крыши…»

Ника отвернулся от нас и с неестественно громким восторженным визгом бросился в объятия каких-то фриков.

Глядя сквозь стеклянные стены лифта вниз, на стоянку, Алиса матерно выругалась.

«Смотри, – сказала она мне. – Упыри уже тут как тут, поджидают тебя. Похоже, на тебя открыта настоящая охота. Что ты натворила?»

«Сбежала из-под венца».

«О, этого они не любят. Эйдосам надо, чтобы все шло по плану. Так легче нами управлять. Но сейчас в этом наше преимущество. Пока до них дойдет, что ты не собираешься спуститься прямо к ним в лапы, мы уже будем далеко».

Алиса нажала кнопку последнего этажа, и лифт взмыл ввысь. По черной лестнице мы поднялись в Яйцо – так все называли крышу, которая по задумке архитектора была покрыта овальным стеклянным куполом. Оказалось, что сбоку есть небольшой балкончик, с которого мы перебрались на открытую вертолетную площадку такого же здания-близнеца, только без стеклянной макушки. Затем Алиса провела меня через навесной коридор между вторым и третьим бизнес-центрами и в результате мы оказались на небольшой безлюдной улице рядом с Военно-медицинской академией. Перед выходом Алиса дала мне свои старые кроссовки. В своем белесом сари, с развевающимися волосами и кроссовками «Найк», я была похожа на пациентку психушки. Алиса в черной мантии до пят была не лучше. Редкие прохожие с недоумением оглядывались нам вслед. Кроссовки были маловаты, и я до крови натерла ногу. Мы присели передохнуть на скамейку в безлюдном дворе-колодце. Прежде чем войти туда, Алиса долго принюхивалась и прислушивалась, затем позволила себе, наконец, расслабиться. Уже стемнело, но фонарей тут не было, и мы на ощупь уселись на мокрую скамейку в кромешной темноте. Через секунду в темноте вспыхнула ее зажигалка.

«Что ты знаешь о них?» – услышала я ее низкий голос рядом с собой.

«Немногое на самом деле».

«Но при этом ты умеешь убивать их».

«Не совсем так. Я их очищаю. Возвращаю захватчиков обратно в мир вещей. Но сама я не умею толком управлять этим процессом. Все началось с того, что мой друг подсадил меня на их энергетику. Он использовал меня, чтобы втереться к ним в доверие. Там что-то типа клуба, ордена миллиардеров, которые правят миром. Но сейчас в мире происходят некие изменения, которые грозят им катастрофой. Поэтому они и вцепились в меня, как в последнюю надежду. Хотят заполучить к себе».

«А почему ты не хочешь к ним? Будешь жить в роскоши до конца своих лет, еще и внукам достанется».

«Ты же понимаешь, что это буду уже не я… Какая тогда разница – в бедности или богатстве, если тебя усыпили какие-то существа и теперь пляшут на костях. А что ты знаешь про эйдосов?»

«Существа другого мира, которых создал человек своими же руками. Я потом тебе расскажу свою версию. А сейчас мы выйдем из двора и быстро сядем в ту серую машину слева. Видишь ее? – Из двора хорошо был виден припаркованный на бордюре на улице малютка «Матиз». – Если тебя будут звать – ни в коем случае не оглядывайся, не отзывайся и тем более не останавливайся. Ты поняла?»

Мы втиснулись в малютку, заваленную коробками с сувенирами. В них лежали стеклянные шарики с видами Питера, магниты, значки и футболки.

«Как мне объяснил один посвященный человек, эйдосами называются люди, в теле которых живет душа вещей, – уже в машине продолжила Алиса. – Я не очень сильна в философии, но кажется, это термин Платона, который уверял, что предметы находятся на грани двух миров – вещей и идей. Видишь ли, наши предки не зря считали, что все вокруг имеет душу. Мифология и поэзия древних зиждутся на всеобщем одушевлении. Да, собственно говоря, и сегодня многие люди (художники, например) видят суть окружающих их предметов по-другому, нежели простые смертные. Моя дочка однажды принесла камень с улицы – огромный, грязный и уродливый. Я ей говорю – что ты делаешь, выбрось скорее эту гадость. А она отвечает: «Мамочка, это же пантера. Смотри, какая красивая». Я крутила камень и так и этак – ну кирпич кирпичом, ничего особенного. Потом помыла его и положила на подоконник на газету, чтобы высох. Зазвонил телефон, и я повернула голову, чтобы посмотреть, где трубка. И вижу краем глаза – на окне сидит настоящая пантера и вылизывает переднюю лапу. Я вскрикнула и подбежала к окну – ничего нет, опять обычный камень лежит. А дочь вошла в комнату и говорит: «Мама, не мешай ей умываться. Она тебя еще боится, но скоро привыкнет».

«У тебя есть дочь?» – удивилась я.

Алиса помолчала немного, словно раздумывая, следует ли делиться со мной сокровенным, а потом тихо сказала:

«Она умерла два года назад. Эйдосы убили ее, потому что она мешала им питаться людьми. Малышка с рождения умела их различать. У моей девочки был особый, врожденный дар. Вы с ней чем-то похожи, я это сразу заметила, когда впервые увидела тебя в галерее. «Глядящие насквозь» выделяются из толпы.

«Я не всегда вижу эйдосов. Это случается приступами. Их много?»

«Очень. И их количество растет день за днем в геометрической прогрессии. Ты встречаешь эйдосов каждый день в нашем хрустальном домике-гробике, деловом центре. Там толпами бродят ожившие вещи, нелюди в человеческом теле. Ты же видела процесс инициации своими глазами, когда была на выставке. Ума не приложу, как ты смогла проникнуть внутрь! Я была уверена, что в святая святых они допускают только особых клиентов».

«Так и есть. Меня провел Марат. Он хотел, чтобы я посмотрела, как они изжарят Филонова, моего друга. Он уже дымился, когда я вмешалась. Мне пришлось пожертвовать многим, чтобы спасти парня. Мне тяжело об этом говорить».

«А я никогда не была на выставке. Туда попадают лишь те, кого эйдосы давно присмотрели под себя, выкормили и вырастили, как кроликов на убой. Есть клиенты, которые добровольно пускают в себя эйдосов, но большую часть потенциальных жертв им все же приходится стимулировать. И для того, чтобы ускорить процесс обмена, мутанты регулярно устраивают ярмарку. На ней они выставляют приманку – великолепные, страшно дорогие вещи, которые могут быть пределом мечтаний любого человека. Эйдосы тщательно отслеживают пристрастия клиента и специально подбирают экспонаты, которые могут ему вскружить голову. Каждый член клуба Golden Lion на ярмарку должен привести с собой по одному «живому» и сделать так, чтобы тот влюбился в один из предметов и купил его. Так это выглядит со стороны, и так, возможно, это увидела ты. Но на самом деле не люди выбирают предметы, а предметы присматривают себе среди этих баранов подходящую оболочку. После того как деньги заплачены, а сделка совершена, эйдосы перебираются из бриллиантовых часов или белоснежных яхт в живое тело. И надо сказать, они терпеть не могут, когда кто-то или что-то им мешает совершать акт переселения».

Мы припарковались в очередном дворе-колодце, затем Алиса провела меня на набережную Фонтанки и открыла дверь в магазинчик с вывеской «Сувениры». Колокольчик на двери сообщил хозяевам о нашем приходе, но никто нас не встретил. Пока Алиса копалась в большом, плетенном из бамбуковых прутьев сундуке, выкидывая оттуда одежду и обувь, я рассматривала магазин. Это была обычная сувенирная лавка, с матрешками и аляповатыми акварельками, рассчитанными на туристов, которые гуляют по центру старого города. Несколько полок были плотно уставлены котами, свалянными из серой шерсти. Там были коты в пиджаках и бальных платьях; коты с кастрюльками и поварешками; коты, сидящие в маленькой библиотеке и читающие книги. В комнате была еще одна дверь, и, заглянув в соседнее помещение, я обнаружила, что там пусто, только на стенах висят картины, как попало завешанные простынями.

«Пройди, посмотри, если хочешь. Здесь мы в безопасности. В этом месте они при всем желании не смогут подключиться к общему информационному полю. Мы все очистили, на случай преследования».

Наконец она извлекла что-то подходящее из сундука и кинула мне в руки.

«Иди в ту комнату и надень этот сарафан и сандалеты – они очищены. Никой информации. А твою одежду надо сжечь. Шмотки болтливы, как старушки на лавочках, а нам лучше не рисковать. Заодно можешь взглянуть на его картины. Мы редко их кому показываем, но тебе можно».

Я зашла в другую комнату и приподняла уголок простыни, что скрывала за собой удивительные, параноидальные картины Ники. В духе сюрреалистической живописи Сальватора Дали человеческие тела переплетались с привычными повседневными предметами. Например, в уродливом растянутом мужском теле с вывернутыми коленями и локтями сидел замечательный автомобильчик. Одной рукой (то бишь колесом) он поправлял большой испуганный человеческий глаз, который служил для автомобильчика боковым зеркалом. На другой картине часы в шляпе деловито шагали по улице, поглядывая на руку-пружинку, на которую был собственными кишками намотан окровавленный ребенок. Еще там был компьютер, выедающий, как яйцо, человеческий мозг, и старинное бальное платье с поясом из человечьей кожи. Самое, пожалуй, жуткое впечатление произвела на меня картина под названием «Шопинг». В магазине, увешанном цветным барахлом, с надписью «Sale» около кассы стояла модная дамская сумочка и в руках держала «кошелек». В виде кошелька художник изобразил женское тело без ног и рук, где отверстием для монет было влагалище. Сумочка засовывала туда кредитную карточку, а женщина орала от боли.

«Здорово, правда?» – спросила Алиса.

Я была так потрясена увиденным, что даже не услышала, как она вошла.

«Ника на самом деле очень талантлива, если бы еще не злоупотребляла наркотиками, то многого могла бы добиться. Она, кстати, оформляла мою выставку и придумала всю концепцию с готикой. Кажется, получилось неплохо».

«Прости, Ника – это он или она?»

«И то и другое».

«Почему они вас не трогают?»

«У нас иммунитет. Из-за моей дочери. Это долгая и невеселая история. Но если хочешь, я могу рассказать тебе».

С будущим мужем Алиса познакомилась в самолете Рим – Москва. Алиса тогда только-только закончила институт, собиралась через две недели вернуться обратно в Италию, чтобы благополучно выйти там замуж и нарожать кучу бамбиносов. Итальянский жених отпустил ее на Родину только на неделю, чтобы заказать роскошное свадебное платье, которое изготовить в России было дешевле, чем за границей, а сам занялся свадебными хлопотами. Николай же возвращался домой после стажировки, которую в течение полугода проходил в Италии. Он и еще несколько молодых художников получили грант на то, чтобы изучать итальянскую живопись и архитектуру прямо в сердце страны. Николай заметил, что соседка-красавица рассматривает на ноутбуке фотоснимки. Он наклонился к Алисе и похвалил композицию фотографии, на которой итальянская бабушка кормила голубей. Они разговорились, и оказалось, что у них много общих знакомых, в основном людей искусства. Алиса показала ему остальные итальянские фотографии, после чего Николай пришел в неописуемый восторг и предложил ей немедленно поехать с ним к знакомому галерейщику, чтобы предложить для выставки серию фотографий. Алиса спешила в Петербург и собиралась купить билеты на ближайший поезд, но потом решила, что один день ничего не меняет, и осталась в Москве. Они поехали к галерейщику и попали на вечеринку в честь его дня рождения. Николай познакомил Алису со своими друзьями, которые так же, как и он, были сразу очарованы редким сочетанием ума, красоты и обаяния, что являла собой девушка. Новые друзья напрочь отказались отпускать ее в Петербург. Глядя сверху на вечернюю столицу, они с Николаем пили на крыше вино, и одного вечера им хватило, чтобы понять, что это – судьба. Итальянец был тут же забыт, молодые художники поженились, и Алиса поселилась в Москве в шикарной квартире мужа. Оказалось, что отец Николая – весьма влиятельный в столице политик и бизнесмен. Он всегда потакал всем капризам сына, связанным с идеей стать художником, но никогда не воспринимал его увлечение всерьез. Поэтому, узнав, что его сын женится, он несказанно обрадовался и встретил Алису с распростертыми объятиями. Она полностью соответствовала его плану – молодая и красивая, как нимфа, она была из тех женщин, к чьим ногам мужчины готовы положить Вселенную. А поскольку Вселенная и все вытекающие из нее последствия (наряды, украшения, квартиры, машины и пр.) стоят дорого, его обожаемый Николай, наконец, остепенится, и папа сможет ввести его в семейный бизнес. Счастливый папаша устроил им грандиозную свадьбу.

После свадьбы папа Николая отправил их на месяц в Китай, где они жили в отеле, встроенном в глубокий 100-метровый карьер. Выходя на балкон, они смотрели прямо на ущелье с водопадом. Их номер был двухъярусным, так что нижний этаж-спальня находился под водой. Просыпаясь по утрам, они открывали глаза и видели разноцветных рыбок, с любопытством заглядывающих в окно. Любопытные скаты приплывали к молодоженам по утрам на чашечку кофе. Там, под водой, они и зачали Решку (когда Алиса узнала, что беременная, они кидали монетку, орел – мальчик, решка-девочка). Поэтому Решка была, как утверждал Николай, наполовину русалкой. Девочка и правда сильно отличалась от остальных детей. У нее были ярко-зеленые глаза, которые смотрели так по-взрослому серьезно, что многие не выдерживали этого взгляда и на самом деле задумывались о переселении душ. Когда акушерка взяла ее на руки, малышка, по ее словам, сразу открыла глаза и посмотрела ей «прямо в самое сердце». Акушерка от испуга чуть не выронила новорожденную. «Этот ребенок словно знал все мои грехи, – в слезах, покуривая в туалете, рассказывала она потом санитарке. – Сорок лет я деток встречаю, но чтобы такие странные попадались… Чудеса. Представляешь, как только она открыла глаза, мне сразу так стыдно стало, так стыдно…»

Когда отец Николая узнал, что скоро станет дедом, то, как сказала Алиса, станцевал на ушах польку. Теперь его план окончательно удался – без денег молодым было не потянуть ребенка. Николай, забросив кисти и краски, облачился в костюм и белую рубашку и отправился в отцовский офис – заколачивать бабло. А Алиса осталась дома с ребенком. У нее были домработница и няня, поэтому делать ей, по существу, было особо нечего. Она продолжала заниматься фотографией, Николай оплачивал ей дорогие выставочные залы, огромные подрамники и осветительные приборы, но что-то уже шло не так. Работы Алисы теперь стали более яркими и глянцевыми, как обложки модных журналов, но при этом потеряли индивидуальность. Они все больше стали напоминать искусственные цветы, расставленные в аляповатых вазочках на столах дешевых кафе. На выставки приходили знакомые ее свекра и мужа, пили шампанское и улыбались керамическими белоснежными зубами. При этом они ни черта не разбирались ни в фотографии, ни в том, что творилось в душе у Алисы. И Алиса начала погружаться в состояние вечной пустоты. Один раз, гуляя по городу, она зашла в бутик и купила два дорогих вечерних платья. Просто так, как объяснила она мужу, от нечего делать. На следующий день ей позвонила одна молодая женщина из круга «друзей семьи» и предложила составить компанию в походе по магазинам.

«Знаешь, я как сейчас помню, с чего все началось, говорила Алиса. – Мы зашли с ней в первый магазин – меня особенно ничего не привлекло, потом во второй – там я стала рассматривать сумки. А Решка (няня заболела, и мне пришлось взять ребенка с собой) стала вдруг истошно кричать и требовать, чтобы мы вышли из магазина. Это было совершенно на нее не похоже, потому что она в три года была уже очень умной и послушной девочкой. Она почти никогда не плакала и была всегда такой серьезной, что мне подчас казалось, что она из тех гениальных детей, которые до сих пор помнят свои предыдущие жизни. Она могла часами сидеть на полу и рассматривать какую-нибудь вещь. На своем младенческом языке она разговаривала со всем, что ее окружало, и мне кажется, что даже кастрюли понимали и любили ее. Решка никогда не разбивала себе лоб или коленки, как большинство малышей. Она могла толкнуть стол, на котором стояла миска с горячим молоком, и молоко, противореча всем законам физики, выплескивалось совсем в другую сторону. А если она со всего размаху летела на острый угол, то там загадочным образом оказывалась подушка. Так вот, когда Решка завопила в магазине, моя приятельница, испугавшись не меньше меня, кинулась к ней, чтобы взять на руки и успокоить, но получилось только хуже – Решка вдруг со всего размаха двинула ей по физиономии. Темные очки слетели с бледного лица женщины и раскололись на мелкие кусочки. Я тогда в первый раз как следует отшлепала дочь, хотя до сих пор корю себя за это. Решка ведь еще не могла сказать, что она видит, но пыталась привлечь мое внимание к глазам той девицы. Меня же волновало только то, что испорчены дорогие очки «Гуччи». Разумеется, нам пришлось уйти из магазина. Но это было только начало, вскоре та знакомая снова объявилась и пригласила меня на чашку кофе. Как бы шутя, она обмолвилась – только давай без детей. Я обрадовалась, потому что была очень одинока в Москве. Все друзья остались в Питере, а выбраться домой удавалось крайне редко. Ну, так вот, я с той девицей (кажется, ее звали Тоня) снова встретилась и, гуляя по торговому центру, накупила всякого барахла. Нам было очень весело, мы перемерили кучу нарядов, приобрели новые сумки, очки, кошельки, часы. На прощанье расцеловались и расстались лучшими друзьями. Я пришла домой, положила покупки в коридоре в углу и прилегла отдохнуть – бродить целый день по магазинам оказалось утомительным занятием. И знаешь, что сделала Решка, пока я спала? Она засунула все мешки с покупками в стиральную машину и включила ее на полную катушку, выставив режим стирки 90 градусов. Проснувшись, я увидела, что машинка включена, и подумала, что это няня положила грязные вещи в стирку, но забыла развесить на сушку. А когда открыла стиралку, то ахнула – все мои прекрасные покупки были безнадежно испорчены, они превратились в тряпки, которым теперь было место на помойке. И представляешь – я, идиотка, расплакалась из-за этих дурацких вещей. Просто сидела на полу и рыдала, так мне их было жалко. На этот раз я не стала бить Решку, а просто спросила, зачем она это сделала. А Решка смотрела на меня своими русалочьими глазками и повторяла: «Они плохие, они плохие». Я спросила – почему плохие? И тогда она стала ходить по комнате, трогать предметы, как будто это были не вещи, а живые существа, и показывать, какая плохая, а какая – хорошая».

Кассета 18

Продолжение истории Алисы.

«Вечером я рассказала о произошедшем Николаю, но и ему Решка не смогла толком объяснить свое поведение. Знаешь, иногда она очень плохо говорила, словно отставала в развитии на пару лет, а иногда могла сказать что-то такое витиеватое, что ставило нас в тупик.

Николай и свекор настаивали на том, чтобы отвести ее к врачу, но я была против. Я прекрасно знала о методах лечения в детской психиатрии. Для них ведь главное впихнуть маленькому человечку побольше таблеток, чтобы он вообще перестал осознавать, кто он и где находится. Да, малыш становится такой же, как все, но кто знает, хорошо это или плохо – быть как все. И тогда мы вместе с мужем вспомнили про Артема, нашего общего знакомого, который живет в Петербурге. Артем – врач, великолепный диагностик. К нему люди могут стоять в очереди по полгода только потому, что он точно умеет определить болезнь и назначить ее лечение. У него это, как говорится, от бога. Но помимо обычной медицины Артем занимается еще и нетрадиционной, а также изучает явления, которые медики трактуют как психические или физические аномалии.

Тесть уперся всеми конечностями, чтобы только не отпускать нас в Питер. Он запретил Николаю брать отгулы, а мне с Решкой сразу купил горящую путевку на Мальдивы, чтобы поправить здоровье. И тогда мы позвонили Артему и, обещая оплатить ему все расходы, попросили приехать к нам в Москву. Он отменил прием пациентов, купил билет на самолет и в тот же день пришел к нам домой. Решка с утра не отходила от окна, словно ждала кого-то, а когда Артем вошел, то сразу бросилась к нему в объятия, словно знала его сто лет. Наш друг, нисколько этому не удивившись, подхватил ее на руки, они о чем-то пошептались, и он, показав нам жестом, что все ок, пошел с Решкой поболтать в детскую. Пока мы с мужем, как неприкаянные, бродили по дому, не зная чем заняться, они просидели там в общей сложности часа полтора.

«Родители, а ну-ка успокойтесь, – приказал нам Артем, когда вышел из детской и увидел наши бледные лица. – У вас замечательная, абсолютно здоровая дочь. Если бы все люди были такие, как она, то мир стал бы куда лучше. Просто она индиго-ребенок, а это обязывает нас ко многому».

Он рассказал нам о том, что индиго-дети были всегда. Индиго – потому что они обладают аурой цвета фиалки. Согласно теории Артема, все люди когда-то были цвета индиго, но чем дальше развивалась цивилизация, тем больше отдалялся человек от матушки-природы. И в конце концов он и мир стали говорить на разных языках, даже не пытаясь понять друг друга. А раньше люди знали язык животных, растений и насекомых. Они умели разговаривать с камнями и во всем видеть душу Земли. Артем раньше был военным доктором, много ездил по стране, чаще всего жил на Севере. Он рассказал, что там местные люди до сих пор, прежде чем срубить березку, прежде чем сделать из нее посох, чтобы перейти болото, просят у нее прощения. И березка их прощает, потому что так устроена жизнь.

«Мы видим только упаковку мироустройства, не пытаясь заглянуть внутрь, – популярно втолковывал нам Артем. – Когда рождается ребенок, он обладает видением наших предков. Младенец видит не только оболочку, но и внутреннее содержание людей, предметов, растений и животных. И может видеть это в любой форме – в качестве цветовых пятен или геометрических фигур. Скажем, стул для него вовсе не стул, а миллиард хаотично разбросанных искр. Именно поэтому малыши с таким удивлением всегда озираются вокруг. К сожалению, когда дети немного подрастают, у них исчезает это дополнительное зрение. Говорят, что это происходит в тот момент, когда зарастает родничок на голове. У детей индиго же, как, к примеру, когда-то у меня, эта способность видеть предметы по-другому со временем трансформируется в какой-нибудь талант – способности к рисованию, поэзии или математике. Среди известных математиков 99 процентов бывшие дети индиго. А все потому, что цифры для них – это огромный мир, состоящий вовсе не из скучных закорючек на бумаге, а из самых невероятных предметов и существ. Дети индиго видят не цифры, а параллельные миры, которые можно самостоятельно менять, словно веселые картинки-пазлы. К сожалению, родители, испуганные их необычным поведением, сразу бегут к врачам, и те пичкают их лекарствами до тех пор, пока врожденный талант не угаснет. Хотя ненормальность детей заключается всего лишь в том, что они видят этот мир не так, как взрослые. Что касается Решки, то у нее, мне кажется, так называемый «пакет биоэнергетиков». То есть способность видеть насквозь абсолютно все: людей, предметы, их прошлое и будущее. Все это для нее так же легко, как для вас чтение книг. Единственная ее особенность, как мне показалось, – это особые отношения с предметами. Она взаимодействует с ними очень плотно. Она смотрит на них и с ходу видит их суть, как будто сканирует предмет – его историю, бывших хозяев, его дальнейшее предназначение и влияние на вашу жизнь. Вы ведь знаете, что не все вещи, как говорится в рекламе, одинаково полезны. Чего стоит один шарфик Айседоры Дункан, который накрутился на колесо и задушил свою хозяйку. А если бы рядом с Айседорой сидела такая замечательная девочка и Айседора ее слушалась, то полетел бы этот шарфик к чертовой бабушке в мусорное ведро. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю?»

Может, мы что-то и поняли. Но как с этим жить дальше – никто из нас не знал. Ну не выкидывать же, в самом деле, все вещи, на которые трехлетний ребенок с отвращением тычет пальцем. Мы решили не обращать внимания на Решкины чудачества и жить дальше, как и жили. Хотя Артем предупредил меня, что надо быть осторожнее с вещами, иначе добром все это не кончится. Он сказал, что его пугает, что вокруг нас так много плохих, по мнению Решки, предметов. Помню, в тот вечер шофер повез мужа на корпоративный праздник, а я отправилась провожать Артема на вокзал. Мы стояли на платформе. Я с тоской смотрела на табличку «Москва – Петербург». Родной город был снова так близко и в то же время так далеко от меня.

«Алиса, запомни, пожалуйста, одну истину, – сказал Артем, на прощание пожимая мне руку. – Плохие вещи не появляются просто так. Как правило, их приносят плохие люди, а это значит, что ОНИ подбираются к вам. Большая проблема еще в том, что Решка слишком мала и плохо разговаривает, чтобы предупредить вас об опасности. Ты не надумала вернуться в Питер?»

Господи, конечно, я миллион раз об этом думала, но свекор держал нас за жабры так крепко, что мы не смели и рыпнуться. А тем временем работа все больше засасывала Николая, и он менялся прямо на глазах. Мы практически перестали общаться, потому что у него не было на это времени. Муж мог запросто не прийти домой ночевать, и постепенно это становилось нормой. Вскоре я привыкла засыпать и просыпаться одна. На все вопросы у него всегда была готова стандартная отмазка – слишком много работы, пришлось остаться в офисе. Когда я думала о том, что у него есть любовница, то даже не чувствовала ревности. Мне было просто тоскливо. А однажды стало совершенно невыносимо. После того как Николай пропадал где-то без вести трое суток, я решила плюнуть на все и уехать домой к родителям. Я взяла банковскую карту и поехала в кассу за билетами. Можно было, конечно, заказать их на дом, но мне не хотелось, чтобы прислуга видела курьера и потом доложила об этом свекру, Сергею Михайловичу. Я не собиралась никого вводить в курс дела и решила действовать быстро и решительно. Оставалось только купить билеты, упаковать минимум вещей, взять с собой Решку и поскорее удрать. Я понимала, что свекор давно читал эти мысли в моей голове и старался максимально усложнить пути отступления. Он знал, что без дочки я не уеду, и поэтому контролировал каждый Решкин шаг. Сергей Михайлович сам возил внучку на занятия танцами или спортом, по врачам и массажистам, он ежедневно общался с нянькой по телефону, чтобы быть в курсе всех событий. По пути в кассы я решила заглянуть в бутик, чтобы купить себе и Решке тапочки для поезда. И только я переступила порог магазина, как лицом к лицу столкнулась с той самой Тоней, которой Решка разбила очки. Мы радостно кинулись друг другу в объятия и расцеловались как лучшие подруги. Мне было так одиноко в тот момент, что я была готова поделиться своими проблемами хоть с самим дьяволом, при условии, что он не знаком с моим свекром. В магазине была небольшая комнатка, где наливали кофе, и там я, идиотка, излила ей душу и проболталась о своих планах. Я собиралась скрыться так, чтобы новая родня меня не нашла, хотела пожить в нашем деревенском доме под Псковом год-другой. Тоня участливо кивала головой, сочувственно вздыхала и, похлопывая меня по руке, говорила о том, как прекрасно меня понимает. А вот я сама себя понять не могу – как же я посмела вывернуть свою душу наизнанку перед человеком, который все это время сидел в темных очках! Словно прочитав мои мысли, она сказала, что у нее плохое зрение и поэтому даже в помещении она не снимает очки. Эти эйдосы такие хитрые! Ну а потом мы пошли по магазинам. Двинулись по Тверской – благо, что там был бутик на бутике. Шопинг доставлял удивительное наслаждение, и я вмиг забыла о своих бедах и попытках тайком сбежать от всего этого великолепия. Через несколько часов я уже не понимала, как такая мысль вообще могла прийти мне в голову. Под Псковом меня ждала крохотная хрущевка с ржавыми текущими кранами, с шестиметровой кухней, в которой мне пришлось бы толкаться с родителями. Там не было абсолютно никаких перспектив. Вся моя жизнь была сосредоточена здесь, в столице. Тоня убедила меня, что моя жизнь прекрасна – у меня любящий муж, богатый и щедрый свекор, очаровательная дочь и много денег, которые можно с пользой и огромным удовольствием потратить на себя. О чем еще можно мечтать?

И меня понесло. Словно герой индийских сказок, я попала в пещеру, доверху наполненную золотом и драгоценностями. Они лежали на полу, прямо передо мной: рубины, изумруды, сапфиры и алмазы призывно переливались всеми цветами радуги, заманивая меня все глубже и глубже. И теперь моей главной целью было утащить с собой богатства как можно больше. Эта пещера-сокровищница, думалось мне, открывает вход раз в тысячу лет, и мне, счастливице, повезло туда проникнуть. Как ненормальная, я хватала по две одинаковые кофточки, которые стоили как месячная зарплата среднего россиянина, или же покупала десятки ремней с огромными вычурными пряжками. А обувь! Сапожки, туфли, ботинки из тончайшей кожи… Я готова была отдать за них жизнь. Я летала на крыльях любви к вещам, и мне казалось, что прекрасней этой улицы, этого города, нашпигованного магазинами, нет на целом свете. Вскоре Тоня, сославшись на какие-то дела, уехала, а я, одурманенная вещами, продолжала делать покупки. Пакеты уже не влезали в багажник, и я заваливала ими заднее сиденье. Остановило меня только то, что на моей банковской карте закончились деньги. Теперь мне не на что было купить билеты на поезд, но я даже об этом не вспомнила. Мне казалось, что моя жизнь наконец наполнилась глобальным смыслом, и этот смысл – здесь, в фирменных пакетах. Я была счастлива как никогда. Но эйфория закончилась в тот момент, когда я стала разбирать покупки. Удивительно, но как только я доставала вещь из коробки, из нее тут же улетучивался аромат волшебства, и она становилась бесполезной тряпкой.

Сидя на кровати среди вороха бумажных и пластиковых пакетов, я отчаянно пыталась взять себя в руки. Какая-то часть моей настоящей души еще продолжала сопротивляться, но это было недолго. Я поняла только, что купила не те вещи, которые нужно, и что завтра придется повторить все заново. Но мне не хотелось, чтобы Решка и Николай узнали о том, что я принесла в дом столько бесполезных предметов и потратила при этом огромные деньги. Поэтому я под покровом ночи вынесла все это барахло в мусорный бачок. Так продолжалось около месяца. Я забросила дом, ребенка, свои занятия фотографией. Каждый день начинался для меня с томительного ожидания того часа, когда я приду на «аллею бутиков». Мне казалось, что моя порочная алчность видна в каждом моем движении, и я пробиралась к бутикам через задворки, чтобы случайно не наткнуться на знакомых. Там я мигом расслаблялась и плавала среди вешалок с одеждой, не переставая восхищаться совершенством вещей. Продавцы, разумеется, всегда были счастливы моему появлению. Они закрывали глаза даже на то, что я расплачиваюсь карточкой мужа, а позже – свекра. Когда же Николай обнаружил, что с его карты исчезла огромная сумма, то решил, что это дело рук мошенников. Никаких разбирательств по поводу «кражи» он затевать не стал, просто сменил банк. Пин-код новой карты он мне не сообщил, и я на некоторое время осталась без денег. Это было ужасно! Я ходила мимо магазинов и смотрела сквозь витрины на новые модели обуви, как голодные смотрят на колбасные стеллажи супермаркета. Меня трясло от озноба, когда я по ночам прижималась лбом к витринам магазинов, разглядывая товары в полумраке. Мне казалось, что если я хотя бы немного посмотрю на них, мне станет чуточку легче. Но легче не становилось. И тогда я начала постепенно закладывать в ломбард драгоценности. Мелкие пропажи никто особенно не замечал, но когда пропали наручные часы Сергея Михайловича, грянул гром. Мой свекор отдал полиции видеозаписи камер с фасада дома и с холла на первом этаже. Целые сутки я сходила с ума от страха, что меня разоблачат, но и в тот раз мне повезло. На пленке детективы обнаружили входящую ночью в дом худощавую, высокую и длинноволосую женщину в черном платье. Как и положено было воровке, она озиралась по сторонам и двигалась очень быстро и осторожно. Видеозапись показала, что у нее были ключи, и она беспрепятственно проникала в дом. Но странное дело – потом она, стараясь не шуметь и не включая свет, прошла через кухню и растворилась в темноте лестницы, ведущей на второй этаж. Запись показала, что обратно она из дома не выходила. Пока мой свекор раздумывал над происшедшим, я, окрыленная тем, что меня не поймали с поличным, пробралась в его кабинет и взяла из ящика стола одну из его пластиковых карт (я знала, что он всегда ставил один и тот же пин-код – день рождения Решки) и поехала по магазинам. Вечером я аккуратно вернула карту с небольшим остатком на балансе. Все остальное я сняла налом. Всплеск адреналина, вызванный кражей и шопингом, играл в крови, и мне казалось, что все мои махинации с деньгами не более чем забавная игра. В этой семье было слишком много денег, которые никто никогда не считал. Мне, воспитанной в строгих правилах советского времени, вначале было очень сложно привыкнуть к мысли, что деньги достаются этой семье так легко и в таких количествах. Мама всегда учила, что нужно экономить, а если денег действительно много – то нужно помогать тем, кто в них нуждается. Это была догма, которая неожиданно разрушилась в доме Сергея Михайловича. Среди наших друзей и знакомых не нуждался никто, следовательно, помогать было некому. Я не понимала, что с каждым днем ОНИ все больше и больше проникают в меня, не спеша, с причмокиванием высасывая из моей души все хорошее, что было накоплено за тридцать лет жизни. Я окончательно охладела к мужу, а Решка вызывала только раздражение своими нелепыми попытками привлечь внимание. Она не могла сказать, что ОНИ уже в доме, но пыталась объяснить это с помощью доступных ей средств. Например, она каждый вечер делала в своей комнате перед сном растяжки из ниток. Она брала катушку, обматывала нить вокруг ножек кровати и привязывала к ним все предметы, что стояли в детской. И без этого кокона она отказывалась засыпать. Если кто-то из нас заходил в комнату и нечаянно разрывал ногой нить, дочь тут же просыпалась, начинала плакать и умоляла завязать на порванном месте узелок. Меня это страшно раздражало, но свекор велел все делать так, как просит его внучка. В доме никто не смел его ослушаться. Но как раз перед тем, как случилась трагедия, он уехал на два дня в командировку за границу. Вечером я как обычно пошла по магазинам и, пользуясь отсутствием надзирателя (а я стала замечать, что свекор как-то подозрительно смотрит на меня, когда я прихожу вечером с покупками; скорее всего, он уже догадался, кто крадет вещи и деньги в его доме), прикупила себе побольше нарядов и три пары солнцезащитных очков известных фирм. Я порхала на крыльях неземного счастья, когда на лестнице меня остановил голос няни.

«Никаких денег не захочешь, когда у девочки с головой не в порядке, – услышала я, как няня говорит кому-то в трубку. – Представляешь, вчера выкинула из окна мобильный телефон хозяйки. Весь в бриллиантах. Можешь представить себе, сколько стоит! Так вот, Леночка, телефон разбился об асфальт вдребезги. И как только он рассыпался, девочка прямо на глазах посветлела, спокойная стала как ангел. Вот уж не позавидуешь родителям».

И тут в меня словно бес вселился. Я вошла в спальню и стала со злостью рвать ее ниточки. А Решка, моя любимая, лежит и грустно так на меня смотрит. Думаю, она уже знала, что это наша с ней последняя встреча. Она ко мне ручки протянула и говорит: «Мамочка, сними, пожалуйста, очки». Я ее с размаху по рукам ударила и стала орать: «Как ты смеешь трогать без спросу мои вещи! Ты еще ни копейки в жизни не заработала, а уже испортила вещей на десятки тысяч долларов! Зачем ты выбросила мой мобильник, отвечай немедленно!» Я хотела подойти к ней ближе, чтобы как следует отшлепать и выбить из нее всю дурь. Но мой каблук запуталась в паутине из ниток, я споткнулась, и очки слетели на пол. И тут Решка посмотрела на меня своими глазами морских глубин. Она смотрела на меня, не отрываясь, и я на мгновение застыла перед ней, как загипнотизированный кролик. Словно кино, которое перематывают на скорости, передо мной вихрем пролетели события последних лет. Но в процессе перемотки я видела все события не цельным эпизодом, а лишь короткими фрагментами. Я увидела мою подругу Тоню, вместе с которой мы обожали ходить по магазинам. Она стояла за витриной и через стекло внимательно наблюдала за мной. Черные очки сползли на переносицу, и открылись мутные, навыкате, как у рыбы, глаза. И в этих глазах было неподдельное торжество. Потом я увидела продавца Илью, обаятельного парня, которого, как мне казалось, я хорошо знала. Стоя за прилавком и сияя голливудской улыбкой, он упаковывал для меня какие-то шмотки. А потом отвернулся, и я увидела, как мигом изменилось его лицо: стало желтым и сухим, а глаза покрылись той же мутной пленкой, что и глаза Тони. И дальше передо мной прошла целая вереница знакомых и незнакомых людей, которые были похожи на аккуратно высушенные и набитые чучела животных. Ноги подкосились, и я почувствовала во всем теле необъяснимую пустоту, как будто мне только что в горло засунули шланг от пылесоса и откачали из организма весь кислород. Я была лишь оболочкой, пустым домом, внутрь которого готовились в ближайшее время заселиться ОНИ. Но Решка им помешала, в последний момент захлопнула дверь, и твари, визжа от злости, отступили назад. Рыдая в ногах у дочери, я чувствовала, как внутрь меня, капля за каплей, начинает возвращаться моя сущность. Мне вдруг стало так стыдно за все, что я натворила, так стыдно, Несси. Обнимая дочь, я клялась, что все теперь будет хорошо. Мне казалось, что я очнулась после тяжелого сна, который обычно бывает при сильной температуре. Я вдруг вспомнила, что хотела уехать, и пообещала Решке, что мы завтра же сбежим из этого дома. Ворочаясь ночью в постели без сна, я давала себе клятвы окончательно завязать с шопингом и поскорее найти работу – не важно какую, пусть даже официанткой. Я встала с постели и, рыдая, собрала в мусорный пакет все вещи, которые купила, и выбросила в мусорный контейнер около дома. Вернувшись, я захотела поцеловать Решку, но едва взялась за ручку двери, как тотчас отдернула руку. Дверная ручка была раскалена. Чтобы взяться за нее снова, мне пришлось натянуть на ладонь рукав кофты. Решка уже спала, и я не стала ее будить. Боже мой, если бы я обладала хоть сотой долей того дара, что был у нее, то увидела бы, что комната кишмя кишит эйдосами.

Кассета 19

Заснула я около полуночи под звуки работающего под окном мусоровоза. Однако вскоре меня разбудил какой-то шум. Плохо соображая спросонья, я подумала, что это Николай пришел домой и хлопает дверцей холодильника в поисках еды. Когда я открыла глаза, то, действительно, обнаружила рядом с собой холодильник, но все это происходило почему-то на улице. Дверца у холодильника была сломана и хлопала на ветру. Поднявшись с земли, я оглянулась и поняла, что нахожусь на огромной мусорной свалке. Передо мной возвышалась, словно египетская пирамида, гора старых, поломанных, порванных и грязных вещей – битые телевизоры, покореженные холодильники и микроволновки, рваные сапоги, вспоротые диваны и матрасы. Неподалеку, напоминая череп с пустыми глазницами, валялся кузов когда-то роскошного «Мерседеса». Казалось, что на этой помойке есть все вещи, которые мог только придумать и сотворить человек. Как завороженная я смотрела на горы бесполезного хлама и думала о том, что здесь, наверное, покоится и мой сегодняшний мусор стоимостью в сто тысяч рублей, и о том, что отныне мы все – часть гигантской помойки. Неожиданно подножие горы зашевелилось, и, раскидывая вокруг себя полиэтиленовые пакеты и пластиковые бутылки, из кучи вылез бомж и с изумлением уставился на меня. Он был в какой то драной дубленке, с палкой в руках, и половина его лица была закрыта массивными очками в роговой оправе с огромными линзами. Секунд пять, вглядываясь в меня, он раздумывал, что ему следует сделать. Я попятилась, но тут он неожиданно подпрыгнул ко мне, схватил за руку и закричал: «Бежим, если до полуночи не успеешь за черту, они тебя сожрут!» Помогая палкой, он полез наверх, и мне ничего не оставалось, как следовать за ним. «Скорее, скорее, дамочка!» – торопил меня бомж, и я с ужасом обнаружила, что мусор подо мной начинает шевелиться. Свалка будто бы медленно просыпалась, вздыхала и потягивалась, прежде чем окончательно встать на ноги. Мои ноги застревали в коробках и путались в пластиковых мешках. И чем выше я поднималась, тем больше этой гадости цеплялось к моим ногам. В конце концов обрывки полиэтиленовых пакетов плотно обмотали мое тело. Они были отвратительными, липкими и вонючими. Один пакет прилип к голове, сполз на шею и теперь медленно стягивал мое горло. Я начала кашлять и задыхаться, но вовремя подоспевший мой спаситель разрезал полиэтилен ржавым ножом.

«Слушай, – тяжело дыша, сказал он мне, – если мы сейчас не преодолеем вершину, то будет поздно. Давай, милая, шевели ногами. Но только не оборачивайся назад, ни в коем случае. Что бы ты ни увидела и ни услышала, не поворачивай голову». Из последних сил я ползла за ним наверх, и когда до верхушки оставалось всего полметра, меня окликнул знакомый женский голос: «Алиса, зачем же ты поломала, выбросила на помойку такие хорошие вещи? Посмотри, что ты наделала, нехорошая девочка! Придется тебя наказать». Это был голос моей мамы, и я, несмотря на предупреждение бомжа, оглянулась. Внизу действительно стояла женщина, очень похожая на маму, в ее любимом сером платье. Она стояла перед игрушечной коляской, из которой доносился детский плач. Потом она достала из коляски целлулоидную куклу и стала отламывать ей по очереди ручки и ножки. Мой новый друг со всей силы огрел меня палкой.

«Дура, я же сказал тебе – не смотри! Быстрее!»

Мы опять стали как одержимые карабкаться вверх по мусорной горе. А кукла все кричала и кричала настоящим детским голосом, и я никогда в жизни не забуду этот крик, он до конца жизни будет отдаваться эхом в моих ушах. Он был так мне знаком, этот детский голосок…

И знаешь, Неша, я ослушалась бомжа и оглянулась еще раз. И тогда поняла, что это была вовсе не моя мама, а какое-то полуразложившееся женское тело, завернутое в полиэтилен. Пока это существо ломало куклу, вокруг нее постепенно собиралась целая армия похожих существ. Они были похожи на изуродованные мумии – кривые, безногие, безрукие, с приплющенными головами. Они шли ко мне, но я не могла бежать, мне во что бы то ни стало надо было прекратить детский плач.

«Не надо, пожалуйста!» – закричала я и попыталась спуститься вниз.

Но бомж крепко вцепился мне в руку и заорал прямо в ухо: «Они специально заманивают тебя! Это – не люди, а просто мертвые вещи, которые хотят вернуться обратно. Если ты спустишься к ним, они заберут не только ребенка, но и тебя».

И тут я увидела ее. Это была вовсе не кукла, Несси. В руках этих чудовищ кричала, плакала и извивалась моя Решка. Они добрались до моей девочки и убили ее, потому что она слишком долго мешала эйдосам овладевать людьми. Последнее, что я помню, – это как я дико кричала и пыталась броситься к своей доченьке на помощь, но бомж изо всех сил толкнул меня, и мы, перелетев через вершину горы, скатились на ту сторону… С трудом открыв глаза и пытаясь прийти в себя после ночного кошмара, я вдруг поняла, что кошмар еще только начинается. Надо мной стояла и рыдала незнакомая женщина в черном платье. Она закрыла лицо руками и тихонько подвывала, словно плакальщица на похоронах. Слезы, смешанные с дешевой тушью, протекали между ее костлявых пальцев, а черный парик неуклюже съехал набок.

«Кто вы, что случилось?» – воскликнула я.

Женщина с трудом оторвала руки от лица. Ее черты были мне до боли знакомы. Приглядевшись, я обнаружила, что передо мной стоит Николай, одетый в одно из моих платьев. Он был бледен, как актер японского театра, а крупные черные стрелки вокруг глаз только подчеркивали это сходство. Присев на край кровати, он сказал:

«Пока ты спала, Решка выпала из окна. Наша дочь умерла».

И он снова горько заплакал, размазывая черную тушь по щекам.

Я подумала, что это продолжение ночного кошмара, но это была самая страшная реальность из всех существующих на свете. И если бы не сбежавшийся со всех сторон народ, я бы выпрыгнула в окно вслед за Решкой. Но они не дали мне этого сделать. Приехала «Скорая помощь», и строгая медсестра вколола мне успокоительное. Медленно отключаясь, я слышала, как люди в доме перешептывались, мол, девочка всегда была сумасшедшей. Может, так и лучше, избавила себя и близких от страданий. А то мучилась бы всю жизнь в психиатрических клиниках. Скоты. Жрущие, срущие, мерзкие скоты! Это из-за них погиб мой ребенок, потому что именно эти люди позволили расплодиться эйдосам в таком количестве.

Свекор устроил пышные похороны – как всегда, не смог удержаться, чтобы не показать всем, какой он богатый, а после поминок велел нам убираться из дома навсегда. Ему не нужен был позорящий его сын-трансвестит и невестка-воровка. Единственной, кого он действительно любил, была внучка, которая погибла по вине придурков-родителей.

«Алиса, нам нужно поговорить, – пришел он ко мне на следующий день после похорон. – Вот деньги, вам хватит не первое время. Я больше не хочу видеть в своем доме ни тебя, ни Николая. Передай Николаю, чтобы он никогда, ни при каких обстоятельствах не искал меня. У меня больше нет сына».

Я смотрела на его состарившееся от невыносимого горя лицо и понимала, что свекор больше никогда не будет для меня тираном. Буквально за несколько дней Сергей Михайлович превратился в слабого, дряхлого старика. Выходя из гостиной, он с тоской кинул взгляд в сторону Решкиной комнаты, словно надеясь, что оттуда вдруг снова раздастся детский смех. Ему больше некого было любить. Он потерял всю семью, которая была смыслом его существования. Мне самой хотелось умереть, и нечем было его утешить, но тут мой взгляд упал на рисунок Решки, который она нарисовала дедушке за день до смерти. На картинке по-детски криво были нарисованы ангелочки, сидящие, как бабочки, на цветке. Они улыбались, и желтое солнышко над ними тоже улыбалось. Сергей Михайлович, не глядя на меня, взял рисунок из рук и вышел из комнаты. Из-за двери до меня донеслись его рыдания».

* * *

Я была потрясена рассказом Алисы. Она уложила меня спать на раскладушку под полку с кошками, но я долго не могла сомкнуть глаз. Ком в горле мешал говорить, но нужно было еще многое узнать. Утром я не удержалась и спросила Алису:

«И после этой трагедии ОНИ оставили тебя в покое?»

«Как бы не так. Столица была уже перенаселена ими, поэтому я им была необходима как дополнительная площадь, жилье для гастарбайтера. Они визжали, скрипели зубами, что не смогли заселиться в меня. К тому времени эйдосы практически целиком завладели Николаем, заменив его сущность на отвратительную женскую тварь. Он теперь полностью зависел от шмоток и украшений. Мог полчаса рыдать над сломанным ногтем, и самое ужасное – он не представлял уже себя в другом качестве. Им оставалось совсем чуть-чуть, чтобы окончательно захапать его, но Решка, моя милая девочка, и тут разрушила их планы. Горе моего мужа оказалось сильнее любого эйдоса, и оно вытеснило большую их часть из его души. Любовь и горе, этот прекрасный коктейль – отличное оружие против мерзких гадов. Они любят вползать туда, где царит равнодушие, порок и гедонизм. Человеческие эмоции мешают эйдосам, они смывают их на пути к цели, словно селевой поток, сходящий с гор. Эйдосы не любят войну или природные катаклизмы, потому что в эти моменты человек начинает осознавать смысл своего существования, при этом мир вещей выглядит жалким и ничтожным. Мы с мужем были абсолютно раздавлены. Сидя на полу перед Решкиной кроватью в обнимку с ее любимым мохнатым котом, я захлебывалась горем. Оно заполняло меня целиком, переливалось через край. Но даже в эти моменты в моей голове звучали их призывы: «Давай, милая, всего один поход в магазин – и тебе сразу станет легче. Так просто. Всего лишь несколько маленьких покупок!» В руках появлялась странная дрожь, и я уже начинала думать о том, чтобы пойти прогуляться по своей любимой аллее бутиков. Нет, нет, ничего не покупать! Только посмотреть новинки. Но потом вспоминала глаза дочери в тот страшный вечер, шла на кухню, наливала в миску кипяток и опускала в него руки. Ты заметила, наверное, что я никогда не снимаю перчатки. Видишь ли, мои руки давно изуродованы ожогами. Да, мне было больно, но эта боль не шла ни в какое сравнение с той, что выжигала меня изнутри. То, что было внутри, жгло сильнее самого горячего кипятка. И когда кожа слезала ошметками, а руки превращались в куски оголенного мяса, только в эти моменты эйдосы отставали от меня. Лежа часами на кровати, я пыталась как-то связать все произошедшее в единое целое. Мне казалось, что если эта мозаика сложится, время отмотается назад и Решка снова вернется к нам. Мне было необходимо узнать, кто и за что убил ее. Единственное, что могло помочь разгадать этот ребус, – это путешествие на мусорную свалку. Я была уверена, что в ту страшную ночь я каким-то загадочным образом действительно очутилась там, на границе двух миров. Мне оставалось только найти это место. После того как мы с Никой рассказали друг другу, что происходило в нашей с виду благополучной семье, он стал мне самым верным другом. Наше прошлое было зачеркнуто навсегда, но зато вместо вечно отсутствующего мужа я приобрела надежную опору в жизни. Он знал, что ему уже не стать прежним, но любой ценой хотел спасти меня от экспансии паразитов. Вместе с ним мы облазили все мусорные свалки Москвы и области. Ника с моих слов нарисовал портрет того бомжа, который спас меня. Мы показывали его всем персонажам, которые встречались на нашем великом мусорном пути, но никто из них никогда не видел этого человека. Мы уже совсем отчаялись найти хоть какую-то зацепку, как вдруг Нике пришла в голову идея отследить, на какую свалку вывозится мусор из бака, стоящего около дома его отца. Ночью мы засели в машину и стали караулить мусоровоз. Где-то часа в три ночи мимо нас прогромыхала машина и, опорожнив бак, выехала на трассу и устремилась прямиком на свалку. Мы поехали за ней. Так мы нашли нужную свалку. Натянув на ноги резиновые сапоги, двинулись вверх. Под ногами все время что-то хлюпало, чавкало, трещало и скрипело. Было темно и холодно, а мы все шли и шли, и казалось, что этому жуткому царству мусора не будет конца. И вдруг я увидела помятый кузов «Мерседеса». Обрадованные, мы с Никой кинулись искать место обитания моего бомжа, но вокруг не было ничего похожего.

«Давай покричим, может, он услышит», – предложил Ника и заорал.

Мы еще долго бродили по пустынным и зловонным просторам свалки.

«Наверное, это все-таки был сон, – сказал Ника. – Пойдем домой…»

Подходя к дороге, мы услышали позади себя громкий свист. Оглянувшись, мы никого не увидели, но неподалеку от нас на стоящей торчком палке болтался на ветру тетрадный лист. На нем кривым почерком был написан номер телефона.

Кассета 20

Бомж назначил мне встречу на железнодорожной платформе на окраине города. Для того чтобы я его узнала, он надел желто-черный полосатый шарф. Но я узнала бы его среди сотни других бомжей без всяких шарфов, только лишь по выражению глаз. Казалось, в них отражается вечность.

«Как вас зовут?» – спросила я, когда мы сели за столик в закусочной.

«У меня нет имени, я отказался от него и от своей прошлой жизни. Знаете, иногда это помогает. Я сочувствую вам, – сказал он, медленно размешивая сахар в чае. – Но, к сожалению, уже ничего сделать нельзя».

«Пожалуйста, не говорите так, – я чувствовала, как горе снова распухает в моем горле огромным комком. – Вам под силу помочь мне вернуть мою девочку. Вы ведь тот самый человек из моего сна? Или это был не сон? Я ничего не знаю и не понимаю. Не знаю, зачем я здесь, зачем я вообще живу. Если вы не поможете мне вернуть ее, значит, моя жизнь на этом закончена».

«Держитесь. Вы обязаны быть сильной, потому что Решка так хотела. Да, она пожертвовала своей оболочкой ради вас, но могу вас заверить, что ее душу ОНИ не получили. Уж я-то тщательно проследил за этим. Это, можно сказать, моя работа и основная обязанность. Я уже многие годы живу отшельником и счастлив этим. Я был уверен, что меня уже совершенно не волнует жизнь нашего прекрасного цивилизованного общества. Но ваша история здорово меня зацепила… Мало кто способен так героически противостоять эйдосам, как ваша дочь. Люди окончательно сдали свои позиции. Медленно, но верно человеческое общество покрывается целлофановой пленкой. У кого-то она еще рвется, но у большинства уже нет. Вся планета затянута толстым слоем живого мусора. Вы знаете, например, что вокруг Земли вращаются тонны отходов от космических спутников и кораблей. И если крупные фракции на огромной скорости сталкиваются (ученые называют это эффектом Кеслера), то расщепляются на микрочастицы. Они, в свою очередь, сбиваются в огромные пылевые облака. И очень скоро эти мусорные облака окутают все пространство вокруг Земли. В результате чего наш шарик окажется отрезанным от Вселенной, упакованным в плотную и непроницаемую оболочку из мусора. Сквозь нее не пролетит ни один космический корабль, ни один спутник. Эйдосы только этого и добиваются. Думаю, они таким способом оккупировали уже не одну планету».

Мой знакомый тревожно посмотрел на вошедших людей и плотнее закутался в шарф.

«Знаете, в прошлой жизни у меня тоже была маленькая дочка», – сказал вдруг он.

«Она тоже умерла?»

«Я бы не называл это состояние смертью. Так же, как и ваш ребенок, она перешла в иное состояние. Но только если Решка попала в рай, то моя горит в аду. Теперь она среди НИХ, и это значит, что мы уже никогда с ней не увидимся. В вашем случае все гораздо лучше. Решка всегда будет с вами – не важно, будет ли она травой, нежно касающейся ваших босых ног, или перейдет в тело другого ребенка. Она с вами навеки.

«Тогда скажите мне, где моя девочка сейчас?»

«Милая, это только одному богу известно. Я всего лишь слежу за тем, чтобы не нарушался баланс».

«Баланс чего?»

«Черного и белого, жизни и смерти, мусора и человеческих тел. Как угодно можно это назвать. Я работаю стражником и смотрю за тем, чтобы Единорог не заползал на территорию Льва, и наоборот. Однако Лев что-то совсем обнаглел в последнее время – его слуги прут и прут на чужую землю. И честно скажу, иногда я уже не справляюсь с ними».

«Расскажите мне про раздел территорий, может, я нахожусь совсем не там, где мне следует быть. Я хочу туда, где моя девочка. Больше мне ничего не надо».

Мой новый знакомый снова нервно оглянулся и зашептал:

«Ладно, поехали ко мне, и я все вам расскажу. Кажется, у меня нет другого выбора. Ваша дочь защищала вас до последнего вздоха, а теперь они снова подбираются. Чуете? Я ощущаю ИХ запах за километры. Такой едкий, как дымящийся пластик».

Я принюхалась, но амбре моего нового знакомого заглушало все запахи вокруг. Во время разговора я с трудом сдерживалась, чтобы не отвернуться и не вдохнуть побольше чистого воздуха.

«Это меня отчасти спасает, – сказал он, заметив, как я стала жадно дышать на улице. – Мой запах отпугивает эйдосов, как дихлофос тараканов. Но они все равно почуяли нас…»

Мы обошли платформу и, долго плутая по дорожкам какого-то садоводства, наконец пришли на ту самую свалку, где мы впервые повстречались. Преодолев пару мусорных гор, мы подошли к глубокой дыре, похожей на огромную кроличью нору, которая была частично прикрыта старой, сорванной с петель дверью. Бомж толкнул ее и, пригнувшись, нырнул внутрь. Я послушно последовала за ним. Внутри было не так уж страшно – по периметру жилища ровными рядами выстроились стеллажи с потрепанными книгами, а стены украшали копии шедевров живописи Эрмитажа. Его нора была настоящим мусорным музеем, экспозицией отходов цивилизации. Абсолютно все было найдено на свалке и теперь с успехом использовалось в быту. Тут царил своеобразный порядок и уют.

«Не бойтесь, тут всюду мои друзья, – сказал он, сделав круговое движение рукой. – Они никогда не предадут нас и не позовут сюда эйдосов. Я не подбираю что попало. Только достойные вещи, которые не лезут в человеческое тело, не претендуют ни на что, кроме заботы. Они как бездомные животные, которых я приютил. Вот, к примеру, все презирают гоголевского Плюшкина. А ведь на самом деле он – добрейшей души человек. Он подбирал старые добрые вещи и давал им вторую жизнь. Он знал, что если этого не делать, эйдосы заселят все пространство. Поэтому Плюшкин усыновлял старые предметы, спасая мир. На ваш взгляд, это, конечно, убогая конура. Вы не поверите, но я мог бы жить в любом дворце мира. Но я стараюсь держаться подальше от места обитания эйдосов. Никогда не знаешь, где они тебя подкараулят. Хитрые твари. Пойду, поставлю чайку, а вы пока осмотритесь».

Среди книг большая часть была о живописи и искусстве.

«Вы увлекаетесь живописью?»

«Когда-то я был высококлассным специалистом по западноевропейскому искусству. До того как сел в тюрьму. Вы присаживайтесь, я расскажу вам много интересного…»

* * *

«Мы познакомились со Светкой на лекциях по истории живописи конца XIX века. Это была милая девушка, светловолосая и голубоглазая. Она была сирота, жила с теткой в страшной коммуналке, практически в подвале, из окна которого были видны ноги прохожих. Тетка медленно, но верно сживала ее со свету, надеясь, что девушка, наконец, станет проституткой и уйдет из дома, освободив жилплощадь. А там, авось, где-нибудь и подохнет от наркотиков. В общем, я взял Светку замуж и привел ее в нормальную квартиру. Однако наше счастье длилось недолго. Мой отец, подлечиваясь в престижной партийной больничке, познакомился с медсестрой. Мама умерла, когда я еще ходил в школу, поэтому отец был рад снова оказаться в заботливых женских руках. Не знаю уж, что медсестра с ним делала и какие чудо-уколы колола, но папа влюбился как пацан, записал на нее половину квартиры и вскоре благополучно скончался. У медсестры оказалось трое детей от разных браков, и все они переехали к нам жить. Мы к тому времени со Светой работали в Эрмитаже. Я был реставратором, а она хранителем запасников. У нас родилась замечательная дочь, в которой мы души не чаяли и баловали изо всех сил. И вот, когда молодая вдова с отпрысками оккупировала почти всю нашу квартиру, Свету словно подменили. От былой ласковой и трепетной лани не осталось и следа. Она ненавидела всех и вся за то, что ее сказка, ее новый мир рухнул в одночасье. Конечно, новые жильцы доставляли проблем. Дети горланили с утра до ночи, включали музыку, пачкали унитаз и забывали закрутить краны. Медсестра ежедневно, ровно в семь утра начинала мыть пол хлорированным раствором, от которого у всех слезились глаза и першило горло. Однако это не останавливало ее, и каждое утро она с отчаянием героического полководца бросалась в коридор сражаться с невидимыми врагами-микробами. Моя жена тем временем менялась на глазах. Она стала орать на меня и дочку, пилить нас из-за всяких пустяков. Света много раз повторяла, что собирается убить медсестру, но я думал, что это обычная болтовня. И вот однажды утром я увидел, как Света подсыпает соседям в их кастрюлю крысиный яд. И вот тогда я ударил ее. Знаю, не надо было этого делать, но я очень испугался за наше будущее. Разве квартира стоит того, чтобы губить невинные души? Жена отлетела в сторону и упала на пол, разбив голову о ручку двери. Я схватил кастрюлю с супом и понесся выливать в туалет. Пока я бегал туда-сюда, пока мыл пол, жена спокойно сидела на стуле и смотрела телевизор. Если бы я был внимательней, то заметил бы тонкую струйку крови, вытекающую из ее виска. Когда же, наконец, я все убрал, вымыл и посмотрел на жену, то поразился, как преобразилось ее лицо. Если до этого оно было перекошено от злобы, то теперь на меня смотрела та самая милая девушка, которую я знал и полюбил раньше. Вот только глаза изменились, стали какие-то мутные. Видя, что она пришла в себя, я бросился на колени и стал просить прощения за то, что поднял на нее руку. Она, словно во сне, погладила меня по голове и сказала, что не сердится. Наша жизнь потекла как обычно, тревожная атмосфера постепенно улетучилась. Жена стала неплохо зарабатывать, и мы начали даже откладывать на новую квартиру. Мне она говорила, что подрабатывает оценщиком у нашего знакомого антиквара. Сейчас я понимаю, что суммы иногда были слишком большие для такой работы, но тогда я был занят собственным исследованием и мало обращал внимания на детали. Дело в том, что мне в запасниках Эрмитажа попались уникальные материалы – старинная рукопись, в которой я впервые нашел упоминание о борьбе Золотого Льва и Единорога. Я, дурак, думал, что мне по счастливой случайности попались эти тексты, но теперь прекрасно понимаю, что случайностей в нашем мире не бывает. Уже тогда я был, так сказать, ангажирован на роль пограничника в мире вещей. Так вот, я начал писать исследование. Руководство меня поддержало, я даже получил грант и уехал на время в Париж изучать Музей Средневековья Клюни, чтобы доказать прямую связь нашей рукописи с серией знаменитых шпалер под названием «Дама с единорогом». Это могло стать сенсацией, потому что тайна этих полотен не раскрыта до сих пор. Говорят, на самом деле их было больше и все они несли глубокий сакральный смысл для человечества, который теперь потерян. Однако слушайте дальше. С утра до ночи я просиживал в зале, где были выставлены гобелены, на которых изображены сцены с девушкой, львом и единорогом. Эти восхитительные произведения, автор которых никому не известен, гипнотизировали, околдовывали меня. Я сходил с ума, пытаясь разгадать искусствоведческий ребус. Дело в том, что каждый гобелен символизирует один из органов чувств – зрение, слух, осязание, обоняние, вкус. При этом шестой гобелен полностью выпадает из этой логической цепи. Картина называется «Мое единственное желание». Именно она взрывала мой мозг, а чуть позже натолкнула на одну идею. Я был уверен, что гобелены явились продолжением найденной рукописи, ведь легенда о Терезе так же резко обрывалась, не объясняя, каким образом юная беззащитная принцесса победила Золотого Льва. Я помню эту историю наизусть, потому что провел много дней и ночей, исследуя старинный текст и пытаясь выявить его связь с гобеленами. Если хотите, я могу рассказать вам эту прекрасную сказку.

Давным-давно в районе Холмогории, в той части земли, где море медленно перетекает в горы, горы в холмы, а холмы в реки, жил король Леон. Там была прекрасная плодородная земля, а буйство красок ее природы не знало границ. Иностранцам, приезжающим в Холмогорию, казалось, что мир, откуда они прибыли, был тусклым и выцветшим, как старые, выгоревшие на солнце скатерти, по сравнению с яркой палитрой страны Леона. Когда-то он был отличным правителем, горячо почитаемым и любимым своим народом. Леон был мудрым политиком, который умудрялся уживаться даже с самыми недружелюбными и завистливыми государствами. Он свято соблюдал традиции своих предков, и вот уже в течение трехсот лет Холмогория не знала войн.

Местные жители растили мандарины и делали из них волшебный сок, который делал человека лучше, чище и умнее. В Холмогории не было вражды между бедными и богатыми, потому что все они были родственниками. Согласно древней традиции князья отдавали своих сыновей в крестьянские семьи, где те воспитывались до восемнадцати лет. Таким образом, богачи роднились с крестьянами, и никому и в голову не могла прийти мысль поднять руку на брата или сестру.

У Леона было двое детей. Его жена умерла при родах, оставив ему двойняшек – мальчика Тезея и девочку Терезу. И вот теперь, согласно правилам, мальчика нужно было отдать на воспитание в деревню. Не хотел король расставаться с ребенком, но закон един для всех. Расставшись с сыном, совсем загрустил король. Ничто не радовало больше Леона после смерти любимой жены. И тогда его советники, желая сделать королю сюрприз, поехали куда-то далеко и привезли ему львенка с золотой гривой. Подарок пришелся по душе королю. Он кормил его с рук и нянчил, как ребенка. Лев жил во дворце и спал около королевского трона, никого близко не подпуская к правителю, кроме принцессы Терезы, с которой он вместе вырос. Беда пришла нежданно-негаданно. Тень упала на душу короля, и его характер стал портиться. Сердце его зачерствело, как забытый на столе кусок хлеба. Он стал болезненно мнительным, везде ему мерещились враги и предатели. А кроме того, он стал настоящим скрягой. Теперь уже ни один летописец нам с точностью не скажет, в какой именно момент это произошло, но факт остается фактом – главной любовью короля вдруг стали золотые монеты. Грозный лев венчал их с одной стороны, а портрет Леона – с другой. Король начал воевать с соседними государствами, с которыми до этого веками жили в дружбе и согласии. Он нападал на них подло, без предупреждения и всегда выигрывал бой, не гнушаясь ничем.

Постепенно берега волшебной страны Холмогории окрасились кровью, а в города потянулись вереницы рабов, закованных в цепи. Не зная, куда девать такое количество людей, наместники Леона стали распределять их по деревням. Подразумевалось, что теперь селяне должны быть счастливы, так как им больше не придется с утра до ночи работать в мандариновых садах. Отныне всю тяжелую работу должны были выполнять рабы. Но для местных жителей Холмогории, где люди никогда не делились на рабов и хозяев, а царские дети вскармливались молоком крестьянок, это было дико. Все как один отказались от «царского подарка», и Леон, узнав об этом, просто озверел. Он издал приказ, согласно которому каждый, кто не возьмет к себе рабов, сам превращается в раба. Жителям ничего не оставалось, как согласиться. Но, собравшись втайне от короля и его правительства на Переговорном Холме, старожилы договорились между собой, что примут рабов как беженцев. Дадут им кров, еду, работу и станут жить с ними одной дружной семьей, раз уж так случилось. А там, глядишь, король образумится и все снова станет на свои места. Леон тем временем ушел в свой последний дальний поход, и холмогорцы, пользуясь его отсутствием, зажили прежней спокойной и веселой жизнью. Король же решил прибрать к рукам самую дальнюю страну по другую сторону моря.

Последняя страна стояла крепко, и войску Леона пришлось долго держать осаду крепости, пока она пала. Два года не было в стране короля, и за это время в Холмогории произошли необратимые изменения. Так называемые «рабы», среди которых было большое количество красивых молодых парней и девушек, переженились с холмогорцами. Правительство короля узнало об этом уже слишком поздно, чтобы что-то успеть предпринять. Одного из главных министров пригласили на свадьбу собственного сына, который, как и другие князья, до 18 лет воспитывался в крестьянской семье. Парень полюбил чужестранку, с которой вырос и с детства был неразлучен. Министр стал судорожно придумывать выход из ситуации. Необходимо было как можно быстрее замять эту историю, пока она не получила широкую огласку. Министр решил отправить сына с женой за границу. Согласовав все формальности, министр с удовольствием гулял на свадьбе молодых. Следом – новое известие: наследный принц тоже женился на рабыне, которая вдобавок ко всему вот-вот родит Леону внука. Министр сначала остолбенел, а потом стал умолять принца Тезея срочно отправить жену за границу. Он даже был готов пойти на должностное преступление и подделать документы для возлюбленной принца, выдав ее за прирожденную холмогорку. Но принц был не менее упрям, чем его отец Леон. Он сказал, что хочет представить отцу свою семью и попросить благословения. Это была катастрофа. Министр был более опытным политиком, чем принц, и куда лучше знал Леона. Он понимал, что сердце короля давно превратилось в кусок льда и ничто не способно растопить его. Как только он узнает о произошедшем, берега Холмогории вновь окрасятся багрянцем. Кровавые реки потекут с гор, смывая все на своем пути. Только на этот раз это будет кровь самих холмогорцев, их детей и внуков. Увы, так все и произошло.

Кассета 21

Король выслушал своего сына, наследного принца, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Он велел заточить Тезея, его беременную жену и всех предателей, кто связал свою жизнь с врагами. Через три дня на центральной площади должна была состояться казнь, на которой обязаны были присутствовать все жители прекрасной некогда земли Холмогории. В ином случае их ждала бы та же участь. Никакими словами не передать состояние общего горя, которое сотрясало всю страну. Потоки слез текли по холмам, смешивались с потоками прилегающих соседних территорий, и все вместе образовали озеро, которое по сей день так и называется Горькое. На площади полным ходом шла подготовка к казни, а в центре ее сидел в клетке грозный золотой лев, любимец короля. Как и сам Леон, за последние годы он стал злым и свирепым зверем и готов был растерзать любого, кто осмелился бы сунуться к нему в клетку. По Холмогории быстро распространились слухи, что именно ему Леон намеревается скормить своего сына с невесткой. И вот когда вся страна уже облачилась в траур, оплакивая своих пока еще живых детей, в лесах Холмогории был замечен единорог. Весть эта быстро распространилась по стране, передаваясь из уст в уста, от крестьянина к горожанину, пока не докатилась до дворца. Хранители истории государства, порывшись в архивах, обнаружили, что единорог уже как-то раз посещал Холмогорию четыреста лет назад. После этого скончался один из самых жестоких правителей страны – Грегор Кровавый, которого теперь все больше напоминал Леон. Грегор вошел в историю как изобретатель самых изощренных пыток, которыми он мучил всех подряд, не исключая свою жену. Говорят, что, заподозрив ее в греховной связи с дворецким, он влил ей в горло раскаленное олово. И вот после того, как в лесу был замечен единорог, Грегор Кровавый без всяких на то причин, среди ночи сиганул с крепостной стены прямо на острые колья, вбитые внизу. Для местных жителей это положило конец страшным казням и смертям, поскольку на смену королю пришел его сын, добрый и справедливый.

Леон услышал о том, что где-то поблизости бродит единорог, и велел двадцати самым метким охотникам изловить зверя и привезти во дворец. Однако даже ребенок знает, что это невозможно. Ибо только в особую ночь, когда красное солнце на небе спорит с золотой луной, единорог может лечь у ног юной и непорочной девы. В любых других случаях с людьми на контакт он не идет, а поймать его обычным охотникам не под силу. И тогда старейшины, чьи сердца были также омрачены страхом предстоящей массовой казни, пошли к принцессе Терезе и упали ей в ноги. Местные оракулы и колдуны все как один заявили, что только она сможет спасти от неминуемой гибели тысячи невинных душ. Тут нужно отметить, что принцесса была особенным человеком. Даже Леон, чей разум давно затмило золото, все еще продолжал любить дочь, которая была как свежий ветерок во дворце, отравленном вечным страхом. Ее любили все, и сама она тоже была всегда открыта людям, необычайно мила и приветлива. Разумеется, Леон скрыл от нее предстоящую расправу и отправил ее подальше от города в деревню к дальним родственникам. Он сказал девушке, что опасается мести одного из царей, который давно точит на него кинжал и может напасть в любой момент. А рисковать единственной дочерью ему бы не хотелось. Простодушная Тереза, которая наивно считала, что на их несчастную страну постоянно нападают подлые соседи, в тот же день уехала. Хотя надо сказать, что где-то внутри ее не покидало необъяснимое чувство тревоги. Как и многие близнецы, она имела глубокую духовную связь со своим братом, хотя и не видела его с детства. И тем не менее они общались во сне и мыслях на уровне, недоступном тем, кто никогда не был связан одной плацентой. Она знала, что с братом что-то происходит, и даже попросила отца отправить гонцов узнать, как там Тезей. Через три дня им обоим исполнялось восемнадцать, и ее любимый брат, наконец, должен был вернуться во дворец. С большим нетерпением она ждала его возвращения и поэтому с тяжелым сердцем покидала дворец, не желая ослушаться отца. И вот старейшины, среди которых были и знатные князья, и простые землепашцы, – все те, чьи дети томились теперь в застенках тюрьмы и скоро должны были взойти на эшафот, приехали вслед за Терезой в далекую деревню. Они рассказали ей о том, что произошло с жителями, которые пошли наперекор королевской воле. А когда добавили, что ее брата скоро скормят льву, принцесса упала на землю как подкошенная. Когда Тереза пришла в себя, то первым делом спросила, что она может сделать, чтобы спасти людей от страшной смерти. Старейшины попросили ее приманить единорога. Оракулы сказали, что как только белый единорог положит голову на ее колени и закроет глаза, она может загадать единственное желание, которое тут же сбудется. О, Тереза прекрасно знала это желание! Девушка хотела лишь одного – чтобы отец стал таким же, как раньше, когда она была маленькой девочкой и спала в обнимку с львенком у его ног. Она мечтала лишь о том, чтобы глаза Леона перестали быть мутно-стальными, а вновь смотрели на окружающий мир с любовью.

На закате дня принцесса и старейшины прибыли в Черный лес, где, по словам очевидцев, обитал единорог. Посредине леса находилась небольшая полянка, покрытая фиалками. Старики усадили Терезу под старым, развесистым дубом на шелковые подушки, а сами ушли. Принцесса потихоньку начала дремать. И вдруг к ней стало приближаться какое-то огромное белое существо. Оно было практически бестелесным и материализовывалось по мере приближения к девушке. Широко распахнув глаза, Тереза увидела животное с острым спиралевидным рогом на голове, угрожающе направленным прямо на нее. Принцесса была так напугана, что не могла даже пошевелиться, ее руки и ноги одеревенели. Грозный зверь внимательно посмотрел ей в глаза и вмиг стал кротким и ласковым, как ягненок. Он лег рядом с Терезой на землю и положил ей голову на колени. В этот же миг блаженное тепло разлилось по ее телу, и она почувствовала, как бьется пульс на шее животного, медленно сливаясь с биением ее сердца. Единорог приподнял голову и снова посмотрел ей в глаза. Его взор был таким чистым и добрым, что слезы потекли из глаз Терезы и, падая на бархатную шкуру, превратились в алмазы. Окунувшись в бездонный океан любви, принцесса слишком поздно вспомнила про свое единственное желание. Хитрые старейшины скрыли от юной девы свой коварный план. На самом деле они не верили в то, что единорог исполняет желания, а просто хотели поймать его и обменять Леону на своих детей. Все это время охотники прятались за деревьями чуть поодаль и, как только зверь замер у ног принцессы, тут же набросились на него. Они кололи его копьями, и бедный зверь метался по кругу, истекая кровью, до тех пор пока на него не набросили сети и не связали. Дикий рев белого существа потряс лес и докатился до деревни, заставив жителей побелеть от страха. Напрасно принцесса умоляла охотников отпустить зверя на волю, пока не случилось еще большей беды. Никто не хотел ее слушать, потому что все были озабочены только тем, как вызволить из тюрьмы своих чад.

Леон был так доволен тем, что его охотники изловили редкого зверя, что и правда объявил амнистию для их родственников. Но показательная казнь в любом случае должна была состояться на следующий день. Загон с единорогом, опоясанный кольями, находился в центре площади, а рядом возвышалась клетка золотого льва. Между ними плотники сооружали эшафот для расправы над бунтарями. Несчастная Тереза вернулась во дворец, чтобы на коленях умолять отца пощадить ее брата и остальных людей. Но он, опасаясь, что его сердце не выдержит и дрогнет от слез дочери, заперся в одной из башен, где был его кабинет, и велел никого не пускать. Напрасно билась Тереза в истерике, умоляя слуг открыть ей дверь, но король предусмотрительно забрал ключ с собой.

В ночь перед казнью Тереза сидела у окна. Она решила завтра войти в клетку ко льву вместе с братом и его семьей и, глядя на полную луну, медленно срезала ножницами свои прекрасные волосы цвета спелой пшеницы. Она слышала вопли и стоны, которые смешивались с завывающим ветром и сливались в единую песню смерти. Принцесса приоткрыла окно, и до нее донесся тихий плач единорога. Казалось, что плачет маленький одинокий ребенок, потерявшийся в лесу. Сердце девушки защемило, и она подумала, что охрана короля не пустит ее вместе с братом в клетку. Они запрут ее во дворце до тех пор, пока казнь не закончится. И она поняла, что ни сейчас, ни потом она не сможет пережить эту бойню. Тереза приоткрыла окно и решила прыгнуть вниз. Возможно, потеря единственной дочери заставит короля одуматься. Она бросила в окно отрезанную прядь волос, и та полетела, увлекаемая игривыми порывами ветра. Но тут в дверь раздался тихий стук, и просунулась голова старой колдуньи. Это к ней ходили старейшины за советом, и она посоветовала им отправить к единорогу Терезу, чтобы загадать единственное желание. Теперь же ведьма была в гневе. Она вовсе не собиралась быть пособницей убийства волшебного существа и прекрасно понимала, что ее за это ждет. Она искренне хотела спасти людские жизни и не меньше Терезы надеялась вылечить короля от безумия. Сейчас же, когда единорог был пойман, всем им грозила неминуемая гибель. Но колдунья жила на свете триста лет и прекрасно знала – все в мире повторяется. Юная дева должна победить силы зла, иначе придет царство Золотого Льва, и миру настанет конец. Поэтому она объяснила Терезе, что у них есть еще один шанс. Но для того, чтобы загадать желание, Терезе придется проделать долгий путь к центру земли.

«Но ведь это очень долго, за это время король всех успеет казнить!» – воскликнула девушка.

«Там, куда ты отправишься, время летит совсем по-другому, – проскрипела старуха. – Но для того, чтобы попасть в царство Льва и Единорога, тебе придется взять обоих тварей с собой. Отныне они всегда будут с тобой, куда бы ты ни направлялась. Следи же, дитя мое, за тем, чтобы они не убили друг друга. Никогда Лев не станет пить из одной миски с Единорогом, но при этом они неразделимы, как день и ночь, свет и тьма, добро и зло. Иди вперед до конца и ничего не бойся. Я сделаю так, что охрана тебя не заметит. Но ты должна будешь открыть клетки с животными и привести их на ту поляну, где тебе явился Единорог. Ровно в три часа ночи там откроется вход в другой мир, и волшебные звери поведут тебя за собой. Ничего не бойся и следуй за ними. Если ты все сделаешь правильно, то сможешь всех нас спасти в этой жизни и во всех последующих. Если нет, то человечество сожрет само себя, как и предсказано в древнем пророчестве. Я пойду навевать дрему на стражу, а ты пока соберись в дальний путь. Чтобы не потеряться в том мире, тебе нужны маяки. Это то, что связано с нашими органами чувств – обонянием, осязанием, вкусом, слухом и зрением. И через тысячу и через пять тысяч лет тебе необходимо помнить, что ты дитя рода человеческого. Возьми с собой пять предметов, которые напомнят тебе о том, что ты должна вернуться обратно к людям. Пусть даже через много-много лет».

«Милая бабушка, значат ли твои слова, что я больше не вернусь сюда?»

«Дорогое дитя, я верю, что все получится, и ты обязательно вернешься домой, но это будет намного позже, чем ты думаешь. Ты вернешься сюда, когда Лев снова сцепится с Единорогом на грешной земле. А это, поверь мне, происходит регулярно. А теперь собирайся скорее, у нас мало времени».

Тереза взяла с собой пузырек с любимыми духами, кроличий хвостик, который ей подарил в детстве отец, небольшое зеркальце, колокольчик и буханку хлеба. Вместе со старухой она прошла на площадь и открыла клетку со львом. Золотой лев узнал Терезу и теперь, выпущенный на волю, резвился как щенок и норовил облизать ее огромным шершавым языком с головы до ног. Тереза радостно потрепала его по холке и надела на него ошейник. Лев послушно пошел вслед за ней. Единорог тоже узнал Терезу и склонился перед ней на одно колено. Старуха вынула ключи у спящего стражника и открыла ворота загона. Белый зверь был еще очень слаб и хромал на одну ногу, раненную стрелой. Странная процессия – седая бабка с развевающимися патлами, юная дева и два диковинных зверя – молча прошла через весь город. Перед тем как войти в лес, колдунья попрощалась с принцессой, наказав ей ни в коем случае не расставаться с предметами-маяками, которые помогут ей вернуться назад.

А на следующее утро, когда солнце взошло и узники стали прощаться с миром навсегда, радостная весть облетела город – Леон был найден мертвым в своей постели, и по закону Холмогории правителем становился его единственный сын Тезей. Все несчастные были освобождены из темниц и отправлены по домам. Тезей стал честным и справедливым правителем, он прекратил все войны, покаялся перед всеми соседями и предложил объединиться и существовать единым мощным государством. Такая вот история».

«А что стало с принцессой?» – спросила у бомжа Алиса.

«Этот вопрос до сих пор волнует меня и остальных приверженцев Единорога. В легенде сказано, что больше никто и никогда не видел принцессу, говорили, что она принесла себя в жертву, чтобы спасти сотни невинных людей. Но как именно она спасла приговоренных и что с ней случилось далее, история умалчивает. Я уверен, что конец легенды не дошел до наших дней в письменном виде. Но, исследуя эту тему, я нашел некоторые ответы в музее Клюни в Париже. Там есть целый зал, посвященный этим прекрасным аллегориям XV века. Когда-то гобелены случайно обнаружила писательница Жорж Санд в кабинете городского чиновника и, будучи женщиной начитанной и образованной, сразу заподозрила, что в удивительных изображениях прошлого кроется некая тайна. Я знаю, что она активно пыталась раскопать эту историю, но ей повезло меньше, чем мне. Думаю, что старинная рукопись в то время уже была в России. Если предположить, что данная легенда имеет под собой некую метафизическую основу, то, скорее всего, рукопись попала в Петербург незадолго до революции. Думаю, кто-то пытался при помощи нее остановить реки крови на берегах Невы. Так вот, глядя на эти гобелены, можно с определенностью сказать, что Тереза, миновав все препятствия, все-таки загадала единственное желание и изменила этим привычный ход вещей».

Тут бомж достал из кармана пачку цветных, но уже изрядно выцветших фотографий и вывалил их на стол перед Алисой.

«Вот, смотрите на них внимательно. Я никогда с ними не расстаюсь. Единственное, что я взял с собой в тюрьму, – это фотографии старинных гобеленов. Я наснимал много дублей, пока был во Франции, надеясь разгадать тайну. И однажды, когда я смотрел на них в тысячный раз, на меня вдруг снизошло озарение. Видите, на этих гобеленах присутствует одна и та же героиня в компании льва и единорога. Однако, если как следует вглядеться в лица прекрасных дам, то станет ясно, что на самом деле их три. Одна совсем юная, другая средних лет и более зрелая. Думаю, это и есть Тереза, но только в разные времена. Здесь она символизирует прошлое, настоящее и будущее. Именно то, что происходило с ней в пограничной зоне идей и вещей, и отражено на этих удивительных картинах».

Мой новый друг взял в руки огромную лупу и навел ее на одну из фотографий. Наклонившись над ней, через увеличительное стекло я увидела на вершине шатра, перед которым стояла дама в старинном одеянии, надпись на французском языке.

«Видите? «А mon seul dеsir» – в переводе «По моему единственному желанию». Это название шестого и якобы последнего гобелена».

Бомж посмотрел на меня через лупу, отчего его глаз стал размером с блюдце. Его длинный ноготь с черной землянистой кромкой метался по старой, измятой фотографии. Мне показалось, что он жутко взволнован. Он продолжил рассказ:

«Если внимательно посмотреть на эмоциональную составляющую полотен, то вы обратите внимание, что прекрасная дама настроена на решительную борьбу. На картине «Осязание» она крепко вцепилась в рог единорога, и взгляд у нее очень суров. Уже тут она решилась на борьбу, а в «Обонянии» девушка уже всецело погружена в свои мысли, чем наглядно пытается отречься от материального мира. Кроме того, на ее талии – обычная веревка, которую носят монахи. Что тоже говорит о том, что она уже почти приняла сторону Единорога. И вот – парапабам. Шестой гобелен. Слова «По моему единственному желанию» в качестве девиза начертаны на вершине шатра, в который дама сможет войти, окончательно отрешившись от мира вещей. Обратите внимание на ожерелье из драгоценных камней у нее на шее. Оно есть на всех картинах, кроме шестой. Потому что на шестом гобелене Тереза ярко выраженным жестом отрекается от всего, укладывая любимое украшение в шкатулку, которую держит служанка.

Но это еще не все. Главное мое открытие совсем в другом (тут бомж опасливо оглянулся, словно опасаясь, что кто-то может нас подслушивать). – Он подманил меня жестом и зашептал на ухо: – Дело в том, что существует седьмой гобелен. Жорж Санд утверждала, что видела восемь, но она ошибалась. Я дотошно изучил вопрос. Санд вспоминала: «На восьми широких панно, которые заполняют два просторных зала, видим портрет женщины». Этого же просто не может быть! Все видели рисунки этих залов, там очень тесно, и я подозреваю, что седьмой ей продемонстрировали отдельно, на церемонии посвящения в орден Единорога.

«А где седьмой сейчас?»

«Он не у нас, к сожалению. Не у людей. Он у тех, кого вы видели ночью. Но мы работаем над вопросом. Потому что как только седьмой гобелен вернется в мир людей, тварям придет конец. Эра Золотого Льва закончится».

Честно говоря, Несси, я слушала его вполуха. Мне было совсем не важно и не интересно, что там случится с миром вещей. Путь бы хоть все миры сразу рухнули в одночасье, если бы только это помогло мне вернуть мою малышку. Только сейчас я понимаю, как важно было то, о чем мне поведал проводник.

«А что случилось с вашей семьей?» – спросила я его напоследок.

«Я потерял ее. Я все время был слишком занят, слишком сильно увлекся своим открытием. Мне казалось, что оно как минимум тянет на Нобелевскую премию. Я продал машину и на эти деньги засел во Франции за архивы, пытаясь по крупицам связать текст, найденный мной в Эрмитаже, с таинственными гобеленами в Париже. Находясь там, я понятия не имел, что моя жена развернула активную деятельность по продаже краденых вещей из Эрмитажа. Сколько она успела оттуда вынести за год, одному дьяволу известно. Вначале она воровала очень аккуратно – то золотую пепельницу утащит, то часы. А когда я уехал во Францию, она взяла мой внутренний паспорт и стала буквально мешками сдавать вещи в ломбард. Вскоре у нее появились постоянные клиенты, для которых она работала на заказ. Она купила себе квартиру и открыла за границей счет в банке. Дело в том, что наш знаменитый музей просто ломится от всякой всячины, которую в свое время собрали Елизавета и Екатерина. Вот уж были великие служители культа Золотого Льва! Многие мелкие вещи в музее до сих пор числятся только на бумажках. А нет бумажки – нет и вещи. Ну и потом я думаю, вещам стало слишком тесно в месте, где они никак не могут воздействовать на людей, и они выбрали проводником мою жену. Они всегда выбирают людей надломленных, так им легче впрыскивать свой яд. Пока я был за границей, в Эрмитаже обнаружили пропажу нескольких ценных вещей и устроили ревизию. В результате недосчитались более двухсот предметов на два миллиона долларов. Поднялся дикий скандал, все просочилось в прессу, и жена, понимая, что попалась, пошла с повинной в милицию и сдала меня со всеми потрохами. Вещи в ломбарде были оформлены на мое имя, и, кроме этого, она открыла на меня счет в банке, на котором лежали приличные деньги. Думаю, что она давно все спланировала и собиралась в случае неудачи все свалить на меня. На суде она сказала, что я принуждал ее к воровству, избивая ее и ребенка. Представляешь, она даже привлекла в качестве свидетелей нашу соседку по коммуналке с ее отпрысками! Они дружно подтвердили, что я тиран, мучитель и душегуб.

А потом случилось то, что резко изменило всю мою жизнь. К судье вышла моя обожаемая дочурка и, глядя на него немигающими глазами, стала рассказывать про меня такие вещи, от которых даже у прожженных судебных заседателей пошел мороз по коже. Я пытался поймать ее взгляд, но это было невозможно – моего ребенка больше не было, а что-то страшное жило теперь в маленьком белокуром существе с лицом ангела. И тогда я понял, что потерял их. Передо мной была не семья, а какие-то мерзкие твари. Я сознался во всем, что мне приписывали. Мне хотелось попасть в тюрьму, чтобы только не видеть этого ужаса, творящегося кругом.

Меня посадили на десять лет. И когда я вышел, то стал бомжом (все мое имущество изъяли). Я отчетливо понял, что больше не принадлежу этому прогнившему обществу. Я поселился на свалке и нашел тут все для себя необходимое. Я собрал на помойке целую библиотеку и мог читать дни и ночи напролет. Можно сказать, что я был на тот момент самым счастливым человеком на свете. Единственное, что меня беспокоило, – это странные звуки со стороны южной части свалки. Казалось, что по ночам там обитают какие-то невидимые существа – иногда кто-то громко стонал, чавкал или хрустел в темноте. Но я был уверен, что туда приходят поживиться бродячие собаки, и старался лишний раз в это время не выходить из дома. Однако со временем эти непонятные звуки стали усиливаться. Как будто кто-то постепенно, шаг за шагом, метр за метром вторгался на мою территорию. Один раз я не выдержал, схватил лом и выскочил наружу. То, что я увидел, не поддается описанию. Какие-то звери, скорее всего собаки, пытались разорвать человека. Я бросился на помощь, кидая в собак камнями и размахивая ломом. Но когда приблизился, то увидел на земле мужчину. Судя по всему, он был без сознания. Его тело было опутано старыми электрошнурами. И эти шнуры так сильно впились в его тело, что из ран хлестала кровь. А рядом сидело жуткое голое существо, похожее на полупрозрачного человека, обернутого в полиэтилен, и слизывало кровь. И по мере того как существо насыщалось, оно все больше приобретало человеческие черты. После тюрьмы меня уже мало чем можно было сильно напугать, но эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами. Я размахнулся и изо всех сил огрел этого вампира ломом по голове. Голова отлетела, словно одуванчик с тонкого стебля. Тело стало медленно сжиматься, будто сдувающийся воздушный шарик. Как только мерзкая тварь исчезла, из ран лежащего мужчины перестала хлестать кровь. Он застонал и пошевелился. Я освободил его от шнуров и побежал в дом, чтобы взять бинты и йод. Когда я вернулся обратно, то не нашел ни мужчины, ни оторванной головы твари. Чавканье, которое так раздражало меня последнее время, прекратилось, и вокруг воцарилась полная тишина. Все еще находясь под впечатлением, я вернулся и лег спать. А следующей ночью ко мне пришел странный гость. Он-то и стал последним звеном в моем исследовании и подробно объяснил, кто такие эйдосы. У него было странное имя – Захер…

Кассета 22

В два часа ночи я проснулся от того, что в дверь постучали. Честно скажу, после событий предыдущей ночи мне к двери даже подходить не хотелось. Я замер на кухне с ломом в руке. Но тут я услышал голос:

«Откройте, пожалуйста, я не сделаю вам ничего плохого. Я тут работаю неподалеку, и мне нужна помощь».

Я прекрасно знал, что никого рядом нет, я был один на сотню километров. Место считалось нехорошим, и другие бомжи избегали его, стараясь держаться поближе к городу. Но именно поэтому тут всегда было вдоволь еды и необходимых для жизни вещей.

«Приходите утром, тогда и поговорим!» – крикнул я.

«Утром я занят, – ответил голос. – И если вы меня не пустите, то я уже никогда не вернусь сюда. А вы никогда не узнаете, что стало с вашей дочкой и женой. И что происходит прямо у вас под носом. Видели, как детка ужинала? Это еще цветочки. Скоро они начнут сюда пачками притаскивать людей. Не пощадят даже детей. Но мы с вами еще можем повлиять на ситуацию».

Крепко сжимая в руке лом, я открыл дверь. В комнату вошел мужчина в белом плаще и черной шляпе. Он сел в кресло и закурил. Мне не было видно его лица из-за широких полей шляпы, я только слышал его красивый, немного хриплый голос.

«Я давно к вам присматривался, только все не мог найти повод зайти. Но теперь, когда эйдосы окончательно обнаглели и пасутся у всех на виду, в ваших же интересах со мной сотрудничать».

«Простите, вы кто?»

«Меня зовут Захер. Я из общества «Белый Единорог». Мы прочитали ваше научное исследование о связи между легендой и французскими гобеленами. Все это очень интересно и намного ближе к истине, чем вы себе представляете… Я могу открыть вам небольшой секрет. Тот, кто вышивал гобелены, и тот, кто писал легенду, – один и тот же человек. Просто он рождался несколько раз, приходил к нам вестником в разные эпохи. Тереза была первой, а за ней следовали другие…

«И чем занимается ваше общество?»

«Кто чем. Я вот, например, слежу за миграцией эйдосов. В городе это не представляет особого труда, но в этом месте у них особая аномальная зона. Здесь находятся только мертвые вещи, которым запрещено переползать в людей. Но, как мы вчера убедились, запрет больше не работает».

«Эйдосы? Жуткое чудовище, которое я видел вчера, – это был эйдос?»

«Он, голубчик. Как человек образованный (незнакомец кивнул в сторону стеллажей с потрепанными книгами) вы знаете, что древние философы часто рассказывали про эйдосов. Они пытались объяснить людям, что человеческое тело, по сути, всего лишь небольшая часть огромного организма. Ну, скажем, кто-то является всего лишь большим пальцем ноги этого организма. Однако никто не хочет в это верить. Никто не хочет быть пальцем, понимаете? Как же так, человек – царь природы! Человеку кажется, что он мегасущность, вокруг которой вращается мир. Он топчет траву и не знает, что у каждой травинки есть своя суть, своя капелька души. И даже кресло, на котором я сейчас сижу, тоже имеет душу. Но человеку, как правило, наплевать даже на свою собственную душу и души ближних, не говоря уж о травинке или предмете. И это ваше заблуждение, будто человек – единственное одушевленное существо на всем белом свете, вас и погубит. Именно это заблуждение позволяет эйдосам, то есть душам предметов, легко внедряться в людей, подменяя человеческую душу своей. Они с легкостью делают это, когда человек сам страстно желает сближения с вещами. Когда жажда чем-то обладать становится манией, когда человек готов жизнь отдать за новую кофточку марки «Прадо», эйдосы быстро меняются с человеческой душой местами. Хочешь кофточку – будь ей! А поскольку душа – штука бестелесная, то никто вначале и не замечает подмены. Находясь в человеческом теле, эйдос постепенно начинает управлять им. Вначале делает так, что человек вдруг становится очень богатым. Он летит над миром стремительно, как баллистическая ракета. Ему кажется, что он поднимается над окружающими, парит орлом над нищими друзьями, коллегами-неудачниками. Он начинает собирать вокруг себя все больше и больше вещей. Его близкие радуются, что вдруг стали богатыми, но постепенно начинают осознавать, что с человеком происходит что-то не то. Он становится равнодушным и злым, редко смеется и – самое главное – ничего больше не чувствует: ни любви, ни боли, ни страданий. Но даже не это самое страшное. Те, в кого заселились эйдосы, стараются затащить в свой мир как можно больше людей. Снежная королева, которую описал Андерсен, – типичный эйдос. У нее есть все – богатство, дворец и прочее. Казалось бы, живи себе и радуйся, но она хочет, чтобы и у других тоже были ледяные сердца. В компании веселее и проще завоевать мир, не так ли?

«А как отличить нормального человека от, так сказать, зараженного?»

«Внешне никак. Хотя единственный, пожалуй, признак – немного мутные глаза. Болотные глаза утопленников. С каждым годом количество эйдосов, поселившихся в людях, растет, и думаю, в их планы входит полное уничтожение человеческих душ. Они перемещаются по всему миру, но в последние десять лет Россия стала их главной кормилицей. Такого количества людей, готовых променять свою душу на вещь, нет нигде».

«И моя жена…»

«Пострадала, как многие другие. Она потакала им, думала о том, как быстро разбогатеть, как бы кого обдурить. Распахнула им дверь нараспашку. Они, конечно, сразу услышали ее зов и ломанулись всем скопом. Так что к вашему возвращению из Парижа ваша жена уже была забита ими под завязку».

«И что – этих эйдосов никак нельзя убить?»

«Вот тут мы и приближаемся к цели моего визита. Любая свалка является кладбищем эйдосов. Но твари так насыщаются алчностью наших граждан, что становятся невероятно живучими, почти что бессмертными, и даже тут, на свалке, продолжают подгрызать людей. Я бы сказал, что эйдосы стали мутантами. Можете себе представить, что после этого представляет собой человек! Он и с обычным эйдосом далеко не красавец, а с мутантом – и вовсе урод».

«Эйдосы-мутанты? А разве когда-то были другие?»

«В старые времена вещи делали с большим запасом практичности и прочности. Они были семейными реликвиями, талисманами, служили верой и правдой и переходили из поколения в поколение. Такие вещи берегли, любили и могли хранить веками. Это были благородные предметы, готовые защищать своего хозяина до последнего вздоха. Никто из них и помыслить не мог о том, чтобы посягнуть на человеческую душу. Но все они, увы, уже канули в Лету. Пылятся в музеях и вспоминают славные былые годы. Проблемы начались с того момента, как производитель решил сокращать срок годности вещей. Он рассудил так – вместо одной надежной вещи выгоднее произвести десяток-другой дешевых одноразовых. И постепенно количество вещей превзошло все допустимые нормы. При этом, несмотря на перенаселенность, хуже чем в Китае, эйдосы не желают лимитировать свое существование. Они борются за любое тело, за любую возможность подчинить себе людей. «Мертвые» эйдосы еще страшнее. Они не будут делать вас богатым или знаменитым. У них свои фирменные приемчики. Они дадут вам в руки топор и прикажут убить около банкомата невинного человека. И вы убьете. Они все сделают за вас, помогут благополучно скрыться с места преступления. И совесть вашу начистят до блеска. Вот за такими тварями мы и охотимся».

«А чем я могу вам помочь?»

«Нам нужен сторож. Мутанты проникают в человека обычно незадолго до рассвета, в три часа утра. Если в это время вы будете совершать обход, то они не посмеют никому причинить зла. Единственное, вам надо поставить печать очищения. Вы готовы?»

Конечно, я был готов на все, лишь бы отомстить за сломанную жизнь моих родных и близких. С тех пор я каждую ночь выхожу в дозор и гоняю тварей».

Когда же я спросила его, что за печать он хранит, он сказал, что не может ее показать, но может прислать человека, который сделает мне татуировку, отпугивающую эйдосов. После этого они оставят меня в покое, и я смогу спокойно ходить мимо любых магазинов, не испытывая жгучей боли.

«Это все, что я могу сделать для вас, Алиса. К сожалению, наших детей не вернуть, поэтому очень прошу вас, берегите себя. Решка отдала свою жизнь, чтобы продлить вашу. Юная Тереза в том или ином обличье до сих пор существует. Решка – одна из ее ипостасей. Не важно, поймете вы это сейчас, позже или никогда. Я провел исследование гобеленов до конца и теперь с точностью могу сказать, что ваша дочь не умерла. Я видел седьмой, точнее, его копию, заботливо хранимую приверженцами Белого Единорога. И надо сказать, ничего более прекрасного я никогда не видел в жизни ни до, ни после. На седьмом полотне Тереза была изображена сидящей на траве, ласкающей двух белых единорогов. Сверху полотно венчала полная луна, за которой спрялось солнце. И на Востоке, и на Западе единорог всегда указывал на скрытый смысл вещей. Единорог в мифологии – символ совершенной, безупречной, кристальной чистоты. Лев же в геральдике представляет материальную силу, силу золота и богатства. А прекрасная Тереза – это душа мироздания. Ваша Решка – часть этой души. В конце легенды явно прослеживается гармония, которая воцарилась, когда принцесса Тереза перешла в пространство, где два мира сходятся в один. На полотнах очень подробно изображен ее путь».

Я бессильно опустилась на стул и зарыдала, понимая, что рухнула последняя моя надежда вернуть моего ребенка и чуда не свершится. Моя малышка так и останется лежать в холодной земле.

– Тихо, тихо. Не надо плакать, прошу вас. Я сейчас кое-что сделаю для вас, хотя Захер этого ох как не одобрит. Я покажу вам седьмой.

Бомж снова раскладывал передо мной пасьянс из старых, сильно измятых фотографий. На месте последней картинки был рисунок, который, судя по качеству, он нарисовал сам.

– «Осязание», «Вкус», «Зрение», «Обоняние» и «Слух», потом гобелен с надписью «Мое единственное желание» и, наконец, гобелен с дамой и двумя единорогами. Захер сказал, что он называется «Вечность». Этот рисунок мне разрешили скопировать с копии того, настоящего полотна. Он является заключительным в серии гобеленов и говорит о том, что мы опять победим Золотого Льва, как делали это уже целую вечность. Тереза на картинах все время оказывается в конфликтной ситуации между материей и душой, это очевидно. И любая ее последовательница вынуждена бороться с миром вещей, чтобы вернуть гармонию. Решка была слишком мала для того, чтобы проделать весь этот путь, но она была посланником Единорога. Часть ее души перешла к другой женщине. Той, которая в битве с Золотым Львом дойдет до конца. Смотрите, Алиса, в первых пяти шпалерах у Льва и Единорога абсолютно равные преимущества, а это означает, что наша спасительница будет ровно наполовину грешным человеком. И таким образом ее душа должна будет пройти пять ступеней, чтобы возвыситься над материей. Ее душа и тело будут метаться между двумя мирами, но она должна научиться контролировать свои чувства, чтобы одержать победу. Победу Единорога».

«И что произойдет тогда?»

«Очищение. Полное очищение мира от смрада эйдосов. Но, дорогая Алиса, ситуация такова, что шанс появления девы в наше время один из миллиона. Мир вещей захватил нас, отнял самое дорогое, что было, – наших детей, наше будущее. И все же Захер утверждает, что надежда на исцеление есть. Я открою тебе последнюю тайну. Недавно он снова приходил ко мне ночью, он был весел и возбужден, как никогда ранее. Захер сказал, что встретил Терезу здесь, в нашем мире. Она совсем не похожа на героиню старинной сказки, но то, как ее душа сражается с заселившими ее эйдосами, достойно уважения. Он сказал, что нашел принцессу, и она поможет нам всем».

«Всем, но не мне. Моя жизнь отныне пуста и бессмысленна».

Бомж грустно смотрел на меня увеличенными сквозь линзы глазами, словно хотел еще что-то сказать, но не мог, не имел право вмешиваться в ход времени.

Мы попрощались, как дальние родственники, которых неожиданно связало общее горе – сердечно и навсегда. Он сказал, что я больше никогда не увижу его, потому что место, где он живет, найти невозможно. Эта часть свалки является узким коридором, чистилищем для мертвых вещей, и обычному человеку путь сюда заказан. Через неделю к нам домой пришел коренастый, небольшого роста мужичок с докторской сумкой. Он был немногословен, велел оголить левое плечо и быстро, по памяти, сделал нам татуировки. Кивнул на прощание, велел пару дней не мыться и ушел. После этого эйдосы отстали от нас. Мы зажили обычной жизнью. Но я знала, что у меня будет шанс поквитаться с ними за все. И этот шанс – ты».

Кассета 23

– Несси, что случилось? Мы почти не спали с тобой прошлой ночью, а ты звонишь в девять утра и будишь меня.

– Прости, Ваня, но сегодня нам надо закончить запись, иначе весь мой рассказ потеряет смысл. Я прошу тебя, давай продолжим.

– Хорошо. Если ты так настаиваешь. Я только кофе принесу. Пару бидонов.

* * *

Доктор:

– Итак, если я ничего не путаю, из истории Алисы и мусорного человека вытекает, что именно ты должна спасти нас всех от эйдосов?

– Да, все возлагали на меня большие надежды. Но после рассказа Алисы я вдруг почувствовала, что безумно устала и хочу побыть одна. Заселение эйдосами вытянуло из меня все жилы. Алиса предложила мне пожить у них с Никой, но я отказалась. Мне было необходимо какое-то время побыть одной, чтобы все как следует обдумать. И я отправилась туда, где эйдосам и в голову бы не пришло меня искать, – в Веркину квартиру. Еще недавно она принадлежала Корецкому, но так как мы не были официально разведены, квартира по закону перешла мне. Это была небольшая «однушка» в старом доме на Васильевском острове. Верка купила ее в кредит на заре нашего бизнеса. Денег было мало, и мы подобрали самый дешевый вариант – разделенную перегородками бывшую коммуналку. При входе в квартиру вы сразу попадали на кухню, которая по совместительству являлась также ванной. Таких квартир полно в центре Петербурга до сих пор. Первым делом я прошла в комнату и открыла все окна. Чувствовалось, что там давно никого не было, и воздух был затхлым и сырым. Ближе к полуночи я страшно захотела спать, хотя до этого мне казалось, что я глаз не смогу сомкнуть в доме, где предавали меня днем и ночью. Я не рискнула лечь на кровать, где моя любимая подруга с обожаемым мужем предавались утехам любви. Я легла на раздвижное кресло и уснула мертвым сном. Ночью, как я и ожидала, ко мне пришла Верка. Это было очевидно, ведь тут все было до краев наполнено ею. У тебя бывает такое странное ощущение, когда во сне понимаешь, что все происходящее – сон? Я понимала, что Верка мне снится, и поэтому ни капельки не испугалась, мне было даже любопытно. Верка села на край кресла и, приподняв упавшее на пол одеяло, укрыла меня. У нее всегда был этот странный материнский жест, который казался мне очень трогательным. Я хотела что-то сказать ей, но, как и бывает во сне, не смогла. Губы не слушались меня. А Верка сидела и смотрела на меня из темноты душераздирающим взглядом, в котором было все – боль, что она пережила; мольба о прощении; одиночество, тоска и что-то еще. Она о чем-то молила меня. Ее губы шептали что-то похожее на имя, но с каждым разом она становилась все прозрачнее, уходя прочь из моего сна. На прощание она протянула мне мой любимый кулон с единорогом. И, представляешь, утром, собирая кресло-кровать, я обнаружила завалившийся в щель этот самый кулон. Я смотрела на него и глазам своим не верила. Ведь Корецкий наверняка перерыл тут все вверх дном, пытаясь отыскать драгоценность, а она, оказывается, все это время ждала меня здесь! Я привычным жестом застегнула кулон, но на секунду он показался мне тяжелее обычного. Я снова сняла украшение и попробовала вскрыть его. На обратной стороне из гладкого белого золота не было ни кнопки, ни рычажка, но, присмотревшись, я увидела крохотную дырочку, похожую на те, что делают в планшетах для изъятия сим-карты. Я взяла булавку и, не рассчитывая особенно на успех, ткнула. Внутри был засохший сухарик, кусочек хлеба, что за годы превратился в камень. Все так же думая о Верке, я чисто машинально положила его в рот. Бог мой, ничего вкуснее в жизни я не ела. Никакие французские деликатесы не шли в сравнение с этим старым, каменным сухариком. Где-то за окном грохотали взрывы. Стекла в окне дребезжали и ходили ходуном. Война хозяйничала на улице, а я была счастлива от того, что у меня во рту все вкусы вселенной. Прогремел взрыв, и я повалилась на пол. В соседний дом попал снаряд. Через минуту, когда я проглотила сухарик, наваждение спало.

Кулон лег мне на грудь, придав мне необыкновенное чувство защищенности. Я пила кофе на Веркиной кухне и очень скучала по ней. Я больше не злилась на нее, ревность еще слегка покалывала тонкими иголочками, но это была уже далеко не та удушливая волна горечи, обиды и растерзанной любви. Привычным движением я погладила лапку единорога и поняла, что мне надо немедленно брать билет и лететь к ней. Я уже знала, что нахожусь в конце своего пути, и мне хотелось поскорее завершить все дела. Алиса взялась отвезти меня в аэропорт.

«Остерегайся Марата, – предупредила она. – Он будет бежать по твоим следам на край света. Он лучше всех тебя знает, а значит, понимает логику поступков. Каким бы прекрасным любовником он ни был для тебя в прошлом, сейчас у него лишь одно имя – смерть. Пожалуйста, будь осторожна».

Мы сидели в уютном кафе в аэропорту и пили кофе. Она, как и я, жить не могла без черного душистого напитка. Алиса с интересом рассматривала мой кулон с единорогом.

«Кажется, очень старый. А ты не знаешь, откуда он взялся у той бабушки?»

«Она рассказывала, что сняла его с мертвой девушки в церкви во время блокады».

«Удивительно сильная вещь, аж мурашки по коже».

«Я тебе его на время оставлю. Ника говорит, что твоя кровь могла попасть в ожерелье и открыть дорогу тварям».

«Даже не думай, это теперь твоя защита. У меня свой конек-горбунок на руке».

Смеясь, Алиса похлопала себя по плечу.

«А куда вы дели мой ошейник?»

«Твоему мусорному человеку отправили. Он сказал, что это нелегальное оружие и потому подлежит конфискации. Ругался на них страшно. Говорит, что эйдосы измельчали и скурвились, а раньше были честными. А когда их стало слишком много, начались вырождение и мутации. Все, как и у людей, что и говорить. Им есть с кого брать пример».

Я летела в самолете Петербург – Новосибирск и думала о нас с Веркой. Как так получилось, что моя месть закинула ее в бескрайние просторы Сибири? Из-за меня, моей ревности, моя подруга ютилась на нарах уже второй год. До меня вдруг дошел весь ужас ее состояния. Крыло аэробуса рассекало кудлатое облако, похожее на демона, а я думала о том, как ужасающе долго там тянется время. Ощущается ли оно как в замедленной киносъемке? Или это как сон, в котором ты бежишь вроде бы изо всех сил, а на самом деле еле-еле перебираешь ногами на одном месте? Я вдруг почувствовала ее боль. Не зря подруга всегда была моим альтер-эго. Я знала наверняка, что Верка уже тысячу, миллион раз прокрутила в голове все события, пытаясь вычислить из них уравнение с тремя неизвестными. Но что-то все время шло не так. Сама с собой Верка ежесекундно играла в игру под названием «Что было бы, если бы…», пытаясь проанализировать события, отмотать их назад. И что-то у нее все время не складывалось, потому что она не знала, что в нашем с ней уравнении есть еще один Икс, мой Марат. Его появление в раскладе ее математический ум никак не мог предусмотреть. Я представляла себе нашу встречу и пыталась продумать, как лучше себя вести. Нужно ли мне выглядеть обиженной или же честно признаться, как я скучала без нее. Рассказать, как сильно не хватало мне в этом безумии двух миров ее дружбы и любви. Но ведь она предала меня, зачем же я еду к ней?

Выйдя из здания аэропорта, я сразу погрузилась в нависший над городом смог. Пыль медленно скапливалась в носоглотке, и я, закинув в рот мятную конфету, стала ловить такси. Никто не хотел везти меня в женскую колонию, словно это было заведомо проклятое место. Наконец один мужик после долгих увещеваний все же согласился. Он был высохший, как соленая вобла, с синими от татуировок руками. Черные узкие глаза – в роду явно проскакали на оленях малые народы Севера. Похож на бывшего зэка, но выбирать не приходится, и я угрюмо плюхнулась на заднее сиденье. Авось не убьет по дороге.

«К сестре едете?» – спросил он, крутя одной рукой обмотанную изолентой баранку старых «Жигулей». Вторая болталась за окном с папиросой «Беломор».

«Почему к сестре?»

«А к кому еще в такую Тмутаракань можно притащиться из Москвы?»

«Из Питера».

«Один хрен. Мать – не может быть. Там молодые в основном сидят. От восемнадцати и до сорока».

«Не знаете, почему никто не захотел меня везти? У нас за две тысячи отвезут хоть на Луну».

«Так это у вас в Москве за деньги сделают что угодно, хоть жопу вылижут, а у нас тут народ северный, конкретный. Коли не хочется им что-то делать, значит, есть на то причины. И можете, девушка, трясти у них перед носом хоть деньгами, хоть сиськами своими – не поедут, и все».

«Ну вы же поехали».

«Жена у меня больная, уже полгода с постели не встает. Деньги нужны. А просто так я бы ни за что туда не сунулся».

«Что ж там за место такое, что взрослые мужики в штаны кладут сразу, как только название слышат? Сибиряки еще называются».

Мой водитель угрюмо нахохлился и замолчал.

«Ладно, извините, если что, – сказала я, закуривая сигарету. – Знаете, я в жизни уже столько страха натерпелась, что мне одним больше, одним меньше. Разницы никакой. Все равно каждую вторую среду ходить к парикмахеру – закрашивать седину».

Он искоса глянул на меня и попросил угостить вкусной сигареткой. Мы дружно задымили.

«Как тебя только муж одну пустил».

«Нет у меня мужа. Вдова».

«Вот оно как значит. Убили?»

«Говорят, несчастный случай».

«Они всегда так говорят, когда убийцу найти не могут. Сильно страдала?»

«Нет. Он к тому времени уже с другой был».

«От такой бабы уйти!» – дядька аж присвистнул.

«Спасибо».

«Так, а едешь к кому?»

«Не поверите. К той самой другой. К второй его жене…»

«А что мне не верить? Тут иногда такой сериал расскажут клиенты, никакого телика не надо. Вот только зря ты прошлое ворошишь. Я по себе знаю, иногда лучше на прошлое амбарный замок повесить, а ключ в озеро выкинуть, чтобы даже искушения не было туда залезть. Заперто, и все!»

«Подождите. Ведь бывают вопросы, которые не дают спокойно жить».

«Говорю тебе – ключ в воду!»

Наколки на руках говорили о том, что мужик прошел немало испытаний. С ним стоило подружиться. Тем более что у нас намечалась долгая совместная прогулка.

«Сильно бесилась, когда она мужа увела?»

«Бесилась. Она мне была как сестра. Такое сложно выбросить из головы».

«В голове у нас ничего нет. Голову обмануть легко. Это сердце у тебя болит. Поэтому и приехала сюда. Поспи пока, еще долго ехать».

Я проснулась, когда мы подъехали к территории, окруженной колючей проволокой. Что-то больно кольнуло в сердце. Вокруг было очень тихо, только слышно, как тоскливо завывает ветер. Иногда его равномерный гул стихал, а потом снова назойливо забивался в уши, постепенно переходя с низких тонов на более высокие и тонкие, будто крик ребенка, придавленного подушкой. Я вышла из машины, и через минуту опять в нее села. Водитель ни капельки не удивился.

«Едем назад?»

«Еще одна сигарета, и я решу».

Мужик заботливо дал мне прикурить.

Детский плач ветра разрывал мое сердце. Стоя около КПП, я представляла, как она посмотрит на меня страшным взглядом «без слез». Я умру на месте, если снова вспомню, как умирала ежедневно, ежесекундно от того, что те, кого ты так любил, выкинули тебя из жизни, будто использованный презерватив с балкона. Я задумчиво мяла в руках коробку с эклерами. Верка обожала эклеры. Она могла за них жизнь отдать, и каждый раз, получив стипендию, я покупала для нее большую коробку в «Севере». Когда мы учились в институте, я жила в отдельной квартире, а она ютилась в совершенно жутком общежитии, из которого я стремилась ее вытащить. Но она не хотела уезжать. Ей было хорошо там, в замызганной комнатенке, которую она делила с какой-то шлюхой с соседнего факультета. Один раз я по традиции пришла к ней вечером и принесла эклеры и банку чая. При входе я обнаружила подругу сидящей под дверью комнаты с синяком под глазом. Ее соседка привела какого-то очередного кабальеро, а когда Верка отказалась уходить из комнаты, эта сволочь выкинула ее в коридор. Я ринулась было в комнату, но Верка с затравленным взглядом умоляла меня не рисковать. Этот взгляд всегда убивал меня. Сухой, воспаленный взгляд покрасневших глаз, которые хотят заплакать, но не могут. Иногда я думала, что она рассказала мне далеко не все о том, как издевались над ней в детстве родители и одноклассники. Я позвонила своим друзьям из института Лесгафта, и они мигом выставили уродов из окна. Это был всего лишь первый этаж, но думаю, это надолго отучило его и ту шлюшку от хамства. Нельзя расслабляться, Верка получила то, что заслужила. Я не могу позволить этому взгляду-без-слез снова воскресить мой внутренний гриб. Второй раз я с ним уже не справлюсь.

Водитель глянул на меня искоса и сказал:

«Я расскажу тебе одну историю. А потом поедем».

Его черные глаза хитро посматривали на меня в водительское зеркальце.

«Вы, бабы, – странные существа. Правды между вами никогда нет, но есть что-то такое, что нам, мужикам, никогда не понять. Моя жена, когда заболела, много по больницам належалась. И вот в одной из них она услышала такую историю. Две женщины, лежачие больные, совершенно обреченные так и пролежать до конца жизни на спине, попали в одну палату. Все у них было одинаковое – грязные казенные полотенца, ржавые утки, ободранные спинки кроватей. Короче, все как обычно бывает на закате жизни бедных и одиноких людей. Разница между ними была только в том, что кровать одной из женщин стояла у стенки, а другой – у окна. Та, чья кровать стояла у окна, назовем ее Светланой, рассказывала своей соседке каждый день, что происходит там, за окном. О том, как желтеют листья и как порывы ветра постепенно растаскивают их по больничном двору. Или о том, как первые снежинки покрывают мрачное здание лечебницы, медленно превращая ее в волшебный дворец. Летом она подробно описывала ей закаты и восходы. А по ночам перечисляла созвездия, которые сверкали и переливались в черной вышине. Они делились друг с другом всем, были лучшими друзьями. Проблемы начались в тот момент, когда соседку Светланы стала пожирать зависть из-за того, что она не может видеть красоты той жизни, что доступна ее подруге. И вот однажды ночью Светлане стало плохо, случился сердечный приступ. Ее можно было спасти, лекарства сняли бы спазм, и сердце снова заработало. Для этого надо было всего лишь позвать медсестру. Конечно, ни о каких «тревожных кнопках» в наших убогих больницах и речи быть не могло. Для экстренных случаев между кроватями женщин стояла палка – надо было взять ее в руки и постучать по двери. Вцепившись в палку, женщина с ужасом смотрела, как ее подруга покидает этот мир. Но в дверь она так и не постучала. Утром тело вынесли и соседку Светланы наконец передвинули к окну. Но из него не было видно ни зеленого сквера, ни реки, ни неба, ни облаков, ни звезд. Окно палаты упиралось прямо в серую кирпичную стену высокого здания».

Я сидела, до боли стиснув костяшки пальцев. Потом рывком встала и вышла из машины. Улыбаясь, он протянул мне через приоткрытое водительское окно коробку с пирожными, которые остались лежать на сиденье. Глубоко втянув в легкие северный колючий воздух, я вошла в ворота чистилища. Меньше всего это ветхое кирпичное здание было пригодно для жизни человека. Сгорбленные существа, похожие на гномов, сновали мимо меня с затравленными глазами. Зато охранницы были все как одна толсты и румяны, будто матрешки.

Кассета 24

За год Верка превратилась в гуманоида – иссушенное существо с заостренными чертами лица и огромными, в пол-лица глазами. Она старалась не смотреть на меня, лишь молча разминала пальцами эклер и по крошке отправляла в рот. Ее и без того тонкие губы теперь совсем исчезли, стерлись с лица вместе с остальными эмоциями. Как рисунок, выгорающий в летние дни с ситцевых занавесок, она медленно покидала эту жизнь. Мне захотелось взять ее за руку, пока она совсем не исчезла.

«Ты была на похоронах?» – неожиданно подняла она на меня свои бесцветные глаза.

«Нет, но видела по телевизору. Все было очень красиво – цветы, прекрасные речи. Я оплатила его последний билет в мир иной».

«Зря. Я бы хотела его оживить ненадолго. Минут на десять. Чтобы перерезать ему горло за все, что он сделал с нами. Но перерезать не сразу, а постепенно, чтобы умирал долго и мучительно».

«Если это как-то поможет тебе, то он выбрал очень страшную смерть. Его проткнуло палкой, и он висел на ней довольно долго, обмотанный собственными кишками».

«Тогда ладно».

А потом она подняла на меня глаза и… заплакала. Она плакала и говорила, глотала слезы, говорила и плакала одновременно, при этом безумно спешила, проглатывая целые слова, захлебываясь болью. Но я хорошо понимала ее, каждое слово долгим эхом отдавалось в моем сердце. Слезы, накопленные годами, без остановки текли по ее впалым щекам. Она рассказала мне, как все произошло в тот злополучный год.

«Когда ты приняла Корецкого на работу, я сразу поняла, что юрист из него никудышный. И он тоже понял, что я поняла. Он допускал такие ошибки, что, по большому счету, его надо было сразу гнать взашей, пока мы не погорели с таким специалистом. Я пыталась пару раз тебе сказать об этом, но ты меня отшила. Я видела, как ты занята, и решила взять на время его под контроль. По сути, я все время переделывала за ним документы. Ни одной формы он не мог заполнить правильно, ни одного бланка. Он допускал такие ошибки, что у меня волосы на голове вставали дыбом. В благодарность за то, что я до ночи сижу над его работой, он дарил мне конфеты, какие-то маленькие презенты, иногда цветы. А однажды сказал, что у него пропадают билеты в Мариинку. Ты в те дни была в Москве в командировке. Что-то подсказывало мне, что надо остановиться, отказать ему. Но ты же знаешь: «нет» – это не мое слово. И чем дальше он расставлял свои сети, тем сложнее мне было собраться с духом и сказать тебе обо всем. Хотя что надо было сказать – твой муж ко мне кадрится? Ты бы просто покрутила пальцем у виска и решила, что я тебе завидую. Разве нет?»

«Тебе же было приятно его внимание?»

«Что ты хочешь услышать? Я откровенна с тобой, потому что мы видимся последний раз в этой жизни. Да, мне льстило его внимание. Никогда мужчины-красавцы не обращали на меня внимания. На твоем фоне я была бледной молью на рукаве песцовой шубы. Единственный мой поклонник за всю жизнь – это лифтер в твоем доме, толстый очкарик Володька. И вдруг Корецкий говорит, что любит меня. И самое ужасное, его глаза говорят о том же. Не знаешь, как он это делал? Какие кнопки нажимал, что глаза его вспыхивали огнем любви? А ведь сердце при этом оставалось холодным как лед. Может, он посещал особые курсы вранья и там научился этому мастерству в совершенстве? Я поверила ему, Несси. Поверила без оглядки. Ты всегда считала меня слишком пугливой и забитой, даже не пытаясь вытащить из кокона, а ему это вдруг удалось. Когда мы стояли потом у меня дома, у большого зеркала нагие, как Адам и Ева, он насильно поворачивал меня лицом к себе и говорил – смотри, смотри, как ты прекрасна. Не закрывайся. И я таяла, плавилась и стекала по его большим и сильным рукам. Я цвела и думала – даже если завтра я умру, у меня была Великая Любовь».

Некоторое время Верка сидела, уставившись на свои сухие ладони, словно припоминая что-то. Потом с трудом снова посмотрела на меня.

«Но до того, как он пришел ко мне домой, все еще можно было остановить. Если бы ты знала, как я проклинала себя за эту слабость. После похода в театр и его жаркого прощального поцелуя на пороге я твердо решила все тебе рассказать. Ты была для меня все – и мать, и сестра, и подруга. Ты знаешь, что я не видела родителей с детства, и ты заменила мне родных. С тобой мы делили стакан чаю по вечерам и изливали друг другу душу. Если ты, Неша, думаешь, что я хоть на секунду об этом забыла, ты ошибаешься. Я позвонила тебе тогда, в тот роковой вечер, но не смогла выдавить из себя признание. Для таких признаний надо смотреть друг другу в глаза. Я знала, Несси, как ты обожала своего мужа. От этого мне становилось еще горче, я понимала, что при любом раскладе нанесу тебе подлый удар в спину. Но я все же решила поехать к тебе и сказать, что запуталась и не знаю, что теперь делать. Однако у Корецкого всегда была прекрасная интуиция, позволявшая не раз выходить сухим из миллиона переделок. У него был нюх на неприятности. Его мозг не прогнозировал события, как у большинства людей, а словно улавливал какие-то импульсы извне. Я видела в одном фильме, как человек, который просматривает свое будущее по секундам, идет прямо на дуло пистолета, а пули пролетают мимо, потому что он заранее знает траекторию их полета. Таким же везунчиком был твой муж. И когда я надела пальто и позвонила тебе, что еду, он возник на пороге, словно демон, вынырнув из прохладной темноты подъезда. Ты сама знаешь, что он умел ловко овладеть и телом и душой женщины за предельно короткий срок. Он словно наперед знал, что мне говорить, как себя вести и какая реакция за этим последует. Сукин сын. Его нежность впадала в страсть, и вместе они образовывали поток, смывающий все на своем пути. Он шептал на ухо слова, от которых я впадала в состояние горения. Я не могла двигаться, говорить и уж тем более мыслить. Я превратилась в пылающий факел в руках мошенника и отдалась ему прямо на полу в коридоре. Подонок стал моим первым и последним мужчиной. И я поняла, что навсегда потеряла тебя. Врать я не умею, а сказать тебе правду было выше моих сил. Факел этой страсти продолжал полыхать, сжигая все на своем пути. И запудрить мне мозги в этом состоянии было совсем не сложно. Он говорил о том, что ты используешь близких людей, как разменную монету. Что ты алчная и жадная стерва, которая думает только о деньгах. Вначале я пыталась ему возражать, но он убедил меня в том, что тебе было выгодно иметь под боком дешевого специалиста, а наша дружба для тебя ничего не значит. Ясно было, что работать мы все вместе уже не сможем никогда, поэтому он предложил мне открыть свою собственную фирму. Надо только продать квартиру, чтобы частично погасить его долги, а остальное потратить на развитие бизнеса.

Неша, клянусь богом, я понятия не имела о том, что он тебя ограбил среди бела дня. Я узнала об этом только месяц спустя. Случайно встретила Ленку – секретаршу на улице. Она так радовалась, что ты теперь «серая от горя», что мне захотелось ее ударить. А вскоре Корецкий полностью переменился по отношению ко мне. Ему больше не надо было использовать арсенал своих романтических средств героя-любовника. Когда он принес компьютер и велел разобраться в базе, украденной у тебя, я сказала, что не могу больше выносить весь этот груз предательства и подлости, что это гнусно. Я сказала, что верну ее тебе. Тогда он ударил меня со всей силы по лицу и сказал, что в таком случае я скоро окажусь в тюрьме, потому что вся ответственность за сокрытие доходов в первую очередь лежит на бухгалтере. И тут я по-настоящему струхнула. Не того, что могу оказаться в тюрьме. Я стала панически бояться Корецкого и уже слова не могла сказать поперек. Ты знаешь, что я практически не чувствую физической боли и легко переношу ее с детства, но страх, когда кто-то поднимает на меня руку, сильнее всего. Наверное, так чувствует себя собака, над которой издевались в детстве. Когда человек замахивается на нее, бедное животное трясется и сжимается от страха в комок, пытаясь стать невидимкой. Этот животный страх отнимает все силы. Каждый раз, когда Корецкий замахивался на меня, я теряла десятки лет жизни. То, что ты видишь сейчас перед собой, – дряхлая старуха, остов. И я готова была на все, лишь бы он больше этого не делал. Сейчас понимаю, Неша, что эта тюрьма мало чем отличается от той, домашней. Я работала на него с утра до ночи только для того, чтобы не сойти с ума. Дни и ночи напролет я занималась расчетами и таблицами, стараясь ни о чем не думать. Он давал задания, и я переводила деньги с одних счетов на другие, старательно заметая следы. Корецкий проводил какие-то махинации с обналичкой, но мне было все равно. Я знала одно – за то горе, что я причинила тебе, единственному близкому мне на всем свете человеку, я заслужила гораздо более суровое наказание. Не знаю, сколько прошло времени, я давно потеряла ему счет. К тому времени, как нас повязали ребята в масках, мы работали в каком-то офисе. Мне страшно было оставаться с Корецким наедине, поэтому в этом офисе я практически жила – спала на кушетке, еду заказывала из ближайшего ресторана. Миллион раз я хотела набрать твой номер, но это было выше моих сил. Как я могла просить о помощи после всего, что натворила?

И вот однажды в офис ворвались люди в черных масках, положили нас на пол и арестовали все компьютеры. Все наши печати, документы оказались поддельными. Корецкий проводил какие-то аферы с чужими счетами и на этом крупно погорел. Но при этом вся ответственность, разумеется, лежала на мне. Таким образом, я вскоре переместилась из одиночки, которая была у меня в офисе, в КПЗ, где было еще несколько женщин. Корецкий же, разумеется, выкрутился и тут. К тому времени у него, по моим самым слабым подсчетам, были уже миллионы долларов на разных счетах. Деньги всегда удивительным образом липли к нему, а люди, даже самые прожженные подлецы, безответно ему доверяли. Так что ему вполне хватило денег, чтобы дать две крупные взятки – первую, чтобы его отпустили из тюрьмы, а вторую – чтоб меня упрятали в такое место, где я бы долго не прожила. Ему не нужен был свидетель того, каким образом он нажил свое состояние. Он хотел на некоторое время уехать из страны, где-то отсидеться, а потом вернуться назад уже олигархом. И я бы не протянула тут и месяца, если бы не еще один факт, о котором ты не знаешь…»

В этот момент вошла охранница и сказала, что наше время закончено. Верка пронзительно вскрикнула, как раненая птица, и замолчала. Я вышла вместе с фурией за дверь, сунула ей деньги и попросила не трогать нас еще минут пятнадцать. Мои руки тряслись, как после недельного запоя, и голос срывался, когда я вернулась назад, в обшарпанную комнату, и увидела Верку, беспомощно сидящую на каменном полу и обнимающую колени. Я села рядом на пол и обняла ее. На секунду она словно обмякла, а потом снова выпрямилась и отстранилась от меня. Ее глаза вновь стали сухими и болезненно блестящими.

«Неша, дай мне закончить. Если я буду продолжать плакать, то вытеку вся через глаза и не скажу тебе самого главного. В тюрьме оказалось, что я беременна. Они предлагали мне сделать аборт, избавиться от дьяволенка, но я не смогла. Я думала о том, что ведь дети – это чьи-то души, которые сами решают, когда и к кому им приходить. Это ведь будет не его душа, правда? Это уже совсем другое существо, которое любит меня и послано мне для того, чтобы иметь под конец жизни такое маленькое счастье под боком. А гены? Что гены. Они могут перемешаться как угодно, и от этого подонка там будет совсем мало. Ночью у меня начались роды, но тюремщица мне не поверила. Сказала – терпи до утра, куда, мол, тащиться на ночь глядя. Но девчонки стали ломать дверь и требовать, чтобы меня отвезли в больницу. Мы еле успели доехать, роды шли уже полным ходом. И все равно они приковали меня наручниками к спинке кровати, чтобы я не убежала. Смешно, да? Вот так на свет появилась моя девочка. Первые полгода все было замечательно, я была все время вместе с малышкой и не замечала ничего вокруг. На какое-то время тюрьма превратилась для меня в рай. Девчонки здесь заботились обо мне и о ребенке, помогали кто чем мог. Мне кажется, эти шесть месяцев были самыми счастливыми в моей жизни. А потом у меня кончилось молоко, и они сказали, что больше ребенок не будет жить со мной. Ее забрали в отделение малютки и лишь изредка разрешают видеть, хотя по правилам я должна гулять с ребенком два раза в день. Но тут всем глубоко наплевать на твои права, а после того как я расцарапала одной из тюремщиц рожу за то, что она не хотела пускать меня к моей девочке, они сократили эти встречи до минимума. Иногда я прижимаюсь ухом к стене, которая соединяет нашу зону с территорией Дома малютки, и мне кажется, что я слышу ее тонкий печальный плач. Иногда мне доносит его ветер. Неша, милая, я так виновата перед тобой, я не имею права ни о чем тебя просить. Но тут я прошу не за себя, мне все равно. Потому что я умираю. Не перебивай, это так. Никто не знает, что ждет нас там, после смерти. Но возможно, чем ближе ты подходишь к границе, тем больше начинаешь понимать. Сейчас я точно знаю одно – моя душа будет страдать до бесконечности, если я оставлю тут малышку. Кто бы ни был ее отец, ребенок не виноват. Пожалуйста, забери мою дочь отсюда. Это место нехорошее (Верка заговорила тихим шепотом), говорят, что они продают детей-сирот за границу, может, в другие семьи, а может, на органы. Тут всегда слышен детский плач, и никто не знает, откуда он идет. Понимаешь? Этот плач звучит повсюду, и не только я одна его слышу. Все знают о нем, даже жители окрестных деревень. Как только я умру, у нее никого не останется, и они сразу от нее избавятся. Нешечка, милая, забери ребенка отсюда, ты можешь сдать его в детский дом в городе. Но только не позволяй ей остаться тут».

Верку трясло, она говорила, словно в бреду. На щеках мерцал нездоровый румянец. Я схватила ее за плечи и немного встряхнула.

«Вера, о чем ты говоришь. Конечно, я не брошу вас тут. Мне нужно добраться домой, и дальше вопрос одной-двух недель, чтобы вытащить вас отсюда. Ты веришь мне? Я никогда не обманывала тебя. Так вот я обещаю, что вернусь и заберу вас отсюда, чего бы мне это ни стоило. И потом – у тебя ведь есть родители».

Верка опять побледнела, мне даже показалось, что она сейчас упадет в обморок. Ее рука мертвой хваткой сжала мне пальцы, так что они хрустнули.

«Неша, обещай мне, что никогда, ни при каких условиях не отдашь девочку моим родителям. Поклянись!»

Что мне было делать? Я поклялась. Тогда она немного успокоилась, даже стала улыбаться.

«У тебя есть деньги? Пойдем, я покажу тебе ее, за деньги они разрешат».

«Подожди, ты не сказала, что с тобой? С чего ты взяла, что ты умираешь? Не волнуйся, я все устрою. Любых врачей, лечение за границей. У меня сейчас столько денег, что можно купить целую клинику в Израиле».

«Дорогая моя подружка, ты всегда была такая деловая, такая смелая. Но сейчас за меня уже все организовали на небесах. У меня рак, Несси. И если они положат меня в больницу, я никогда больше не смогу увидеть свою девочку. Поэтому вначале вытащи отсюда ее. А если я доживу до этого момента, то буду тоже рада посмотреть на солнышко без решетки».

Верка тяжело дышала, было видно, что этот разговор дался ей с большим трудом. То же самое можно было сказать и обо мне. Мой желудок, о существовании которого я давным-давно забыла, заболел так, будто кто-то воткнул в него дрель и медленно начал сверлить. Почему мне суждено все время терять близких людей? Я шла рядом с Веркой и давилась слезами. Я все отдала бы за то, чтобы они с Корецким оба остались бы в живых. Пусть даже не со мной, но хотя бы здесь, в моем мире.

Медленно мы вышли во двор. Тетка на входе после суммы, которую я незаметным движением засунула ей в карман, была сама любезность и даже оставила нас в «детской» одних. Детская выглядела как очень маленькая тюрьма для очень маленьких человечков. Крашеные мерзко-зеленой краской стены, решетки на окнах, ободранные белые металлические ручки железных кроваток. Я бы не удивилась, если бы на малышах оказались полосатые пижамки.

«Как ты назвала ее?»

«Я не стала давать ей имя. Придумай сама, ты теперь для нее вторая мама».

Когда мы вошли в комнату, Веркина дочь спала. Но когда Верка нагнулась над ней, она открыла глазки и улыбнулась ей. И ее глазки, как я и опасалась, были пронзительно-синего цвета.

Кассета 25

– Воды?

– Лучше чего-нибудь покрепче.

– Коньяк подойдет?

– Я лучше продолжу, потому что время уже поджимает… Итак, мне пришлось по пути уладить еще кое-какие дела, поэтому я опоздала. Алиса не брала трубку, а Ника шепотом сказал, что дела плохи.

«Они разозлились на нас и снова запустили своих пауков, Несси. Я говорил, что нельзя ей было трогать то ожерелье. Они слетелись на запах крови, как комары в тундре, спасения нет. Алиса чувствует себя очень странно, а вчера я обнаружила дома пакет с новыми покупками. Понимаешь, что это значит? Я даже не знаю, стоит ли вам теперь встречаться. Вдруг она уже мутировала».

Я договорилась с Никой встретиться вечером в их магазинчике сувениров. Я была уверена, что смогу очистить Алису – внутри меня бурлили новые, толком еще не осознанные силы. Я знала, что одним махом справлюсь с теми, что пролезли в Алису. На всякий случай, чтобы не напороться где-нибудь в городе на Марата, я поехала в гостиницу. Мне казалось, что теперь уже и Веркина квартира небезопасна. Но по пути меня настигла эсэмэска от Алисы: «Срочно приезжай в Стекляшку. Вопрос жизни и смерти». В животе странно заныло, навалилась нехарактерная для меня усталость. Честно скажу, мне не хотелось туда ехать, несмотря на эмоциональную окраску текста Алисы. Смутило еще то, о чем накануне говорил Никита. Наверное, это и называется интуицией. В такие моменты твое второе Я начинает безбожно тянуть время. Я вышла из такси, не доезжая остановки до Стекляшки, и решила быстро глотнуть хорошего кофе – неподалеку был отличный ресторанчик, где разные сорта кофе намешивали с корицей именно в «моей» пропорции. Я хотела как следует собраться с мыслями. Часть меня все еще была там, в Сибири, с Веркой. По пути я уже сделала несколько звонков, и, по моим подсчетам, именно в данную минуту к ней приехал известный московский юрист, чтобы помочь с апелляцией. Завтра я собиралась вернуться к ней с доктором, который поможет положить ее в больницу хотя бы на время, до повторного заседания суда. «Держись, дорогая, только держись», – мысленно заклинала я подругу. Что за бред, как можно самому себе диагностировать рак! От кафе до офиса было недалеко, и я немного прошлась пешком. Город сверкал на солнце, отражался в Неве, слепил мои глаза, отпрыгивая яркими лучами от золотых куполов Смольного собора. Я впитывала красоту, словно губка. Мне хотелось навсегда запомнить Питер именно таким – солнечным, ласковым псом, что трется носом о мои черные туфли. Улыбаясь про себя, я толкнула гигантскую круглую дверь-накопитель, которая обычно круглосуточно крутилась, одновременно впуская и выпуская потоки сотрудников, а сегодня застыла, оставив лишь небольшую щель между ней и проемом двери. Недолго думая, я просочилась в эту дырку и только тут осознала, что внутри здания – темно и тихо. А ведь все наружные стены и даже потолок были сделаны из стекла. В солнечный день тут должно было быть светло, как на пляже. Тараща глаза изо всех сил и пытаясь рассмотреть, что или кто там внутри, я прошла вперед, вытянув руки, чтобы ни на что не наткнуться. Было так холодно, что меня затрясло. В лицо пахнуло горелой пластмассой – я уже отлично знала эту вонь, она могла означать только одно – они тут. Я знала это, чувствовала их присутствие своим нутром. Надо сказать, что мне уже не было так страшно, как раньше. Теперь я поняла, что долгое время была одной из них, поэтому отлично ориентировалась в мире эйдосов – знала их запахи, повадки и пристрастия. Я прекрасно понимала, что для того, чтобы от их присутствия стало темно, необходимо стянуть сюда целую гвардию. Это была ловушка. Когда глаза чуть привыкли к темноте, я повернула обратно к двери и медленными шажками стала отступать назад. Но дверь, через которую я попала сюда, вдруг бешено и со свистом завертелась. При всем желании я не смогла бы выскочить наружу, не переломав себя пополам. В растерянности я стояла и пялилась на взбесившуюся дверь. Мало кто смог бы уцелеть в этой гигантской центрифуге. И тут, как в дурацкой американской шутке (когда именинник приходит домой, ничего не подозревая, включает свет и обнаруживает выпавших из шкафа родственников, что орут «Хеппи бездай»), во всем здании вспыхнула иллюминация и одновременно заиграла громкая торжественная музыка. Из тех, что обычно играют в тронных залах, когда там происходят торжественные приемы. Кругом раздались бурные, продолжительные овации. Я обернулась и обомлела – их и правда был легион. Больше, чем я когда-либо могла себе представить. Они вернули себе человеческое обличье, и теперь работники офиса в черных костюмах и платьях заполнили собой весь холл внизу, гигантскую лестницу, что тянулась до третьего этажа, и все остальное видимое пространство. Они стояли ровным строем, плотно прижав друг друга к стеклянным стенам, перегородкам по всему бизнес-центру, аж до крыши. Не мигая, эти существа смотрели на меня и ожесточенно, без тени улыбки, хлопали в ладоши. Получался громкий, почти металлический грохот. Зрелище завораживало. Я была королевой, которую приветствуют ее подданные. Я бы так и стояла еще сто лет с задранной вверх головой, если бы Марат не взял меня за руку.

«Пойдем, дорогая».

Черные люди, не прекращая овации, расступились и образовали тем самым узкий коридор, по которому мы с Маратом торжественно протопали в центр холла. Около фонтанчика, где все работники офисов обычно встречались в обед, чтобы вместе сгонять на ленч, на высоком стуле с резной спинкой сидела Изольда и обмахивалась веером. Деревянные ручки кресла были вырезаны в форме львиной морды. Ножки – мускулистые лапы. Около нее сидел средних размеров живой лев и зевал. От него воняло тухлым мясом. Изольда подняла руку, и аплодисменты тут же стихли, оборвались. Она сделала еще один прогоняющий жест рукой, и эйдосы отступили в темноту и слились с ней. Исчезли. В пустом зале, который за это время поменял форму и стал идеально круглым, остались только фонтан, два высоких стула и мы втроем, не считая мохнатой твари у ног старухи.

«В зоопарке сперли?»

«Обижаешь, Несси. Познакомься, отныне это твой преданный друг и хранитель, Лайон».

Лев повел мордой в мою сторону, тщательно принюхиваясь.

«Не кусается?»

«Он ест людей. Но ты не человек. Такие даже ему не по зубам».

Изольда обмахивалась веером так, словно тут была тридцатиградусная жара, а не ледяной ужас. У меня уже начинал покапывать нос, а ей хоть бы хны.

«Мы решили, что зря мы тогда испугали тебя клетками с дикими зверями и привезли милашку Лая сюда. Уверена, вы подружитесь. Женщины любят котиков. Итак, ты, наконец, готова подписать все необходимые документы, подтверждающие твой переход к нам? Мы же, в свою очередь, сделаем вид, что никакого побега в Сибирь и соплей на плече бывшей подруги не было».

«Кто меня сдал? Адвокат, которого я наняла для Веры? Он же не из ваших, я проверила».

«Где ты видела адвоката ценой в 2 миллиона и чтобы он был не из наших?»

«Но как? Я отсканировала его, он был чист. Последний раз вытащил из-за решетки невинную душу совершенно бесплатно. Девочку пытались посадить за то, что пырнула ножом насильника».

«Дурочка, когда надо, мы отлично маскируемся. В этом наше преимущество. И с чего ты взяла, что обладатель эйдоса является носителем зла в чистом виде? Эйдосы такие же разные, как и люди. Иногда среди них попадаются вполне достойные экземпляры. Мы даже позволяем некоторым уйти в монастырь и искренне замаливать грехи. Но это только на время».

«Эйдосы – монахи? Что-то вы перебарщиваете со сказками».

«Ну как же тебе объяснить. Представь две личности в одном теле, но только при условии, что одновременно они не могут в нем сосуществовать (эта патология есть только у тебя и Марата). Личности могут меняться, когда захотят. Но человек, запустивший чужого, не хочет жить своей жизнью. Не хочет меняться, ему и так хорошо. Клянусь тебе, это их собственный выбор. Поэтому эйдосы усыпляют конкурента и всю дорогу поют ему сладкую колыбельную песенку. Человеку кажется, что он на самом деле проживает прекрасную жизнь, и он даже не пытается рыпнуться, чтобы проснуться и вытолкнуть наглеца – так ему хорошо в этом состоянии волшебной иллюзии. Но в то же время эйдосу тоже нужна помощь человека. Есть периоды, когда ему требуется небольшой отдых. И тогда он ненадолго будит его, а сам тем временем отдыхает».

«Отдых? Зачем ему отдыхать?»

Изольда некоторое время разглядывала веер, словно сомневаясь, стоит ли говорить мне тайну или нет.

«Хорошо, я расскажу тебе все, Несси, без утайки, потому что давно считаю тебя нашей. Несмотря на тот урон, что ты нанесла нашему ордену, неосознанно истребляя его членов, я буду с тобой предельно откровенна. Почему эйдосы уходят из тела – не знает никто, мон амур, в том-то и беда. Я считаю, что виноваты однорогие. Они научились подсовывать человеку коктейль из эмоций, который выгоняет наших агентов. Смесь горечи, тоски, любви, боли, печали. И в качестве любимого компонента поклонников Единорога – вселенская скорбь. Когда умирают родные или близкие. Когда гибнут в катастрофах или от болезни дети. Это портит нам всю карму. Тело человека при таких условиях перестает быть уютным убежищем для нас. Эйдос начинает задыхаться, ему становится душно, и он приползает обратно к нам, требуя нового заселения. А ведь, чтобы найти ему новое жилище, надо пройти кучу согласований, где-то срочно изыскать резервный фонд. У нас тоже своя бюрократия, как видишь. Нас много, и необходимо все время держать ситуацию под контролем. Чаще всего в таких случаях мы объявляем карантин и выделяем своему агенту временное прибежище, можем даже подселить к кому-то».

«А что происходит с проснувшимся?»

«Чаще всего нам вскоре снова удается его усыпить. Лечим от горя деньгами, путешествиями, разными увлечениями. Но есть некоторые люди, которые, проснувшись, могут обратно не пустить нашего брата. Более того, очнувшись, человек начинает сразу бузить, дергать окружающих и призывать к немедленному избавлению от инородного существа внутри. Бывало и такое, бывало. Так ведь, Марат?»

Марат, который до этого сидел неподвижно на ступеньке около фонтана, уныло кивнул. Казалось, его внутренний человек заснул навеки.

«Что с ним?»

«До сих пор не пришел в себя после твоего сеанса. Ты плохо с ним поступила, девочка. Так нельзя мучить своих близких. Мы еле спасли бедолагу от самоубийства. Он уже собирался сигануть в окно, когда я вошла в вашу квартирку. Ты представляешь, сколько скорби влилось в него, когда ты вот так, одним разом очистила его почти до самого дна? Малыш чуть не сдох, катался по полу и рыдал как младенец».

«Сколько их в нем сейчас?»

«Два».

Бабка теребила льва за ухо, и тот мурлыкал. Я присмотрелась к Марату. На мгновение угол зрения сместился, и я увидела, что он отбрасывает три тени.

«Я вижу их. Там три. Забили под завязку?»

«Это временная мера, чтобы восстановить его внутренний баланс. Говорю тебе, мы еле его откачали. Неужели ты думала, что после всех заселений он остался бы жив? Представь себе ракушку, в которой сменилось несколько поколений рачков. Такая зеленая, почти истлевшая от времени и активного пользования подводными существами. В таком же состоянии и оболочка Марата. Поэтому, если ты думала, что таким образом избавишь его от нас, то сильно ошибалась. Своим полным очищением ты бы отправила Марата на тот свет, и дело с концом. Но я не виню тебя, это все по молодости и неопытности. Со временем ты всему научишься. Я передам тебе великий опыт веков. Маратик, своди Лая на газон, ему пора пописать. И захвати нам на обратном пути бутылочку бордо, Несюшка тоже его жалует».

С горечью я смотрела, как Марат, будто восковая фигура, на негнущихся ногах поплелся за резво скачущим зверем. Он весь осунулся, потек, словно парафин. Восковая фигура, которую кто-то подогрел паяльной лампой. Старуха заметила мой грустный взгляд.

«Да уж, не орел. Не переживай, через пару недель будет как новенький. А если откинется, то найдем тебе другого, посвежее. Мы подобрали Марата совсем еще сосунком. Он только-только закончил институт и страстно мечтал разбогатеть. Мы приняли его к нам с распростертыми объятиями, заселили по первому классу. И какого же было мое удивление, когда мне донесли, что он обладает уникальной способностью саморегенерации. Мы заселили его еще разок, но этот поросенок снова выгнал нашего брата. Тогда я лично взяла его дело под контроль и начала экспериментировать. Менять разные обстоятельства в его жизни. Потихоньку я поняла, что его душа нежно привязана к семье, поэтому она каждый раз, как пружинка в детском пистолете, выпуливает эйдосов наружу. Как говорится, место было занято. Понятно, что убить семейство мы не могли. Трагедия такого масштаба окончательно отвернула бы его от нас. Тут нужно было действовать предельно осторожно. Я сама лично очистила тот глупый детский рисунок, который ребята подсунули потом Марату. Как он радовался, как был счастлив в тот период, бедняжка. Но потом, как ты, наверное, знаешь, его счастье быстро закончилось. Жена захлопнула дверь перед его носом. Он сразу сдулся, чтобы отвлечься, плотно занялся бизнесом и уже не мог так активно противостоять нам. В результате я пришла к нему сама и сказала – Маратик, завязывай бороться с нами. Давай лучше дружить. Ты для нас уникальный экземпляр, и мы хотели бы иметь такого в своих рядах, чтобы получше изучить механизмы живой души. Мы договорились, что он поделит с эйдосом пространство 50 на 50, и они будут существовать по очереди. Я предупреждала его, что от такого разделения пространства он будет страдать. Потому что вся человеческая боль, которая спит, пока в его теле хозяйничает эйдос, будет выливаться в те дни, когда они меняются местами. Лучше бы ему спокойно пустить нас и расслабиться, наслаждаться, так сказать, жизнью. Но он, упрямый баран, боялся потерять свою личность. Вы слышали – личность!»

В зал, подволакивая ноги, вошел Марат (или то, что от него осталось) с бутылкой вина и двумя бокалами в руках. Впереди послушно трусил львенок. Подойдя к нам, он лег рядом и положил морду мне на ногу. Изольда зашлась булькающим смехом так, что чуть не подавилась, и Марату пришлось похлопать ее по спине.

«Осторожнее стучи, придурок. Мне уже немало лет, развалиться могу от таких ударов. Так на чем я остановилась. Ах, да. Личность».

Изольда снова стала давиться смехом, но сдержалась. Марат отошел в сторону и завис в углу безмолвной тенью.

«В общем, заселили мы его последний раз, как сейчас помню, честь по чести, торжественно на одной из выставок. Мне даже было любопытно посмотреть, что же будет происходить с его так называемой личностью после процессов замещения. И возможно, он быстро бы приполз на коленках, умоляя заселить его целиком (дело в том, что душевная боль при таком раскладе увеличивается в разы за счет компрессии), но тут боги послали ему исцеление в виде тебя. Никто из наших вначале не заподозрил подвоха. Подумаешь, нашел себе подружку-воровку, готовую под заселение. Чем прочнее будет эта связь, тем быстрее он сам окончательно и бесповоротно вступит в наши ряды. Так думала я и спала себе спокойно. Но то, что произошло дальше, стало для меня настоящим шоком, за сотни лет с нами не случалось ничего подобного. Вначале я удивилась, как он умудрился найти в этом мире себе подобную, такого же мутанта. Конечно, бывают похожие совпадения, могли сработать на сближение и эйдосы, которые жили в вас обоих. Но честно скажу, на моей памяти это впервые. Я решила подождать, пока он тебя как следует «откормит», а потом уже заселить под самый потолок. С тобой мы не собирались церемониться, холить и лелеять твою тонкую душу, как это было с Маратиком. Мы просто сели в сторонке и тихонько наблюдали, как ты сама катишься к нам в лапы. Ты была алчна и всеядна, как все люди, а это настолько скучно, что в какой-то момент мы утратили бдительность. Ты знаешь, что ты очищала Марата добела целых десять раз! Наши лучшие, отборнейшие эйдосы покидали этот мир, когда вы занимались с ним сексом. Я, старая дура, совсем забыла про это страшное оружие. Любовь. Откуда она берется, из какого теста сделана? Я рада, что ты прошла через это чувство, будешь по крайней мере в этих вопросах куда опытнее меня. Этот болван влюбился в тебя по уши. Придурок. Говорила же – осторожнее с чувствами, держи их под контролем. А он мне все сказки рассказывал – у нас просто бизнес, сделка. Вот и прогорел с таким бизнесом дотла. Не знаю, что теперь с ним и делать. Многочисленные заселения разрушили его изнутри. Одна оболочка осталась – пни его ногой, и рассыплется в прах, будто трухлявый пень. Ладно, попробуем подлатать. Есть у нас один умелец, может, починит мужика. Короче, опомнились мы лишь тогда, когда стало ясно, что наши будущие клиенты, стоящие в очередь на заселение в человеческие тела, исчезают один за другим в полное небытие. Кинулись – туда, сюда. Ничего не понимаем. Как будто в пространстве возникла черная дыра, затягивающая наши лучшие кадры. Вещи, хранящие память веков, очищались в мгновение ока. Опыт, накопленный поколениями эйдосов, превращался в пар. А что такое вещи без памяти? Никому не нужный хлам. Те самые мертвецы».

«И как вы поняли, что это я? Марат рассказал про мои способности?»

«Это даже не способности, дорогая. Это великий дар. Дар влиять на природу вещей. Как узнали? Марат был в состоянии аффекта после очищений, ничего путного рассказать он не мог. Зато твой адвокат, жирная свинья, сразу проболтался. Приполз к нам весь в слезах и соплях – моя зажигалочка, ай, ай, ай. Я сразу Марата за шкиряк – что там, говорю, твоя бабенка такое творит? Давай разбирайся, пока не поздно. Он – не ваше дело. Я вообще выхожу из игры. И кладет золотую карточку клуба на стол. Я говорю – подойди-ка, милый, поближе. А сама смотрю – он пустой, как высохшее яйцо. Это такое состояние, когда человек еще не проснулся, а с эйдосом уже что-то случилось. В данном случае ты его убила. Пограничное состояние, после которого можно сойти с ума. Мы еле успели его спасти, быстренько его снова заселили, объяснили, что к чему, и вежливо попросили за тобой следить и подробно рассказывать про твои отношения с вещами. Он долго пытался выяснить, как именно ты это делаешь, но безуспешно. А тут наши агенты докладывают – мол, Тереза вернулась. И нам сразу все стало ясно – однорогие будут пытаться заполучить тебя любым способом, чтобы снова очистить мир. Мы включились в борьбу активнее. Я быстро поняла, что не смогу заселить тебя, как Марата, насильно. Еще до того, как выяснилось, что ты – реинкарнация Терезы, мы предприняли несколько попыток, но каждый раз ты ускользала от нас, уничтожив одним махом всех эйдосов, что пытались в тебя пролезть. Потом Марат сказал, что ты собираешь маяки для дальнейшего перехода, но какие именно и где прячешь, он не знал.

«И тогда вы затеяли трюк с выставкой, чтобы разбить зеркало?»

«Ага, это Марат придумал. Умничка. Маяки для нас – это проклятые эйдосы, падшие ангелы, что помогли много веков назад малютке Терезе вернуться обратно, чтобы снова заняться истреблением себе подобных. Зрение, слух, обоняние, осязание, вкус. Наши заклятые враги. Но если хоть один из предметов, символизирующих органы чувства человека, потеряется во времени и пространстве, переход будет осложнен. На выставке ты лишилась зеркала. Принесла его в жертву. Понимаешь, что это значит?»

«Это было подло с вашей стороны».

«Подло, да. На войне, как говорится, все средства хороши. Зато теперь тебе стоит задуматься о том, стоит ли совершать переход и обрекать этот мир на гибель, если ты больше никогда не вернешься назад. Раньше это была, как сейчас модно говорить, фишка однорогих. Тереза была бессмертна и, благодаря маякам, с завидной регулярностью появлялась в разных эпохах, где истребляла нас под самый корешок. Каждый раз эйдосы-предатели стекались к ней и помогали духу восторжествовать над материей. Хочу еще раз напомнить, что именно твоим именем, во имя чистой души, тысячу лет режут, жгут, стреляют и топят невинных людей. Крестовые походы и все такое. Среди них, кстати, тысячи невинно убиенных ангелов, прелестных белокурых детишек, о которых так болит твое сердце. А сейчас однорогие вынашивают план мирового кризиса и третьей мировой».

«Уже приготовили атомную бомбу и завтра сбросят на США».

«До этого не дойдет. Они ж не дураки и прекрасно понимают, что ни о какой распрекрасной душе и речи быть не может, когда кругом носятся полоумные мутанты, обожравшиеся радиации. Думаю, в их планах что-то попроще, но гораздо кровавее. Они любят так, чтобы было море крови, чтобы брат шел на брата, чтобы мертвые висели на деревьях, а вороны клевали их вспоротые животы. Это устрашает последующие поколения куда сильнее, чем ядовитый гриб. Ну, бахнули ядерную бомбу, закопали трупы. Неэффектно, скажем так. Так что выбор за тобой, дарлинг. Я не могу заставить тебя выбрать мир и стабильность. Если ты хочешь снова сжечь нас дотла в огне вместе с кричащими от боли человечками, то давай, действуй. Но, может быть, есть у тебя кто-то маленький и невинный, ради кого стоит сохранить этот мир в целости и сохранности? Вдруг ты захочешь дать этому созданию любви, тепла и уюта, а не ночной кошмар в виде разрывающихся снарядов или замерзших трупов на улице. Помнишь Блокаду в Ленинграде, Несси-Тереза? А я вот помню. Лихо вы тогда все устроили. Идея Захера, между прочим. «Голод – вот полное очищение от эйдосов!» – вопил этот дурак на каждом углу. Он считал, что это сработает, и был прав. После блокады из наших не уцелел никто. Но твоя подопечная малышка переживет ужасы еще страшнее, чем блокада. Если вообще выживет».

«Вы заберете ее?»

«Клянусь, что нет, если ты останешься с нами. Даже если она останется последним незаселенным человеком на свете, мы ее не тронем. Будете сидеть на острове в океане, попивать кокосовый сок через соломинку и слушать прибой. Послушай старую бабку, пожалей ребенка».

«Я не верю вам. Вас стало слишком много, а будет еще больше. Ваши мертвецы полезли через границу и стали заселять невинных детей».

«Запомни, деточка, эйдосы никогда не нарушают клятв. Никогда. Материальный мир стабилен, это столп, на котором держится наш мир. Да, в определенный момент ситуация вышла из-под контроля, вещей в России стало слишком много, даже больше, чем людей. Согласна, мы немного переборщили с миграцией, но тут же исправили ситуацию. А дети, кстати, жирным пунктом прописаны в договоре, мон амур. Мы не трогаем их до совершеннолетия. Это табу. Ходим рядом, приглядываемся, можно даже сказать, пасем своих овечек, но не заселяем. Ответственность за их воспитание целиком и полностью лежит на родителях. И если добрый папа разрешает чаду днем и ночью наслаждаться нашей рекламой на телевидении, то мы-то тут при чем? Свобода выбора. Так же, как при всем желании ни я, ни ты ничего не сможем поделать с родителями, которые заваливают малыша дорогими вещами чуть ли не с рождения, а потом на каждое его слово «еще» сыплют и сыплют предметами, будто из рога изобилия. Разумеется, молодая нежная душа чутко реагирует на все это. Это большое искушение для эйдосов, наши овечки, но пока я у руля, никто не тронет малышей до их восемнадцати».

«А Решка? Дочь моей подруги Алисы. Вы убили ее».

Казалось, Изольда на мгновение смутилась. Она откашлялась и хлебнула вина.

«Это несчастный случай. Я помню эту историю. Мне на самом деле жаль, что так получилось, и мы уже публично покаялись. Нам это нарушение аукнулось ого-го как – два года запрета выставок. Представляешь, сколько эйдосов за это время накопилось в очереди, от желающих осуществить обмен не было отбоя. Но однорогие все списали на экономический кризис, и нам пришлось заткнуться. А девочку мне на самом деле жаль. В отличие от ее паршивой мамашки, это была кристальная душа. Таких мало на свете. После того случая я любые инциденты с детьми беру под контроль. Понимаешь, в ту историю мы влипли из-за мертвяков. В человеческом распрекрасном обществе тоже бывают выродки – и бьют детей, и убивают, и насилуют. Нормальный эйдос никогда не обидит ребенка. Ты сама знаешь, сколько раз малыши могли умереть, разбившись, к примеру, головой об острый угол батареи, но мы всегда ставим защиту, по крайней мере, когда это в наших силах. То стул придвинем, то швабру опрокинем, чтобы споткнулся и не добежал до опасности. Одни мои агенты умудрились спланировать годовалого малыша на сетке от окна. Сетка летела плавно, как самолет, так, что ребенок упал с шестого этажа и остался цел и невредим. И дети нас тоже любят, играют, купают и спят с любимыми игрушками. Которые, заметь, тоже не имеют тела как такового».

«Кто же тогда убил девочку?»

«Ее мать, коза безмозглая, выбрасывала вещи на помойку. Насильно их убивала. Разумеется, как любая тварь на земле, они хотели жить и сопротивлялись изо всех сил. Тянули свои дохлые лапки в сторону Алисы, но девочка им мешала. Говорят, у нее был дар. Но я точно не знаю. Как только это случилось, виновные были наказаны, а Алиса получила полную независимость».

«Хорошо, а маленькая девочка, дочь сторожа на свалке? Только не говорите, что никогда о нем не слышали».

Бабуля явно устала от меня. Она потерла глаза.

– Не слышала, Несси. Когда ты, наконец, окажешься на моем месте, то поймешь, что невозможно держать под контролем жизнь каждой мелкой сошки. Сторож, дворник, шорник, если следить за всеми, то сойдешь с ума. Мертвые вещи – это ответственность Захера, и если этот шут гороховый поленился их вовремя утилизировать или хотя бы сжечь, мы не виноваты. Ты знаешь, что бывает после смерти, дорогая?»

«Как можно это знать?»

«Можно. Все эйдосы знают. Они ни разу тебе не рассказывали?»

«Не довелось».

«Умершие души слипаются все вместе в один большой ком. Как пельмени в кастрюле, если их вовремя не помешать. Огромная, разбухшая масса. Потом ком высыхает, становится менее плотным, похожим на облако. А потом все это словно просеивается через гигантское сито и летит обратно на землю или другие планеты».

«Очень гастрономичный подход».

«О да. Но претензии не ко мне, а выше, – Изольда ткнула пальцем в небо и продолжила: – Количество этого живительного вещества возвращается неравномерно, но любая букашка, таракашка, дерево и даже пластик получают свою каплю. В русском языке нас окрестили как «неодушевленный предмет». Это наглое вранье. Любой предмет на этом белом свете имеет малюсенькую, но душонку. Больше всего, конечно, достается человеку, что нас очень сильно расстраивает. Скажи на милость, где тут справедливость, когда этот «одушевленный предмет» только и делает, что гадит – убивает животных, вырубает леса, сливает свое химическое говно в водоемы? При этом вы в принципе не понимаете, что у вас есть душа. Для вас это нечто необязательное. Вы не хотите быть частью мира – нет, нет. Вы хотите быть его хозяином, быть выше всего на свете. Каждый сам за себя, человек человеку волк. Как, впрочем, и всему живому на свете. Так поделитесь тогда ненужным кусочком пельменя с теми, кто готов совершенствовать этот мир, а не коптить небо ядерными бомбами».

«Как происходит глобальное заселение?»

«Сложно объяснить. Мы разбросаны по миру как пятна. Где-то больше, где-то меньше. Понятно, что в каком-нибудь Зимбабве нам делать нечего, и там для порядка дежурит с десяток наших агентов. Но что касается России, то она за последние десятилетия стала нашей Меккой. Похожее раздолье было когда-то в Америке, но там для нас уже не осталось места – американцы забиты под завязку, как, впрочем, и европейцы. О, майн гот, как мне всегда смешны их разговоры о европейских ценностях! При первых же попытках лишить буржуа привычного комфорта они не только сдадут свою душу в ломбард, но еще и всех своих близких, включая собачку Бетси. Увы, европеец уже не тот. А когда-то нам немало пришлось попотеть, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. Это все проклятые войны. Они, как ни парадоксально звучит, очищают человечество, макают лицом в кровавую купель и снимают все грехи. Ты должна знать, что самые кровавые в мире войны – это происки однорогих. Да-да, можешь не вскидывать так яростно свои прекрасные бровки, дорогая. Все эти крестовые походы, освободительные войны и прочие убийства себе подобных (якобы из благородных побуждений и ради высшей цели) – дело рук братства Единорога. Они мечтают утопить мир в крови, чтобы дать ему святое очищение от нас. Очистить землю огнем и мечом, а потом послать кого-то из своих в роли спасителя человечества. Согласно законам братства, только настоящая боль способна очищать. Они устроили Первую мировую, но им показалось мало. Грянула Вторая, куда более жестокая и изощренная. Остатки нашего ордена ютились в США, будучи уверены, что они найдут нас и там. Они вырезали, истребляли нас по одному, подвешивали на деревьях и вскрывали животы. Потом устроили социализм и оставили нас за бортом на долгие годы. Но открою тебе очередную тайну: если хоть кому-то из нас удается выжить после глобальных экспериментов Единорога с очищением человечества от материи, мы очень быстро снова набираем мощь. Голодный человек жаждет потреблять, он кидается на нас как безумный, как потерпевший кораблекрушение на любого съедобного таракана на суше. После Второй мировой нас осталось совсем мало. Социализм и коммунизм были направлены против эйдосов. Одинаковая одежда, мебель, коричневые сандалики на детках. Что мы могли тут ловить? Да, пытались играть на дефиците, но это была капля в море. Если бы не перестройка, коммунизм бы нас прикончил окончательно. Спасибо дяде Мише, точнее, его жене. Прекрасная женщина, очень нас любила. Ну и деньги, разумеется, тоже. Она взяла золотой ключик и открыла нам кованые ворота, которые за семьдесят лет советского строя вросли в землю. Что тут началось! Подобного пиршества я не видела тысячу лет. Все произошло мгновенно, никого больше не волновала душа, забота о ближних и прочие добродетели. Каждый хотел первым добраться до кормушки. Люди сами набросились на нас, умоляя вызволить их из заточения. Они хотели так немного – всего лишь вкусно есть, носить красивую одежду, сделать евроремонт в квартире и отдохнуть на иностранном курорте. Они рвались за границу, где мы заключали их в свои жаркие объятия сразу по пересечении контрольного пункта. Наши филиалы работали как проклятые, день и ночь. С каждым днем в Россию прибывали сотни тысяч эйдосов. Нам никто не мог больше помешать. Потому что случилось то, что мы так долго ждали. Люди выбрали нас, бросились в наши объятия с восторженным криком. Захер и компания продулись в пух и прах. Они не ожидали, что пружина, которую они затянули максимально туго, даст такой выхлоп. Голод, которым они столько лет морили своих подопечных, дал о себе знать. Вопли однорогих о том, что люди гибнут, потонули в океане барахла, тоннами приходящего в Россию. Эшелоны вещей шли и шли к нам на подмогу. Эта война не знала себе равных, мы побеждали, не пролив ни капли крови. Когда почти каждая семья в России была так или иначе оприходована нами, немногочисленные однорогие (из тех безумцев, кто держался до последнего и не перешел на нашу сторону) пошли на компромисс и согласились, что Лев и Единорог смогут мирно сосуществовать в рамках договора. И тогда мы создали пакт о ненападении».

«А почему вы не истребили их всех?»

«Понимаешь, эта палка о двух концах. Все-таки, как ни крути, однорогие поставляют нам чистые жилища. Души без обременения, готовые под заселение. Этакий новострой. Если они перестанут влиять на человечество и поддерживать «бессребреников», нам скоро негде будет жить. Люди исчезнут, останутся лишь их много раз поюзанные оболочки. Тогда количество эйдосов превысит лимит, и мы начнем пожирать сами себя. Мы выгодны друг другу, как ни печально это звучит. Лев не может развиваться без Единорога. Мы бы и рады перекусить ему сонную артерию, но пока что это невозможно. Неужели наш милый Захер умолчал об этом? Он ведь редкая балаболка. Кстати, буквально три или четыре века назад я велела отрезать ему язык и замуровать в стену, но это так ничему его не научило, снова треплется о наших личных делах напропалую».

«Дом с обоями в цветах? Рухнул во время шторма?»

«Так точно. И, как назло, ты была там и вытащила этого шута горохового обратно на свет божий. Если бы не он, мы бы отлично поладили. Сукин сын спутал все карты. Мы ненавидим войны, а вот однорогие, которым ты так сочувствуешь, их обожают. Если ты не останешься с нами, то уже в ближайшее время людей ждут ужасные беды и катаклизмы. Города превратятся в крепости, где обезумевшая толпа будет раздирать друг друга на части и поедать человеческую плоть».

«Апокалипсис?»

«Да, душа моя».

«Вы говорите это, чтобы склонить меня на свою сторону?»

«Я говорю правду. Спроси у Захера, если не веришь. Вот и он, легок на помине».

Я почувствовала, как лев, до сих пор спокойно лежавший на моих туфлях, весь напрягся и зарычал.

Захер вышел из темноты коридора, позвякивая ключами от любимой «пятерки». Он был, как обычно, в потрепанном спортивном костюме «Абибос», но вид у него бы слегка бледный и встревоженный.

«Целую ручки, Изольда».

«Не надо, месье, от вас дурно пахнет. Садись вон там подальше, на ступеньки».

Демонстративно почесывая пах через треники, Захер харкнул на пол и сел по другую сторону от меня, так, что я оказалась между ними.

«Мон ами, ты можешь тут обрыгаться, но боюсь, эти древние ритуалы отпугивания эйдосов, как нечистой силы, сейчас не помогут. Хватит придуриваться, мы тут решаем судьбу человечества, если что».

«И как решается? Принцесса выбрала вас?»

Лев оскалился и рыкнул на Захера так, что тот чуть не упал в фонтан.

«Гребаное котэ. Изольда, убери тварь!»

Изольда позвала Марата, и тот увел зверя куда-то во двор. Чтобы не мешать нам, она тоже отошла подальше от фонтана и сделала вид, что подкрашивает губки.

«Захер, есть один вопрос. Будет война? Ты не говорил мне об этом».

«К сожалению, без этого не обойтись».

«Сколько людей погибнет?»

«Миллионы. Почти все, кого они заселили».

Изольда, несмотря на то что была от нас метрах в трех, аж подпрыгнула от возмущения. Она закричала:

«Ой, вот не надо про то, что спасутся праведники. Опять начинаешь свои штучки. Скажи ей, что война не выбирает, кто из какого братства или ордена. Поляжем все».

Захер задумчиво поковырял в носу.

«Изольда права, война не выбирает. Просто праведников почти не осталось. Они заселили чистейшие души. Святые отцы и те не смогли отказать себе в удовольствии принять от них часики ценой с маленькую церквушку. Так что я не обманываю тебя, когда говорю, что очищение на этот раз будет жестоким».

«А что станет с Россией?»

«После войны останутся только крупные города – Новосибирск, Екатеринбург, Москва, Питер. Они превратятся в крепости, и люди будут вынуждены защищать свои стены днем и ночью».

Изольда подошла, попыхивая сигареткой в тонком лиловом мундштуке.

«Туда регулярно будет наведываться чума, страшный голод, мор. Добавь туда еще набеги чужаков, которые насилуют и убивают. Стариков будут вывозить за ворота, и вываливать живьем в выгребную яму. Там тех, кто не умер по пути, доедят дикари и их звери. Женщины будут рожать только мальчиков, чтобы было кому воевать. Кричащие младенцы-девочки тоже туда, за забор к шакалам. От голода многие станут каннибалами, будут убивать своих детей и родственников. Все радости Средневековья», – с явным удовольствием добавила она.

«Но мир все равно загнется, если Лев заселит Землю», – парировал Захер.

«А вот этого ни разу не было, так что крыть тебе нечем».

«Ни разу не было, потому что мы регулярно подчищали ваше дерьмо».

«Следи за языком, говнюк, а то как бы мне его снова не подкоротить».

Я поднялась с места, и они мигом затихли. Настал момент истины.

«Я не собираюсь быть стрелочником на пути паровоза мироустройства, несмотря на ваше горячее желание решить вопрос чужими руками. Я отказываюсь участвовать в битве Льва и Единорога. Не вижу в этом смысла».

В здании воцарилась гробовая тишина, словно весь мир поставили на паузу. Затих весело журчавший до этого фонтан, рычание льва резко потонуло в вязкой, бесконечной массе, вмиг поглотившей все звуки мира.

«Ну что ж. Такого у нас еще не было», – прочистив горло, сказала Изольда. Ее голос звучал, будто в гулком бесконечном тоннеле. На Захера было жалко смотреть. Он вычищал грязь из-под ногтей и чуть не плакал.

«Я считаю, что при таком раскладе, до принятия окончательного решения, Тереза остается у нас», – заявила Изольда.

«Почему у вас? Мы тоже отлично о ней позаботимся».

«На мусорной свалке? Даже не надейся. Зная, что у нее нет двух маяков, вы все равно норовите ее запихнуть в шатер. А ведь без них она может больше не вернуться. Это станет последним путешествием принцессы».

«Я забираю ее, и точка. Несси, пойдем. Это твой последний шанс от них отделаться, хотя бы на время. Если ты решила в этот раз ничего не менять – это твое право. Твоя жизнь продолжается, и ты можешь принять решение в любой момент. А сейчас тебе надо отдохнуть».

Он протянул мне руку.

Я встала.

Изольда невозмутимо покачивала ногой и курила сигарету. Потом поставила бокал на столик (по зданию прокатился грохот, словно где-то рядом зашумел весенний гром).

«Ты уверена?»

«Да».

«У тебя разбито зеркальце и нет последнего предмета, осязания. Ты умрешь по пути и больше никогда не вернешься домой».

«У меня больше нет дома».

«Говорю тебе, ты плохо знаешь однорогих. Это мошенники. Сейчас я докажу тебе, пока ты еще не ушла с ним. Мне надоело смотреть, как они строят из себя святош, являясь на самом деле изощренными убийцами-маньяками. Те кары, что они насылают на бедных людей, не идут ни в какое сравнение с нашим невинным захватом тел. Мы даем людям то, что они просят, – материальное счастье. По весу и качеству оно ничем не отличается от других «счастьев», будь то материнство или первая любовь. Пропорции те же, эффект один. Человек доволен. А эти живодеры снимают с вас кожу живьем, прикрываясь белым и пушистым козликом. Символ чистоты и невинности. Кто хочет висеть на дыбе, без кожи и с отрезанными конечностями, медленно истекая кровью ради идеи? Подходи по одному».

«Хватит, Изольда. Мне надоело тебя слушать».

Я грубо оборвала ее и взяла Захера за руку. Крутящаяся дверь исчезла, и вместо нее образовалась сводчатая арка, подсвеченная нежным белоснежным светом, который, казалось, струится с самого неба.

Изольда расхохоталась. Она встала перед нами, перегородив дорогу.

«Какая пошлость. Своды куполов, улетающие ввысь. Что там еще по сценарию у тебя, Захер? Ангельское хоровое пение? Несси, не спеши, дитя мое. Я покажу сейчас тебе истинное лицо этого святоши».

Захер заметно занервничал. Он выронил мою руку, достал из кармана часы на ржавой цепочке с треснутым циферблатом и озабоченно посмотрел на них.

«Ты не посмеешь. Время за нас».

«Ути-пути! Это кто тебе сказал такую глупость? Время нейтрально. Смотри, Неша, я отпускаю время. Ой, что сейчас будет, мамочки мои».

Изольда, смеясь, щелкнула пальцами. Стрелки на часах Захера бешено завертелись в обратную сторону, часы раскалились в его руках, но он, стиснув зубы терпел. Я видела, как под металлическим корпусом изжаривается его ладонь. Запахло горелым мясом. Стрелки все крутились-крутились, заворачивая в себя реальность, словно мак в рулет, а потом раздался хлопок…

От кафе до офиса было недалеко, и я немного прошлась пешком. Город сверкал на солнце, отражался в Неве, слепил мои глаза, отпрыгивая яркими лучами от золотых куполов Смольного собора. Я впитывала красоту, словно губка. Мне хотелось навсегда запомнить Питер именно таким – солнечным, ласковым псом, что трется носом о мои черные туфли. Улыбаясь про себя, я толкнула гигантскую круглую дверь-накопитель, которая обычно круглосуточно крутилась, одновременно впуская и выпуская потоки сотрудников. Проходя с очередным потоком вовнутрь, я увидела, что Алиса и Ника собираются зайти в лифт. Я крикнула им и помахала рукой. Ника, заметив меня, выскочил из лифта, а Алиса замешкалась внутри. Он попытался придержать лифт, чтобы я тоже успела заскочить вместе с ними. Но двери лифта стали медленно закрываться, и в нем осталась одна Алиса. Ника засунул руку между створками лифта, чтобы он не уехал без нас. Я засмеялась, видя их отчаянные попытки меня дождаться, но потом почувствовала, что вокруг происходит что-то странное. Запахло чем-то горелым, жженой школьной линейкой. Целлулоид. Я поняла, ощутила кожей, что ОНИ были тут, и их было невероятное множество. Я закричала Нике, чтобы он ни в коем случае не отпускал лифт. Это был новейший лифт, и обычно было достаточно только махнуть рукой между дверями, и они тут же плавно открывались. Этот же вцепился в руку Ники мертвой хваткой, словно бульдог. Проходя через вестибюль, неожиданно сделавшийся огромным, словно тронный зал готического замка, я видела, как постепенно искажается от боли лицо Ники и как он отчаянно колотит второй рукой по лифту, пытаясь освободиться. Я побежала. Но здание стало меняться на глазах. Громко стуча каблуками, я бежала по стеклянному коридору, и теперь для того, чтобы достигнуть лифта, мне нужно было преодолеть расстояние в несколько километров! Привычные вещи в вестибюле холла, которые раньше я видела сотни раз, мутировали, менялись на глазах. Они вдруг стали менять форму, превращаясь в дикую смесь – коктейль из людей, животных и вещей. Охранник, стоящий на входе, растекся и стал то ли синей ковровой дорожкой, то ли липкой лужей. Его глаза преследовали меня. Я старалась бежать так, чтобы мои ноги не касались их. Но слизь обволакивала мои туфли, и каблуки вязли в его огромных зрачках. Я сбросила обувь, перемахнула через оскалившийся рот и побежала дальше. Стеклянный журнальный столик заржал и превратился в белую лошадь. Толстяк, который секунду до этого сидел за этим столиком в коричневом кожаном кресле, мирно курил и читал глянцевый журнал, вытянулся в гигантского осьминога. Испуская вонючее синее пятно и не выпуская сигару изо рта, он начал угрожающе приближаться ко мне. Глаза охранника, как две камбалы, тоже постепенно догоняли меня. Из всей этой компании лошадь выглядела безобиднее всего, и я с разбега запрыгнула на нее. Мы рванули вперед. Однако тем временем расстояние до лифта увеличилось еще в несколько километров, а сам лифт превратился в прозрачную рыбу-пузырь, внутри которой отчаянно билась Алиса. У рыбы был мерзкий рот с зубами в несколько рядов, и рука Ники торчала в одном из них. Ника изо всех сил пытался вытащить руку из ее пасти. Свитер порвался, и видно было, как острые зубы вцепились ему в предплечье. Зубы отрывали руку от тела именно в том месте, где на татуировке был изображен единорог.

«Тпруу, стой!»

На троне около фонтана сидела Изольда. Рядом стоял бледный Захер. Лошадь превратилась в белый диван, и я плавно приземлилась рядом с ними.

«Изольда, умоляю, не трогай моих друзей. Что ты делаешь? Останови их!»

«Не могу. Это дело рук однорогих. Мне и в голову бы не пришло так жестоко расправиться с бедной Алисой. Ты же знаешь, что мы перед ней в долгу. Так что все вопросы к нему. Захер, душа моя, отпусти девушку Элис. Не губи невинную душу».

Я посмотрела на него. Застывшими от боли глазами он, не мигая, смотрел на лифт. С его рук текла кровь.

«Прости, Тереза. Я не могу. Позже ты поймешь, что так было надо. Этим она очистит всех нас».

Я смотрела на него и глазам своим не верила. Означало ли это, что каждое слово Изольды было чистой правдой и однорогие ничем не лучше эйдосов? Прямо на моих глазах Захер, которого я считала своим спасителем, убивал моих дорогих друзей. Убивал долго, кроваво и мучительно.

Рыба-лифт раздулась и полетела вверх. Ника еще некоторое время поболтался около ее рта, а потом она хищно клацнула зубами и отгрызла ему руку. Он пролетел метров пять и упал неподалеку от нас. Его голова была разбита, но, кажется, он выжил. С кровавой рукой во рту прозрачная рыба взлетала все выше и выше. Из последних сил Ника приподнялся и заорал голосом, словно выходящим из гигантской медной трубы: «Несси, помоги! Останови это. Ты можешь это сделать!» Он рухнул на залитый кровью пол без сознания.

«Захер, пожалуйста».

«Прости меня, Неша. Но страдания очищают. Ты потом поймешь это. Мир движется вперед благодаря страдальцам. Так уж заведено».

Захлебываясь слезами, я трясла этого тщедушного человечка до тех пор, пока в моих руках не остался один спортивный костюм. Захер исчез. В моих ушах все еще стоял крик Алисы. Я видела, как рыба-пузырь поднимается вверх. А потом лифт загорелся. Алиса прижалась к прозрачной стенке, умоляя выпустить ее. Она судорожно глотала воздух, которого становилось все меньше и меньше. Волосы Алисы горели, единорог на плече стал огненно-красным. Я увидела, как в высоте взорвалась рыба-шар и как долго над нами кружили руки и ноги моей подруги, прежде чем упасть на пол.

Я рыдала, не в силах справиться с этой бедой. Изольда подошла ко мне и обняла.

«Бедная девочка, теперь ты веришь мне? Так они очищают души. Фирменный приемчик. Пойдем, милая, тебе надо прийти в себя. Маратик, скорее подгони машину».

Марат вынес меня из здания на руках, потому что ноги отказывались идти после всего увиденного. Крик Алисы до сих пор стоял у меня в ушах. На улице шел дождь, от солнечного утра не осталось и следа. Сквозь капли на стекле я смотрела, как горит бизнес-центр. «Скорая помощь» и пожарные приехали не сразу. К тому моменту Стекляха полыхала уже ярким пламенем. Позже, когда была проведена тщательная экспертиза, специалисты сказали, что пожар начался в лифте. По злой случайности проводку замкнуло именно в тот момент, когда там была несчастная женщина. Теперь я хорошо знала лицо этого «злого рока».

На похоронах Алисы собралось более тысячи человек. Ее все любили. Мы приехали с Изольдой и Маратом попрощаться. Изольда явно щадила мои чувства и старалась избегать скользких тем. Она купила нам с Маратом билеты на Бали и по пути рассказывала мне о том, какие там чудесные ресторанчики на берегу. Мне было все равно. Почему бы и нет? Если те, кого ты считал друзьями, оказались хуже заклятых врагов, то лучше уж иметь дело с последними. По крайней мере, знаешь, что от них ждать. Марату становилось с каждым днем все лучше, но это был уже совсем другой человек, совсем не тот, кого я знала раньше. Не осталось ни следа от гордыни и былой спеси. Теперь он лебезил перед Изольдой, словно пудель, а со мной предпочитал обсуждать только бытовые вопросы.

«Милая, тебе не холодно? Любимая, давай купим тебе новую сумку, эта совсем истрепалась».

А когда я сказала: «Марат, что за хрень? Ты же не педик! Что ты так себя ведешь?!» – он обиделся. Представляешь Марата, который обиделся! Мне было скучно в их компании, но Изольда сказала, что после инициализации я смогу уехать куда захочу, и никто не сможет мной повелевать. Пожалуй, это был главный аргумент в пользу ордена Льва.

На кладбище мы стали чуть поодаль от всех, чтобы не смущать чувства близких и родных. Когда я увидела Алису в гробу, мне стало плохо. Ее лицо сгорело наполовину, и ту маску, которую слепили из остатков, сложно было назвать ее именем. Я почувствовала, как подкашиваются ноги, и Изольда заботливо меня подхватила под локоть. Она вела себя, словно любимая бабушка – старалась предупредить любое мое желание, боялась, что меня просквозит, и ругала Марата за то, что криво держит зонтик. Я попросила их дать мне побыть в одиночестве, и они деликатно отошли к машине. Я же в изнеможении прислонилась к выгнутому, будто остов лодки, стволу сирени. Ника не стал говорить со мной, и я его прекрасно понимаю. Мне непривычно было видеть его в строгом мужском костюме. Один рукав был пустой и завернут вовнутрь. Лифт оторвал ему руку до самого плеча. Он шел по узкой тропинке на кладбище, немного прихрамывая. Я спряталась за ветки, чтобы лишний раз не встречаться с ним взглядом. Оттуда я видела, что к нему подошел пожилой седой мужчина с тросточкой.

«Сынок… Господи, какое несчастье. Вначале дочь, теперь жена. Почему? За что все это нам? Прости меня, родной. Я был неправ».

Они обнялись. Я спряталась поглубже в тень, чтобы не мешать чужому горю. Это было их горе, не мое. У меня не было даже возможности порыдать с ними на ее могиле. Было так одиноко, будто весь мир предал меня в одночасье. Захер убил Алису. Почему? За что? Меня терзали те же вопросы, что и отца Ники. Боль и ненависть захлестнули меня с невиданной силой. Единорог с разбегу пырнул меня рогами, а Лев отгрыз голову. Как после этого жить, было неясно. И они не отпустят меня, пока не разорвут на части в этом судьбоносном поединке смерти. И вот я, маленький человечек, стою на чаше их весов, подвешенных высоко в небе. А они, разинув звериные пасти, с вожделением смотрят на меня – когда же она оступится, когда упадет, чтобы можно было, наконец, покончить с малышкой Терезой, что испокон веков лезет не в свои дела. Я шла по тонкой веревке над пропастью, понимая, что мне никогда ее не перейти. Я слишком устала, и не было больше никого, кто мог бы придать мне сил. Я видела, как Изольда с тревогой посматривает на меня. Эйдосы, черт бы вас подрал. Они же не любят трагедию, как я могла об этом забыть. Через силу я улыбнулась и помахала ей рукой. Мол, идите, я догоню. Марат навязчиво ждал меня, но я прогнала его. Я дождалась, пока все ушли с кладбища, чтобы хоть немного побыть с Алисой один на один. На камень повесили ее автопортрет. Отражение в зеркале. На нем она рукой в перчатке прикрывала рот, словно советуя всем помолчать минутку. Подумать о чем-то, быть может, даже более серьезном, чем жизнь или смерть. Моя тушь текла черными каплями и падала на черные и красные траурные ленты. Я встала перед ней на колени.

«Привет, дорогая. Красивый портрет, лучший из всех, что я видела. Прости меня, пожалуйста, я так виновата перед тобой. Ты сделала все, чтобы я отомстила за твое дитя, но вышло совсем не так, как мы думали. Я остаюсь с ними. Изольда сказала, что я смогу влиять на их популяцию. Поверь, так будет лучше. Я сокращу их в разы и установлю новые правила заселения. Этот беспредел прекратится».

Мне казалось, ее глаза смотрят на меня с нескрываемым презрением.

«Алиса, ты там теперь с Решкой, послушай, что она тебе скажет, хорошо? Есть один маленький человечек, ради которого мне придется еще немного пожить. И я не хочу, чтобы она пережила голод, войну, смерть близких. Родители всегда хотят, чтобы их дети жили лучше. Поэтому я остаюсь с ними. Прости, если сможешь».

«Наши дети не будут жить лучше, потому что этот путь никуда не ведет».

Она стояла рядом, я видела ее боковым зрением.

«Ты не умерла?»

«Ты знаешь об этом лучше меня».

«Ты видела Решку?»

«Она тут. Говорит, что ты должна бороться до последнего. Они приближаются. Прощай!»

Я почувствовала, как холод зародился где-то в сердце и стал медленно расползаться по венам. Боль постепенно уходила, и от этого становилось легче дышать. Я была шариком, который надувают гелием. Скоро-скоро я, наконец, полечу! Мне стало так легко и весело. Я уже знала это чувство – они много раз пытались заселять меня в процессе белонгирования вещами, и на этот раз я позволю им остаться. Это был мой выбор. Пусть все остается как есть – у меня будет много денег, любимые дети, муж. Я смогу повелевать материальным миром. Миллионы людей мечтают об этом, а я, глупая, столько времени отказывалась от своей судьбы. Я радостно засмеялась. Жизнь намного проще, чему мы думаем, надо только четко понять, что именно ты хочешь. Какого черта я столько времени потратила зря, размышляя о судьбах отечества. Кому они на фиг нужны, эти судьбы, когда каждый давно сам за себя. И тут подул ледяной северный ветер. Я знала его дыхание. Тот самый ветер, что я молила забрать мою душу после предательства мужа, тот самый балтийский ураган, что утопил в унитазе предпринимателя М. Его порыв был такой силы, что мой красный зонтик, лежавший неподалеку, взмыл в небо. Надвигалась буря, и надо было поторопиться. Я нагнулась к портрету Алисы, чтобы на прощание поцеловать ее. Но она ударила меня. Новый порыв ветра со всей силы бросил мне в лицо ее бархатную черную перчатку, которую кто-то оставил на монументе. Она никогда не снимала их, чтобы скрыть сожженные ладони. Она была настоящий воин, не то, что я.

Я решила взять перчатку на память.

Через забор я видела, как Марат вышел из машины и спешит мне навстречу, чтобы поскорее укрыть своим плащом. Он показался мне таким милым, почти родным. Я пошла к нему по узкой кладбищенской тропинке. На городском кладбище было не менее тесно, чем на шумных улицах мегаполиса. Портреты – молодые, старые, детские – тянулись за мной длинной вереницей. Мне стало противно от их вида и захотелось поскорее покинуть кладбище. Глаза мертвых напоминали о том, что ты скоро окажешься рядом, а об этом мне хотелось сейчас думать меньше всего. Я ускорила шаг. Что-то странное происходило со мной. Словно мне вкололи порцию морфия – горе исчезло, кладбище осталось позади, и я уже с удовольствием мечтала о предстоящей поездке к океану. Память начинала таять. Так они обычно работают – потихоньку стирают наши грустные воспоминания, а потом и все остальные. Оставляют лишь мелкие бытовые делишки. Отличный способ усыпить клиента. Я думала о том, что мой купальник из-за хлорки в бассейне потерял свой цвет и надо срочно купить новый. Черт, и босоножки порвались. Выгляжу я, конечно, ужасно, надо к косметологу сгонять и массажисту. Завтра скажу Марату, чтобы отвез. Куда он делся? Я уже промокла насквозь. С удивлением я посмотрела на перчатку в своей руке. Пока я шла к машине, они настолько быстро разъели мой мозг, что я совсем забыла про похороны. Черный бархат был теплым и мягким. Думаю, именно это чувство, осязание, притормозило мое изменение на долю секунды и дало возможность сосредоточиться на перчатке. Осязание, которое они ненавидят так же, как и другие органы чувств. У Алисы был неплохой вкус на вещи, надо мне тоже прикупить такие перчатки. Стильно и оригинально. Кто это, Армани? Я примерила ее на руку. В эту же секунду я увидела, как Марат бежит ко мне с нечеловеческой скоростью, семимильными шагами. Изольда верещала так, что ветки деревьев кругом валились на землю. Они бежали ко мне, раскрыв ненасытные пасти, но ураган не давал им приблизиться. Изольду сбило с ног, и она цеплялась за могилу какого-то деда, чтобы не улететь. Марат тянул ко мне руки, но не мог сдвинуться с места до тех пор, пока я полностью не надела перчатку. Она доходила почти до локтя. Ветер сразу стих, тогда они скрутили меня и засунули в машину. Но они не могли уже ничего изменить. Черная перчатка. Это было последнее, что я когда-либо взяла из чужих вещей. Алиса оставила мне последний маяк, чтобы я не заблудилась во мраке.

– А почему не произошел переход? – спросил доктор. – Ведь получается, что ты собрала все маяки?

– Для перехода нужен определенный день и час. Я опоздала, и солнце сойдется с луной только завтра. А смертельный укол ты мне сделаешь сегодня.

– Уверена, что Марат хочет убить тебя?

– Он пытается усыпить во мне душу. Но она уснет только вместе с телом. К сожалению, только так. Возможно, Марат не отдает себе полного отчета в том, что делает. Теоретически можно медикаментозно усыпить человека, чтобы подсунуть ему эйдоса. Но в данном случае я не являюсь человеком в широком понимании этого слова. Я мутант, в котором одновременно уживаются и душа и некая сущность. Эйдос. И у меня и у Марата они существуют в разных долях, но обязательно вместе. И если заснет моя душа, то эйдос тоже завянет. К сожалению, в нас они неразделимы, как сиамские близнецы. Оттого и мучаемся. Но Изольда решила пойти ва-банк. Так сказать, если не получится овладеть мной искусственным путем, ну и ладно. Не доставайся же ты никому.

– Я не буду делать тебе этот укол. Ты свободна. Можешь идти куда хочешь.

– Шутишь?

– Ничуть. Никто не имеет права держать тебя в клетке – ни я, ни твой муж.

– Но почему ты это делаешь? Ты ведь не веришь мне. Ни на секунду.

– Ну почему же. Я проштудировал наши записи. В твоих фантазиях много реального, и, несомненно, Марат представляет большую угрозу для твоего здоровья. Ты слишком слаба, и новое насилие убьет тебя.

– А как же ты? Не страшно? Вдруг мой переход не получится, и Марат решит поквитаться с тобой.

– У меня же есть смертельный шприц. Буду защищаться.

– Это отличное оружие против эйдосов. Несмотря на то что ты считаешь меня сумасшедшей, держи его всегда при себе. Обещаешь?

– Договорились. Куда тебя отвезти?

– На границу. К моему мусорщику.

Глава шестая

Очнулась Арина оттого, что кто-то промывал ей глаза. Ей было гораздо лучше, температура спала. До этого она чувствовала, что ее куда-то долго и мучительно везут, моют и переодевают, но мозг будто отказывался просыпаться, а тело – двигаться. Наконец она пришла в себя.

– Где я? Ой, как щиплет! Что это?

– Очнулась, моя рыбка! Слава богу. Терпи-терпи, девочка. Это лекарство от конъюнктивита. Старое, но веками проверенное средство. Должно помочь.

– Ай, как больно!

Арина учащенно моргала и плакала – казалось, доктор сыпанул ей перца прямо в воспаленные зрачки. Однако через несколько секунд она смогла увидеть очертание мужской фигуры, а потом и слегка размытое радостное лицо Ивана Николаевича. Фокус медленно, но верно наводился и на предметы. Еще немного поморгав, Арина удивленно огляделась по сторонам. Увидев уже четкого Ивана Николаевича, она искренне улыбнулась.

– Иван Николаевич, я так рада вас видеть. Я думала, вы уже никогда не придете. Они бросили меня в подвал, и я была уверена, что ослепла. Так страшно навсегда остаться в темноте.

– Это я во всем виноват. Не надо было надолго оставлять тебя одну. Но мне потребовалось уехать по одному срочному делу. Я вернулся, как только узнал, что тебя посадили в тюрьму.

– Меня оправдали? Они разрешили меня забрать?

– Нет, мы выкрали тебя. Тебе грозила смертельная опасность, деточка.

– А откуда вы узнали?

– У меня связи в городе на самом высшем уровне.

– Это значит, что никто не сможет вас депортировать. Вы обманули меня?

– К сожалению, нет. Мои враги также существуют на высшем уровне. Пришли дурные вести, Арина. Армии дана команда срочно сокращать популяцию, так как продовольствия на всех не хватает. Отныне мир вещей стерт с лица земли, и мы никак не можем повлиять на ситуацию. Но есть и хорошие новости. У нас все еще есть шанс. Несси не просто так рассказывала эту историю. Она рассказывала ее для тебя.

– Для меня? А при чем тут я? И что стало с этой женщиной? Я так ждала вас, чтобы расспросить об этом! Она ведь осталась жива?

– Поешь пока бульон из курочки. Это мои цыплятки, я сам их выращиваю. Здесь мой маленький загородный домик, дача. Мое убежище. Вроде как с одной стороны домик находится в глухом лесу, зато с другой – можно по тропинке проехать на велосипеде в город, если знаешь дорогу. Тут, конечно, тоже много шушеры разной бродит, но я научился проскальзывать мимо них незаметно. И потом, отощавшие лесные братья – просто дети по сравнению с пограничниками. Вот кого надо по-настоящему бояться. Но мне они тут, тьфу-тьфу, ни разу не попались на пути. Мне действительно надо сказать тебе кое-что. Нечто очень серьезное, девочка моя.

Старик усадил Арину на кровати и заботливо подоткнул ей под спину подушки. Он достал термос, налил из него жирный бульон в пиалу и протянул Арине. Она с удовольствием отхлебывала, с нетерпением ожидая услышать конец истории.

– Знаете, Иван Николаевич, пока я была слепой, история Несси и прочих вдруг стала моей, очень личной драмой. Лежа там, в ГКЦ на холодном кафельном полу, я видела всех этих людей так же отчетливо, как сейчас вижу вас. Пока я бредила, другие расшифровки тоже оживали вокруг меня. Там, в кромешной тьме, лежа около вонючего горшка на ледяном полу, я посмотрела множество фильмов – русских, американских, французских. Но рассказы Несси – они особенные. Ее расшифровка также была похожа на кино, только очень странное кино. Может, в будущем изобретут такое. Когда ты вроде как смотришь фильм, но при этом находишься в самой гуще событий. У вас никогда так не было?

– Думаю, Ариночка, что вся моя жизнь была таким кинофильмом. Надо было чаще вмешиваться в развитие сюжета, а я в основном сидел на стульчике и жевал попкорн, глядя по сторонам. Вот и дожевался. Пей, милая, бульон, а то остынет.

Пока старик сидел рядом, шелестя листами расшифровки, на которых убористым почерком Арины были обозначены номера кассет, девушка оглядывалась по сторонам. Домик был совсем ветхим – крыша подтекала, доски прогнили, и на полу были постелены листы фанеры, чтобы не проваливаться при ходьбе. Но благодаря потрескивающей печке-буржуйке внутри было стойкое ощущение уюта и безопасности. За окном пышными хлопьями валил снег. Значит, такие домики раньше называли дачами. Люди выезжали за город большой семьей – с детьми, кошками и саженцами под мышкой, чтобы подышать здесь свежим воздухом. Они гуляли по лесу, не боясь быть убитыми одичавшими каннибалами, собирали по осени грибы и ягоды. Детям, наверное, рассказывали на ночь сказки, и под звук потрескивающих поленьев малыши засыпали, сладко уткнувшись носиками в подушки. Прошлое казалось Арине бесконечно далеким и прекрасным. Неожиданно за окном раздался странный звук – то ли крик, то ли блеяние, и Арина непроизвольно вздрогнула.

– Что это?

– Моя лошадка, кормилица. Матильда, или просто Мотя. Каким-то чудом она дождалась меня из далеких странствий. До сих пор не понимаю, где она тут пряталась, что никто ее не убил или не забрал себе. Я купил ее буквально накануне закрытия границ. Я смог тогда привезти немного талонов, обменял их на деньги на юге. Там до конца не верили, что скоро они превратятся в фантики. Через некоторое время я снова поехал на юг, чтобы раздобыть там еще талонов, но не успел вернуться. Границу закрыли, и я, как многие другие, оказался за бортом. Нам выдали приписное свидетельство и распределили по коммунам. Полгода я жил в небольшой коммуне под Псковом, но ее вскоре разграбили кочевники. Они тоже существовали по принципу коммуны, но только сами землю не возделывали, а предпочитали грабить тех, кто трудится. Всех наших жестоко убили, насадили на колья и развесили вдоль дороги. На меня кола не хватило, и они просто пырнули меня ножом в живот. Если бы не олы, я бы не выжил.

– Кто?

– Общество Льва. Они подобрали меня, истекающего кровью, в лесу. Несмотря на глубокую рану, я в бессознательном состоянии еще брел по тропинке несколько километров. К счастью, неподалеку базировался их лагерь. Олы жили под землей. Еще до кризиса многие богачи построили себе подземные бункеры на случай ядерной войны или любой другой катастрофы. Я надеюсь, что ты скоро увидишь эту красоту, Арина. Это настоящие подземные города – ты даже представить себе не можешь, насколько технологично они сделаны. Я попал в подземный город, который вполне мог бы автономно существовать на любой другой планете – будь то Марс или Луна. Под землей они оборудовали фитотроны, в которых выращивали овощи и фрукты. Кислород и воду получить там не сложно, главная проблема – электричество. Для него они используют солнечные батареи. Есть еще ветряные мельницы, но тут существует опасность, что их заметят пограничники и пришлют дивизию на разведку. Мельницы слишком громоздкие сооружения. Я очнулся в бункере, в белой комнате, которая была у них больницей. Местный доктор зашил меня и сказал, что скоро ко мне придет важный посетитель. Это была Изольда. Она предложила мне вступить в их ряды подпольного сопротивления, и я, конечно, согласился. Это было очень благородно с их стороны, потому что я сильно виноват перед олами. Однажды я случайно убил их агента. Мужа моей пациентки.

– Марата? Так вы пошли ради нее на убийство? Вы прекрасный, золотой человек, доктор!

– Да нет же, не золотой и, боюсь, даже не серебряный, – доктор досадливо поморщился. Это была самозащита. Я никогда не верил в ее галлюцинации, я всего лишь пытался вычленить из них реальность. Но иногда эта реальность резво ускользала от меня, дразня и издеваясь. Так было и с ее рассказами про супруга, Марата. Я понимал, что он был в ее глазах страшный тиран и вампир, но мне и в голову не пришло, что он замышляет ее убийство. Конечно, больная женщина в семье – это обуза, но современная медицина справлялась и с более тяжелыми случаями. Тем более что денег у них было, как у дурака фантиков, он смог бы обеспечить ей отличное лечение в лучших клиниках мира. Он не захотел. Я думаю, тут было что-то глубоко личное. Война сильной женщины и волевого мужчины. Я так и не смог до конца проникнуть в их семейную тайну. Понимаешь, их игра под конец зашла в тупик, и они оба знали, что теперь Марат должен убить Несси. Может быть, это было одним из условий расторжения их сумасшедшей сделки. Я не знаю. Хотел он этого на самом деле или нет? Не думаю.

– Он ненавидел ее?

– Возможно, слишком любил. Это обратная сторона ненависти. Но ты еще маленькая, чтобы понять всю сложность подобных отношений. Бывает такая любовь, когда люди не могут существовать вместе, но и отдельно им тоже невыносимо. Так было у Марата. Он пытался ее заполучить со всеми потрохами, но Несси каждый раз ускользала от него. Врала, убегала, изменяла. Добавь к этому еще факт, что у нее окончательно поехала крыша, так что ситуация стала для Марата совершенно невыносимой. Уверен, ему тоже требовалось длительное лечение.

– Он воровал вещи?

– Когда я спросил его об этом, он чуть не убил меня. Возможно, на заре их романа он сам вовлек ее в эту эротическую игру, но позже горько об этом пожалел. Для него игра с вещами так и осталось игрой, для нее же – полностью заменила реальность.

– Расскажите по порядку. Куда делась Несси? Она жива? Мне так хочется ее увидеть, я чувствую родственную душу.

– Нет, нет, вы с ней совсем разные.

Доктор с тревогой посмотрел на Арину, и она расхохоталась.

– Думаете, я тоже сойду с ума после ее записей? Милый доктор, расскажите, что случилось. Я много дней и ночей провела за этими записями и теперь умираю от любопытства. Ее история до сих пор гудит и отдается во мне, словно эхо.

– Хорошо, Ариша. Пора заканчивать это кино. Механик гасит свет и включает пуск. Ложись на подушку, отдохни. Можешь даже закрыть глаза – тебе вредно после болезни слишком долго смотреть на свет. А я расскажу тебе историю ее побега.

* * *

– С разгону мы врезались в темноту. Была ночь, черная как воронье крыло, потому что трасса в лесу не освещалась, а снег той зимой где-то задержался, и единственной ярко-белой линией, разрезающей мрак пополам, была разделительная полоса в свете фар. Черная машина вливается в эту тьму, и мы мчимся с Несси под песню Игги Попа Death car по трассе «Скандинавия» на бешеной скорости. Несси курит в окно и уверенно, одной рукой крутит руль. Она одета в больничную рубашку и тапочки, а сверху наброшен плащ моей жены. Марат забрал у нее все вещи, поэтому я принес то немногое, что нашел в шкафу, после позорного побега из дома моей супруги. И вот молодой идиот доктор и его красавица пациентка едут искать некую трансцендентную свалку. И хотя, согласно предыдущим рассказам Несси, бомж обитает преимущественно в Москве (которая кишмя кишит эйдосами), в тот вечер она утверждала, что помойка-граница тянется через весь земной шар, опоясывая его, как лишай. «Если ты знаешь путь, то перейти из мира вещей в мир идей не проблема из любой точки мира», – говорила она, покуривая в окно и сдерживая норов BMW на поворотах ногой в войлочной тапке.

– Вы правда ей поверили?

– Нет конечно. Но есть в психиатрии метод, когда ты подыгрываешь своему пациенту. Я окончательно запутался с ней и думал, что на этой свалке окончательно решу, что делать. Если она, несмотря на то что мы не найдем Великую Свалку, продолжит жить в мире иллюзий, то с чистой совестью отправлю ее в Израиль на медикаментозное лечение. Но, если произойдет слом, и она хотя бы на секунду засомневается в себе – отпущу ее с богом, несмотря на угрозы Марата. Потому что насильственное лечение окончательно добьет ее, уничтожит и эту частичку рацио, что все еще теплилась у нее внутри. Я никак не мог ожидать, что все так ужасно закончится. Что ее фантазии имеют под собой столь серьезные аргументы. Мне до сих пор снится тот вечер, когда солнце встретилось с луной. Было уже около восьми, и мой телефон разрывался от звонков Марата. Мы договаривались, что он заберет ее в десять вечера, после того как я сделаю ей последний укол. Но мы выехали из города не так давно, и я понимал, что к десяти, скорее всего, не вернемся. Лекарство я взял с собой. Мне не хотелось скандалить с Маратом и портить эксперимент, очередной раз подчиняясь его воле, поэтому я выключил звук и стал смотреть в окно. Несси была спокойна, и казалось, чем дальше мы отъезжаем от мегаполиса, тем светлее делается ее лицо. По моим ощущениям, мы были где-то недалеко от Выборга. Я подумал, что она решила сбежать и теперь едет на финскую границу, чтобы уехать из страны.

«Ты знаешь дорогу?»

«Нет, они сами найдут меня».

«Ну-ну».

Несси достала тонкую сигарету и закурила. Тем временем из-за острых макушек сосен вынырнула луна. Такого гигантского желтого блина в небе мне не доводилось видеть за всю мою жизнь. Суперлуние. Черный до этого лес будто подсветили гигантским световым прибором. Несси вдруг резко свернула налево, на грунтовую дорогу. Несколько километров нас подбрасывало вверх на каждой кочке, а потом мы остановились. Неожиданно страшно завоняло.

«Закрой окно, свалка очень вонючая. Можно с непривычки задохнуться».

«Двойная система защиты от эйдосов?»

«Посмеешься, когда мы будем на месте. Если сможешь, конечно. Держи, это тебе».

Несси протянула мне холщовый мешок, набитый банкнотами. Накануне она просила меня снять наличность в банкомате. Я сделал все, как она велела, и принес целую сумку денег.

«Возьми. Сегодня же, после моего перехода, купишь билет на самолет в Африку. Там их меньше всего, у тебя есть шанс спастись».

«Несси, это огромные деньги, я не могу их принять».

«Считай, что это подарок. Или взятка. Как тебе легче думать? Начинается граница, а там вонючие бумажки находятся под запретом. Это последний шанс тебе их отдать».

Я-то понимал, что никакого перехода не будет, но подыгрывал ей изо всех сил. Поэтому взял мешок и бросил его в багажник. Мы поскакали дальше по ямам и ухабам.

«А теперь смотри, начинается красота», – сказала Несси и махнула рукой куда-то влево, показывая на кучи мусора на обочине.

Я понимал, что больной человек живет в своем мире, куда самому искушенному врачу с трудом удается засунуть свой нос даже на миллиметр. Мы проезжали гигантские кучи отходов, над которыми кружилось громкое воронье, и я с грустью думал о том что, вероятно, для моей попутчицы – это гигантские сады Семирамиды или старинные шатры, расшитые золотом. Что она сейчас видит, проецируя древние шпалеры на наш современный мир? Принцессу Терезу с братом, пасущих на лугах белого единорога, или выводок шустрых львят, несущихся по склону зеленого холма? Я видел лишь то, что было за пыльным после долгой дороги машинным стеклом – отвратительные отходы мегаполиса, сваленные в прекрасном лесу.

Луна тем временем взошла над этой гигантской помойкой и теперь венчала одну из самых длинных мусорных пирамид. Если не брать в расчет запах, валивший изо всех щелей, то в отблесках светила свалка и правда выглядела весьма загадочно, будто старая крепость с башнями, над которыми зловеще повисла желтая летающая тарелка. Я стал поощрять свои фантазии, чтобы хоть немного просочиться в мир Несси, понять ее и попытаться вернуть ее сознание обратно, в реальность. В детстве мне казалось, что в сумерках видения могут становиться довольно явными. Когда я выходил вечером во двор в туалет, мне то и дело мерещилось, что кусты напоминают лесных гномов, а старый трухлявый пень – гигантского ежа. Машина Несси равномерно гудит, в динамиках играет легкий джаз, и вот я уже вижу стражника на крепостной стене, около башни, который прислонился к стене и дремлет, не подозревая, что скоро грянет бой. Наверное, под равномерное гудение мотора и неторопливое движение авто в кромешной темноте я задремал. Когда я открыл глаза, рядом со мной сидел небритый узбек в спортивном костюме и щелкал семечки, сплевывая прямо на пол. Несси в салоне не было. Узбек лузгал зерна и напряженно, не отрываясь, смотрел перед собой куда-то вдаль сквозь лобовое окно, словно болельщик, замерший перед теликом в ожидании гола. Я почувствовал, что весь затек, и с хрустом потянулся.

«Шшшш», – сказал незнакомец, не глядя на меня.

«Кто вы? Где Несси?»

«Смотри вперед, а то пропустишь самое интересное. Она там на поляне. Только мне кажется, что ничего не получится».

Я увидел силуэт моей пациентки где-то в лесу, и дернул было ручку двери, но небритый жестко схватил мое плечо и усадил меня обратно.

«Сиди смирно, а то придется тебя вырубить. Мне бы очень этого не хотелось, потому что я обещал Несси тебя не трогать. До определенного момента, по крайней мере».

«Оставьте в покое эту женщину. Она больна, вы можете нанести ей психологическую травму, несовместимую с жизнью».

«Несовместимую с жизнью? Ну, ты, докторишка, даешь. Несовместимую. Сам колол ей всю дорогу препараты, от которых любой другой уже давно бы мыл копыта на том свете, а теперь печется о психотравме. Запомни, мой друг, одну вещь. Тереза – это наша броня, мощь. Она изменит этот гнусный мир, пройдет через ад и вернется обратно, еще свежее и прекраснее, чем была. Умоет землю слезами, как росой, очистит матушку, и она снова засверкает в лучах солнца и луны».

«Ты Захер?»

«Он самый. Простите, сегодня не при параде. Шляпу дома забыл».

Что мне еще оставалось делать, милая Ариша? Сжимая кулаки, я сидел молча и смотрел на Несси, которая опустилась на мох под большим деревом, посреди поляны. Луна светила ярко, освещая ее странное платье, в мелких узорах в виде всевозможных цветов. Прическа была убрана точь-в-точь, как у ее прототипа на шпалерах.

И вдруг раздался леденящий кровь вопль, как будто кричал огромный раненый зверь. Даже Захер от неожиданности подпрыгнул на месте.

«Не может быть, – прошептал он побелевшими от напряжения губами. – Неужели он пойдет к ней? Сестричка, милая, не подведи».

И ты не поверишь, Арина, но я своими собственными глазами видел, как к Несси подошла огромная белая животина, похожая на лошадь, только в два раза больше. На лбу у нее торчал острый рог. Она трубила и угрожающе трясла головой.

«Животное убьет ее. Надо что-то делать!»

Я вцепился в Захера мертвой хваткой. Но тот не отвечал, а лишь завороженно смотрел на единорога. И вдруг белая тварь легла у Нешкиных ног. А из-за дерева, под которым они сидели, вдруг выкатилось бордовое закатное солнце. На половине дерева, несмотря на зиму, все еще болталось на ветру несколько самых цепких желтых листиков, и теперь они сверкали в этом свете, словно пластины золота. Другая же часть ветвей, которая оказалась на стороне луны, светилась серебром. И женщина, и странный зверь, сидящие под деревом, приобрели серебряный окрас. Ничего более прекрасного в жизни я не видел. Какое-то время еще луна и солнце покружились в веселом танце, а потом солнце быстро закатилось за горизонт, а луна разгорелась с новой, невиданной силой. Ее свет поглощал тьму, она будто бы не светила, а забирала весь существующий свет, впитывала его в себя до капли, как губка. Еще немного, и моя душа тоже полетела бы на свет, как глупый ночной мотылек. Я чувствовал, как что-то хрупкое и нежное забило крыльями у меня в животе. Я уже почти летел туда, на яркий желтый свет.

«Прости, друг, но дальше тебе смотреть не положено», – неожиданно сказал Захер и со всей силы двинул мне в нос. Я потерял сознание.

Очнулся я уже в машине Несси. Рядом сидел Захер. Он протянул мне пакет со льдом.

«Их бин сори. Прости, дружище, пришлось тебя ненадолго отключить. Смертным не позволяется смотреть на переход».

«Господи, вы убили ее? Принесли в жертву?»

«Почему ты думаешь, что мы – убийцы и маньяки? С чего ты взял?»

«Послушай, она – несчастная женщина, свихнувшаяся клептоманка. Я дам тебе еще денег, целый мешок. Только верните ее обратно. Вас никто не будет искать, а я буду нем как рыба».

«А если не верну?»

Я попытался вцепиться ему в глотку, но этот щупленький на вид мужичонка обладал богатырской силой. Он стряхнул меня, как медведь дворовую шавку.

«Слушай, доктор, у меня больше нет времени. Несси просила передать тебе вот это (он сунул мне в руки мою видеокамеру). Ее прощальное послание. Машина остается тебе как компенсация за моральный ущерб. Деньги мне твои даром не нужны. Чао какао! Адье, амиго!»

Он ушел, а я поехал назад в клинику в полном смятении. Что мне теперь делать, как объяснить ее мужу, что она исчезла в лесу, сбежала с религиозными фанатиками? Пока я мчался по трассе, то принял окончательное решение уехать из города, а может, и из страны как можно быстрее. Тут меня уже ничто не держало. Моя любимая жена ушла к другому, побогаче, и я остался совсем один. Несси и ее болезнь долгое время отвлекали меня от семейной драмы, но теперь, когда она сбежала, я давил педаль газа, выжимая почти до двухсот, и чувствовал, как тоска, глухая и тяжелая, наваливается на меня всей тяжестью неподъемного горя. Вспомнилась ее теория внутренней пустоты. Она говорила, что когда эйдосы уходят из человека, образуются пустоты, и тогда горе возвращается к нему с тройной отдачей, за счет компрессии. Вдруг я понял, что она имела в виду. Не знаю, какими существами до этого была занята «полка для горя» в моей душе, но сейчас она неожиданно освободилась. И я понял, как одинок. Как нечеловечески я одинок в этом проклятом мире. Знаешь, во многом она была права. Где-то глубоко в ее рассказах было очень много истины, которую ни мне, ни многим другим не дано понять в силу одномерности видения этого мира.

Было где-то около трех ночи, когда я добрался наконец до клиники и зашел в кабинет, чтобы забрать документы, личные вещи и фотографии и покинуть это место навсегда. Чтобы не будить никого из персонала, я тихо, не включая свет, зашел с заднего хода, открыл дверь в свой кабинет и стал шарить на столе в поисках выключателя.

«Стой где стоишь, продажная душонка!»

Я, наконец, нащупал заветную кнопку и включил лампу на столе. На диване сидел Марат, в руке у него был пистолет с глушителем.

«Итак, где она? Где моя жена?»

«Я не знаю».

«Отдай мне кассеты и расскажи, куда ты дел Несси, лживый козел!»

Трясущимися руками под дулом пистолета я по приказу Марата разливал в хрустальные рюмки коньяк. А потом положил на стол пластиковый пакет с кассетами.

«Нет, это не все. Ты прекрасно об этом знаешь. Где последняя?»

Я достал из кармана кассету, что мне дал Захер, и положил сверху.

Марат подошел ко мне и приставил пистолет к голове.

«Пей, а потом я выстрелю. Так нам обоим будет легче».

В такие минуты мозг начинает форсированно искать выход из ситуации, чтобы спастись. Неожиданно я понял, что в моем кармане лежит шприц с успокоительным лекарством – тот самый последний укол, который я должен был поставить Несси, но под действием ее уговоров на время отложил. Я немного потянул время, делая вид, что нюхаю коньяк. На меня вдруг нашел несвойственный мне кураж. Что мне терять, даже если он убьет меня? Дыра в душе так и осталась дырой. Сколько времени понадобится, чтобы залатать ее? Год, два, вечность?

«А закусить можно?»

«Закусишь на том свете. Пей быстрее, уже светает».

«Ну да, вампиры этого не любят».

Я услышал, как он взвел курок. Изо всех сил я всадил ему в бедро укол, а потом оттолкнул в сторону. Раздался глухой выстрел. К счастью, пуля меня не задела и угодила в шкаф. Я упал на пол и пополз к двери, понимая, что пока лекарство подействует, Марат может выстрелить еще несколько раз. Я спрятался за креслом, закрыв голову руками. Прошла, наверное, минута, а нового выстрела не последовало. Вместо этого я услышал хрип, словно мой противник подавился оливковой косточкой и теперь изо всех сил пытается выхаркать ее вместе с легкими. Я немного приподнял голову над диваном и увидел, что Марат в судорогах скрючился под столом, а изо рта у него идет пена. Бедняга умирал долго и мучительно, я пытался что-то сделать, но все было бесполезно. Казалось, его тело разрывают изнутри миллиарды маленьких взрывов.

«Несси, Несси», – хрипел Марат до тех пор, пока его перекошенное лицо не застыло, будто кусок оплавившегося пластика. Я потрогал пульс – но он замер. В руке у него была зажата цепочка. Кулон с единорогом. Марат был мертв.

Несколько минут я был в таком шоке, что не мог сдвинуться с места. Я не понимал, как обычный успокоительный укол мог вызвать смерть. А ведь я не верил, что Марат принял решение убить ее моими руками. Каким же я был идиотом, как сильно заблуждался! Несколько часов назад я мог бы сделать этот укол ей и смотреть, как ее прекрасное, нежное лицо изуродует страшная маска смерти. Когда я пришел в себя, то быстро схватил деньги, документы и расшифровки и помчался что есть мочи вон из города… Несси я больше никогда не видел.

Арина некоторое время раздумывала, потом спросила:

– А что там было, на последней кассете?

– Вот она, деточка. Я хранил ее все эти годы, надеясь однажды встретиться с тобой. Там Несси обращается к тебе.

– Но откуда она вообще могла знать про меня?

– Мне надо пойти цыпляток покормить, а ты не торопись, Ариша. Внимательно послушай. Писать не надо, это ведь личное послание. Только для тебя.

Арина взяла в руки камеру, в обнимку с которой она провела много счастливых дней и ночей. После тяжелого периода работы в стафе, болезни и унижений в сыром подвале, тот отрезок прошлого казался ей особенно прекрасным. Свечка, лист бумаги и рассказ удивительной женщины длиною в целую жизнь. Улыбаясь своим воспоминаниям, она нажала play, и на экране снова появилась светловолосая женщина. Только на этот раз позади нее не было стен врачебного кабинета. Она сидела в машине и держала камеру перед собой. Некоторое время она хмурилась, пытаясь настроить экран, потом увидела, что запись идет, и поправила прическу. На этот раз ее волосы полностью открывали лоб и были убраны в длинные косы, идущие назад. Она была очень красива в красном, с вышивкой платье. Несси приблизила камеру к лицу и заговорила полушепотом:

«Привет! Мне придется говорить тихо, чтобы не разбудить Ивана. Знаешь, он неплохой человек, только очень слабый. Как всякий доктор, слишком много врет. При этом искренне верит, что во лжи может быть хоть капля спасения, дурачок. При этом он врет даже самому себе. Как ты думаешь, почему он отпустил меня? Ему это грозит потерей всего, даже жизни. Спроси у него при случае, зачем он это сделал, может, хоть один раз в жизни он будет честен с самим собой. Хотя я сомневаюсь. Ладно, пусть пока спит спокойно, он еще не знает, что его ждет, бедняжка.

Дорогая, милая Аришка-Решка. Я не представляю, как ты сейчас выглядишь, чем ты занимаешься и в каком мире живешь. Я записываю тебе послание из прошлого, которое может пригодиться. Час назад, когда я последний раз тебя видела, ты была совсем крохой и только-только начинала делать первые шажки. Ты – это то единственное, что держало меня тут, но я все же приняла решение уйти, прихватив всю гнусь прошлого с собой. Несси – великий ассенизатор мира. Не знаю, что там у вас сейчас происходит, но думаю, ничего хорошего. К сожалению или счастью, материя не может без души, а Лев без Единорога. Это два сообщающихся сосуда, и если мой переход удался и мир изменился, то человечество снова в дерьме. Поэтому я решила тайком оставить тебе эту запись. Несомненно, это – предательство однорогих, но надеюсь, доктор сохранит ее и передаст тебе строго конфиденциально».

Несси размяла тонкими пальцами длинную сигарету, открыла окно и выдохнула туда дым.

«Мне надо сказать тебе кое-что очень важное. То, что сильно изменит твое отношение к жизни. Но ты, пожалуйста, не суди нас строго. Я и твои родители оказались в нелегкой ситуации, и то, что мы натворили под гнетом обстоятельств, принесло нам много горя».

Несси ненадолго замолчала, собираясь с мыслями.

«Ты знаешь, твоя мама была прекрасным человеком. Это будет для тебя шоком, но я сейчас говорю не о той женщине, что тебя вырастила и кого ты искренне любила и называла мамой, а о твоей настоящей матери. Это моя подруга Верка, с которой мы были очень близки, но поссорились из-за мужчины. Поверь, так бывает у женщин. Мы обе вели себя глупо и подло и обе за это поплатились самым ценным, что у нас было, – нашей дружбой. Предали друг друга, зарезали без ножа. Я отправила твою мать в тюрьму и ужасно страдала из-за этого. Месть не приносит облегчения, как думают многие. Никогда не мсти, девочка моя. Обиды, злость, зависть разъедают нас изнутри, и эйдосы заползают туда, похрюкивая от удовольствия. Уж поверь мне, я знаю. Когда мы опомнились, было уже поздно. Недавно я решилась повидать твою маму в тюрьме и попросить у нее прощения, но она была уже при смерти. Она просила меня лишь об одном – забрать тебя из тюрьмы любым способом как можно быстрее. Я пошла к начальнице и поменяла тебя на свой кулон с бриллиантами. Я хотела забрать вас обеих, но, увы, твою маму мне выкупить не удалось, а через пару дней ее уже не стало. Подожди минуточку…»

Арина видела, как на небольшом экране Несси дрожащими руками снова чиркает спичкой и прикуривает сигарету. Небрежным движением она вытерла слезы, закурила и снова улыбнулась в камеру.

«Знаешь, Захер убьет меня за курение. Но черт с ним, это моя последняя сигарета. Имею право. Так вот. Я виновата перед Веркой еще и в том, что нарушила одно обещание. Это тяготит меня, поэтому я расскажу тебе про некоторые скелеты в шкафу твоей семьи. Та женщина, что вырастила тебя, – твоя родная бабка. Мне не следовало отдавать тебя ей, но ситуация сложилась так, что другого выбора у меня не было. Знаешь, твоя мама сбежала из дома, когда ей было семнадцать, и больше родители ее не видели. Они сильно обидели ее. Очень сильно. Пожалуйста, когда у тебя будут дети, люби и береги их. Когда твоя бабушка увидела меня с младенцем на руках, она разрыдалась. Я отдала тебя ей. «Несси! – крикнула она, когда я уже уходила. – А как назвать девочку? Вера не говорила?»

«Зовите ее Арина. Ласково – Орешик, Решка».

Радость материнства оказалась не для меня. А ведь могло быть иначе. Или не могло? Кто теперь ответит на этот вопрос? Но заочно ты все равно мой ребенок. Береги себя, девочка. Я всегда буду рядом. И последнее. Если там, где ты сейчас, все плохо и бушует смерть, ты теперь знаешь, что делать…»

Когда Иван Николаевич вошел в комнату, Арина сидела, задумчиво обняв видеокамеру, покачиваясь из стороны в сторону.

– Ариша, все в порядке?

– Вы смотрели эту кассету?

– Нет, но…

– Почему вы сразу не рассказали всю правду? Зачем было играть со мной в ребусы? Разве это смешно? Разве история жизни моих родителей вас так веселила?

Арина вскочила с дивана и вплотную подошла к Ивану Николаевичу. Ее синие глаза стали черными от ярости. Первый раз он видел этого ребенка в гневе и даже немного испугался, потому что был уверен, что в силу мягкости характера она не способна на такие чувства. Ее губы дрожали.

– Она сказала, вам нельзя до конца верить. Что вы все время врете. А я думала, у меня появился друг. Впервые за столько лет я не была одинока.

– Ариночка, детка. Я не вру тебе. Я сейчас все объясню.

– Почему вы отпустили ее? Скажите мне честно.

– Я проводил эксперимент. Пытался погрузиться в мир ее фантазий, но она сбежала.

– Вы врете, я по глазам вижу. Скажите правду, или я сейчас же уйду.

– Хорошо, только сядь. Да, я отпустил ее. Я сам лично помог ей уладить все дела, снять деньги в банке, пристроить тебя и все такое. Я даже привез ее в эту секту и оставил там. Потому что я был в нее влюблен. Видишь ли, в нее все влюблялись. Она была красивая, умная и очень смелая девушка. Я тоже не устоял, хотя до последнего не отдавал в этом отчета. Когда ты впервые влюбишься, то поймешь, о чем я говорю. Это чувство неуловимо, как розовый блик на лице любимой в свете заходящего солнца. Мы провели вместе много дней и ночей, беседуя о ней, о ее жизни и взаимоотношениях с окружающим миром. Я помню ее улыбку, ямочку на одной щеке. Она редко улыбалась, но когда это случалось, будто миллиарды светлячков разом влетали в мой кабинет и танцевали вокруг нас фламенко. Я был восхищен ее смелостью, граничащей с отчаянием, когда она боролась с собой, со своей зависимостью от вещей. Хрупкая, нежная дева одна воевала с легионом черных теней. Она молила меня отпустить ее. Не словами, нет. Слова все зафиксированы на пленке, чтобы ее муж-тиран мог спать спокойно. Она просила меня на уровне мыслей, посылала мне эту мольбу каждый раз, как мы встречались. Да, я был слабый и лживый человек. Мне хотелось заработать денег на этой пациентке, Марат обещал мне передать здание клиники в собственность. Но эта встреча изменила меня, Арина. Я стал совершенно другим человеком. И, кстати, моя любовь в результате спасла ее от того рокового укола, который достался ее мужу. Если бы я не был так очарован ею, то ни за что не стал бы слушать ее бред и прекращать процедуры. Но она знала ко мне подход. За долгие часы беседы мы подружились. Я был с ней не менее откровенен, чем она со мной. И понимаешь, она единственная умела по-настоящему выслушать меня. Она была прекрасна. Да.

– Вы поверили ей?

– Нет, конечно. Я считал все плодом ее больной фантазии до тех пор, пока не произошло все, как она и предсказывала. Начался Кризис, и материальный мир рухнул, как карточный домик. Когда я попал к олам, Изольда предложила мне проанализировать эти записи. В некотором роде это было мое секретное задание. Они подделали мне документы и перевели через границу. Вскоре я разыскал тебя, и мы начали работу над расшифровками. А вот, кстати, и наша прекрасная Изольда.

В коридоре раздался какой-то шорох, а потом каркающий голос проскрипел:

– Иван, черт тебя дери. Превратил дачу в свинарник. Иди, помоги мне перелезть через эти кущи.

В комнату на инвалидной коляске въехала даже не старая, а просто древняя старуха. Ей помогал молодой мужчина лет тридцати. Когда коляска застряла в коридоре, он взял ее на руки и легко, будто пушинку, перенес в центр комнаты. Крепкие мышцы играли под белой рубашкой. Карие глаза смотрели весело, с небольшим хитрым прищуром.

– Алекс.

– Арина.

Он поднес ее руку к губам и поцеловал. От Алекса вкусно пахло незнакомым заморским ароматом. Когда он отвернулся, Арина не удержалась и понюхала свою руку. Ей хотелось подольше удержать этот запах, зажав в ладони, словно редкую бабочку. Молодой человек выглядел совсем не так, как работники ГЦР. По сравнению с другими мужчинами он был очень ухожен, можно даже сказать, выдраен до блеска. Белая рубашка на нем была действительно пронзительно-белого цвета, а не серая, застиранная до невозможности, как форма ГЦР.

– Иван, где моя фарфоровая чашка? Я велела ее беречь как зеницу ока.

Иван Николаевич вдруг весь сжался в комок и стал шарить по шкафам, приговаривая: «Сейчас-сейчас, сейчас-сейчас».

– Неужели потерял, болван?

– Сейчас-сейчас.

– Костный китайский фарфор. Двести лет мне служил верой и правдою, а ты потерял? Или поменял на котлету из крысы в местном ресторане?

– О, нашел целых две.

– Давай сюда. Налей мне и Арине кофейку.

Бабуля была уже совсем слепая, и Арина, не стесняясь, разглядывала ее. Старушка до сих пор пользовалась косметикой, но ее накладные ресницы печально лежали на щеках, лишь немного подрагивая, когда их хозяйка сердилась и кричала. Казалось, она вот-вот попросит – откройте мне веки, как герой литературного произведения. Сколько же ей лет, подумала Арина, если Несси говорила, что в прошлом ей уже было около сотни.

Изольда взяла в руки любимую чашечку, поводила по ней пальцем, словно считывая некое заклинание, и только тогда заулыбалась и расслабилась.

– Ариночка, подойди ко мне.

Арина подошла к бабуле. Та провела сухой морщинистой рукой по ее щеке.

– Красивая, как роза. Да, Алекс?

Алекс только посмотрел на них из-под светлой челки и улыбнулся.

– Деточка, мы хотим забрать тебя с собой. Тут тебе находиться небезопасно, потому что однорогие уже в курсе, что Несси оставила тебе послание. Ты – наша ниточка в прошлое, и они сделают все возможное, чтобы ее обрезать. Их вполне устраивает нынешняя ситуация в стране – люди готовы лизать им задницы за кусок хлеба. Так гораздо проще управлять ими. Нам чудом удалось перехватить эти записи. Ты даже не представляешь, какая мясорубка случилась у тебя в квартире. Когда Алекс пришел, чтобы забрать расшифровку, то нашел там труп нашей бедной Нонночки. А кассет и собственно записей уже не было. На наше счастье, этот сучонок, твой сосед, вернулся. Не знаю, что он там забыл, может, твой портрет решил прихватить на память, но Алекс услышал, как кто-то зашел, и притаился за дверью.

– Малыш так испугался, что чуть не обкакался от ужаса. И это при том, что сам секунду назад перерезал горло безобидной старухе.

– Дима убил Нонну? – Арина не могла в это поверить.

В глазах Алекса скакали чертики. Казалось, что все произошедшее для него – удивительное приключение, которое искренне забавляет. Он рассказал, что случилось.

– Твоего соседа завербовали, потому что он имел к тебе доступ и знал, где лежат кассеты и расшифровки. Он пришел в квартиру, забрал с собой весь архив и убрался восвояси. Когда наш агент Нонна прибежала, было слишком поздно – ни кассет, ни рукописей. Соседа уже и след простыл. Нонна успела связаться с нами и сообщить о серьезной проблеме, поэтому через десять минут я уже был там. И тут, на наше счастье, Дима вернулся обратно в квартиру с полным пакетом документов. Вот это я понимаю подарок судьбы. Но при этом я все же опоздал, и он успел ударить старушку по голове железной трубой. Бежняжка истекла кровью. Мы не смогли ее спасти.

– А Дима? Что с ним стало?

– Тетя Нонна успела как следует приложить его головой об батарею до моего прихода. Я всего лишь завершил начатое.

– Наш агент была не так уж безобидна, несмотря на преклонный возраст, – заметила Изольда. – Только благодаря ей мы сохранили видеокассеты Несси в идеальном состоянии. Однорогие и представить не могли себе, что наш главный козырь хранится в их центральном офисе. Нонна бережно хранила каждую кассету, пока мы не разыскали этого недотепу, доктора. Эх, Нонка, Нонка. Жаль мне тебя. Мы в свое время прошли с ней сквозь огонь, и воду, и медные трубы. Однажды однорогие выбили ей зубы, чтобы призналась в сотрудничестве с нами. Ее поймали около Стены, неподалеку от подземного хода, которым мы долгое время пользовались. Пытали так, что земля дрожала, похлеще фашистов. Но она стояла на своем – шла мимо, заблудилась, искала собачку. Они сильно спешили, поэтому ткнули ее ножом и кинули в канаву. К счастью, Нонна была в тонком, но прочном бронежилете – отделалась небольшой царапиной на боку. Она была нашим лучшим сотрудником. Кремень. Работник старой закалки, сейчас таких днем с огнем не сыщешь… Вытащить тебя из темницы было очень сложно, – продолжала старуха. – Когда однорогие прочухали, что расшифровки пропали, они приставили к тебе тройную охрану. Сегодня должен был начаться допрос. И пытки. В этом однорогие преуспели еще со времен Средневековья.

– О боже. Спасибо вам. Я бы не выжила и дня, начни они меня пытать. Я очень боюсь боли.

– Благодари Алекса. Этот ниндзя умудрился спуститься с крыши, тихонько передушить охрану и вытащить тебя из камеры.

– Да ладно вам, Изольда. Бывали задания и посложнее.

– Этот мальчик, Ариша, прошел особую подготовку в Китае. Там у нас есть свои базы.

– В Китае? А какая ситуация там?

– Еще хуже, чем тут. Они ведь никогда нас особо не любили. Там в основном однорогие обитали. До последнего держались за свой коммунизм и были нищие, как церковные мыши. А после войны с Японией стали жрать друг друга от голода. Там каннибализм уже признан официальным способом выживания. Но ты об этом не думай. Мы отвезем тебя в настоящий рай, на нашу базу Парадайз. Там на берегу океана в нашем распоряжении целый остров. Регулярно приходится отбивать атаки пиратов, но мы отлично вооружены и пока справляемся своими силами. Пока что это – самое безопасное место на земле.

– Я надеюсь, вы не откажете нам, милая девушка?

Алекс встал на одно колено и поцеловал Арине руку. Она в смущении быстро сжала сухую ладонь с грязными длинными ногтями и залилась румянцем.

– Ты поедешь со мной?

Алекс серьезно смотрел ей в глаза, а у самого в зрачках танцевали искорки. Ему нравилась эта тихая, красивая девочка. Такой диковинной бабочки в его коллекции еще не было.

Громко сбивая с обуви снег, в комнату зашел доктор.

– Ну что ж, ребята. Я все подготовил, можем ехать. Лучше бы нам поторопиться, пока сюда не нагрянули однорогие. У них агентура на каждой помойке. Поедем старым добрым способом, на лошадке. Я пошел запрягать, а ты, Арина, быстренько собирайся и бегом во двор.

– Чашку мою спрячь. Вдруг еще вернемся.

Кряхтя и постанывая, Изольда взобралась на свое кресло, и Иван покатил ее во двор.

Алекс с улыбкой смотрел, как Арина укладывает в сумку свои немногочисленные пожитки. Она с благодарностью улыбнулась в ответ. Удивительно, что этот молодой человек, совершенно не зная ее, взял из дома именно те вещи, которые ей дороги. В основном это были фотографии родных и близких, несколько маминых украшений, теплая одежда и обувь. Арина немного нервничала под пристальным взглядом нового знакомого, и поэтому вещи никак не хотели помещаться в черную кожаную сумку, которую ей подарил Иван Николаевич.

– Помочь?

– Спасибо, я справлюсь. Тут еще немного места осталось, я хочу взять мамину школьную медаль.

– Арина, у меня есть для тебя подарок.

– Ой, не надо. Вы и так много для меня сделали. Я в долгу перед вами.

– Никаких долгов. Этот подарок просила передать тебе Несси. Это была ее любимая вещь.

Алекс достал из кармана кулон с зеленым единорогом, выбитым из камня, и положил на кровать.

– Вы знали ее?

– Нет, но один мой родственник был ее другом. Ты давай завершай сборы, а я пойду помогу старикам с кобылой, пока она их не прибила своим копытом. Вроде не молодая лошадь, а злая как черт.

Алекс невидимой тенью просочился на крыльцо. Изольда уже сидела в телеге, а старик все еще суетился с поклажей. Алекс услышал, что они говорят о нем, и замер на месте.

– Изольда, ты думаешь, она справится? Вы сможете заселить это невинное дитя?

– Алекс уже работает над этим. Вот что значит зов крови. Его отец был прекрасен, мы все очень скучаем по нему.

– Мне жаль, что так вышло. До сих пор не могу смотреть мальчику в глаза. Клянусь богом, я не собирался убивать его отца. Но Марат набросился на меня так неожиданно. И потом, я был уверен, что в шприце успокоительное.

– Мне тоже очень жаль, Иван Николаевич. Прощайте.

Алекс незаметно воткнул старику в шею иглу, и тот тихо осел на землю. Мужчина оттащил его за дом.

Изольда замерзла и зябко куталась в шерстяное одеяло.

– Теперь в расчете?

– Никогда его не любил. Трусливая и брехливая сволочь. Нашим и вашим за копейку спляшем.

– Это точно. Но нам он помог, девочку отыскал и миссию свою завершил успешно. Как она?

– Мне кажется, в процессе. Меня смущает, что для Несси она не родная.

– Это имеет значение только по мужской линии. Марат идеально передал тебе свои способности балансировать между Львом и Единорогом. А у женщин это происходит на другом уровне, метафизическом. Мы существа интуитивные и быстро подключаемся к той или иной энергии.

– То есть нам подходит любая юная дева?

– Нет, не любая. Но эта – то, что надо. Не зря однорогие так задергались. Видишь ли, последний раз у них вышел прокол с юной девой. Она наследила в прошлом, как невоспитанный кот. Понимаешь, о чем я?

– Нет, не понимаю. – Алекс сосредоточенно почесал лоб, откинув с глаз золотистую челку. – Она ведь все время хотела сбежать к ним. Зачем ей было оставлять следы?

– Потому что, мой милый, она никогда не принадлежала им полностью, в отличие от предшественниц. Несси балансировала по острому как бритва краю забора, разделяющего территорию Льва и Единорога, и в конце концов с размаху шлепнулась на землю однорогих. Уж как они обрадовались, уж развеселились! С ходу разнесли весь цивилизованный мир в пух и прах. Горы трупов, миллионы нищих, больных и голодных. Просто мечта однорогих, черт бы их подрал. Но Нешка была не дура, она понимала, что мир, в котором придется расти ее ребенку (как ни крути, но Арину она официально удочерила), может из-за ее решения стать таким мерзким, что находиться тут будет невозможно. Что, собственно, и произошло. А для того чтобы можно было, в крайнем случае, вернуть историю человечества на круги своя, наша обожаемая Нешка схитрила и оставила человечеству свой дневник в виде этих записей, да еще и медальончик девочке передала. Оказывается, все эти годы доктор преданно его хранил. Медальончик такой силы, что, думаю, однорогие позволят нам вернуться. Иначе человечество истребит самое себя. Так уже было много раз, поверь мне, мой мальчик. Да и потом они обожают этот период, когда все дымится в руинах и материальный мир стерт с лица земли. Считается, что после войны душа человека особенно восприимчива к свету, и на земле начинается эпоха возрождения. В такие моменты однорогие разрешают нам понемногу восстанавливать свои силы, но при этом строго контролируют популяцию. До поры до времени, конечно.

– Изольда, а возможно идеальное смешение?

– Хороший вопрос. Пожалуй, пришло время приоткрыть тебе одну тайну. Открой, пожалуйста, вон тот мешок.

Изольда кивнула на холщовый баул, которые лежал поверх прочих вещей в повозке.

Алекс достал большой ковер, свернутый в рулон. На лице юноши мелькнуло разочарование.

– Тетя Изольда, ну ковер-то мы зачем с собой тащим? Эта ваша привязанность к вещам молодости просто убивает. Мне пришлось из-за перевеса выбросить важные книги. А вы со своими коврами да чашечками все место в повозке позанимали.

– Разверни, – коротко скомандовала Изольда.

Алекс развернул ковер и положил его на снег.

На старинном гобелене прекрасная дама ехала через фиалковое поле в повозке, запряженной львом и единорогом. На синем небе солнце плавно превращалось в луну. Вокруг парили птицы, скакали звери и росли яркие, неповторимые в своем узоре, цветы. Алекс упал перед картиной на колени прямо на снег и будто в трансе водил по ней руками.

– Это он? Седьмой?

– Да. Тот самый, настоящий. При этом и у нас, и у однорогих есть копии, на которых убрано одно из животных, но на старинном гобелене все именно так. Однорогие предпочли бы его уничтожить, ты даже не представляешь, какой ценой мы сохранили настоящий Седьмой.

– А зачем он нам?

– Чтобы знать истину. Чтобы можно было хоть иногда прекращать кровавую резню среди людей. Это к твоему вопросу про идеальное смешение. Наша война с однорогими, по сути, бессмысленна, но неизбежна. Как, впрочем, все войны на этом свете, мон амур. Приверженцы и Льва и Единорога были бы рады найти золотую середину и мирно существовать бок о бок друг с другом. Однако душа человека похожа на сообщающийся сосуд. С одной стороны – дух, с другой – материя. Если бы там была глухая перегородка, мы бы поладили с однорогими. Но человек сам делает свой выбор, и мы тут совершенно бессильны.

– И что теперь? Когда Седьмой и рукописи у нас, Тереза сможет все изменить?

– Девочка еще совсем юна. Возьмем ее под свою опеку, а там посмотрим. Думаю, мы не ошиблись. Несси отлично обдурила однорогих, когда оставила нам послание в будущее. Представляю лицо Захера. Как он там от бешенства на стены прыгает! Ха-ха-ха.

Старуха зашлась в диком смехе и сразу раскашлялась. Алекс поднес ей воды, и она, задыхаясь, пробулькала-прохрипела.

– Давай, мальчик, зови Арину. Время пришло.

Девушка сидела на продавленной старой кровати, застеленной одеялом, сшитым из кусочков пестрой ткани, и с восхищением смотрела на кулон. Как же он был прекрасен. Она не могла оторвать глаз от блестящих камней и все гладила и гладила пальцами выпуклую фигурку единорога. Так вот о чем рассказывала Несси! Вот что значили вещи для людей прошлого. Магия, волшебство и немыслимая красота лились фонтаном из этого украшения. Арина гладила камни до тех пор, пока не почувствовала странную дрожь в кончиках пальцев. Она надела кулон на шею, и волшебное тепло разлилось по телу. Каким-то образом он сообщил ей, что теперь все будет в порядке. Мир изменится к лучшему.

Content

Анна Драницына
Вещь

Глава первая

Кассета 1

Кассета 2

Кассета 3

Кассета 4

Глава вторая

Кассета 5

Кассета 6

Глава третья

Кассета 7

Кассета 8

Кассета 9

Глава четвертая

Кассета 10

Кассета 11

Кассета 12

Глава пятая

Кассета 13

Кассета 14

Кассета 15

Кассета 16

Кассета 17

Кассета 18

Кассета 19

Кассета 20

Кассета 21

Кассета 22

Кассета 23

Кассета 24

Кассета 25

Глава шестая