Дмитрий Данилов

«Черный и зеленый»

Повести, рассказы

ThankYou.ru: Дмитрий Данилов «Черный и зеленый» Повести, рассказы

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Повести

Черный и зеленый

Получилось так, что в определенный период жизни пришлось торговать чаем, вразнос. Хорошим цейлонским (обычно) чаем, реже — индийским, еще реже — китайским. В основном, цейлонским. Черным и зеленым. Так сложились обстоятельства.

Но это потом было, а сначала было другое.

Дорога между гаражами

Работал в информационном агентстве Postfactum. Три раза в неделю надо было написать обзор прессы, чтоб к утру был готов. Обзор вставлялся в ленту новостей, которую потом продавали подписчикам за деньги, впрочем, без особого успеха, судя по событиям, которые произошли позже.

То есть надо было приходить поздно вечером, ночью. Это было зимой. Жил в Митино. Postfactum располагался в огромном кубическом здании в районе метро Ленинский проспект. Уходил из дома поздно, в десять, в одиннадцать. Большинство людей ехало, наоборот, домой, в светящееся теплыми уютными огнями Митино. Это было неприятно. Ехал в холодном автобусе № 266 до метро Тушинская. В автобусе холодно, окна покрыты толстым слоем замерзшей воды, и не видно, что происходит на улице. Местоположение автобуса определялось благодаря телесным ощущениям, возникающим при поворотах: вот повернули на Первый Митинский, вот повернули на Пятницкое шоссе. Вот повернули к метро. Метро Тушинская. Народу мало. До Китай-города, переход там удобный, просто перейти через платформу. До Ленинского проспекта.

Дальше можно было двояко. Первый маршрут — длинный и ужасный. Второй — тоже длинный, но покороче, но еще более ужасный.

Первый. Вышел из метро, это тот выход, который ближе к улице Вавилова. Углубился в переулки. Глухие, пустые. На улицу Орджоникидзе в сторону Серпуховского вала. Потом направо, опять в пустынные переулочки. Если посмотреть наискосок, можно увидеть Донское кладбище за кирпичной стеной, и там, вдалеке, в глубине кладбища возвышается такое неприятное здание, серое, там вроде бы находится Первый Московский крематорий. А напротив кладбища — здание университета Дружбы народов имени Патриса Лумумбы, огромное, с белыми на красном фоне колоннами, похожими на кости в ошметках мяса. В переулочки, поворот, еще поворот, еще немного вперед — и вот уже огромное кубическое здание, где располагается информационное агентство Postfactum.

Второй. Вышел из метро, тот же выход, но надо сразу на улицу Вавилова идти. Перейти улицу Вавилова. Дальше — просто дорога, не улица, а Дорога между гаражами. Очень длинная и довольно широкая. Как только человек отрывает ногу от улицы Вавилова и ставит ее на Дорогу между гаражами, на Дорогу между гаражами выходит примерно 20–30 собак. Они начинают лаять, громко лаять, и лают все время, пока человек идет по Дороге между гаражами, идет сквозь строй лающих собак. Они просто лают, не приближаясь и не нападая. Если к этому привыкнуть, можно просто идти и считать, что играет какая-то необычная музыка или что это шум ночного города. Справа, параллельно Дороге между гаражами, проходит Окружная железная дорога, там товарная станция Канатчиково, а за железной дорогой — ТЭЦ, исторгающая пар. Лай собак, шум поездов, диспетчеры станции Канатчиково переговариваются по громкой связи, регулируют транспортные потоки. Идти, идти дальше, собак не слышно, впереди горят уличные фонари — и вот уже огромное кубическое здание, где располагается информационное агентство Postfactum.

Охранник что-то ворчит, поздно приходите, надо раньше приходить, а вы поздновато, да, поздновато приходите, надо раньше, часов в девять, а вы очень поздно, вы давайте, давайте-ка пораньше, а то поздно очень, да. Его можно не слушать, хотя лучше показать, что слушаешь, ему будет приятно, это примерно как собаки на Дороге между гаражами, главное не дергаться. Наверх, наверх. Вахта, непосредственно перед офисом. Тоже охранник. Поздно вы опять приходите, вы в следующий раз пораньше давайте, ладно? Ладно. На вахте — стопка газет. Российская газета, известия, комсомольская правда, московский комсомолец, правда, российские вести. Из этой стопки надо сделать обзор. Большой зал с огромным столом посередине. Этот зал иногда использовался для пресс-конференций, Горбачев, там, или Явлинский выступали перед журналистами иногда, а по стеночке — столы с компьютерами. Это рабочее место. В углу работающий телевизор. Надо сесть за компьютер и при помощи программы MS Word 5.5 (досовская программа, синенький такой фон, белые буковки) написать обзор, чтоб к утру, к девяти часам, был готов.

Садился смотреть телевизор, ложился смотреть телевизор. Было очень удобно лежать на огромном столе и смотреть телевизор. По телевизору показывали. Ближе к часу ночи начиналась сплошная, почти до утра, программа биз-тв, это в честь, кажется, Бориса Зосимова она так называлась, он был хозяин этой программы, а потом сделал над собой усилие и организовал в России программу эмтиви, а программа биз-тв была им мужественно прекращена. Программа биз-тв вся состояла из клипов. Часто показывали клипы Лены Зосимовой, однажды было с ней интервью, и она рассказывала, как папа долго не пускал ее на большой телеэкран, дескать, еще низок профессиональный уровень, надо расти, ты должна быть лучше всех, и она чуть ли не плакала в подушку и росла профессионально, и, видать, выросла, потому что ее стали очень часто показывать по программе биз-тв, и все увидели, насколько она выросла профессионально. В ротации постоянно крутилось примерно пять клипов Лены Зосимовой, и каждый клип за ночь показывали раза три-четыре. Еще частенько показывали Ирину Салтыкову, поющую что-то про серые глаза. Мелькала обычно ближе к утру группа Агата Кристи с депрессивной песней про тайгу и луну, что-то такое, облака в небо спрятались, хорошая песня. Были и другие исполнители разные, но редко. Потом просто засыпал на столе, укрыться было нечем, было холодно и жестко, и толком уснуть не удавалось, часа в четыре биз-тв исчезало. Вставал, рассматривал газеты. Писать нечего, не о чем. Ничего не произошло. Что же написать? Нет, что-то, конечно, происходило. Ох. Еще поспать. В шесть утра опять начиналось биз-тв, а по другим каналам бодряческие антипохмельные передачи из серии доброе утро. Смотрел, бодрился. В восемь уже начинали подтягиваться первые, самые дисциплинированные сотрудники — редакторы, журналисты. Ну как, написал? Нет еще, заканчиваю, сейчас, немного еще осталось. Садился писать. За сорок минут писал четырехстраничный обзор. «Ничего не произошло» превращалось в «что-то все-таки произошло». Без десяти девять обзор отдавался выпускающему редактору, симпатичной невысокой худенькой женщине с немного гротесковым, но очень симпатичным лицом, имя и фамилия стерлись из памяти, она просматривала, говорила «нормально», можно было идти.

Обратно идти и ехать было уже повеселее, чем ночью ехать и идти туда, но все-таки не очень весело. Недосып, тупая усталость от отягощенного работой безделья, голос Лены Зосимовой в ушах и сердце. Собаки на Дороге между гаражами теперь не лаяли, вернее, лаяли, но их лай растворялся в лае людей, которые ремонтировали машины и спорили о стоимости кузовных работ. Белый день, трамваи. В ларьке покупал какое-нибудь пищевое вещество, чипсы или пепси-колу, ехал домой. Возвращаться домой лучше вечером, чем утром, тем более поздним утром, даже днем, когда все мельтешат и истязают себя действиями. И Митино вечером гораздо уютнее, чем утром и днем, вечером уютно и тепло горят огоньки, а утром и днем работает радиорынок, на Пятницком шоссе пробки, мокрая снежная жижа, и спать уже толком не хочется, и начинается какая-то мелкая, суетливая деятельность, имеющая целью дожить до вечера, до ночи и наконец уснуть. А весь следующий день отравлен необходимостью вечером выходить из дома в холод и ехать на Ленинский проспект и идти по Дороге между гаражами или смотреть наискосок на Донское кладбище и Первый Московский крематорий и слушать Лену Зосимову и в восемь утра писать обзор и ехать обратно унылым белым днем в Митино.

Денег обещали платить много и регулярно, а платили мало и нерегулярно. Чтобы добиться выплаты денег, надо было несколько раз позвонить какому-то начальнику и сказать, что денег до сих пор не заплатили, и раз на четвертый-пятый он говорил подъезжай, подъезжал, получал деньги, мало. Но деньги. А через несколько дней подходил день очередной зарплаты, и опять звонить, и подожди пару дней, позвони на той неделе.

Весной полегче стало, Дорога между гаражами подсохла, но собаки лаяли, как и зимой, и даже с большим энтузиазмом, наверное, из-за бурлящих в них весенних жизненных сил. Обратно идти-ехать тоже получше, поприятней — солнышко, листочки. Хотя, в сущности, какая разница.

Заговорился с женой, спорили о чем-то, препирались, а уже половина первого ночи, побежал к остановке, ждал, ждал, подошла маршрутка. Во втором часу подъехали к метро Тушинская. Поезда до Планерной еще ходят, а в центр уже не ходят. Тепло, хорошо. Пошел пешком в центр, через туннель под каналом, мимо большого магазина с круглосуточным обменным пунктом, по мосту через Рижское направление Московской железной дороги, слева виднеется платформа Покровское-Стрешнево, медленно и гулко едет товарный состав, все подрагивает, дальше через зеленые заросли Покровского-Стрешнева, по мосту через Окружную железную дорогу, справа виднеется товарная станция Серебряный бор, там ведутся маневровые работы, вагоны перетаскивают туда-сюда, медленно и гулко едет товарный состав, все подрагивает, вообще, Окружная дорога предназначена только для грузового движения, а жаль, было бы интересно проехать по ней в электричке, хотя Окружная дорога не электрифицирована, но можно было бы пустить так называемый дизель-поезд, дальше сквозь район Сокол, мимо метро Сокол, здесь уже ощущение, что ты в центре, огни, все сияет, мимо метро Аэропорт, справа аэровокзал, слева Петровский замок, в котором военно-воздушная академия имени Жуковского, там готовят смертоносных летчиков, дальше, мимо стадиона Динамо, это уже считай центр, слева гостиница Советская, справа ажурный дом, памятник архитектуры, Ленинградский проспект, дом 27, хорошо, что так получилось, что заговорился и пришлось идти пешком, приятно идти пешком по Москве весенней теплой ночью, мимо фабрики то ли Большевик, то ли Большевичка, нет, Большевичка — это где костюмы шьют, а это, наверное, Большевик, кондитерская фабрика со сладким запахом, Белорусский вокзал.

Метро еще не ходит, а уже как-то устал, надо посидеть. Пошел на вокзал. Заплатил милиционеру семь тысяч рублей за возможность сидеть. Стоять можно было бесплатно, а для того, чтобы принять сидячее положение, надо заплатить. Заплатил, сел. Подремал. Милиционер гонял бомжей. Утро, метро заработало. Пошел в метро, сел в синий поезд, поехал на Ленинский проспект. Дорога между гаражами, собаки. Охранник удивился, что-то вы рано, вы же говорили пораньше, вот рано пришел. Восемь утра, начал писать обзор. В десять закончил. Посмотрел немного телевизор, ночью ведь не удалось, Лена Зосимова, Агата Кристи, облака в небо спрятались. Уже народу много пришло, люди уже работают, телевизор уже нельзя смотреть. Пошел домой.

Платят все меньше и реже. Говорят, сейчас-сейчас. Слышал краем уха, что Postfactum нанял кучу сейлс-менеджеров на процент, чтобы они в срочном порядке продали всем, кому только можно, ленту новостей и другие продукты агентства. Говорят, сейчас все наладится.

Начало лета. Звонят как-то домой, говорят, подъезжайте в агентство. Днем, причем. Подъехал. Говорят: сейчас денег вообще нет, платить мы вам не можем, так что вы пока свободны, но скоро все наладится, и мы вам позвоним.

В последний раз прошел по Дороге между гаражами. Собаки приветственнопрощально лаяли, а люди спорили о стоимости кузовного ремонта.

Перистые облака

Работа для вас, работа сегодня, из рук в руки. Нет работы. Нет редакторской, журналистской работы. Надо, как это называют некоторые, «кормить семью».

Объявление: что-то про книги, про книготорговую сеть. Пошел.

Около метро Аэропорт, в подвале. Фирмочка, торгующая оптом книгами и открытками. Сизов торговал на вокзале рождественскими открытками. Его поймали, связали, и вот он умер под пытками. Книги, как и открытки, не свои. Покупают книги и открытки, продают книги и открытки. Работают по Москве, Московской области и немножко по соседним областям. Было, например, сказано: мы очень агрессивно работаем во Владимирской области. Хозяин — улыбчиво-хитрый дядька, бывший театральный режиссер, сыплет шутками. Намекает на то, что вы (пришло несколько соискателей), я вижу, люди интеллигентные, может быть, творческие, надо отказаться от своих амбиций и быть просто распространителями книг и открыток. Он вот, значит, тоже театральный режиссер, отказался от творческих амбиций, и теперь он просто владелец маленькой оптовой фирмочки по продаже книг и открыток. Почему бы и нет. Почему бы и не отказаться от амбиций автора никому не нужных ночных обзоров прессы и не стать распространителем книг и открыток. Нормально.

Весь подвал хаотически завален пачками книг и открыток. Схема работы такая. Взять прайс-лист на продукцию и альбом с образцами открыток, оставив в залог сто тысяч рублей (альбом с открытками — материальная и чуть ли не духовная ценность). По заданию главного менеджера (второй человек в фирмочке, тоже приветливый улыбающийся молодой дядька) поехать по определенному маршруту, посетить определенные торговые точки и предложить им закупить товар. Товар с собой возить не надо (кроме образцов открыток), потом на газели товар развозят по точкам в соответствии с заказами. Открытие новых точек приветствуется. Оклада нет, только процент. При нормальной работе в месяц должно выходить примерно два миллиона.

Ну ладно, давайте попробуем. Спросили: далеко поехать сможешь? Да. Маршрут: Киржач-Карабаново-Александров-Струнино. Своим ходом, то есть электричками. Вот адреса магазинов. Вот прайс-лист. Вот альбом. Вот сто тысяч рублей в залог за альбом. Вот деньги на дорогу.

Почему-то захватила, очаровала перспектива такой поездки. Это ж надо — Киржач. Да еще Карабаново. Душевный подъем, ветер дальних странствий, как перед дальним путешествием. Было еще рано, и не поехал сразу домой, а доехал до Тушинской, потом на автобусе до платформы Трикотажная, оттуда на подмосковном автобусе № 26 по петляющему Путилковскому шоссе и сереньким химкинским улочкам до станции Химки, на электричке до Ленинградского вокзала, потом на метро до Тушинской и на автобусе № 266 в Митино, домой. Приятно ехать, удовольствие от процесса езды, от мелькающих за окном неприметных угрюменьких пейзажей. Переночевал у мамы, в районе Курского вокзала, потому что ехать рано.

Встал в четыре, пошел на Ярославский вокзал. Лето, прохладно-тепло, приятно. Купил билет. Электричка на Александров I. А есть ведь еще Александров II, да. Поехали. Проносятся неказистые куски Москвы, Северянинский мост. Платформа с диковатым названием Лось. Она особенно диковато выглядит и звучит из-за того, что перед ней была станция Лосиноостровская. Лосиноостровская. Следующая Лось. Интересно, есть где-нибудь станция Белка, или Хорек, или Морская Свинка, или Осел? Нет, не интересно. Замелькала дачность. Тайнинская. Где-то здесь взорвали памятник Николаю II. Памятник стоял просто в поле. И его взорвали. Мытищи. В вагоне еще два пассажира, они сидят друг напротив друга, и один все время говорит своему спутнику агрессивные слова: у, гад или у, сука, гад или у, падла, сволочь, гад и так слегка размахивает руками и делает как бы страшное лицо, а тот, другой, непонятно как на это реагирует и реагирует ли вообще, он совершенно неподвижен и молчалив, и непонятно даже, жив ли он. Софрино. Здесь находится фабрика, производящая церковную утварь, огромное производство, свечи, иконы, облачения, чуть ли не гробы даже. На фабрике крупными буквами написано: Русь святая храни веру православную. Директор софринской фабрики ездит на большом красном джипе. Вошли контролеры. Ваш билетик. Прокомпостировали. Сергиев Посад. Невозможно высокая ажурная колокольня, синяя с белым. У тех двоих билетов не было, и их вывели, значит, тот, второй, все-таки, был жив, потому что он тоже вышел, подал признаки жизни. Сплошные леса. Скоро Александров. Скоро Александров. Подремать немного. Скоро Александров. Александров. Приехали.

Александров — железнодорожный узел, скопление транспорта и людей. Здесь останавливаются все поезда, идущие по Ярославскому направлению. Даже великий поезд Москва-Владивосток здесь останавливается. Диктор все время объявляет — прибыл поезд, отправляется поезд, на таком-то пути, с такого-то пути. Поезда ездят туда-сюда. Чуть вдали бесконечными рядами стоят товарные вагоны.

На соседнем пути — электричка. На ней написано: Орехово-Зуево. Это как раз то, что нужно. Говорят, на станции Орехово-Зуево орудует банда, которая ночами грабит проходящие поезда Нижегородского направления. Купил билет до станции Киржач. Электричка заполнена рабочими, которые, судя по всему, едут работать. Рабочие трезвые, бодрые, улыбающиеся, и можно даже подумать, что предстоящий труд доставляет им радость, и так, наверное, и есть. Рабочие что-то оживленно обсуждают, говорят про третий цех. Хорошие рабочие. Поехали. Станция Карабаново. Рабочие вышли и пошли работать. Сюда надо будет еще вернуться, здесь книжный магазин, возможно, жаждущий открыток или даже книг. Станция Бельково, пустая станция в чистом поле, но это тоже, хоть и маленький, но железнодорожный узел, одна линия идет на Орехово-Зуево, а другая на Иваново и Кинешму. Просто маленькая станция, павильончик, низкая платформа. Никого. И поле. Ясно, что здесь нет книжного магазина, не было и никогда не будет. Грустная станция Бельково. Дальше. Остановочный пункт 138 км. Голое место. Однако если здесь учрежден остановочный пункт, значит, где-то поблизости притаилась жизнь, не видимая из окна проходящего поезда. Станция Киржач.

Электричка поехала дальше, в Орехово-Зуево, где орудуют бандиты. На станции Киржач тихо. Города как-то не видно. Разузнал, расспросил. Да, книжный магазин есть, но он в городе (что, если разобраться, логично). До города идти надо, милок. Минут двадцать, может, полчасика. Там, на площади, увидишь. Спасибо. Рано еще, есть еще время. Забрел в какой-то тихий (здесь все тихое) дворик, сел на лавочку. Хороший день, небо, как это обычно случается, голубое, в небе облака, очень высокие, они вроде называются «перистые», — такие, говорят, были в небе после падения Тунгусского метеорита. Смотрел на небо. Присутствия людей не ощущалось. Только скрипнула дверь в стоящем рядом домике, и вышел человек, и ушел. Тихо, небо. Как-то стало хорошо и все равно. Все равно, что будет, просто хорошо, неважно, купят открытки или книги или не купят или просто даже пошлют, и если не удастся заработать денег или удастся, все равно, хорошо, ровно, неподвижно. Равнодушная радость разливалась по тихим деревяннобетонным окрестностям. Можно так сидеть до конца рабочего дня, до последней электрички, потом отчитаться о поездке, сказать: достигнуто состояние тишины путем созерцания облаков. Но это было бы неправильно с точки зрения продаж, менеджмента. Фирма направила, дала денег на дорогу, возложены определенные надежды, и надо этим надеждам соответствовать.

Уже почти девять, пошел в город. Мост через речку, речка называется Киржач. Дошел до тихой оживленности. Площадь, книжный магазин. Состояние радостного равнодушия сохраняется. Вошел. С кем я могу поговорить. Я представляю фирму такую-то, мы распространяем книги и открытки, да-да, мы у вас заказывали, да, месяц назад, а у вас есть с собой, покажите, ой, девчонки, смотрите, открыточки какие, девчонки, идите сюда, это из Москвы, да, ой, ну прелесть просто, открыточки, я бы вот такую взяла, почем такие, а вот эти, ой, смотри, с днем рожденья, а вот гляди, твой пупсик, миленькие какие, прелесть просто, а эта даже с музыкой, ой, я бы себе, конечно, взяла, а для магазина мы сейчас не сможем, денег совсем нету, лето сейчас, это осенью хорошо, а так, чтоб для себя, у вас можно, нет, жалко, только образцы, мы только оптом, жалко, вы ближе к осени приезжайте, в магазине деньги будут, учебники, тетради будут все покупать, как раз открыточки тоже к первому сентября, приезжайте, а сейчас нет, никак не получится, вы приезжайте ближе к осени, спасибо, такие открыточки милые, вот ведь как у вас там в Москве делают, надо же, вот умеют же, спасибо вам, до свидания, до свидания.

Хорошо, тихо, радостно. Все равно. Прошелестела под мостом речка Киржач. Вернулся на станцию. Теперь надо в Карабаново. Скоро уже электричка. Медленно проехал какой-то мелкий унылый поезд. И опять тихо. Стрекочут насекомые. Пахнет шпалопропиточным веществом.

Теперь обратно. Пустой остановочный пункт 138 км. Грустная станция Бельково. Станция Карабаново. От станции под косым углом отходит нечто среднее между улицей и просто асфальтированной дорогой. Слева просто трава и беспорядочные деревья, за ними — железная дорога. Справа — тоже трава и беспорядочные деревья, за ними — торцами стоящие к дороге-улице серые четырехэтажные дома. Больше ничего. Беспорядочно бродят потерянного вида люди. Немного в стороне невеселые дети играют неизвестно во что. На некоторых домах заметны номера. Сориентировался по номерам. В одном из домов — крошечный книжный магазин. Вошел. Пусто. На полках вроде бы книги, но то, что здесь продается, трудно назвать книгами, это просто более или менее аккуратно нарезанные и сшитые стопки бумаги, что-то такое про домашнее консервирование, ремонт автомобилей, какие-то альбомы для раскрашивания. Продавщица, она же товаровед, она же вообще все здешнее. Да, помню, мы у вас заказывали, можно прайс на книги? Смотрит, делает пометки в бланке заказа, открыточки покажите, да, открытки у вас хорошие, давайте я у вас возьму вот этих десять и вот этих пятнадцать, больше сейчас не получится, лето все-таки, но вообще они у нас хорошо идут, мы ближе к осени у вас еще возьмем, побольше, конечно, приедете, да, конечно, приеду, спасибо вам, спасибо вам, до свидания, до свидания.

Первый заказ, но ощущения примерно такие же, как в Киржаче, хотя там никакого заказа не было. Нормально. Электричка до Александрова будет теперь не скоро. На автобусе. Полуразваливающийся похрюкивающий автобус отвалился от станции Карабаново, похрипел недолго и причалил к станции Александров.

Напротив станции Александров стоят два дома. На одном из них сверху написано: слава чему-то, вроде труду. В этом доме, внизу — книжный магазин. Почти в подвале. Как-то темновато там. Переговоры вел мужичок. Собственно, переговоры ограничились заявлением мужичка о том, что ничего они у нас брать не будут. Дорого, мол, невыгодно, вот если бы вот такие были бы условия, тогда бы да, а поскольку они не такие, тогда нет. И еще если б на реализацию вы давали, тогда да, а вы не даете, тогда нет. Понятно. Спасибо, до свидания. До свидания.

Организм потребовал восстановления. Купил ему изделие из теста и мяса, что-то вроде пирожка, в пристанционном ларьке. Попил газированной воды. Купил еще одно изделие из теста и мяса, что-то вроде беляша. Возникла небольшая сытость, и радостноравнодушное состояние, достигнутое в Киржаче, постепенно развеялось. Стало обычно. Ум занялся подсчетами выгоды. Заказ в Карабаново маленький совсем, Киржач и Александров — мимо. Ладно, еще Струнино осталось.

Струнино располагается совсем недалеко от Александрова. Доехал на электричке. Струнино живописно, если смотреть на него со стороны станции Струнино. Огромный овраг, внизу речка, по краю оврага изогнулась дорога, а вдали, в вышине, парит Струнино. На переднем плане — большое краснокирпичное фабричное здание, типичная текстильная фабрика 2-й пол. XIX в., тогда был бум капитализма, и повсюду в маленьких и больших городах строили такие фабрики. Сейчас, судя по всему, фабрика не работает. Проехал на автобусе по дороге над оврагом. Вышел на площади. Где тут книжный магазин, не подскажете. Вон там, вон туда пройдите, и за углом вон за тем как раз магазин. Пошел. Действительно, книжный магазин. Магазин закрыт. Табличка висит, из содержания которой трудно понять, почему магазин закрыт. То ли ремонт, то ли банкротство. Понятно только, что закрыт он надолго и даже почти навсегда. Программа дня окончена. Электричка, Сергиев Посад с невозможно высокой ажурной сине-белой колокольней, Софрино с надписью про веру православную, Тайнинская, где взорвали памятник Николаю II, Лось, Лосиноостровская, Северянинский мост, унылые полупромышленные уголки Москвы. Москва, Ярославский вокзал.

Карма-Йога[1]

Отчитался о поездке. Карабаново заказало, Киржач хочет в августе, Александров вообще не хочет, Струнино закрыто. Похвалили. Главный менеджер (улыбающийся молодой дядька) сказал: я доволен поездкой. Заметил, что у него в дипломате лежит книга по оккультизму. Говорит, ничего, что мало получилось, лиха беда начало. Говорит, теперь давай по Москве. Маршрут — от Сухаревки по проспекту Мира до Рижского вокзала. Поехал.

На Сухаревке, на углу Садового кольца и проспекта Мира, книжный магазин. Где тут у вас товаровед, зачем вам, вот книги, открытки, какие книги открытки, ну вот, книги открытки, оптом, фирма такая-то, ладно, подождите, проходите сюда. Дядька, съевший собаку на многом. Товаровед. Сразу стал ругаться, что вы тут мне, мне тут вот это вот не надо, давайте на реализацию, а так нет. Что вы кричите. А то, приходят, деньги им давай, вас тут таких знаете сколько, никаких денег, только на реализацию. Нет, мы на реализацию не даем. Ну и все тогда. Дом военной книги на Садовом кольце. Нет, они этим не занимаются, нет, спасибо, нет, нет, спасибо. Магазин Журналист на проспекте Мира, около Рижского вокзала. Ой, хорошие у вас какие открытки, да, нам очень нужны, давайте на реализацию, видите, у нас тут стенд какой хороший, у нас открытки хорошо идут, мы их тут вот выставим, разлетятся мигом, давайте на реализацию, мы у вас еще книг возьмем, давайте, давайте, нет, мы на реализацию не даем, а вы со своим начальством поговорите, выгодно ведь, место хорошее, у нас открытки хорошо идут, спасибо, жалко, спасибо, жалко конечно, спасибо, ну, жалко, зря вы, спасибо, до свидания.

Приехал, отчитался об отсутствии результата, вернее, об отрицательном результате. Плохо, конечно, это плохо, да, все хотят на реализацию, но надо на них давить, мы с реализацией в принципе не работаем, из них деньги потом не вытрясешь, надо их давить, продавливать, ничего, получится, у меня знаешь сколько поначалу поездок пустых было, а потом как повалило, давай-ка теперь вот что, давай завтра в югозападном направлении поработаешь, давай так, Малоярославец-Обнинск-Наро-Фоминск.

Чтобы добраться до Малоярославца, надо преодолеть пространство, пересечь разные местности. В Апрелевке раньше делали так называемые грампластинки, а теперь неизвестно что делают, может быть, компакт-диски, и еще угрюмо стоят зеленые электрички в депо. На станции Толстопальцево один человек зевает, а другой просто лежит на платформе. Это далеко — Малоярославец, народ постепенно выходит, и вот его уже мало. За Наро-Фоминском содержимое вагона погружается в дрему. Можно было бы незаметно, в полусне проехать нужную станцию, но это невозможно, потому что Малоярославец — конечная, и надо освободить вагоны.

Малоярославец — город боевой славы, здесь сражались. От станции под косым углом отходит дорога-улица, примерно как в Карабаново, так по всей России устроено — станция, дорога отходит вбок от станции, неказистые домики, деревья и кусты, а потом незаметно, без резкого перехода начинается город, и домики такие же неказистые, но побольше, и магазинчики, и учреждения кое-где мелькают, а вот площадь, просто площадь, не Красная площадь, не площадь Ленина или там Юлиуса Фучика, а просто — Площадь, а вот и книжный магазин, на площади, культурное место, и оно должно быть на площади. Здравствуйте, книги-открытки, вот посмотрите образцы, можно сделать заказ, сделали заказ, небольшой, некоторое количество открыток, можно было бы их вообще с собой возить и сразу забирать деньги, потому что гонять газель в такую даль с таким ничтожным количеством открыток довольно-таки бесполезно, а книги пока не будем, книги это лучше осенью, к первому сентября, у нас осенью книги хорошо идут, мы закажем. До свидания, приезжайте ближе к осени, конечно, ближе к осени, обязательно. Если так пойдет, ближе к осени надо будет снаряжать целое кругосветное путешествие, целый обоз открыток и книг, но тогда они, наверное, будут просить приехать ближе к зиме, ближе к Новому году, тогда открытки вообще влет уходят, а сейчас все деньги на учебники и на школьную форму истратили, сейчас денег у народа нет, все только что из отпусков приехали, и учебники, и школьная форма, а вот где-нибудь в декабре приезжайте обязательно, привозите открыточки с Новым годом, а сейчас денег у людей нет, из отпусков, школьная форма, учебники, вы бы к Новому году. Так будет, наверное, осенью. А пока надо ехать в Обнинск.

Около станции Обнинск шумливо действует диковато-беспорядочный рынок, но если пройти немного дальше и углубиться в собственно город, можно ощутить аромат интеллигентности и научности. Здесь когда-то построили первую в мире атомную электростанцию, или, как это некоторые называют, АЭС, и для ее постройки и эксплуатации завезли сюда много умных людей. Сейчас атомная станция закрылась, но умные люди по инерции остались здесь в весьма большом количестве, и можно наблюдать, как они, умные люди, прогуливаются по зеленым улочкам Обнинска, с печатью либерально-научной осведомленности на умных лицах. Это приятно, тем более что тут и там понатыканы симпатичные трехэтажные жилые домики, построенные в 40-х-50-х гг. XX в. по специальному, наверное, проекту, потому что таких домиков больше нигде нет. Продавщица в книжном магазине, она же его хозяйка — тоже, судя по всему, умная, интеллигентная девушка, девушка с такой внешностью могла бы быть, к примеру, критиком в газете EL-НГ или переводчицей Селина или Ж. Жене, а она вот хозяйка и одновременно продавец в книжном магазине в городе Обнинске Калужской области, городе первой в мире атомной электростанции, наверное, ее родители принимали живейшее участие если не в постройке, то уж точно в эксплуатации станции, а теперь их дочь — хозяйка и продавец в собственном книжном магазине, может быть, они, ее родители, мечтали о другой участи для своей дочери, об участи, например, переводчицы Сартра или Камю или критика в Литературной газете, а может, и нет, может быть, они тоже были продавцами в книжном магазине, может быть, в этом же самом, в маленьком подвальчике, которым теперь владеет или который арендует эта девушка, которая буквально за минуту объяснила, почему продажа ей открыток и книг совершенно невозможна, потому что она, девушка, и ее магазин берут товар только на реализацию, а «в деньги» они не работают, а открыточно-книжная фирма, наоборот, работает только «в деньги», а на реализацию не дает. Было приятно пообщаться с девушкой, которая при более благоприятных обстоятельствах могла бы быть критиком в Новом литературном обозрении, хотя общение было недолгим (примерно одна минута) и не принесло коммерческого результата, но все равно приятно.

Наро-Фоминск встретил сонливостью. Люди в книжном магазине были сонливы и никак не могли понять смысл обращенного к ним коммерческого предложения, и все бубнили что-то про нет денег, не платят людям денег, и один раз промелькнуло словосочетание «ближе к осени». Программа выполнена.

Да, что-то маловато, блин, это что ж, в Карабаново двадцать пять открыток и восемь книг везти, и в Малоярославец тринадцать открыток, это так не пойдет, мы им не повезем, смысла нет. Ну как-то надо побольше, ну понимаешь, чтобы мы поехали и сразу несколько городов объехали, и в каждом чтобы приличный заказ был, а иначе просто смысла нет. Ну ничего, ничего, получится, ты парень толковый, давай теперь в Бирюлево съездий, — там три магазина.

В Бирюлево было все то же самое, чуть-чуть открыток и немного книг, было приятно идти в солнечную погоду по бирюлевской улице и заходить в книжные магазины, и обратно поехал совершенно изуверским маршрутом, на двух автобусах с пересадкой доехал зачем-то до метро Кожуховская, а оттуда уже домой.

Хочешь в Смоленск съездить? Да. Давай съездий, там много магазинов, надо их за весь день обойти, там большой заказ должен быть, давай, Смоленск хороший город, мы там еще не работали, новый регион, давай съездий. Купил билет, поехал.

Проснулся в поезде в шестом часу утра. Поезд стоял на последней станции перед Смоленском, то ли Ярцево, то ли Сафоново. Тишина, летнее утро, поле, и посреди поля одинокий сарай. Хотелось смотреть и смотреть, не отрываясь, на этот прекрасный одинокий сарай, но поезд, свистнув, поехал в Смоленск, и сарай медленно уплыл в бесконечность.

В шесть приехал в Смоленск. Деловая активность еще не наступила, книжные магазины закрыты, и можно и нужно просто послоняться по городу Смоленску. Недалеко от вокзала протекает крошечная речушка Днепр, а на высоком берегу крошечной речушки Днепр, противоположном вокзалу, располагается Смоленский кремль. Кремлевская стена охватывает огромную площадь, гораздо большую, чем, скажем, стена Московского или Новгородского кремля. Стена не сплошная, а как бы пунктирная. По всему центру города тут и там торчат куски стены. Серенькая хрущевская пятиэтажка, а рядом — кусок кремлевской стены, кусок обрывается, а дальше детский садик, потом магазин, а дальше опять кусок стены. Внутри, на территории кремля, протекает обычная городская жизнь — снуют троллейбусы, стоят жилые дома, работают магазины. Это очень удивительно.

Посередине всего этого стоит православный собор чрезвычайно больших размеров. Зеленый такой. Собор открыт. Делать пока нечего, зашел. Хорошо в храме, когда нет людей. Когда есть, тоже хорошо, но когда нет — совсем хорошо. Тихо, огромно. Постоял, поставил свечку. Вышел. Вокруг собора — епархиальные домики, здесь, судя по всему, смоленская епархия находится, домики, дворики, уютненько и чисто. Выложенная булыжником дорожка поднимается вверх. Окликнули: молодой человек. Наверное, здесь нельзя ходить, запретная территория, храм неба. Подходит мужик, складывает ладони лодочкой. Батюшка, благословите. Батюшка в синих джинсах и оранжевой рубашке. С ярко-зеленой сумкой, в которой образцы открыток и прайс-лист на книги. Таково магическое действие бороды. Не благословил. Мужик расстроился и ушел. Поднялся по дорожке на смотровую площадку. Оттуда открывается вид. Внизу крошечная речушка Днепр, за Днепром — железнодорожные пути и вокзал, за железной дорогой — дали. Солнечное утро, железная дорога, Днепр. Приятно. На такой площадке хорошо давать клятвы, как на Воробьевых горах, например, посвятить себя служению отчизне или изучению бухгалтерского учета. Стоял долго, смотрел. Пора идти продавать книги и открытки, открытки и книги. Пошел.

Большой книжный магазин на центральной улице, на территории кремля, и еще один магазин на другой центральной улице, и магазин внутри большого универмага, и совсем маленький магазинчик где-то на окраине, и еще один магазин в промышленном районе, туда надо долго ехать на троллейбусе, и еще магазин. Заказали некоторое количество открыток. Заказали некоторое количество книг. Осторожно намекнули на первое сентября, осень, ближе к осени. Устал, сел на скамеечку, выпил кефира, съел большую булочку. Целый день мотался по Смоленску и устал. Вот я бегал бегал бегал и устал. Поехал на вокзал, потому что уже вечер и никуда больше ехать и идти сил нет. Стоял на платформе, наблюдал перемещение поездов. Остановился поезд, обычный пассажирский поезд, и от него отцепили вагон с зарешеченными окнами, в таких, говорят, перевозят заключенных, его отцепили и в полном безмолвии потащили куда-то на боковой путь, из вагона вышел офицер, он стоял на платформе, курил и наблюдал, как зарешеченный вагон тащат на боковой путь, и стало немного неприятно.

Потом подали поезд Смоленск-Москва, и он поехал по маршруту Смоленск-Москва. Отчитался. Ой, мало, слушай, мало. Мало, конечно, мало. Мало. Маловато, ну что же это, в целом большом городе вот на такую сумму только заказали? да, все обошел, все интересуются, но денег, говорят, нет, все говорят осенью приезжайте, ну да, сейчас не сезон, конечно. Зарплата первая подоспела, какие-то совершенно ничтожные деньги выдали, несколько десятков тысяч, нет, старик, так не пойдет, нет, ну что это за показатели, нет, все нормально, но так не пойдет. Не сезон, конечно, но ты сам подумай, если столько зарабатывать будешь, это что же такое получится, давай, счастливо, спасибо тебе, альбомчик отдай не забудь, до свидания, заходи если что, до свидания, пока, удачи.

Дедовск и деньги

Нет никаких нормальных, редакторских, журналистских вакансий. На самый крайний случай, как говорится, на черный день, было припасено объявление: продажа элитных сортов чая, приглашаются сотрудники, зарплата высокая. Одновременно наступили крайний случай и черный день. Пошел.

Подвал на улице Щепкина, недалеко от Сухаревки. Метров за пять до входа в подвал начинает пахнуть смесью чаев. Хороший запах. В подвале мрачненько. Все уставлено коробками с чаем и людьми с сумками и тележками. Вы на работу пришли? Первый раз у нас? Заходите вот сюда. Комнатка, стол, на столе множество открытых чайных пачек и баночек, по периметру на стульях сутулятся соискатели. Пожилая, но чрезмерно энергичная дама проводит ознакомительную лекцию. Все москвичи? Вы, ребята, не москвичи, да? Остальные москвичи? С москвичами все просто, товар выдается под залог паспорта. А вы, ребята, откуда? Из Химок? Прописка подмосковная? Тогда надо деньги за товар оставить в залог. Значит, так. Все просто. Мы с вами заключаем договора. У каждого будет номер. Приходите завтра утром. Идете вон туда в кассу, девушка за компьютером, видите, сидит, вон туда народ стоит, вот вы туда идете завтра, пораньше приходите, часов в семь, называете номер и фамилию и говорите, что заказываете. Ребята, надо вот что заказывать. Лучше всего идет, конечно, черный чай, крупнолистовой, вот видите, маброк, батик вот тоже хороший, дилма, но он похуже, вот маброк — он лучше всего, такую пачку надо тысяч за пятнадцать продавать, а у нас она стоит одиннадцать пятьсот, значит, три пятьсот себе на карман, тут вот в накладных написана цена продажи, но вы за сколько хотите можете продавать, за двадцать продадите — хорошо, хоть за пятьдесят, я когда еще торговала, однажды за пятьдесят продала одному мужику, еще очень хорошо тысяча и одна ночь идет, это вообще, вот понюхайте, понюхай, ты тоже понюхай, поняли, какой чай, его женщины очень любят, если в парикмахерскую какую — нибудь зайти и предложить, у вас там его сметут, они любят чтобы цветочный вот такой, он правда очень вкусный, сейчас чайник вскипит, можно будет попробовать любой чай, надо обязательно пробовать, чтобы знать, что людям говорить, они все разные, крупнолистовой вот такой чай, как маброк или батик, его знаете как собирают, с каждого куста только три верхних листочка, а остальное идет на более дешевые сорта, вот резаный лист, он обычно из других листочков идет, более низкого качества, а крупнолистовой, листики цельные, он самый лучший, вы его побольше берите, а вот в жестяных банках по полкило, такую банку можно тысяч за тридцать пять — сорок продать, а у нас цена двадцать четыре, сразу шестнадцать тысяч себе на карман, а вот этот чай вообще дорогущий, видите, в стеклянной банке, это зеленый, млесна фирма называется, серебряные иглы чай называется, он у нас стоит сто пятьдесят тысяч, а продать можно за триста-четыреста, но его сложно, конечно, продать, зеленый вообще у нас не привыкли пить, но некоторые любят, он полезный, выводит шлаки хорошо, если у кого камни в почках, тоже полезно очень, вот у нас есть обычный зеленый, цейлонский, маброк, вот видите в зеленых пачках, он тоже идет неплохо, некоторые вообще специализируются на зеленом чае, вот у нас тут распечатки есть, возьмите, это вам, вот, и ты возьми, да, там про чай написаны основные сведения, которые пригодятся, когда вас люди будут спрашивать, почитайте обязательно перед первым выходом, надо товар знать, давайте, вот договора, там заполните все, там все понятно, паспорта с собой у вас, вот давайте, подпишем, а завтра приходите, берете товар и идете по конторам, по парикмахерским, по магазинам, где народу мало, продавцам предлагайте, в офисы, в фирмы, там у людей денег много, там, правда, охрана не пускает обычно, но можно с любой охраной договориться, пачку чая в конце концов подарить, я когда первый раз пошла, за час обошла тут все вокруг и за час заработала триста тысяч сразу, так что это не трудно, главное не бояться, чего бояться-то, ну пошлют, ну послали, и дальше пошел, здесь послали, там купили, ничего, все нормально, потом поторговали, приходите опять сюда, что не смогли продать, возвращаете на складе, если, конечно, товарный вид не нарушен, если там обертка порвана или коробка помята, у вас не примут, вот, а потом опять в кассу, вам на складе отметку в накладной сделают, что вы вернули столько-то пачек, а за остальное отдаете по накладной в кассе деньги, а вся прибыль ваша, понятен механизм, вот смотри здесь вот в накладной наша цена написана, а продаешь ты дороже, а отчитываешься по нашей цене, пачку за двадцать тысяч продал, а наша цена тринадцать, семь тебе на карман, понял, поняли, вот вскипел, давайте попробуем, вот смотрите, я здесь маброк заварила, а вот тут тысяча и одна ночь, девушка, попробуй, и ты тоже, попробуй вот, смотри, чувствуешь, отличается, а вот тут я немножко зеленого заварю, вкус у него специфический, привыкнуть надо, вы когда первые деньги будут, купите себе по пачке основных сортов, дома заварите как следует, распробуйте, хороший чай, хороший, да, у нас хороший чай.

Хотелось сразу убежать, но не убежал. В конце концов, надо послушать, отказаться никогда не поздно. Заключил договор, получил номер. Дома уныло лежал на диване, оценивал, взвешивал. Ужас, в сущности, продавать, с баулами, ладно там книги-открытки были, там хоть с прайс-листом и альбомчиком, все-таки книги — это как-то культурно, а тут с коробками, к людям приставать, кому он, этот чай, нужен, все можно купить в магазинах, никто ни хрена не купит… Утром встал в полшестого утра и поехал.

Семь утра, а народ с сумками уже толпится. Специалисты в области прямых продаж. Встал в их ряды. Пока стоял в очереди, думал, чего взять. Вот этих, маброк, пачек семь, и батика штук пять, в пакетиках тоже штук пять, оно гадость, конечно, но некоторым нравится, и тысяча и одна ночь штуки три, и две большие банки маброк, и вот этих вот еще, резаный лист, штук пять, хватит. Девушка: вы у нас первый раз? Да.

Заказал, на складе выдали. Упихал в большую черную сумку через плечо. Упихалось, но с трудом. Помнется, наверное. Ладно. Вышел на свет Божий. Хорошо, солнышко.

Куда ехать. Куда ехать. Еще вчера стало понятно, что по Москве ездить бессмысленно, все уже другими чаеторговцами охвачено, их тысячи. Надо куда-то подальше. Солнышко, лето, шум, как это пишут иногда в литературе, просыпающегося города. В сознании всплыло одинокое слово «Дедовск». Надо ехать в Дедовск. В Дедовск.

На троллейбусе доехал до Рижского вокзала, сел в электричку и поехал в Дедовск. Замелькали привычные станции, мимо которых часто ездил до станции Тушино. Дмитровская, Гражданская. Даже не верится, что совсем недалеко Ленинградский проспект, оживление. Здесь темно, склады. Красный балтиец. Рядом со станцией Красный балтиец — регбийный стадион Локомотив, здесь играет в регби регбийная команда Локомотив (Москва). Станция Красный балтиец раньше называлась Подмосковная. Ленинградская. Огромное здание с надписью: МАИ. Покровское-Стрешнево. Парк, пруд. Мост через канал, очень высокий, никаких заграждений, рельсы и сразу пропасть, так во всяком случае это воспринимается из окна электрички. Слева Тушинский аэродром, гнездовье морально и физически устаревших, но симпатичных самолетов и вертолетов, а еще дальше, за рекой, белеет Строгино, издалека оно кажется таким белым, возвышенным, прямо небесный град, а если вблизи посмотреть, там много убожества. Тушино. Вошло много дачников, которые сначала доехали до метро Тушинская, а теперь сели в электричку, какой-то странный обычай — садиться в электричку не на вокзале, а на станциях, примыкающих к метро, с вокзала ехать гораздо удобнее, народу мало, а здесь, в Тушино, народу набилось, странные они люди, ладно бы они все здесь, в Тушино жили, так ведь нет, тащатся откуда-нибудь из Кузьминок или Выхино сюда, нет чтобы доехать спокойненько до вокзала и сесть в электричку у окна и ехать, наслаждаясь видами станции Гражданская, так нет же, едут зачем-то в Тушино, странные люди. У дачников тележки, сумки, они читают туповатые газеты про садоводство и тайную власть. И почти сразу начинают выходить, толком не успев посидеть и почитать про тайную власть и здоровый образ жизни. Дачники выходят уже на станции Павшино, у них здесь, что, дачи, что ли, это ужасно — иметь дачу в Павшино, это примерно то же самое, что дача в Текстильщиках или в Перово, и вот они, с рюкзаками и сумками, выходят в Павшино, и в Опалихе, и на других станциях. Когда электричка подъезжает к Нахабино, большинство дачников покинуло вагон, хотя некоторые еще пока едут, читая про садоводство и камни в почках. В Нахабино — электричечное депо, длинная высокая насыпь, упирающаяся в тупик, и в тупике, на большой высоте стоит электричка, на ней написано: Нахабино. От Нахабино до Дедовска совсем близко, километров пять, и вот уже Дедовск.

На площади около станции — шевеление. Бабки продают вещества и мелкие предметы. Высокий дом возвышается напротив станции, кирпичный. Стоят ларьки. Послонялся по площади. Надо начинать. Обошел ларьки, попредлагал. Нет, не надо, не надо. В высоком кирпичном доме — парикмахерская. Там должно быть много скучающих девок и бабонек, они падки до всяких штучек типа чая и вообще. Пошел в парикмахерскую. Девки и бабоньки скривились так, будто им предложили крысиные хвостики или там человеческий помет. Много вас тут ходит. Ткнулся еще в маленький магазинчик, нет, спасибо, спасибо, нет, посмотрите, да нет, не надо нам.

Как-то безнадежно. Посылают, фактически. От станции вбок отходит дорога под тупым углом, как везде в России, станция и дорога вбок, в центр города, пошел. Дорога сначала шла между деревьями, а потом справа возникло здание ателье. В ателье множество женщин, баб, девок, они занимаются пошивом. Грохот и стрекот пошивочных машин. Цейлонский чай. Заинтересовались. Говорят, вот стол, выставляйте, мы щас подойдем. Выставил рядком красивые пачечки. Швеи сбежались. Спрашивают, просят проконсультировать. Это вот крупнолистовой, гораздо лучше, чем мелкий, а мы привыкли мелкий, он ведь лучше заваривается, нет, заварка не должна быть черной, она должна быть такого знаете янтарного оттенка, а мы привыкли чтоб почерней, чтоб кипятком разбавлять и чтоб на завтра еще осталось, это не совсем правильно, но вот есть и резаный лист, он как раз так заваривается, как вы говорите, да, а почем, вот эти по тринадцать, а эти по пятнадцать, а крупнолистовой, он хороший? конечно, вы попробуйте вот этот вот, маброк, вы в чайник много не кладите, а немножко, и не разбавляйте потом водой, это все в тех распечатках про чай было написано, которые выдали в подвале, а в пакетиках есть, конечно, вот в пакетиках, здесь сто штук, двадцать тысяч, пожалуйста, а это вот с бергамотом, с чем с чем? с бергамотом, земляная груша, такой ароматизатор, вот понюхайте, запах чувствуете? ой как пахнет хорошо, это такой чай? да, чай такой, ароматизированный, ахмад, английская фирма, высококачественный черный чай, ароматизированный бергамотом, обладает тонизирующим действием, что-то дорого у вас, ну так это же ведь очень качественный чай, такой в магазине вы не купите, нет, хороший, конечно, а вот этот у вас почем? пятнадцать, а за десять не уступите? да вы понимаете, у него отпускная цена больше, я в убыток не могу же, резко потеряли интерес, разбрелись по рабочим местам. Застрекотало, загремело. Одна пожилая швея говорит дайте мне вот эту пачку, возьму попробую, я чай люблю, дал, взял деньги. Первая продажа. И как прорвало. В том же здании, где ателье, с другой стороны, телевизионная мастерская, два сумрачных мужика сидят среди телевизионных внутренностей, купили два ахмада с бергамотом. Пошел дальше по дороге. Начался город, домишки. Крошечная городская администрация, летне-сонная. В одном кабинете женщина, и в другом женщина, а вот тут маленькая туристическая фирмочка, первая женщина сначала не хотела покупать, а потом сказала ладно и купила сразу много, и с бергамотом, и в пакетиках, и большую дорогую банку маброка за пятьдесят тысяч, а вторая женщина тоже подошла, цепная реакция как бы возникла, что это тут у вас, чай, дайте-ка посмотреть, это с запахом такой, да? да, с бергамотом, очень хороший чай, а в больших банках это что? это крупнолистовой, без добавок, отличный чай, в качестве подарка хорошо, смотрите, какая банка красивая, и чай очень хороший, ну давайте я возьму один с бергамотом и банку большую, пожалуйста, сейчас дам сдачу, у вас помельче не будет? да, конечно, спасибо вам, что-то мы вас здесь не видели, вы к нам заходите, у нас через две недели зарплата будет, приходите, мы у вас много купим, еще Нелли Петровна из отпуска придет, она чай всегда покупает, приезжайте, спасибо вам, до свидания, вам спасибо, до свидания, приходите.

Вот ведь оно как. Вот ведь оно, оказывается, как. Вот ведь как иногда оно. Окрылился, поймал волну. В голосе уверенность, во взгляде оптимизм. Еще небольшая контора, БТИ (бюро технической инвентаризации, это такая контора). Великолепный цейлонский чай, посмотрите, и обычный, и ароматизированный есть, и в пакетиках, о, о, хороший чай, а этот почем? давайте мне вот этот и этот, а мне вот такого, пожалуйста, купили некоторое количество пачек. Сумка стала легкой. Еще контора, нет, спасибо, мы недавно купили, спасибо, в следующий раз заходите, доброжелательно так говорят, не посылают. Уже совсем другая ситуация. Посоветовали: идите вон туда, а потом вон туда, там баня есть, банщики чай всегда покупают, пошел, баня, на крылечке стоит человек по виду банщик, курит. Чай, это хорошо, чай, а зеленый есть, есть вот по пятнадцать, цейлонский, хороший зеленый чай, давай парочку, и в пакетиках, сдача есть, конечно, есть, вот, пожалуйста, спасибо, заходи еще, давай, вон ты туда вон зайди, видишь дом, там таможня, у них деньги есть, они у тебя все раскупят. Таможня, прохладно. Снуют уверенные в себе люди. На предложение купить чай ответили заинтересованно, купили довольно много, и осталось всего три пачки, а остальное распродано. Вышел из таможни, сумка почти пустая, в кошельке стало тесновато. Улица, пошел по улице к станции. Прямо на улице подходит женщина, мне сказали вы чай продаете, да (обалдел слегка), продаю, что у вас есть? да вот осталось три пачки, в пакетиках и два мелколистовых, цейлонский, давайте я у вас их возьму, пожалуйста, у меня даже без сдачи будет, спасибо, всего доброго.

Все распродано. Остановился в укромном месте, пересчитал деньги, посчитал по накладной, сколько должен возвратить фирме. За всеми вычетами осталось сто двадцать тысяч, по тогдашнему курсу двадцать долларов. На эту сумму семья из нескольких человек может скромно существовать некоторое количество дней. Хорошо. Очень хорошо. Вальяжно, не спеша продвигался к станции. Все-таки покупают. Да еще как, даже на улице подходят, вообще обалдеть можно. Ощущение, как будто нашел залежи полезного ископаемого, и можно каждый день понемногу выкапывать и, как это некоторые называют, «кормить семью». О, приятность.

Приехал на фирму, отдал девушке-на-компьютере накладную и деньги за весь товар. Что, все продали? да, все продал, вы ведь первый раз? да, ну, здорово, поздравляю, спасибо, как это вы так, да вот так, приходите завтра, видите, как хорошо получается, приду, конечно, до свидания, спасибо, до свидания.

А еще рано совсем, два часа только, и весь день свободен, удивительно, надо же, солнце, лето. Домой. Семья приободрилась. Нормально, в общем.

Ферментация

На следующий день поехал в Солнечногорск. Сумка стала уже потяжелее, набрал побольше. Электричка долго тащилась со всеми остановками, мимо Химок, Сходни, мимо 16-го микрорайона Зеленограда, мимо промзоны Алабушево. Солнечногорск — вроде бы такое приветливое название, судя по названию, это должна быть просто-таки какая-то всесоюзная здравница, пионерский лагерь Артек или что-то в этом роде. Оказалось — ничего солнечного, кроме названия. Угрюмоватый город, состоящий из косо поставленных серых и желтых домов и бредущих туда и сюда людей. Дождь, мокро пополам с землей. Проезжающие машины забрызгивают. Улицы устроены крайне по-дурацки. Не то чтобы как обычно — проезжая часть, бордюр и тротуар. А в Солнечногорске не так — проезжая часть, и сразу земля, грязная мокрая земля, по которой невозможно ходить, потому что грязно и мокро очень, а за полосой земли — узкая, выщербленная и тоже замызганная мокрой землей полоска асфальта, по которой по идее нужно ходить пешком. И кругом много деревьев, зеленых мокрых деревьев, с них капает и из-за их повсеместного нависания, а также из-за дождливой пасмурности все время темно. Даже на открытых площадях темно, потому что открытые площади тоже окружены угрожающими деревьями и темно-серыми углами домов, и очень мрачно.

Побрел по грязноватым улицам, среди деревьев и людей. Все случилось примерно так же, как в Дедовске, — сначала не покупали, потом покупали. В результате купили все. Опять купили все, опять продал все. Трам-пам-пам. Поехал в фирму, опять сказали: вы все продали, надо же, да, вот. Заработал сто пятьдесят тысяч. Можно существовать. Купил себе для дегустации несколько пачек чая.

Чай бывает черный и зеленый. А еще красный и желтый. Красный чай — явление редкое, а желтый — еще более редкое, он встречается только в Китае и за пределы Китая не выходит. Исходный продукт для всех этих чаев одинаковый — просто чай. Различаются они по степени ферментации. Зеленый чай — не ферментированный, желтый — слегка ферментированный, красный — слегка недоферментированный, черный — прошедший полную ферментацию. Ферментация — это такой процесс.

Чай бывает китайский (лучший из всех, конечно), цейлонский (тоже хороший), индийский (похуже, кроме Дарджилинга — этот вообще прекрасный), индонезийский, кенийский, камерунский, грузинский, краснодарский, японский. Краснодарский чай — не очень хороший. Грузинский — тоже. Английская королева Элизабет любит кенийский чай.

Японский чай бывает только зеленым, его перемалывают в ярко-зеленую пудру и потом совершают чайную церемонию. Пить японский чай — трудно, даже почти невозможно.

Крупнолистовой цейлонский чай имеет на пачках маркировку OP — orange pekoe, оранж пеко, оранжевые пики, это потому что верхние листочки куста — немного буроватого оттенка, и английские колонизаторы стали вот так обозначать этот сорт чая, или, реже, OPA (aromatized, на самом деле он никакой не ароматизированный, а обычный, непонятно, почему он так называется, может быть, неверный перевод, и A означает что-то другое, например, advanced, или amused, или addictive, или absurd). У такого чая приятный, чуть сладковатый привкус. Его можно пить с сахаром или без сахара. С молоком — это такое английское извращение, не надо пить с молоком. Лучше не выпендриваться и пить просто с сахаром, как все нормальные русские люди. Заваривать надо с таким расчетом, чтобы не доливать потом кипяток. Заваривать долго не надо, минуты три-четыре, и достаточно, если дольше держать, получится не чай, а темная жидкость для подкрашивания кипятка. Потому что там происходят химические процессы.

Использовать чай, который заварили не прямо сейчас, а, например, час или три назад — варварство.

Есть еще мелколистовой чай, маркировка BOP — broken orange pekoe, или, в просторечии, резаный лист. Для приготовления этого чая чайные листочки режут на мелкие кусочки. В Советском Союзе под маркой Цейлонский чай продавался именно такой чай, причем фирмы Dilmah, хотя это и не было написано на пачках, а было написано: московская чаеразвесочная фабрика. До сих пор многие советские люди его любят и считают, что он лучше, чем крупнолистовой, потому что лучше заваривается.

Это, конечно же, совершеннейшая ерунда. Есть еще маркировка FBOP — flowery broken orange pekoe, то есть как бы цветочный, хотя ничего особенно цветочного в нем нет, это то же самое, что и простой BOP.

В Советском Союзе было ведомство Главчай.

Грузинский чай собирают специальными чаеуборочными машинами, это такие трактора на высоких ножках с аркой посередине, машина едет, а чайные кусты проходят в эту арку. А чай надо собирать только вручную. Поэтому грузинский чай — нехорош.

Лучше всего покупать цейлонский чай вот каких фирм: Mabroc, Mlesna, Ahmad (английская), Twinings (тоже английская), Dilmah (только в жестяных коробочках, в картонных гораздо хуже), Batik (тоже в жестяных коробочках, хотя неплохой чай OPA, в красных пачках). Наверняка есть и еще много хороших чайных фирм. Но эти — тоже хорошие.

Чай в пакетиках — это просто удачно упакованный утилизированный мусор. Он делается из чайной пыли и других мелких стружек. Пить его можно только в чрезвычайных обстоятельствах, например, если лень заваривать нормальный.

Есть еще чай в гранулах. Это, можно сказать, извращение, к счастью, не слишком распространенное в России.

Зеленый чай лучше всего, конечно, китайский. Цейлонский лучше черный.

Зеленый чай надо заваривать так. Вообще-то есть очень много разных способов. Но если сильно не выпендриваться, то надо так. Чайник должен быть небольшим, лучше маленьким. Сыпать чая не очень много. Залить кипятком и почти сразу, секунд через 2030, налить в чашку, и тут же залить в чайник новый кипяток, выпить чашку, налить еще одну. Хороший китайский чай можно так заливать несколько десятков раз. Вообще, правильнее всего пить зеленый чай из крошечных китайских чашечек, наливать, выпивать, снова наливать, чтобы чай долго в чайнике не заваривался. Это будет очень вкусно. Если зеленый чай заварить тупо, как многие русские и советские люди заваривают, то есть набухать много заварки, залить и ждать двадцать минут, то получится отвратительный настой сена. Поэтому-то многие и не любят зеленый чай, потому что неправильно заваривают. А многие любят, потому что заваривают правильно.

Есть еще категория людей, которые считают, что пить зеленый чай — это очень продвинуто, холистически и ньюэйджевски. Они, не умея его толком заваривать, пьют его, давясь от отвращения, но изо всех сил делают блаженные лица, чтобы подчеркнуть свою ньюэйджевость. Такие люди достойны сожаления.

Зеленый чай очень полезный. От него делается хорошо.

Очень хороший чай — Дарджилинг (Darjeeling). Он как бы и не черный, и не зеленый — отдельный совершенно сорт. Его еще иногда называют чай-шампанское, совершенно непонятно, почему. Идиотское прозвище. Лучше его заваривать, как черный чай, пить, не выпендриваясь, с сахаром. Очень неплох Дарджилинг фирмы Ahmad, в жестяных баночках.

Хорош китайский чай пуэр. Это так называемый копченый чай, ферментированный чай с дымным привкусом. Это замечательно. Китайский чай — отдельная тема.

В Тибете пьют зеленый плиточный (очень грубый) китайский чай с маслом и солью. Его не заваривают, а варят некоторое время в котелке. Получается варево. В Тибете очень трудные условия жизни, поэтому так делают. К тому же с 1959 года Тибет оккупирован Китаем.

В странах Магриба пьют зеленый чай с мятой и сахаром. Больше так нигде не делают.

Американцы пьют холодный чай, так называемый айсти. С точки зрения чайной культуры это просто неприлично. Это хуже, чем чай в гранулах.

Хранить чай лучше всего в деревянных шкатулочках. Можно в стеклянных баночках. В пластмассовых емкостях — нельзя. Хранить чай обязательно в закрытых емкостях. Трогать чай руками нельзя.

Таковы сведения о чае.

Вечером позвонил приятель, работающий на телевидении, и сообщил, что есть возможность поработать на телевидении. Редактором. На канале Московия. Это самый затхлый во всей Останкинской башне канал, никому не нужный, немного даже прекрасный в своей патриархальной дремучести. Да, давай, почему бы не попробовать, приезжай завтра в Останкино, объяснил, куда пройти. На следующий день не поехал в чайный подвал, поехал на телевидение.

В, как это иногда пишут некоторые сочинители, «небольшом, но уютном кабинете» сидел человек Крутов, который ведет программу Русский дом. Говорят, Крутов — очень богатый дядька, который спонсирует национально-патриотическое. Крутов встретил приветливо, да, да, редактор, хорошо, да, нужен редактор, монтировать новостные ролики про Подмосковье, надо чтобы каждый ролик не больше полутора минут был, а снимают их длинными, минут по пять, надо подогнать изображение под звук, в общем, вам режиссер все объяснит, давайте попробуем, да, давайте. Насчет зарплаты выяснилось, что ее платят, но как-то сложно. То есть ролики делаются сейчас, а бухгалтерия когда-то сильно потом все это подсчитывает (работа сдельная) и еще более потом со временем когда-нибудь выдает деньги, может быть. К тому же роликов заготовлено много, и их все надо обрабатывать, а показывают из них лишь некоторые, и платят только за показанные. Да. Ладно, надо попробовать.

Темноватое помещение с экраном и монтажным пультом. За пультом — режиссер. Работа в тандеме. Познакомились, сели, начали работать. Сначала полностью ролик — картинка плюс наговоренный текст. Потом надо решить: вот это выкидываем, под это вот этот эпизод, а под вот это — вот этот. Задача редактора — слепить из произнесенного текста другой текст, покороче и потолковее. Задача режиссера — подогнать под это картинку. Быстро сориентировался, тупая, несложная работа, на третьем ролике уже получалось думать посторонние мысли и одновременно редактировать. Подгоняем. В Химках в квасных цистернах завелась какая-то ужасная мерзость. Крупным планом цистерна, торгующая бабка, мерзость не видно, она внутри, в цистерне. Несколько человек заразилось, правда, вроде никто не умер, почему же такое произошло? мы побеседовали с заместителем начальника санэпидемстанции Химкинского района Клавдией Ивановной Мелентьевой, Клавдия Ивановна, в чем причина заражения? это произошло по вине торгующей организации, несоблюдение санитарных норм, торговля прекращена, есть ли опасность? сейчас уже нет, меры приняты, ведется проверка, возбуждено уголовное дело, будьте осторожны, сейчас жарким летом в жаркие дни, когда особенно хочется освежиться, особенно хочется пить, надо быть особенно осторожными. В Раменском прошли соревнования пожарных частей Московской области. Пожарные соревновались в мастерстве. В комбинированной эстафете победила команда из города Чехова, что и определило общий итог соревнований, поздравляем победителей, за счет чего вам удалось добиться этого успеха? ребята все тренированные, на учениях мы отрабатываем, подразделение укомплектовано опытными кадрами, еще в прошлом году мы заняли второе место, а теперь первое, ребята молодцы, у нас опытные ребята, спортивные, сказалась подготовка, этот яркий праздник посреди суровых буден или будней, как правильно? второе место заняла команда из Электростали, третье — хозяева соревнований, раменчане. Состоялось совещание руководителей районных отделений пенсионного фонда, была подчеркнута особая важность своевременной выплаты пенсий, была подчеркнута недопустимость задержек выплаты пенсий, задержки еще случаются, так, в Зарайском районе до сих пор не выплачены пенсии за май, в Каширском районе до сих пор не выплачены пенсии за май, а в Можайском районе до сих пор не выплачены пенсии за май, указано на недопустимость подобных нарушений, ветеранские организации Ступинского и Серпуховского районов направили обращение, Николай Степанович, почему до сих пор ветеранам, да и всем пенсионерам задерживают пенсии? это недопустимо, губернатор еще раз подчеркнул, ситуация уже выправляется, строго наказаны, спрашивать по всей строгости, уже выплачены пенсии за апрель в Каширском, Зарайском и Можайском районах, ситуация выправляется, это недопустимо, задолженности будут погашены, Николай Степанович, что вы можете сказать о ситуации, пленка что ли закончилась, обрыв какой-то, ну, тут все ясно, это все выкидываем, давай отсюда начнем, а это тоже выкинем, нет, давай оставим, тут планчик хороший, смотри, красиво, ну давай, а вот это выкинем, он тут пургу какую-то понес, давай, рожу только мельком давай, рожа ужасная какая, да, а под этот планчик вот это, где корреспондент говорит, подложим, ага, и тут вот еще ветераны, вон, смотри, какой дед, вот его давай, и вот тут на трибуне, нормально, ага, слушай, если у тебя знакомые рекламщики есть, ты имей в виду, мы тут ролики делаем, цены у нас нормальные, тебе тоже комиссионные будут, лады? Лады.

Нет, нет, нет. Лучше ехать в Раменское, в Химки, в Зарайский, Каширский и Можайский районы с чаем, чем вот так, чем здесь просиживать. Это только называется так громко — телевидение, а на самом деле это совершенно тупая, никому не нужная работа, и никто не посмотрит никогда эти ролики про гадость в квасных бочках и про выправление ситуации с выплатой пенсий в Зарайском, Каширском и Можайском районах, да и зарплата всего полтора миллиона, это копейки в сущности, чаем можно гораздо больше заработать, намного больше, в два раза, наверное, нет, нет, нет.

И не стал работать на телевидении, на телеканале Московия, у подножия Останкинской башни, под началом дядьки Крутова, который разбогател и теперь спонсирует патриотизм. Говорят, патриотизм бывает квасной. А в квасных бочках в Химках завелась какая-то гадость.

Поехал в городок Пушкино, это по Ярославской дороге. Все прошло по отработанной схеме. Сначала не покупали, брел с тяжелой сумкой по улице, которая отходит перпендикулярно от станции. Потом в каком-то магазине продавщицы долго рассматривали пачки чая и сразу вдруг купили очень много, а остальное быстро разошлось по мелким конторам. После того как три раза подряд продал все, что взял утром, до последней пачки, стали доверять и давать столько, сколько можно унести, и сумок стало две. Одна черная, через плечо, другая красно-бело-синяя, клетчатая, чтоб в руке нести. И в дальнейшем очень редко удавалось продать все без остатка, хотя иногда такое было, но редко, потому что такую массу товара продать затруднительно.

Посетил еще ряд городков. Каждый раз оставалось немного товара. Возвращал его на склад. Иногда принимали, иногда не принимали, если пачка помятая или порвалась полиэтиленовая оболочка. То, что не принимали, забирал домой, пить.

Крупнолистовой цейлонский чай очень вкусен.

Стоя в очереди в чайном подвале, подслушал разговор двух коллег про то, что чай очень хорошо берут проводники и проводницы в поездах дальнего следования. Надо попробовать. Не поехал в городки, а пошел по улице Щепкина в направлении спорткомплекса олимпийский (на ваше усмотрение), сел на 50-й трамвай и поехал к трем вокзалам. Расстояние небольшое, но трамвай едет долго, долго лавирует по узким улочкам, едва не сшибая припаркованные автомобили, долго не может переехать проспект Мира, долго не может въехать под мост на Комсомольской площади, потому что красный свет. Наконец приехал. Один вокзал (Казанский) на отшибе, а два других (Ленинградский и Ярославский) рядом, почти как у Пушкина, что-то там такое про сосны в Михайловском или Тригорском, одна поодаль, две другие рядом, Казанский вокзал отпадает, он на отшибе и вообще он весь какой-то мрачный, там шумное строительство крыши и очень много беспорядка и тревожности, а вот на Ленинградском и Ярославском стоит поработать.

Огромный длинный зеленый поезд, вагонов двадцать пять, кажется, Москва-Архангельск. Посадка еще нескоро, и поезд просто стоит около пустой, совершенно пустой платформы, пустой поезд, но внутри там есть проводники и проводницы. Шел вдоль вагонов, стучал в двери, открывали, чай цейлонский, крупнолистовой, в пакетиках, недорого, в пакетиках возьмите, в дороге заваривать. Ничего не купили в целом огромном длинном поезде, стоящем у пустой платформы, нет, не надо, нет, нет. Ладно. В Дедовске тоже поначалу не покупали. Другой поезд, Москва-Киров, симпатичные синие с красным вагоны, уже объявили посадку. Чай цейлонский, крупнолистовой, в пакетиках, зеленый есть. Купили пачку, потом еще три, потом еще в пакетиках одну, ой, девчонки, чай, Свет, тебе не надо, смотри, в пакетиках, по двадцать всего, здесь сто штук, а их можно потом каждый по три тыщи продавать, давайте мне три, и еще две, пожалуйста, спасибо вам, вам спасибо, счастливого пути, сейчас подождите, начальник поезда должен подойти, вы пока отойдите, а минут через десять подходите, а то нам не разрешают, все равно, правда, все покупают, а этот хороший, а чем они отличаются, давайте в пакетиках, и я вот еще этого у вас возьму, а вот знаете, есть такой тысяча и одна ночь, кажется, называется, конечно, есть, вот, пожалуйста, по двадцать пять, давайте парочку, спасибо, спасибо. Много купили. Теперь на Ленинградский. Фирменный поезд Карелия, Москва-Петрозаводск.

Чай, чай, цейлонский, крупнолистовой, в пакетиках. Тут главное вовремя обратиться к проводнику, потому что если большая очередь стоит и проводник билеты проверяет, то это совершенно бесполезно, он просто отмахивается, надо момент выбрать, когда народу мало или какая-то пауза возникла, например, пассажир роется в карманах в поисках билета, который, наверное, уже потерялся, но все равно он роется, вдруг завалился куда-то, и проводник так немножко мается, и вот тут можно сказать чай цейлонский, и он, глядишь, заинтересуется, лучше весь состав два-три раза пройти и запомнить, кому предлагал, а кто был занят и надо сейчас предложить. Тоже много купили, вежливые проводники, хороший поезд, приносите, мы чай берем, вот все почти и продал, надо же, какой чудесный способ, и ехать никуда не надо, только несколько остановок на трамвае, жаль, что основная масса поездов отправляется вечером и ночью, вот если бы утром, хотя с Ярославского вокзала некоторые дальние поезда, которые в Сибирь и на Дальний Восток, отправляются как раз по утрам, в общем, здорово, это очень экономно и удобно, хотя и менее интересно, чем поездки в маленькие подмосковные городки, но это в конце концов баловство, главное денег заработать.

Устал, остановился на платформе отдохнуть около багажного вагона, дверь вагона открыта и там стоит ухмыляющийся, с наглым лицом проводник, подошел молодой человек с большой коробкой, мне надо отправить, отправить через вас можно, вот эту вот коробку, а проводник буквально одной-двумя фразами так все повернул, что этот молодой человек оказался еще и виноват непонятно в чем, да я заплачу, чего ты сказал, иди отсюда, и молодой человек взял свою коробку и пошел, и поезд поехал, и наглый проводник еще некоторое время зло смотрел на удаляющегося молодого человека, а потом закрыл дверь, поезд уехал, а молодой человек ушел.

Еще пару раз поторговал на вокзалах очень успешно, но пришлось прекратить эту во многих отношениях удобную и выгодную практику, подошли серьезные молодые люди и вежливо, но весомо сказали не надо тут торговать, парень, не надо, тут у нас свои люди работают, иди, иди, не стоит. Значит, опять городки. И это, наверное, к лучшему.

Торговля на вокзалах происходит в суетливой, полукриминальной атмосфере, вокруг много неприятных людей, толкотня, и из динамиков, укрепленных на крышах ларьков, все время, практически без перерыва, доносится песня осень осень ну давай у листьев спросим, хотя на дворе никакая еще не осень, а пока еще лето, и эта песня как-то незаметно влияет на психическое состояние, особенно в таких неимоверных количествах (примерно одно воспроизведение каждые десять минут), и нельзя сказать, что это влияние однозначно положительное. А поездки в городки — это почти чуть ли не романтика какая-то, маленькие путешествия на свой страх и риск, торговля на вокзалах создает ощущение мешочника, а торговля в маленьких городках — ощущение охотника, а это ведь лучше гораздо, и ради этого можно и поехать куда-нибудь далеко на электричке, хотя, конечно, если бы те молодые люди не произнесли свои веские слова, так бы и торговал на вокзалах, несмотря на негативную атмосферу.

Совсем рядом, в 3-м Митинском проезде, в красно-белом доме № 1, живет приятель Саша. Приятель Саша — удивительный человек. У него хронически нет денег, при этом у него есть целых две машины — таврия-универсал и старый, 1982 года выпуска, форд. На таврии он ездит, а на форде не ездит, форд просто стоит во дворе, для того, чтобы форд ездил, в нем нужно произвести некоторые технические усовершенствования, на произведение которых у Саши нет денег, а таврия ездит, и Саша ездит на таврии. Возникла идея вовлечь Сашу вместе с его таврией в торговлю чаем. Во-первых, в машину можно запихать неимоверное количество чая, а во-вторых, на машине можно объехать сразу несколько городков (а не один, как при передвижении на электричке) и продать населению этих нескольких городков то самое неимоверное количество чая, которое можно погрузить в машину. Угостил Сашу чаем, сделал коммерческое предложение. От него требуется только водить машину в нужном направлении. Чистую прибыль, за вычетом стоимости бензина — пополам. В любом случае, тысяч по сто, а то и по сто пятьдесят — двести на брата должно выходить. Предложение Саше понравилось. Попили чаю. Вот это вот, смотри, крупнолистовой, маброк, а вот это — тысяча и одна ночь. Да.

На следующий день загрузили в таврию довольно много чая и поехали в Истру. Пустая и широкая Новорижская дорога. На выезде из Москвы красиво — слева поселок Рублево, справа Красногорск. Дальше — пусто. Таврия — резвая машинка. Быстро приехали в Истру. Аккуратный, хотя и не без убожества, городок. Магазин, еще магазин. Продал, продал. Большой рынок. Пошел вдоль рядов, предлагал продавцам. То есть продавцы выступали в роли покупателей. Большой интерес вызвали большие жестяные банки. Торговцы из Украины и Белоруссии покупали чай, чтобы привезти его домой и удивить им сограждан. У них, говорят, такого нет, а у нас вот есть. В мясном павильоне, среди словно бы спящих голов и других частей тел мясных животных и слегка бодрствующих мясников, чай произвел почти фурор. Окровавленными руками ощупывали пачки, носами, привыкшими к запаху разлагающегося белка, пытались унюхать запах бергамота. Купили много именно бергамотного чая, так называемого эрл грея. Мне вот тоже такой, давай, принеси, конечно, сейчас, несколько раз ходил к машине. Вроде только вступили в Истру, а товара осталось меньше половины. Саша вдохновился: давай я тоже попробую. Давай, конечно. Саша взвалил на себя некоторое количество чая и за двадцать минут взял штурмом симпатичное здание районной администрации. Ну все, осталась какая-то мелочь. Съездили на окраину города, к Новоиерусалимскому монастырю. Что-то там Саша еще продал, и вот уже ничего не осталось. Зашли в Новоиерусалимский монастырь. Если кто не знает, этот монастырь придумал Патриарх Московский и всея Руси Никон, который вообще много чего придумал, в частности произвел богослужебные уточнения, в результате которых произошел раскол. По замыслу Никона, Новоиерусалимский монастырь должен в уменьшенном виде воспроизводить христианские святыни Иерусалима. Ну, чтобы паломникам далеко не мотаться, — сел на электричечку, и через час с небольшим погрузился в святые места. Получилось громоздко и искусственно. Огромный запертый собор, через окна видна нехорошая темнота внутри. В общем, затея Патриарха Никона не удалась, а затея с торговлей чаем в Истре удалась. По сто восемьдесят рублей получилось. Очень неплохой показатель. Поехали назад, по Новорижской. Несколько лет назад около Новорижской дороги построили огромную фанерную пирамиду, это сделал один человек, специалист по пирамидам, он считает, что внутри пирамид людям и неодушевленным предметам становится хорошо, и многие с ним соглашаются. Наверное, эта местность располагает к строительству копий разных величественных мест и объектов — Иерусалима или пирамид. Новорижская дорога упирается в село Троице-Лыково, это село в черте Москвы, настоящее село, с избами, с белой сельской церковью, въехали в Троице-Лыково, остановились около магазина, настоящее сельпо, темноватое, уютно-затхлое, пахнущее старым деревом и подгнившими продуктами. Купили перекусить, перекусили. Стоимость продуктов заметно ниже, чем в других местах Москвы. А в Москве есть еще деревня Терехово, это в пойме Москвы-реки около фешенебельного района Крылатское, ее хотели уничтожить и на ее месте построить какую-то современность, но деревенские воспротивились и отстояли свое патриархальное Терехово, и оно осталось, там поля, и трактор в полях сельскохозяйственно трудится. Вот и Троице-Лыково примерно такое же, а еще совсем недавно, в 70-е годы, в Москве было много деревень, в одном только Тушино целых три — Петрово, Алешкино и Захарково, стояли избы, и деревенские дрались с живущими рядом, через улицу, городскими, а сейчас такого почти не осталось.

Current 93

Стали ездить с Сашей. Это, конечно, гораздо удобнее и приятнее, чем на электричках, да и вдвоем лучше, хотя последнее и не факт, потому что когда едешь куда-нибудь далеко один, не болтаешь, и больше шансов впасть в полумедитативное остолбенение и заметить вещи, которые в нормальном состоянии заметить трудно. Ездили в священный город Сергиев Посад. Ездили в туповатое Ступино. Триумфально съездили в Бронницы, маленький, уютный город на берегу Москвы-реки, и в Раменское, большой, неуютный город, в котором базируется футбольный клуб Сатурн. По итогам этой поездки даже получили премию — настолько грандиозным оказался достигнутый результат.

Все-таки продолжал просматривать объявления о работе — вдруг попадется что-нибудь нормальное. Попалось. Издательство Электронинформ приглашает верстальщиков для работы в программе FrameMaker. Обучение бесплатное. Электронинформ — знакомая контора, годом раньше подрабатывал у них корректором. Давно хотел освоить верстку. Полезный навык. Без куска хлеба не останешься. Да и люди знакомые, неплохие в принципе. Поехал.

Электронинформ располагается в потаенном месте, в Научном проезде. Это маленькая закругляющаяся улочка около метро Калужская, она петляет между тихими поросшими зеленью местами. Иногда из-за деревьев выглядывают слегка таинственные здания, в одном из которых, в доме № 6, располагался Электронинформ. Чуть вдали маячит небоскреб Газпрома. Вечером его ярко освещают, и он сияет бледным светом среди тишины трав и деревьев, среди молчаливых зданий, и тогда становится совсем таинственно. В Научном проезде всегда как-то темновато, безлюдно и покинуто, и даже в ясный солнечный день из этого места не выветривается тревога и тщательно скрытое безумие.

FrameMaker — редкая программа, нормальные люди обычно верстают на QuarkXPress или PageMaker. FrameMaker — трудная программа. Она специально устроена так, чтобы в ней можно было разобраться только ценой титанических усилий. Желающих обучиться и работать верстальщиком набралось три человека. Сначала обучение в течение недели, потом что-то вроде экзамена. Того, кто продемонстрирует зачатки способностей разобраться с этой замечательной программой, примут на работу.

Так называемые занятия длились часа по полтора в день. Самый маститый верстальщик, Саша, обучал. Он просто сидел, уткнувшись в монитор, и выполнял какую-то работу, изредка сопровождая ее отрывистыми комментариями, от которых становилось безнадежно. Программа нерусифицированная, все на английском. Саша молниеносно нажимал горячие клавиши, сам себе говорил «понятно», а на мониторе что-то затейливо мелькало, и вот уже из сплошного неупорядоченного буквенного месива получалась красивая страница будущего журнала, или среди текста появлялась какая-нибудь дурацкая картинка, или раз, и возникал правильно оформленный заголовок. Это все как-то происходило. Другие верстальщики вокруг тоже верстали, молчаливо и самоуглубленно. Тихонько звучало радио максимум. Изредка ныл-подвывал сканер. Саша механистично вежлив. У вас есть вопросы. Да, а можно вот… а как вот это все… как вы все это делаете. Здесь надо просто отключить вот эти опции. Здесь выставляем значение шесть, а здесь десять. Включаем обтекание. Надо выставить интервал. Обязательно включить вот этот чекбокс. Чек что? Бокс. А. Понятно.

Назначили экзамен. Пришел. Дали огромную папку с тесемочками. Папка была порождена в недрах издательства машиностроение. В папке была книга про машиностроение. Электронинформ специализировался на верстке подобного. Листочки с напечатанным на машинке текстом, через два интервала, как положено. Рукопись. К рукописи приложена дискета с текстом. Эту книгу надо сверстать. С самого начала. Садитесь вот сюда, начинайте. Будут вопросы — задавайте. Только не слишком много. Разобраться. Надо разобраться. Все же Сашино обучение не прошло совсем даром. Кое-что осело, как это бывает при получении гомеопатической дозы, наливают в пробирку какое-нибудь вещество, потом выливают, а на стенках остается чуть-чуть, для глаза незаметно, но все же остается, вот так и здесь. Что-то осталось на стенках головы. Большинство слов в английском языке имеют латинское происхождение, когда-то в школе изучал французский, а потом еще испанский, и многие команды в меню понятны, и еще некоторые знакомы по работе с программой MS Word. Ну там открыть, закрыть, сохранить, сохранить как, создать. Переименовать. Удалить. Залил текст в новый файл. Текст в папке размечен техническим редактором. Сейчас эта алхимическая профессия почти умерла. Может быть, это и к лучшему. Размечены отступы, спуски, шрифты. Полужирный, светлый. Все в пунктах, квадратах.

Один пункт равен 0,376 мм. Квадрат — это такая мера длины. Один квадрат равен 48 пунктам. Длинное тире получается так: надо нажать клавишу alt и, удерживая ее, последовательно нажать комбинацию цифр 0151.

Имя автора. Заголовок. Задал отступ. Задал спуск. Сведения об издании. ISBN, ББК, УДК. Все размечено до миллиметра. Вернее, до пункта. Аннотация. Иногда спрашивал Сашу, а что тут имеется в виду, он с механистической вежливостью отвечал, пояснял. Постепенно добрался до самого текста. Заголовки глав, подзаголовки. Заголовки и подзаголовки выстраиваются в стройную многоступенчатую иерархию, как люди на Земле или тонкие существа на небесах. Для каждого типа заголовка или подзаголовка задается свой стиль. Потом достаточно просто поставить курсор в нужный абзац и ткнуть мышкой в нужный стиль. Удобно. Что-то в этом есть. Сверстал несколько полос. Уже темно, ночь практически. Саша говорит идите домой, завтра сможете прийти, конечно, можно и вечером, если хотите, можно в ночную смену, мы вообще-то заранее на неделю график составляем, так что с этим проблем нет, а как насчет экзамена, он что уже окончен, нормально, вроде у вас получается, так что приходите, работайте.

В Электронинформе зарплата выплачивается очень аккуратно, строго по пятнадцатым числам каждого месяца, но зарплата маленькая. Продолжал ездить с чаем по городкам, а вечерами и ночами верстал. Обычно так: пришел вечером, на всю ночь, сразу с большой сумкой, после ночной работы сразу утром в подвал на улице Щепкина, потом в какой-нибудь городок. Вечером домой, спать, а на следующий день опять вечером верстать, утром в подвал и в городок, и так вот постоянно. Торговля шла, верстка тоже шла. Все шло. Как-то.

Поездки на Сашиной таврии прекратились по техническим причинам, зато жена стала помогать, и частенько ездили в городки вдвоем с женой, на электричках. Утром после верстки ехал на улицу Щепкина в чайный подвал, и она уже ждала, и ехали вместе, и получалось очень хорошо, особенно хорошо однажды съездили в Хотьково, это такой маленький городок неподалеку от священного города Сергиев Посад, Хотьково расположено на холмах, и там тоже есть монастырь, уже ранняя осень, прохладно, но тепло, не спеша обошли Хотьково, забредали в конторки, чай быстро весь распродался, и просто так гуляли, и на станции потом ждали электричку, и было все равно, когда она придет, и она пришла, полупустая, ехали в Москву, осень, Ярославское направление особенно красиво осенью, это было очень хорошо, потом, через несколько лет стало хуже, стало плохо и расстались, а тогда было очень, очень хорошо.

Ночью в Электронинформе пусто, пустое пятиэтажное здание, правда, внизу вахтер должен сидеть, но однажды ночью зачем-то спустился на первый этаж, а вахтера не было, так что пусто, никого нет, один в пустом пятиэтажном здании, и как-то иногда не по себе от этого было, как в детстве, когда страшно в темноте или в пустом доме. За окном бледное сияние Газпрома, мертвенная бледность в ночи. Это было не очень приятно. А приятно было то, что другие верстальщики постоянно приносили кассеты с разной интересной музыкой — Никкейв, Джойдивижн, Сьюксиэндзэбэншиз, Таксидомун, Филипгласс, Коктотвинз, Виммертенс, Дэдкеннедиз, Клаусноми, эти кассеты всегда валялись россыпью около магнитофона, и ночью можно было громко включать и слушать, или радио максимум, там тоже тогда много хорошего было. Однажды кто-то принес кассету Current 93, печальная, невыносимо красивая музыка, такую музыку, наверное, сочиняют грустные боги, наблюдающие за человеческим весельем и разгулом, это было как раз в ночь перед похоронами, вернее, не похоронами, а кремацией, погиб близкий друг, выбросился из окна своей квартиры на восьмом этаже, и утром надо было идти на похороны (кремацию), и всю ночь верстал и слушал Current 93, один в пустом пятиэтажном здании, и временами казалось, что все мертвые сошли со своих адских небес, незримо столпились вокруг рабочего места и внимательно наблюдают за версткой, правильно ли сделаны отступы, верно ли заданы стили и ставятся ли на нужные места подрисуночные подписи. Чарующая печальная музыка, пустое пятиэтажное здание, черное небо и бледное сияние Газпрома.

Утром надел одежду почернее и поехал в морг института Склифосовского. Два зала, один большой, другой маленький. Прошел в маленький зал, там надо было подождать, а в большом было очень много людей в военной форме, особенно солдат, и вдруг дико закричала какая-то женщина, может быть, мать погибшего военнослужащего, и через двери было видно, как выкатили гроб, и в нем лежала только солдатская парадная форма, наверное, тело не уцелело, может быть, взрыв какой-то страшный был, и вот чисто символически форма лежала в гробу вместо мертвого человеческого тела, мертвая парадная солдатская форма с красными погонами.

Долго ждали в маленьком зале, пахло веществом, которым пропитывают тела, запах немного похож на хвойный, только очень ужасный, народу было немного, мама погибшего и несколько родственников и несколько друзей, молчали, наконец послышалось, как едет лифт, и он приехал, служитель мертвых выкатил каталку с гробом и очень сильно хлопнул дверью лифта, так, что звон стоял в ушах, и этот звон и грохот и дикие крики солдатской матери повисли в воздухе и висели, а люди просто стояли и смотрели на гроб, и даже никто не плакал, потому что плакать среди всего этого было совсем невозможно.

Взяли гроб, понесли к автобусу, погрузили и поехали в церковь рядом с метро Сухаревская. Вообще-то Православная церковь не отпевает самоубийц, потому что самоубийство считается катастрофическим грехом, но была справка о психическом нездоровье, и в резиденции Патриарха в Чистом переулке поставили печать и разрешили отпевание. В храме гроб поставили на лавку, и началась панихида.

Православное богослужение обладает мощным психотерапевтическим эффектом. Стало как-то спокойно и даже немного радостно по контрасту с тем, что было в морге. Слова молитвенных текстов и уютно-нереальная обстановка в храме давали понять, что все там будем. Запах ладана гораздо приятнее запаха формалина, или чем там бальзамируют тела умерших людей.

Потом поехали во Второй Московский крематорий, который располагается на Николо-Архангельском кладбище. Как только выехали на Садовое кольцо, посерело и пошел дождь. Мама погибшего сказала, что, может быть, это к лучшему — ехать в дождь, пусть и в последний путь. Долго ехали в серости и дожде по Садовому кольцу, пробки, много машин. Опять стало уныло, но с оттенком скуки. Свернули на Верхнюю Сыромятническую, проехали мимо огромной серой церкви, похожей на храм Кали в Дакшинешваре, пригороде Калькутты, выехали на шоссе Энтузиастов. Потянулась промышленность — сначала слева почти бесконечный корпус завода серп и молот, потом, справа, здоровенные серые тумбы ТЭЦ около Авиамоторной. Серый день и серый дым из огромной серой трубы. Перовская улица, недра неприятного района Перово. Серые пятиэтажные здания и грязно-белые девятиэтажные здания. Мимо платформы Новогиреево, через кольцевую дорогу. Начался новый район Новокосино, приятные на вид разноцветные дома с квартирами улучшенной планировки, это гораздо лучше угрюмых зданий в Перово или Новогиреево, хотя плохо то, что этот в целом симпатичный район соседствует с крематорием, а, впрочем, что в этом такого, вон Митино тоже соседствует с огромным кладбищем и крематорием, и ничего.

Второй Московский крематорий — огромное сараеобразное прямоугольное здание, размером и формой напоминающее Центральный дом художника. Пристроились в одну из автобусных очередей, которые тянулись к многочисленным воротам. Очереди двигались очень быстро. Подъехали к воротам. Прямо перед воротами, на улице — тележки, предназначенные для гробов. Поставили гроб на тележку, закатили в просторное помещение с черным помостом посередине. С тележки очень удобно перекатывать гроб на черный помост, там даже специальные рельсы предусмотрены. В помещении все сделано так, чтобы было удобнее страдать. На стене, противоположной входу, — огромный цветной витраж, сюрреалистически изображающий группу неизвестных существ. У существ были искривленные лица, широко открытые рты, дикие глаза и воздетые к небу руки. Существа то ли страдали, то ли радовались добыче, то ли были сильно напуганы.

Это было отчасти похоже на знаменитую картину Крик знаменитого норвежского художника Эдварда Мунка, правда, у Мунка изображен человек, а это были вряд ли люди, может быть, ангелы смерти или служители Йамы или просто бесы. На маленьком столике у стены располагались православный крест и символически изображенный еврейский семисвечник с восемью свечами. Рядком стояли маленькие картонные образки, которые делают на фабрике в Софрино, на которой написано: Русь святая храни веру православную. Тут же продавались желтые церковные свечи. Непонятно, куда их ставить. Зачем они продавались. Зачем здесь свечи. Зачем восьмисвечный семисвечник. Зачем крест. Зачем. Зачем.

Пришла специальная женщина в черном со странно блестящими глазами и провела церемонию. Она произнесла короткую речь, что-то там про вечную память, в этот скорбный час и навсегда в наших сердцах, и можно было бы, как это принято, сказать, что речь ее была равнодушной и казенной и что она просто по привычке отбарабанила стандартный текст, но это было бы не совсем правильно, это было необычное равнодушие, особое равнодушие, свойственное молитвам и заупокойным службам, это была тоже своего рода заупокойная служба, молитва неизвестно кому, может быть, тем существам, которые были изображены на витраже, или какому-то совсем запредельному, пребывающему в вечном неподвижном равнодушии богу.

Потом гроб накрыли крышкой, заиграл орган (магнитофонная запись), женщина в черном нажала кнопку, зажужжал какой-то механизм, гроб стал медленно опускаться вниз, в подземелье, и совсем исчез там, в огненных технологических помещениях крематория, и автоматически закрылись черные створки.

Сели в автобус и поехали обратно в Москву, на бедные, сиротливые поминки. И что тут сказать, ведь не скажешь, что жалко, что так получилось, это как-то совсем уж глупо звучит, что значит жалко, просто это был хороший человек, очень, очень хороший человек.

Belle Epoque[2]

Ближе к зиме процесс чайной торговли гармонизировался и принял совершенные, правильные формы. Доработал до Нового года и ушел из Электронинформа, потому что не имело уже смысла — платили совсем мало, процесс верстки был освоен, и незачем было тратить время, приходить в загадочное здание в Научном проезде и любоваться мертвенным сиянием Газпрома. Стало удобно и упорядоченно. Ничто не отвлекало. Пять или четыре дня в неделю — поездки по городкам, два или три выходных. Появилось много постоянных клиентов, которые заказывали то, что им нужно. Знал, в какой конторе когда будет зарплата. Просто привозил в нужное место и в нужное время — и покупали много и предсказуемо. Каждая неделя была посвящена определенному географическому направлению. Неделю ездил на север, следующую — на восток, потом на юг, и четвертую неделю — на запад. За месяц получался полный круг, по часовой стрелке, и в этом была какая-то приятная языческая космология. Москва как раз расположена очень удачно, точно посередине Московской области, не то что центры некоторых других областей, и это очень удобно. Благословенна подмосковная земля, где есть все, что нужно, где все расположено на своих местах, где до каждого места не далеко и не близко, где правильный климат с четко чередующимися временами года, где зимой холодно, а летом жарко, где нет высоких гор и свирепых морей, а только поля, леса, небольшие речки и уютненько-облезлые, вросшие в не очень плодородную почву городки и поселки городского типа. Москву и Московскую область создали улыбчивые, доброжелательнорассудительные, с сумасшедшинкой, боги, специально для того, чтобы здесь было хорошо, но не очень, а с легким привкусом убожества и безумия, и чтобы было немного загадочно, и чтобы любой человек, живущий здесь на основании постоянной регистрации или приехавший временно по каким-то своим делам, мог остолбенеть на несколько минут или часов, неподвижно уставившись на корявый сарайчик, здание районной администрации или железнодорожную станцию Лобня, и не думать ни о чем, и заметить что-нибудь такое, от чего волосы встают дыбом и что нельзя будет потом забыть, никогда, до самой смерти.

Вот перечень и краткое описание подмосковных городков и поселков городского типа, которые удалось посетить в эту пору.

Талдом

Московская область хоть и небольшая, но разные ее части заметно отличаются друг от друга своими природными свойствами. Если на юге много полей, перемежающихся перелесками (намек на будущие степи, если продвигаться дальше к югу), часто расположены благополучненькие и богатенькие населенные пункты, в том числе старообрядческие деревни, то на севере преобладают диковатые сплошные леса (тоже намек на располагающуюся дальше на севере таежность) и некоторая угрюмость пейзажей и населенных пунктов. Талдом как раз расположен на севере Московской области, среди лесов и затерянных в этих лесах небольших деревенек. В Талдоме мало что есть. Хотя кое-что все-таки наблюдается. Например, Талдом славен обувной промышленностью. Правда, эта слава относится в основном к далекому прошлому. Приехав в Талдом, надо действовать так. На вокзальной площади, которая представляет собой просто кусок поверхности Земли, покрытый асфальтом и с разных сторон окруженный невнятной растительностью, надо сесть в автобус. Автобус сначала проедет немного вбок от станции, потом повернет налево, потом, у сиротливого, всегда полупустого рынка — направо. Через очень непродолжительное время автобус остановится на Площади. Это — середина и сердцевина Талдома. Здесь, на площади в несколько сотен квадратных метров, располагаются почти все конторы и учрежденьица города, включая тихую районную администрацию. Очень удобно торговать, за полчаса можно было обойти кучу кабинетиков и присутствий и продать огромное количество чая. Однажды, не выходя из одной крошечной сумрачной служебной комнатки, продал чая примерно на сто тридцать долларов. Площадь имеет вид смиренный, не амбициозный. Высоких зданий нет, а есть только низкие, машин очень мало, и люди прогуливаются туда-сюда без видимой цели. На восточной окраине города располагается микрорайон Северный, там конечная остановка того самого автобуса, который неуклюже петляет от вокзальной площади. Поселок Северный состоит из пятиэтажных домов параллелепипедной формы серого цвета и людей. Больше в нем ничего нет.

Дмитров

Древний город, в честь него в Москве названы аж целых две улицы — Большая Дмитровка и Малая Дмитровка. Если идти сначала по Большой Дмитровке, потом по Малой Дмитровке и потом никуда не сворачивать, то придешь аккурат в город Дмитров. В Дмитрове есть кремль. Когда-то раньше это место было окружено крепостными стенами, как положено, а сейчас остались только остатки древнего вала. Внутри кремлевской территории стоит пара церквей. Напротив кремля — рынок. Часто торговал там, продавал чай торговцам, торговцы покупали охотно. Однажды попробовал поторговать по-нормальному, как торговец. Заплатил за место, расставил чай. Купили очень мало. Ребята, занимающиеся рэкетом, в этот день так и не появились на рабочем месте, может быть, страдали похмельем, хотя, если бы они страдали похмельем, они бы, наоборот, приехали и обложили всех торговцев двойной данью, может быть, они просто пили с утра и не приехали, и дань платить не пришлось, а то было бы нечем платить и конфуз бы возник и, может быть, ущерб здоровью, потому что очень мало купили чая.

Ногинск

Немножко унылый город, хотя и не без некоторой суетливости. Много параллельных улиц, пересекаемых несколькими перпендикулярными. Самое хорошее место — ЗАГС, там всегда покупали много чая, и смысл поездок в Ногинск сводился обычно к посещению ЗАГСа. На площади посреди города стоит огромная церковь, которую захватила какая-то совсем маленькая полукатакомбная церковь, отделившаяся от Русской православной церкви. За это Русская православная церковь очень сильно ругала ту маленькую церковь и призывала к покаянию, но тщетно. В Ногинске есть трамвай. На дороге Москва-Ногинск находится населенный пункт с чудесным названием Псарьки.

Орехово-Зуево

Как уже говорилось выше, в этом городе когда-то орудовала, а может быть, и сейчас орудует, банда бандитов, грабящих пассажирские поезда, следующие ночью через станцию Орехово-Зуево. Город уставлен текстильными фабриками, может быть, это одна большая фабрика, но впечатление такое, будто их, текстильных фабрик, много, просто-таки огромное количество. Возможно, это обман зрения. Фабрики (фабрика) красные, кирпичные, как в романе Горького мать. На краю города действует гигантских размеров рынок, место удачной чайной торговли. Среди продавцов рынка были постоянные покупатели, которые заказывали чай, привозил им, и они щедро за это платили. В других местах города продавать чай было бессмысленно.

Шатура

Шатура стоит, вернее, лежит посреди торфа. Это косвенно подтверждается названием маленькой железнодорожной платформы около Шатуры — Шатурторф. Вот таким страшным словом называется эта маленькая неприметная платформа. Летом торф горит, и Шатуру заволакивает дымом, так что жить и передвигаться по улицам становится практически невозможно. Однако в Шатуре живет некоторое количество людей, достаточное для добычи торфа, поддержания в работоспособном состоянии тепловой электростанции, работающей на торфе, а также для производства мебели. Еще в Шатуре есть библиотека и дом быта. Если пойти от железнодорожной станции направо, то вскоре можно оказаться на небольшой круглой площади, посередине которой стоит памятник кому-то. Иногда кажется, что это Ленин. Если продвигаться в том же направлении дальше, можно увидеть электростанцию, но нужно ли? Да, нужно. Есть еще небольшой парк. Одно время в парке находилась замечательная скульптура Торфяница на отдыхе. Торфяница — это имеется в виду женщина, занятая на добыче торфа. Скульптура изображала толстенькую, ширококостной конституции даму, кружащуюся в медленном изуверском танце. Выражение лица у дамы экстатическое.

Рошаль

Если, посетив торфяной город Шатуру, устремиться еще дальше на восток (это можно сделать только на машине или автобусе), то на самом краю Московской области обнаружится город Рошаль. Это так далеко, что кажется, будто бы уехал вообще непонятно куда. Между тем это всего лишь город Рошаль. Летом здесь очень пыльно, улицы представляют собой просто асфальтовые полосы посреди широких пыльных пространств, ограниченных деревьями, тоже пыльными. Зато в городе есть дом культуры. Дома в основном небольшие, пятиэтажные. Что еще сказать про Рошаль? Ничего. Надо просто садиться в машину или автобус и ехать обратно в Шатуру, а в Шатуре садиться на электричку и долго ехать до станции Выхино или Электрозаводская или до Казанского вокзала, а потом садиться в метро и ехать куда надо, и в следующий раз приезжать в Рошаль только в том случае, если надо поторговать чаем, а больше незачем приезжать в этот город, расположенный на самом краю Московской области.

Егорьевск

Один из городов, которые можно и нужно обозначить словом «хороший». В Егорьевске явственно ощущается наличие городской среды, сложившейся за многие десятилетия и даже столетия. Это выражается в том, что через весь Егорьевск проходит главная улица, уставленная симпатичными купеческими домиками. А параллельно тянутся другие улицы, поменьше, которые тоже уставлены симпатичными купеческими домиками. Есть еще перпендикулярные улицы, уставленные тем же самым. Аккуратненько. Тут и там стоят церквушки, построенные на деньги купцов, переживавших невротические состояния по поводу своих неправедно нажитых богатств. Ну и, конечно, новый микрорайон на отшибе, мало чем отличающийся от микрорайона Северный в Талдоме. В Егорьевске все соразмерно и гармонично, и даже фабрика (по виду — текстильная) выглядит уютно и умиротворенно. В Егорьевске крайне удачно шла чайная торговля, достаточно было просто идти вдоль главной улицы и заходить в попадающиеся на пути конторки, и вот уже в кармане много денег, и чай весь распродан, и ура, какой хороший город, действительно, про Егорьевск можно сказать только хорошее. Ехать в Егорьевск и из Егорьевска тоже приятно — от и к метро Выхино на комфортабельном автобусе икарус по живописному Егорьевскому шоссе, мимо веселеньких деревенек, мимо поселка Гжель, где делают гжель. Большинство населения Егорьевска ездит на работу в Москву.

Луховицы

Однажды поехал в Луховицы на электричке Москва-Рязань. Дело было зимой, градусов двадцать или двадцать пять было, в смысле минус. Незадолго до Луховиц увидел зрелище. В морозном кристаллическом небе сияла радуга в форме вертикального столба. Больше поселок городского типа Луховицы ничем не примечателен, кроме того, что от него ответвляются автомобильная и железная дороги на Зарайск. В поселке Луховицы есть профессиональная футбольная команда Спартак (Луховицы), играющая во Второй лиге чемпионата России по футболу.

Зарайск

Это очень далеко. В Зарайске тихо и спокойно. Посреди Зарайска находится кремль, он облезлый и маленький, но все же кремль. Вокруг кремля толпятся маленькие домики, в которых расположены маленькие магазинчики и конторки. Тишина и спокойствие. Местные жители сонливы, чай покупают неохотно. Везде пахнет природой и деревом. Благословенное место — Зарайск.

Озеры

Рядом с Озерами действительно есть небольшое такое озерцо. А чуть подальше — река Ока. В Озерах есть гостиница, и совершенно непонятно, кто там может останавливаться. В гостинице расположено несколько затхлых, маленьких офисов. Зато в Озерах есть текстильная фабрика, и там есть даже отдел маркетинга. Однажды удалось продать сотрудникам этого отдела (в количестве одного дядьки) некоторое количество чая маброк. Если идти по главной улице (кажется, Ленина) к зданию районной администрации, а потом повернуть налево, то через несколько минут неторопливой ходьбы можно прийти к железнодорожной станции Озеры. Один или два раза в сутки от этой станции отправляется крошечный поезд до станции Коломна. Станция Озеры — замечательная. Там можно просто сидеть на платформе и наслаждаться отсутствием каких-либо шумных или больших предметов и событий вокруг.

Коломна

В Коломне есть трамваи. В Подмосковье есть еще только один город с трамваями — Ногинск. Но в Ногинске существует всего один маршрут, кольцевой, однопутный, а в Коломне трамвайных маршрутов штук пять как минимум. Среди трамваев попадаются старые, такие в Москве ходили годах в 50-х, а в Коломне до сих пор они в строю. Еще в городе есть огромный тепловозостроительный завод, а раньше на нем делали паровозы, в ознаменование чего перед заводом на постаменте стоит черный паровоз. Коломна — очень большой и цивилизованный город, там приятно и хорошо, и слияние рек (Ока и Москва), и женский монастырь (Голутвинский), и древний кремль. Чай покупают плохо. Однажды долго и бессмысленно бродил по Коломне в поисках покупателей чая, кое-что продал, но совсем мало, только чтобы окупить дорогу, пришел на железнодорожную станцию Голутвин (это, собственно, Коломна и есть, просто так станция называется), сидел там долго в ожидании электрички, пришла рязанская электричка, долго, долго ехал в ней до станции Выхино, и было устало-приятное ощущение большого путешествия, которое, хоть и не принесло видимых результатов, но принесло результаты невидимые, и какие-то малозаметные, но важные изменения произошли в душе, и спасибо за это городу Коломне, районному центру в Московской области.

Кашира

Кашира расположена на Оке и связана с физическими страданиями. Однажды заболела нога, на ней что-то такое вскочило, и стало трудно ходить. Однако же в полшестого утра взял сумки с чаем и поехал в Каширу. Хромая, вышел из электрички, огляделся. Много маленьких домиков, а города как-то не видно. Поковылял к автобусной остановке. Спросил, где тут районная администрация и вообще центр города. Сказали с центром туго, город весь разбросан частями по довольно большому пространству. Но если хотите в администрацию, то вам надо сесть в автобус и доехать до администрации. Сел в переполненный автобус, с сумками, очень неудобно, поехал. Не подскажете, когда администрация? Тогда-то. Вышел. Через дорогу — огромное здание из светлого кирпича. Это администрация Каширского района Московской области. Вокруг лес. Больше ничего нет. Вошел в администрацию. Охранник. Вы куда, по какому вопросу, торговать у нас тут запрещено, строго запрещено, глава администрации запретил, так что я вас пустить не могу, нет, не могу, распоряжение главы администрации. Вышел. Лес, дорога. Мороз. Нога болит. Что делать. Что делать. Опять спросил у подвернувшегося человека, а где центр города, как туда добраться, говорит на автобусе вон в ту сторону, столько-то остановок, хотя это и не совсем центр. Поехал, опять в переполненном автобусе, автобусы в Кашире все время переполнены. Приехал в какое-то место, действительно похожее на город. Стоят дома, церковь. Налоговая инспекция. Поплелся в налоговую инспекцию. Вообще-то, молодой человек, мы вас и оштрафовать можем за незаконную торговлю, ну ладно, давайте, вот сюда выставляйте ваш чай, давайте, купили много чая, и не оштрафовали, это они так пошутили, и потом обошел еще несколько конторок вокруг налоговой инспекции и все продал, а ведь так ужасно все начиналось, и все это с больной ногой, хромая. Поэтому Кашира связана с физическим неудобством и чувством победы над этим неудобством, хотя у других людей Кашира, наверное, связана еще с чем-нибудь, с Окой, с судоремонтным заводом, с петляющей по склону дорогой к станции, по которой автобусы съезжают с выключенными двигателями, это для экономии так делается, потому что им солярки мало выделяют, и на целый день не хватает, и вот водители так приспособились экономить. С городским транспортом в Кашире плохо, да. Нога потом прошла.

Чехов

Город Чехов бестолков, примерно как Кашира, только хуже. Как и Кашира, Чехов разбросан. Городской среды, в отличие от Егорьевска или, скажем, Волоколамска, не ощущается. Поверхность Земли, по которой беспорядочно расставлены каменные объекты. Идешь, идешь. Кажется, вон там администрация, или вон там вон дом культуры, идешь туда и не находишь ничего, только какие-то пустыри, канавы и туповатонеорганизованные улицы, и сонные серые дома, и маленькие кривенькие домики у моста. И если спросить, где тут администрация или дом культуры, то никто толком так и не сможет объяснить, только машут руками — там, туда идите, и если туда идти, то ничего не найдешь, кроме опять же пустырей и плохо организованной серости. Около станции рынок, как-то раз слякотной зимой приехал туда, чтобы продавать чай торговцам. Рынок утопал в слякоти. На лотках громоздились некачественные товары. Чеховские бабы медленно прохаживались по рынку в длинных шубах, по щиколотку в мокрой слякоти. Подолы меховых шуб были мокрыми и грязными, но баб это не смущало. Чехов — не очень хороший город. Чехов — очень хороший писатель.

Руза

Ехать в Рузу приятно. Там нет железной дороги, и ехать надо на автобусе от метро Тушинская, долго, по западной части Подмосковья, по Новорижской дороге, до Новопетровского, потом налево, мимо населенного пункта Брикет, мимо водохранилища. Однажды на Новорижском шоссе что-то ремонтировали, и автобус поехал по небольшим дорогам, через Звенигород, и это было прекрасно. Руза — небольшое скопление небольших кургузых домиков и предметов неясного предназначения, все маленькое, серо-линялооблезлое, и в этом есть какое-то особое кособокое очарование. Руза стоит на реке Руза. Уютненький, хороший городок. Обратно обычно уезжал вечером, когда автобус до Тушинской уже не ходил, и ехал на маршрутке до станции Тучково, потом на электричке до платформы Беговая, потом на метро до станции Тушинская, и домой. На автобусе № 266. Но однажды получилось по-другому. Однажды закончил торговать раньше обычного, и еще оставался один автобус до Тушинской, но выяснилось, что он пойдет только до Новопетровского. Подумал, а что, нормально, в Новопетровском можно сесть на электричку и доехать до станции Тушино, и будет хорошо, поехал. Пока доехали до Новопетровского, стало уже совсем темно, потому что была зима. Почти полная темнота.

В стороне видны редкие тусклые огни домиков, из которых состоит населенный пункт Новопетровское. На железнодорожной платформе бледно светятся два фонаря. И все. Полная пустота, темнота и отсутствие всего. Как ни странно, над билетной будкой горела лампочка, а внутри сидела бабулька с целью продажи билетов. Страшная профессия. Посмотрел расписание. Ближайшая электричка через полтора часа. Полная покинутость, холод, снежный простор и одиночество, потому что бабулька не считается, она как некое незримое местное божество или ангел, и одиночества не рассеивает. Чуть позже на платформе появился еще какой-то мужичок, потерянно бродящий. Подошел. Что, электричка не скоро? Через полтора часа. Пошли на Волоколамку, может, кто-нибудь до Истры подбросит. Пошли. Волоколамка была рядом. Стали ловить. Довольно быстро остановился огромный автомобиль КрАЗ, водитель которого, не взяв денег, довез до Новоиерусалимской, где уже стояла, дожидаясь пассажиров, теплая электричка на Москву, и все закончилось хорошо.

Верея

Все, сказанное о Рузе, справедливо для города Верея. За исключением того, что Верея называется не Руза, а Верея, и стоит она не на реке Руза, а на реке Протва, и автобус идет не через Новопетровское, а по другому маршруту, но тоже от Тушинской.

А так — все то же самое.

Волоколамск

Очаровательный город, туда даже экскурсии возят, такой он весь хороший и красивый, на холмах, и кремль там есть. Только вот в плане чайной торговли город совершенно бесполезный. Недалеко от Волоколамска находится монастырь, в котором когда-то давно подвизался преподобный Иосиф Волоцкий, известный русский святой. Иосиф Волоцкий возглавлял движение иосифлян и полемизировал с преподобным Нилом Сорским, еще более известным и великим русским святым. Иосиф считал, что церковь должна быть богатой и помпезной организацией, монастыри должны иметь обширные и прибыльные хозяйства, и все это под предлогом того, что надо, дескать, помогать людям, кормить бедных и т. д. А Нил говорил, что это все не нужно, и монастырям достаточно таких хозяйств, чтобы хватало только прокормиться самой скудной пищей, и что монахи должны не хозяйством заниматься, а духовной практикой. А бедным пусть помогают богатые. Победила точка зрения Иосифа, и последствия этого можно теперь наблюдать повсеместно. В Волоколамске есть улица с таким крутым подъемом, что автомобиль волга преодолевает этот подъем только на первой или второй передаче, а на третьей глохнет и начинает катиться вниз, в бездну.

Шаховская

Несколько раз ездил в поселок городского типа Шаховская зимой. По привокзальной площади ездят два трактора К-701, чистят снег. Похоже на танковые учения. Тракторы выше всех окружающих строений. Это весьма удивительно. В Шаховской Рижское направление Московской железной дороги перестает быть электрифицированным (кончаются провода над путями) и двупутным (остается только одна колея). Как будто заканчивается цивилизация и начинается дикая природа. Если от станции пройти по улице вдоль железной дороги в сторону, противоположную той, где находится Москва, то можно выйти к железнодорожному переезду и увидеть, как железнодорожная колея, плавно поворачивая, исчезает в строгом зелено-черном еловом лесу. Ради одного этого стоит приехать в поселок Шаховская.

Вот и получился полный круг, от Талдома до Шаховской, и потом снова Талдом, с севера на восток, с востока на юг, с юга на запад, с запада на север, по часовой стрелке. Таких кругов было сделано несколько, потому что несколько месяцев длилась эта прекрасная эпоха.

Rage Against The Machine[3]

Потом появилась машина и за несколько месяцев погубила этот немного нелепый, чудаковатый, но все же бизнес.

Дальше все кратко, пунктиром, потому что описываемый период жизни стремительно катится к завершению.

Отец жены (кажется, это называется прекрасным словом «тесть»), щедрый и вообще хороший человек, сказал как-то раз: слушай, бери мою машину, все равно она никак не продается, бери, пользуйся, мне она все равно не нужна, пусть это будет мой вам (в смысле, с женой) подарок.

Машина ГАЗ-2410, «Волга», большая, железная, белая. Очень хорошая. Полюбил ее с первого взгляда.

Пошел в автошколу. Газ, тормоз. Сцепление. Первая передача, вторая передача. Отжал сцепление, воткнул первую, плавно отпустил сцепление и одновременно плавно на газ, плавно, нет, не так, плавно, я же говорю, вот так, вот, поехал, поехал, не бойся, поворачивай, заглох. Давай сначала. На нейтралку. Отжал сцепление. Замечательный инструктор попался. Он приезжал на утренние занятия в состоянии катастрофического похмелья и неспособности к каким-либо конструктивным действиям. В этом состоянии он садился за руль и уверенно выезжал на трассу. Трасса представляла собой обычную улицу в Митино, по которой ездили машины. У ларька он тормозил, покупал бутылку пива, жадно отпивал от нее, и занятие начиналось. Потом его уволили. Кажется, за пьянство.

Сдал экзамены, получил права категории B. Сел за руль машины волга. Она большая, в отличие от автошкольных жигулей. Как корабль. Совершенно правильно люди шоферского склада называют ее баржой. Это так и есть. Сразу начал много ездить. Конечно, машина — серьезное подспорье в чайной торговле. Набил багажник и заднее сиденье чаем, самым разным. Полный ассортимент. И поехал. Например, можно сначала поехать в Дмитров, потом в Клин, а потом еще в Солнечногорск, продать весь чай, имеющийся в наличии, заработать кучу денег и при этом вернуться домой в пять часов, не особенно уставшим. Хорошо. Эх.

А навыков вождения толком-то и нет. Поэтому произошли три мелкие аварии.

1. На Московской кольцевой автомобильной дороге в то время была масштабная реконструкция. К 850-летию Москвы дорогу расширяли. Раньше было по две полосы в каждую сторону, а теперь делали по пять. Часть дороги к тому времени уже расширили, а часть — нет, и поэтому тут и там образовывались бутылочные горлышки, когда, например, пять полос превращаются в одну. Ехал, ехал по Московской кольцевой автомобильной дороге, попал в бутылочное горлышко. Правый бок волги соприкоснулся с огромным (выше волги) колесом огромного грузового автомобиля. Никто не виноват. Вернее, виноваты оба. Расцепились и поехали дальше. Претензий нет. На правом крыле образовалась вмятина, серьезно ухудшившая внешний вид машины, но не отразившаяся на ее ходовых качествах.

2. Разворачиваясь во дворе, задел передним правым крылом (многострадальным) заднюю фару и крыло мирно стоящих жигулей девятой модели. Фару снес вообще, крыло помял. Волга не пострадала практически, не считая мелкой вмятинки на и без того помятом крыле. Оставил под стеклоочистителем записку: по вопросам причиненного Вам ущерба позвоните по такому-то телефону. И уехал. Приуныл, испугался. Разборки, выплаты. Неизвестно, чья это девятка, может, какого-нибудь начинающего бандита. Ох. Вечером приехал, посмотрел — девятка стоит на месте, записки нет. Проходит день — не звонят. Может, в отпуске люди. Оставил еще одну записку такого же содержания с пометкой «повторно». Позвонили. Приятный женский голос. Подходите к машине, я сейчас спущусь. Молодая девушка, симпатичная. Очень, говорит, интересно посмотреть на человека, который по два раза такие записки оставляет. Да, вот. Тоже очень приятно с вами познакомиться. Думал, может, бандит какой-нибудь, а тут — такая симпатичная девушка. Нет, это у меня муж бандит, но он сейчас в больнице лежит, так что вам повезло, а то бы он, конечно, ого-го. Симпатичная, интеллигентная, улыбающаяся девушка. Ужас. Ущерб оценила в какие-то копейки, всего триста тысяч, думал, тут на несколько миллионов счет пойдет, ан нет, всего триста. Сразу заплатил, естественно. Потом еще несколько раз встречал эту девушку, улыбались друг другу.

3. Въезжая во двор, не справился с управлением (там пригорок такой земляной) и врезался в большую кучу мусора, которая лежала просто так, посреди двора. Мусор мягкий, обошлось без повреждений.

Машина практически сразу начала разваливаться на части, и все заработанные деньги тратились на ее ремонт. Стало плохо работать рулевое управление. Руль поворачивался с таким трудом, что его уже можно было считать тренажером для наращивания мышечной массы. Одновременно повредилась тормозная система — сломался главный тормозной цилиндр, и тормозящее усилие, вместо того чтобы поступать одновременно на все четыре колеса, поступало на какое-нибудь одно, и всякий раз на разные. Машину со страшной силой бросало в сторону. В сочетании с практически полной непроворачиваемостью руля это было особенно весело. В таком режиме проехал несколько сотен километров. Потом пришлось полностью перебирать весь передний мост и чинить тормозной цилиндр. Еще потом сломалось сцепление, прямо на перекрестке, остановился у светофора, а потом, когда зажегся зеленый, не смог тронуться с места. И других поломок было много, более мелких, и всякий раз на ремонт уходила куча денег, и чайная торговля постепенно потеряла смысл. За всей этой ремонтно-денежной суетой как-то совсем ушло в тень просто удовольствие от езды, от управления машиной (а это действительно большое удовольствие), от свободного, вне зависимости от расписаний, преодоления больших пространств, от ощущения туповатой железной мощности и неповоротливой стремительности этого замечательного, сильного и красивого автомобиля волга, и теперь толком даже и нечего вспомнить, ну да, объехал кучу городков, в сущности, тех же самых, что и раньше, когда ездил на электричках, бесконечная дорога впереди, светофоры в городках, пробки на Московской кольцевой автомобильной дороге, бесчисленные аварийные ситуации, торможение в сантиметре от бампера мерседеса или грандчероки — все это как-то смешалось в мутную кучу мелко-нервных обстоятельств, и ничего в этом нет интересного и поэтического, а в путешествиях на электричках и автобусах почему-то было.

Хотя управлять машиной — приятно, очень приятно. Однажды на новом Каширском шоссе, широком и пустом, разогнался до 140 километров в час. Больше не получилось. Гром и грохот, и дрожь, кажется, сейчас взлетит или развалится, здорово, прекрасно.

Так прошло все лето. Однажды, в конце августа, поехал торговать в священный город Сергиев Посад, и на обратной дороге, на Ярославском шоссе, остановился и вышел из машины. Так, постоять. Чувствовалось приближение осени, и в воздухе было как-то холодновато и тревожно, так всегда бывает в конце августа, буквально неделю всего, а в начале сентября это проходит и наступает уже просто осень. Стоял, смотрел на поля, и возникло ясное понимание, что это последняя поездка с чаем, что пора завязывать с чайной торговлей, не то чтобы совсем надоело, нет, можно было бы и еще, но не хотелось дожидаться момента, когда возникнет ненависть к этой работе и к себе, занимающемуся этой работой, и поэтому пора было с этим заканчивать.

Опять, опять, объявления о работе. Работа для вас, работа сегодня, из рук в руки. Редактор, корректор, оператор верстки. Пока не найдется нормальная работа, решил заниматься тем, что в России принято сейчас называть словами «колымить» или «бомбить», то есть оказывать населению услуги извоза. Днем бомбить побаивался, потому что ездить днем по Москве начинающему водителю — смерти подобно. Поэтому выезжал часов этак в восемь вечера, когда уже темнело. Тактика была такая: кружиться по Митино, мимо злачных автобусных остановок, где люди часто «ловят тачку». Стоять на остановке и ждать пассажиров было нельзя, потому что все остановки оккупированы мелкими бандочками бомбил, и если вот так остановиться, то примерно через минуту ударят по физиономии и проткнут шины, потому что место денег стоит, так что приходилось наматывать круги — по Дубравной улице до пересечения с Митинской, потом направо по Митинской, потом опять направо на Барышиху, и снова на Дубравную, это малый круг, а в следующий заход на большой круг — по Барышихе до конца, до Пятницкого шоссе, потом по Пятницкому до 1 — го Митинского проезда, потом направо, и опять по Барышихе. Иногда несколько таких кругов давали улов в виде пассажира. В центр — сто тысяч, до метро — двадцать, в Строгино — тридцать. В Крылатское — пятьдесят. Куда-нибудь на другой конец города, в Выхино например, — сто пятьдесят. Иногда улова не было. Впрочем, так, чтобы совсем не было — такого не было, конечно. Всегда кто-нибудь находился. Хорошо было, когда ехать надо было далеко, потом по дороге обратно был неплохой шанс подцепить другого пассажира. Ближе к часу ночи ехал к метро Тушинская и кружил уже вокруг метро, через каждые две минуты проезжая мимо автобусных остановок, где толпились припозднившиеся пассажиры, которым надо было в Митино или в Красногорск. До Митино двадцать, до Красногорска пятьдесят.

Машина «Волга» потребляет очень много бензина. Примерно пятнадцать литров на сто километров езды по городу. Это много и разорительно.

Однажды бессмысленно петлял по Митино без какого-либо результата. Уже приближался час ночи и пора было ехать к метро, когда объявился первый пассажир. Странный парень со странной дикцией, немного не в себе, нет, не пьяный, а просто не в себе по жизни, такое впечатление сложилось. Попросил отвезти его в какую-то деревню Дмитровского района Московской области за сто тысяч. А если быстро и если успеть до двух часов, то еще двадцать тысяч сверху. Ох. Не хотелось тащиться в такую даль всего за сто, пусть и двадцать, тысяч. И ведь обратно в любом случае вхолостую ехать. Но все-таки почему-то поехал. По дороге паренек рассказывал про то, что он очень богатый и у него очень много машин. И мерседес, и бээмвэ, и еще у жены какой-то маленький джип… Выглядел паренек как начинающий реализатор на оптовом рынке, недавно приехавший из Украины или Белоруссии. Совершенно сумасшедший. Как-то странно быстро приехали в требуемую деревню, это оказалось недалеко. Получил сто двадцать тысяч рублей, поехал обратно. Совершенно пустое, неосвещенное Дмитровское шоссе. Два мужичка толкают заглохшие жигули. Останавливаться не стал, все-таки ночь, мало ли что. Заехал на заправку. Пока заправлялся, эти мужички дотолкали свои жигули до заправки. Один из них подошел. Вы извините, вот, видите, машина сломалась, у нас там небольшой груз, бумажные пакеты, они в багажник умещаются, вы не могли бы подбросить до метро Дмитровская, мы бы пакеты к вам погрузили и я бы с вами поехал, а товарищ мой бы тут с машиной остался бы разбираться, а то нам срочно. Сто тысяч. Приятный, вызывающий доверие человек. Согласился, поехали, доехали, все нормально, получил стольник, потом на Ленинградском проспекте посадил еще одного пассажира, ему в Тушино надо было, бандитского вида, за всю поездку ни слова не произнес, но аккуратно расплатился, а потом в Тушино еще был пассажир, в общем, на редкость удачно все получилось благодаря тому полубезумному пареньку из неизвестной деревни Дмитровского района Московской области.

Так прошел весь сентябрь, и ни разу не кинули, это удивительно, потому что все-таки опасная очень работа, и люди разные садятся в машину, Господь уберег, слава Тебе, Господи.

Надо было на неделю съездить в Мурманск по одному делу, а уже начало октября, скоро снег выпадет, решил на машине зимой не ездить, отогнал машину на специальную стоянку, решил, что по приезде из Мурманска непременно надо будет найти работу, просто вот костьми лечь, но найти. Мурманск — чудесный город, скалы, море, вернее, не совсем море, а Кольский залив. Глубина Кольского залива достигает трехсот метров, а по ширине он в районе Мурманска примерно как Нева. Очень странное зрелище — посреди как бы реки стоит колоссальных размеров танкер. Немного севернее Мурманска базируются ледоколы и подводные лодки. В Мурманске также есть улица с романтическим названием Полярные Зори и место Долина уюта. Осенью в Мурманске довольно-таки мерзопакостно, темно, дождливо и слякотно, но все равно приятно, уж больно хорош этот город. В Мурманске зимой холодно, но Кольский залив никогда не замерзает, потому что гольфстрим.

Вернулся из Мурманска. Денег нет, долги. Судорожный поиск работы. Звонил по всем объявлениям подряд. Редакторы, корректоры, корреспонденты. Верстальщики.

Почти каждый день ездил на собеседования. Везде мимо. Не то, все не то. Или не берут, или какая-то фигня вместо нормальной работы, гербалайф там или что-то подобное. А денег нет. А долги. Что делать-то. Собственно, выбора особого не было. С утра взял две сумки (одну черную через плечо, другую в красно-синюю клетку), поехал на улицу Щепкина, набрал чая и поехал по привычному маршруту — в Выхино, оттуда на автобусе, в славный маленький город Бронницы. Прошел по знакомым конторкам, везде встретили очень приветливо (по старой памяти), продал весь чай, заработал триста тысяч (пятьдесят долларов). А что, неплохо. Когда утром из дома уходил, жена сказала, что вчера звонили, приглашали на собеседование, на бумажке адрес записала. И какое-то такое чувство было после посещения Бронниц, что а на фига на это собеседование вообще идти, опять какая-нибудь хрень, гербалайф опять, наверное, ладно, надо заехать, для очистки совести. Приехал в офис, расхристанный, с заляпанной грязью сумкой через плечо. Полное равнодушие, все пофиг. Триста тысяч заработал — и ладно, завтра еще съезжу в Талдом, может, тыщ на четыреста или пятьсот наторгую, постепенно долги раздадим, вообще, все нормально. Предложили пройти тест. Опросный лист с диким количеством совершенно бессмысленных на первый взгляд вопросов, на которые надо отвечать, не задумываясь, потому что нет правильных и неправильных ответов, и если будешь думать, то только хуже будет, а потом компьютерная программа ответы на вопросы сопоставляет друг с другом и делает вывод о кандидате, насколько он полный идиот и законченный негодяй, или все-таки не совсем законченный и полный, каким предается половым извращениям и насколько непоправимый ущерб принесет фирме, если это исчадье принять на работу. Ответил на все вопросы. Сказали: приходите завтра на собеседование. На следующий день не поехал в Талдом, хотя хотелось, но собеседование назначили на первую половину дня, оделся поприличнее, поехал. Милая, обаятельная женщина, возглавляющая проект, расспрашивала о профессиональных качествах и опыте. Поговорили. Выяснилось, что работа-то хорошая. Хорошая работа. То, что надо. Говорит: ладно, мне еще надо подумать, я вам сегодня позвоню и скажу о своем решении. Приехал домой, лег на диван и лежал в оцепенении. Позвонил секретарь. Вы приняты, приходите в понедельник к десяти.

Так закончилась работа с чаем, черным и зеленым, цейлонским и китайским, и началась работа в качестве главного редактора переводного (с английского) журнала, без систематического знания английского, но ничего, справился, втянулся, хорошая работа, довольно-таки интересная, и зарплата очень немаленькая, но это уже совсем другая история, рассказывать которую совершенно необязательно.

День или часть дня

Итак, что мы видим, что мы видим. Мы видим вот что.

Мы видим цепочку событий, мелких и несущественных, непрерывную цепочку, одно событие за другим, одно перетекает в другое, маленькие суетливые события, и между ними никаких промежутков, сплошное полотно или конвейер или эскалатор, нет никакого зазора между событиями, сплошное тихое медленное время, состоящее из событий; события происходят со стенами, домами, стульями, лампочками, ложками, деревьями, машинами, городом, человеком, вот он, человек, мы его заметили и теперь уже не упустим из виду.

Человек спит, лежа на широкой кровати, вернее, это не кровать, а диван, в сложенном виде это просто диван, так называемая мягкая мебель, а в виде разложенном превращается в большую квадратную мягкую плоскость, то есть, по сути дела, в кровать, на ней легко размещаются два человека и даже могут в таком положении совершать более или менее активные эмоционально-физические взаимодействия, а могут и трое разместиться, например, если вдруг приехали гости и надо их куда-то положить спать, но втроем будет тесно, и тут уже не до эмоционально-физических взаимодействий, а чисто поспать, просто чтобы переночевать, но человек лежит один, совершенно один, это довольно-таки удобно — лежать одному на широкой кровати, можно лежать по диагонали, разбросав конечности в разные стороны, что и делает наблюдаемый нами человек.

Кроме кровати и человека в комнате есть еще несколько предметов: стол с компьютером и телефоном, стул у стола, стул у стены, кресло, телевизор на тумбочке, видеомагнитофон, стеллаж с книгами, много интересных и неинтересных книг, много всякой мелочи — компакт-диски, аудио- и видеокассеты, дискеты, бумажки, ручки, всякая мелочь, вроде бы ненужная, но если ее всю выбросить, то наверняка пропадет что-то нужное и даже ценное, ее не выбрасывают, она накапливается, накапливается и лежит тут и там неприятными залежами. Окно, в которое видно заоконное пространство. Утро, лето, голубое небо, утро. Дома и деревья.

Спит, спит, вот вроде проснулся, дернулся всем телом, нет, не проснулся, это пока еще фаза быстрого сна, какой-то сон приснился, может быть, приснилось, что споткнулся-упал, и вот дернулся, или что с большой высоты рухнул, или что оказался на высоченной стене толщиной всего в несколько кирпичей и высотой примерно один километр, на гребне этой стены оказался, и что делать, ни лестницы, ничего, непонятно, как поступить, стоять практически невозможно, ветер сильный, и то ли верхом на этой стене сидеть, то ли лечь и обхватить ее руками и ногами, чтобы не сдуло, а внизу так сумрачно, какие-то неясные очертания чего-то непонятного, дома стоят, улицы, фабрики и заводы, и сумрачно и темно, сильный ветер, что же делать-то, хоть бы какой вертолет что ли прилетел, прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете, нету вертолета, не прилетит, или пожарные, у них лестницы такие длинные для спасения людей, нет, не бывает же таких лестниц в километр длиной, что же делать, ветер очень сильный, непонятно вообще, как такая стена может стоять, стена бесконечной длины, у нее же парусность большая, и она такая тонкая, это противоречит законам физики, но стоит как-то, хрен ее знает как, что же делать, может, лестница все-таки какая-нибудь, нету лестницы, ветер усиливается, одно движение — и сдует на фиг вообще, проснулся, открыл глаза.

Повернул голову, посмотрел в окно. Утро, лето, голубое небо, утро.

Повернул голову, посмотрел на будильник. 10.13. Комбинация цифр, из которой что-то следует.

Приподнялся на локте, посмотрел в окно. Утро.

Спать не хочется, и вставать не хочется. Или поспать. Нет, тогда можно все проспать.

Положил голову на подушку, закрыл глаза. Если лежать на спине, хрен уснешь. Мягкие ткани куда-то там западают, в нос или в горло, и начинается храп, и хочешь не хочешь, а проснешься.

Лежит на спине. Снится что-то сквозь реальный мир, как будто идет по улице, а посреди улицы огромная тумба. Улица называется Неглинная, но на самом деле это Шоссейная улица, и вот уже Курьяновская плодоовощная база. Садится в 161-й автобус и едет по Неглинной улице, в сторону депо. Захрапел, проснулся.

Приподнялся на локте и застыл, прикрыв глаза. Неудобная поза.

Да уже пора бы. Или поспать. До трех ночи сидел. Не спал. Читал. До трех ночи. Ладно бы работал. Тогда бы можно поспать. А то хрень какую-то читал.

В такой неудобной позе можно находиться часами, часами.

Повернулся на другой бок, посмотрел в окно. Слышно, как на улице что-то происходит. Небо, солнце, утро.

Повернулся на другой бок. Сел. Встал.

Включил компьютер. Не потому что сразу встал — и за компьютер, нет, конечно, не маньяк ведь какой-нибудь, а просто, пока себя в порядок приведешь, туалет, там, ванная, компьютер как раз включится, потому что это процесс ведь не мгновенный, пока там всякие колонки цифр пробегут, пока надпись виндовс 2000 профессионал латинскими буквами появится, пока то да се, хотя это все длится не более двадцати секунд, все равно лучше, чтобы это все происходило и длилось во время гигиенических процедур, а не сидеть тупо перед монитором и ждать, пока все загрузится.

Туалет. Вошел в туалет, закрыл дверь.

В туалете хорошо посидеть-почитать. Но читать в туалете серьезные книги как-то не получается, неудобно, что ли, хотя, как определить, серьезная книга или нет, неизвестно, вот, например, серьезная ли книга война и мир, или преступление и наказание, или риэлторские и инвестиционно-строительные компании москвы и московской области, или христовщина и скопчество, или постатейный комментарий к части первой гражданского кодекса рф, или холодные закуски, или охота на овец, попробуй в этом разберись, холодные закуски, пожалуй, серьезная книга, потому что ее как-то уж совсем неудобно читать в туалете, а остальные — нормально, можно, почему бы и нет.

Некоторые считают, что в туалете нельзя читать книги религиозного содержания. А некоторые считают, что можно. Наверное, они все правы.

Зато в туалете хорошо читать газету спорт-экспресс. Футбол, хоккей, баскетбол, формулаодин. Дэвид Бэкхем, Хуан Пабло Монтойя, Стив Айзерман, Олег Романцев. Реал мадрид, боруссия дортмунд, боруссия менхенгладбах, динамо тбилиси. Или журнал огонек. Интервью с президентом Назарбаевым, статейка про певицу Бьорк, исследование про американцыдураки. Хорошо. Способствует.

Туалетная бумага кончилась. Зато есть газета спорт-экспресс и журнал огонек. Последний менее удобен.

Когда используешь периодическое издание в качестве туалетной бумаги, нехорошо отрывать фрагмент страницы, на котором изображен человек или крупно написано имя человека, то есть, например, крупный заголовок, в который входят слова «Газзаев», или «Лукашенко», или «Пол Маккартни», не подойдет для такой цели, а вот если просто в тексте мелко написано Газзаев ответил, что внимательно следит за его выступлениями за марсельский олимпик и если или режим Лукашенко пользуется поддержкой большинства населения страны, однако или московский концерт Пола Маккартни еще раз показал, что, то такой обрывок газеты или журнала подойдет, а лучше всего что-нибудь в этом роде: Чемпионат России. Второй дивизион. Запад. 17-й тур. Видное — Динамо Вг — 1:2. Спортакадемклуб — Спартак Кс — 0:2. Спартак Щ — Светогорец — 0:0. Арсенал — Зенит-2 -2:0. Торпедо Вл — Мосэнерго — 1:1. Псков-2000 — Текстильщик Ив — 0:0. Волочанин-Ратмир — Спартак-Телеком — 1:1. Центр. 17-й тур. Титан — Динамо Бр — 1:3. Витязь — Орел — 0:1. Дон — Биохимик-Мордовия — 3:2. Елец — Зенит Пн — 2:2. Спартак Лх — Локомотив Кл — 2:0. Спартак Тм — Металлург Вк — 1:1. Искра — Торпедо Пв — 0:1. Урал-Поволжье. 17-й тур. Торпедо Вж — Энергетик — 1:1. Волга — Электроника — 1:0. Алнас — ЛУКойл — 0:3. Строитель — Уралец — 4:2. Г азовик — Динамо Иж — 2:1. Носта — КамАЗ — 2:0. Тобол — Содовик — 1:1. Зенит Чб — Металлург-Метизник — 2:1, хотя и названия команд для их болельщиков дороги и, пожалуй, они бы посчитали такое использование тоже оскорбительным, ох, ладно…

Вышел из туалета, закрыл дверь.

Вошел в ванную, закрыл дверь. С другой стороны, чего ее закрывать, все равно в квартире больше никого нет. Но все-таки.

Посмотрел в зеркало. Залез в ванну.

Душ. Намылил (вернее, нашампунил, дурацкое какое слово) голову. С закрытыми глазами (потому что если открыть, то произойдет раздражение слизистой оболочки и будет болезненно) нащупал мыло. Уронил мыло в ванну. С закрытыми глазами пошарил по дну ванны, нащупал мыло. Скользкое мыло опять ускользнуло. С закрытыми глазами пошарил по дну ванны, нащупал мыло. Поймал. Держать крепко. Пошатнулся, чуть не упал. Но мыло не выронил. Держать крепко. Намылил остальную часть головы, не захваченную волосяным покровом. Смыл. Открыл глаза. Губка, гель для душа. Нанес на всю поверхность тела. Особенно тщательно обработал участки с повышенным потоотделением. Смыл. Вытерся полотенцем. Вылез из ванны. Выдавил на зубную щетку зубную пасту, пасты осталось совсем немного, и для ее выдавливания потребовались физические усилия, пошуровал щеткой во рту, прополоскал рот, смыл с окрестностей рта остатки зубной пасты. Надо купить зубную пасту. И дезодорант. Побрызгал дезодорантом в подмышечные впадины. И гель для душа надо купить. А мыло пока есть, можно не покупать. Вытер полотенцем лицо.

А не побрился, потому что борода и бриться не надо вообще.

Вышел из ванной, закрыл дверь.

Вышел из ванной совершенно голый. Коридор, шкаф. Пошарил в куче тряпья, нашел трусы. Надо постирать, а то трусов уже почти не осталось чистых. И носков. И футболок. Надо постирать. Надел трусы. Перестал быть голым. Можно приступать к деятельности.

Компьютер требует ввести пароль. Зачем он вообще нужен, пароль, все равно этим компьютером больше никто не пользуется, но ладно, пусть будет. Ввел пароль. Пароль совсем простой, примитивный даже, но все равно догадаться практически невозможно.

Теперь компьютер готов к работе на нем.

В одних трусах, перед монитором. Стул не очень удобный, надо будет потом кресло купить. Правая рука держит мышь, левая совершает мелкие хаотические движения: чешет ногу или живот, ковыряет в ухе, ковыряет в носу, барабанит пальцами по столу.

Проверить почту.

Программа дозвона. Программа дозвона дозванивается. Скрипит, пищит модем. Долго дозванивается, никак не может дозвониться.

Ладно, пусть пока дозванивается.

Правая рука держит мышь, левая совершает мелкие хаотические движения.

Открыл программу ворд, открыл текстовый файл.

Утро выдалось ветреное и морозное: погода словно решила испытать бывших нефтяников на прочность. Но «где наша не пропадала», и вереница стойких экскурсантов потянулась вслед за гидом, который хотел во что бы то ни стало показать все «по полной программе». А посмотреть действительно было на что: компактный кемпинг по типу подводной лодки, отлично оборудованные растворный узел и насосный блок и, конечно, сама буровая — гордость компании «Дойтаг». Легендарный Вильгельм Маас, поднявшись на буровую площадку и посмотрев «внутренности» станка, так описал свое впечатление:

«Для меня это что-то космическое. Когда-то давно на ВДНХ я видел луноход и очень удивлялся дальнозоркости человеческой мысли. Здесь я вижу что-то подобное». Глядя, как загорелись глаза бывалого буровика, спрашиваем: «Не хотелось бы вернуться и поработать на такой вот «пилотируемой станции?» «Нет, — отвечает Маас, — я свое уже отработал…»

А вот совет молодым дать — это святое. «О приросте запасов нужно думать», — считают почти все ветераны, с которыми удалось пообщаться. «Чтобы детям и внукам осталось», — беспокойно добавляет бывший первый секретарь горкома партии Владимир Шестаков. И чтобы вчерашние нефтяники убедились, что в компании и о будущем не забывают, делегация отправилась в самое интеллектуальное подразделение компании — Геологический научно-аналитический центр.

Исправил пару ошибок — где наша не пропадала избавил от кавычек, добавил тире, по полной программе тоже без кавычек пусть будет. Слово компания должно писаться с большой буквы. Отменил исправления. Вообще-то текст давно напечатан в журнале, и его уже читают или не читают читатели. Просто привычка — ошибки исправлять.

Закрыть файл. Сохранить изменения? Да. Хотя исправления все равно отменил, и получается, что никаких изменений-то и нет, чего тогда сохранять, ладно, какая разница.

Правая рука держит мышь, левая совершает мелкие хаотические движения.

Надо чаю попить. Нет, сначала почту проверить.

Программа дозвона дозванивается. Надо все-таки выделенку ставить. Программа дозвона дозвонилась.

Почтовая программа. На экране появляется летучая мышь с конвертом в лапах. Потом исчезает.

Много ящиков, много почты, на один ящик пришло что-то несусветное, три мегабайта, иллюстрации, наверное, пока качается, надо чай сделать.

Кухня. Налил в фильтр воды. Пусть фильтруется.

Пошел посмотреть, как там почта. Почта качается. Постоял около компьютера.

15 %, 20 %. Качается. 35 %. Повертел в руках компакт-диск. Угол бумажной обложки компакт-диска неприятно загнулся. Открыл коробку, вытащил обложку, вставил правильно, закрыл коробку. Теперь хорошо. 65 %. Вода, наверное, уже отфильтровалась.

Отфильтрованную воду налил в электрический чайник, включил. В заварном чайнике остатки вчерашнего чая. Некоторые такое пьют. Долил туда воды из-под крана, пошел в туалет, взболтал, вылил в унитаз. Закрыл дверь, вышел из туалета. Сполоснул заварной чайник водой из-под крана. Пачка чая фирмы Ахмад. Хороший сорт викториан бленд. Насыпал пару ложек в заварной чайник. Электрический чайник пока не закипел. Закипает. Походил по кухне. Заглянул в холодильник. Еды мало. Много кетчупа, майонеза. Масло, сыр. Хлеб. Достал масло, сыр, хлеб. Надо будет купить поесть. Подошел к окну. Улица, деревья, дома, машины, люди. Закипел электрический чайник. Налил кипяток в заварной чайник. Накрыл крышечкой. Пусть постоит, заварится.

Пошел посмотреть, как там почта. Почта скачалась. Несколько небольших писем. Спасибо, очень понравилось, вышли еще что-нибудь. На следующей неделе у меня не получится, а начиная со следующего вторника — вполне, давайте спишемся, надо обязательно встретиться. Что будем делать с форумом? Там, в принципе, все готово, надо только определиться с порядком работы. Вышлите мне, пожалуйста, вариант текста с исправлениями Сергея Владимировича.

Правая рука держит мышь, левая совершает мелкие хаотические движения.

Огромное письмо, три мегабайта. Действительно, иллюстрации. Хорошего качества, подходят для полиграфического воспроизведения. Три снимка. На одном изображен мужик в строительной каске на фоне каких-то труб. На втором изображен другой мужик, похожий на первого мужика, тоже в строительной каске на фоне каких-то труб, кажется, тех же самых. На третьем — три мужика, все трое похожи одновременно на первых двух мужиков, все в касках, на фоне автомобиля КамАЗ, везущего какие-то трубы на длинном прицепе. Никаких комментариев в письме нет, только Hello и best regards и обратный адрес. Файлы называются 0001.tiff, 0002.tiff и 0005.tiff. Понятно, что это иллюстрации для журнала. Но кто эти мужики, какую статью нужно проиллюстрировать этими мужиками — неизвестно.

Наверное, уже заварился.

Налил чай в кружку, одну заварку, не доливая кипяток. Две чайные ложки сахара. Размешал, гремя. Взял деревянную доску. Отрезал два кусочка белого хлеба. Отрезал шесть кусочков сыра. Холодный сыр из холодильника приятно режется, ровными пластинками. Ножом отколупал кусочек замерзшего холодного масла, когда масло холодное, трудно от него отрезать кусочки, нож соскальзывает, гремит, но еще хуже, когда масло стояло в тепле и растаяло, гадость, хотя и удобно намазывать. Попытался намазать кусочек замерзшего масла на хлеб, оно не намазывается, а просто вдавливается в толщу хлеба, хлеб крошится, неудобно. Еще один кусочек масла. Нож гремит, хлеб крошится. Еще один кусочек масла, и еще один кусочек масла. Нож гремит, хлеб крошится. Два кусочка хлеба снабжены некоторым количеством масла. На каждый кусочек хлеба — по три кусочка сыра. Два бутерброда. Чай и два бутерброда. Нормальный завтрак. Странно, когда люди едят на завтрак что-то так называемое существенное, мясо там или картошку или даже суп, как тот мужик в романе писателя Сорокина Тридцатая любовь Марины, нет, утром надо что-то такое полегче, чай с чем-нибудь, чай и два бутерброда, нормально. Бутерброды положил на тарелку, взял чай и тарелку, понес к компьютеру.

Тарелку с бутербродами поставил слева от клавиатуры, чашку с чаем — справа, где коврик с мышью.

Вообще-то не рекомендуется есть и пить за компьютером, можно залить клавиатуру или уронить на нее еду или случайно размазать жирную еду по монитору. Но ничего, как-нибудь.

А в интернет-кафе разрешают пить и иногда даже есть за компьютерами. Интересно, что будет, если пьяненький посетитель прольет пиво на клавиатуру? Интересно, взыщут ли с него стоимость клавиатуры, или охранники с позором выставят его вон, или молча, без звука, в мгновение ока заменят клавиатуру, вытрут стол тряпочкой и приятно улыбнутся?

Американцы провели исследование мусора, застревающего в компьютерных клавиатурах. С большим отрывом лидируют крошки пищевых продуктов на зерновой основе. Ну, там, попкорн, чипсы, хотя чипсы — это не зерновой продукт, он из картошки, с другой стороны, бывают чипсы из маиса, то есть из кукурузы, а это уже продукт вполне зерновой, а если бы в России провести такое исследование, то там бы лидировали, наверное, хлебные крошки и маленькие обломки сухариков три корочки, а еще пиво, множество молекул и целых луж пива, а вот следов кока-колы совсем, наверное, не обнаружилось бы, и попкорна.

Левая рука теперь не совершает мелких хаотических движений, а держит бутерброд с сыром. Правая рука периодически перестает держать мышь и берет чашку с чаем. Обидно и очень глупо — быть совершенно трезвым и пролить на клавиатуру чай. Не надо этого делать. Надо аккуратно.

Надо ответить на письма. Лень отвечать на письма. Надо уточнить про этих мужиков в касках. Здравствуйте, Людмила! Уточните, пожалуйста, что это за дядьки, вообще, на хрен они нужны, куда их пихать-то, а? И, главное, нет чтобы написать в теле письма — к такому-то материалу, или назвать файлы как-нибудь так, чтобы понятно было, например, kozlov.tiff или ahmetzyanov.tiff или melentyev.tiff, ну надо же хоть как-то соображать, вроде ведь нормальные люди, сколько раз объяснял, а все без толку. Здравствуйте, Людмила! Уточните, пожалуйста, какой материал требуется проиллюстрировать присланными Вами иллюстрациями. В письме никаких комментариев не было, а по именам файлов понять что-либо невозможно. Заранее благодарен. С уважением.

Отправил. Вот, дело сделал.

Правая рука подносит чашку ко рту, левая держит второй бутерброд.

Надо и на другие тоже ответить. Просит выслать еще. Ладно, это потом, тут надо отбирать, надо еще посмотреть, что уже высылал, ладно, потом. Когда встретиться, когда встретиться. Да, надо встретиться. Здравствуйте! Спасибо за Ваше письмо. Да, надо обязательно встретиться. Давайте ближе к делу созвонимся или спишемся. Я Вам обязательно позвоню. С уважением. Что будем делать с форумом? Ладно, это тоже потом, надо подумать, да ничего делать не будем, собственно, ладно, это потом. Иногда и надо-то написать всего пару фраз каких-нибудь, и ничего даже придумывать не надо, всего-то спасибо за письмо, да, нет, не знаю, конечно, нет, не получится, да, получится, и все, а так не хочется, словно это какое-то большое и трудное дело, и оно откладывается, и приходят новые письма, и то письмо лежит без ответа, потом вдруг вспомнил, извините, что долго не писал, спасибо за письмо, да, нет, не знаю, конечно, нет, не получится, да, получится, с уважением, глупость какая, нет чтобы сразу ответить, глупость, глупость, глупость, глупость, и это очень нелепо.

Левая рука уже не держит бутерброд, и опять совершает мелкие хаотические движения.

Надо еще чаю налить. Еще ведь горячий. Пришел на кухню. Или просто воды попить. Налил в кружку профильтрованную воду, выпил. Еще холодная, очень приятно пить такую воду, еще налил, еще выпил. Или чаю все-таки. Подошел к окну. Посмотрел в окно. Посреди улицы остановились две машины. Наверное, столкнулись, не видно. И два мужика ругаются. О чем конкретно ругаются, не слышно, но если две машины посреди улицы остановились и два мужика ругаются, вон, еще третий выходит, то значит — столкнулись. Неприятно. Кому-то деньги платить. Или, наоборот, кому-то за разбитую машину не заплатят. Один мужик звонит по мобильному телефону. Другой мужик тоже достает мобильный телефон и тоже звонит. А третий мужик достает мобильный телефон, но не звонит, а просто держит его в руках и смотрит на первого мужика, который звонит по мобильному телефону. Может, они в свои страховые компании звонят, как в Америке? А может, на работу, тут один козел в меня въехал, опоздаю, или в ГИБДД, может, чаю все-таки попить, нет, потом. Еще налил воды, выпил. Холодная, хорошо. На холодильнике лежит газета. Взял газету, посмотрел. Развернул. Уже читал. А вот это не читал. Как это раньше не заметил. Надо же. Забавно. Смешно. Очень интересно. Значит, все-таки дали именно ему. Ну а что, правильно, в общем-то. Ой, там же интернет не отключен.

Правая рука держит мышь, левая совершает мелкие хаотические движения.

Посмотреть интернет. Посмотреть, чего в интернете нового. Сразу открыть много окон, потом отключиться и читать, читать. Вот тут люди что-то пишут, а другие читают. Вот здесь что-то все пишут, пишут, а им в ответ пишут комментарии, и потом комментарии к комментариям. Бывает просто дикое количество комментариев. Очень интересно. Вот тут люди обсуждают. Один чего-нибудь напишет, другой. Потом третий.

И так далее. Совместный поиск истины. А тут люди, написав предварительно художественные произведения, размещают их, а другие люди пишут, что это очень хорошо или, наоборот, дурно.

Окна, окна, много окон.

Пишут, комментируют. О, это интересно, надо будет почитать. Это тоже надо будет почитать. И вот это надо будет обязательно почитать. Потом.

Телевизор, что ли, включить.

Правда, сидя за компьютером спиной к телевизору, смотреть телевизор затруднительно. Зато его можно слушать. Там сейчас новости будут.

Надо отключиться от интернета. Отключился от интернета. Ой, забыл, надо еще посмотреть кое-что. Опять подключаться. Программа дозвона дозванивается.

Вылез из-за компьютера, чтобы включить телевизор. Надо попить воды. Пошел на кухню, налил в кружку воды, попил.

Заглянул в холодильник. Хорошо, что кетчуп есть. Можно будет сварить макароны и есть их с кетчупом. Но это потом. Глазированный сырок со вчера остался. Взял глазированный сырок, закрыл холодильник. Развернул глазированный сырок, откусил кусочек. Хороший, приятный, здоровый продукт. Посмотрел в окно. Улица. Те мужики, которые ругались, уже уехали. Детская площадка. Мальчик, и еще мальчик. Мальчик пошел сначала туда, а потом вон туда. Другой мальчик, наоборот, сначала почему-то ломанулся туда, а потом вон туда. Что-то он там нашел. Другой мальчик подошел. А другой мальчик побежал. Другой тоже побежал и догнал. Другой мальчик ударил того мальчика палкой по голове. А другой мальчик заорал и упал. А другой пошел вон туда. А тот мальчик перестал орать и просто лежит на земле. Пришла девочка. Девочка бессмысленно бродит вокруг песочницы. Мальчик лежит. Другой мальчик стоит. А девочка бессмысленно бродит вокруг песочницы. Ой, там же интернет подключился уже, наверное. Доел глазированный сырок.

Программа дозвона дозвонилась. Забыл, что хотел посмотреть. Что же хотел посмотреть-то, а. Ох. Ладно. Проверил почту. Здравствуйте, это иллюстрации к материалу «Наши трубы не подведут». А, ну да. Наши трубы не подведут. Три мужика в касках на фоне труб. И два мужика в касках по отдельности на фоне труб. Трубы не подведут. Спасибо. Что же хотел посмотреть. Нет, забыл. Отключился. Включил телевизор.

Объект должен быть сдан в октябре. Будут приложены все усилия, чтобы объект был сдан в срок. Объект общегородского значения. Объект, чрезвычайно важный для жизнеобеспечения города. Объект, значение которого трудно переоценить. Работы ведутся в три смены. Строжайший контроль качества. Объект будет сдан в октябре. Когда объект будет сдан, в городе станет хорошо. Будет красиво, современно. Ах, как будет здорово, если объект будет сдан в октябре. Машины будут ездить хорошо и правильно, туда и сюда, в соответствии с божественным замыслом, а не так, как сейчас, как попало, туда и сюда. Это просто ну очень хорошо будет, когда объект будет сдан в октябре. Все-таки много он для города делает. Понятно, ворует, но для города много делает. Шельмец, конечно, развел мафию, но для города очень много все-таки делает. Клейма ставить негде, но для города действительно много делает. Ну, ворует, конечно, а кто не ворует-то, но для города зато много делает, этого нельзя отрицать, другие просто воруют, а этот все-таки еще и для города очень много делает. Как прошли гастроли. О, прекрасно. Нас прекрасно принимали. Прекрасная публика. Пели хором наши хиты. Не ожидали такого приема. Все было просто прекрасно. Как вам город. О, прекрасный город. Просто фантастика. Он такой огромный. Не ожидали увидеть такое. Очень красиво. Огромные проспекты, море машин. Столько развлечений. Суперсовременный город. Жаль, не удалось толком его рассмотреть. А девушки. О, девушки. Прекрасные девушки. Таких красивых девушек мы не видели нигде в мире. Девушки, такие красивые девушки, такие красивые, правда, это просто что-то невероятное, такое у них все красивое, у девушек, так много красивых девушек, много, очень много девушек, если бы не плотный гастрольный график, мы бы остались здесь навсегда, потому что здесь такие прекрасные, такие красивые девушки, и их так много, такие девушки, такие девушки, девушки, девушки, такие клевые девки, классные девки, просто супер у вас тут девки, девки, девки, девки, девки, девки, очень много красивых девок. А накануне встречались лидеры группы. На кону стоял выход в полуфинал. Это был поединок равных соперников, но чуть удачливее оказались португальцы. Это мое видение. Я как художник. Творчество — нелегкий труд. Мне посчастливилось встретиться. Незабываемые уроки мастера. Приходилось работать в почти невыносимых условиях. Ради этого мы и работаем — ради этих счастливых лиц. Ради этих счастливых лиц. Ради этих счастливых лиц. А вот здесь просто клипы показывают, только иногда ведущий какую-нибудь фигню скажет, и снова клипы, пусть будут клипы, можно даже звук выключить, и пусть клипы идут без звука, беззвучные клипы, и сесть спиной к телевизору.

Надо бы позвонить. Да. Сейчас. Сначала надо проверить почту. Программа дозвона дозванивается.

Прошелся по комнате туда, сюда. Постель, что ли, убрать. Или ладно. Ладно. Вышел на балкон. Лето, солнце, голубое небо, лето. Жарко. Постоял. Мальчик, девочка и мальчик куда-то ушли. Ничего не происходит. Едут машины. Идут люди. Проезжают мимо машины. Гуляют люди. Машины, одна за другой, едут мимо. Люди прохаживаются из стороны в сторону.

Вернулся к компьютеру. Программа дозвона дозвонилась. Проверил почту. Ничего нет. Какое-то разочарование наступает, когда почты нет, даже если и не ждешь ничего, все равно как-то неприятно, вроде как она должна быть, а нету, нету почты, почты нет. Отключился.

Телефон. Снял трубку. Набрал семь цифр. Занято. Еще раз набрал те же самые семь цифр, вдруг там уже освободилось или может быть это было не занято, а просто не было соединения, опять занято, но короткие гудки начинаются не после паузы, как бывает, когда действительно занято, а сразу после набора седьмой цифры, а это обычно свидетельствует о том, что не занято, а просто соединение не проходит, набрал еще раз, опять то же самое, набрал еще раз, а вот теперь опять занято, но уже после паузы, значит, действительно занято, набрал тут же еще раз, вдруг там уже освободилось, нет, опять занято. Набрал восьмерку, гудок, набрал десять цифр. Аппарат абонента и так далее. Набрал семь цифр. Не занято. Длинные гудки. Много длинных гудков. Никто не подходит. Очень странно. Это же офис, как может в офисе никто не подходить, ведь давно рабочий день. Тем более, что только что было занято. Может быть, ошибся, не туда попал. Набрал семь цифр. Никто не подходит. Может быть, опять ошибся, хотя нельзя же ошибиться два раза подряд, можно, можно и десять раз подряд ошибиться, набрал восьмерку, гудок, набрал десять цифр. Аппарат абонента. Набрал семь цифр. Занято. А только что никто не подходил. Значит, либо тогда ошибся и не туда попал, либо там никого нет, и одновременно еще кто-то звонит, а может быть, просто из офиса все вышли в туалет или покурить или еще куда-нибудь, в магазин за едой или за водкой, может, они там что-нибудь отмечают, а сейчас вернулись и стали звонить по телефону. Набрал семь цифр. Занято. Набрал семь цифр. Занято. Значит, люди появились в офисе, потому что если бы это кто-нибудь просто одновременно пытался дозвониться, то он бы уже перестал, наверное, и линия бы освободилась, а может быть, он тоже вот точно так же много раз подряд звонит, а там, в офисе, никого нет, набрал семь цифр, никто не подходит.

Вышел на балкон. На детскую площадку вернулся один из тех двух мальчиков. Теперь он неподвижно сидит на бортике песочницы. Какой-то мужик припарковал жигули у тротуара, открыл капот и чинит, чинит, чинит, или не чинит, а просто проверяет уровень масла или вот бывает водители открывают капот и просто смотрят туда, в глубь, в бездну, все ли там в порядке, все ли на месте в бездне, стоят и смотрят, смотрят.

Набрал семь цифр. Занято. Набрал восьмерку, гудок, набрал десять цифр. Никто не подходит. К мобильному телефону никто не подходит. Как такое возможно. Ведь он должен или в кармане лежать и зудеть там, или на шее на шнурке болтаться, или просто звонить, или играть какую-нибудь изуверскую мелодию под ухом, как можно к нему не подойти, хотя можно, почему бы и нет, может быть, человек пошел в туалет и сидит там, не станешь же в туалет брать с собой телефон, или просто у него номер определился и он не хочет разговаривать, все бывает, или разговаривает одновременно по городскому телефону, или слушает оперу, или смотрит кино, или участвует в конференции и просто звонок отключил, все в жизни бывает, хотя какая на хрен опера, какая еще может быть опера, глупость какая, просто дикая, несусветная глупость, опера, ох.

Набрал семь цифр, занято, набрал семь цифр, занято, набрал семь цифр, занято, набрал семь цифр, занято, есть вообще-то механизм такой простой, кнопочка redial, можно просто ее нажимать и не набирать каждый раз семь цифр, но лучше набирать, а то если неправильно набрать, то будешь потом все время по неправильному номеру дозваниваться, набрал семь цифр, занято, набрал семь цифр, занято, набрал семь цифр, не занято, длинные гудки и человеческий голос, человеческий голос, надо же, человеческий голос.

Михаил Александрович? Извините, а можно попросить Михаила Александровича? А когда он будет? А я звонил только что, а у вас никто не подходил. Странно. Ну ладно, может, не туда попадал. А он давно вышел? А. Да нет, ничего, спасибо, я ему позже перезвоню, спасибо, всего доброго.

Набрал восьмерку, гудок, набрал десять цифр.

Здравствуйте, это Николай? Добрый день, Николай. Да, это я. Я вам могу куда-нибудь по городскому перезвонить? Да, сейчас перезвоню.

Набрал семь цифр. Занято. Набрал семь цифр. Занято. Набрал семь цифр. Занято. Набрал семь цифр. Занято. Зачем просить перезвонить по телефону, который занят. Набрал семь цифр. Занято. Может, на мобильный перезвонить. Набрал семь цифр. Занято. Набрал восьмерку, гудок, набрал десять цифр.

Здравствуйте еще раз, что-то у вас там занято. А. Через сколько? Ну, как у вас там освободится, вы мне позвоните, я дома. Да, хорошо, буду ждать.

Надо бы почту проверить, но телефон нельзя занимать, сейчас он должен позвонить. Воды попить.

На кухню. Налил в кружку воды, выпил. Открыл холодильник. Не осталось ли глазированных сырков? Глазированных сырков не осталось. Зато есть майонез. Надо будет попозже чего-нибудь поесть, потом.

Налил в кружку воды, выпил.

В коридоре толпится определенное количество обуви. Топорщится на вешалке одежда. Одежда и обувь. Еда и питье. Хлеб и соль.

Что-то не звонит. Не звонит. Звонит.

Здравствуйте, еще раз. Хотел узнать, как там наши дела. Не хватает? Я же вам передавал конверт. Конверт. Там еще Омск было написано. Да. Там четырнадцать снимков было. Ну да. Вы посмотрите у себя. Нет, у вас, точно. Да. Вы сейчас прямо можете посмотреть? Ну вы тогда потом позвоните, если не найдете, но они у вас. Да, да. Мне еще сегодня по почте пришли три штуки, про трубы, трубы не подведут называется материал. Да, на шестнадцатую-семнадцатую. Я вам перешлю. Они большие, правда. Нет, не получал. А что? Да? Нет, я не видел. А много не влезает? Ну ничего, подрубим. Да, конечно. Подрубим. Да. Я вам высылал. Там красным отмечены изменения, надо эту версию вставить. Там изменений мало, можно не переверстывать. Ну, там пара строк всего добавится. Да. Ну давайте. Давайте в субботу, да. Давайте. Спокойненько сядем. Давайте. Да, давайте. Давайте. Хорошо, конечно. Ну давайте. Тогда до субботы. Ага, хорошо. До свидания, всего доброго. Да, конечно. До свидания.

Вышел на балкон. Неплохой вид. Дома, дома. На горизонте дома. И вблизи дома. Мужик закрыл капот жигулей. Теперь он присел на этот капот и разговаривает с другим мужиком. Присел на капот этак по-шоферски небрежно. Есть еще ряд поз, по-шоферски небрежных. Например, стоя около машины, опереться о ее крышу. Или, сидя в машине, открыть дверь и выставить ноги наружу. Так делают многие бомбилы, которые дежурят на вокзалах и около злачных мест. Присел на капот и разговаривает с мужиком. Мальчик неподвижно сидит на бортике песочницы.

Набрал семь цифр. Никто не подходит. Набрал семь цифр. Кто-то подошел.

Здравствуйте, можно попросить Михаила Александровича. А, я вас не узнал, извините. Здравствуйте. Я поговорил. Есть возможность по семьсот пятьдесят. Да. Но это только для вас. Сугубо конфиденциально. То есть вообще это как бы девятьсот пятьдесят.

Да, пожалуйста, огромная просьба. Иначе просто проблемы у нас будут. Да, до конца года, как договаривались. Конечно. Можно, конечно. Нет, почему. Нет, нет, вы не так поняли. Это все входит. Ну конечно. Ни в коем случае. Нет, все как договаривались. Ну, можно в офисе у нас. Или так. Да. Подъедем, конечно. Я или Лариса. Она там все подпишет. Ну, разумеется. Да. Вы мне, если что, звоните, у вас мой мобильный есть? Звоните, конечно. Если надо будет, я подъеду, все сделаем. Обычно в четверг, да. Можно и в выходные. Да нет, по-разному, жестких правил нет. В выходные давайте. Хорошо. Да, давайте так. Ну, договорились. Спасибо. Спасибо, да. Да не за что. До свидания, всего доброго. Да, часов в двенадцать позвоню, и договоримся о времени. Да, хорошо. Спасибо еще раз. Да мне-то не за что. До свидания, всего доброго.

Вот, хорошо. Хорошо-то как. Слава Богу, все нормально. Договорились. Нормальный мужик, без этих вот. Все бы такие были. Хорошо. Ой, хорошо. Слава Богу.

На балкон выйти или воды попить или почту проверить. Что-нибудь сделать, кроме звонков по телефону.

Лучше не говорить по телефону, а общаться или непосредственно при личной встрече, или переписываться по электронной почте или по эсэмэс. Подумал — написал. Прочитал — подумал. Еще подумал — ответил. Хорошо, обдуманно, осмысленно. А по телефону ляпнешь какую-нибудь глупость или, наоборот, не найдешься, что сказать, потом будут последствия и будет нехорошо.

Есть даже специальные обучающие книжки и тренинги как вести переговоры по телефону как осуществлять продажи по телефону эффективные коммуникации по телефону.

Например, разговаривая по телефону, надо улыбаться. И сидеть, выпрямившись. Рекомендуется даже поставить перед собой зеркало и во время разговора по телефону следить за своей перекошенной физиономией. Надо также быть опрятно одетым. Нельзя вести важные переговоры по телефону в одних трусах или в трусах и в майке или без трусов или в трениках и в майке. Надо следить за своей осанкой. Надо представить, будто ваш собеседник сидит прямо напротив вас.

Гадость, какая гадость, мерзкая унылая гадость.

На кухню, попить воды. Налил воды в кружку. В фильтре закончилась вода. Налил в фильтр воды. Выпил воды.

Посмотрел в окно. Мальчик выкопал посреди песочницы огромную яму и продолжает копать. Копает детской лопаткой. Выкопанный песок пополам с землей образует горку за пределами песочницы. Скоро в песочнице не останется песка. Когда это он успел. Дети любят делать символические захоронения. Например, вот так. Например, устраивается сражение двух армий. Дети выступают в роли полководцев. Личный состав армий символически обозначается спичками. Каждая спичка посередине оборачивается кусочком фольги. Если фольга простая, белая — это солдат. Если зеленая — офицер. Если зеленая с небольшой красной полоской, тоже из фольги — генерал. Солдат много, офицеров мало, генералов единицы. Спички располагаются лежа. Они просто стройными рядами лежат на земле, ротами, батальонами, полками. Полководцы по очереди бросают в землю перочинный нож, стараясь, чтобы он воткнулся в землю и перерубил неприятельского солдата или офицера или генерала. Если спичка полностью перерублена, это означает смерть, если частично — ранение. Побеждает тот, кто перебьет всю неприятельскую армию. Потом устраиваются торжественные похороны. Роется братская могила для погибших солдат. Их трупы просто сваливаются в кучу и засыпаются землей. Сверху кладется несколько листиков, сорванных с ближайшего дерева. Офицеры хоронятся в персональных могилах. Сверху могила обозначается каким-нибудь более существенным знаком, нежели листочки — осколком стекла или красивым камешком. Генералы хоронятся с еще большим почетом. Могила устраивается в укромном месте. В могилу кладется убитый генерал, а сверху она прикрывается плоским прозрачным стеклышком. Стеклышко по краям засыпается землей, а середина остается открытой. Если место выбрано удачно, такая могила сохраняется месяцами и даже годами. Полководцы иногда приходят на эти священные места, осторожно очищают стеклышко от нанесенного временем мусора и с трепетом разглядывают сквозь стеклышко останки павших героев. Зачем же этот мальчик роет такую яму? Кого он в ней собирается похоронить? Кошку или собаку или хомяка или морскую свинку или кролика или ценности какие-нибудь или документы или самого себя?

Мимо медленно проехала сильно покореженная машина.

Вода фильтруется медленно. Надо купить новый картридж для фильтра.

Вошел в туалет, ненадолго. Вышел из туалета.

Вошел в ванную, помыл руки. Вытер руки полотенцем.

В коридоре толпится определенное количество обуви. Что надеть-то сегодня. Что надеть. Кроссовки. Кроссовки пыльные. Пару часов походил по городу — и кроссовки пыльные. Говорят, в западноевропейских и американских городах не так, можно лечь на асфальт чуть ли не в белом пиджаке и никаких следов не останется, часто в американских фильмах можно наблюдать, как человек с улицы входит в дом и, не разуваясь, влезает с ногами на диван приятной кремовой расцветки, и видно, что ботинки абсолютно чистые, и диван тоже чистый, у нас не так, у нас пару часов походил по городу — и кроссовки пыльные.

Взял правую кроссовку. Пошел в ванную. Старой зубной щеткой почистил кроссовку под струей воды. Отнес кроссовку на место. Взял левую кроссовку. Пошел в ванную. Старой зубной щеткой почистил кроссовку под струей воды. Отнес кроссовку на место. А вот эти ботинки давно уже пора выкинуть.

Надо будет купить ботинки.

Еще звонок надо сделать. Сначала почту проверить.

Программа дозвона дозванивается.

Открыл в программе ворд текстовый файл, пролистал. Проверил количество знаков. Закрыл.

Программа дозвона дозванивается.

Открыл игру сапер. Надо мышью щелкать по клеточкам. От этого взрываются заложенные под клеточками мины. Задача — не взорваться. Щелк, щелк. Взрыв. Новая игра. Щелк, щелк. Взрыв. Новая игра. Щелк, щелк, щелк, щелк, щелк. Взрыв. Новая игра.

Правая рука держит мышь, левая совершает мелкие хаотические движения.

Щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, взрыв. Новая игра. Щелк, щелк. Взрыв.

Новая игра. Щелк, щелк, щелк. Взрыв. Программа дозвона дозвонилась.

Пришло два письма на два разных ящика. В одном письме предлагается купить итальянские кондиционеры. В другом письме тоже предлагается купить итальянские кондиционеры.

Удалил. Отключился.

Набрал семь цифр. Новая игра. Занято. Набрал семь цифр. Щелк, щелк. Занято. Набрал семь цифр. Щелк. Взрыв. Новая игра. Щелк, щелк. Занято. Взрыв. Набрал семь цифр. Новая игра. Занято. Набрал семь цифр. Щелк, щелк, щелк, щелк, занято, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, увлекательная игра, когда много свободных клеточек откроешь, становится интересно, особенно если играть на большом поле, щелк, щелк, набрал семь цифр, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, здравствуйте, можно попросить Ирину, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, здравствуйте, Ирина, щелк, щелк, да, это я, щелк, щелк, я хотел узнать, как там насчет рекламы, вы посмотрели макет, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, нет, нет, на печати это будет нормально выглядеть, это же только превьюшка, щелк, щелк, не беспокойтесь, там все нормально будет, щелк, щелк, щелк, а что с текстом, щелк, щелк, добавить текст, а большой, щелк, щелк, щелк, ой, это ведь много, это надо все переделывать, щелк, щелк, щелк, щелк, тогда надо другой какой-то рисунок, и вообще макет другой получится, щелк, щелк, щелк, вообще-то это очень, щелк, щелк, очень нежелательно, композиция вся поломается, щелк, щелк, дело, конечно, хозяйское, щелк, щелк, щелк, да нет, можно, конечно, можно, все можно, щелк, щелк, просто рекламные тексты никто ведь не читает, щелк, щелк, конечно, это общеизвестный факт, никто это читать не будет, щелк, щелк, воспринимается только цветовое пятно, логотип, слоган и все, остальное это лишнее, щелк, щелк, да, делают, конечно, но это по-другому делается, щелк, щелк, это имеет смысл, только если написать рекламный текст в виде, щелк, щелк, какой-то истории, можно ее просто под статью замаскировать, а вот так вот просто пару нудных абзацев, щелк, щелк, щелк, про то, что у нас замечательная косметика, обладающая замечательными свойствами, щелк, щелк, это никак не воспринимается аудиторией, щелк, щелк, щелк, да я понимаю, но это вам кажется, что не нудные, а читатель просто пролистнет и не заметит, а композиция макета поломается, будет только хуже, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, ну естественно, естественно, вы приобрели площадь, вы имеете право разместить там все что угодно, я просто советую, как лучше, но вы решайте сами, это ваша прерогатива, конечно, да, конечно, мы переверстаем, это не вопрос, но вы все-таки подумайте, стоит ли, щелк, щелк, по-моему, в нынешнем виде гораздо лучше, а, ну тогда да, давайте, давайте, вы мне текст пришлите, пожалуйста, щелк, щелк, мы завтра сделаем, я как раз в офисе буду, мы с дизайнером посидим, я вам пэдээфку по почте вышлю, окей, щелк, щелк, щелк, как только вышлю, сразу позвоню, и мы это дело утвердим, щелк, надо завтра обязательно утвердить, а то мы по срокам не успеем иначе, щелк, щелк, но все-таки жалко, такой макет симпатичный получился, ну ладно, хорошо, договорились, до свидания, всего доброго, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, взрыв, эх, всего две остались, надо было ту открывать, говоришь им, как лучше, не понимают, лезут фактически не в свое дело, заказали, заплатили и не лезьте, сами без вас все сделаем, так нет же, утверждают что-то там, переделывают, сейчас идиотский текстик пришлют, и ничего там исправлять нельзя, потому что генеральный директор, видите ли, утвердил, неграмотные, ни хрена не понимают, а что-то там пишут, придумывают, что за люди, ладно, хрен с ними, новая игра, щелк, щелк.

Взрыв.

Ладно.

Прошла уже часть дня.

Или можно еще сказать — миновала.

Миновала часть дня.

В Коране часто встречается словосочетание для обозначения небольших промежутков времени — день или часть дня. Очень красиво — день или часть дня. Не то что убогое несколько часов или какое-то время или некоторое время. День или часть дня.

Есть такая китайская так называемая мудрость: решающее время года — весна, решающее время суток — утро. То есть надо встать как можно раньше, имеется в виду, часа в четыре или в пять утра, и сделать как можно больше полезных дел. Тогда день можно будет считать удачным.

Что-то глубоко неприятное есть в таком распорядке.

Надо еще один звонок сделать. Надо. Сейчас.

Попить воды, или нет, сколько можно пить воду. Посмотреть в окно. Даже не так — выйти на балкон и посмотреть, что там, на улице.

Вышел на балкон, посмотрел. На улице все то же самое, что и вчера и несколько дней назад, а несколько месяцев назад были слякоть и снег, а в остальном все то же самое, только машины стоят у тротуаров немного по-другому и занятия детей слегка изменились — зимой они швыряют друг в друга снежки или лепят из снега нечто уныло-бесформенное, а летом копаются в песке или бегают или в футбол играют, но все эти занятия, в сущности, совершенно одно от другого не отличаются, то есть совсем.

Надо позвонить. Да. Надо.

Набрал семь цифр. Здравствуйте, можно попросить Марину. Марин, привет. Ага. Привет. Да ничего, нормально. А у тебя как. Ну слава Богу. Да я вот тоже. Ага. Ага. Понятно. Ну как ты насчет сегодня. Да? В смысле… Когда? Да? Ого… Слушай, а ты ничего не говорила. Ну, понятно. Да… Все ясно. Брюссель? Ну вообще. Слушай… Так это надолго? У… Ну ты бы сказала хоть. Не, ну как-то… Нет, я понимаю. Ну понятно. Подожди, ну чего ты. Да просто как-то в неведении. Как обухом. Я бы хоть знал. Ну, извини. Значит, только в декабре. Ну, понятно. Понятно. Слушай… Ну давай хоть провожу. Да? А, ну тогда да, лучше не надо. Понятно. Да… Ну ладно. Ну ты меня, честно говоря, огорошила. Да. Как-то я… Да нет, ничего. Ага. Слушай, ну что… Счастливо тебе съездить. Да, давай. Ну, удачи тебе. Счастливо. Пока. Пока. Да нет, ничего. Ну ладно, ну чего теперь. Ага, ну давай. Пока.

Вперил остановившийся взгляд в монитор.

На мониторе отображаются знаки, символы.

Встал, походил по комнате. Подошел к стене. Ударил по стене кулаком. Прислонился предплечьем к стене, лбом прислонился к предплечью, постоял так некоторое время. Походил по комнате. Подошел к окну и долго неподвижно смотрел на виднеющиеся на горизонте высокие дома.

Лег на кровать поверх одеяла. Машинально взял лежавший рядом на стуле журнал, машинально открыл, машинально пролистал несколько страниц с большим количеством изображений и малым количеством текста. Отложил журнал в сторону. Машинально взял лежавшую рядом на стуле книгу, машинально открыл на первой попавшейся странице, машинально прочитал.

Провалившись на экзамене, Тимофеев не пошел обедать, а отправился домой и, сняв тужурку, улегся спать. Приземистый, с серым лицом и всклокоченной желтой бороденкой, он лежал на спине и храпел. Над его лбом, изогнувшись, как удочки, нависли несколько жиденьких прядей, в которые слиплись его водянистые волосы. Полинялая синяя сатиновая рубаха выбилась из-под пояса, и между нею и штанами виднелась закрашенная раздавленным клопом нижняя рубашка. Мухи садились ему на лицо, и он, мыча, сгонял их рукой, но не просыпался. Он проснулся только вечером, когда уже не было солнца и электричество горело в лампе, брошенной после ночной зубрежки с незавернутым краном. Он вскочил, и, спустив ноги с кровати, взял правой рукой край левого рукава и стал тереть глаза. — Надо велеть самовар, — сказал он себе и пошел искать хозяйку. Ее не было в доме, и он вышел взглянуть во дворе.

Красная луна, тяжеловесная, без блеска, как мармеладный полумесяц, висела над задворками. На красноватом западе тускнелись пыльного цвета полосы, точно сор, сметенный к порогу и так оставленный. Было тихо-тихо, и хозяйка, сидя на ступеньке, закутавшись в большой платок, не шевелилась, не моргала, наслаждалась неподвижностью и тишиной. Тимофеев сел ступенькой выше и молчал. Так они сидели безмолвные и неподвижные, с глазами, устремленными на небо. Далеко-далеко просвистел паровоз. Хозяйка тихонько вздохнула и прошептала: — Фильянка. — Какая фильянка? — шепотом спросил Тимофеев. — Фильянская железная дорога. — И они опять замолчали и долго сидели тихие и затаившиеся, пока не открылось окно и оттуда не крикнули: — Дарья Ивановна, где вы? Нельзя ли самовар? — И мне, пожалуйста, — сказал тогда Тимофеев, встал и пошел к себе.

Глотал он чай и жевал ситный задумчиво: что-то значительное, казалось ему, было в тех минутах, когда он сидел на крыльце и смотрел на мутноватое, сулящее на завтра дождь, небо.

Господи, как же это прекрасно, всего три маленьких абзаца, но как же прекрасно, отложил книгу в сторону.

Что же делать-то, а. Что же делать. Вот ведь как. Брюссель. Да.

Некоторое время лежал неподвижно с закрытыми глазами.

Что же делать. А что делать. То же, что и обычно. Дела делать.

Надо уже ехать, пора уже.

Не хочется ничего делать, просто тупо лежать и все и все и пусть ничего вокруг не происходит.

Но надо делать. Надо совершать дела. Надо ехать.

Встал, подошел к телефону, набрал семь цифр. Занято. Набрал семь цифр. Занято. Надо почту проверить.

Программа дозвона дозванивается.

Открыл в программе ворд текстовый файл, пролистал, проверил количество знаков, закрыл, удалил.

Программа дозвона дозвонилась.

Почта. Пришло одно письмо, основным содержанием которого было не сердись и так получилось.

Ответить или не надо. Смысла нет. Ладно, надо ответить, хотя бы из вежливости.

Написал ответное письмо, основным содержанием которого было да, да.

Отправил. Отключился.

Набрал семь цифр. Здравствуйте, могу я поговорить с Павлом Иннокентьевичем. Это по поводу журнала, я у вас вчера был, помните. Да. Спасибо. Когда спрашивают: как вас представить, хочется сказать: сядьте поудобнее, закройте глаза, расслабьтесь, сделайте несколько глубоких вдохов и представьте и далее описание внешности. Здравствуйте, Павел Иннокентьевич. Я готов подъехать, как договаривались. В четыре? Да, нормально. Хорошо, я подъеду. Да, отлично. До встречи. Всего доброго.

Хорошо и удобно работать с большим начальством. Трудно и муторно — с мелким.

Может, почту проверить. Вдруг там что-нибудь. Мало ли.

Только что проверял, вообще-то. Перед уходом можно будет проверить, на всякий случай.

Порылся в шкафу, надел носки, джинсы, так называемую толстовку.

Хорошо летом, можно больше ничего и не надевать.

Проверил паспорт, права, техпаспорт, ключи, другие ключи, деньги, съемную панель магнитолы. Надо сумку взять, а то как-то несолидно на деловую встречу без сумки приходить.

Надо еще денег взять, надо будет заправиться. И чего-нибудь поесть купить. И зубную пасту. И дезодорант. И гель для душа. И картридж для фильтра воды. И еще чего-нибудь купить.

Все вроде.

Теперь проверить почту.

Программа дозвона дозванивается.

Сходил на кухню, выпил воды. Сходил в туалет. Вымыл руки в ванной.

Программа дозвона дозвонилась.

Почта. Вдруг что-нибудь есть. Вдруг все-таки. Ничего нет. Писем нет. Есть даже такое доменное имя — pisem.net, очень идиотское, что это за почта такая, которая называется писем нет, кто это придумал такое.

Отключился.

Ладно.

Надо ехать.

Закрыл почтовую программу, закрыл интернет эксплорер, и еще одно окно интернет эксплорера, и еще одно окно интернет эксплорера, и еще одно окно интернет эксплорера, и еще одно окно интернет эксплорера, вот это надо бы почитать, ладно, потом, закрыл программу ворд, закрыл программу виндовс коммандер, пуск, завершение работы.

Закрыл форточку. Посмотрел, не горит ли газ. Уже несколько дней его не включал, как он может гореть, а все-таки надо посмотреть, мало ли. Нет, не горит. Хорошо. Закрыта ли дверца холодильника, закрыта, все выключено, все взял, паспорт, ключи, деньги, права, техпаспорт, съемную панель магнитолы, все взял. Телефон забыл. Мобильный. И включить забыл. Так с ночи и лежал выключенным. Возможно, упущено несколько важных звонков. Вдруг звонил кто-нибудь по важному какому-нибудь делу, вдруг звонили предложить какую-нибудь очень выгодную работу, какой-нибудь огромный заказ, как же так, нельзя же так, несерьезно, что люди подумают, подумают, что это за деловой человек такой, у которого телефон посреди дня выключен, деньги у него, наверное, закончились, как могут у серьезного человека закончиться деньги на телефоне, нет, с таким человеком нельзя иметь дело, нельзя такому человеку предлагать выгодную работу, нельзя ему предлагать огромный заказ, он все сделает неправильно, напортачит, потому что раздолбай, потому что не может так быть, чтобы в рабочее время телефон был отключен или чтобы у человека не было денег на телефоне, понятно, если ночью, там, телефон отключен, спит человек или еще что, это понятно, или рано утром, но часов с девяти утра уже должен быть включен, а если не включен или если деньги на телефоне закончились, то это просто совершенно невозможно так вести дела.

Ладно, кому надо — дозвонится, а кто не дозвонится, тому не надо.

Включил телефон, сунул в карман. Лучше в карман, чем в сумку, потому что на улице иногда не слышно звонка из-за шума, а когда в кармане лежит, то ощущается вибросигнал.

Как-то все машинально, машинально.

Открыл дверь, вышел, закрыл дверь, запер дверь сначала маленьким ключом, потом большим ключом, подергал дверь, проверил, закрыта ли, бессмысленное совершенно действие, но на всякий случай надо, надо.

Машинально, машинально. Просто надо совершать механические действия, что-то надо делать, а то ведь так можно с ума сойти, надо вот ехать на деловую встречу, Павел Иннокентьевич — важный клиент, деловая встреча — это важно, надо совершать механические действия, просто надо, машинально.

Когда настроение есть, можно и не машинально, можно действовать с чувством, с выдумкой, с азартом, у американцев есть такое понятие challenge, вызов, вот, например, встретиться с Павлом Иннокентьевичем, успешно провести переговоры — это challenge, и можно было бы бодро, азартно, инициативно поехать к Павлу Иннокентьевичу и бодро, инициативно провести с ним переговоры, хотя какие там переговоры, просто папку с материалами забрать и все, но все равно это challenge, если настроение есть, вот у американцев, наверное, всегда есть настроение, они обычно бодрые такие, и у русских у некоторых это тоже наблюдается, например, у людей, занимающихся сетевым маркетингом, такие бодрые, везде у них вызов, везде надо победить, это если есть настроение, а если настроения нет, то просто машинально действовать и все, механически, поехать, встретиться, забрать, уехать, и никаких вызовов, просто машинально.

По лестнице вниз, вниз. На одной из площадок хлопнула дверь, и какой-то мужик тоже стал спускаться по лестнице, неприятно, когда спускаешься по лестнице, а за твоей спиной кто-то тоже спускается по лестнице, не обгоняет и не отстает, а просто идет следом, очень неприятно, ну а что делать.

В подъезде темно, на улице светло и тепло. Красный автомобиль ВАЗ-21093 двумя колесами стоит на проезжей части, а двумя — на тротуаре. Достал из кармана брелок с кнопочкой, нажал на кнопочку, сигнализация пикнула, щелкнули замки.

Мимо проехал красивый серебристый автомобиль гелендваген. Это очень дорогой, непростой автомобиль. А ВАЗ-21093 — автомобиль очень простой и недорогой.

Открыл дверь, сел, закрыл дверь. Сумку положил на сиденье рядом. Вставил куда положено съемную панель магнитолы. Машина заставляет совершать машинальные действия, никуда от этого не денешься, сцепление, тормоз, газ, рычаг переключения скоростей. Перевел рычаг переключения скоростей с задней передачи на нейтральную. Завелся. Хорошо летом, не надо долго прогревать двигатель, можно вообще не прогревать. Включил радио. На нашем радио звучит одна музыка, на радио ультра другая, на русском радио третья, на радио шансон четвертая. Звучит так называемая песня, а потом реклама, а потом ведущий произносит какую-нибудь словесную конструкцию, имеющую цель развлечь слушателей, а потом звучит другая так называемая песня, а потом еще другая песня, а потом реклама, и так все время, без перерыва, как чередование мировых эпох, и закончится это только когда радио обанкротится или отнимут частоту или владельцы решат изменить формат и начнут транслировать звуки морского прибоя или работающего экскаватора или абсолютную тишину.

Снялся с ручного тормоза, нажал сцепление, включил первую передачу, посмотрел назад-налево, отпустил сцепление, одновременно нажал газ, поехал.

Ехать вообще-то недалеко. Правда, пробки.

Узкая, слегка пришибленная улочка. С одной стороны тюрьма, с другой — психиатрическая больница. Кое-где торчат испуганные жилые дома. Название улочки весьма удивительно, оно состоит из двух совершенно не сочетающихся друг с другом слов.

Можно было бы через Яузу, так ближе, но там сейчас не проедешь, все перегородили. Ладно, через Сокольники.

Свернул на другую улочку, тоже маленькую, но совсем другую, добрую, подслеповатую, как седенькая провинциальная старушка. Небольшие домики еле видны за деревьями.

Впереди едет неуклюжий автобус. Он останавливается на остановке, но никто не выходит из него и никто в него не входит. Похоже, в нем просто никто не едет. Но водитель дисциплинированно останавливается на остановках, потому что мало ли что.

Из-за автобуса приходится ехать медленно. Наконец, обогнал. Все равно приходится ехать медленно, потому что улочка узкая и по краям заставлена машинами.

Промелькнуло издательство машиностроение. В издательстве машиностроение выпускается журнал кузнечно-штамповочное производство.

Выехал на широкую улицу Стромынка. По ней ходят трамваи, троллейбусы. Если ехать по ней на восток, она плавно перетечет в широкое шоссе, которое практически никуда не ведет, ни в какой крупный город, только в поселок Черноголовка и в далекий город Киржач.

На Стромынке много машин. Надо постоянно смотреть в зеркало.

ДК им. Русакова — яркий образчик конструктивизма. Пожарная каланча — типичный образчик пожарной каланчи.

Наше радио транслирует песню с ложной претензией на андерграундность. От этой ложной претензии становится немного омерзительно.

Направо. У магазина зенит торгуют велосипедами и запчастями к ним. Люди беспорядочно переходят проезжую часть, и ехать трудно.

Около метро Сокольники находится храм Воскресения Христова в Сокольниках.

Он знаменит тем, что его алтарь ориентирован не на восток, как во всех православных храмах, а на юг, на Иерусалим. То есть практически как мечеть.

Опять направо.

Наше радио транслирует песню, авторы и исполнители которой изо всех сил стараются нагнетать атмосферу тоски и отчаяния, а получается почему-то смешно. Песня заканчивается, и ведущий говорит, что она потрясающе передает чувство тоски и отчаяния.

Богородское шоссе со всех сторон окружено дружелюбной зеленью парка Сокольники, и ехать по нему приятно.

Вообще, ехать приятно. Хорошо, что поехал. А то если дома лежать на кровати и смотреть в потолок — вообще тоска. А так вроде едешь и ничего, едешь и вроде ничего, создается иллюзия что ничего, ничего.

Вообще, ничего. Нормально. Хотя, конечно…

Ладно.

Налево. Ростокинский проезд. Вроде бы то же самое, что и на Богородском шоссе, кругом зелень, но все-таки здесь уже немного по-другому. Когда идешь или едешь по Ростокинскому проезду, особенно в жаркий летний день, иногда находит какое-то оцепенение, и хочется остановиться, сесть или лечь, закрыть глаза и пребывать в полной неподвижности. А вот на Богородском шоссе такие состояния почему-то не возникают.

За мостом через железную дорогу Ярославского направления Ростокинский проезд становится улицей Бориса Галушкина. Здесь природа заканчивается. По бокам улицы Бориса Галушкина стоят большие жилые дома с несколько сонным выражением на лицах. Люди потерянно бродят вдоль и поперек.

Светофор. Остановился, постоял, поехал.

Еще светофор. Остановился, постоял, поехал.

На подъезде к проспекту Мира пробка. Надо же, проехал такое расстояние практически по центру, и только сейчас первая пробка.

Немного проехал, остановился.

Еще немного проехал, остановился.

На нашем радио конкурс. Надо непрерывно слушать наше радио и ждать условного сигнала. Услышав условный сигнал, надо немедленно позвонить на наше радио и что-то отгадать. Тем, кто отгадает, дадут что-то. А тех, кто еще что-то более сложное отгадает, пустят куда-то бесплатно, куда другие только за деньги могут попасть, да и то не все.

Еще немного проехал, остановился.

Еще немного проехал, выехал на проспект Мира.

На проспекте Мира сделали две удобные развязки, и теперь гораздо удобнее стало.

На другой стороне проспекта Мира стоят Рабочий и Колхозница. Это очень красивый объект. В сущности, ничто не мешает назвать эту композицию как-нибудь по-другому. Например, Врач и Учительница или Менеджер и Менеджер или Водитель Автобуса и Водитель Трамвая или Математик и Искусствовед или Писатель и Поэтесса или Метрдотель и Официантка. Хотя, конечно, у них в руках серп и молот, а значит, это именно Рабочий (с молотом) и Колхозница (с серпом). С другой стороны, ни один нормальный рабочий не будет держать свой молот вот так вот, в высоко поднятой руке и стоять при этом в такой неестественной, хоть и красивой, позе, он просто будет тихонько себе тюкать этим молотом по какой-нибудь детали, так же и колхозница в здравом уме не будет воздевать свой серп к небесам, такое скорее взбредет в голову Математику или Поэтессе или в крайнем случае Менеджеру.

Но вообще-то это, конечно, просто Рабочий и Колхозница.

На проспекте Мира оживленно. Обогнал троллейбус. Надо держаться правее.

На берегу Яузы съехал на параллельную дорогу, проехал под мостом, развернулся, поехал по проспекту Мира в обратном направлении, в сторону Рабочего и Колхозницы.

Здесь уже посвободнее. Ближе к вечеру все едут из центра, а в центр мало кто. Посвободнее. Хорошо. Можно разогнаться. Вообще, хорошо. Здорово, что поехал. Сейчас бы сидел дома в тоске. Надо что-то делать, отвлечься как-то, занять себя делами, что-то надо делать.

Разгоняться особо некуда, потому что надо уже направо поворачивать.

Улица Сергея Эйзенштейна. Это деятель кино. Улицу назвали так, потому что рядом находится институт кинематографии. Там людей учат снимать кино, писать сценарии. Интересно, как можно научить человека писать сценарии. Наверное, как-то можно. Учат ведь. И они, научившись, потом пишут сценарии. А некоторые пишут прямо так, не учась. Берут просто и пишут.

Направо. Почти приехал. Улица Вильгельма Пика. Постоял, пропустил встречные машины. Повернул налево, к воротам и шлагбауму. Показал охраннику паспорт и пропуск. Прямо и направо, приехал.

Огромное серое здание. Так называемое сталинское, потому что построено во времена правления Сталина. Серое здание, похожее на крепость, высокое, с внутренним двором. Кажется, что стены чуть завалены внутрь, как у тибетских пагод, но это впечатление обманчиво. Если отойти немного подальше и долго, не отрываясь, смотреть на это здание, особенно на его задний фасад, в голове что-то произойдет, станет необычно и немного страшно. Или очень страшно. Потому что это довольно-таки страшное здание.

В этом здании раньше располагался Коминтерн, а потом Коминтерн упразднили, и в здании стало располагаться что-то другое.

Выключил зажигание, скрипнул ручным тормозом, воткнул заднюю передачу, отцепил панель магнитолы, взял сумку, открыл дверь, вылез наружу, закрыл дверь, нажал на кнопочку, сигнализация пискнула, щелкнули замки.

Вошел в здание, показал паспорт, показал пропуск.

В здании темновато и угрюмо. И очень высокие потолки.

Лифт, царство бездействия. Сначала тупо стоишь, ждешь, ничего не делая, потом едешь и тоже просто стоишь.

Приехал лифт. Поехал наверх.

На одном из этажей в лифт вошла женщина с папкой в руках. Симпатичная женщина. Очень. В лифте, конечно, неприлично разглядывать человека, но, даже посмотрев мельком, можно увидеть, что да, весьма симпатичная женщина. Умное такое лицо. Это очень приятно.

Что-то выпадает из папки, листок какой-то. Поднял листок, отдал. Спасибо большое.

Вышла на следующем этаже. Вошел какой-то дядька. Просто дядька в костюме. Поехали дальше.

Иногда просто приятно встретить красивую женщину с умным лицом, просто встретить и все, не пытаться познакомиться, а просто вот так вот встретить и больше никогда не увидеть.

Вышел на одном из этажей. Коридор, дверь. У двери табличка с фамилией, инициалами и должностью Павла Иннокентьевича.

Здравствуйте, у меня на четыре встреча назначена, здравствуйте, да, я помню, сейчас, минутку подождите, Павел Иннокентьевич, к вам пришли, проходите, пожалуйста, здравствуйте, Павел Иннокентьевич, здравствуйте, здравствуйте, рад видеть, проходите, пожалуйста, присаживайтесь, спасибо, хотите чаю, да нет, спасибо большое, собственно, вот здесь все материалы собраны, да, отлично, здесь все есть, а фотографии тоже есть, да, конечно, все тексты, которые вообще за все это время были, и фотографий много, вы еще можете знаете что сделать, на нашем сайте можете посмотреть, там много фотографий выложено, они, может, по качеству не очень, но вы на всякий случай посмотрите, конечно, обязательно посмотрю, вот, ну, вы понимаете, это должно быть что-то такое, это должно выстрелить, это сейчас для нас очень важно, понимаете, конечно, разумеется, сделаем, я на вас очень надеюсь, не беспокойтесь, все сделаем, давайте мы договоримся на следующий вторник, я вам черновой вариант покажу, вам удобно будет, конечно, давайте, отлично, я как раз в Москву уже вернусь, прекрасно, во вторник, вы приедете, вам удобно, конечно, приеду, все привезу, мы с вами сядем-посмотрим, ну отлично, отлично, вы извините, ради Бога, что не могу сейчас вам больше времени уделить, просто не успеваю, вы уж меня извините, да ну что вы, конечно, естественно, я понимаю, а мы с вами во вторник черновой вариант посмотрим, и все обстоятельно обсудим, все наши перспективы, хорошо, да, конечно, ну, договорились, а вам когда во вторник удобно будет, давайте мы договоримся так, вы мне во вторник с утра позвоните, да-да, прямо сюда, и мы точно договоримся, я просто сейчас точно еще не знаю, какой у меня график будет, думаю, где-нибудь во второй половине дня, позвоните, и мы уже точно определимся, хорошо, спасибо большое, что приехали, да что вы, не за что, спасибо вам, до вторника, до свидания, до свидания, всего доброго, вы уже, так быстро, да, просто материалы взял, мы на следующий вторник договорились, ясно, до свидания, до свидания.

Можно сказать, что переговоры прошли успешно.

Теперь все в обратной последовательности, лифт вниз, вошел дядька в костюме, вышел дядька в костюме, первый этаж, вышел из здания, сигнализация пикнула, щелкнули замки, открыл дверь, сумку на сиденье рядом, панель магнитолы, переключился на нейтральную передачу, завелся, снялся с ручного тормоза, сцепление, посмотрел по сторонам, первая передача, газ, поехал.

Вот, дело сделал.

Хорошо.

Иннокентич нормальный дядька.

Правильно все.

Хорошо, нормально.

Вообще, ничего.

Все фигня, прорвемся.

Женщина какая симпатичная была.

Ладно, все нормально.

Выехал опять на проспект Мира, поехал в сторону центра.

Нет, не домой. Нет. Куда-нибудь. Куда-нибудь надо съездить, заехать куда-нибудь. Не домой. Домой потом. Куда-нибудь в центр, куда-нибудь.

Наше радио транслирует песню, о которой нельзя сказать ничего определенного.

Надо купить гель для душа, дезодорант, зубную пасту. И картридж для фильтра воды. И чего-нибудь поесть.

Проехал ВДНХ, проехал гигантское темно-серое здание типографии № 2.

Пробка.

Что-то там, наверное, случилось, может, авария, огромная пробка.

Немного проехал, остановился.

Еще немного проехал, остановился.

Человек сидит в машине, а машина стоит в пробке. Проезжает небольшое расстояние и снова стоит. Машина стоит, а человек положил руки на руль, а голову на руки, потому что ему все-таки грустно, хотя он и совершил некоторые полезные действия. Но ничего, он сейчас придумает что-нибудь, чтобы развеяться.

Мы довольно долго наблюдали за этим человеком, целый день или часть дня, и теперь пора прекратить наше наблюдение. Это было похоже на кино, а сейчас камера постепенно отъезжает назад и вверх, к монументу Покорителям Космоса, к метро ВДНХ, к Рабочему и Колхознице, к улице Бориса Галушкина, сверху все это так красиво, проспект Мира, заполненный автомобилями, зелень и белизна ВДНХ, голубое небо, дома, дома, на горизонте виднеется высотка, и вот уже маленькая красная машина ВАЗ-21093 вместе со своим водителем окончательно растворяется в море машин, медленно, рывками движущихся по проспекту Мира в сторону центра.

Дом десять

Часть жизни прошла в Тушино. Часть детства прошла в Тушино. Довольно большие отрезки времени проведены в Тушино. На Туристской улице, дом 10. Там жила бабушка.

70-е годы, 80-е годы. 70-е годы и первая половина 80-х годов.

Проводил там выходные дни, каникулы. Что-то вроде дачи или деревни, потому что ни дачи, ни деревни не было, и для этих целей использовалось Тушино.

В Тушино было много деревенского. В Тушино были настоящие деревни. Петрово. Алешкино. Захарково.

Если выйти на балкон, немного высунуться наружу и посмотреть направо, можно было увидеть деревню Петрово. Простые деревенские избы. Сельское хозяйство. На Туристской улице — современные панельные дома, а за ней — деревня Петрово.

Деревня Захарково располагалась возле Универсама. Огромный универсам на улице Свободы, в том месте, где к ней примыкает Химкинский бульвар. Его так и называли: Универсам. Достаточно было произнести это слово — и все понимали, что имеется в виду именно этот универсам, а не какой-нибудь другой.

Универсам сохранился по сию пору. На нем большая надпись: Универсам.

Деревня Захарково располагалась возле Универсама, между улицей Свободы и Химкинским водохранилищем. Туда ходили купаться. Пройти по дороге между деревянными домиками и купаться.

По поверхности Химкинского водохранилища плавают всякие ошметки, мусор. Купаешься — а рядом покачиваются на волнах ошметки.

Деревня Захарково располагалась на берегу Химкинского водохранилища. Там была устроена пристань. Пристань называлась Захарково. От пристани Захарково до Речного вокзала ходило маленькое суденышко. Даже паромом его нельзя было назвать. Просто суденышко. Можно даже сказать — кораблик. Но это будет некорректно. Корабль может быть только военным, и кораблик — маленький военный корабль, а водное транспортное средство гражданского назначения называется судно. Значит, суденышко.

Суденышко ходило от пристани Захарково до Речного вокзала. Речной вокзал — прекрасное серое здание. Суденышко преодолевало расстояние от Захарково до Речного вокзала минут за десять. Потом обратно. Потом туда. Потом обратно. Можно было целый день кататься на суденышке. Этот процесс был приятен.

Зимой, чтобы попасть из Тушино в район Речного вокзала, люди ходили по льду. Это быстрее, чем ждать 199-й автобус, которого надо было сначала дождаться, потом он ехал по бульвару Яна Райниса, по улице Героев Панфиловцев, по улице Фомичевой, по улице Свободы, по Московской кольцевой автомобильной дороге, по Ленинградскому шоссе, по Беломорской улице, по Смольной улице, по Фестивальной улице, а так — сразу, по прямой, или, как некоторые говорят, «напрямки», по льду, по снегу, и вот ты уже на Речном вокзале, у обледенелых бездействующих причалов.

199-й автобус — любимый маршрут. В дальнюю даль, за пределы Тушино. Любил на нем кататься. Просто так. Завораживающе. Сесть на сиденье у кабины водителя, такое есть сиденье в автобусах ЛиАЗ, рассчитанное на трех пассажиров, сидишь боком к окну, смотришь вперед, кайф, просто кайф, сначала бульвар Яна Райниса, потом улица Героев Панфиловцев, улица Фомичевой, между серых домиков, потом улица Свободы, она действительно довольно-таки свободная, широкая, слева серые дома, девятиэтажные и пятиэтажные, справа Химкинское водохранилище, простор, потом Московская кольцевая автомобильная дорога, это уже не улица, а настоящее шоссе, уже тогда были примитивные развязки для съезда с прилегающих улиц на Московскую кольцевую автомобильную дорогу и обратно, указатели Ленинград, Дмитров, Шереметьево, дорога, дорога, автобус разгонялся, очень, очень здорово, потом сворачивал на Ленинградское шоссе, еще не было пробок, как сейчас, и автобус деловито ехал по мосту через Канал имени Москвы, прекрасный вид, баржи, краны, горы песка и щебня, вдали маячит временно покинутое Тушино, Ленинградское шоссе широкое, парадные ворота города, красота, потом начинаются серые невзрачные улицы: Беломорская, Смольная, Фестивальная, здесь уже конечная, метро Речной вокзал, автобус стоял на конечной, но недолго, все выходили, а водитель спрашивал а ты что, тебе куда, да я просто так, можно я подожду, что, катаешься, да, просто так, можно, а билет есть, есть, вот, ладно, сиди, щас поедем, что, интересно кататься, да, интересно, хороший маршрут, ладно, щас поедем, и потом обратно, по Ленинградскому шоссе и так далее, не обязательно опять перечислять все улицы, по которым идет 199-й автобус, сколько можно.

Автобусный билет стоил 5 копеек. Троллейбусный — 4 копейки. Трамвайный — 3 копейки. Автобусный — синий, троллейбусный — черный, трамвайный — красный. Кассы были устроены в расчете на сознательность пользователей. Надо было опустить в щель монету или несколько монет, например, 2 коп. + 1 коп. + 1 коп. + 1 коп., или 3 коп. + 2 коп., или другие комбинации, и потом оторвать билет. Причем отрывание билета технически никак не было связано с опусканием монет. Можно было кинуть, скажем, не 2 коп. + 1 коп. + 1 коп. + 1 коп., а 1 коп. + 1 коп. + 1 коп., или даже 1 коп. + 1 коп. Никто же считать не будет. Главное, чтобы была как бы горсть монет. Потому что если одну копеечку кинуть, то какой-нибудь ворчливый пенсионер обязательно заметит и поднимет вой и будет мерзко ругаться. А так кинул несколько монеток — и оторвал билет. Можно было оторвать билет вообще без денег. Правда, если рядом стояли ворчливые пенсионеры или просто люди и видели, что мальчишка отрывает билет бесплатно, они обычно поднимали вой, стыдили, заставляли платить, чуть не линчевали, звали водителя, а если стайка нахальных подростков с магнитофоном делала так, то никто ничего не замечал и водителя не звали. А если какой-нибудь ворчливый пенсионер, например, ветеран войны или ветеран органов внутренних дел к ним все-таки начинал докапываться, они ему просто грубо отвечали, дед, не лезь, не нарывайся, не твое дело, или просто по морде ему давали, была очень высокая подростковая преступность, а нефига лезть куда не просят, козел старый. А вот если людей рядом не было, то можно было оторвать билет бесплатно. Однажды сел в 199-й автобус с целью совершить неутилитарное путешествие к Речному вокзалу. Улучил момент, оторвал билет без денег. Денег потому что не было, или просто жалко, деньги можно на что-нибудь другое истратить, например, добавить еще 2 коп. и купить розовое фруктовое мороженое в стаканчике, оно стоило всего 7 коп. и было приятно и вкусно его есть. Доехали до конечной, все вышли. Водитель: что, дальше поедешь? Да. Катаешься? Да. А билет есть? Вот. А деньги в кассу кинул? Да. Ну, смотри, если не кинул — убью. Не убил. Собственно, как он мог проверить, кинул деньги или не кинул, просто, как это сейчас говорят, дешевые понты, но все равно как-то немного неприятно было, хотя фигня, конечно, водитель сказал ну ладно, катайся, сел в кабину, открылись двери, вошли пассажиры, двери закрылись, и 199-й автобус поехал по 199-му маршруту, самому интересному маршруту в Тушино.

Деревня Алешкино находилась там, где сейчас метро Планерная. Алешкино — это была конечная остановка почти всех тушинских автобусов. Так и было написано: 96 Алешкино — ст. Тушино или 102 Алешкино — метро Сокол. Потом построили метро Планерная и перенесли конечную остановку туда. А от старой конечной остановки осталось большое пустое заасфальтированное место, которое по традиции называется Алешкино.

Кстати, 102-й автобус теперь ходит не до метро Сокол, а до станции Тушино. Туповатый маршрут, по улице Свободы с севера на юг и обратно. А 96-й так и ходит от Планерной до станции Тушино.

Дом 10 — длинный, серо-белый, девятиэтажный. Двенадцать подъездов. Посередине арка.

С одной стороны дома 10 — заросли, так называемые зеленые насаждения. Деревья сильно разрослись, закрывают половину фасада. Это фактически маленький лес, между деревьями петляют тропинки. В одном месте среди деревьев стоял огромный камень, словно бы некий монумент неизвестному погибшему существу. Около камня Пили. Очень удобно было поставить на камень бутылки, расстелить газету, разложить закуску. Пили, орали и дрались. Пространство вокруг камня было густо усеяно битыми бутылками, пивными и водочными пробками, окурками и другой антропогенной грязью.

С другой стороны, там, где подъезды, вдоль дома 10 тянулась асфальтированная дорога. Вся она была уставлена машинами, оставался узкий проезд. Уже тогда у населения было довольно много личных автомобилей, не так много, как сейчас, конечно, но все-таки достаточно, чтобы уставить ими асфальтовую дорогу, тянувшуюся вдоль дома десять. Старые москвичи 412, 408, 407, а иногда даже 403 и 401. Жигули 2101, 2102, 2103. Волги 21 и 24. Ушастые запорожцы.

У запорожца мотор располагается сзади. У остальных машин — спереди.

Да, еще у автомобиля фольксваген-жук мотор располагается сзади. Это редкая компоновка.

Интересно было заглядывать в салоны машин через стекло. Машины пахли бензином. Однажды один парень объяснил, смотри, вот сцепление, вот газ и тормоз, а этот рычаг — чтобы скорости переключать. Нажимаешь сцепление, рычаг вот так вот — раз, влево и вперед, и потом одновременно отпускаешь сцепление и нажимаешь на газ. Через много лет правильность этих инструкций была подтверждена на практике.

Сразу за дорогой начиналось поросшее травой место, которое называлось «двор». Во дворе играли.

Было принято играть и вообще находиться только в той части двора, которая непосредственно примыкает к твоему подъезду и нескольким соседним. В другие зоны двора ходить не рекомендовалось. В других зонах можно было получить по морде.

Песочница. В песочнице песок. Примерно раз в год приезжал самосвал с песком и вываливал кучу песка в песочницу. Песочница фактически оказывалась погребенной под горой песка. Песок новый, чистый, приятный. Постепенно, в процессе совершения с ним различных игровых и символических манипуляций, песок становился грязным и неприятным. Его количество постепенно уменьшалось. Проходило лето, и уже не было никакой горы песка, а была просто песочница, и в ней немного песка. Куда он девался — неизвестно. Его же никто не носил к себе домой, не переносил с места на место, не набивал им карманы и не ел. Однако песок постепенно исчезал. Потом опять приезжал самосвал и вываливал кучу песка, нового, чистого и приятного.

Качели. Небольшие убогие качели. Аппарат для падений и получения травм различной степени тяжести.

Существовал вид спорта — прыжки с качелей в длину. Сильно раскачаться и прыгнуть как можно дальше. На земле отмечалось место, до которого допрыгнул участник соревнований, потом прыгали другие, и выявлялся победитель.

При помощи этих соревнований можно было себе что-нибудь сломать. Это иногда случалось. Но насмерть, кажется, никто не разбился. Вроде бы.

Между песочницей и качелями — деревянная конструкция из двух столбов и перекладины сверху. Конструкция предназначалась для выбивания ковров (тогда был ковровый бум), но на практике чаще всего использовалась в качестве футбольных ворот.

Метра два с половиной в ширину и примерно метр семьдесят в высоту.

Поскольку вторых ворот не было, играли в игру «каждый за себя».

Правила игры в «каждый за себя» таковы. Минимальное количество играющих — три, максимальное не ограничено. Один из игроков стоит в воротах, другие играют в поле. Вратарь старается не пропустить, игроки в поле — забить. Игрок, забивший гол, становится в ворота, а пропустивший гол вратарь идет играть в поле. Если против кого-либо из полевых игроков нарушаются правила, он бьет пенальти метров с пяти. Игра ведется до тех пор, пока один из игроков не забьет заранее определенное количество голов, обычно десять.

Игра «каждый за себя» способствовала развитию индивидуальной футбольной техники. В плане совершенствования командной игры и тактических навыков игра «каждый за себя» была абсолютно бесполезна.

Иногда играли по семь, по восемь человек. Столпотворение. А иногда набиралось всего три человека, и это было не очень интересно.

Игровое поле представляло собой просто участок земли, неровный, покрытый травой с проплешинами. Попадались стекла, камешки. Иногда это приводило к травмам.

За футбольными воротами для выбивания ковров располагался забор, отделяющий двор от территории детского сада. Забор бетонный, совсем низенький, меньше метра в высоту. Со временем, когда территорию детского сада стала вечерами оккупировать пьянствующая молодежь, низенький забор нарастили сеткой рабица. Но через нее все равно можно было достаточно легко перелезть. Пьянство в детском саду не прекратилось, а, пожалуй, усилилось. Летними вечерами там разворачивалось просто дикое пьянство. Подростки, мужики, девки, бабы, песни, гитарное побрякивание, звон разбивающихся бутылок, звуки соприкосновения кулаков и лиц, крики о помощи, вой отчаяния.

Грязно-белый двухэтажный детский сад имел форму мавзолея Ленина, сильно вытянутого по горизонтали. Он был сделан из белых бетонных блоков. Швы между блоками были замазаны какой-то омерзительной серой массой. Поперек фасада струилась трещина, которую тоже периодически замазывали какой-то омерзительной серой массой.

Днем в детском саду мучились дети, а вечером и ночью пили, любили и убивали друг друга взрослые.

Иногда после сильных и неточных ударов мяч улетал на территорию детского сада. Игрок, произведший удар, отправлялся перелезать через сетку рабица или протискиваться через ближайшую прореху в заборе.

Чуть в стороне от территории детского сада располагался большой бетонный сарай. Иногда хмурые рабочие открывали железную дверь сарая и доставали из его нутра какие-то железки. Если заглянуть за железную дверь сарая, внутри можно было увидеть лежащие там железки, которые, собственно, и доставали из недр сарая хмурые рабочие. Что потом они делали с этими железками — неизвестно.

У глухой стены сарая стоял дощатый стол и две скамейки. За этим столом всегда (кроме зимних месяцев), с утра до позднего вечера, сидели мужики и играли в домино.

Они играли часами, не вставая из-за стола, наливая в стаканы водку и пиво. Их игру всегда сопровождало включенное на полную громкость радио.

Однажды это радио сообщило, что на космодроме Байконур был успешно осуществлен запуск космического корабля Союз-31 с космонавтами на борту. Сообщение не произвело никакого впечатления на слушателей. Фамилии космонавтов стерлись из памяти навечно, навсегда.

Иногда мужики кричали. Бывали конфликты. Слегка дрались. Иногда восклицали: рыба. Как в кино: шмяк по столу доминошной костяшкой, и сообщение: рыба.

Здесь играли в «каждый за себя», а там в домино.

Недалеко от доминошного стола располагалась маленькая асфальтовая площадка. На ней тоже играли в футбол. По краям площадки были установлены железные столбы с горизонтальными перекладинами. Между ними были натянуты веревки для сушки белья. В те годы еще было принято сушить белье на улице. Вернее, не то чтобы было принято, просто некоторые люди делали так, хотя это довольно странно — сушить белье на улице.

Железные столбы с перекладинами располагались настолько удачно и мудро, что здесь можно было играть в футбол двумя командами — было двое ворот. Правда, площадка была совсем маленькая, и имело смысл играть только двое на двое или, максимум, трое на трое.

Так и играли — двое на двое. Или трое на трое.

Еще на этой площадке играли в игру «два касания». Правила игры «два касания» таковы. Количество играющих — обычно два. Один против другого. Возможна также игра двое на двое, трое на трое и так далее. Но наиболее распространенный вариант — один на один. В процессе игры каждый играющий может коснуться мяча только два раза подряд. Вторым касанием он обязан переправить мяч на половину поля соперника. Игрок имеет право находиться только на своей половине поля. Пересекать среднюю линию нельзя.

Если после двух касаний игрока мяч не переходит на чужую половину поля, соперник получает право пробить пенальти с центра поля. Играть руками можно, только находясь непосредственно в воротах. Побеждает игрок, забивший больше голов.

Есть несколько вариантов игры. Например, при игре на хоккейных коробках с маленькими воротами обычно запрещено играть руками, даже защищая ворота. Пенальти иногда бьют по пустым воротам, но мяч должен обязательно влететь в ворота, не касаясь перед этим поверхности поля. Если мяч вкатывается в ворота, гол с пенальти не засчитывается.

Это очень интересная игра, непонятно, почему она не получила должного распространения. Почему не проводятся чемпионаты мира, Европы. Красивая, зрелищная игра, гораздо лучше тенниса.

Играли самыми разными мячами. Но почти никогда — настоящими футбольными. Настоящий футбольный мяч стоил дорого и был редкостью. Чаще всего играли пластмассовыми волейбольными мячами, очень легкими, улетающими в небеса. После нескольких дней интенсивного использования такой мяч трескался, частично сдувался, терял в размерах, но все равно им еще долго играли, маленьким, жалким, бесформенным.

У паренька Кольки был большой толстый тяжелый резиновый мяч. Иногда играли им. Он был очень тяжел, вратарям было трудно и больно отбивать его.

Иногда играли даже совсем маленькими мячами, детскими резиновыми мячиками размером с теннисный. Это способствовало отработке техники.

До лета 1978 года вообще не интересовался футболом. Не понимал, что в этом интересного. И никогда не играл. И не смотрел, как другие играют, чего там смотреть-то. Зато с удовольствием играл в ножички, в машинки.

Однажды летом 1978 года ребята играли в футбол на маленькой асфальтированной площадке рядом с доминошным столом. По какой-то случайности оказался рядом. Стоял, смотрел.

Вдруг как тумблер какой-то в голове щелкнул — футбол стал интересен. В одно мгновение. Сразу вступил в игру, пытался бить по мячу. Поначалу получалось, конечно, плохо. Потом более или менее научился.

В тот же день впервые смотрел футбол по телевизору. Тогда как раз шел чемпионат мира по футболу в Аргентине. Успел посмотреть несколько игр, в том числе финал. Аргентинцы выиграли у голландцев 3:1 и стали чемпионами мира. У голландского вратаря была совершенно дикая физиономия. Зрители постоянно бросали на поле бумажные ленты, картонные тарелочки, и все поле по краям было завалено бумажным мусором.

В Аргентине тогда свирепствовала диктатура, и победа аргентинской сборной была ей (диктатуре) полезна с точки зрения пиара.

Поражало, насколько точно футболисты делают передачи. Точно в ноги. С большого расстояния. В дворовом футболе такого не было, и больших расстояний не было, да и самой игры в пас, потому что играли в основном в «каждый за себя» и в «два касания».

В те годы футбол был не таким, как сейчас. Играли медленно. Подолгу разыгрывали мяч. Большинство передач делалось в ноги, а не на ход, как сейчас.

Когда чемпионат мира закончился, стал смотреть по телевизору игры чемпионата СССР. Было неважно, кто победит. Радость приносили забитые голы, кто бы их ни забивал. Чем больше голов, тем лучше. Другие ребята болели за разные команды, в основном за Спартак, московское (редко киевское) Динамо или ЦСКА. Было непонятно, что это такое, как это так — болеть. Болеть за сборную СССР — это было понятно. Потому что наша страна. Пытался во время телетрансляций болеть за московские команды — никакого эффекта. Получалось как-то от ума, а какое же это боление, если оно от ума.

Так продолжалось до лета 1983 года. Паренек Вовка, крайний защитник из футбольной школы Динамо, сказал: пошли на футбол, ты же ни разу не был, надо же на стадионе побывать, да, действительно, давай сходим. Предстояла игра Динамо-Нистру в рамках чемпионата СССР на стадионе Динамо. Накануне поехали за билетами. Огромный серый (снаружи) стадион. Угрюмо-величественный. В кассах — никого. Купили билеты на завтра, а потом пошли на игру дублеров.

Игра дублеров проходила на Ходынке, на полузаброшенном поле за аэродромом. Пробирались туда какими-то закоулками, пролезали в щели в заборах, шли краем огромного Ходынского поля мимо ангаров, сараев и других служебных построек неизвестного назначения.

Ходынское поле — прекрасно. Огромный заброшенный аэродром, гигантское пустое пространство посреди города. По краям — живописные полуразвалившиеся строения. Сейчас его застраивают многоэтажными элитными жилыми домами и торговыми комплексами. Это очень плохо.

Наконец, добрались до футбольного поля посреди деревьев и гаражей. Вдоль поля — пара длинных скамеек. Народу — человек сто. Футбольные специалисты, родственники футболистов, болельщиков совсем немного.

Дублеры Динамо легко выиграли у дублеров Нистру со счетом 3:0. В одном из эпизодов сбили молдавского футболиста, он страшно закричал, и был слышен хруст ломающейся кости.

На следующий день опять поехали на стадион Динамо, на игру основных составов. Внутри стадион оказался очень красив: огромное пространство, ярко-зеленое поле, коричневые беговые дорожки, расчерченные яркими белыми линиями, трибуны, выкрашенные в бело-голубые динамовские цвета. Было приятно просто сидеть там.

На поле выбежали футболисты обеих команд и начали разминаться. Вальяжно перебрасывались мячом, несильно били по воротам, совершали небольшие пробежки. Было приятно и интересно на них смотреть, не то что по телевизору. Сразу стало понятно, почему считается, что футбол надо смотреть на стадионе, а не по телевизору.

Когда смотришь игру по телевизору, футбольное поле кажется гораздо большим, чем на самом деле. На самом деле оно не такое уж большое.

Футболисты закончили разминку, построились около своих скамеек и под звуки Футбольного марша организованно побежали к центру поля. Началась игра, и пошел дождь.

Футбольный марш написал Матвей Блантер.

Нистру был беспросветным аутсайдером чемпионата. За весь сезон команда набрала 10 очков (3 победы, 4 ничьи и 27 поражений) и благополучно вылетела из Высшей лиги. Считалось, что выиграть у Нистру — легко. Особенно такому великому (хотя и испытывающему некоторые затруднения) клубу, как московское Динамо.

Пошел сильный дождь.

На трибунах собралось три с небольшим тысячи болельщиков.

Динамо било пенальти. Не забило. Вратарь отбил.

Потом Нистру бил пенальти. Забил.

Первый тайм так и закончился — 1:0 в пользу Нистру.

Динамо играло очень плохо. Просто отвратительно. Нистру не лучше.

Во втором тайме Динамо, в судорогах и муках, забило два гола и выиграло со счетом 2:1. Один гол забил Г аззаев, он тогда еще играл.

Дождь, серое небо, голубые с белым трибуны, яркий свет прожекторов, зеленое поле, унылая нудная жалкая игра.

Как это было прекрасно.

Проникся какой-то странной жалостливой симпатией к Динамо — к этой неуклюжей, нелепой команде со славным прошлым, играющей на таком красивом стадионе с бело-голубыми трибунами. Подумалось, что когда выигрывает какой-нибудь Спартак или киевское Динамо, в этом нет ничего необычного, это в порядке вещей, и радоваться таким победам бессмысленно. А когда выигрывает убогое Динамо (Москва) — это редкость, редкая радость, удивительное, в сущности, событие. И еще подумалось, что выгодно и хорошо быть болельщиком не очень сильной команды, потому что радость от ее побед никогда не приедается, ведь это так редко случается. И стал болеть за московское Динамо.

Потом Динамо стало играть гораздо лучше, и постепенно, с годами, очарование убожества сошло на нет. Но все равно, все равно.

Поздними летними вечерами, когда темнело, в Тушино становилось тревожно. Это из-за зелени, распространившейся кругом. Не такая тревожность, какая возникает из социальных опасений (опасно идти, боязнь воров и бандитов), а другая, совершенно иррациональная. Эта тревожность невидимыми волнами распространяется от кустов, от крон деревьев, такую тревожность всегда чувствует городской житель вечером на природе, в воздухе витают сущности, связанные с кустами, лесом и природой, и становится не по себе, хочется сидеть в освещенной комнате, смотреть телевизор, лежать в постели, пить чай, смотреть телевизор, отгородиться цивилизацией от зловещей зеленой природы, потому что за окнами очень темно и тревожно.

А летними жаркими днями, когда никого нет во дворе и нечего делать, наступало ленивое оцепенение. Жарко, песок, деревья. Лето. Хотелось просто тупо стоять и не двигаться, или сидеть, или лежать, не двигаться и ничего не делать. Или сесть на качели и медленно, равномерно раскачиваться долгими летними жаркими днями.

Жаркий летний день, воскресенье. Во дворе никого нет. Выглянул в окно, посмотрел налево, туда, где Туристская улица. Неподвижный жаркий воздух. Людей не видно. Среди вязкого летнего морока по Туристской улице едет одинокий 96-й автобус. 96-й автобус плывет в летнем желто-голубом мареве, и больше ничего не слышно, только этот знакомый, впитавшийся в стенки черепа тянущий, ноющий звук, характерный для автобусов ЛиАЗ. Автобус скрывается за углом дома, и долго еще разносится эхо, долго еще слышен этот тянущий, вытягивающий жилы звук.

Приятно бывало летними утрами, когда уже тепло, но еще свежо, когда голубое небо, и зеленые деревья не так зловещи, как поздним вечером. Даже если никого нет во дворе, все равно выбегал во двор и ждал, и обычно кто-нибудь приходил, выбегали ребята, начиналось каждый за себя и два касания.

Туповатый, но добрый парень Колька. Туповатый и недобрый парень Сашка. Умный, хитрый и злой, но интересный парень Серега. Другой Серега, придурковатый, но простой и хороший. Слишком туповатый и от этого недостаточно злой парень Игорь. Хороший и умный парень Вовка, крайний защитник из футбольной школы Динамо.

Другие ребята, не очень злые, а некоторые добрые, туповатые, хорошие и умные.

Парень Андрюха, тоже интересующийся железной дорогой.

О, железная дорога.

Железная дорога была довольно далеко. Станция Тушино. Платформа Трикотажная.

Иногда ездили на станцию Тушино на 96-м автобусе. По бульвару Яна Райниса, до Сходненской, потом по Химкинскому бульвару, мимо магазина Мебель, мимо Универсама, по улице Свободы, через Восточный мост, потом направо и налево на Вишневую улицу, тихую и зеленую, на таких улицах живут персонажи писателя Ю.В. Мамлеева, тихая улочка с серовато-желтоватыми домишками, и за стенами этих домишек тихо творится неизвестно что, о чем страшно даже подумать.

От конечной остановки автобуса до станции Тушино нужно было еще пройти по Тушинской улице мимо Тушинского рынка. Это называлось «колхозный рынок». Предполагалось, что колхозники, вырастив на приусадебных участках небольшой личный урожай, могли его продавать на колхозных рынках, и так, наверное, и было, хотя трудно с уверенностью сказать, были ли все эти бабы, старухи и мужики, торговавшие на рынке, колхозниками.

На станции Тушино было интересно. Просто интересно там находиться, интересно смотреть на пути, на стоящие на путях вагоны, на электрички, подъезжающие к платформе, а потом снова устремляющиеся вдаль, в Павшино, Нахабино, Дедовск, Новоиерусалимскую, Волоколамск, Шаховскую. Завораживающее впечатление производили проносящиеся мимо грузовые и пассажирские поезда дальнего следования.

Когда мимо проходил грузовой поезд, все дрожало, платформа, земля дрожали, и люди слегка, еле заметно трепетали.

Интересно было забраться на пешеходный переход над путями и смотреть на пути. Наблюдать за маневровыми работами, за тем, как зеленый тепловоз ЧМЭ3 таскает туда-сюда грузовые вагоны и составляет из них небольшие составы.

Иногда садились в электричку и проезжали один перегон, до платформы Трикотажная. Это казалось великим путешествием. Звенящий звонком шлагбаум на пересечении со Сходненским тупиком, шестнадцатиэтажные дома на зеленом берегу Сходни, мост через Сходню, а рядом еще мост, для заводского подъездного пути, а слева тоже мост, для Волоколамского шоссе, серые промышленные здания, огромное, почти бесконечное здание неизвестного назначения вдоль Волоколамского шоссе, вдали — трубы теплостанции, красная кирпичная церковь, опять звенящий шлагбаум, платформа Трикотажная. И обратно — закрытый шлагбаум, мигающий красными фонарями и звенящий звонком, вереница машин перед шлагбаумом, красная кирпичная церковь, теплостанция, длинный дом на Волоколамке, унылые промышленные здания, мост через Сходню, новые дома на берегу Сходни, шлагбаум, станция Тушино.

Если идти от метро Сходненская по Сходненской улице на юг, можно увидеть охраняемый железнодорожный переезд со шлагбаумом. Это одноколейная ветка, соединяющая Тушинский машиностроительный завод со станцией Тушино.

На Тушинском машиностроительном заводе построили космический корабль Буран. Сейчас там делают автобусы и еще что-то безобидное.

Иногда, изредка, шлагбаум опускался, звенел звонок и попеременно мигали два красных фонаря. Движение по Сходненской улице прекращалось, и мимо медленно проезжал зеленый маневровый тепловоз ЧМЭ3, тянущий за собой несколько грузовых вагонов. После чего звонок переставал звенеть, фонари переставали мигать, шлагбаум поднимался, и жизнь продолжалась.

Однажды летом прошли вместе с Андрюхой по всей этой ветке, от ворот Тушинского машиностроительного завода до станции Тушино. Это было чрезвычайно интересно. Ветка проходит по тушинским промышленным закоулкам. Вокруг пустынно. Сереют заводские корпуса. Стоят покосившиеся бетонные заборы. Вдали маячат жилые дома. Стрелка, короткий ответвляющийся путь и тупик. Стрелка ручная. Было интересно рассматривать вблизи ее строение. Ручная стрелка должна запираться на специальный замок, ключ от которого хранится у стрелочника. А эта стрелка была не заперта, и любой желающий мог перевести ее и таким образом помешать работе Тушинского машиностроительного завода, а то и устроить небольшую аварию.

Иногда, тихими летними ночами, из дома десять было слышно, как по Рижской дороге идут поезда. А ведь это далеко, несколько километров, застроенных домами, заводами и другими рукотворными объектами. И все-таки было слышно, и по звуку можно было даже определить, пассажирский это поезд или грузовой, хотя, ночью ходили только грузовые, ведь электрички ночью не ходят, а пассажирских поездов на Рижском направлении очень мало, не больше четырех пар в сутки, два поезда в Ригу, два — в Великие Луки, и все они идут вечером или утром, так что ночью можно было слышать только тяжелый, монотонный, сотрясающий землю грохот грузовых поездов, медленно ползущих в сторону Волоколамска, Ржева или станции Подмосковная.

Звук далекого грузового поезда — очень приятный, хочется слышать его долго, хочется поехать куда-нибудь, хочется вдыхать запах вещества, которым пропитывают шпалы, хочется ехать и ехать, монотонно, далеко и бессмысленно.

Рядом с домом 10 стояли (и до сих пор стоят) другие дома. Серые, девяти- и пятиэтажные. Все эти дома построили в 60-х-70-х гг. XX в. В них давали отдельные квартиры людям, которые до этого жили в коммунальных квартирах в центре или которые приехали из других городов и деревень работать на московских предприятиях. Квартиры одно-, двух- и трехкомнатные, тесные и неудобные, с низкими потолками. Зато отдельные.

Дома стоят параллельно и перпендикулярно, с севера на юг и с запада на восток. Никаких косых углов, округлостей — все строго под прямыми углами.

Перпендикулярно дому 10 стоит дом шесть корпус три по бульвару Яна Райниса. Тоже серый и девятиэтажный, как и дом десять, только немного покороче. Человеку, идущему по бульвару Яна Райниса в поисках дома 6 корпус 3, можно посочувствовать: он вряд ли найдет этот дом, слишком далеко он стоит от бульвара Яна Райниса.

Со стороны двора перпендикулярно дому 10 стоят три пятиэтажных дома, серокоричневых, угрюмых. А со стороны бульвара Яна Райниса, там, где «лес» — еще четыре дома, девятиэтажных, серых и тоже довольно угрюмых.

В последние годы в Тушино понастроили много новых домов, они не серые и не очень угрюмые и где-то даже в чем-то «радуют глаз», а тогда, в 70-е-80-е гг. XX в., все дома были серые, угрюмые, пяти- и девятиэтажные, и глаз они не радовали, хотя и обладали некоторым мрачно-аскетическим очарованием, и обладают им по сей день.

Недалеко от торца дома 10 размещалась поликлиника, белое трехэтажное здание в форме параллелепипеда. Чтобы выйти на бульвар Яна Райниса, надо было пройти по территории поликлиники.

На бульваре Яна Райниса стояли три ларька, прижавшихся друг к другу, — мороженое, табак и союзпечать. В ларьке мороженое можно было купить фруктовое ядовито-розовое мороженое за 7 коп., крем-брюле за 11 коп., сливочное мороженое в вафельном стаканчике, сначала за 19 коп. и с кремовой розочкой, а потом за 20 коп., но уже без кремовой розочки, мороженое Лакомка за 28 коп. и огромное сливочное мороженое-пломбир за 48 коп., самое дорогое и самое невкусное из перечисленных, а самым вкусным было самое дешевое — ядовито-розовое фруктовое за 7 коп. У ларька табак толпились мужики, страдающие никотиновой зависимостью. В ларьке союзпечать можно было купить очень ограниченный набор печатных средств массовой информации — правду, известия, вечернюю москву, московскую правду, труд, гудок, комсомольскую правду, пионерскую правду, несколько журналов типа огонька, и все, не было ни журнала компьютерра, ни журнала хакер, ни журнала космополитен, ни газеты спорт-экспресс, все это появилось значительно позже.

Рядом с ларьками располагалось двухэтажное здание ужасающего вида — кафе пилот. Оттуда часто доносились вопли напившихся алкоголя людей с криминальными наклонностями (люди с другими наклонностями это кафе не посещали). Иногда утром около кафе пилот образовывалась огромная очередь — привозили чешское пиво. Очередь стояла с утра до вечера. Вся поверхность Земли в радиусе полукилометра от кафе пилот оказывалась усеянной пивными пробками с красивыми чешскими логотипами, в воздухе висел густой запах пива и мочи, а под уютными кустиками бульвара Яна Райниса валялись удовлетворенные потребители пива.

Некоторые, например дядя Женя, поступали по-другому. Каждое утро дядя Женя с пятилитровым бидоном шел к палатке, в которой продавалось разливное пиво (не чешское). Потом дядя Женя садился на скамейку около подъезда и молча, глядя в одну точку, выпивал пять литров пива. И шел за следующими пятью литрами. Так проходил день дяди Жени.

Следует также упомянуть так называемый шестнадцатиподъездный дом. Его так и называли — «шестнадцатиподъездный». Такое название за домом закрепилось потому, что в нем было шестнадцать подъездов. Шестнадцать подъездов — это очень много. В доме 10, очень длинном, было всего двенадцать подъездов, а в шестнадцатиподъездном — целых шестнадцать — очень длинный дом, он тянулся, подобно некоей крепостной стене, от кафе пилот до метро Сходненская.

Весь первый этаж шестнадцатиподъездного дома занимали магазины и учреждения. Магазин продукты. Магазин спорт. Центр какого-то творчества, кажется, детского технического. Опорный пункт. Библиотека. Еще что-то.

В магазине спорт продавалось много соблазнительных предметов. Велосипеды «Украина» и «Спорт». Мотоциклы «Минск» и «Иж-Планета-Спорт». Мотороллеры, марки которых навеки стерлись из памяти. Мопеды «Карпаты». Футбольные мячи, настоящие, за 30 рублей. Мячи для других видов спорта — баскетбольные, волейбольные, гандбольные. Ракетки и мячи (целлулоидные шарики) для настольного тенниса. Ракетки и мячи для обычного тенниса. Ракетки и воланчики для бадминтона. И много других предметов, часто непонятного назначения. Было приятно и интересно ходить в магазин спорт, и хотелось что-нибудь купить, и иногда даже получалось, мелочь какую-нибудь вроде дешевого пластмассового волейбольного мячика.

Шарик для настольного тенниса, если его поджечь, интенсивно выделяет нестерпимо воняющий густой белый дым. Можно сделать вот что. Разломать шарик на мелкие кусочки, завернуть их в фольгу, придать получившемуся объекту форму ракеты с соплом, а потом нагреть ракету спичкой. Кусочки шарика внутри загорятся, из сопла будет вырываться дым, и ракета с шипением полетит. Опасный, но интересный эксперимент.

Если просто сжечь шарик для настольного тенниса в каком-нибудь замкнутом помещении, например в школьном туалете, то в это помещение в течение длительного времени невозможно будет войти.

На другой стороне бульвара Яна Райниса стоял девятиэтажный жилой дом очень необычной конструкции. Из светлого кирпича, с какими-то странными башенками на крыше, над каждым подъездом. Причем это не был элитный дом, нет — самый обычный, для обычных людей, но сильно отличающийся внешне от окружающих домов. Такой же дом есть на бульваре Маршала Рокоссовского, в совершенно другом районе города.

Все эти дома до сих пор стоят там же, на своих местах.

Были и другие развлечения. Например, такое.

Взять стержень для шариковой ручки, заполненный пастой. Зубами вытащить пишущий узел. Зажать губами другую сторону стержня и создать атмосферное давление, чтобы там, где был пишущий узел, выступила капелька пасты. Бросить стержень в лужу. Соприкоснувшись с водой, паста бурно выделялась и играла роль реактивного топлива, толкающего плавающий стержень вперед. Стержень, толкаемый выделяющейся пастой, плыл довольно быстро. Зрелище завораживающее. На поверхности воды оставалась цветная (синяя, красная, зеленая или фиолетовая) пленка. Особенно интересно было пустить в одну большую лужу одновременно несколько стержней с пастой разных цветов. Стержень, сталкивавшийся с пленкой пасты на поверхности воды, расталкивал ее, как ледокол расталкивает лед, оставляя за собой полоску чистой воды. Или устраивали гонки. Для этого нужны были большие лужи. Такие лужи образовывались после дождей или весной, когда таял снег. Чей стержень первым приплывет к какому-нибудь рубежу (краю лужи, или камню, или кромке льда), тот и победил.

Весна. Так сказать, журчат ручьи. Асфальтовая дорога около гаражей, недалеко от дома 6 корпус 3 по бульвару Яна Райниса. По краю дороги течет поток талой воды, сверху нависает корка подтаивающего снега, и плывет стержень, оставляя за собой красный след.

С точки зрения экологии — совершенно дикое развлечение, хотя и весьма интересное и захватывающее.

Или еще машинки. Соревнования по вождению маленьких машинок.

Каждый желающий участвовать в соревнованиях должен был обладать моделью какого-нибудь автомобиля с привязанной к ней веревочкой (ниточкой). Надо было тянуть свою машинку за веревочку. Размеры и марки автомобилей не оговаривались. Заранее определялся маршрут, по которому будут ехать машинки. Цель соревнований — провести свою машинку по маршруту так, чтобы она ни разу не опрокинулась. Опрокинувшиеся машинки выбывали из соревнования. Наибольшим шиком считалось обладание «машинкой за три пятьдесят». Это были весьма качественные и красивые модели советских автомобилей, которые делали в Саратове на экспорт и которые стоили 3 руб. 50 коп. Очень редко такие машинки можно было купить в Детском мире на площади Дзержинского. Они поставлялись маленькими партиями, так что купить такую машинку было большой удачей. У этих машинок открывались двери, багажники и капоты, а под капотом был крошечный двигатель. Были также рессоры и настоящие резиновые шины на колесах. Чудесные машинки. Однако они были совсем маленькими и часто переворачивались во время заездов.

Парень Серега нашел радикальное решение проблемы проходимости машинок. Однажды он явился на очередное соревнование с огромной, в полметра, моделью самосвала ЗиЛ-130 с огромными колесами и откидывающимся кузовом. Эта циклопическая машинка не опрокидывалась никогда, и соревнования быстро утратили смысл.

Или велосипед. Велосипед был изрядным развлечением.

Почти у всех были велосипеды. Как правило, «Орленок». На самом деле, эти велосипеды назывались «Вайрас» или «Шяуляй», а никакой не «Орленок», но как-то так повелось — называть их именно «Орленок».

Велосипеды «Вайрас» и «Шяуляй» производились в Литве.

Иногда устраивали соревнования на скорость или на выполнение технических приемов (например, красиво затормозить на гаревой дорожке школьного стадиона). Но чаще всего просто катались по асфальтовым и грунтовым дорогам и дорожкам Тушино, группами или поодиночке.

Было приятно кататься по дорожкам бульвара Яна Райниса. Они были извилистыми, закругляющимися, замысловато пересекающимися, и ездить по ним было интересно.

Говорят, бульвар Яна Райниса делали по прибалтийскому принципу. Засеяли пространство травой, и люди сами стихийно протаптывали тропинки в удобных для себя направлениях. А потом их заасфальтировали. Люди, рассказывавшие эту апокрифическую историю, обычно умилялись: ах, как у них там все мудро и правильно, у прибалтов, как на Западе практически, как все умно и ненасильственно, не то что у нас, у нас только бы все запретить. Вот, тоже сделали мудро и правильно. Хотя, что в этом мудрого? Все равно, дорожки вели куда-то не туда, и чтобы дойти, к примеру, от кафе пилот до автобусной остановки, надо было долго петлять по петляющим дорожкам, а если бы дорожки проложили директивным путем, по приказу местных властей, то, наверное, сделали бы прямую дорожку от кафе пилот до автобусной остановки. Люди, наверное, неправильно протаптывали тропинки, наверное, они шатались, уклонялись от намеченного маршрута, и дорожки получались кривыми. Вероятно, тут сказалась близость кафе пилот.

Интересно было представлять себя водителем некоего пассажирского транспорта, следующего по установленному маршруту. Например, вот такой, самый простенький маршрут: дом десять — поворот к дому шесть корпус три — гаражи. Ну, это совсем простой, примерно как троллейбус 70к (красный), по прямой от Братцево до Универсама. А вот более сложный: дом 10 — поворот к дому 6 корпус 3 — школа — поликлиника — кафе пилот — дом 6 корпус 2 — гаражи — дом 10. Или совсем длинный: дом 10 — поворот к дому 6 корпус 3 — дом 6 корпус 3 — дом 15 корпус 3 (по улице Героев Панфиловцев) — дом 15 корпус 1 — улица Героев Панфиловцев — Планерная улица — улица Фомичевой — метро Сходненская — шестнадцатиподъездный дом — кафе пилот — дом 6 корпус 2 — гаражи — дом 10.

Еще было интересно, хоть и опасно, ездить по улицам, среди машин, автобусов и троллейбусов.

В соответствии с Правилами дорожного движения, велосипед должен следовать на расстоянии не более одного метра от обочины (тротуара).

В соответствии с Правилами дорожного движения тех лет, велосипед подлежал государственной регистрации в качестве транспортного средства, наравне с автомобилями и мотоциклами. Однажды (всего один раз в жизни) видел дядьку на велосипеде с номером. Впрочем, гаишники смотрели на несоблюдение этого абсурдного правила сквозь пальцы. Да и гаишников тогда было очень мало, гораздо меньше, чем сейчас. Потом правило о регистрации велосипедов отменили.

Например, выехать к кафе пилот, по второстепенной асфальтовой дороге проехать вдоль шестнадцатиподъездного дома к метро Сходненская, повернуть направо, к светофору, потом еще направо, выехать на основную трассу бульвара Яна Райниса, туда, где ездят машины, осторожно ехать вдоль тротуара, потом свернуть на Туристскую улицу, потом на улицу Героев Панфиловцев, потом на асфальтовую дорогу мимо дома 6 корпус 3 и вернуться к дому 10.

Однажды поехал по этому маршруту, но не стал сворачивать на Туристскую улицу, а поехал дальше по бульвару Яна Райниса, в сторону Братцево. От деревни Петрово к тому времени уже мало что осталось, но кое-какие домишки еще стояли. Доехал до Братцево, до детской больницы. Бульвар Яна Райниса превратился в улицу Саломеи Нерис. Вниз, под горку, по мосту через Московскую кольцевую автомобильную дорогу, и вот уже поселок Новобратцевский. Остановился, огляделся. Красные фабричные корпуса. Фабричные ворота. Труба. Рядом с фабрикой — несколько желтых домов барачного типа, двухэтажных. От этих сооружений веяло тоской и безнадежностью, и страшно было даже подумать о жизни в этих бараках, хотя ведь меньше километра от Москвы, а уже все так по-другому, в Москве, конечно, в то время тоже еще кое-где были бараки, да и обычные пяти- и девятиэтажки были серы и невзрачны, однако же в московских домах не было этого духа уныния и монотонного отчаяния. Вместе с тем бараки и фабричные корпуса Новобратцевского были странно привлекательны и даже по-своему прекрасны, и невозможно было оторвать глаз от этих смиренных, смирившихся со своей участью строений, и даже, как некоторые говорят, комок подступил к горлу, на самом деле никакой не комок, а просто какой-то приступ умиления, тоски и жалости к самому себе и ко всем окружающим объектам. Долго стоял, смотрел, смотрел… Потом развернулся и поехал обратно, по мосту через Московскую кольцевую автомобильную дорогу, по улице Саломеи Нерис, мимо детской больницы, по бульвару Яна Райниса, мимо немногочисленных оставшихся в живых домиков исчезающей деревни Петрово, мимо кафе пилот, мимо гаражей, к дому 10.

Собрались с несколькими ребятами постарше и поехали на велосипедах в дальнее путешествие, в город Химки. Это вообще-то очень далеко. Лето, дождливый день. Мимо дома 6 корпус 3, по Планерной улице, мимо метро Планерная, по улице Свободы, по мосту через Московскую кольцевую автомобильную дорогу, по Путилковскому шоссе, мимо каких-то невнятных построек Ново-Бутаково. Выехали на Ленинградское шоссе. Пришлось долго ждать, пока в потоке машин образуется промежуток, чтобы перебежать. Перебежали. Дождь усилился. Подъехали к автобусной остановке. Это уже была Московская область, и автобусные остановки были оформлены совершенно по-другому, нежели в Москве, гораздо более дико и безобразно. Выкрашенная блеклой синей краской будка, внутри темно, скамейка. Валяется мелкий мусор, стекла разбитых бутылок. Убого. Уже провинция, подумалось. Ребята постарше закурили. Женщина, одиноко стоявшая на остановке, опасливо поглядывала на курящих ребят постарше. Покурили и поехали по Московской улице к станции Химки. Московская улица уставлена угрюмыми пятиэтажными кирпичными домами. Подумалось, что вроде все то же самое, что и в спальных районах Москвы, улица, деревья на тротуарах, мрачные пятиэтажки, а все-таки не то же самое, в Москве как-то все же уютнее, и непонятно, в чем это выражается, но это совершенно неоспоримый факт. Покрутились на привокзальной площади, купили, кажется, каких-то пирожков и поехали обратно, по тому же маршруту. Долгое, захватывающее, интересное путешествие. Только на следующий год рассказал о нем маме, иначе для нее это был бы удар, она очень опасалась велосипедных поездок по улицам, где ездят машины и другой опасный транспорт.

Потом, когда детство плавно преобразовалось в так называемое отрочество, стал все реже бывать в Тушино, все больше общаться с одноклассниками, проводить выходные и каникулы в центре, там стало более интересно, а тушинские забавы поблекли и утратили былую привлекательность. Но все же многое запомнилось и, пожалуй, не забудется.

Туристская улица, дом 10. Бульвар Яна Райниса, дом 6 корпус 3. Улица Героев Панфиловцев, изгибающаяся, как дуга. По ней ездят трамваи № 6. Исчезнувшая ныне деревня Петрово, деревенская асфальтовая улица, густо засранная крупным и мелким скотом, усыпанная упавшим с телег сеном. 96-й автобус, с надсадным тягучим воем медленно едущий по Туристской улице. Станция Тушино и грузовые поезда, сотрясающие земную твердь. Зелено-убогая Вишневая улица. Железнодорожный переезд на Сходненской улице. Страшный железный заводской корпус у Западного моста. Говорят, там делали авиационные двигатели или еще что-то такое. Проезд Донелайтиса, тянущийся вдоль огромного оврага, образованного речкой Сходней. Тихая и смирная Аэродромная улица, где раньше была какая-то радиолокационная вроде бы станция, а потом остались просто небольшие домики.

Дома, домики. Серые, серовато-белые. Панельные. Тихие и унылые, родные.

Дворы и качели, и маленькая асфальтовая площадка, где можно было играть в «два касания».

Можно было бы, конечно, написать «о взаимоотношениях», «о ребятах», но это совершенно не нужно, какая сейчас разница, кто с кем дружил и кто с кем дрался, это было так давно, что можно сказать, что и не было вовсе, это все ушло навсегда и совершенно неинтересно, возможно, кто-то из участников событий умер, кто-то уехал жить в другое место, кто-то спился или сел в тюрьму, кто-то ведет тихую обычную жизнь в том же Тушино, это все не важно и не существенно, а вот дома, заборы, гаражи и сараи стоят на своих местах, именно они важны и интересны, это единственная реальность, оставшаяся от того времени, и это единственное, что достойно описания, пусть даже такого короткого и фрагментарного, а ведь, с другой стороны, разве можно написать что-то серьезное и фундаментальное про эти низенькие серые бетонные дома, покосившиеся заборы, кафе пилот, скромные типовые здания школ, детских садов и поликлиник, про дворы и качели, и маленькие площадки, поросшие редкой, с проплешинами, травой.

Рассказы

Более пожилой человек

Паспорт взял.

Взял.

А выписку.

Взял, взял.

А свидетельство.

Да взял, взял.

Одновременное появление в коридоре более пожилого человека и более молодого человека.

Нестерпимый желтый утренний зимний свет лампочки под потолком.

Грязносветлоголубые обои.

Сумка (такие раньше называли «авоськи»), поставленная более пожилым человеком к стене. Потеря сумкой формы и устойчивости, сползание сумки вдоль стены, выкатывание из сумки бесформенного предмета, неряшливо завернутого непонятно во что. Восстановление более пожилым человеком формы и устойчивости сумки, запихивание в сумку неряшливо упакованного бесформенного предмета.

Переминание с ноги на ногу более молодого человека. Опухшесть лица, общая нечеткость, расплывчатость облика более молодого человека.

Ну чего, пошли.

Пошли.

Попытки одновременно обуться и одеться в тесном коридоре, вялая толкотня, попытки завязывания шнурков, попытки попадания рукой в рукав. Старое драповое неопределенно-темного цвета пальто с многочисленными прилипшими к нему волосками и другим мелким мусором. Засаленная куртка неопределенно-темного цвета с кое-где вылезающими на поверхность перьями. Такие куртки иногда называют «пуховики», наверное, там внутри пух или еще что-то такое. Угрюмая шапка-ушанка, пропитавшаяся тяжелыми годами и мыслями. Шерстяная шапка, черная, и поэтому не видно, что грязная, хотя все равно видно, да, грязная, очень грязная.

Авоська в руке, сумка на плече.

Ничего не забыл.

Да нет.

Ну пошли.

Сонливость, сухость во рту, дрожание рук при манипуляциях с ключом.

Не факт, что это отец и сын, не факт. И на деда и внука не тянут. Тем более на брата и брата. Довольно затруднительно установить степень их родства.

Холод, чернота, синева, снег, фонари. Перово.

Эти дома построили в 60-е годы для рабочих завода Серп и Молот. Было удобно ездить на работу — на 24-м трамвае по 3-й Владимирской улице, потом поворот налево и по шоссе Энтузиастов до завода Серп и Молот. А потом обратно — по шоссе Энтузиастов, потом поворот направо и по 3-й Владимирской улице до домов, которые были построены в 60-е годы специально для рабочих завода Серп и Молот.

Здесь и поныне живут рабочие завода Серп и Молот, но сейчас они уже ездят в основном на метро, от станции Перово до станции Площадь Ильича, а потом обратно.

Многие рабочие завода Серп и Молот спились и умерли от пьянства или от других обстоятельств. А многие не спились и не умерли. А некоторые умерли, но так и не спились. А есть и такие, которые спились, но еще пока не умерли. Они так и живут в этих домах, построенных в 60-е годы для них, рабочих завода Серп и Молот, спившихся, умерших и продолжающих жить.

Возможно, это дядя и племянник. А может быть, и нет.

Лязг 24-го трамвая, поворачивающего с 3-й Владимирской улицы на Зеленый проспект.

Не совсем понятно, почему проспект назвали Зеленым. Наверное, создатели проспекта думали, что проспект будет чем-то вроде бульвара, и кругом будет буйство зеленых насаждений. И жители домов, построенных в 60-е годы для рабочих завода Серп и Молот, будут прогуливаться вечерами или в выходные дни по этому проспекту среди зеленых деревьев и кустов, и полюбят это место, и оно станет, как пишут в путеводителях, любимым местом отдыха жителей района, но как-то ничего не вышло из этой затеи, деревья — да, есть, но они какие-то не такие, не создающие атмосферу, соответствующую названию Зеленый проспект, какие-то они хило-озлобленные, эти деревья и кусты, и проспект в результате получился скорее серым, но ведь не назовешь же проспект Серым, невозможно даже представить себе такую надпись на карте или на стене дома — Серый проспект, а, с другой стороны, почему бы и нет, если есть Красная площадь, Зеленый проспект и Сиреневый бульвар, должны же быть Черная улица, Коричневый бульвар или Серый проспект, но почему-то не принято так называть улицы и проспекты.

А зря.

Продвижение по Зеленому проспекту к метро Перово сквозь кристально холодный воздух и снег и свет оранжевых фонарей. Попытки не упасть при спуске по обледенелым ступенькам, не вполне удачные.

Сколько ехать-то. На метро с пересадкой, потом на электричке далеко-далеко.

Ох.

Попытки побыстрее втиснуться в вагон и сесть, неудачные. Стояние в толще пассажирской массы, грохот и вой несущегося поезда. Наплывы дурноты, стойкий безнадежный стоицизм.

Толпа на лестнице вверх на Марксистской, толпа на лестнице вниз на Таганской-радиальной.

Более молодой вчера точно так же ехал, в дурноте и толпе. Только в другом направлении и с другими целями, вернее, целей-то как раз особых и не было.

А более пожилой вчера не ехал, а сидел на кухне, неподвижно глядя в окно на перовские деревья, дома и темнеющее небо.

Езда по фиолетовой линии, беговая-полежаевская-октябрьскоеполе. После Октябрьского поля стало малолюдно.

Можно было бы по-другому сделать. Можно было бы доехать до Третьяковской, перейти на оранжевую линию, доехать до Рижского вокзала, сесть там в практически пустую электричку. Так лучше гораздо, на метро ехать меньше, зато больше — на электричке, на электричке гораздо приятнее ехать, чем на метро, но вот почему-то так все делают, или почти все — едут до далекой станции, сопряженной с железнодорожной платформой, до Тушинской или Выхино или Варшавской, странно это как-то.

Станция метро Тушинская, железнодорожная станция Тушино. Мгла, рассвет, ветер, сталь и асфальт станции Тушино.

На одном из путей стоит состав из четырнадцати товарных вагонов.

Электрички из Волоколамска, Новоиерусалимской, Дедовска, Нахабино, привозящие на станцию Тушино дикое количество пассажиров.

Практически пустые электрички до Нахабино, Дедовска, Новоиерусалимской, Волоколамска.

Электричка до Шаховской, практически пустая.

Осторожно, двери закрываются, следующая станция Павшино.

Платформу Трикотажная поезд проследует без остановки. Пожалуйста, будьте внимательны.

Будьте внимательны. Будьте внимательны. Будьте внимательны.

Поспать надо, но спать уже не хочется. В метро очень хотелось спать, а теперь уже не хочется.

Сидеть друг напротив друга, ехать.

Более пожилому человеку вообще спать практически никогда не хочется, он обычно просто смотрит на что-нибудь неподвижно, смотрит не в окно и не на сидящего напротив более молодого человека, а просто куда-то вбок, в область его зрения попадают край сиденья, оконная рама, фрагмент вагонной стены, периферическим зрением видно, как в окне светлеет, за окном что-то мелькает и проносится мимо.

Между ними все-таки происходит разговор, процентов на семьдесят состоящий из междометий, вздохов и молчания. Если внимательно проанализировать реплики говорящих, то можно предположить, что более пожилой человек высказывает более молодому человеку какие-то претензии и жалобы, а более молодой человек отвергает эти претензии и жалобы и, в свою очередь, высказывает более пожилому человеку какие-то претензии и жалобы, примерно такие же, а более пожилой человек издает эмоционально окрашенные звуки типа «э» или «а» и машет рукой, а более молодой человек потягивается и зевает, а более пожилой человек опять смотрит вбок на оконную раму и вагонную стену, а более молодой все-таки засыпает, хотя поначалу ему и не хотелось спать, и снится ему, что он едет в электричке от станции Тушино до станции Шаховская и что напротив него сидит более пожилой человек и смотрит куда-то вбок.

Доставание из сумки термоса, откручивание крышки, которая одновременно выполняет функции стакана, движения степенные, размеренные, аккуратные, куда торопиться-то, вытаскивание из термоса пробки, наливание в крышку-стакан жидкости, содержащейся в термосе, судя по всему, горячей или хотя бы теплой, затыкание термоса пробкой, медленное отхлебывание горячей жидкости, горячая жидкость имеет привкус и запах пластмассы и пробки, выпивание жидкости, закрывание термоса крышкой, убирание термоса в сумку.

И снова взгляд куда-то вбок, туда, где видны оконная рама, край сиденья напротив и кусок вагонной стены.

Приснилось, что электричка ехала, ехала и резко остановилась.

Электричка резко остановилась. Проснулся. Электричка снова поехала.

Наискосок через проход сидит девушка. Люди, подобные более молодому человеку, склонны характеризовать таких девушек словом «симпатичная», хотя, честно говоря, на самом деле о внешности этой девушки трудно сказать что-нибудь хорошее.

Остановки реже, перегоны длиннее. Названия дремучее. Лесодолгоруково. Дубосеково.

Зевание, блуждающий взгляд, неспособность решить, на что смотреть.

Неподвижность, смотрение на оконную раму и кусок вагонной стены.

От Тушино до Шаховской ехать чуть меньше трех часов, это далеко, дальний угол Московской области. В Шаховской кажется, что Москва где-то очень далеко, за тысячи километров или что ее вообще не существует, только зеленые московские электрички и подмосковные номера автомобилей напоминают о Москве.

В дальнем конце вагона сидит кто-то согбенный, издалека кажется, что это старичок, но, возможно, это и не старичок, может быть, это человек среднего возраста, как говорится, в самом расцвете сил, зрелый, так сказать, муж, или, может быть, молодой человек, у которого вся жизнь впереди, перед которым открыты сто дорог, которого ждет интересная, насыщенная жизнь, или неинтересная и ненасыщенная, тихая, однообразная и убогая, по-разному ведь складываются жизни людей, и почему бы молодому человеку на определенном этапе биографии не сидеть, согнувшись и даже скрючившись, в холодной светлой пустой электричке, с грохотом несущейся к станции Шаховская.

На станции Волоколамск девушка и согбенный вышли, согбенный прошел мимо окна и оказалось, что это женщина средних лет, довольно элегантная, и в голове у более молодого человека пронеслось отрывистое одинокое слово «симпатичная».

Открывание термоса. Попей. Да не. Да попей, горячий. Не, не хочу. Ну смотри. Отхлебывание темной горячей жидкости, пахнущей пробкой и пластмассой.

Платформа 133-й километр. Закрывание термоса, засовывание термоса в авоську. Платформа 149-й километр.

Станция Шаховская.

Авоська в руке, сумка на плече. Осоловелость, зевание, легкое возвратное опьянение на морозном свежем воздухе. Стоическое отсутствующее молчание, сжимание в руке ручек авоськи.

На привокзальной площади чистят снег два гигантских трактора К-701. Они еще называются Кировец. Эти трактора делаются в Санкт-Петербурге на Кировском заводе. Именно поэтому они и называются Кировец.

Трактора огромностью совершенно подавляют окружающий пейзаж, домики, деревца, сарайчики. Кажется, что они выше любого объекта, любого здания в этом поселке. Хотя это, конечно, совсем не так, не более чем обман зрения.

Купить ничего не надо. Да нет, потом. Может, давай зайдем. Говорю не надо, все есть. Потом зайдем.

Площадь, рынок, дорога, дорога между домами, двор, пятиэтажка, подъезд, лестница на пятый этаж, дверь, квартира.

Запах долгой трудной монотонной мучительной одинаковой жизни. Одышка и отсутствие одышки. Скорбная рыдающая мебель. Чайник на плите. Холодильник, символизирующий смирение и покорность.

Одновременное раздевание и разувание в тесном коридоре, попытка повесить на вешалку пальто и куртку, падение куртки с вешалки, повторная попытка повесить куртку на вешалку.

Авоська, поставленная к стене, теряет форму и устойчивость, сползает вдоль стены. Из авоськи выкатывается неряшливо упакованный бесформенный предмет. Более пожилой человек берет предмет, несет его на кухню и кладет на стол.

Если бы эти люди принадлежали к несколько другому классу общества, если бы у них был бы немного другой образовательный уровень, другие представления о прекрасном и должном, более молодой человек засуетился бы бодро, сказал бы что-нибудь типа сейчас я займусь чаем, а ты пока отдохни, не беспокойся, я все сделаю, а более пожилой человек прилег бы на диван, закинул руки за голову, глубоко вздохнул и сказал бы что-нибудь типа ох, как же я устал или ох, как же все-таки утомительно сюда добираться или ох, однако я изрядно утомился, но в данном случае все получилось иначе.

Более молодой человек лег на диван, повернулся на бок и моментально уснул, а более пожилой человек налил в чайник воды, зажег газ, поставил чайник на плиту и сел на стул у окна.

Более молодой человек спит, чайник постепенно закипает, а более пожилой человек сидит на кухне, неподвижно глядя в окно на деревья, дома и пока еще светлое небо.

Вечное возвращение

Хватит уж работать-то. Сколько работу ни работай, а всю все равно не переработаешь. Работа — она не волк, дураков любит, в лес не убежит.

И вот все они одновременно закончили работу.

Потому что сколько можно-то.

Сохраняют несохраненные документы. Закрывают сохраненные документы. Закрывают открытые окна программ интернет эксплорер, майкрософт ворд, майкрософт эксель, майкрософт пауэр пойнт, майкрософт эксесс, майкрософт аутлук, майкрософт проджект, впрочем, не всегда дело ограничивается программами майкрософт, бывает, у кого-то открыт фотошоп, корел или, там, иллюстратор, или дримвивер, в общем, они это все закрывают, закрывают.

Выключают компьютеры при помощи кнопки «пуск», находящейся в левом нижнем углу экрана. Или не выключают, так оставляют. В некоторых компаниях так делают — вообще никогда компьютеры не выключают, и они работают непрерывно, годами, вечно.

В этом месте напрашивается что-нибудь вроде выключают станки или складывают инструменты или ставят автобусы в гараж, но нет, никаких станков, никаких автобусов, они все просто выключают компьютеры или так их оставляют, во включенном состоянии, никаких станков, лопат, отбойных молотков и автобусов.

Этот этап называется «уходить с работы». Они все уходят с работы.

Идут в туалет. Посещение туалета — важная составляющая ухода с работы. Надо обязательно побывать в туалете. Как некоторые говорят, на дорожку.

Надевают верхнюю одежду, если холодно, или не надевают, если не холодно, берут портфели, сумки. В этих портфелях и сумках ничего нет, кроме какой-то ненужной мелочи типа забытых газет, их можно было бы вообще не брать на работу и приходить на работу и уходить с работы без портфелей и сумок, но нет, так нельзя, нельзя же на работу прийти вот так вот, с пустыми руками, надо как-то чтобы был портфель или сумка.

Запирают кабинеты на ключ или не запирают, тут возможны разные варианты, например, бывает, что рано утром или, наоборот, поздно вечером производится уборка помещений, и помещения оставляются открытыми, а еще чаще бывает, что никаких кабинетов нет, а есть огромные помещения, где они там все сидят десятками и чуть ли не сотнями, все на виду друг у друга, коллектив, так сказать, прозрачность, повышенная управляемость, когда все вот так вместе сидят, как-то неловко вместо работы играть в игру сапер или просматривать во всемирной компьютерной сети интернет-сайты сомнительного содержания, хотя бывают люди откровенно наглые, не стесняющиеся своих коллег и открыто, можно сказать, внаглую сидят целыми днями в интернете, смотрят чуть ли не порнуху, но такое, конечно, редко случается, такое может себе позволить только очень ценный сотрудник, незаменимый для компании, высокооплачиваемый, сотрудник, поисками которого долго и мучительно занималось известное кадровое агентство, так называемые хэдхантеры, охотники за головами, вот эти охотники поймали голову, ценную высокооплачиваемую голову, и эта голова теперь сидит и нагло, никого не стесняясь, играет в дурацкие игры или, как некоторые иногда говорят, зависает в чатах, какое ужасное выражение «зависает в чатах», ужас просто, с другой стороны, во многих компаниях закрыт доступ к развлекательным сайтам, но высокооплачиваемый, особо ценный сотрудник, осознавая свою ценность для компании, может потребовать для себя неограниченный доступ в интернет, и руководство пойдет у него на поводу, но ведь, с другой стороны, особо ценные высокооплачиваемые сотрудники никогда не сидят в таких огромных общих гигантских прозрачных залах, у них отдельные кабинеты, и они в отдельных кабинетах сидят и играют в свои игры, посещают развлекательные, с элементами порнографии, интернет-ресурсы и занимаются прочей суетой, страшной мелкой чудовищной суетой.

Вот они все покинули свои отдельные кабинеты и огромные общие залы-аквариумы и идут, идут по коридорам, спускаются по лестницам, ждут лифт, лифт блестящий, металлический, с антивандальным покрытием, на всякий случай, мало ли, бывает, сотрудник расстроится из-за чего-нибудь, например из-за конфликта с руководством, загрустит, закручинится, у него резко упадет лояльность по отношению к компании, практически до нуля, возникнет, может быть, даже ненависть к компании и к сфере бизнеса, к сегменту рынка, на котором компания работает, и сотрудник, чего доброго, разобьет в лифте лампочку, прилепит к стене жеваную жевательную резинку или нанесет на гладкую поверхность лифта надпись о том, что у него, сотрудника, очень мало осталось лояльности по отношению к компании, практически совсем лояльность уже на нуле, сил уже нету больше никаких, лифт надо долго ждать, надо нажать кнопку со стрелкой вниз и ждать, а лифт долго будет ездить с этажа на этаж, вверх и вниз, потом все-таки приедет, и там окажется очень много людей, и если сделать усилие и все-таки войти в такой лифт, то в лифте загорится красная лампочка, означающая, что лифт отказывается ехать по причине превышения допустимой суммарной массы человеческих тел, и все равно придется идти по лестнице.

На выходе из здания нужно совершить какой-нибудь ритуал, отметиться у дежурного в книге или, допустим, приложиться специальным пластиковым электронным пропуском к специальному считывающему электронному устройству, которое фиксирует время ухода с работы, чтобы сотрудники не уходили раньше времени, или просто показать пропуск охраннику, надо что-то такое обязательно сделать, потому что иначе ритуал ухода с работы окажется невыполненным, что это за уход с работы, если просто так взял и ушел, нет, так нельзя, надо обязательно отметиться у дежурного, приложиться к считывающему устройству или показать пропуск, и на этом этап «уходить с работы» благополучно заканчивается.

Начинается следующий этап — «идти с работы». Пока они все закрывали или оставляли открытыми свои кабинеты, пока они шли по коридорам, ждали лифт и спускались по лестницам, это было «уходить с работы», а когда они вышли на свет Божий и пошли, пошли куда-то (не куда-то, а к метро), это уже «идти с работы», совершенно уже другое состояние, другое совсем дело.

Работа всегда располагается рядом с метро. Так чтобы работа была далеко от метро, чтобы от работы нельзя было бы дойти до метро — такого не бывает, вообще никогда.

Они все идут от места работы до метро, «идут с работы». «Идти с работы» — короткий этап, всего ничего — метро совсем рядом. Идут, идут. Тут возникает вопрос — куда смотреть. Вернее, смотреть на что-нибудь или не смотреть ни на что. Все объекты, на которые можно смотреть, располагаются по сторонам. Дома, заборы. Другие дома и другие заборы. Машины такие и другие. Окна. Множество мелких предметов, не подлежащих идентификации. Смотреть на это совершенно не хочется, нет никаких сил на это смотреть, потому что уже сто или двести или несколько тысяч раз мимо всего этого ходили, правда, если спросить, мимо чего именно они ходили, как выглядят дома и деревья, никто не сможет сказать ничего определенного, потому что они никогда на это окружающее не смотрели, с первого же дня, как пришли устраиваться на работу и прошли от метро до работы и потом обратно до метро, они не смотрели на дома и деревья и окна, у них сразу, с первого же раза возникло автоматическое отвращение ко всему, что окружает путь от работы до метро, в общем, смотреть по сторонам не хочется, а смотреть себе под ноги — это уже в некотором роде угрюмость, замкнутость, подавленность, зачем подавленность, подавленность не нужна совершенно, смотреть вверх — это вообще какая-то дикость, там только небо и провода, серое или белое или голубое или черное небо и провода, когда небо черное, проводов не видно, зато иногда видно звезды, а что звезды, ну звезды и звезды, к тому же идти, глядя вверх, несколько затруднительно, и остается единственный выход — смотреть вперед, это самый верный выбор, когда смотришь вперед, слегка расфокусировав взгляд, ничего толком и не увидишь, только уходящий вперед тротуар или дорожку, и там, далеко впереди, неясно маячат, не особо раздражая, какие-то предметы, неопределенные, и нормально, идут, смотрят вперед, и вот уже впереди маячит метро.

Можно сразу спуститься в метро, тем самым завершив этап «идти с работы» и перейдя к этапу «ехать домой», а можно остановиться у метро и еще немного задержаться на этапе «идти с работы», вернее, это можно назвать промежуточным этапом, совсем небольшим, — «попить пива после работы», купить в ларьке или магазинчике около входа в метро бутылку или банку пива, открыть и выпить бутылку или банку пива, направив расфокусированный взгляд куда-нибудь вдаль, в прореху между объектами, так, чтобы видеть только расплывчатое пустое пространство. Можно потом еще одну бутылку или банку пива купить, или две или три или четыре или большую пластиковую бутылку пива или большую пластиковую бутылку джин-тоника или сидра или вообще махнуть на все рукой и купить, допустим, небольшую двестипятьдесятграммовую бутылочку коньяка или, о, ужас, ужас, литровую бутылку водки, махнуть еще раз на все рукой и пить ее, водку, прямо у метро, из горла, сорвав с себя галстук, прямо вот так, ничего не скрывая, потому что вообще уже, вообще, вообще, понимаете, уже вот вообще, но лучше этого не делать, это уже будет недопустимым отклонением, это уже будет не промежуточный этап «попить пива после работы», а другой, совершенно отдельный этап «Пить», и этот этап может потом перейти в другие, совсем уже дикие этапы и стадии, поэтому лучше выпить бутылку или банку пива или в крайнем случае джин-тоника или сидра и спуститься в метро.

Немножко выпили пива — и в метро. Немножко совсем. Как некоторые говорят, чуток. Выпили чуток пива. И в метро.

Начинается долгий, нудный этап — «ехать домой».

Им всем теперь надо ехать на метро. Из центра на окраину. С Пушкинской или Новокузнецкой на окраину. Или из приблизительно зоны Третьего кольца через центр на окраину. Или с уровня примерно Калужской или Тимирязевской или Университета через центр на окраину. Или с одной окраины через центр на другую окраину.

И они едут. «Едут домой».

(Про метро уже столько всего написано, столько песен, легенд и мифов сложено про метро, про то, что оно самое красивое в мире, про поезда, станции и про то, как люди в поездах едут от станции к станции и что они при этом чувствуют и о чем думают, стоит ли в очередной раз заводить эту шарманку, ну метро и метро, едут и едут, с одной пересадкой или с двумя или вообще без пересадок, по прямой, чего тут говорить, сами что ли никогда не ездили.)

В общем, короче, приехали они все на Тушинскую, потому что они все едут в Митино. В Митино можно добраться не только от Тушинской, можно и от Сходненской, и от Планерной, но как-то так получилось, так они все решили, что лучше от Тушинской, и вот они приехали на Тушинскую, вышли из последнего вагона, в подземном переходе направо и налево, вышли на поверхность Земли. Но этап «ехать домой» на этом не заканчивается, потому что еще надо доехать от Тушинской до Митино.

Автобус или маршрутка. Автобус 2-й или 266-й, маршрутка 17-я. На маршрутку огромная очередь, маршрутки подъезжают одна за другой, заполняются и отъезжают. Автобусы надо штурмовать толпой. Подъезжает автобус, допустим, 266-й, и они его штурмуют огромной толпой. Правильно выбрать позицию, оттеснить конкурентов, рвануть, сесть. Не суметь правильно выбрать позицию, пропустить удобный момент, отступить перед натиском конкурентов, замешкаться, встать и стоять, стоять.

Если ехать сидя, то можно — раз! — и уснуть.

А если ехать стоя, то вариант «уснуть» отпадает. Если ехать стоя, то надо что-то делать.

Смотреть в окно, на Волоколамское шоссе и ползущую по нему автомобильную массу. Смотреть на белеющее вдали Строгино. Смотреть на речку Сходню. Смотреть на бесконечно длинное серое здание Академии коммунального хозяйства. Смотреть на Московскую кольцевую автомобильную дорогу. Смотреть на семнадцатиэтажные дома первого микрорайона Митино. Смотреть на семнадцатиэтажные дома второго микрорайона Митино. Снова смотреть на виднеющиеся в отдалении семнадцатиэтажные дома первого микрорайона Митино. Смотреть на семнадцатиэтажные дома пятого микрорайона Митино. Смотреть на митинские ларьки и магазинчики. Смотреть на супермаркет перекресток. Смотреть на теплостанцию, похожую на красный гроб с приставленной к нему красной трубой. Смотреть на семнадцатиэтажные и двадцатидвухэтажные дома шестого микрорайона Митино. Смотреть на гипермаркет рамстор. Смотреть на Ангелов переулок, на едущие по нему машины и автобусы.

Смотреть на семнадцатиэтажные дома рядом с конечной остановкой 4-й мкрн Митино. Смотреть на вот это все. Не отрываясь.

И они едут и смотрят.

Или читать. Читать газету спорт-экспресс. Читать журнал smart money. Читать книги небольшого формата в мягких обложках, написанные авторами, имена и фамилии которых назвать затруднительно, слишком они стерлись от частого использования. Бывают книги, которые читать, стоя в автобусе, не очень удобно, например, книгу Д. Быкова о Б. Пастернаке не очень удобно читать, она очень толстая, очень много написал Д. Быков о Б. Пастернаке, Д. Быков вообще очень плодовитый автор, как он все успевает, и книги, и статьи, и телепередачи какие-то ведет, вот ведь человек, потрясающая работоспособность и тайм-менеджмент, трудно даже эту книгу удержать в руке, да и стоит она пятьсот с лишним рублей, а вот книги современных русских поэтов, наоборот, читать очень удобно, они маленькие и тоненькие, иногда совсем крошечные, и пока едешь от Тушинской до конечной остановки 4-й мкрн Митино, можно прочитать даже не одну, а две книжки, а если выработан навык чтения поэтических текстов, то, пожалуй, можно и больше поэтических книжек прочитать, например, А. Родионова, М. Гейде, В. Нугатова, А. Денисова или комбинацию из других авторов, тут уж, как говорится, зависит от вкуса, как говорится, на вкус и цвет товарища нет, тут уж кому, как говорится, что нравится, многим, например, нравится газета спорт-экспресс, и они едут и читают газету спорт-экспресс, журнал деньги, журнал афиша, а А. Родионова, М. Гейде, Вс. Емелина и Ш. Брянского — нет, не читают.

Или думать. Не думать — очень трудно, для того чтобы получалось не думать, надо специально долго заниматься, надо годы этому посвятить, так что остается думать, и вот они едут и думают.

Николай Степанович думает: эх, прием пищи.

Сергей Борисович думает: эх, прием пищи, просмотр телевизионных передач.

Наталья Владимировна думает: эх, приготовление пищи, прием пищи, просмотр телевизионных передач.

Игорь Анатольевич думает: эх, чрезмерное употребление алкоголя, приносящее вред здоровью.

Алексей Алексеевич думает: эх, употребление легких наркотиков.

Светлана Борисовна думает: эх, отсутствие взаимопонимания в семье, конфликты в семье, прием пищи.

Петр Николаевич думает: эх, употребление алкоголя до поросячьего визга, до потери человеческого облика, до зеленых ферзиков, отсутствие взаимопонимания в семье.

Анна Сергеевна думает: эх, проблемы с успеваемостью, отсутствие взаимопонимания в семье, проблемы в сексуальной сфере, покупка пищи и последующее ее приготовление.

Николай Сергеевич думает: эх, прием пищи, умеренное употребление алкоголя, сексуальные взаимоотношения.

Александр Петрович думает: эх, сексуальные взаимоотношения.

Василий Геннадьевич думает: эх, сексуальные взаимоотношения.

Мария Павловна думает: эх, сексуальные взаимоотношения.

Сергей Дмитриевич думает: эх, сексуальные взаимоотношения, но в то же время и употребление алкоголя и прием пищи.

Олег Павлович думает: эх, чемпионат мира по футболу, эх, групповой этап, эх, испания-украина, эх, ты ж моё того-бразилия, эх, шевченко ты мой, роналдинью ты наш неописанный.

Дмитрий Сергеевич думает: эх, конечная остановка 4 мкрн Митино.

И все они вышли на конечной остановке, и на этом закончился этап «ехать домой».

Дом-то уже совсем рядом. Вон он, дом-то. Уже совсем немного осталось. Заключительный этап «идти домой». Иван Петрович думает: скорей бы уже домой. И Элла Матвеевна думает: скорей бы уже домой. Иван Петрович просто идет домой, а Элла Матвеевна заходит в магазин и покупает несколько наименований товаров, так называемые продукты, и тоже идет домой. Домой, домой, направив слегка расфокусированный взгляд вперед, в просвет между домами, в точку отсутствия объектов рассмотрения.

Можно было бы еще описать процесс открывания подъездной двери, защищенной кодовым замком и снабженной домофоном, процесс входа в подъезд, процесс вызова и ожидания лифта, процесс поднимания на лифте на нужный этаж, эти процессы не так просты, как кажется на первый взгляд, тут есть масса мелких мучительных родных подробностей, есть еще довольно большие ресурсы для увеличения объема текста, если бы, допустим, нужно было бы для какой-нибудь публикации нагнать еще пару-тройку тысяч знаков с пробелами, это легко, но это совершенно не нужно, зачем, все уже и так понятно, пришли они, в общем, домой, совместными усилиями, все это уже, честно говоря, немного надоело, темнеет, в окнах зажигается свет, вечерами в Митино довольно уютно, к конечной остановке 4-й мкрн Митино подъезжает пустой 266-й автобус, стоит несколько минут, два или три пассажира сидят в пустом ярко освещенном салоне, вот, оказывается, есть люди, которым вечером надо ехать не в Митино, а из Митино, в кабине водителя горит свет, водитель возится со своими водительскими бумажками, путевыми листами или как там они называются, потом свет в кабине гаснет, закрываются двери. В мягком оранжевом свете уличных фонарей 266-й автобус некоторое время едет по Пятницкому шоссе, потом поворачивает на Митинскую улицу и уезжает в сторону Тушинской.

Праздник труда в Троицке

Дородные, осанистые бабы в кокошниках тяжело поворачиваются из стороны в сторону под народную музыку. Выражение лиц у баб торжествующее. Потом величаво переходят с места на место, меняя расположение на сцене, как волейбольная команда при переходе подачи, и снова торжествующе поворачиваются из стороны в сторону.

Это называется «ансамбль народного танца».

Паренек сидит на корточках перед пресмыкающимися по земле проводами. Поднимает с земли один провод, присоединяет к нему другой, потом разъединяет. Берет другой провод, присоединяет к нему другой провод. И опять разъединяет.

Девушка с листком бумаги в руке неподвижно стоит у края сцены, на которой изображают народный танец важные тяжелые бабы в кокошниках. Девушка смотрит на стоящий в отдалении серый девятиэтажный дом.

Бабы торжественно уплывают со сцены. Народная музыка обрывается на самом интересном месте. Девушка с листком бумаги в руках подходит к микрофону. Девушка слегка открывает рот и совершает областью рта мимические движения, наверное, она произносит раз раз или раз два три или что-то еще в этом роде, но ничего не слышно, потому что девушка говорит тихо, а микрофон не работает. Девушка смотрит на паренька. Паренек смотрит на провода. Девушка отрывисто выкрикивает какое-то короткое слово, наверное, это имя паренька, может быть, саш, или паш, или вань, или какое-то, может быть, ругательство, трудно разобрать, паренек соединяет между собой два провода, девушка раз раз, микрофон не работает, паренек нажимает кнопку небольшого черного электронного устройства, девушка раз два три, не работает, паренек нажимает другую кнопку, разъединяет предыдущие два провода и соединяет между собой два других провода, нажимает опять ту, первую кнопку, и оглушительное раз раз раз плывет над жилыми домами, пустырями и научно-исследовательскими институтами Троицка.

Перед сценой вяло пошевеливается небольшая толпа. Утро, будний день. Кто утром, в будний день может прийти на праздник труда? Но вот кто-то пришел. Наверное, все эти люди работают посменно, сутки через двое или через трое, и у них сегодня у всех выходной день, или все они сейчас в отпуске, взяли, может быть, специально отпуск, чтобы побывать на празднике труда, или потеряли работу, уволились по собственному желанию или были уволены «по статье», или это «люди свободных профессий», дизайнеры какие-нибудь или, там, бизнес-консультанты, или они все уже на пенсии, трудно сказать.

Девушка говорит в микрофон, что праздник труда объявляется открытым.

Военный оркестр, стоящий сбоку от сцены, минут десять подряд играет монотонно-радостные мелодии, неотличимые друг от друга, и в этот промежуток времени больше ничего не происходит.

На сцену выходит молодой человек школьного возраста с лицом отличника — будущего студента Академии народного хозяйства им. Плеханова — будущего менеджера российского представительства крупной транснациональной корпорации — будущего начальника департамента потребительского кредитования крупного банка — будущего члена совета директоров крупной нефтяной компании — будущего председателя совета директоров крупной металлургической компании — будущего заместителя министра экономического развития и торговли — будущего министра экономического развития и торговли — будущего вице-премьера правительства РФ и так далее, и становится около микрофона рядом с девушкой. У молодого человека тоже в руках листок бумаги. Девушка произносит в микрофон на сцену приглашается и далее фамилия, имя, отчество и должность очередного «почетного гостя», в основном это чиновники правительства Московской области или главы администраций городов и районов юга Московской области, а молодой человек звонким голосом читает посвященные очередному почетному гостю стихи. В стихах отражены экономические и социальные успехи соответствующего города или района или Московской области в целом. В стихотворении о главе администрации города Подольска сообщается, что в Подольске до хрена всяких заводов, в том числе завод по производству швейных машинок. В стихотворении о главе администрации Домодедовского района сообщается, что на территории Домодедовского района располагается международный аэропорт Домодедово. В стихотворении о главе администрации города Щербинка сообщается о том, что в городе Щербинка делают классные лифты. В стихотворении о главе администрации города Троицка говорится, что он, глава администрации города Троицка, — гений чистой красоты.

К микрофону подходит крупный чиновник правительства Московской области. Крупный чиновник поздравляет всех с праздником труда. Крупный чиновник говорит, что праздник труда стал доброй традицией Московской области. Крупный чиновник говорит, что эта традиция зародилась по инициативе самого губернатора Московской области. Крупный чиновник говорит, что эту традицию надо поддерживать и развивать. Крупный чиновник говорит об экономических и социальных успехах городов и районов юга Московской области и Московской области в целом. Крупный чиновник говорит, что Подольск — город с развитой промышленностью, особенно при этом выделяя завод по производству швейных машинок. Крупный чиновник говорит, что международный аэропорт Домодедово — флагман своей отрасли, высокотехнологичное предприятие, краса и гордость Домодедовского района и всей Московской области. Крупный чиновник говорит, что лифты, которые делают в городе Щербинка, известны всей России и что щербинские лифты умножают славу города Щербинка и всей Московской области. Крупный чиновник говорит, что город Троицк под руководством главы его администрации превратился в чудный город-сад, город будущего, сияющий град на холме.

Сгорбленная бабка, стоящая в жиденькой толпе недалеко от сцены, смотрит на крупного чиновника и с интервалами примерно в двадцать секунд произносит: давай, давай.

Откуда в Троицке бабка, Троицк — это город молодых, наукоград, здесь сплошные научно-исследовательские институты, бабок здесь не должно быть в принципе. Однако вот есть.

Бабка произносит: давай, давай и неприятно улыбается.

Вдруг начинают вручать призы, непонятно — кому и за что. Какому-то мужичку вручают телевизор с плазменным экраном. Вернее, это так девушка в микрофон говорит, что вручается телевизор с плазменным экраном, а на самом деле мужичок поднимается на сцену и получает какую-то бумажку. Наверное, в этой бумажке написано предъявителю сего выдать телевизор с плазменным экраном, и с этой бумажкой он пойдет на склад или в магазин или еще куда-нибудь, где ему по этой бумажке выдадут телевизор с плазменным экраном.

Потом другого мужичка награждают телевизором с плазменным экраном, но ему в отличие от первого мужичка на сцене вручают здоровенный телевизор с плазменным экраном, и мужичок с трудом тащит этот телевизор со сцены, интересно, а почему тому, первому мужичку, дали не телевизор, а бумажку, как-то странно, первый мужичок с бумажкой подходит к девушке у микрофона и, наверное, хочет спросить, почему творится такая вопиющая несправедливость, но девушка уже занята, она уже говорит в микрофон, что очередной мужичок награждается телевизором с плазменным экраном, очередной мужичок поднимается на сцену и, как и первый мужичок, получает бумажку, и первому мужичку уже не так обидно, а второму мужичку-то как повезло, а.

На сцену выходит дама, представляющая правительство Московской области, и произносит некоторое количество слов о производственных успехах городов и районов юга Московской области и всей области в целом, и в ее речи вскользь упоминаются швейные машинки, лифты и аэропорт Домодедово.

Девушка объявляет, что вокруг, оказывается, работает ярмарка товаров подмосковных производителей. Народ постепенно разбредается. От жиденькой толпы почти совсем ничего не остается. Только сгорбленная бабка по-прежнему смотрит на сцену, на которой ничего не происходит, и с равными интервалами произносит: давай, давай.

Подмосковные производители произвели много чего. И это все продается. Вот подмосковный производитель произвел сметану, кефир, ряженку, творожную массу с изюмом. А другой подмосковный производитель произвел молоко, кефир, сметану, сливочное масло, творожную массу с курагой. Люди, которые совсем недавно толпились вокруг сцены, теперь покупают кефир, творог и сметану.

Другой подмосковный производитель проводит дегустацию селедки и крабовых палочек. Две девушки у столика. Обычная селедка в плоских пластиковых банках. Одного вида — в масле. И обычные крабовые палочки, тоже одного вида. Девушки достают кусочки селедки из банок, режут каждый кусочек на еще более мелкие кусочки, режут крабовые палочки на мелкие колечки. Можно взять зубочистку, проткнуть ею крошечный кусочек селедки или крабовой палочки и продегустировать. Некоторые так и делают. По выражениям их лиц невозможно понять, понравились ли им продегустированные кусочки.

Мужик продает орехи. Наверное, орехи тоже произведены каким-то подмосковным производителем.

— Орехи, — время от времени обреченно произносит мужик. — Орехи.

Небольшой мальчик с печатью педагогической запущенности на лице подошел, взял горсть орехов и ушел.

— Э, — произнес мужик.

Еще один подмосковный производитель поступил проще и эффективнее: произвел пиво и наливает его всем желающим за определенную плату.

Со сцены полились звуки культурной программы. Выступают самодеятельные коллективы. Преобладает народность. Группа пареньков в косоворотках, штанах и сапогах пляшет вприсядку. Между ними вальяжно прогуливаются девушки, изображающие плавность и целомудренность. Наверное, этот танцевальный призван продемонстрировать некоторые качества русского народа. Пареньки демонстрируют способность русского народа к лихости и ухарству, а то и к организации крестьянских восстаний, девушки — к претерпеванию нелегкой женской доли.

Танцевальный коллектив, состоящий из детей младшего школьного возраста, одетых в костюмы, обозначающие принадлежность их носителей к животному миру. Зайчики, белочки. Кажется, уточки. Возможно, цыплятки. Дети совершают простые, хотя и несколько странные ритмичные движения под простую ритмичную музыку. Женщина-художественный-руководитель дает громкие указания в микрофон: а теперь как утятки, представим, что мы курочки.

Курочки. Мы — курочки.

Дети совершают движения, которые, по мнению постановщика этого номера, свойственны утяткам и курочкам. По замыслу постановщика, должна сработать волшебная сила искусства, и к совершению движений должны стихийно подключиться зрители. Однако этого почему-то не происходит.

Страшно представить себе курочку, совершающую такие дикие, противоестественные движения.

Рядом — дом ученых. В Троицке много ученых, и вот — их дом. Праздник труда тягучей человеческой струйкой перетекает в дом ученых.

В зале дома ученых продолжается примерно то же самое, что было на улице перед домом ученых. Награждают представителей трудовых династий. Трудовая династия — это когда дед работал на предприятии, сын деда работает на том же предприятии, брат сына деда и сестра сына деда работают на том же предприятии, дети сына деда и его брата и сестры работают все на том же предприятии, да, а еще у деда был брат, который тоже работал на том же предприятии, и все его дети и дети детей тоже полностью принесли себя в жертву этому предприятию, и все их потомки будут работать на этом предприятии вечно, до конца времен, до уничтожения этого прекрасного мира или до закрытия предприятия, это называется «трудовая династия».

В качестве награды представителям трудовых династий вручают грамоту и какую-то стеклянную фиговину. Устроители праздника труда, судя по всему, считают, что стеклянная фиговина — это красиво.

Награждается трудовая династия, которая проработала на одном предприятии совместными усилиями 167 лет. Награждается другая династия, которая проработала на одном предприятии 400 с лишним лет, с ума сойти можно.

Немного понаграждали — и опять культурная программа. Девочки средних школьных лет поют песню про Московскую область. О том, как они любят Московскую область. Как они любят крупные промышленные города, небольшие городки, поселки городского типа, дачные поселки и деревеньки Московской области. Присутствующие одобрительно слушают — все они тоже любят Московскую область.

Награждают лучших по профессии. Награждают лучшего водителя Московской области. Награждают лучшего строителя Московской области. Награждают лучшего менеджера Московской области. Лучший менеджер Московской области выражением лица, одеждой и повадками смахивает на преуспевающего экскаваторщика или бульдозериста. Получив грамоту и стеклянную фиговину, лучший менеджер Московской области вдруг повернулся к залу, судорожно скривился, вскинул над головой руку, сжатую в кулак, и страшно закричал: служу любимой Московской области!

На сцену выбегают четыре девки, пребывающие в возрасте, наиболее подходящем для совершения разнообразных, вернее однообразных, грехов. Лица девок преувеличенно размалеваны, на девках вызывающе неприличные платьица, девки совершают неприличные танцевальные движения и поют песню про, если можно так выразиться, любовь.

Песня про любовь заканчивается, и зал долго аплодирует девкам, устраивает практически овацию, видно, всем очень понравилась песня про любовь, один ветеран труда даже чуть ли не прослезился.

Потом еще кого-то чем-то наградили.

А потом еще кто-то выступил, сплясал, прочитал, спел, сыграл.

И про все это надо будет «написать репортаж». Про то, что состоялся праздник труда. Про праздничную атмосферу. Про то, что чествовали трудовые династии и лучших по профессии. Про интересную культурную программу.

Какой ужас.

Ох…

Собственно, на этом описание праздника труда заканчивается, потому что человек, в обязанности которого входило написание репортажа о празднике труда, встал, вышел из зала, спустился по лестнице на первый этаж, вышел из дома ученых, прошел через перелесок к Калужскому шоссе, постоял на остановке, к остановке подъехал автобус, человек сел в автобус и уехал в Москву.

В Москву

Разрозненные вещи, лежащие тут и там. Так называемая тахта и другая мебель в небольших количествах.

Сбор вещей. Этот процесс называется «собирать вещи». Или «собираться».

Складывание вещей в сумку. Свет и серость белого дня. Влажная серость домов на улице Белы Куна.

Укладывание в сумку папки с документами, это совершенно не важные документы, их можно без какого-либо ущерба потерять или выбросить или раздать бедным, хотя зачем бедным нужны эти ненужные, ничтожные документы. Тем не менее это папка с документами, и укладывание этой папки в черную сумку с полуоторванной ручкой все же имеет некоторый смысл.

Прямоугольные дома улицы Белы Куна. Туманы и плесень района Купчино.

Укладывание в сумку свитера, футболки, трусов. Укладывание в сумку пакета с зубной пастой и зубной щеткой.

Необходимость уехать. Хотя еще рано, а ехать вечером, еще очень много времени.

Укладывание в сумку одной книги и одного журнала. Лежание на тахте на спине с закидыванием обеих рук за голову, вернее под голову. Легкая дурнота, смутное раскаяние и дурнота.

Не сон и не дремота, просто воспоминание: Центральный стадион им. Ленина в Москве, футбол, чемпионат СССР 1984 года, конец лета, теплый солнечный день, играют Спартак и Зенит. Зенит лидирует в чемпионате, Спартак в группе преследователей. Спартак играет в своем обычном отвратительном комбинационном стиле, используя мелкий пас, так называемые спартаковские кружева, созерцание которых вызывает подташнивание. Зенит вспарывает эти кружева резкими вертикальными передачами. Мельтешение Спартака и быстрые контратаки Зенита. Зенит выигрывает 3:2. Радость не столько от победы Зенита, сколько от поражения Спартака. Боязнь выразить эту радость из-за преобладания агрессивно настроенных спартаковских болельщиков. В 1984 году Зенит в первый и единственный раз стал чемпионом СССР.

Равномерный гул транспорта, катящегося по улице Белы Куна.

Бесцельное обследование кухни, обследование холодильника. Обнаружение половины лимона. Дикая, причудливая мысль: из этого лимона можно выжать сок, и получится лимонный сок. И его можно будет выпить. Отбрасывание этой мысли как неприличной и почти опасной.

Равномерно серое небо, располагающееся над районом Купчино, над пересечением улиц Белы Куна и Бухарестской.

Улицы Белы Куна и Бухарестская пересекаются под прямым углом.

Сидение на табуретке и наблюдение за тем, как по улице Белы Куна едут машины, маршрутки и автобусы и как по Бухарестской улице, чуть вдали, едут машины, маршрутки, автобусы и трамваи.

Бела Кун родился в 1886 году в местечке Силадьчех (Австро-Венгрия) в семье писаря.

Приход хозяйки, Нелли Петровны, с предварительным упреждающим звонком. Присутствие Нелли Петровны в кухне, хождение по кухне, сидение на табуретке. Говорение Нелли Петровны. Вот, значит, поедешь, да. В Москву, да. Как ты тут один, ничего, нормально. Не протекает, нет. Не звонили, нет. Передача Нелли Петровне некоторой суммы денег в долларах США в счет оплаты квартиры. Воспоминания Нелли Петровны о работе в Управлении. Вот мы в Управлении. Николай Казимирович вот так нас всех держал. Засыпание Нелли Петровны на табуретке. Запрокинутая голова, скрежет и стук зубов Нелли Петровны. Скрежет и звон трамваев на Бухарестской улице.

Смотрение в окно на темнеющее небо над скрещеньем улиц Белы Куна и Бухарестской, на стены и окна района Купчино.

Пробуждение Нелли Петровны, осоловелость светлых зеркальных глаз. Попытки Нелли Петровны сделать чай. Вежливое выпроваживание Нелли Петровны. Кряхтение и вздохи, и уход Нелли Петровны.

Приготовление чая в отсутствие Нелли Петровны. Чаепитие, влажные сумерки и огни улицы Белы Куна.

Долгое смотрение на еле заметную точку на стене, чуть выше раковины. Необходимость ухода.

Отсутствие каких-либо ярко выраженных эмоций по поводу предстоящей поездки.

Проверка электроприборов перед выходом, хотя здесь нет практически никаких электроприборов, не считать же электроприборами тусклые лампочки, холодильник и электросчетчик, впрочем, почему же не считать, это тоже своего рода электроприборы, проверка отсутствующих электроприборов перед уходом.

Выход из квартиры, вызов и ожидание лифта, неподвижное существование в движущемся лифте, выход из лифта, выход из подъезда. На плече — черная сумка с полуоторванной ручкой.

Снег и холод Бухарестской улицы. Всматривание вдаль в ожидании трамвая. Отсутствие трамвая, ветер, черно-серые плоскости и параллелепипеды района Купчино.

Возникновение трамвая № 25, езда в трамвае мимо строений и просторов Бухарестской улицы. Тихая служебная деятельность бабульки-кондуктора. Остановка Храм Св. Иова Многострадального. Темень и фонари Волкова кладбища. Расстанная улица.

Если остановиться на тротуаре Расстанной улицы и тихо постоять несколько минут, станет невыносимо грустно, но это не такое состояние, когда хочется плакать и жалко себя и других людей и так далее, нет, тихое, мирное даже состояние, стоять, впитывать исходящую от окружающих домов густую тихую бесконечную печаль, стоять, а потом резко повернуться и уйти, потому что это же ведь совсем невозможно, просто невозможно, не-воз-мож-но.

Сонная и немного угрожающая суета Лиговского проспекта.

Зияющая пустота рядом с Московским вокзалом, здесь собирались построить новый вокзал для скоростной железной дороги Петербург-Москва, расчистили огромное место, но потом скоростную железную дорогу Петербург-Москва строить не стали, деньги, наверное, кончились, не успев начаться, и осталось это огромное пустое место, и высокий брандмауэр со следами стоявшего раньше впритык дома, который разрушили, и от него остался только след на стене.

Подвал, камера хранения Московского вокзала, когда забирать будете, после двенадцати, двадцать рублей, пожалуйста, гулкость и свет Московского вокзала.

Сумку можно было и не сдавать, она легкая, можно было ее с собой взять, ладно.

Улица Маяковского (бывш. Надеждинская) располагается перпендикулярно Невскому проспекту. Небольшое кафе без названия напротив дома № 11 по улице Маяковского. Встреча с одним человеком в небольшом кафе без названия напротив дома № 11 по улице Маяковского.

Окна, освещенные красным, синим и зеленым люминесцентным светом. Бюст Ф.Э. Дзержинского на подоконнике. Фанатские шарфы разных футбольных клубов над стойкой, в том числе шарфы враждебного клуба Динамо (М) и несуществующего клуба Динамо (СПб).

Приобретение напитков и закусок, употребление напитков и закусок. Очень мощный текст, да, слышал, нет, не слышал, немного коряво все это сыграно, не знаю, мне в целом понравилось, по-моему, это потеряло актуальность лет тридцать назад, сколько уже можно, я ему оставлял распечатку, но пока что-то ни слуху ни духу, был на открытии, все напились, нет, книжку уже раскупили, галерейка такая небольшая, в подвальчике, обещали в следующий номер поставить, они с ним давно сотрудничают, да, слушай, какая музыка, какая музыка, нет, ну это, конечно, вообще, это я просто ну не знаю, это просто вот мое любимое, да, слушай, конечно, да, слушай, давай, давай, да, ну конечно, да вообще не вопрос, да, давай, давай, правда, а почему нет, действительно, ну, ладно, слушай, давай, ага, ну договорились, да, слушай, ну спасибо тебе, давай, в общем договорились, да это вообще все фигня, не проблема, ну давай, ага, хорошо, ладно, ну давай, давай. Ну, давай.

Тишина, темнота и бледный свет улицы Маяковского. До поезда еще довольно много времени.

Ждать, ждать, ждать, потом ехать, ехать. Спать или лучше не спать, нет, сидеть у окна, смотреть в темное окно, там ничего не видно, только пролетающие мимо пригородные платформы, названия которых фиксирует глаз, но не воспринимает мозг.

Но сначала ждать. Магазинчики и кафе Московского вокзала. Магазин Машинки, в котором продаются машинки. Магазин Книги, в котором продаются газеты и журналы.

Скамейки, на которых можно сидеть и ждать. Объявления диктора о прибытии и отправлении пригородных и дальних поездов. Простор и яркое освещение Московского вокзала. Сидение на скамейке и ожидание поезда на Москву, до Москвы. В Москву.

Митино, Сходненская

Трудность вот в чем заключается. Трудность в том, что сегодня придется надеть другую куртку, нежели вчера. Вчера был еще мороз, а сегодня резкая оттепель. И надо надеть другую куртку, не такую теплую, как та, которую надевал вчера, менее теплую.

И надо из той куртки, более теплой, переложить в эту все мелкие предметы из карманов. И ничего не забыть, потому что обязательно что-нибудь в таких случаях забывается.

Так, паспорт. Паспорт взял. Вот он, лежит во внутреннем кармане менее теплой куртки.

Хорошо. Паспорт — это главное.

Ключи. Вот, переложил. Ключи на месте.

Впрочем, ключи забыть трудно, потому что надо при выходе из квартиры закрывать входную дверь, хотя и возможно.

Деньги. Осталось девяносто рублей. И еще два дня. Сегодня и завтра. Ладно, на дорогу хватит. Есть еще проездной на метро. Нормально, хватит.

Мелочь еще надо переложить. Мелочи четырнадцать рублей. Нормально. Переложил мелочь.

Телефон.

Вроде все. Главное паспорт. Паспорт на месте, во внутреннем кармане менее теплой куртки, которую сегодня надо надеть (уже надел) в связи с оттепелью.

Облезлый, темноватый коридор однокомнатной квартиры так называемой улучшенной планировки. Через открытую дверь виден угол неубранной постели.

Прислонился лбом к стене, постоял.

Ох, ох. Ладно. Надо идти.

Вроде все взял. Пропуск на работу должен лежать в паспорте. Надо проверить на всякий случай, вдруг. А что, собственно, вдруг. Ну, мало ли. Дурная привычка, которая может перерасти в психическое заболевание.

Проверил. Пропуск лежит в паспорте.

Надо идти.

Погасил свет, вышел, запер дверь, положил ключи в карман.

Долгое ожидание лифта. Дом семнадцатиэтажный, и лифт все время останавливается на разных этажах. Бесконечные школьники и взрослые люди, идущие в школу и на работу.

Вот вроде лифт уже близко. Нет, опять остановился. Вот, подъехал.

Лифт полностью, до отказа набит школьниками.

Нет, только не по лестнице. Ждать.

Лифт опять останавливается на разных этажах.

Есть еще грузовой лифт, большой. Вот он как раз подъехал. Он тоже набит школьниками, но не совсем до отказа, есть еще место.

Спустился вниз. Забыл проездной на метро.

Блин. Вот всегда так бывает. Почему так. Почему.

Поехал наверх. Взял проездной. Проверил паспорт.

Опять вниз. Теперь уже лифт переполнен не школьниками, а взрослыми.

Вдруг приехал совершенно пустой лифт. Это невероятно, так не бывает. А вот, поди ж ты. Бывает.

Вышел во двор. Вокруг, куда ни глянь, раскинулся район Митино.

Два семнадцатиэтажных дома стоят перпендикулярно друг другу. Один подъезд полностью заселен жителями деревни Митино, которая здесь раньше располагалась и которую уничтожили ради возведения городского района Митино. Деревянные избы сносили, а жителей переселяли в бетонные дома.

Немолодые корявые мужики собираются около подъезда с самого утра с целью пить. Особенно летом, но и зимой тоже, зимой тоже можно пить. И они пьют. Возможно, они при этом вспоминают жизнь в деревне. Иногда они вяло дерутся, но редко. В основном просто пьют.

Вокруг много домов, вокруг домов много машин.

Люди со всех сторон света вереницами устремляются к пересечению Дубравной и Митинской улиц. Там остановка 266-го автобуса, главного митинского маршрута.

Очень много народу.

Кроме 266-го автобуса, который идет до метро Тушинская, есть еще много разного транспорта. Есть 267-й автобус, он идет до метро Сходненская. Есть маршрутка № 17, которая тоже идет до Тушинской, и еще маршрутка, которая идет по маршруту 267-го автобуса до Сходненской.

Все они до отказа набиты людьми-пассажирами.

Куда пойти-то.

Очень не хочется ехать в переполненном автобусе, стоя. Хочется ехать сидя, пусть и в переполненном автобусе, подремывая.

Проще всего поймать тачку за полтинник до Тушинской. Но сейчас нет денег.

На углу формируются группы людей, которые ловят машины, садятся вчетвером, и получается дешевле.

Подошел. Сформировалась группа. Поймали машину. Водитель сказал, что полтинник, но не в сумме, а с каждого. Давай стольник за всех, а. Нет, полтинник с каждого.

Слушайте, что же это такое. Совсем обалдел парень. Совсем обнаглели. Все можно, что ли. Оборзели эти водилы совсем.

Алчность.

266-е автобусы идут один за другим, практически как поезда метро. Все они до отказа набиты людьми. Можно, конечно, втиснуться, но как же не хочется висеть на поручне, стоять в бесконечной пробке у радиорынка и потом на Волоколамке, ох.

Вообще, есть еще время.

В маршрутках до Сходненской иногда бывают свободные места.

Отошел по Дубравной улице немного назад, туда, где тормозят маршрутки.

Прошла одна маршрутка, мест нет. Прошла вторая маршрутка, мест нет. Прошла третья маршрутка, мест нет. Прошла четвертая маршрутка, мест нет, и даже кто-то едет стоя, согнувшись в три погибели.

В принципе время-то еще есть. Даже если немного опоздать, ничего страшного.

Постоял еще немного на Дубравной улице, просто так, от нежелания совершать движения.

Как-то все плохо складывается. В федерации сказали, что все мероприятия переносятся в лучшем случае на осень. Это в лучшем случае. И еще неизвестно, будет ли вообще продолжена деятельность. В общем-то все понимают, что скорее всего не будет. Сколько было планов. Сколько уже сделали. Все теперь коту под хвост. И, естественно, никаких авансов обещанных, ничего.

А еще вчера позвонил Николай и сообщил такое, что вообще непонятно теперь, как быть, как выкручиваться и какие отговорки придумывать. Безвыходная ситуация фактически. Хотят все получить назад, полностью. Передают проект другим. Зачем ввязались, сидели бы тихо, ходили бы себе на работу спокойно, от зарплаты до зарплаты. Что делать, что делать. А что делать. Ничего не делать. Делать нечего.

От всего этого хочется не ехать и не идти никуда, а просто выть или кататься по снегу, или хотя бы просто стоять на месте, стоять и все.

Но все-таки надо ехать, все-таки надо.

Кстати, послезавтра зарплата.

Хотя чего уж теперь.

Надо перейти Дубравную улицу, сесть на 267-й автобус, доехать на нем до конечной остановки 8 мкрн Митино, там уже сесть в пустой автобус и поехать обратно, до Сходненской.

Люди все идут и идут к пересечению Митинской и Дубравной улиц.

Как много народу живет в районе Митино, просто ужас.

Везде стоят семнадцати- и двадцатидвухэтажные дома, и в них во всех живут люди.

И кругом магазинчики, магазины, большие магазины. Но сейчас люди не заходят в магазины. Заходить в магазины они будут вечером, после работы. А сейчас люди идут (едут) на работу.

По Дубравной улице движется сплошной поток машин.

Перешел улицу, пошел к остановке. Автобус, и в нем тоже довольно много людей, хотя он идет не к метро, а в обратную сторону, на самый край Митино, многие люди так делают — едут до конечной, а там уже всей толпой штурмуют пустые автобусы.

Теплостанция, маячащая вдали, похожа по форме на красный гроб, к которому приделали огромную высокую трубу.

Автобус медленно продвигается мимо микрорайона Митинский оазис. Оазисность заключается в том, что кучу домов построили на некотором отдалении от другой кучи домов.

Дома в Митинском оазисе не лишены некоторой внешней привлекательности. К тому же они разноцветные. На окнах тут и там приклеены огромные вывески «продажа квартир» с номером телефона.

Квартиры в Митинском оазисе продаются плохо. Рынок недвижимости переживает спад.

На конечной толпится народ, вожделеющий пустых автобусов. В стороне виднеются край Пенягинского кладбища и кургузые крыши остатков деревни Пенягино.

Скоро деревню и кладбище сровняют с землей и на их месте построят новые дома.

И люди будут говорить: вот, на костях все стоит, на костях.

Так всегда говорят. На костях.

А что делать.

Люди штурмуют пустые автобусы, которые мгновенно становятся полными.

Удалось втиснуться, рвануть, занять место у окна.

Теперь можно подремать. Очень хочется спать.

Дремать и не видеть, как автобус едет мимо Митинского оазиса, гробообразной теплостанции, Митинского радиорынка, угрюмо-серого поселка Новобратцевский, краснокирпичной Новобратцевской фабрики, чахлых голых деревьев бульвара Яна Райниса.

Сходненская, приехали. Все выходят. Вышел.

Пока ехал до конечной, пока ехал до Сходненской, прошло очень много времени. Опоздал.

Сильно опоздал. И еще сколько на метро ехать.

Какое-то уж совсем неприличное опоздание получается.

И вообще что делать, что делать.

Стоял, стоял в оцепенении.

Серовато-коричневые старые пятиэтажки в начале Сходненской улицы. Кинотеатр Балтика, увешанный нелепыми афишами. Мебельный магазин на Химкинском бульваре.

Когда-то давно здесь был аэродром полярной авиации. Теперь от него осталась только Аэродромная улица, в качестве напоминания.

Присел на каменный парапет у входа в метро.

Сейчас, наверное, будут звонить. Что случилось, в чем дело, где, что. Хотя, деньги на телефоне кончились. Ну и хорошо.

Нет, не то чтобы там какие-то мысли о самоубийстве или отчаяние или еще что-то такое, просто тупое оцепенение, при котором любое действие кажется бессмысленным (и так оно и есть), и полный упадок сил, и не хочется ничего делать, только бы оставили в покое, говорят, это признаки депрессии, ну, может быть, депрессия, да, наверное, лечь под теплое одеяло, свернуться калачиком, чтобы ничего и никого вокруг, чтобы не было ничего и чтобы только оставили в покое.

Холодно.

Из стеклянного магазинчика вышел молодой человек с бутылкой водки в руке.

Из стеклянного магазинчика вышел молодой человек с бутылкой пива в руке.

Из стеклянного магазинчика вышел молодой человек, который там, в магазинчике, купил бутылку водки и две бутылки пива и убрал их в сумку, и вот он идет, с сумкой на плече, а там, в сумке, тихонько булькают водка и пиво.

Из стеклянного магазинчика вышел молодой человек с бутылкой пива в руке, остановился и стал пить пиво прямо из бутылки.

Недалеко от стеклянного магазинчика лежит человек, прямо в снегу.

Мимо то и дело с грохотом проезжают трамваи шестого маршрута.

Холодно.

Спустился в метро, сел на скамейку, там, где останавливается первый вагон.

Вот уже пронеслось мимо двадцать или тридцать поездов в сторону центра, а он все сидит и сидит, неподвижно уставившись на составленную из железных букв надпись Сходненская на стене. И он будет здесь сидеть еще очень долго, а потом встанет, выйдет из метро и поедет назад, домой, в Митино.

Имени Фрунзе

Бродил по пустой квартире, включал и тут же выключал телевизор, маялся, маялся.

Поздно проснулся, еще позже встал. Полдня уже прошло. Ни то, ни се.

Так сказать, обычный серый зимний день.

Хорошо вставать рано утром. Бодрость, легкость. Готовность к свершениям. Заряженность на работу.

Умиротворенно и трезво лечь в одиннадцать, почитать немного книжку или посмотреть немного телевизор, трезво и умиротворенно уснуть. Проснуться в шесть или в семь, бодро встать, бодро принять душ, бодро позавтракать, бодро побежать на работу или, допустим, бодро сесть за компьютер, если работа осуществляется на дому, или бодро сделать еще что-нибудь, бодро.

В пьяном полузабытьи и мути лечь в четыре утра, не потому что была какая-то пьянка, гости там или еще что-то такое, а просто так, сидел, читал, смотрел телевизор, отхлебывал из горла, один, просто как-то не хочется рано ложиться и надо чем-то себя занять, проснуться в одиннадцать, за окном серое небо, не иметь сил встать, валяться до часу, муть, сухость во рту и так далее, а потом все-таки встать и не иметь сил и желания даже принять душ, а тем более бежать на работу и садиться за компьютер, и маяться, маяться.

Его звали Савва.

В данном случае имел место второй вариант.

Нет, все-таки надо встряхнуться, взять себя в руки и приступить к действиям. Сколько можно маяться.

Встряхнулся, взял себя в руки и приступил к действиям: подошел к окну и долго, неподвижно смотрел в окно.

То, что было видно в окно, называлось Имени Фрунзе. Поселок имени Фрунзе. Савва жил в поселке имени Фрунзе.

Сначала построили фабрику имени Фрунзе. Это было давно, во времена бури и натиска. Фабрика должна была выпускать (и выпускала) небольшие прямоугольные предметы, имеющие народнохозяйственное значение. Постепенно вокруг фабрики вырос фабричный поселок. Его тоже назвали имени Фрунзе, как и фабрику. Было бы довольно странно и даже возмутительно фабричный поселок около фабрики имени Фрунзе назвать Покровское или Лесные дали или Железнодорожный или, например, Кировский. Поэтому — имени Фрунзе.

Люди так и говорили: поеду в имени Фрунзе, был в имени Фрунзе, живет в имени Фрунзе.

Серые и красные трех- и четырехэтажные дома, два высоких недавно построенных дома, грязный землистый снег и заснеженная мокрая земля, виднеющаяся между домами дорога, конечная остановка автобуса, дом культуры, магазин, магазин, еще магазин, детская площадка, представляющая собой не очень ровную поверхность грязной земли с воткнутой в нее железной трубой. Тропинки, дорожки. Там и сям по поверхности земли ползут трубы, газовые или еще какие-то, непонятно. Над дорожками и проездами трубы вздымаются квадратными гнутыми арками, и люди проходят под трубами. Туда и сюда ходят люди, людей немного. Вот какой-то человек пошел туда, а вон там другой человек пошел вон туда. В стороне громоздится краснокирпичная фабрика имени Фрунзе. После нескольких лет простоя и запустения фабрика имени Фрунзе опять выпускает небольшие, несколько усовершенствованные прямоугольные предметы, имеющие народнохозяйственное значение. Из фабричной трубы в атмосферу поступают вредные вещества в виде негустого дыма. Далеко, почти на горизонте, видны трубы цементного завода.

М.В. Фрунзе родился в 1885 году, умер в 1925 году.

Савва с трудом оторвал себя от смотрения в окно и с трудом удержал себя от включения телевизора. Пора идти.

Надел брюки, футболку, свитер, ботинки, куртку, шапку. И пошел.

Кто-то насыпал кучу мусора в углу лестничной площадки, там, где обычно в современных высоких домах располагается мусоропровод. Но мусоропровода не было, потому что дом был не высоким и не современным. Наверное, кто-то недавно переехал из современного высокого дома в связи с ухудшившимися обстоятельствами жизни и по привычке бросил мусор туда, где должен быть мусоропровод, не глядя.

На так называемой детской площадке играли дети. Их игра заключалась в том, что они по очереди подходили к воткнутой в землю ржавой железной трубе, обнимали ее обеими руками и так неподвижно стояли.

Савва брел по снежной дорожке. В одном месте дорожка оттаяла и показался черный асфальт. Под землей труба с теплом, и вот тепло растопило снег. А сверху тоже труба, судя по всему, с газом, и Савва прошел под прямоугольной гнутой трубчатой аркой.

Мимо прошел человек в пальто, шапке, брюках и ботинках. Другой человек, в ботинках, брюках, шапке и куртке, курил около подъезда. Баба в пальто, неясной обуви и сиреневом вязаном берете тащила сумки с, наверное, продуктами.

Идти-то всего ничего. Вот уже старый дом буквой Г, в самом углу — подъезд, лестница, дверь. Позвонил. Открыли. Ее звали Нина Ивановна.

— Здравствуйте…

— Ты к Николаю? Нет его.

— Мы договаривались… Может, я попозже зайду?

— Заходи сейчас. Скоро придет. Подождешь.

Вошел. Темновато и облезло. Пахнет жареными продуктами животного происхождения. Он здесь бывал много раз.

— Вон тапки. Проходи.

И ушла на кухню, жарить.

В этой полутемной комнате все ему было знакомо — и полки с книгами давно забытых советских писателей, и окно, завешанное пыльным тюлем, почти не пропускающим солнечный свет, и компьютер, старый, с защитным экраном на мониторе, таких защитных экранов, висящих на двух ремешках, давно уже ни у кого нет, а у Николая Степановича есть, все старое, пыльное и хорошо знакомое.

Сел в кресло. Смотреть было не на что. Просто сидел, уставившись в простенок между книжными полками и шкафом. От пустого неподвижного созерцания у него даже слегка открылся рот.

Из кухни доносилось шипение и пахло жареным.

Сколько можно жарить-то.

В дверном проеме показалась Нина Ивановна с разделочным ножом в руке. Долго стояла, смотрела пристально.

— Все сидишь…

Савва смотрел в простенок между книжными полками и шкафом.

Нина Ивановна повернулась и ушла на кухню.

За окном стало совсем серо, да еще этот тюль, серые унылые сумерки. Можно было бы включить свет, но зачем, свет включают, чтобы было хорошо видно, чтобы что-то разглядеть, а что тут разглядывать, разглядывать нечего, и не стал включать.

Впрочем, через некоторое время пришел Николай Степанович и все-таки включил свет, ведь сидеть и разговаривать в темной комнате, пусть даже и с хорошо знакомым человеком, это как-то уж совсем.

— Ну что, как, как дела, что скажешь, определился?

И забегал по комнате, достал книжку, поставил ее обратно, задвинул штору (кроме тюля на окне были шторы), включил компьютер, сел на стул.

— Ты знаешь, все-таки не возьмусь я.

— Да? А чего так? Смотри, а то мы бы прямо на следующей неделе тебя в Тулу отправили. Чего, нормально.

— Да ну, не пойдет у меня, я же знаю. Вообще, не хочу. Не хочу вообще с ними встречаться, уговаривать их опять… Ну их на хрен.

— А чего, нормальные мужики. Съездил бы в Тулу, а потом сразу бы и в Орел, там-то вообще хорошо, там Михалыч. Ты же его знаешь.

— Да уж ездил, хватит. Сколько можно. Не мое это, не люблю, отвратительно. Чего мучиться-то. Тогда просто другого выхода не было, а сейчас-то такой необходимости уже нет. С тобой-то мы всегда нормально работали, а с этими раздолбаями не буду, даже вспоминать противно.

— Ну, смотри. А то в Тулу… Тула — хороший город. Кремль, оружейный завод.

Пиво Арсенальное.

— Да город-то хороший, понятно. Нет, не поеду я никуда.

— Ну ладно, как знаешь. Тогда я Ткаченко буду звонить. Точно, не передумаешь?

— Да нет, чего уж тут передумывать. Передумал все уже.

— Ну ладно, давай тогда.

И отвернулся к компьютеру, открыл какой-то файл.

— Ну давай, я пойду тогда.

— Ага, давай, — даже не повернулся.

Вышел в коридор, надел ботинки, куртку.

— Нина Ивановна, до свидания.

Молча вышла из кухни, открыла дверь.

Вышел во двор. В просвете между домами было видно, как на конечную остановку приехал автобус. Этот автобус ходит до соседнего районного центра, крупного промышленного города, сначала мимо полей и лесов, а потом через живописно-убогие пригороды с гаражами, сараями и кургузыми пятиэтажными домами.

Можно было бы вернуться домой, побродить по пустой квартире, повключать телевизор. Но Савве нравился этот маршрут, нравилось ехать среди пустых темных полей, мимо недостроенного промышленного здания на пустыре, мимо полузаброшенных дач, и захотелось поехать просто так, без какой-то конкретной цели, просто ехать и смотреть невидящим взглядом в мутное окно и думать свои мутные, вялые мысли.

И пошел на автобусную остановку.

Встреча

Николай Степанович стоит у окна и смотрит в окно. В окно виден дом, кусок другого дома, кусок улицы.

По куску улицы, который виден из окна Николая Степановича, идет человек и едет машина.

Хлипкое, почти несуществующее дерево мотается на ветру рядом с домом, который виден из окна Николая Степановича.

Николай Степанович смотрит в окно, дотрагивается до своего носа, чешет живот, чешет подбородок, нащупывает на подбородке прыщик, пытается его выдавить, смотрит на пальцы, не осталось ли на них следов содержимого прыщика. Осталось.

Николаю Степановичу предстоит очень неприятная встреча, и вот он мается, мается.

Не хочется идти, как же не хочется идти. Но надо. И Николай Степанович пойдет.

«Блин», — тихо произносит Николай Степанович, обозначая досаду.

Объяснять, мучительно придумывать причины. Уважительные причины. Форсмажорные обстоятельства. Причин-то, по сути, нет. Вернее, есть. Это тупость, лень, идиотизм Николая Степановича, его неспособность и нежелание совершить последовательность простых и легких действий.

Необходимость совершения действий вызывает у Николая Степановича легкое подташнивание.

«Блин», — тихо произносит Николай Степанович и задумчиво-беспомощно оглядывается по сторонам.

Бедная, пустоватая комната. Довольно большая и пустоватая. Одинокий стул, стоящий у стены. На спинке стула висит то ли рубашка, то ли майка бледно-голубого цвета. Большой стол, на котором почти ничего нет. Книжный шкаф. Книги русских, американских, французских, аргентинских, немецких писателей. Книга швейцарского писателя. Полное собрание сочинений одного давно умершего писателя, который за свою жизнь написал дикое количество букв.

На полу возле кровати валяется носок. Его надо отнести в ванную и положить в кучу грязного тряпья. Но сейчас совершенно нет сил, нет настроения, нет сил, и пусть он валяется.

И никак не отвертеться. Никак. Надо идти.

Как же не хочется идти. Надо идти. Потому что если не пойти, может произойти нечто совсем ужасное, придут, будут колотить в дверь, ужас.

Может, как-нибудь обойдется. Может, простят. Все-таки кое-что сделал. Не все, конечно, но все-таки. Может, как-нибудь.

Вряд ли.

Еще есть немного времени. Маета, маета.

Просто лежать, лежать, ничего не делать, смотреть телевизор, читать книги русских, французских, португальских писателей. Засыпать с книгой в руках, засыпать под бубнеж телевизора.

Вошла Нина Петровна.

Колинька, ты бы собирался. А то опоздаешь. Сходи уж, что ж теперь делать.

Да, да.

Будешь яичницу?

Да, да. Я потом. Да.

Потом или сейчас?

Да, да, хорошо.

Нина Петровна вышла.

Из этой комнаты он выходил редко. В основном сидел в комнате.

А куда ходить-то? Вокруг большой город, улицы, дома, памятники архитектуры, много людей, но ходить куда-либо совершенно не обязательно.

Вот люди ходят на работу, в гости, на выставки, на футбол. Ходят в клубы.

В сущности, это ведь совершеннейшее безумие — «ходить в клубы». Особенно в положении Николая Степановича.

Вот он и не ходит.

Некоторые еще ходят «на рыбалку». Или «на охоту». Как это у них получается? Как такое возможно?

Подошел к кровати, взял пульт дистанционного управления, дистанционно включил телевизор.

Кубок мира по биатлону. В биатлоне важна не только быстрота бега, но и меткость стрельбы. Неточная стрельба может подвести самого быстрого бегуна. Каждый неточный выстрел — это лишний штрафной круг.

Неудачливый стрелок бежит штрафной круг, а его счастливые соперники мчатся вперед, к финишу, и их уже не догнать.

Однажды по телевизору показали, как разбился молодой российский лыжник, прыгун с трамплина. Порыв ветра снес его в сторону, он потерял равновесие и рухнул с огромной высоты на поверхность трамплина, и долго потом катился вниз, страшно кувыркаясь.

Однажды по телевизору показали, как один футболист не забил гол в пустые ворота с расстояния один метр. Он попал в штангу, после чего мяч подхватил защитник команды-соперника.

Однажды по телевизору показали, как один выдающийся каскадер привязал себя прочными ремнями к корпусу небольшого самолета, а рядом укрепил видеокамеру, чтобы она снимала его полет. В полете прочные ремни развязались, и каскадер повис на руках, и вот он раскачивается, раскачивается, а камера все это снимает, и каскадер сорвался с огромной высоты и разбился, а камера все это запечатлела, и потом смерть каскадера показали по телевизору.

Что же делать, надо идти. Надо идти.

Он еще даже не принимал душ. Проснулся, встал, надел трусы, тренировочные штаны, футболку и приступил к маете.

Принять, что ли, душ. Или так пойти. Какая разница. Раньше люди мылись раз в неделю в бане, по субботам. А в остальные дни только умывались и чистили зубы. И ничего.

Если мыться один раз в неделю, то организм подстраивается, и в первые три дня после бани не воняет. А вот уже день на четвертый-пятый начинает пованивать. А там, глядишь, снова суббота, снова баня, и организм опять не воняет. И нормально.

Николай Степанович опять подошел к окну. Около дома напротив остановилась машина и из нее вышел человек.

Какой-то человек вышел из подъезда и пошел по тротуару.

Что им сказать. Что сказать, если они спросят. Сказать-то нечего.

Порвать на груди рубашку, забиться в истерике, орать я сволочь, я дурак, я говно последнее.

Режьте меня на куски, стреляйте, порвать на груди рубашку, забиться в истерике.

Это не выход.

Простите, войдите в мое положение, дайте мне еще один шанс, один только шанс, дайте мне возможность искупить.

Какая гадость.

Ладно.

Какая-то женщина в доме напротив моет окно.

Однажды в детстве он подошел к краю обрыва и посмотрел вниз с огромной высоты.

Однажды в детстве его сильно побил отец за одно плохое дело.

Однажды в детстве он почувствовал абсолютное беспричинное счастье, и это больше не повторялось.

Что же им сказать. Что сказать. Нечего сказать. Ладно. Надо идти.

Вошла Нина Петровна.

Поел бы яичницу-то.

Да, да.

Снял тренировочные штаны, надел носки, брюки, рубашку, джемпер.

Вышел в коридор. Надел ботинки, куртку. Паспорт, ключи, немного денег, проездной.

Пока.

Иди с Богом. Так и не поел.

Да, да.

Можно на лифте, но лучше по лестнице, лифт тесный, вонючий, и всего четвертый этаж, лучше по лестнице.

Эта небольшая улица называется улица Маяковского, а раньше она называлась Надеждинская улица. Почти всем улицам вернули старые названия, а эта так и осталась улицей Маяковского.

На Надеждинской улице (улице Маяковского) в доме № 11 жил Д. Хармс.

Тихая улица, тихие маленькие магазины, тихие дома, а вот уже Невский, большой и вовсе не тихий, и Николай Степанович, как это обычно пишут писатели в литературных произведениях, «растворился в толпе».

Нина Петровна собралась было совершить какое-нибудь привычное хозяйственное действие, но вместо этого подошла к окну.

Какая-то женщина в доме напротив моет окно.

Нина Петровна смотрит в окно и вяло думает о Николае Степановиче, о яичнице и о чем-то смутно-тревожном, для обозначения чего в ее небогатом лексиконе нет подходящих слов.

Солнце

Маленькие темные квартиры. Однокомнатные, двухкомнатные, редко — трехкомнатные. Квартиры в так называемых хрущевских или брежневских домах, хотя выражение «брежневский дом» почему-то не прижилось. «Сталинский дом» — это дом, построенный при Сталине, кирпичный, с толстыми стенами и высокими потолками, прочный и, возможно, красивый. «Хрущевский дом» — это дом, построенный при Хрущеве, пятиэтажный и убогий, с низкими потолками, такие дома считаются некрасивыми, хотя они и не лишены какого-то особого очарования, и сейчас, когда прошли десятилетия, можно сказать, что они прекрасны. А дома, построенные при Брежневе, почему-то обычно не называются брежневскими домами, это странно, ведь они построены при Брежневе, но вот как-то не сложилось в народе так их называть.

Маленькие темные квартиры в хрущевских и брежневских домах. В них всегда темно. Из окон видны только деревья. Зимой — бесконечные переплетения голых веток на фоне бледно-серого неба, летом — сплошная невыносимая зелень деревьев, сквозь которую лишь иногда можно увидеть, что где-то там тоже небо, то есть в ясный летний солнечный день можно понять, что там, за окном, светло, потому что где-то там есть солнце и голубое небо, но здесь, в квартире, темно, всегда темно. И даже если зажечь все осветительные приборы, будет темно, потому что этих приборов мало и все они ветхие и маломощные, под потолком тусклая лампочка в 40 ватт (такие бывают?), и в углу мрачный траурный торшер, и железная настольная лампа на столе, произведенная в 60-х гг. XX в., она уже не работает, а в торшере тоже лампочка 40 ватт, вот и весь свет, темно, темно.

На окнах занавески и так называемый тюль, обязательно должен быть тюль, чтобы было все время темно. Занавески можно отодвинуть в стороны, но тюль отодвинуть не удастся, он прикреплен к многочисленным маленьким железным штучкам, которые, в свою очередь, прикреплены к так называемому карнизу, они, эти маленькие железные штучки, по замыслу их создателей, должны легко скользить в пазу карниза, но замыслы создателей потерпели крах, и маленькие железные штучки не скользят, они застревают в кривом и ржавом от времени пазу, и ничего невозможно поделать с этой пеленой, вечная бледная пелена, за которой медленно шевелится мутно-зеленая масса зеленых деревьев.

И еще сыро. В щели между панелями просачивается влага, бледные обои намокают, они всегда мокнут, и на них образуется плесень, особенно осенью и зимой, но и летом все это продолжает мокнуть, потому что из-за деревьев и вообще из-за обстоятельств жизни в квартире темно, и влага не просыхает, и все время запах сырости, и даже в жаркий летний день, лежа на старом пыльном диване с выступающими пружинами, хочется укрыться одеялом, потому что влажно и холодно, влажно, холодно и темно.

Тесно, хотя вещей вроде бы немного и вещи все маленькие и ничтожные, кургузая мебель, какие-то полусуществующие табуретки, столики и столы, можно прожить в такой квартире многие годы, и все равно каждый день ударяться ногой об угол дивана и локтем об угол шкафа, потому что все неудобно, и самый модный дизайнер интерьеров, ловко орудующий в телепередаче Квартирный вопрос, ничего не смог бы поделать с этим угловатым убожеством, выступающим из темных закоулков маленьких квартир в хрущевских и брежневских домах.

А на Крайнем Севере, в Мурманске, Воркуте или Норильске принято летом выезжать на юг, всем, поголовно, потому что у них там осенью, зимой и весной солнца вообще нет, они живут много месяцев среди мутной темноватой хмари, и солнца им катастрофически не хватает, отсюда усталость, депрессии, склонность к самоубийству и т. д., и вот летом они все массово едут на юг, даже если человек получает в месяц три или четыре тысячи рублей, он во всем себе отказывает и каждый месяц откладывает деньги, а потом покупает у себя «на предприятии» «путевку» как-нибудь там «через профсоюз» со скидкой и едет сам и везет свою семью на юг, вялые утомленные люди со своими полупрозрачными зеленоватыми детьми едут в длинных зеленых вагонах на юг, туда, где море и солнце. На юге они начинают «купаться» и «загорать» и моментально обгорают, потому что их кожа не привыкла к массированным воздействиям солнечной радиации, и потом весь месяц пребывают в мучительных волдырях, и лучше бы они вообще никуда не ездили, а сидели у себя на Крайнем Севере, там летом красиво, солнце не заходит круглые сутки, но нет, так ведь нельзя, надо ехать на юг, все едут, надо ехать на юг, к морю и солнцу.

Поезд Москва-Мурманск едет по северу Карелии или югу Мурманской области. Июль, два часа ночи. Поезд едет медленно, потому что по этой железной дороге нельзя ехать быстро, ее строили наспех в 1916 году, была война, и нужно было срочно проложить железную дорогу к морю, и теперь поезда идут по этому участку медленно. Кругом лес, лес, и вдруг — открытое место, и на этом открытом месте стоит гигантский заводской корпус, одинокий огромный заводской корпус, и кругом ничего нет, даже подъездных путей, и непонятно, как же работает этот завод, ведь к нему надо подвозить сырье и увозить готовую продукцию, и должны быть подъездные пути и вокруг завода заводской поселок и так далее, но ничего этого нет, просто завод на ровной голой земле, а мимо завода бежит небольшой мальчик, просто бежит куда-то, как на картине знаменитого итальянского художника Джорджио де Кирико, куда он, интересно, бежит, куда в этом месте можно бежать, но он бежит, а низко над горизонтом висит солнце, ведь нельзя же совсем без солнца, не могут ведь люди жить без солнца.

Черная металлургия

Мелентьев сидел на скамеечке посреди металлургического производства. Вокруг все гремело, лязгало, двигалось, вращалось, и преобладал оранжевый цвет на сероваточерном фоне. Летели искры, лился оранжевый металл, нагретый до невозможной температуры.

Он приехал сюда в короткую командировку и уже успел сделать все свои дела — переговорил с Бондаренко, передал документы для Павла Иннокентьевича. Теперь Мелентьев сидел на маленькой скамеечке в ожидании комбинатского автобуса, который каждые два часа отправлялся в центр города. На улице ждать холодно, потому что зима, а здесь тепло, потому что расплавленный металл, и Мелентьев ждал здесь, ему разрешили, ему сказали посидите вот здесь, в сторонке, на скамеечке, не бойтесь, не забрызгает, хе-хе, посмеялись, шутка, дескать, нехорошо так посмеялись, и вот он сидел и ждал.

Огромный цех, не разглядеть потолка и стен — они далеко. Ковш, в ковше — расплавленный металл. Внизу — что-то наподобие железной дороги. Последовательность вагонов, каждый из которых — сосуд, готовый поглотить порцию металла. Ковш наклонялся, и металл лился в подставленный вагон. Оранжевый металл, искры, оранжевое на черном, высокая температура. Вагонная цепочка с лязгом перемещалась, ковш снова кренился, и нагретое оранжевое вещество струилось в очередной вагон, и снова оранжевые искры на черно-сероватом фоне.

Над ковшом, высоко-высоко, была устроена галерея, скорее даже мостки, хлипкие железные мостки, и на этих мостках, над ковшом, стояли два человека и показывали руками вниз, на ковш с расплавленным металлом. Мелентьеву вспомнился слышанный им когда-то давно рассказ о случае, произошедшем в начале 80-х годов на заводе Серп и Молот. Какой-то мужчина пробрался в точно такой же цех, где разливали расплавленный металл, залез на такие же мостки над ковшом, бросил в ковш портфель-дипломат, промахнулся, портфель упал просто на пол, а мужчина прыгнул в ковш с расплавленным металлом. А в портфеле-дипломате нашли какие-то никому не нужные бумажные обрывки. Рассказчик, пожилой, алкоголического склада человек произнес в конце загадочные и страшные слова: ну, конечно, процесс сразу остановили, эту сталь ведь в дело уже не пустишь. Долго еще потом Мелентьев, тогда совсем молодой, подростковый, в сущности, человек представлял и додумывал запредельно ужасающие подробности этого происшествия. Целый ковш расплавленного металла, безнадежно испорченного находящимся внутри сгоревшим человеческим телом. Осталось ли хоть что-нибудь от этого тела? Наверное, осталось, иначе, если бы ничего не осталось, можно было бы спокойно продолжать разлив стали, а так сталь оказалась испорченной, химический состав изменился, свойства стали изменились, а значит, из нее уже нельзя изготовить полезные для народного хозяйства железяки. А куда потом дели эту испорченную сталь? И как извлекли из нее то, что осталось от человеческого тела? Ведь должна же быть какая-то комиссия по этому делу, опознание… Хотя какое уж там опознание… Но, может быть, как-то и опознали, ДНК там какое-нибудь… А почему этот человек не съел, скажем, пачку таблеток, или не повесился, или не купил в воинской части пистолет или автомат и не застрелился, или не надышался бытовым газом, или не бросился, в конце концов, под поезд, тем более что совсем рядом располагается Курское направление Московской железной дороги и там очень интенсивное движение пригородных и дальних пассажирских поездов, у железнодорожных составов очень длинный тормозной путь, у грузовых поездов он достигает полутора километров и машинист все равно не смог бы ничего изменить, или не придумал какой-нибудь другой, менее болезненный способ изъятия себя из потока так называемой жизни, а избрал способ невиданный, изуверский, сверхчеловеческий? А портфель-дипломат можно было бы просто бросить в реку, или сжечь, или просто оставить дома, а никому не нужные обрывки бумаги сжечь, или бросить в реку, или спустить в унитаз, или просто ничего с ними не делать, оставить как есть и просто тихо повеситься, или съесть пачку таблеток, или застрелиться из незаконно приобретенного оружия, или припасть к холодному металлу Курского направления Московской железной дороги. Так бы поступил нормальный, трезво мыслящий человек, в здравом уме и твердой памяти, твердо стоящий на ногах, добившийся в жизни успеха и высокого положения, знающий, что почем, нормальный человек. А тот человек был, наверное, не такой, не трезво мыслящий, не твердо стоящий, не добившийся, не нормальный.

В груди у Мелентьева разлилось нежное, уважительное чувство по отношению к неведомому герою этой давней полузабытой истории.

Мимо прошел человек, а навстречу ему — другой человек, они поравнялись, и из их встречи высеклось, подобно искоркам, несколько слов, и до Мелентьева донеслось «мать», «…ий цех» и «рот», и они разошлись и продолжили движение, один ушел вправо, а другой влево.

Под ковш подкатился очередной вагон, и полилась широкая струя оранжевой стали. Полетели оранжевые на черном фоне искры.

Мелентьев автоматически, не отдавая себе отчета, размышлял о том, что будет, например, если вот этот ковш сорвется с креплений. А что, ведь металл устает, Мелентьев где-то слышал об этом, слышал термин «усталость металла», ведь от такой работы вполне можно устать, эта работа — наклонять тяжеленный ковш — тяжела даже для металла, и что же будет, если ковш сорвется? Потечет расплавленный металл, потечет… Люди, люди… Потечет. Очень горячо, очень… Горячо, ох… Поток расплавленного металла, текущий по грязноватому полу, крики, шипение.

Мимо прошел еще один человек, молчаливый, сосредоточенно идущий в заданном направлении, и до Мелентьева опять донеслось слово «мать».

До автобуса еще долго, еще целых сорок минут. Занять себя, занять. Мелентьев ворочал в уме ментальные конструкции разной степени сложности.

Интересно, для чего требуется наибольшая храбрость — для того, чтобы прыгнуть в ковш с расплавленным металлом, или просто прыгнуть с очень большой высоты, или обвязаться взрывчаткой и взорвать себя, а заодно, раз уж так получилось, и еще кого-нибудь, или ударить президента республики в солнечное сплетение, или направить самолет на дом?.. Наверное, страшнее всего — ударить президента республики, это надо быть совсем отчаянным человеком, это ж ведь трудно даже представить, что потом будет, а на втором месте — прыгнуть в расплавленный металл, а все остальное уже гораздо проще, направить самолет на дом — вообще фигня, почти как компьютерная игра, но это только по сравнению с ударить президента или прыгнуть в металл, а так вообще-то очень страшно, очень, хладнокровно выбрать курс, прицелиться, развить максимальную скорость и не свернуть, не уйти в сторону, ужас, очень страшно, очень. Но прыгнуть в металл — страшнее.

Или если ковш не сорвется, а просто что-то не сработает, и струя металла польется мимо вагона, прямо на пол, ох, искр будет, салют прямо, наверное, а там люди, горячо…

Вспомнилась статья в случайно подвернувшемся научном журнале о технологии изготовления каких-то огромных стальных болванок. На определенной стадии изготовления болванки разогреваются до восьмисот градусов. И для охлаждения их помещают в ванну с расплавленным цинком, температура которого — всего четыреста градусов. В расплавленном цинке стальная болванка остывает, остывает… Прохлада расплавленного цинка. Отдохнуть от июльской жары в ванне с расплавленным цинком… Прохлада, отдохновение. Жара, отпуск, июль, солнце. Отель, коктейль, бассейн, ванна с расплавленным цинком. Все включено.

Подошел человек.

— Вы тут что? Откуда?

— Я… мне сказали тут… разрешили. Командировка. Автобус.

— А.

Человек отошел.

Где-то далеко слева что-то грохнуло. И еще раз грохнуло. С разных сторон понеслось «мать» и «рот». Послышался протяжный лязг. Летели искры, оранжевые искры на черном фоне, искр было много, очень много, гораздо больше, чем обычно. «Мать!» Искры.

Мелентьев встал и быстро зашагал по длинному темному коридору к белеющей вдалеке открытой двери, к автобусу, к леденящему холоду белого зимнего дня.

Нина Ивановна

Вышли к обрыву и стали осторожно спускаться по узкой тропинке. Мелентьев впереди, Ахметзянов сзади.

С высоты был хорошо виден поселок Датово — скопление бараков, деревянных домиков и сараев, увенчанное водонапорной башней. Над зеленоватым зданием администрации нехотя болтался на слабом ветру трехцветный флаг. Подальше, за поселком — извивающаяся речка, которая за сотни, тысячи лет упрямо-бессмысленной деятельности образовала огромную долину, по склону которой теперь осторожно спускались Мелентьев и Ахметзянов.

Там, в неровных закоулках, в толще бараков и сарайчиков, находилась Нина Ивановна. Собственно, она-то им и была нужна.

Тропинка стала пологой, и бараки приблизились. Мелентьев и Ахметзянов остановились покурить.

— Слушай, может, не сегодня, а?..

— Опять начинается. Договорились ведь. Что ты опять начинаешь? Боишься, что ли?

— Да я не боюсь… Просто… Холодов бы дождаться. По холоду-то оно легче бы было бы…

— Я же тебе сто раз уже объяснял: откладывать уже нельзя. Мы Павлу Иннокентьевичу еще в мае обещали. В мае сам знаешь, почему не получилось, июнь тоже весь у нас пропал. Дальше уж некуда. Мы ведь не в игрушки играем.

— Да я понимаю…

— Что, проблем тебе мало? Иннокентьич — мужик серьезный, цацкаться не будет.

— Ну да, вообще-то…

— Боишься — так бы и сказал, я ведь спрашивал. Я бы и один все сделал.

— Да не, все нормально.

— По холоду-то оно да, легче гораздо, кто ж спорит. Но это сколько еще ждать. Иннокентьич нас порешит.

— Ну, понятно.

— Слушай, вспомнил. Ты переходник-то взял?

— Взял, взял. Нормально все.

— Слава Богу. Ладно, пошли.

Приземистый, неопределенного линялого цвета барак Нины Ивановны. Можно было бы, конечно, назвать это сооружение домом, но все же это был именно барак. Барак.

Спросили соседку, Нину Петровну:

— Нин Петровна, а Нину Ивановну не видели?

— А, ребятки! Здравствуйте. Вон она, Нинка-то.

Нина Ивановна, согнувшись, обреченно ковыряла в земле небольшой лопаткой.

Это называлось «работать на огороде».

— Нина Ивановна…

Нина Ивановна распрямилась и охнула.

— Ой, мальчики… Уже приехали? Ой, что-то сердце, — постояла, подержалась за верхнюю часть туловища. — Пойдемте, пойдемте, проходите.

Темный коридор, уставленный и увешанный неизвестно чем. Нина Петровна, опершись о косяк кухонной двери, смотрела на идущую в сопровождении молодых людей Нину Ивановну с выражением хищного сострадательного любопытства, какое было, наверное, на лицах людей, собиравшихся на площадях средневековой Испании, чтобы поглазеть на сожжение вероотступников.

Небольшая комната с обычной обстановкой, обычной до ломоты в висках, до слез. Нина Ивановна закрыла дверь. Посидели в неловкости.

— Ну, как дела? Как вы? Как там Павел Иннокентьевич?

— Да нормально, привет вам передавал. А у вас тут как?

— Да ничего, помаленьку. Школа… Двадцать девятый выпуск у меня был. Двадцать девятый!.. Представляете? Хорошие ребята. Тридцать четыре года уже классным руководителем…

Нина Ивановна изо всех сил старалась изобразить пожилую задушевность, но слова ее получались формальными, и было заметно, что она сейчас думает вовсе не о школе.

— Мальчики, может чайку? Устали с дороги-то…

— Да нет, спасибо. Мы, вообще-то… Попили уже. Давайте, может, начнем?

— Да, да, конечно. Да, надо начинать.

Нина Ивановна немного посидела молча, выпрямившись и положив руки на колени.

— Ну, я готова.

Мелентьев и Ахметзянов встали со своих стульев, подошли к Нине Ивановне.

И началось.

То, что началось, трудно описать словами, тем более подробно — множество мелких, суетливых, но точных движений, глуховатые удары, щелчки переключателей, металлическое позвякивание и тихое, неприятное, не прекращающееся ни на секунду шипение.

Это продолжалось некоторое время. И закончилось.

Нина Ивановна зевнула и открыла глаза. В комнате мало что изменилось, только на ковре чернела прожженная дырка, и довольно сильно обгорел левый край серванта. Мелентьев сидел на стуле. Ахметзянов, присев на корточки, перевязывал веревкой холщовый мешок.

Нина Ивановна встала, прошлась по комнате, сделала руками несколько физкультурных движений.

— Ой, мальчики, хорошо-то как! Как двадцать лет сбросила.

Поприседала, несколько раз подпрыгнула. Мелентьев смущенно улыбался.

— Кажется, взяла бы и полетела. Легко так, легко. Господи, как же легко. Как пушинка прямо. Ну, спасибо, мальчики. Дай вам Бог здоровья.

— Да нам-то не за что. Это Павел Иннокентьевич.

— Дай Бог ему здоровья. Вот человек! Ой, ну просто… Я даже ничего и не почувствовала.

— Ну вот, а боялись.

Ахметзянов справился, наконец, с мешком и вопросительно встал у двери.

— Ой, ребятки, давайте чайку, а? У меня варенье… Давайте, по чашечке? Устали, наверное? Хотите — прилягте, отдохните…

— Да мы пойдем, Нина Ивановна. Нам на поезд еще успеть.

— Да что ж, чайку даже не попьете?

Впрочем, Нина Ивановна не особо настаивала, и ее слова опять стали формальными. Она прислушивалась к новым ощущениям, к леденящей кристальной морозной легкости, поселившейся у нее в груди.

— Да вы уж извините, Нина Ивановна, мы пойдем.

— Ну, давайте. Жалко. А то бы по чашечке-то…

Ахметзянов взял мешок, в котором что-то вяло шевелилось.

— Осторожно, не задень.

— Ага.

— Не испортится, мальчики?

— Да нет, мы быстро.

Прошли по коридору, сопровождаемые ревниво-завистливым взглядом Нины Петровны. Задержались на крыльце.

— До свидания, Нина Ивановна.

— До свидания, мальчики. Спасибо вам огромное. Храни вас Господь. Дай вам Бог здоровья. Вот потешили-то старуху. Сердце совсем не болит. Тьфу, тьфу, тьфу, не сглазить.

— А оно у вас теперь болеть не будет, — Мелентьев пристально посмотрел Нине Ивановне в глаза. — У вас теперь никогда не будет болеть сердце. Никогда.

Нина Ивановна на несколько секунд застыла, остолбенела, и у нее даже немного закатились глаза. Потом вернулась в обычное состояние, впрочем, оно теперь было необычным, новая, невиданная обычность пришла теперь к Нине Ивановне.

— Ну, мы пошли.

— Низкий поклон Павлу Иннокентьевичу. Избавитель. Дай Бог ему здоровья.

— До свидания.

— До свидания, ребятки. Храни вас Бог.

Мелентьев и Ахметзянов отошли на некоторое расстояние от барака Нины Ивановны, закурили.

— Ну вот, а ты говорил. Чего боялся-то? Видишь, тут делов-то… Начать и кончить.

— Да, нормально получилось. Сервант только вот ей пожгли.

— Да ладно, фигня. Там немного совсем обгорело.

Мешок в руках у Ахметзянова ощутимо шевелился.

— Ты это, осторожнее с ним, смотри, не вырони. Ты его подмышку возьми, а то заметят еще. Ну что, на поезд пойдем?

— Давай, может, на автобус?

— А когда автобус? Поезд-то уже скоро будет, без пятнадцати восемь.

— А автобус в двадцать минут девятого. Зато прямо к дому приедем. Пошли на автобус.

— Ладно, давай.

Перебрасываясь на ходу пустыми, означающими молчание, фразами, они пошли к автостанции.

Дом-музей

Электричка приехала, электричка уехала. А Мелентьев остался здесь, в этом городе, не навсегда, конечно, а так, приехал ненадолго. Приехал, чтобы посетить Дом-музей.

Постоял немного на платформе, озираясь. С одной стороны железной дороги местность была довольно густо утыкана маленькими домиками, избушками даже, а с другой тоже виднелись домики, но побольше, каменные, там был собственно город. Мелентьев посмотрел расписание обратных электричек, отметил про себя, на каких ему было бы удобно уехать, и сразу забыл. Пошел в город.

Мысль о посещении Дома-музея русского композитора 2-й пол. XIX-нач. XX вв. Афанасия Тубова засела в мелентьевском мозгу давно. Он в некотором роде тоже чувствовал себя композитором. Невыносимо долгими вечерами и ночами в смрадном полуподвальном помещении Мелентьев вместе с несколькими едва знакомыми знакомыми создавал и пытался исполнять музыкальные произведения. Вечно лохматый, низенький человек по прозвищу Сергей извлекал звуки из полуразрушенной гитары, сонно-пьяный «барабанщик», тоже Сергей, но это было его настоящее имя, ударял руками и палками по гулким предметам, а Мелентьев, принимая мучительные позы, хрипел громкие, отрывистые, неумные песни.

А утром и днем Мелентьев работал то ли курьером, то ли менеджером — передвигал стулья, отвечал по телефону, договаривался о встречах.

Казалось, что надо бы побывать в Доме-музее композитора. Казалось, а вдруг что-то интересное случится, какое-то новое впечатление, что-то может быть вообще изменится, все-таки это музыка, искусство и даже, как говорила одна учительница в школе, в которой когда-то учился Мелентьев, прекрасное. Еще тогда, в школе, всякий раз, услышав прилагательное «прекрасное» без каких-либо приставленных к нему существительных, Мелентьев начинал волноваться, ему хотелось спросить, что прекрасное? что именно? вот понятно если там мороженое прекрасное или велосипедное колесо или ну не знаю солнце прекрасное, а просто прекрасное это что? Что, что прекрасное, что? И школьник Мелентьев сильно волновался, сильное беспокойство ощущал от этого прекрасного неизвестно чего и обычно плакал, и, в общем, ужас, врача вызывали, а он все что прекрасное, а? что прекрасное-то? Очень чувствительный у вас мальчик, вы его как-нибудь пронаблюдайте, может, в санаторий какой-нибудь его или вот есть психиатрические лечебницы, а то заниматься эстетическим воспитанием в классе просто невозможно, вы уж как-то разберитесь. Потом прошло. Другие прилагательные, существительные и глаголы Мелентьева не беспокоили. Только прекрасное прилагательное прекрасное вызывало иногда смутную тревогу, и хотелось поехать в Дом-музей. И вот, поехал.

Сошел с платформы и оказался на большом бесформенном участке земли, покрытом асфальтом. По краям участок был уставлен какими-то смутными предметами — то ли киосками-ларьками, то ли выглядывающими из-за деревьев стенами домов. Получалась какая-то что ли площадь. Да, да, именно площадь. Привокзальная площадь.

От площади отходили три улицы: две вправо и влево, вдоль железной дороги, собственно, у этих двух улиц было одно название — Вокзальная улица, а еще одна улица — Московская — перпендикулярно железной дороге. По Московской улице можно было выйти-выехать на большую дорогу, так называемое шоссе, а уже по этой дороге — дальше, дальше, к Москве, на что и указывало название улицы. Московская — потому что ведет в Москву.

Посреди площади стоял небольшой автобус, немного помятый, не потому, что он попадал в аварии и бился бортами о твердые предметы, а просто от времени, от постоянного, годами трения о воздух, о человеческие взгляды и вздохи. На лобовом стекле табличка — 2 з-д ЖБИ. Немного поодаль располагался другой автобус, похожий, только какой-то грустный, с табличкой 1 микрорайон. Чуть впереди автобуса 2 з-д ЖБИ стояла крошечная толпа, ожидающая, судя по всему, возможности поехать на этом автобусе в глубь города, в сторону з-да ЖБИ. Скоро, совсем скоро, а может быть, и через очень продолжительное время, совершится ритуал: шофер с путевым листом в руке подойдет к автобусу, откроет дверцу кабины, залезет в кабину, бросит путевой лист на кожух мотора, туда, где в беспорядке валяются билеты, мелкие деньги-сдача и его, шофера, пиджак или куртка, по-хозяйски поправит зеркала, потом выйдет, откроет мотор, покопается немного в моторе, опять залезет в кабину, поправит по-хозяйски зеркала, возьмет плохо пишущую шариковую ручку, отметит что-то в путевом листе, но ручка не будет писать, и он будет долго искать какую-нибудь бумажку, чтобы расписать ручку, найдет газету, будет с остервенением чиркать по ней ручкой, газета порвется, он отбросит газету, потянется рукой за пиджаком или курткой, из пиджака или куртки что-то, наверное, ценное выпадет и со звоном упадет куда-то вниз, куда-то между кабиной и салоном, и шофер будет это звенящее доставать и выронит и опять достанет и положит в карман пиджака или куртки, и из кармана куртки или пиджака вытащит сложенную в несколько раз бумажку, ручка наконец запишет, шофер отметит что-то в путевом листе, ох… По-хозяйски поправит зеркала. Включит зажигание. С всхрапом воткнет первую передачу. Автобус проедет несколько метров и не остановится у ожидающей толпы, а проедет чуть дальше, и люди, составляющие крошечную толпу, всей толпой устремятся к двери автобуса, поднимая с земли и роняя и опять поднимая свои тяжелые сумки, и шофер еще что-то отметит в путевом листе и откроет дверь, люди заполнят собой пустое пространство салона и станут пассажирами, и кондукторша с сумкой, висящей между грудью и животом, начнет протискиваться по салону, брать деньги и отдавать билеты, автобус заложит крутой вираж по площади, и поездка состоится.

Мелентьеву не нужен был автобус. Он пошел пешком по Московской улице, к Дому-музею.

Московская улица страшно заросла деревьями. Деревья росли на тротуарах, заслоняя сероватые четырех- и пятиэтажные дома, и еще более бурно они росли во дворах, между домами, в общем, везде, где только можно, росли деревья, это называлось «у нас очень зеленый город», «зеленые легкие города», «какой здесь воздух». Зеленокаменные джунгли. Серые куски домов сквозь заросли зеленых деревьев.

Справа сквозь деревья и железную ограду замелькал рынок. Чтобы попасть в Дом-музей, надо было пересечь рынок по диагонали — Мелентьев заранее подготовился, все узнал у знающих людей, и теперь знал, куда ему идти. Пошел через рынок. Народу мало, почти никого. Мелентьев шел вдоль рядов и не понимал, как эти ничего не делающие, неподвижно сидящие торговцы получают прибыль, ведь не покупают же. Но это только так казалось Мелентьеву, на самом деле покупали — вон сухонькая бабулька приценивается к дешевому швейному изделию из ситца, а вон там не очень богатый, наверное, мужичок хочет купить у коммерчески радушного азербайджанца левый ботинок, у меня, понимаете, левый порвался, а правый ничего, нормально, а мне куда два-то, слушай, бери пару, смотри какие, прошивка вот, смотри натуральная кожа, за четыреста брал, клянусь, за четыреста пятьдесят отдам, бери, ты здесь таких не найдешь, только у меня, клянусь, прошивка, кожа, смотри, ладно, четыреста, а можно только левый, а? Мне левый надо, левый. Левый. Так что прибыль была.

Кончился рынок, промелькнули две неприметные улочки, тоже сильно заросшие деревьями и уставленные сероватыми домами, и вот — Дом-музей, двухэтажный, деревянно-трогательный, как и большинство домов-музеев. Наверное, еще на стадии проектирования неведомый архитектор сер. XIX в. смутно предчувствовал, что из его творения со временем получится Дом-музей, и придал ему приличествующее пасторально-сентиментально-умильное выражение.

Мелентьев остановился, отдышался. Подтянул штаны, попытался заправить рубаху, которая от долгой ходьбы образовала там, под штанами, подобие жгута, и ему даже пришлось отвернуться к глухому серому забору, расстегнуть штаны и расправить рубашечный жгут. Жительница города, проходившая мимо, высказалась в том духе, что, мол, как не стыдно, подумала, наверное, что Мелентьев собирается мочиться у забора или уже помочился, но он вовсе не собирался мочиться, а просто хотел потщательнее заправить рубаху, и заправил. И заодно, раз уж так получилось и чтобы соответствовать ожиданиям проходящей мимо жительницы, помочился. И вошел в Дом-музей.

За столом — бабулька.

— Вы на экскурсию?

К бабулькиной одежде в области груди была приколота маленькая табличка (такие иногда называют «бэйджик»). На табличке написано «Катя». Казалось, более естественно и уместно смотрелось бы Екатерина, например, Игоревна или может быть Федоровна, или Екатерина с какой-нибудь фамилией, или хоть Баба (бабушка?) Катя, но — Катя. Просто. Хотя так бывает, в некоторых странах, скажем в Сербии, людей иногда так называют — Саша, например, и человека так и зовут — Саша Обрадович, и в Армении тоже так бывает — Миша Аветисян, так что вполне возможно это просто полное имя такое — Катя, да и отчество не всегда бывает у человека, не у всех народов принято отчество, и без фамилии иногда обходятся некоторые, и вовсе не обязательно она бабушка, может быть, внуков-то у нее и нет, и какая же она тогда бабушка, просто бабулька, а ведь такое не напишешь на бэйджике.

— Да.

— Билетик, пожалуйста, пять рублей. Вы не студент? Может быть, инвалид или ветеран сражений? Для таких категорий у нас скидки, льготы, и билет обойдется вам всего в четыре рубля. А может быть, вы сотрудник правоохранительных органов, тогда мы вам бесплатно экскурсию проведем, для сотрудников правоохранительных органов у нас бесплатно, они любят к нам ходить.

На деревянной лестнице, ведущей на второй этаж, появилась еще одна женщина, помоложе бабульки, со следами культурной восторженности на лице. На ее бэйджике было написано: Нелли Петровна.

— Нет.

Мелентьев отдал бабульке пять рублей, бабулька отдала Мелентьеву билет. Мелентьев заметил, что на билете сверху написано: администрация… района отдел культуры.

— Неличка, к нам посетитель. На экскурсию.

То, что совершила Нелли Петровна, услышав слова бабульки, в литературе обычно обозначается словосочетанием «всплеснула руками», но на самом деле никакими руками она не всплескивала, а как-то судорожно скривилась, дернулась лицом и немного даже подпрыгнула всем телом.

— Ой, Катенька! Господи! Посетители прям повалили. Не зря мы все-таки, не зря. Вон третьего дня старичок приезжал, из Комсомольска-на-Амуре. А теперь вот вы, молодой человек, хорошо, что вы к нам сюда…

Откуда-то сбоку, ковыляя, появилась подчеркнуто старая бабка.

— Поговори мне еще, курва. Развели тут, стыдно смотреть. Доберусь еще до вас…

Бабка повесила рваную мокрую тряпку на веревку, протянутую вдоль стены, и уковыляла обратно, за еле различимую дверь.

— Вы не обращайте внимания, это Софья Арнольдовна, она тут живет, ее еще в войну сюда подселили, когда еще Дома-музея здесь не было, и она с тех пор живет, но ничего, она нам не помешает.

Неприметная дверь слегка приоткрылась.

— Ты у меня сейчас поговоришь. Посетителям твоим ноги-то повыдергаю. Прошмандовка.

Нелли Петровна умилилась.

— Она, в сущности, замечательный человек, очень много для музея сделала. Просто другой жилплощади район не выделяет, вот и живет она тут. Старенькая уже. Бедная. Ничего, в тесноте да не в обиде. Ну, что же мы стоим здесь, пойдемте наверх, начнем экскурсию.

Нелли Петровна и Мелентьев поднялись по деревянной лестнице на второй этаж, прошли по темноватому коридору. Пахло деревом и необитаемостью. Вошли в какое-то помещение.

— Это кабинет Афанасия Валериановича, здесь он творил. Именно отсюда начинаются все наши экскурсии.

Нелли Петровна привычно запела ритуальный информационно-биографический гимн в честь Афанасия Тубова, слегка притоптывая ногой в такт. Мелентьев озирался.

…Афанасий Валерианович родился… озорной, живой мальчик… с детства любил петь… пел в церковном хоре… с крестьянскими детьми… мать читала ему… отец воспитал в нем… всей семьей, за столом, при свете зеленой лампы…

Кабинет был какой-то пустоватый. На стенах — блеклые, в цветочек обои. В углу — стол, старый, с бордюрчиком на столбиках по периметру с трех сторон, за такими столами любили сиживать и пописывать что-нибудь эдакое творческие люди XIX-нач. XX вв.

…студенческая юность… участвовал в студенческих волнениях, волновался, был отчислен… все яркое, молодое, талантливое преследовалось… окончил, получил диплом химика…

— Он что, химик был? Он же композитор?

— Да, он получил диплом химика, но вы же понимаете, есть профессия, а есть призвание, со временем творческая составляющая этой могучей натуры взяла свое…

— А чего он сразу на композитора не учился, в консерватории там или в гнесинке, где они там учатся?..

— Он не сразу осознал в себе творческое начало, был период исканий…

У окна, на тумбе, покрытой куском чистой белой ткани, стоял небольшой черный синтезатор с белой надписью yamaha и многочисленными разноцветными рукояточками и кнопочками. Богатые (относительно) родители частенько дарят такие приборы своим детям, чтобы они неумело наигрывали на них нелепые мотивчики.

…преподавал в гимназии, в университете… сблизился с кружком прогрессивно мыслящей интеллигенции…

— А он что, на синтезаторе играл?

— Ну что вы, нет, конечно. Это нам губернатор области подарил, приезжал в прошлом году и преподнес в дар музею. Дело в том, что пианино, за которым сочинял Афанасий Валерианович, утрачено в войну. Было очень трудно, Софья Арнольдовна нам рассказывала, как они тут в войну выживали, и его просто пришлось пустить на дрова, ну а что делать, это жизнь, надо было выжить, на несколько дней им хватило, топили печки. Софья Арнольдовна — интеллигентнейший человек, настоящая подвижница… А этот инструмент, он просто чтобы обозначить музыкальный дух этого места, воссоздать творческую атмосферу…

…его соратниками и близкими друзьями на многие годы стали математик Охов, музыковед Ахявьев, пианист Дупов… жаркие споры, оживленное обсуждение новых книг, спектаклей… засиживались заполночь, за чаем, бокалом вина…

— Много пили-то?

— Что, простите?

— Пили, наверное, много, да? Богема, артисты. Бабы там…

— Какие бабы? Вы о чем?

— Ну, я это… ну, пили, говорю, наверное, много…

— Афанасий Валерианович был человеком дворянского воспитания, настоящий российский интеллигент… моральные принципы… конечно, за обедом… вся семья собиралась за столом… отец воспитал в своих детях… бокал хорошего вина… творческая атмосфера… беседы, дискуссии… встречи единомышленников… бокал хорошего вина…

Мелентьев слонялся по кабинету. Кроме стола, стула рядом со столом и синтезатора в кабинете ничего не было. Мелентьев приплелся к столу.

…первое исполнение его «Павлодарской симфонии» было восторженно встречено прогрессивно мыслящей интеллигенцией… нападки реакционной критики… тяжело переживал… не давали возможности исполнять… глубоко народные образы… влияние фольклора. песни крестьян, которые слышал в детстве…

На столе лежала нетолстая стопка нотной бумаги. На верхнем листе виднелись нанесенные шариковой ручкой противного фиолетового цвета беспорядочные каракули, несколько рисунков и надписи — в основном разнокалиберные гениталии, их текстовые обозначения, а также слова и цифры фролов магнитка 2002.

…их связывало глубокое чувство. отношения не просто супругов, но соратников, сотрудников в общей работе… ее семья… его родители… по-отечески привязался… переписывала ноты… была первым слушателем, любящим, но взыскательным…

— А это что, это кто так? Это его ноты, что ли?

Взял верхний листок, показал.

— Ой, не трогайте, пожалуйста, все-таки, музейный экспонат. А это к нам недавно школьники из Магнитогорска приезжали, замечательные, пытливые ребята, слушали, затаив дыхание, засыпали меня вопросами, хорошее поколение подрастает, я, знаете, даже почувствовала — не пропадет наша культура, если у нас есть такие мальчишки.

Мелентьев положил лист на место.

— Этот стол, это чудо, что нам удалось сохранить этот стол, это именно тот стол, за которым работал Афанасий Валерианович. Кажется, что стол еще хранит тепло его рук…

За окном посерело и пошел дождь.

…восторженно принял революцию… некоторое время служил телеграфистом на станции… очень помог Луначарский, и дело ограничилось высылкой… организовал первую в Восточной Сибири музыкальную школу… с воодушевлением принялся за работу… были созданы симфония «Страна встает» и сборник песен для рабочих хоровых коллективов «Эх, завод»… вернулся в Москву… плодотворный период в работе зрелого мастера…

Мелентьев заинтересовался стулом, стоящим около стола, и даже слегка присел на него. Стул был явно не старинный, на колесиках, с регулируемой спинкой и удобными подлокотниками.

— Афанасий Валерианович Тубов скончался 2 июня 1944 года.

— Умер?

— В Ташкенте, в эвакуации.

— А от чего?

— Он был уже пожилым человеком, его здоровье было подорвано ссылкой, болезнями…

— Это понятно, а умер-то он от чего?

— Ну… от старости. Я, к стыду своему, не знаю точно, каково было состояние здоровья Афанасия Валериановича перед кончиной… Он умер на руках у своей супруги…

— А она потом что?

— Э-э… Что вы имеете в виду?

— Ну, он умер, а она потом как?

— Она ненамного пережила своего великого мужа. Через несколько месяцев супруга Афанасия Валериановича скончалась.

Мелентьев на некоторое время уставился в окно. Шел дождь, густо растущие вокруг Дома-музея зеленые деревья с усилием мотались на ветру туда-сюда. На первом этаже что-то загремело, как будто разбилась посуда, и даже не сама разбилась, а при помощи людей, которые ее специально разбили. И еще раз загремело.

— Софья Арнольдовна, — с теплотой в голосе сказала Нелли Петровна. — Дай Бог всем молодым столько энергии, задора, сколько у нее в ее-то годы…

— А он что, прямо вот за этим столом свою музыку писал?

— Нет, конечно. Он писал музыку, сидя за фортепьяно. Я, помните, говорила про пианино, которое, к сожалению, было утрачено в войну. На любом пианино есть такая подставочка для нот, и вот на этой подставочке стояла нотная бумага, и Афанасий Валерианович писал на ней произведения, делал наброски.

— Так, а как же тогда, вы же говорили, что он за столом вот за этим вот работал, а вы теперь говорите, за пианино.

— За столом он писал статьи, письма, он вел обширную переписку, которая, к сожалению, сохранилась лишь частично. Непоправимая утрата — переписка Афанасия Валериановича с Ахявьевым. Пачка писем, которая многие годы хранилась вот в этом столе, тоже, как и пианино, пропала в войну. Как раз Софья Арнольдовна недавно вспоминала…

— Тоже на растопку пошло?

— Да, конечно, а что было делать этим людям? Слава Богу, стол уцелел. Стояли лютые морозы… Афанасий Валерианович был очень духовно близок с Ахявьевым… дружба двух талантливых людей… большая книга, написанная им… этот журнал был средоточием музыковедческой мысли того времени… Ахявьев тоже был музыковед…

— В смысле — тоже? Кто еще-то был музыковедом? Вы говорили, там какой-то математик еще был…

— Разве я не рассказывала? Бруни, Изяслав Бруни, один из крупнейших музыковедов своего времени… возглавлял школу… прогрессивное направление… монография вышла в Италии… он часто бывал здесь… жаркие споры, обсуждения, разговоры заполночь… его ученик Ахметзянов стал основателем…

Мелентьев присел на корточки и, стараясь, чтобы это было не очень заметно, слегка обхватил голову руками.

— Вам плохо? Что случилось? Здесь, конечно, немного душно…

Мелентьев встал и уперся взглядом в унылые обои в цветочек.

— Да нет, ничего, это я так. Что-то вот… А у вас тут еще комнаты есть? Где он тут жил, спал?

— Есть еще только спальня, пойдемте я вам покажу.

Опять вышли в деревянно пахнущий коридор, вошли в соседнюю комнату. У стены стояла железная кровать с голой панцирной сеткой. Под кроватью стоял ночной горшок. Больше в комнате ничего не было.

— Видите, у нас тут практически ничего не сохранилось. Зато кровать подлинная, на ней в первые годы после революции спал Афанасий Валерианович, его, как тогда говорили, уплотнили, оставили ему только эту комнату, и вот на этой кровати он спал.

— А в остальные комнаты кого поселили?

— Ну, знаете, как в то время было — рабочие с механического завода, тут у нас рядом, ткачихи, несколько человек, жили. Сейчас уже точно неизвестно. Вот Софья Арнольдовна еще до войны въехала. Потом, когда был образован Дом-музей, всех расселили, только Софья Арнольдовна осталась.

— А горшок тоже тот еще, с тех времен, когда его уплотнили?

— Да нет, что вы, это мы лет десять назад комнату постояльцам сдавали, тогда, сами знаете, время было тяжелое, властям не до культуры было, никакого финансирования, зарплату нам совсем не платили. Это сейчас к нам губернаторы приезжают. А раньше совсем по-другому было. А горшок так и остался. Убрать бы его, конечно, надо.

Стало совсем темно, Нелли Петровна включила свет (загорелась голая лампочка под потолком), хотя смотреть было совершенно не на что, только дощатый пол, обои даже не в цветочек, а вообще непонятно во что, неопределенно светлый потолок, железная кровать со страшными железными шишечками и голой панцирной сеткой и железный горшок для мочи, так что можно было и не зажигать свет и стоять в осенней темноте, стоять молча, долго, бессмысленно, бесконечно.

— Ну вот и все. Есть еще комнаты, но там у нас фонды, реконструкция. Спасибо вам, что пришли, послушали.

— Да не за что.

— Ну, тогда пойдемте вниз. Хотите чаю? На дорожку, а?

Свет погас, прошли по коридору, спустились по лестнице. Бабулька Катя сидела там же, за столиком. Софья Арнольдовна стояла, согнувшись и при этом подбоченясь, с тряпкой, которую она сняла с веревки, натянутой вдоль стены.

— Ну что, поганец, насмотрелся? Ознакомился с экспозицией?

Софья Арнольдовна неожиданно могуче размахнулась и заехала Мелентьеву тряпкой по морде. Тряпка была мокрая и пахла половой тряпкой, и у Мелентьева на лице осталось множество мельчайших и относительно крупных частиц мусора и волосинок.

Мелентьев сел на стул.

Нелли Петровна:

— А давайте все-таки чайку? Смотрите, дождь, холодно. Надо на дорожку согреться.

Софья Арнольдовна села на стул.

— Молодой человек, вы уж на меня не сердитесь, это я так. Такой уж характер. Поздно уже меняться-то. А вы, я вижу, человек порядочный. Я очень рада, что сюда приходят такие молодые люди, как вы. Не сердитесь, голубчик. Дома умоетесь, ничего. Не обижайтесь на старуху.

Бабулька Катя, казалось, уснула. Нелли Петровна стояла. Перед сидящим Мелентьевым стоял стол, и Мелентьев облокотился на стол и положил голову на свои руки. Приехал в этот зелено-серый город, приперся в музей, отдал пять рублей, получил исчерпывающую информацию об Афанасии Валериановиче Тубове и тряпкой по морде; дождь, осенний темный вечер, идти по темным улицам среди мокрых недобро блестящих деревьев, через черно-пустой рынок, ждать электричку на продуваемой ветром платформе, нестись с грохотом и воем в светлом вагоне среди темноты, вглядываясь в отражение в стекле…

Мелентьев поднял голову и запел. Ой в степи… мороз… ой да ямщики… Сначала потихоньку, потом постепенно распелся. Ой да не вечер… есаул в степи глухой… к Байкалу подходит казак молодой… Лодку берет и на полном скаку… Нелли Петровна присела на ступеньку деревянной лестницы. Софья Арнольдовна уронила голову на грудь. Во чужу деревню… в семью несогласну…

Впечатления дня и всей жизни мутно смешались внутри у Мелентьева, и разные слышанные им песни о просторе, бессмысленности и тоске тоже смешались, и Мелентьев, тряся головой и дико, по-кликушески раскачиваясь из стороны в сторону, пел и пел автоматическую смешанную песню о бесконечных степях и полустанках, о конях, на полном скаку со всего маху ударяющихся о земную поверхность, о пулях, со свистом втыкающихся в непрочные человеческие и конские тела, о наших атаманах, бесстрашно форсирующих Байкал, о работниках почтового ведомства, погибающих от переохлаждения, о черных шапках и хитроватых, себе на уме есаулах, с необыкновенной легкостью предсказывающих будущее.

Софья Арнольдовна то и дело прикладывала к глазам свою тряпку. Бабулька Катя проснулась и никак не могла понять, что происходит.

…черну шапку… головы… вороной.

Мелентьев покашлял. Мелентьев встал и, немного пошатываясь, пошел к входной двери. Мелентьев открыл дверь, вышел на улицу и побрел к станции.

Бабулька Катя растерянно шарила по карманам в поисках чего-нибудь вроде платка, Софья Арнольдовна тихонечко подвывала, а Нелли Петровна все смотрела в темное окно, словно пыталась разглядеть в темноте бредущего к станции Мелентьева и шепотом повторяла: вот человек, вот человек… есаул… в поле… мороз.

Фабрика. Осень. Дорога

— Нет, ну это уже просто невозможно так. Честно говоря, надоело уже, — сказал Александр Александрович.

— Ну, подождите, подождите, давайте разберемся. Все ведь не совсем так, как вы говорите, — сказал Александр Александрович.

Александр Александрович и Александр Александрович стояли посреди так называемого автобусного круга, хотя это был вовсе не круг, а, скорее, прямоугольник с непрямыми углами, и углов было не четыре, а больше или меньше. А круг — это просто потому, что сюда иногда приезжает автобус и, постояв, разворачивается и уезжает обратно. Автобусный круг располагался около маленькой сутулой фабрики — ворота, будочка у ворот, забор, корпус, еще корпус, труба. Ворота открыты, и там, внутри, на фабричном дворе валяются, стоят и высятся разные железные и деревянные предметы, по отдельности кажущиеся бессмысленными и жалкими, но все же в своей совокупности имеющие какой-то тайный смысл. Вокруг круга и фабрики — поселочек, состоящий из домов и людей. Александр Александрович и Александр Александрович продолжали разговор, который, судя по всему, начался не сегодня и не вчера, может быть, в какую-то совсем отдаленную эпоху, когда здесь не было ни фабрики, ни поселка, ни тем более автобусного круга.

— Опять условия меняются. Ведь уже договорились, что в первой половине — по тридцать пять, а дальше по тридцать восемь. А тут опять… Я ведь, смотрите, все уже подготовил — и таблицы, и подрисуночные подписи… — Александр Александрович совал под нос Александру Александровичу листочки бумаги, беспорядочно исчерканные зеленой гелевой ручкой. Ручка, судя по всему, писала плохо, и все эти длинные неровные линии и мелкие штришки тут и там прерывались, и было видно, что человек, создавший эти каракули, часто с остервенением водил ручкой по бумаге, чтобы восстановить приток геля, и листочки производили впечатление какой-то болезненной и в то же время дерзкой неряшливости.

— Зато с накопителями все у нас нормально прошло, разве не помните? Мы все свои обязательства выполнили. Александр Александрович, кстати, остался очень доволен вашей работой.

По серому небу медленно пролетел маленький черный предмет — живая птица или, может быть, придуманный людьми летательный аппарат. Деревья мотались на ветру. В промежутках между домиками виднелись голые поля. Голые — не в том смысле, что осень, урожай собран, и до весны поля голые, а весной там опять что-нибудь посеют, какой-нибудь злак, овощ или бахчевую культуру, и опять зацветет-заколосится… Нет, не засеют и не заколосится, они просто голые, и летом, и весной, и зимой голые, просто голые поля, всегда.

Было не совсем понятно, идет дождь или нет, вокруг суетилась влага, она не падала целенаправленно с неба на землю, а летала туда-сюда, и было мокро, но назвать это дождем было бы некоторым преувеличением.

Влага постепенно пропитывала листочки с зелеными каракулями, и зеленые каракули жалобно расплывались.

— Ну, это когда было. А теперь? Куда я теперь все это дену? Что, коту под хвост опять? Три недели работы.

— Ну, мы ведь заплатим. Александр Александрович, дорогой мой, вы поймите, это не я и не Александр Александрович решаем. Это ведь все решается на областном уровне.

— Да слышал я это уже много раз. Все время на область валите. При желании все эти вопросы давно можно было урегулировать. И когда, интересно, вы мне заплатите? За «Измерение летчика Ганнибала» мне до сих пор так и не заплатили.

— Да поймите же вы, Александр Александрович, мы ведь делаем гробы. Просто гробы. Вон, посмотрите, — Александр Александрович показал рукой на аккуратно сложенную у ворот фабрики стопку батарей центрального отопления. — Если бы мы, скажем, нефть добывали или, там, линолеум производили, тогда еще можно было бы как-то повлиять. А мы — просто гробы.

— Знаете, Александр Александрович, в конце концов, это ваши проблемы. Мне-то, собственно, что?

— Александр Александрович, но ведь и мы часто вам навстречу идем. Как-то вы уж очень… Одни обвинения от вас. Если уж сказать откровенно, то никакой практической пользы ни «Измерение» ваше, ни таблицы нам не приносят.

— Не приносят? Ну и прекрасно. Что мы тогда мучаемся? Ни вам пользы, ни мне. Ни уму, ни сердцу. Надоело, честное слово. Надо просто это все прекратить раз и навсегда, и все.

Подъехал желто-бесцветный, издающий тихие стоны автобус. Из автобуса вышли люди. В автобус вошли люди. Бабка-кондукторша поковыляла к воротам фабрики за печеньем. На фабрике делали печенье, которое продавалось в будочке около ворот.

— Александр Александрович…

— Да уже говорено сто раз. Лыко да мочало… Все, хватит.

— Ну, как знаете.

Александр Александрович пошел к автобусу. Александр Александрович постоял немного, потом сложил листочки с зелеными каракулями пополам, сунул их в карман и тоже пошел к автобусу. Александр Александрович вошел в автобус и сел у окна, но не рядом с Александром Александровичем, а на другое сиденье. Александр Александрович оглянулся, а Александр Александрович, заметив это, отвернулся к окну. Это раньше они всегда ездили вместе, разговаривали и даже иногда пили пиво, но сейчас уже не так, какой-то все-таки разлад между ними произошел, и они сидели на разных сиденьях и смотрели в разные окна в разные стороны.

Вернулась кондукторша с пакетом печенья. «Гробы и печенье», — отрывисто подумал Александр Александрович. Кондукторша медленно продвигалась по салону и собирала плату за проезд. Печенье лежало на кожухе мотора, рядом с водительским местом. «И печенье тут тебе, и гробы», — нехотя подумал Александр Александрович.

Кондукторша завершила свой обход и взгромоздилась на кондукторское место. Закрылись двери, автобус развернулся, доказав тем самым, что это место — действительно круг, автобусный круг, а не какой-нибудь там прямо- или многоугольник, и поехал — сначала по узкой петляющей дороге, а потом по широкой и прямой.

Автобус катился по прямой, ровной, широкой — по три полосы в каждую сторону — дороге. Эту дорогу построили несколько лет назад, она была очень широкая и прямая, с разделительным газончиком, никаких пробок, и теперь стало очень удобно добираться до населенных пунктов, расположенных вдоль этой прямой шестиполосной ровной дороги.

Пошли в лес

Дети вдруг взяли и пошли в лес.

Обычно они целыми днями, вечерами и иногда (в каникулы или когда они просто не хотели или не могли идти в школу) утрами играли во дворе. Хотя это пространство перед девятиэтажным домом, где они играли, вряд ли можно назвать двором. Просто часть поверхности Земли, которая без какой-либо резкой границы переходила в огромный пустырь. Можно сказать, что двор был частью пустыря, или что двором было все это огромное поле, на котором, правда, в отличие от нормального поля, почти ничего не росло, кроме какой-то маловразумительной травы, которая росла клоками, оставляя коричневые проплешины. За пустырем виднелись еще дома, пятиэтажные, там располагался весь населенный пункт, к которому относился девятиэтажный дом, возле которого играли дети и в котором они жили. Так получилось, что девятиэтажный дом построили на отшибе. На этом пустыре хотели поначалу тоже что-то построить, то ли стадион, то ли дворец спорта, то ли аэродром. Но в результате построили только этот девятиэтажный дом, который теперь стоял на отшибе. Люди, жившие в девятиэтажном доме, любили выйти на балкон или просто облокотиться на подоконник и смотреть в сторону тех неказистых пятиэтажных зданий, составлявших ядро населенного пункта.

Там, среди пятиэтажных домов, было в общем-то так же замызганно и покинуто, но все же более уютно. По крайней мере так казалось издалека людям, живущим в девятиэтажном доме.

Обычно дети играли в разные игры.

Втыкали в каменистую землю перочинные ножички. Часто ножички втыкались в камни, летели искры, и ножички отскакивали своими острыми (тупыми) лезвиями в детей, которые с воем отпрыгивали в сторону, но ножички все-таки иногда попадали в детей, нанося им повреждения.

Играли в подобия спортивных игр. Играть в футбол было мучительно. На бугристом дворе не было ни одного вертикального объекта, который можно было бы использовать в качестве штанги футбольных ворот. Ни столбов, ни приспособлений, сваренных из труб, предназначенных для сушки белья. Такие приспособления есть почти в каждом дворе, а в этом не было. Поэтому приходилось просто бросать на землю всякое тряпье, камни или что-нибудь в этом роде, чтобы обозначить пространство, в которое надо было забивать голы. Но это не решало проблем. Если мяч не катился по земле, а летел по воздуху, трудно было определить, был гол или нет. Защищающаяся команда утверждала, что мяч пролетел мимо или попал в штангу, а нападающие орали, что гол был. Спорили, дрались. У них не было футбольной федерации или судейского комитета, поэтому результаты их матчей были совершенно бессмысленными.

Во время игры в футбол случались травмы: острые камни торчали из земли и угрожали здоровью. Сережа Повов из четвертого подъезда, играя в футбол, споткнулся о камень, упал коленкой на другой камень и сломал ногу, и больше не мог ходить, и не ходил больше никогда, не выходил во двор, не выходил играть в ножички или в футбол, вообще не появлялся, пропал. Больше его никто никогда не видел. А остальные продолжали играть в футбол и тоже иногда ломали себе что-нибудь, но потом выздоравливали и снова играли.

Зимой играли в псевдохоккей. Бегали в валенках, гоняли теннисный мячик клюшками по мерзлой бугристой каменистой земле. Это был не хоккей с шайбой, не хоккей на траве и даже не хоккей с мячом. Это был, может быть, хоккей на снегу, хоккей на бугристой каменистой земле, хоккей в валенках без шайбы и не на траве.

Иногда жильцы, призадумавшись и глядя куда-то вдаль, говорили, что хорошо бы посадить, например, деревца вон там вон и вот здесь. Или устроить песочницу, что ли, какую-нибудь. Или, может, хоккейную коробку, а что, там и в футбол можно, а зимой заливать будем, вон, у Палыча шланг есть, можно прям из окна на первом этаже протянуть и залить. А что, и пацанам хорошо, и мы по субботам играли бы.

Но не сажали, не устраивали, не заливали, не играли по субботам, и шланг бездействовал.

Так было всегда. А тут вдруг взяли и пошли в лес. Играли себе, как всегда, в ножички, а потом вдруг Саша Дадов высказался в том духе, что, мол, пойдем в лес, а? Пойдем? Да ладно, пойдем! И еще сказал, что давайте уйдем совсем, возвращаться не будем, а чево, пашли. В лесу там, это… Сережа Ваков, с одной стороны, вроде бы поддержал, но усомнился: а как же родители, искать ведь будут, волноваться, ругаться, как-то это нарушение дисциплины, что ли, получается, а меня папа обещал в субботу на станцию сводить, а так что же получится? А Саша Мазуркевич сказал, что им полезно поволноваться, пусть поволнуются, а то привыкли, вот мы и посмотрим. Если любят, то простят, а если нет, то нет. А Сережа Ваков, волнуясь, сказал, что это не любовь, а сплошной эгоизм, просто собственнический инстинкт какой-то, желание манипулировать более слабым, несмышленым, неопытным еще существом, так что пошли, пошли, Санька, Серега, все пошли, это классно будет, там в лесу, говорят, страшно ночью, а днем можно ножички в деревья повтыкать, это не то что у нас тут во дворе, а можно еще дойти до железной дороги, вот если на рельсу какую-нибудь штуку положить железную, ну винтик там или гайку или гвоздь, и поезд ее переедет, то он ее раздавит, и она будет совсем плоская, а если патрон или капсюль с порохом, то взрыв будет, жалко щас у нас нет, а то можно было бы подряд несколько положить, я так под трамваи подкладывал и сразу много взрывов. А Саша Пудов вдруг заплакал и, волоча по земле какую-то облезлую игрушку, поплелся к дому, и заплакал еще сильнее, и лег даже на землю и все плакал, плакал, и очень долго так лежал, долго еще потом люди его видели вот так лежащим на бугристой каменистой земле и всхлипывающим. А остальные мальчики, их еще было несколько, тоже согласились с доводами предыдущих ораторов и сказали да, давайте, пошли, и кто-то сказал а Сашка-то Пудов, смотрите, сломался, не готов он еще к большим делам, а еще хорохорился, в общем пошли. И они пошли в лес.

Лес — клинообразный участок земли, поросший деревьями. С одной стороны его теснит населенный пункт, с другой — железная дорога, и постепенно он сходит на нет в районе железнодорожной станции. А за железной дорогой лес продолжается, но там он уже не такой, как здесь, у девятиэтажного дома, не чахло-безобидный, а серьезный, страшный, непроходимый.

Станция — сонная днем, оживленная вечером, когда один за другим идут поезда. Поезда останавливаются минут на пять, к вагонам подбегают суетливые бабы с пирожками, водкой, пивом и чипсами, и кое-кто из пассажиров все это у них нехотя покупает, и иногда кто-то даже садится в поезд, с сопением втаскивая чемоданы, а бывает, что кто-то, наоборот, приезжает в этот населенный пункт, и стоит осоловело посреди платформы, и его обступают водители легковых автомобилей, такси не желаете, такси, такси, в город, недорого, такси, и он уступает их натиску, и вот уже чемодан грузят в багажник, слышится свисток, поезд трогается, начинает ехать, постепенно разгоняется, разгоняется и покидает населенный пункт, плавной дугой обогнув клинообразный лес и сероватый девятиэтажный дом. Около маленького вокзала стоит тумба с надписью «кипяток» и несколько киосков, сюда иногда водит погулять Сережу Вакова его папа, и Сережа без особого интереса изучает расписание, а папа в это время покупает пиво и пьет его и выпивает, а потом снова покупает, а Сережа стоит на платформе и думает примерно так: через три минуты должен подойти московский, и московский действительно подходит, и бабы бросаются практически ему под колеса со своими корзинами, а папа Сережи уже опять попил, выпил, и купил еще, и уже сидит на скамеечке, и у него уже все немного плывет перед глазами, а в голове роятся веселые, преступные мысли, а Сережа все стоит и размышляет: кипяток, и московский поезд уходит, и папа Сережи тяжело встает, говорит пошли, и они с Сережей уходят, а московский поезд грохочет вдали, и чахлый клинообразный лес стоит, оглушенный тепловозными гудками, ослепленный ярким светом локомотивных фар.

А куда еще с ним ходить, мать, только на станцию, а куда еще, вон тогда в кино с ним пошли, так там такое показали, что он, помнишь, тогда неделю потом выл и заикался, ну его, кино это, а тут, мать, нормально, поезда это самое, стоит себе смотрит, и пивка там можно взять, он стоит там, поезда там ездюют, а я сяду, пивка возьму, не, мать, пивка надо, надо, пивка — это надо.

В лесу они сначала в ножички играли, кидали ножички в деревья и немного друг в друга, ножички втыкались плохо, тупые потому что были, и они постепенно заблудились. Вроде бы все рядом, и сквозь деревья иногда виднелся девятиэтажный дом, и поезда проезжали, но куда бы они ни шли, никак не могли выйти к дому или к станции или хотя бы к железной дороге. А уже вечер, и потом ночь, и вот они, как и планировали, остались в лесу. Но паники не было, нет, паники не было. Все-таки их много было, и не так страшно. Сначала разговаривали, страшные истории рассказывали про то, как мальчик пошел гулять на станцию и его задавило экскаватором, а в гроб положили только военную форму. А потом просто раз — и уснули все. Сидя, прислонившись спинами к стволам деревьев. Только Сережа Ваков все втыкал и втыкал свой ножичек в то, что попадалось под руку. Втыкал и втыкал.

Не, мать, ну чево, гуляют, придет, придет, чево реветь-то. Мы вот, бывало, тоже до ночи это… Сидят где-нибудь, дело молодое, ну, чево, дети, здоровые уже, как это. Да не ори ты, мать, придет, я тебе говорю. Да куда идти, чево идти-то, сам придет, находился уж за день, буду я бегать еще, да ладно, ладно, схожу, схожу.

Люсь, а твой дома? А моего не видела? А твой? Да-а? А мой нет. Твоего? Нет. А у моего был. А у твоего? Не, мой нет. Да нет, нет, у моего и не было. А твой был? Не был? Мой-то был. Сегодня. Вчера не был, а сегодня был. А твой говорил? Мне ничего не говорил. Твой? Да что ты… А мой нет вроде. Ну, с твоим, наверное. В школе? А что школа? Образование вообще, я считаю, должно быть платным. Бесплатное хорошим не бывает. Да, и здравоохранение. Во всех развитых странах давно действует страховая медицина. Человек часть своего заработка как бы направляет на свое же будущее лечение, то есть заранее платит, и пенсионная система накопительная должна быть, человек всю жизнь зарабатывает себе на достойную пенсию, ты пойми, именно такая система делает человека по-настоящему независимым от государства, делает его настоящим гражданином. А мой нет. Куда? Да ты что? Ой, ну ты скажешь тоже. А мой не предупредил. А твой? Да? Ну ладно тогда. Ну давай, договорились. Ну давай. Давай. Ну давай, да. Давай. Ну давай. Пока.

Ну чево, я походил, нету, ну я далеко-то не заходил, вроде не заметил ничего такого подозрительного. Да ладно, ну чево, чево, мать, чево ты. Ну я потом еще пройдусь. Нету. Нету, говорю тебе. Все.

Утром проснулись. Свежо, хорошо. Отдохнули, выспались. Сережа Ваков неподвижно лежал на земле с закрытыми глазами. Рядом валялся ножичек. Трясли его, прислушивались к дыханию — ничего. Умер, наверное. Тем более ножичек, да. Ну, Серега он вообще такой, не поймешь его. Помните, как тогда, в прошлом году на станции? Ну вот, а сейчас вообще. Допрыгался. Все ему ножички. Ладно.

Подошел Александр Иванович, человек в очках, с какой-то штуковиной в руках, то ли с миноискателем, то ли просто со старческой деревянной клюкой, и он этой штуковиной производил равномерные движения в траве над поверхностью земли, как будто сапер, ищущий мину. Александр Иванович был, кажется, родителем одного из мальчиков, а может, и нет, может, он просто жил в девятиэтажном доме или в тех пятиэтажках, в общем, трудно сказать, кем он был на самом деле.

— Александр Иванович, а Сережа, кажется, умер.

— Умер? Ну-ка, ну-ка… — подошел.

Сережа открыл глаза, внимательно посмотрел на Александра Ивановича и сказал:

— Ну, наконец-то. Совести у вас нет.

— Ну-с, видите? А вы говорите — умер. Нет, не умер. Не умер.

Ну вот, мать, а ты говорила, я же говорил придет, живой-здоровый, где шлялся, гад, мать извелась вся, где, сволочь, шлялся, мать тут вся изоралась, уже не знали, что и делать, облазили тут все, где шлялся, гад, мать извелась вся, где, сволочь, шлялся, мать тут вся изоралась, уже не знали, что и делать, облазили тут все, где шлялся, гад, где шлялся, где шлялся, ох… о-о… где, гад… ой, мать, что-то вот тут, ох… где, гад… шлялся… ой, мать… ну все, мать… вот здесь вот… ой, не могу… все, все… где сука… шлялся… Все.

Девки на станции

Вдруг выяснилось, что надо ехать в командировку.

В один из сонных летних дней с косыми пыльными лучами сквозь мутные стекла и знойным тягучим бездельем Тапова вызвал начальник, древний, полуразрушенный академик с распадающимся на части дряблым лицом. Академик был кем-то вроде генерального директора в небольшой полу-фирме, полу-институте, в который (которую) Тапов изредка забредал, чтобы заняться несложными арифметическими вычислениями. В учредительных документах фирмы-института в качестве вида деятельности было указано: «Адаптация новейших достижений фундаментальной науки для коммерческого использования».

— Съездий, Петь, съездий, подрастрясись, — плюясь, гыкая и показывая в расплывающейся усмешке раскрошившиеся зубы, шамкал-хрипел академик. — А то сидишь тут, два плюс восемь, квадратный корень из шестнадцати. Заодно, — закашлялся, трясясь, — Митрофана проведаешь, а то он там небось… — совсем закашлялся, закрыл глаза, замахал рукой, — иди, иди, поезжай.

Тапов поплелся в бухгалтерию. Нелли Петровна встретила его как родного. Посчитала что-то на компьютере: «Пять восемьсот» — и выдала Тапову через окошко кучку денег. Нелли Петровна была настроена лирически. «Лучшие отели, рестораны, ночные клубы, — ворковала она, — Петр Николаевич, ни в чем себе не отказывайте». Тапов издал неопределенный звук согласия — нечто среднее между «у» и «м-м». Окошко с грохотом захлопнулось.

Тапов двигался по темному коридору. «Надо за билетами, потом домой, завтра с утра ехать», — ворочалось в голове.

Навстречу почти вприпрыжку скакал Бондаренко, заместитель академика, тоже вроде бы академик или почетный член чего-то или еще кто-то в этом духе.

— Слышал, Петь, академик-то, того, все. Царствие небесное, — с оживленнозаговорщицким трагизмом сообщил Бондаренко. Тапов опять издал нечто среднее между «у» и «м-м», подтверждающее, что, мол, сообщение принял, конец связи. Так он реагировал почти на все доходившие до него известия, не угрожающие его жизни. Бондаренко ускакал дальше по коридору, принимать дела у мертвого тела.

Ехать предстояло в город, название которого — стертое, не выходящее ни за какие рамки, чем-то похожее на фамилию Тапова, — трудно запомнить с первого раза. Но если это название все-таки запомнить, оно поселится внутри головы и будет точить и разъедать мозг леденящей, кристальной обыденностью — медленно, незаметно, день за днем, до самого конца, до самой смерти. От Москвы — примерно триста километров.

Ранним утром Тапов блуждал по квартире, слегка заторможено глядя то на рассветное небо, то на висящую на стене картину (репродукцию). На картине был изображен мост через, видимо, реку, по которому шел человек, а на заднем плане — еще один мост, тоже скорее всего через реку, и по нему тоже шел человек, наверное, в ту же сторону, что и первый человек, а может быть, в противоположную, непонятно было, потому что второй человек был на заднем плане, далеко, и не видно толком лица, да и первый человек тоже какой-то смазанный, и может быть, он даже и не шел никуда, а просто стоял и даже, кажется, плевал с моста в проплывающие внизу лодки, бревна и какие-то ошметки, и иногда попадал — так временами казалось Тапову в утренней полудреме-бодрствовании.

Тапов пришибленно стоял, а вокруг малозаметной тенью порхала сухонькая Марья, в платочке, со следами праведности и религиозной практики на внимательном добром лице — то ли бабушка, то ли сестра, жена, внучка или племянница — по прошествии лет Тапову уже было трудно в этом разобраться.

Марья собирала Тапова в дорогу, приговаривая:

— Рубашек вот нагладила, а вот спортивные штаны, может, в поезде переоденешься, шапочка шерстяная, мало ли, похолодает, смотри, вот сюда трусы, не забудь, туалетная бумага в кармашке, теплый свитерок тут будет, под низом, не простудись…

— Да куда мне свитерок, — очнулся Тапов, — смотри, лето. И рубашки — зачем столько? Всего-то день и ночь.

— Надо, надо. Вдруг.

Попили чай (Тапов прихлебывая, Марья бесшумно). Тапов оделся в одежду, взял полиэтиленовый пакет, выполненный в виде сумки, с ручками, положил туда сверток с бутербродами и неинтересную книгу. Приготовленный Марьей чемодан остался в прихожей. Тапов поцеловал Марью в лицо, она его тоже туда же. Пока. С Богом. Пошел.

На лестничной площадке около мусоропровода стоял подросток Петя, он жил в соседней квартире. Наверное, что-то задумал, какое-то вряд ли доброе дело, собрался, видно, выпустить вовне булькающую внутри темную подростковую энергию через одно из имеющихся у него отверстий. Иначе зачем бы ему стоять на лестничной площадке в шесть часов утра.

— Здрась дять петь.

— Здравствуй, Петя.

— А че так рано.

— Да вот.

Вышел из подъезда. На лавке сидел тоже сосед, но уже не подросток, а наоборот, дядька в самом расцвете слабостей, Петр Александрович, уже или еще пьяный. Просто сидел, радуясь или ужасаясь наступлению очередного утра. Поднял глаза вместе с головой.

— А, Петь. Это… Ты чево это.

— Да так, Петь… В общем…

— Ну давай, Петь. Держись там. Не забывай своих, Петь.

С шумом открылось окно.

— Петя! — это жена Петра Александровича, обнаружив его, произвела оживление.

Петр Александрович поднялся с лавки, плюнул и так и остался стоять.

— Петя, — донесся слабый голос Марьи. Тапов обернулся. Марья, выглядывающая из окна, перекрестила Тапова, он помахал ей рукой. Тапов шел среди пяти- и девятиэтажных домов.

В метро уже было довольно много народу, в основном люди, задешево продающие свой неквалифицированный труд. Хмуро-трезво-похмельные, они стоически ехали. Более квалифицированные, такие как Тапов, умеющие совершать арифметические действия и ездить в командировки, поедут позже, часов в восемь, девять, десять. Но Тапов, выбитый обстоятельствами из привычных ритмов, ехал среди людей не своего круга, стараясь сосредоточиться на буквах неинтересной книги. Это судьба, — подумала она и стала медленно набирать номер его телефона. Я заплатил за это слишком большую цену, — сказал Хмарко и выстрелил. Клянусь, я не убивал, мамой клянусь! — кричал Ахмед. Раздался резкий хлопок. А все-таки, кому это может быть выгодно? — постукивая карандашом по столу, освещенному настольной лампой, спросил следователь из Питера, которого прикомандировали вроде как в помощь, а на самом деле тайно курировать операцию. — И что имел в виду Павлов, говоря о невыполненных обязательствах и недополученной прибыли? Протискиваясь между людьми, тележками с багажом и маленькими ларьками с едой, Тапов вышел на Казанский вокзал.

Согласно купленным билетам в поезд набились люди, и он поехал. Тапов сидел у окна и смотрел на проплывающие мимо кусочки города. По высокому мосту проехали через извивающуюся Яузу, мимо Электрозаводской, мимо четырнадцатиэтажного сталинского дома исполинской высоты. Железные пути ветвились, сливались воедино и снова ветвились, и на них стояли вместе и поодиночке грузовые и пассажирские вагоны, гудели и ехали локомотивы, носились туда-сюда электрички и следовали длинные поезда. Промелькнула страшноватая станция Фрезер, в окрестностях которой лучше не показываться ночью и вечером, а днем и утром тоже не стоит, мало ли что. Задворки района Перово были перегружены железом, бетоном и другими полезными веществами, заключенными в формы каких-то деталей, ферм, плит и остального бесчисленного строительно-монтажного барахла. На станции Перово — сортировочная горка, и по ней медленно катились оторванные друг от друга коричневые вагоны. Вешняки утопали в растительности, пятиэтажные дома были еле видны из-за чрезмерно разросшихся, хищных деревьев. Некоторое время поезд шел параллельно открытой линии метро, две железные дороги рядом, одна — почти бесконечная, привольно раскинувшаяся по поверхности Земли, а другая — в основном спрятанная вглубь, замкнутая и ограниченная, но зато уютная, родная. Синенькие поезда, проносившиеся друг за другом, везли большое количество людей.

Люди, вместе с которыми в одном вагоне ехал Тапов, вели себя активно. Они переодевались на глазах друг у друга из брюк и юбок в шорты и тренировочные штаны, снимали ботинки и носки, оставляя носки висеть на аккуратно поставленных под столик ботинках, надевали тапочки и шлепанцы, застилали с утра постели, раскладывали на столиках бесчисленные и уже немного подпортившиеся на жаре съестные припасы, которые пахли. Поезд собирался ехать в отдаленные степные места, за Волгу, и поэтому пассажиры устраивались основательно. Тапову показалось, что его попутчики, готовясь провести в поезде несколько суток, уже целую неделю не мылись, старались, наверное, приучить тела к длительному существованию без душа и ванной, потому что вагон моментально наполнился запахом телесных выделений, запахом тел, покрытых застарелым липким потом, и одежды, пропитанной потом, запахом носков, запахом неснимаемо носимой обуви. И запахом еды, которая долго простояла на жаре, еды, которую до этого, возможно, долго везли в других поездах, и она там тоже стояла на столиках, на жаре. Не успели еще проехать суетливое Выхино, а люди в вагоне уже набросились на пищу, резали грязными перочинными ножами жирную, влажную колбасу, открывали стеклянные банки с коричневой тушенкой, рвали на части курицу, потом испачканными курицей руками снова брали грязные перочинные ножи, резали хлеб и намазывали на него шпротный и печеночный паштет, стучали куриными яйцами о столики, разбивали скорлупу, ели яйца вместе с тушенкой, колбасой, паштетом, хлебом. По вагону распространялись невидимые флюиды пищевого отравления. Тапов сосредоточенно ел бутерброды, чтобы как-то посильно участвовать в происходящем.

Осоловев от еды, пассажиры перенесли свое внимание на алкоголь. Атмосфера в вагоне подобрела и вместе с тем стала немного истерической. Кто-то пел про любовь, ненависть и правонарушения. Приличная на вид супружеская пара спорила о футболе. Классически-бородатый дед расстелил в проходе какую-то дерюгу и лег на нее, приговаривая: не доверяю я этим верхним полкам. Из туалета доносились нечеловеческие звуки, порожденные, судя по всему, употреблением теплого прокисшего пива вместе с коричневой тушенкой, жирной влажной колбасой, курицей и куриными же яйцами. Тапов доел свои бутерброды и опять уткнулся в неинтересную книгу с захватывающим, лихо закрученным сюжетом.

Первая остановка, многие вошли и никто не вышел, значит, пассажиров прибавилось, и они по пути к своим местам, указанным в билетах, перешагивали через покойно лежащего деда, и вновь повторилось круговращение жирной еды на жаре и мутного теплого пива, и так повторилось еще несколько раз, потому что теперь остановки были чаще. На одной из таких остановок Тапов вышел из вагона, потому что он приехал, потому что это и был тот самый город с похожим на его фамилию названием. А его кратковременные попутчики унеслись дальше на юго-восток, в знойные заволжские степи, со своими тушенками, колбасами, пивом и страшными звуками, доносящимися из туалета.

О, этот город, город, где Тапов бывал не раз и не два и к которому он испытывал чувство, представляющее собой смесь умиления, страха и безразличия, город, где живет и работает Митрофан, или, как его называл Тапов, Митрофан Матвеевич, где постоянно проживает некоторое количество тысяч жителей, где существует пищевая и легкая, почти невесомая промышленность, железнодорожная станция и пристань на реке с почти таким же названием, как и название этого города, похожее на фамилию Тапова. О, этот город.

Благодать цивилизации концентрическими кругами распространялась от станции к окраинам. Исторгаясь из вокзальной площади и облагораживая собой несколько улиц и домов вокруг, благодать затухала в дебрях так называемого частного сектора, среди покосившихся домишек, бараков и деревянных заборов, среди собачьего лая и человеческого молчания, а потом снова нарастала в новых окраинных микрорайонах, чтобы уже окончательно раствориться в пригородных полях. Приехавший сюда впервые человек может с непривычки подумать, что в этом городе нет людей, но, приглядевшись, он увидит, что есть, есть: вон по тротуару, обсаженному уютными кустиками и деревцами, спешит наивная девушка, вон у подъезда сидит старичок, продавший душу родному предприятию, вон там в здание местной администрации входит мелкий или, может быть, крупный чиновник, а может быть, и сам глава администрации, а вон там, среди деревьев, человек трудной судьбы выпил много пьянящих напитков и опьянел и лежит, но существует. В общем, люди здесь, конечно же, есть, как уже было сказано, несколько тысяч. Но мало. Среди них — Митрофан Матвеевич Веревкин, высокий, худой, жилистый, морщинистый человек в больших, очень старых, полуразвалившихся очках, перемотанных на переносице клейкой лентой, с усами, нависающими над верхней губой, с заскорузлыми большими умелыми руками, похожий на механика-виртуоза со склонностью к философствованию. У человека с такой внешностью обязательно должно быть какое-нибудь изуверское хобби, вроде выпиливания лобзиком маленьких надгробных памятников для домашних животных или изготовления действующих моделей насекомых. И оно было, было.

Митрофан встретил Тапова у крыльца своего деревянного дома, который располагался в том самом частном секторе, где временно затухает цивилизационная благодать, исходящая от вокзальной площади. Пожали друг другу руки. Митрофан смотрел на Тапова добро-строго.

— А я знал, Петя, что ты приедешь. Так прям и чувствовал. Остановился вчера посреди двора, и прямо мысль пронзила: Петька едет. Интуиция, брат.

Тапов ответил привычным подтверждающим звуком, средним между «у» и «м-м».

Зашли в дом, темный внутри и снаружи, уставленный облезлой мебелью, с таинственными углами и закоулками. Сели за стол.

— Давай-ка чайку. — Митрофан поставил чайник на синее пламя и загремел подстаканниками. — Как там наш академик? Живой еще?

— Да вроде… Вроде ничего. Кажется, вроде он умер. Говорили что-то.

— А. Ну, это дело такое… По-всякому бывает. Отец вот у меня машинистом работал, еще в войну, на сортировочной. Трудно тогда было. Я малец был совсем, помню, бомбили нас. А мама медсестрой в больнице. По трое суток подряд дежурила, а отец на паровозе. Я совсем тогда худющий был. Хлеба вот по столько выдавали. Потом ничего стало, нормально. Дом построили. А отец умер потом, когда уже на пенсии был. И мама тоже, да. А я в мастерских, учеником. Все там будем. Чего уж там.

— Да, тут уж что…

Хлебали чай, грызли сухари.

— Ну а сам-то как? Как в Москве?

— Да ничего. С Марьей живем потихоньку. Нормально вроде.

— Марья девка справная. Помню, еще когда в мастерских работал, она уже ого-го была.

— Это да. В общем, ничего.

Посидели молча. Митрофан выкурил что-то смрадное, свернутое из газеты.

— Ну как, Митрофан Матвеевич, может быть, покажете?

— Покажу, покажу. Чего уж. Раз приехал… Пойдем, пойдем.

Вышли в сад — пространство, местами заросшее невысокой травой, с несколькими деревьями, дающими съедобные плоды. Среди простой травы выделялся квадратный участок окультуренной земли. Он даже как-то странно возвышался над окружающей почвой. Из участка прямыми широкими зелеными стрелами торчали травинки, одинаковые по высоте (высокие), растущие на одинаковом расстоянии друг от друга. Мощные травинки медленно колыхались на слабом ветру и производили впечатление упругой зеленой силы. Был отчетливо различим странный сладковатый запах.

Тапов зачарованно смотрел, вдыхал. Присел на корточки, долго рассматривал, принюхивался.

— Потрясающе. Это просто потрясающе. Всего за месяц так выросли! Просто ну не может этого быть. Одна к одной. Мы-то рассчитывали только к ноябрю, а тут… А что же к ноябрю-то будет? Чудо какое-то, сенсация. Невероятно. А Бондаренко говорил, что ничего не выйдет, не хотел финансирование утверждать. Что он, интересно, теперь скажет?

— Дурак он, твой Бондаренко. Чиновник от науки.

— Да уж. А если мы на следующий год исходную массу раза в полтора увеличим, это что же получится? Даже подумать страшно. — Тапов, чувствуя наплывы дурноты, встал и прошелся по саду. — А как… а если дожди? Как вы ее, а? — все куда-то уплывало.

— Уповать на дожди или страшиться их — такое же безумие, как пытаться регулировать высоту гор или собственным предплечьем измерять расстояние между Ряжском и Сасово. — Лицо Митрофана расплывалось, меняло цвета, и его голос доносился откуда-то издалека. — Все, все, хватит! Отойди от травы! Падай, падай! — Митрофан ловко подхватил рухнувшего Тапова подмышки и поволок к дому, подальше от квадратного участка, на котором росла мощная зеленая трава.

То, что произошло с Таповым, обычно называется «потерял сознание». Но на самом деле сознания он, в общем-то, не терял, просто оно временно переместилось в другие, непривычные для Тапова области, и там, наверное, было много интересного, познавательного и поучительного, но Тапов вряд ли когда-нибудь сможет рассказать Марье, Митрофану или Бондаренко о том, что с ним на самом деле происходило в те полчаса, пока Митрофан обмахивал его грязной половой тряпкой (для более интенсивного притока кислорода) и плескал ему на лицо воду из еще не остывшего чайника.

Наконец, очнулся, вернулся в привычное, открыл глаза. Митрофан стоял с чайником. Воняло тряпкой.

— Ну вот, нанюхался. Знаешь ведь правила техники безопасности. Одни неприятности мне тут с вами, — Митрофан с грохотом водрузил чайник обратно на плиту.

— Давай, вставай, нечего тут. А то еще зайдет кто.

— Все-таки потрясающе. Это от одного только запаха! Всего минуту и постоял! — Тапов понемногу осваивался в конвенциональной реальности. — Только запах — и такой эффект! А если…

— Ты это, не болтай. Е-если, — передразнил. — Если потом будет. Значит, так. Бондаренке ничего не говори, он все загубит. Будем действовать самостоятельно. Скажи, что ничего не получилось, не растет, в общем, чтобы они забыли про все это. Тем более академик, как ты говоришь, того… Земля пухом.

— Да как же это? Бондаренко — он ведь научный руководитель проекта…

— Ничего, перебьется. Ему сейчас не до того. А мы тут такое замутим… Уже подходят с предложениями. Так что не болтай там. В следующий раз приедешь, все обговорим.

Опять загремел чайником, стаканами.

— Давай чайку на дорожку. Чтоб в себя прийти.

— Да, спасибо. Давайте.

Хлебали, звенели ложечками. Митрофан опять напялил на себя полумаразматический образ, впал в воспоминания.

— В мастерских, оно ведь как было… Или можешь, или нет, тогда уж не обессудь. По-рабочему. Такие ребята были. Палыч, Колька прохоровский, Витька Сапог… Не забалуешь. Был у нас один такой. Как его, этот… Краснов, да. Это ему не так, то не эдак. Ну ему и сделали… не приведи Господи. В котловане потом нашли, да. И ничего. Все знают, кто, а — молчок. Жить-то хочется. Да. А зато работали как! Спали в цеху! Холод, жара — надо, значит надо. Сейчас разве так работают? Смех один. А в войну да, бомбили. А нам тогда все нипочем было. Бомбят, а мы с прохоровскими — стенка на стенку. Домой весь оборванный, в крови приходил. Ох, отец меня бил… И правильно. А как еще с нами? Оно ведь как… Отец у меня машинистом был, на сортировочной. А мама медсестрой в больнице. Все, ладно, давай, не рассиживайся, а то сейчас ко мне прийти должны, а нам тут лишние разговоры ни к чему. В общем, главное, никому ничего не говори, особенно Бондаренке. Сиди тихо, тише воды, ниже травы. Приезжай где-нибудь к концу августа, начнем уже по-серьезному работать. Все, давай.

— Спасибо вам, Митрофан Матвеевич. Все-таки это феноменальный результат. Вы гений.

— Да ладно, ладно, болтай меньше. Гений…

— До свидания.

— Давай, счастливо.

Тапов не спеша продвигался к станции, слегка покачиваясь. Дурнота все еще не проходила, и хотелось побыстрее дойти до станционной скамеечки, сесть и тихонько сидеть в ожидании поезда. Ни о каких ресторанах, вопреки пожеланиям Нелли Петровны, не могло быть и речи, хотя рестораны здесь, в этом городе, были, и там вкусно и недорого кормили, и даже периодически по вечерам слегка фальшиво звучала живая музыка.

Сейчас было не до ресторанов. Оклематься, сесть в поезд, постараться заснуть. И переварить впечатления.

На станции было спокойно — присутствовали (стояли и сидели) несколько человек. Суматоха начнется позже, ближе к ночи, когда один за другим пойдут пассажирские поезда. А сейчас — тихо. Тапов вышел на платформу и сел на скамеечку.

На дальних путях вяло барражировал зеленый маневровый тепловоз, таскал из конца в конец станции по одному, по два вагона, сцеплял их в некоторое подобие железнодорожного состава. Иногда мимо проносились, не останавливаясь, грохочущие грузовые поезда.

Слева от Тапова возвышалось здание вокзала, построенное, судя по всему, в конце XIX века, в эпоху бурного строительства железных дорог. Около входа в зал ожидания висела мемориальная дощечка, на которой было написано, что в каком-то году какой-то человек был здесь и выступил перед большой группой каких-то людей, воодушевив их тем самым на какое-то действие, и что в другом году здесь же состоялось сражение между двумя большими группами людей, и что одна из этих групп победила, и это каким-то таинственным образом было связано с выступлением того человека перед той, первой большой группой людей, наверное, этот человек своим пламенным выступлением вдохновил группу людей, перед которой он выступал, на победу над той, второй большой группой людей.

Около газетного киоска стояла, прислонившись, бабка. Свои кошелки она поставила рядом с собой на землю, и они, бесформенные, все время заваливались набок, и из них выкатывалось что-то круглое, и струйкой выливалось молоко, и бабка пыталась опять поставить их вертикально, и они заваливались уже в другую сторону, и опять выкатывались какие-то круглые, вроде картошки, предметы, и вытекало молоко. И бабка опять повторяла свою борьбу.

На скамейке недалеко от Тапова сидели три девки. Одна из них, сидевшая посередине, была белобрысая, с желтыми, плохо покрашенными волосами, в грязносветлом то ли платье, то ли в чем-то еще. Она грызла семечки и сплевывала шелуху на платформу. Две другие девки тоже были желтоволосыми с темными проплешинами, тоже в каких-то неопределенных платьицах и тоже грызли семечки, сплевывая на платформу. Девки разговаривали и смеялись, сплевывали шелуху, и она у них не всегда сплевывалась и висела у них на ртах черно-белыми гирляндами, и они иногда стряхивали эти слюнявые гирлянды руками, и тогда то, что они стряхивали, оказывалось на их неопределенносветлых платьях, и они стряхивали опять, и наконец это все падало на платформу, и они опять грызли, сплевывали, стряхивали, разговаривали и смеялись.

Тапов старался не смотреть на девок, а они, наоборот, старались на него смотреть, и до него доносились обрывки фраз: вон тот чувак, шурик придет, давно сидит, пивка взять, рыло воротит, хахаль новый, а он как бы не нарочно отворачивался, и дурнота опять напоминала о себе.

Маневровый тепловоз притащил на третий от вокзала путь плоды своего труда — состав из пяти пассажирских вагонов. Вагоны были плацкартными, с жесткими лавками-полками, но это был не поезд дальнего следования, а местный аналог электрички. Пройдет некоторое время, и этот состав медленно покатится вдаль, останавливаясь на каждом полустанке, около небольших деревушек, и так, не спеша, доедет до небольшого города километрах в пятидесяти от места старта, а завтра утром совершит путешествие в обратном направлении и опять прибудет на третий путь. Проводников в вагонах не было, можно просто заходить. Платформы около третьего пути тоже не было. Перешагивая через рельсы, к составу шли редкие бабы с кошелками, в которых продукты, и еще более редкие мужики с кошелками, в которых бутылки. Кряхтя и матерясь, они влезали с земли на высокие подножки, втаскивали в вагон кошелки, располагались на жестких лавках-полках. Их, баб и мужиков, было мало, и можно было вольготно расположиться на лавке, понаставить всюду кошелки, занять целое отделение и смотреть в окно — сейчас на неподвижно стоящий вокзал, грызущих семечки девок и странного мужичка, сидящего на скамейке, обхватив голову руками, а потом — на проплывающие мимо поля, деревья и деревеньки.

Девки вдруг вскочили и куда-то быстро пошли — может быть, купить еще семечек или «взять пивка». Тепловоз, который маневрировал, коротко свистнул и потащил пятивагонный состав в поля, к деревенькам, к небольшому городу, до которого пятьдесят километров. Вагоны погромыхали на стрелках, и три тусклых красных хвостовых огонька медленно уплыли за пологий поворот.

Минут через пять вернулись девки, с пополненным запасом семечек и «пивком». Опять расположились на лавке. Хлебали, грызли, ставили бутылки на землю, плевали, стряхивали, часть шелухи попадала на бутылки, и они брали их опять и отхлебывали, и опять шурик приедет, вот тот чувак и новый хахаль.

Тапов попытался было почитать неинтересную книгу, чтобы немного развеяться, но из этой затеи ничего не вышло. Непрерывно стреляющие, размышляющие и ударяющие друг друга по лицам герои распадались на фрагменты, и уже было непонятно, кто кому причинил моральный ущерб, почему Павлов недополучил прибыль и на чьей свежей могиле с двухметровым гранитным памятником молодые люди волевой наружности пьют водку из пластмассовых стаканчиков и клянутся отомстить.

К девкам подошел молодой человек с задатками волевой наружности, почти как те молодые люди в неинтересной книге, только какой-то замызганный, наверное, Шурик, ведь он должен был прийти, это предсказывали девки, и вот он пришел, а может быть, это был новый хахаль, или они оба в одном лице и теле, и девки радостно загалдели, и Шурик (и/или новый хахаль) сдержанно отвечал и сплевывал, и они все вчетвером пошли к автомобилю ВАЗ-2106, из которого доносилась громкая ритмичная музыка и на котором, собственно, и приехал этот человек, совмещающий в себе функции Шурика и нового хахаля, и они все туда сели, молодой человек на водительское место, одна девка на переднее пассажирское сиденье, а две другие — на заднее, и всем было весело и удобно, и они уехали.

Мимо станции, не останавливаясь, проехал грохочущий грузовой поезд, почти бесконечная последовательность вагонов. Темнело, приближалось время пассажирских поездов, в первый из которых сядет Тапов и поедет в Москву. Тапов с вялым удовольствием думал о том, как ляжет на верхнюю полку и уснет, и как утром будет проезжать мимо покосившихся деревянных домиков поселка Ухтомский, мимо суетливого Выхино, мимо дикой станции Фрезер, по мосту через Яузу, и как въедет под крышу Казанского вокзала, как придет домой, как Марья будет поить его чаем и ни о чем не спрашивать.

Пришли какие-то другие девки и сели на ту же скамейку, на которой сидели те, предыдущие девки. Этих тоже было три, но они уже не грызли семечки, а только тихонько прихлебывали пиво и о чем-то вполголоса разговаривали. Их практически не было слышно, и только однажды до Тапова донеслось магическое слово «шурик».

Тапов сидел в приятной вечерней тишине и вспоминал митрофановскую траву, качающуюся на слабом ветру, ее широкие, мощные зеленые травинки, излучающие силу и странный сладковатый запах. Откуда-то появился другой маневровый тепловоз и принялся растаскивать скопление коричневых товарных вагонов. Тапову вспомнились фольклорно-маразматические рассказы Митрофана про отца-машиниста на сортировочной станции и маму-медсестру, и опять вспомнилась невиданная вертикальная трава, тянущиеся к небу широкие сильные травинки.

До московского поезда оставался один час.

Первый человек

Бывает так, что уже пора уходить, чего сидеть, надо идти, да, все уже обсудили или все гости разошлись или просто время уже, пора, пора идти, а человек понимает, что пора уходить, но что-то медлит, то ли сказать что-то еще надо, недоговоренность какая-то, или просто хорошо и не хочется уходить, еще бы посидеть, но надо уходить, надо, и человек тогда встает и начинает уходить, начинается процесс ухода, он идет сначала в туалет, потом в ванную комнату, моет руки, вытирает их полотенцем, потом в маленьком коридорчике начинается суета, суета, обувается, завязывает шнурки, они не завязываются, он завязывает, а другой человек, который провожает, вышел проводить и теперь стоит и смотрит, как тот, первый человек, собирается, завязывает шнурки, надевает верхнюю одежду, берет с собой какой-то сверток, который ему дал второй человек, подарил что-то может, или книжку дал почитать или видеокассету посмотреть или компакт-диск послушать, и еще что-то берет, зонтик может, или трость какую-нибудь, и вот наконец он все взял, собрал, надел и обулся, надо прощаться, человек говорит формальные, ничего не значащие слова, что-то вроде пока или спасибо или ну пока или созвонимся или я позвоню, эти слова совершенно не обязательно говорить, в них не содержится вообще никакой информации, но их надо сказать, потому что если ничего не сказать, просто повернуться и уйти, то некрасиво получится, хотя по смыслу верно, а второй человек шелестящим эхом повторяет слова первого человека, и они совершают какой-то физический контакт, тут возможны варианты, целуют друг друга в лица или в руки или обнимают или обмениваются рукопожатием, а иногда и все эти варианты вместе или два или три из четырех, а если вообще ничего такого не происходит, то, значит, отношения людей носят поверхностный характер или они поссорились, первый человек открывает дверь, или ее открывает второй человек, потому что там надо знать, как замки открываются, первый человек еще раз оборачивается и говорит пока или удачи или созвонимся или позвони мне, и наконец уходит, а второй человек закрывает дверь, закрывает дверь, закрывает дверь и остается дома.

Первый человек вызывает лифт и ждет, когда он подойдет, или идет пешком по лестнице, если этаж невысокий, лифт подходит, человек идет по лестнице, человек начинает ехать в лифте вниз, в лифте совершенно нечего делать, это время, проведенное в пустоте, даже мысли в лифте не думаются, и можно только рассматривать кнопки или надписи на стенах, а что их рассматривать, обычные надписи, и человек стоит и ничего не делает, так редко удается ничего не делать, совсем редко, и почти все эти случаи — в лифте, а если другой человек заходит в лифт, то возникает неловкость, люди смотрят в разные стороны, чтобы не смотреть друг на друга, потому что это, конечно, совершеннейшая дикость — в лифте смотреть на постороннего человека, человек спускается пешком по лестнице, надписи, лестница, мусоропровод, лифт приехал на первый этаж, от лифта надо спуститься еще по короткой лестнице и выйти во двор, серое небо и дождь и двор, серый двор и небо, и человек может совершить что-нибудь такое, что любят описывать писатели в литературе, «зябко поежиться», «поднять воротник пальто» или там «закутаться в кашне» или «укрыться под зонтом», а может ничего такого не сделать и просто идти под дождем, дождь не сильный, моросящий и совершенно не обязательно что-то поднимать и в чем-то кутаться и ежиться, зачем ежиться, человек просто идет, и если посмотреть из окна, то можно увидеть, как человек идет к остановке и стоит на остановке, идет дождь, идет троллейбус или автобус или маршрутное такси, человек уезжает, его больше не видно, тем более что серый день уже стал серым вечером и черной ночью, и первый человек, подремывая, едет в метро среди людей и огней далеко, далеко, куда-то очень далеко.

Примечания

1

Духовная практика, основанная на посвящении любой своей деятельности Богу и непривязанности к ее результатам.

2

Прекрасная эпоха (фр.)

3

Примерный перевод — ярость по отношению к машине (англ.). Американская музыкальная группа леворадикального толка, играющая очень агрессивную и шумную музыку. На концертах один из участников группы выступает в красной футболке с белыми буквами «СССР» на груди. В такой же форме выступали футболисты сборной СССР.

Content

Дмитрий Данилов
«Черный и зеленый»
Повести, рассказы

Повести

Черный и зеленый

Дорога между гаражами

Перистые облака

Карма-Йога

Дедовск и деньги

Ферментация

Current 93

Belle Epoque

День или часть дня

Дом десять

Рассказы

Более пожилой человек

Вечное возвращение

Праздник труда в Троицке

В Москву

Митино, Сходненская

Имени Фрунзе

Встреча

Солнце

Черная металлургия

Нина Ивановна

Дом-музей

Фабрика. Осень. Дорога

Пошли в лес

Девки на станции

Первый человек

Примечания