Валери Собад

Мисс Свити

Жизнь – это переход через узкое шоссе, подвешенное между двумя безднами.

Вирджиния Вулф

Анне, по велению слов…

1

Суббота, 1 сентября 2001 года

В принципе профессия редактора отдела писем в женском журнале не относится к числу опасных. Во всяком случае, именно так думала мисс Свити до того осеннего дня, когда получила необычное анонимное письмо. Собственно говоря, автор письма грозился ее убить.

“Вам отвечает мисс Свити” – так называлась одна из самых читаемых рубрик журнала “You and I”[1] – чрезвычайно популярного английского еженедельника. Склонные к суициду девочки-подростки, отчаявшиеся старые девы, обманутые жены, замотанные матери – все они писали мисс Свити. Следует отметить, что ее фотография, помещенная наверху страницы, прямо-таки подталкивала читательниц к откровенности: пухлое, внушающее доверие лицо; собранные в пучок седые волосы, свидетельствующие о немалом жизненном опыте, – навскидку ей можно было дать лет шестьдесят; глаза, глядящие над полукруглыми очками, лучась добротой и здравомыслием. Доходило до того, что иногда даже мужчины осмеливались делиться с ней своими мужскими проблемами.

На самом деле мисс Свити была вовсе не старушка, а молодая тридцатишестилетняя женщина по имени Саманта Фоллоу. Разумеется, читательницам было невдомек, что эта закоренелая противница брака до сих пор живет с бабушкой и к тому же панически боится автомобилей и двухэтажных автобусов, передвигаясь исключительно на метро или на электричке. Кроме того, с апреля по октябрь она за милю обходила городские парки и скверы, потому что на дух не выносила цветов, особенно красных роз. Наконец, она испытывала навязчивый страх перед неизвестностью, что вынуждало ее вести затворнический образ жизни.

* * *

1 сентября 2001 года, в 10 часов 45 минут, как, впрочем, и каждое утро в одно и то же время, Саманта Фоллоу спустилась по трем ступенькам крыльца, чтобы встретить почтальона. Убедившись, что пришел вернувшийся из отпуска знакомый почтальон, она вздохнула с облегчением. Это был седовласый и молчаливый старик с внушительным пивным пузом – результат ежедневно поглощаемых двух упаковок “Карлсберга”.

На прошлой неделе его заменял красавчик студент с зелеными глазами, опушенными длинными, как у женщины, ресницами. На протяжении шести дней Саманта безуспешно боролась с краской, заливавшей ее щеки всякий раз, когда он протягивал ей почту. Отвратительные пунцовые пятна вспыхивали на скулах, расползались к вискам и постепенно захватывали все лицо, включая лоб и подбородок.

Саманта Фоллоу с детства страдала эрейтофобией – в присутствии посторонних краснела, в буквальном смысле слова, до ушей. В подростковом возрасте болезнь усилилась. Когда ей было пятнадцать лет, одного взгляда, брошенного на нее мужчиной, женщиной, ровесником или ребенком, хватало, чтобы ее лицо превратилось в пылающий костер.

Повзрослев, она получила передышку в виде некоторой ремиссии. Отныне она багровела только в присутствии мужчин. Не в силах справиться с этим недостатком, она за неимением лучшего попыталась хотя бы классифицировать его проявления, разработав своего рода шкалу.

Первая стадия выражалась в легком румянце на щеках, исчезавшем довольно быстро. Обычно подобную реакцию вызывали у нее взоры блондинов или шатенов. Впрочем, карие и черные глаза действовали на нее точно так же.

На второй стадии она немедленно мчалась мазать лицо тональным кремом. Вторая стадия наступала, стоило ей поймать на себе взгляд мужчины со светлыми глазами.

Темноволосый мужчина с матовой кожей неизбежно становился причиной наступления третьей стадии. Захватив лицо, густая краснота добиралась до ее затылка и спускалась на шею, попутно приобретая интенсивный фиолетовый оттенок.

Если дело доходило до четвертой стадии, ей оставалось одно – спасаться бегством, чтобы ее не приняли за вареного рака. Это случалось при встрече с голубоглазыми брюнетами, а также – неизвестно почему – с мужчинами, говорившими по-английски с легким акцентом.

С течением лет она усовершенствовала свою классификацию. Например, самые обыкновенные карие глаза, глядевшие на нее с нежностью, мгновенно ввергали ее во вторую стадию. Слишком пылкий взгляд темных глаз без всякого перехода запускал механизм третьей стадии. Зато ее щеки горели не так ярко, если мужчина носил очки. Она также заметила, что совершенно не краснеет в присутствии мужчин старше пятидесяти. В результате в особенно унизительных ситуациях она не раз искренне мечтала навсегда удалиться от мира.

Вернувшемуся из отпуска почтальону было далеко за шестьдесят, и он страдал ярко выраженной близорукостью. Поэтому, когда он, как всегда, протянул ей большой конверт с логотипом “You and I”, кожные покровы Саманты Фоллоу не испытали никакого шокирующего воздействия. Она с улыбкой поблагодарила его и отпустила приличествующий случаю комментарий насчет лондонской погоды. Он одобрительно кивнул головой, попрощался с ней, приложив к фуражке два пальца, и, ни слова не говоря, направился к следующему дому.

Саманта поднялась по ступенькам. Ее квартира располагалась на первом этаже старого дома в квартале Хэмпстед в северной части Лондона. Выстроенное в чистейшем викторианском стиле, это двухэтажное сооружение выглядело весьма впечатляюще. Блестели квадратики стекол в широких окнах эркеров. Белые рамы контрастировали с коричневатой охрой кирпичных стен. Перешагивая через высокий порог, Саманта чувствовала себя маленькой и хрупкой. Она и правда была невысокого роста – меньше метра шестидесяти, хотя довольно пухленькая. Зимой и летом она носила одежду нейтральных тонов, гармонировавшую с цветом стен, очевидно, чтобы при случае иметь возможность с ними слиться.

В коридоре, где начиналась изящная лестница с витыми чугунными перилами, она привычно отвела взгляд от зеркала, повешенного на стену владелицей дома, судя по всему, именно для того, чтобы его обитатели могли убедиться, что у них все в порядке с одеждой и прической.

Если ей приходилось оправдываться, почему она все еще не замужем, Саманта обычно ссылалась на свою малопривлекательную внешность.

A. Допустим, мужчинам нравились фарфоровая белизна ее кожи и рыжие кудряшки, которые она убирала в пучок, но их не могло привлечь ее круглое лицо. Мягкость черт выдавала в ней бесхарактерность. Между тем в наше время тон задают женщины напористые. Она не входила в их категорию.

Б. Она ничем не напоминала манекенщиц, позирующих для “You and I”. Слишком многое не вписывалось в модные тенденции: светлые и слишком тонкие брови были практически незаметны; курносый нос при малейшей попытке изобразить улыбку сморщивался; подбородок был крупноват – равно как и бедра, и икры ног.

B. В ее стиле доминировала классика. Она никогда не красила ни свои полные и четко очерченные губы, ни зеленого цвета глаза, хотя немного туши совсем не повредило бы ее бесцветным ресницам. Но зачем, скажите на милость, макияж женщине, не снимающей очков с толстыми стеклами, убеждала себя Саманта.

В случае очередного любовного облома она подыскивала объяснение в одном из трех вышеперечисленных пунктов и предпочитала больше не ломать над этим голову.

Жизнь была ужасна. Саманта старалась хоть как-то подчинить ее своему контролю, составляя списки рационально обоснованных решений каждой возникающей проблемы. Это превратилось в своего рода ритуал: прежде чем идти к себе, она взвешивала в руке пакет из “You and I”, пытаясь догадаться, сколько в нем писем. Ее работа заключалась в том, чтобы выбрать из пачки три и ответить на них. Кроме того, раз в неделю она должна была сдать в редакцию материал, посвященный рассмотрению более широкой темы, способной заинтересовать как можно более многочисленную читательскую аудиторию. Ее недавняя статья, в которой она рассуждала о тирании избалованных детей, вызвала огромное количество откликов. Наконец, раз в две недели она отправляла главной редакторше самостоятельно составленный тест, призванный помочь читательницам разобраться в собственной личности. Последний из них, в форме вопросника с возможностью выбора нескольких вариантов ответа, был озаглавлен “Какой тип мужчины подходит вам лучше всего?”. Когда вышел номер журнала, Саманта пережила мгновения счастья, обнаружив в вагоне метро двух женщин, которые, сосредоточенно хмуря брови, старательно вписывали в клеточки ответы на вопросы теста.

Стоял конец лета, и погода была почти теплая. Робкое солнышко в ожидании дождя выпустило несколько нежных лучиков. В одиннадцать утра на мирных улицах Хэмпстеда почти не было народу. Весь этот квартал с его старыми домами, аккуратно подстриженными лужайками и зеленеющими рощицами больше напоминал тихий поселок, пригород Лондона.

Саманта уже собиралась открыть свою дверь, когда ее окликнула крупная и сильно пожилая дама с плетеной корзиной в руке. На ней было бело-розовое платье в цветочек, на ногах – кроссовки.

– Из Франции письмо есть?

– К сожалению, нет, тетя Маргарет. Только три счета и моя читательская почта.

– Ну ладно. Может, на будущей неделе придет. Дама тяжелой поступью направилась к выходу. Перед зеркалом она остановилась и поправила седые локоны, заколотые на затылке. В свои восемьдесят лет Маргарет Саммер сохранила пышную шевелюру, против которой была бессильна любая укладка. На круглом, почти без морщин лице весело сияли живые светлые глаза. Она страшно гордилась бледностью своей почти прозрачной кожи, которую по-французски именовала “фарфоровой”, и хвалилась тем, что передала ее племяннице. Слава богу, часто думала Саманта, что не свою толщину.

– Нет, что ни говори, а французская почта работает из рук вон плохо, – вздохнула Маргарет, уже стоя на пороге. – Купить тебе свежего горошку? Я его сама вылущу, тебе же некогда.

– Спасибо большое. Очень мило с твоей стороны.

Прежде чем закрыть за собой дверь, Саманта некоторое время смотрела на грузную фигуру, мелкими шажками удалявшуюся по улице, окаймленной платанами, на листья которых упали первые капли дождя. Тетушка невозмутимо шла вперед, и не подумав раскрыть зонт. Подумаешь, дождик!

* * *

Первые восемнадцать лет жизни Маргарет Саммер были безоблачными. Она родилась в 1921 году в том же доме, где жила и сейчас. В те времена ее родители, лондонские буржуа, его лишь арендовали. Арчи Саммер, окончивший Оксфорд, владел страховым агентством, что как нельзя лучше соответствовало его осторожному и предусмотрительному характеру. Он снял этот с виду мрачноватый дом, тогда еще лишенный бытовых удобств, с целью внушить доверие своей клиентуре, по большей части состоявшей из директоров промышленных и торговых предприятий. Квартира Саманты, занимавшая первый этаж, когда-то служила ему кабинетом. Напротив устроился его бывший университетский товарищ, подвизавшийся на адвокатском поприще. На втором этаже единолично властвовала его супруга Мэри – женщина мягкая и болезненная, так и не переставшая изумляться, что с интервалом всего в год произвела на свет двух крепких дочурок. Помимо домашних хлопот, она в основном посвящала свои дни восхищению быстрыми успехами дочерей – Агаты и Маргарет.

С семилетнего примерно возраста Маргарет демонстрировала то, что ее мать с гордостью называла “определенным художественным дарованием”. Впрочем, никто так и не сумел с точностью определить, к какому именно виду искусства направлена ее склонность. Маргарет училась играть на фортепиано и на скрипке, потом пыталась даже освоить контрабас. Ей исполнилось тринадцать, когда мать положила этим занятиям конец, так как сочла, что неприлично девочке сидеть, так широко раздвинув ноги. После этого ее переключили на пластические искусства. От скульптуры пришлось отказаться после неприятного инцидента – Маргарет резцом содрала себе ноготь. В семье решили, что гораздо безопаснее рисовать угольным карандашом.

Маргарет шел девятнадцатый год, когда Великобритания вступила в войну. Отец, офицер запаса, запер в подвале контракты с клиентами, положил на видное место на буфете завещание и отправился в полк. Его героизм произвел на Мэри Саммер и ее старшую дочь Агату такое сильное впечатление, что они, проникнувшись солидарностью к союзникам, немедленно вступили волонтерами в Красный Крест.

Маргарет к работе в госпиталях привлекать не стали – она слыла для этого слишком тонкой натурой. Чтобы и ей дать дело, мать засадила ее резать на бинты старые простыни. Маргарет старалась побыстрее покончить с этим нудным занятием, после чего, пользуясь отсутствием матери, шла гулять в Хайгет-парк. Расположенный на холме неподалеку от Хэмпстеда, он имел на своей территории буколический пруд, в котором весело резвились утки. В промежутках между налетами вражеской авиации Маргарет все шесть военных лет заполняла альбомы изображениями водоплавающих птиц.

Как-то раз майским днем 1944 года она трудилась над рисунком цапли, когда к ней подошел молодой человек в форме Британских военно-воздушных сил и похвалил ее мастерство художницы. От своих шотландских предков Ральф Маккаллен унаследовал светло-зеленые глаза, веснушки и рыжие волосы, несмотря на короткую стрижку и пилотку яркостью спорившие с солнцем. Он был на три года старше Маргарет и в настоящий момент находился в увольнении.

Двадцатитрехлетняя Маргарет обладала плотным телом с многочисленными изгибами и роскошной шевелюрой, которую охотно подставляла ветру. Без спешки окончив среднюю школу, она ждала завершения войны, чтобы поступить в университет. Мэри Саммер в отсутствие мужа не смела взять на себя ответственность и выбрать учебное заведение, в котором младшая дочь могла бы продолжить образование. Поэтому Маргарет бездельничала и размышляла о будущем, вся во власти противоречивых чувств. Сегодня ей грезилась блестящая карьера в искусстве, но уже завтра, как будто напуганная собственной дерзостью, она мечтала о замужестве и детях. Ральф Маккаллен встретил ее как раз в один из таких дней.

Его увольнительная истекала через три дня, и в последний вечер он удостоился приглашения на ужин к Саммерам. Завещание отца по-прежнему лежало на буфете. Маргарет страшно нервничала, предвкушая, как будет знакомить жениха с матерью и сестрой. Трапеза была не слишком обильной, но вечеринка удалась на славу, хотя из-за воздушной тревоги закончилась она в подвале, среди коробок со страховыми полисами.

Маргарет проводила Ральфа до двери. Он погладил ее по длинным волосам, пообещал написать, как только пересечет Ла-Манш, и поцеловал.

Прошло почти шестьдесят лет, а она все еще ждала письма из Франции.

* * *

Войдя к себе, Саманта направилась в гостиную, служившую ей также и кабинетом. Ее квартира располагалась в задней части дома и окнами выходила в садик, засаженный вечнозеленым кустарником. Саманта положила почту на письменный стол. Чтобы наслаждаться видом, она поставила стол прямо перед большим окном, обрамленным, за неимением лучшего, бархатными шторами бежевого цвета. Обставлена комната была очень просто. Напротив электрического камина стояла двуспальная софа с однотонной обивкой. Когда хозяйка включала камин, по стенам начинали метаться языки искусственного пламени, создавая иллюзию настоящего очага. На одной из полок углового книжного шкафа, битком набитого книгами по психологии, притулился небольшой музыкальный центр. Ровно посередине между софой и фальшивым камином находился старый журнальный столик с потрескавшейся столешницей, на котором лежал толстый словарь и стопками высились диски классической музыки и несколько номеров “You and I”. Белизну стен, не оживляемых ни картинами, ни фотографиями, немного согревала пастельных тонов лепнина.

Саманта скользнула мимо спальни – узкой комнатки, освещаемой и вентилируемой слуховым окошком, расположенным высоко под потолком и выходившим на тропинку, ведущую в садик. Убедившись, что дверь в ванную, смежную со спальней, плотно закрыта, она прошла на кухню.

Шкафчики и рабочий стол были из светлой древесины, стены и пол выложены белой и голубой плиткой. Центр кухни занимал грубо сколоченный деревянный обеденный стол и четыре таких же стула. Желая подчеркнуть деревенский стиль помещения, Саманта повесила на окно веселенькие занавесочки, а к раме опускного окна привязала несколько пахучих букетиков сушеной вербены.

Она включила электрический чайник и проверила содержимое банки с чаем. Слава богу, еще на пару дней хватит. Она обожала вдыхать аромат этой смеси листьев с цветками. Пока закипала вода, она достала свою любимую кружку, прежде принадлежавшую матери, и полезла в холодильник за молоком.

Заварив чай, она подошла к окну и посмотрела на улицу. Снова выглянуло солнце. На тротуаре три жирных голубя дрались из-за хлебной горбушки.

Ровно через пять минут Саманта уже сидела за письменным столом. Кружку она поставила возле стакана с карандашами и вскрыла пакет, присланный из редакции “You and I”. Внутри оказалось двадцать три письма. Она распечатала каждое при помощи разрезного ножа, степлером прикрепила конверты к письмам и принялась бегло их проглядывать. Четверть часа спустя она уже рассортировала полученную почту по трем разным папкам.

На первой значилось: “Проблемы предпубертатного периода”. Классика жанра – признания школьниц в любви к однокласснику, в ревности к лучшей подружке и в ненависти к родителям. Подобных писем приходило с десяток в неделю. Прежде чем закрыть папку, она для очистки совести убедилась, что ни одна из ее юных читательниц не намеревается выброситься из окна своей спальни.

Затем она взяла папку цвета фуксии, на которой лаконично написала “Полжизни”. Письмо от учительницы на обычной почтовой бумаге, откровенно сообщавшей, что она больше на дух не выносит своих учеников, легло рядом с изобилующим орфографическими ошибками посланием от машиниста поезда, мечтающего сойти с накатанных рельсов рутинного существования. Мать и домохозяйка грозилась послать куда подальше мужа и кастрюли и попытаться сделать карьеру певицы. Три преуспевающих высокооплачиваемых специалиста, втихаря почитывавшие “You and I”, жаловались на усталость от работы и наглые финансовые претензии бывших жен.

В третьей папке – серого цвета – нашли приют призывы о помощи читателей, страдающих от одиночества: с десяток брошенных жен; старушка, давно беседующая только со своими птичками в клетках; тридцатипятилетний холостяк, горюющий, что ему никак не удается расстаться с девственностью.

Саманта допила чай, отодвинула папки в сторону, положила локти на стол и принялась перечитывать двадцать третье письмо, понятия не имея, к какой категории его отнести. По спине пробежал холодок, и она обхватила ладонями кружку, надеясь согреться. Затем замурлыкала себе под нос старую народную песенку:

Hey diddle diddle,

The cat and the fiddle,

The cow jump over the moon.

The little dog laughed

To see such sport,

And the dish ran away with the spoon[2].

Это была ее любимая песенка. Мать всегда напевала ее дочке на ушко, когда малышка чего-нибудь пугалась.

– Уже первый час. Ты опаздываешь, Саманта. Я приготовила тебе сэндвичи. В твоем возрасте нужно хорошо питаться.

С тремя папками под мышкой Саманта поднималась по лестнице на второй этаж. Дверь квартиры слева была распахнута. На площадке, уперев руки в бока, ее поджидала бабушка.

– Если бы не я, ты бы каждый день ходила к Абдулу за шаурмой.

Саманта нахмурила брови. Она терпеть не могла, когда добродушного пакистанца, с десяток лет державшего возле метро свой ларек, называли просто по имени.

– У мистера Джахрани очень вкусная шаурма.

– Возможно. Но слишком жирная.

Два месяца назад Агата Саммер отпраздновала восемьдесят первую годовщину. Впрочем, выглядела она лет на пятнадцать моложе. Это была худощавая и немного костлявая пожилая леди, по сравнению с другими женщинами своего поколения казавшаяся очень высокой. Ее еще густые, совершенно белые волосы, собранные на затылке в строгий пучок, держались с помощью перламутровых заколок, цветом сливавшихся с прической. Лицо прорезали тонкие лучики морщинок, сбегавшиеся ко рту и к уголкам голубых глаз. Слегка впалые щеки подчеркивали аристократический рисунок скул, гармонировавших с тонким носом.

Как и сестра Маргарет, которая была младше ее на год, Агата отличалась бледным цветом лица, именуемым ею “английским”. Сестры на протяжении десятилетий вели яростный спор относительно правильного названия оттенка своей одинаково светлой кожи. И последнее слово всегда оставалось за Агатой.

Ей вообще мало кто смел перечить. Жилец, снимавший квартиру, расположенную напротив той, в которой обитала Саманта, вел себя тише воды ниже травы. Владелец бакалеи, куда она ходила за продуктами, боялся ее убийственных замечаний по поводу свежести его товара. Что касается возглавляемой ею благотворительной ассоциации, то никто из ее членов ни разу не посмел подвергнуть критике ни одно ее решение. Даже почтальон своей пунктуальностью был обязан тому, что твердо знал: она следит за ним из-за занавесок. “Работа моей внучки зависит от вашей аккуратности”, – строго внушала она ему в тот единственный день, когда он провинился в пятиминутном опоздании.

Маргарет, считавшая себя фаталисткой, объясняла суровость старшей сестры наследственностью. По ее мнению, Агате достался характер отца, человека въедливого и задиристого. Саманта сомневалась, что все обстоит так просто. Жизнь часто сама лепит людские характеры.

* * *

Как и жизнь Маргарет, существование Агаты протекало мирно и спокойно до тех пор, пока отец не ушел на войну. Она смутно помнила бесконечные чаепития в гостях у приятельниц матери, строгие лица учительниц и мучительно тоскливые вечера, проведенные за вышиванием. В семье негласно считалось, что если Маргарет – натура художественная, то из Агаты выйдет образцовая жена и мать семейства.

Перед тем как началась война, она без всякого воодушевления брала уроки фортепиано у близорукой старой девы – пока не подвернется подходящая партия. Светлые глаза и тоненькая фигурка уже привлекли к ней трех серьезных претендентов, включая сына одного из отцовских клиентов. Арчи Саммер питал слабость к юноше, готовившему себя в нотариусы, однако Агата и помыслить не могла, что свяжет свою судьбу с этим молчаливым и, несмотря на молодость, начавшим лысеть человеком.

Война избавила ее от предначертанной участи. Сразу после отъезда отца она уговорила мать поступить волонтерами в Красный Крест. Мать согласилась, движимая в равной мере патриотизмом и желанием не оставлять дочь без присмотра. Но нежной и трепетной Мэри Саммер вскоре пришлось отказаться от ухода за ранеными – от одного вида окровавленных бинтов ей делалось дурно. Гораздо больше пользы она принесла, перейдя на работу в секретариат. Агата же, напротив, в палатах, пропитанных стойкими запахами крови и дезинфекции, чувствовала себя как рыба в воде. К концу войны она решила стать медсестрой.

Многие месяцы под непрестанными бомбежками, на протяжении которых она лицом к лицу встречалась с болью и смертью, изменили ее характер. Тот, кто пытался с ней спорить, натыкался на холодный взгляд ее светлых глаз и выслушивал рубленые фразы, вылетавшие из ее красиво очерченного чувственного рта. Когда мать принималась жаловаться на нехватку и дороговизну продуктов, а сестра вслух грезила о встрече с Ральфом Маккалленом, она лишь пожимала своими худыми плечами. Разве это было главное?

Осенью 1945 года она без всяких затруднений поступила в медицинское училище, может быть, не самое престижное, зато ближайшее к дому. Дело в том, что мать, получив известие о гибели мужа, впала в неизбывную тоску. На младшую сестру с ее фантазиями, не имевшими ничего общего с реальной действительностью, рассчитывать не приходилось, и Агата разрывалась между учебой и домашними хлопотами. Несмотря ни на что, она окончила училище лучшей в выпуске, хотя занималась всего год – учитывая госпитальный опыт, директриса взяла ее сразу на последний курс. Работать она устроилась в государственную больницу, где и познакомилась со своим мужем. Первым из четырех, которых ей предстояло похоронить.

* * *

– Ну хорошо, что сегодня получила? – заинтересованно спросила Агата.

Саманта машинально вытерла ноги о ярко-красные вишенки, вышитые на половике. Бабушкина квартира, расположенная над ее собственной, имела ту же планировку, с той лишь разницей, что кухня выходила окнами в палисадник, а гостиная – на улицу. Зато обставлена она была совсем по-другому. Пузатый холодильник, буфет, пластиковый стол и табуретки – кухня Агаты словно сошла со страниц женского журнала пятидесятых. Безупречной, почти стерильной чистоты помещения не нарушали ни цветы, ни безделушки. Единственным его украшением служили картинки с изображением лекарственных растений, висевшие на стенах. Гостиная, напротив, напоминала антикварную лавку – импозантные комоды вощеного дерева и обилие полотен, с каждого из которых глядели скромные полевые цветы. Напротив любимого кресла Агаты стоял обитый ярким ситцем диван. Пышные узоры, повторявшие рисунок обив ки кресла, наводили на мысль о весенних садах, для тепла прикрытых шерстяными пледами и уютными вышитыми подушками. Посередине примостился журнальный столик, заваленный словарями. Агата проводила в этой комнате бо́льшую часть своего времени, которое делила между разгадыванием трудных кроссвордов и пристальным наблюдением за передвижениями соседей.

В эти минуты Саманта с бабушкой сидели за кухонным столом. Агата властным жестом поставила перед внучкой сэндвич с огурцом, истекавший беловатым соусом, кусок пирога с лесными ягодами и стакан томатного сока. Пока Саманта закусывала, Агата, нацепив очки, внимательно просматривала ее папки.

– Случай с учительницей представляется мне довольно-таки типичным. Чего не скажешь про письмо машиниста. Ты заметила, сколько в нем ошибок?

– Бабуль, а ты уверена, что в тебе не говорит классовый инстинкт? – подколола ее Саманта.

– Дорогая моя! За свою жизнь я уколола столько же буржуазных задниц, сколько пролетарских!

Она дождалась, пока Саманта съест все до крошки, налила ей чаю и снова вернулась к письмам.

– Ты уже шесть выпусков не отвечаешь на письма брошенных жен, – отметила она.

– Да что им отвечать-то? – запротестовала Саманта. – Все одно и то же. Сожмите зубы и продолжайте жить дальше. Или найдите себе другого прекрасного принца. Что еще я могу им посоветовать?

– Не знаю, это ты у нас дипломированный психолог. Только не забывай, что незамужние и разведенные женщины составляют почти половину твоей читательской аудитории.

Агата извлекла из стопки три письма:

– Брошенная жена, отчаявшаяся учительница и ревнивая школьница. Последняя – чтобы немного омолодить рубрику. Что скажешь?

– Я подумаю над твоим предложением. Спасибо за сэндвич.

Сложив салфетку, Саманта вставила ее в кольцо с собственными инициалами. Она уже направлялась в коридор, когда ее остановил бабушкин голос:

– Мне кажется, ты в последнее время какая-то бледненькая. Надо тебе выходить погулять по вечерам. Сходила бы с приятелем в паб, что ли.

– У меня все хорошо, бабуль, – уклонилась от ответа Саманта и плотнее прижала к себе папки.

Она ни с кем не собиралась обсуждать тему своего одиночества. Душевные переживания – удел ее дражайших читательниц. Она более чем комфортно чувствовала себя в роли мудрой советчицы, и для личного счастья ей вполне хватало благодарственных писем, которые ей пересылали из редакции.

Она вышла на до блеска натертую мастикой лестницу и под неодобрительным взглядом Агаты спустилась вниз. Ей хотелось хорошенько хлопнуть дверью, закрывая ее за собой, но она сдержалась. Иногда бабушка ее жутко раздражала. Слишком уж она лезла в ее жизнь, а ее комментарии били не в бровь, а в глаз. Но Саманта не могла лишить ее этого маленького ежедневного удовольствия и продолжала показывать ей свежую почту и даже позволяла производить отбор.

Вот только сегодня одно письмо она от нее утаила. Двадцать третье. Она специально оставила его у себя на столе, хотя содержание успела выучить наизусть.

Моя жена послушалась ваших советов и бросила меня. Наслаждайтесь жизнью – вам недолго осталось.

Весьма лаконичная анонимка. Подобные послания не дают читать старушкам. Даже тем, которые пережили войну.

2

Понедельник, 3 сентября 2001 года

Теофиль Морийон решил умереть во Франции, но не знал, как сказать об этом своей домовладелице Агате Саммер. Квартиру напротив той, что занимала Саманта, он снимал уже тридцать один год. Жизнь была к нему благосклонна: на пороге восьмидесятилетия он еще скакал как молодой. Правда, на голове не осталось ни волоска, а крупное поджарое тело с годами как-то усохло, но на здоровье он не жаловался, а очки надевал, только когда собирался почитать “Таймс”. Каждое утро он смаковал рубрику некрологов, поздравляя себя с долголетием. Спокойная холостяцкая жизнь, умеренное потребление спирт ного – стаканчик джин-тоника по вечерам, и несколько увлечений, в число которых входили опера и филателия, позволили ему протянуть почти целый век, оставшись свеженьким как огурчик.

Первые двадцать лет своей жизни он провел в Париже. Когда началась Вторая мировая, его призвали в армию, но на фронт он не попал и кантовался в тылу. Благодаря дипломам и отцовским связям ему удалось устроиться бухгалтером в сухопутные войска. И там, в кабинете с серыми стенами, он познакомился с Симоной Вальер – секретарем его шефа. У нее был задорный носик, пышный бюст и сильный характер. Как только Шарль де Голль бросил свой клич, она тут же уехала в Лондон. Он потащился за ней – не потому что был патриотом, а потому что влюбился.

Объявление о перемирии оставило его равнодушным. Дело в том, что Симона за это время погибла. Январским утром 1941 года он оставил ее в меблированной комнатке, которую они снимали неподалеку от работы, – последние полгода оба трудились в Генштабе, в Сент-Стивен-Хаусе. Симона заболела гриппом, и он настоял, чтобы в тот день она не вставала с постели. Когда ему сказали, что их квартал бомбили, он бегом бросился домой. На месте здания дымились развалины. Взрыв был страшной силы. Тело Симоны так и не нашли.

Теофиль, который овдовел, даже не успев жениться, поклялся хранить верность памяти Симоны. Он поселился в Лондоне. Город представлялся ему огромной могилой, от которой ему не хотелось далеко отходить. Дом восстановили, а между ним и улицей разбили скверик. Каждый год в январе Теофиль относил туда скромный букет роз.

По окончании войны его взяли кассиром к “Ллойду”. Он не рвался делать карьеру, отказывался от повышений и отвергал предложения других страховых агентств. Рабочий график его устраивал, и он высоко ценил постоянных клиентов, в число которых входила и Агата Саммер.

* * *

Работа дома требует самодисциплины. Эти слова Саманта повторяла себе каждый день, ровно в 13.00 устраиваясь за столом, чтобы отвечать на читательские письма. Она взяла за правило начинать работать над обзорной статьей за четыре дня до срока отправки в редакцию “You and I”. Выбирая тему, она ориентировалась на календарь – День святого Валентина в феврале, летние романы – или еще раз изучала полученную почту. Благодаря скрупулезности у нее никогда не возникало трудностей с поиском нужного письма – все они хранились в папках на своих местах.

Сейчас она извлекла одно из них из ярко-розовой папки, озаглавленной “Брак и прочие неприятности”. Автор, молодая женщина из Ливерпуля, спрашивала, как ей пережить измену жениха в самый день свадьбы и кто должен платить поставщику угощения. Саманта решила воспользоваться этим письмом, чтобы объяснить читательницам, как излечиться от болезненных ран, нанесенных женскому самолюбию.

Первые послеобеденные часы в старом викторианском особняке обычно располагали к размышлениям. В это время Теофиль Морийон выходил на прогулку, тетушка ложилась вздремнуть, а бабушка заполняла клеточки кроссвордов. Тишину нарушало только изредка раздававшееся поскрипывание столетнего паркета.

И вдруг на втором этаже хлопнула дверь. Саманта аж подпрыгнула. Затем послышались крики. Перепуганная, она бросилась наверх. Дверь в теткину квартиру была широко распахнута. Рыдания доносились до лестничной площадки.

Она уже почти поднялась, когда на пороге квартиры появилась бабушка. В руках она держала пачку бумажных носовых платков и флакон с нюхательной солью.

– Хорошо, что пришла, Саманта, – сказала Агата. – У Маргарет истерика. И соли не помогают. Иди посиди с ней, а я принесу из аптечки успокоительное.

Саманта повиновалась, в душе сокрушаясь о судьбе своей рубрики.

Истерика Маргарет была не новостью. Время от времени на нее накатывало. Она относила эти нервные срывы на счет своей тонкой артистической натуры и считала долгом вовлечь в них близких. Правда, заметила Саманта, приступы никогда не случались с ней, если Теофиль Морийон был дома.

Маргарет в королевской позе возлежала на антикварной кровати под балдахином, имевшей единственный недостаток – она занимала три четверти пространства спальни. В комнате, погруженной в полумрак, витали ароматы травяного настоя. Меблировку завершали массивный шкаф и такой же комод. Саманта присела на кресло в стиле ампир – обманчиво хрупкое и на протяжении нескольких десятилетий стойко выдерживавшее внушительный вес своей владелицы.

Она склонилась к тетке, на лбу которой красовался носовой платок, смоченный в лавандовой эссенции, знаменитой своими успокаивающими свойствами.

– Что случилось-то? – мягко спросила она.

Ей пришлось подавить в себе тяжкий вздох. За последний месяц она уже в пятый раз сидела у изголовья страдающей Маргарет. Обычно та судорожно всхлипывала, после чего разражалась многочисленными жалобами: на старость, лишающую ее творческих способностей, на несносный характер сестры, никогда ее не понимавшей, на ступеньки лестницы, взбираться по которым с каждым днем становится все труднее… Саманта доброжелательно кивала головой, дожидаясь, пока иссякнет словесный поток. Вскоре Маргарет приподнималась на кружевных подушках, приносила свои извинения – опять она оторвала Саманту от работы – и требовала бокал хереса.

Но на сей раз вопрос Саманты остался без ответа. Она повторила его, но Маргарет по-прежнему молчала. Из ее больших навыкате глаз ручьями струились слезы. Обильно оросив щеки, они собирались в небольшую канавку, теряющуюся за воротником ночной сорочки. Маргарет безотрывно смотрела на плотно задернутые шторы в цветочек.

– Ну ладно. На, прими таблетку, и через несколько минут тебе полегчает.

Это вернулась Агата. Она протянула сестре розовую таблетку и стакан воды. Маргарет от нее отвернулась. Агата повысила голос:

– Или ты немедленно принимаешь лекарство, или я сдаю тебя в дом престарелых.

Маргарет испуганно посмотрела на сестру и послушно проглотила таблетку. Минуты через две черты ее лица расслабились. Она задышала ровнее, хотя еще сидела, прикрыв заплаканные глаза и открыв рот, и хлюпала носом.

– Я так ничего и не поняла, – шепнула Саманта.

– Пошли на кухню. Для хереса еще рано, но чашка чаю не повредит.

И они вдвоем устремились на безупречно чистую Агатину кухню. Бабушка наливала в чайник воду, внучка доставала с полки чашки.

Агата заварила чай, добавила Саманте в чашку капельку молока, опустила в свою три кусочка сахару – в ее возрасте, полагала она, глупо беспокоиться из-за гликемии.

Она закрыла глаза, смакуя первый глоток, а затем сообщила:

– Это все из-за Теофиля. Он от нас съезжает.

Саманта в недоумении поставила чашку на стол:

– Он что, нашел себе квартиру просторнее?

– Нет. Он едет во Францию умирать.

– Я и не знала, что он болен. До такой степени? – удивилась Саманта.

– Он показал мне свои последние анализы. Со здоровьем у него все в порядке. Но ты же его знаешь. Он человек предусмотрительный. Его ввергает в ужас идея плыть через Ла-Манш в гробу.

– Что-то мне не верится, что это единственная причина…

Агата улыбнулась. Сообразительность внучки ее восхищала. Наверняка унаследовала ее мозги.

– Ты права. Отъезд не связан с его здоровьем. Это из-за паркинга. На месте дома, где погибла его жена, собираются устроить парковку.

– Это тот самый, со сквериком, куда он каждый год носит цветы?

– После войны его восстановили, но недавно дом перекупила какая-то компания. Они и решили, что на его месте лучше соорудить парковку. Четыре подземных уровня, а сверху – торговый центр.

– А я и не знала.

– Ничего удивительного. Ты же никуда не ходишь, – ехидно ответила Агата.

Саманта повесила голову, и Агате стало ее жалко. В конце концов, она же не виновата, что не может, как все нормальные люди, передвигаться по лондонским улицам. Слишком много страшных воспоминаний. Слава богу, профессия позволяет ей работать дома.

– Я понимаю Теофиля, – смягчившись, продолжила бабушка. – Ну не хочет человек чтить память жены, раскладывая цветы между машинами.

– По-твоему, он уже не передумает?

– Ни малейших шансов. Попросил извинить его, что съезжает без предупреждения. Он не только въедливый, он еще и упрямый. Золото, а не жилец! Жаль его терять.

– А Маргарет теряет свою платоническую любовь, – вздохнула Саманта, предчувствуя новые истерические выходки тетушки.

Агата пожала плечами и встала к раковине, чтобы вымыть чашки. Маргарет уже несколько десятилетий изводила ее своими возвышенными влюбленностями. Что до самой Агаты, то, даже овдовев, она никогда и никому не навязывалась со своими переживаниями.

* * *

В июне 1944 года, когда Майкл Гривз уже достиг почетного звания капитана британской армии, его, участвовавшего в высадке в Нормандии, скосило немецким пулеметом. По воле случая он попал в госпиталь, где работала Агата.

Первая встреча Майкла и Агаты прошла бурно. Он наотрез отказался от ее помощи для совершения туалета. Она с ироничной улыбкой на губах дождалась, пока он, голый как червяк, не застрянет под чуть теплым душем – о том, чтобы воспользоваться костылями на скользком от мыла полу, нечего было и думать. Агата протянула ему полотенце, которым он тут же обвязался, после чего нехотя позволил ей дотащить его до кресла. На следующий день он извинился за свою вчерашнюю резкость. Она ответила, что ничего страшного – она даже получила определенное удовольствие. Успела за войну насмотреться на безруких и безногих. Вид мужчины, у которого все на месте, заметно поднял ей моральный дух.

Через полгода он пригласил ее в ресторан – отпраздновать выписку из госпиталя. Агата согласилась без малейших колебаний. Капитан Гривз был красивым мужчиной, и военная форма очень ему шла, несмотря на легкую хромоту. За столом Агата не ела, а клевала – хорошо воспитанная девушка не набрасывается на пищу, часто повторяла ей мать.

В марте 1945 года Агата стала миссис Гривз. Стремительность этого брака никого не удивила – ужасы войны, ставшие причиной стольких трагедий, подталкивали уцелевших пользоваться тем, что они живы. Но Агата приняла предложение Майкла не только из-за его внешней привлекательности и офицерского чина. Ей исполнилось двадцать пять лет, и она панически боялась остаться старой девой, как многие из ее коллег. С женихами было негусто, даже инвалидов на всех не хватало. А у Майкла, кроме всего прочего, была стабильная работа в Генштабе и симпатичная служебная квартира, предоставленная армией. Он не возражал, когда в качестве приданого она привела мать с сестрой, поселив их в гостевой комнате.

Супружеские упражнения в постели Майкл и Агата выполняли еженощно, но никогда – подолгу. Стремительный секс с мужем обладал для Агаты одним неоспоримым преимуществом – измученная долгими дежурствами в госпитале, она могла моментально погрузиться в сон без сновидений. Дело в том, что, несмотря на жалованье Майкла и ее собственную сестринскую зарплату, сводить концы с концами им, как и всем лондонцам, было трудновато. К счастью, вскоре Маргарет подвернулось место учительницы рисования в частной школе, хоть и на полставки. Что до матери, то она занималась в основном тем, что горько оплакивала мужа, а из дому если и выбиралась, то исключительно до ближайшей церкви, где истово молилась.

Однако уже через два месяца Агате пришлось распрощаться с безмятежным и заслуженным отдыхом. Майкла, тяжело переносившего сидячую работу в Генштабе, по ночам стали мучить кошмары. Он вскрикивал во сне, требуя, чтобы его бойцы прятались от вражеских пуль. Жертва посттравматической депрессии – хотя в те поры никто еще и знать не знал, что это за штука, – он попытался топить свои ночные ужасы в вине. Агата успокаивала его как могла и обшаривала квартиру в поисках припрятанных мужем бутылок: одну она как-то нашла за фотографией покойного Арчи Саммера, стоявшей на комоде в комнате матери.

Девять месяцев спустя после свадьбы Агата делила время между двумя больницами: в одной дежурила по ночам, во второй проводила дни у постели мужа, умирающего от цирроза печени.

Через две недели после похорон капитана Гривза, которого проводили в последний путь со всеми полагающимися воинскими почестями, его вдова получила из Министерства обороны любезное письмо с уведомлением о том, что ей назначена скромная пенсия и что самое позднее через месяц она должна освободить служебную квартиру. Она бросилась искать новое жилье. Дом в Хэмпстеде устоял под бомбежками, и Агата загорелась мыслью снять помещение, в котором прежде располагалась отцовская контора. Однако арендная плата оказалась столь высока, что от этой идеи пришлось отказаться.

А еще через три дня Маргарет сообщила, что уволилась из школы. По понедельникам, вторникам и четвергам ее уроки начинались в восемь часов утра. Но, объяснила она, приходить на работу в такую рань у нее не было никакой возможности – почтальон появлялся у них не раньше половины девятого, а она не хотела рисковать: вдруг придет письмо от Ральфа Маккаллена. Известий от него по-прежнему не поступало.

– По-моему, тетя Маргарет проснулась. Мне кажется, я слышу всхлипы, – сказала Саманта.

На всякий случай они оставили приоткрытыми двери обеих квартир.

– Вот думаю, что ей дать: еще таблетку или рюмку бренди, – задумчиво произнесла Агата, вслух размышляя о наилучшем курсе лечения сестры.

– Хорошая чашка чаю заменит и то и другое.

Саманта считала этот напиток панацеей от всех жизненных неприятностей. Благодаря ему она успешно преодолела стресс университетских экзаменов, страх остаться без работы и несколько любовных разочарований. Больше всего она любила императорский байховый – черный жасминовый чай – и выпивала его не меньше литра ежедневно, особенно когда боялась, что не успеет в срок сдать еженедельный обзор почты или психологический тест, который составляла дважды в месяц.

– От чаю ей сразу станет лучше, – уверенно проговорила она, поднимаясь. – Тем более с твоими вчерашними лепешками.

Агате, имевшей ответ на все случаи жизни, доставало ума признавать, что иногда кому-то еще удается предложить более удачное решение.

– Да уж, домашняя выпечка ей точно не повредит, – сквозь зубы процедила она и тоже поднялась.

– Особенно твоя, – дипломатично подчеркнула Саманта. – Лучше тебя никто во всем квартале не печет. Самые вкусные в своей жизни victoria sponges[3] и custard tarts[4] я отведала именно на этой кухне.

– Не преувеличивай, Сэм. В Лондоне есть две или три чайные, где подают очень недурные пирожные.

– Однако Гвен Берден мечтает стащить рецепт кексов не у них, – возразила Саманта.

Она намекала на соседку, которая обхаживала Агату, надеясь выведать ее кулинарные секреты.

Агата засмеялась и протянула руку за жестянкой с лепешками.

Саманта быстрым шагом направилась к теткиной квартире. Если чуть повезет, она успеет написать статью об оскорбленном самолюбии до чая. Чего она не выносила, так это нарушений рабочего графика.

Как и у Агаты, из кухни Маргарет открывался великолепный вид на сад, но само помещение производило такое впечатление, как будто здесь только что пировала шайка малолетних сорванцов. В раковине громоздилось с полдюжины чашек, разумеется, немытых. Коробка с чаем стояла незакрытая. Саманта поспешила вернуть крышку от коробки на место. Тонкий аромат душистых цветков – Маргарет предпочитала сорт “мин” с орхидеей – плохо сочетался с затхлостью замусоренной кухни. Саманта обвела взглядом царивший вокруг беспорядок. На столе теснились открытые банки с домашним вареньем, и из каждой выглядывала ложка. Здесь же приткнулись тарелки с огрызками недоеденных тостов. Кусок масла, знававший лучшие дни, мечтал о холодильнике в надежде обрести подобие былой твердости.

Из-под груды пакетов с острыми чипсами Саманта извлекла древний чайник и корзинку для фруктов, заполненную клубками шерсти. Поставив чайник на плиту, она принялась за уборку. Но, даже обретя чистоту, кухня не стала выглядеть привлекательнее. Покрытая слоем сала плита, холодильник в пятнах ржавчины… Несмываемые желтые потеки на стенках раковины, разномастная мебель…

Выходившая на улицу гостиная в веселеньких обоях с полевыми цветами и с обитыми желтой тканью креслами смотрелась куда симпатичнее. Стены украшала внушительная коллекция изысканных французских тарелок с изображением галантных сцен XVIII века. В витрине красовался сервиз английского фарфора “Flowers of the month”[5] производства фирмы “Royal Albert” – его чашки и блюдца соседствовали с чайником, расписанным рукой Маргарет. На камине стояли две лампы с цветочным узором, накрытые абажурами с бахромой. Больше всего не повезло камину – над ним нависал огромный портрет маслом Ральфа Маккаллена в парадной форме. Награды, щедро увесившие его грудь, вызывали некоторые сомнения – так, историк без труда распознал бы среди них несколько орденов наполеоновской армии. Но автор этого шедевра Маргарет никогда не обращала внимания на подобную ерунду.

Минут через десять в квартире сестры появилась и Агата, прошествовавшая прямо в гостиную. Она поставила на низкий столик вишневого дерева поднос, на котором гордо высилась полная тарелка лепешек. Оставшееся пространство занимали три чашки, три серебряные ложечки, сахарница, маленький молочник и заварной чайник с ее любимым чаем. Агата терпеть не могла “мин” с цветками орхидеи, считая его слишком слабым, зато обожала индийский чай “дарджилинг стейнталь” с привкусом зеленых яблок, убежденная, что он наполняет ее новой энергией. Она похлопала рукой по вышитым подушкам, разложенным на широком диване, обитом канареечно-желтым велюром. Поставленный в стратегически выверенном месте – прямо напротив эркера, – диван занимал бо́льшую часть гостиной. В углу возле окна притулился столик на рахитичных ножках, непонятно как выдерживавший вес здоровенного телевизора. Устроившись на диване, Маргарет могла следить за всеми передвижениями соседей, одним глазом поглядывая на экран телевизора, настроенного на канал Би-би-си, передающий документальные фильмы из жизни животных.

Саманта вошла в гостиную с еще одним чайником в руках – в нем заваривался любимый тетушкин чай.

– Идет, – шепнула она Агате. – Я уговорила ее встать. Честно говоря, она согласилась только после того, как я сказала, что ты принесла целую тарелку лепешек.

И вот наконец в комнату вплыла Маргарет – в необъятных размеров розовом халате, обшитом кружевами. Опираясь на плечо Саманты, она добралась до дивана, на который не села, а рухнула. Агата, приткнувшаяся было на самом краешке, резко вскочила, опасаясь, как бы сестрицыны ноги не приземлились у нее на коленках. Саманта устроилась напротив обеих бабок, сев по-турецки прямо на мохнатый ковер.

– Мне кажется, я скоро умру, – пробормотала Маргарет, бросая заинтересованный взгляд в сторону тарелки со сдобой.

– Последние восемьдесят лет ты каждый день только и делаешь, что собираешься умирать, – оборвала ее Агата. – И прекрати пересчитывать лепешки! Хватит на всех.

Адресованного ей предостерегающего жеста Саманты она предпочла не замечать.

– Одним словом, Маргарет, возьми себя в руки! – воскликнула она. – Конечно, Теофиль стал для нас почти членом семьи, но, в конце концов, он просто жилец.

– Да, но я его любила, – прохныкала Маргарет.

– Значит, тебе следовало открыть ему свои чувства немного раньше. Позволь тебе напомнить, что вы с ним прожили под одной крышей больше тридцати лет.

– Ну, знаешь ли, я – не ты. У меня еще сохранилась кое-какая гордость. Я бы никогда не смогла, едва овдовев, броситься на шею первому встречному мужчине, лишь бы он на мне женился, – ехидно проговорила Маргарет, запуская руку в тарелку с лепешками и захватывая пальцами сразу две штуки.

Агата оставила этот выпад без ответа. Лишь сделала глоток индийского чаю, полагая, что любимый напиток поможет легче переварить обиду. Для Агаты 1946 год начался под знаком траура. Облаченная в респектабельное черное платье, она с привычной отвагой напускала на себя огорченный вид, стоило кому-нибудь заговорить при ней о трагической кончине мужа. По натуре боец, она решительно не желала зацикливаться на собственных чувствах, впрочем довольно противоречивых. Если уж говорить откровенно, она прожила с капитаном Гривзом всего какой-то год, да и то бо́льшую часть времени в качестве сиделки, а не жены.

Гораздо больше ее заботили вопросы материального порядка. Не сразу, но ей удалось снять небольшую меблированную квартиру. Квартира состояла из крошечной кухоньки, спальни, которую заняли Маргарет с матерью, и гостиной с узким окном, выходившим в колодец двора. Агата спала на диване в этой гостиной.

Единственным преимуществом нового жилья было то, что дом располагался неподалеку от больницы, где она теперь не только работала днем, но и брала ночные дежурства, выкраивая для сна всего несколько часов. Коллеги, обеспокоенные ее нездоровой бледностью, советовали ей больше отдыхать, но она их не слушала. Она же не просто так соглашалась на сверхурочные – ей надо было кормить семью. На вдовью пенсию не разгуляешься, а Маргарет как уволилась из школы, так больше никуда и не устроилась. Между тем квартира, даже такая убогая, обходилась недешево. Но она предпочитала проводить время в больнице не только поэтому. Ей не терпелось вырваться из тягостной домашней атмосферы. Мать любой разговор упорно начинала с пугающих намеков на мнение покойного мужа, словно буквально только что с ним разговаривала. Маргарет целыми днями трудилась над портретами Ральфа Маккаллена – она задумала расписать ими чайный сервиз от чайника до пирожковых тарелок включительно.

Доктор Эндрю Йелланд работал в той же больнице, что и Агата. Он пользовался репутацией превосходного врача и славился уважительным отношением к медсестрам, что нисколько не мешало последним подсмеиваться над ним у него за спиной. Невысокий, скорее субтильного телосложения, к своим тридцати пяти годам он успел обзавестись внушительной лысиной. Лицо у него было костлявое, а нос такой тонкий, что даже очки на нем не держались, и ему приходилось постоянно их поддергивать. Раздавая медсестрам указания, он никогда не смотрел им в глаза и беспрестанно потирал руки.

Однажды, совершая вместе с ним обход, Агата решила симулировать обморок. Если бессонные ночи и изматывали ее физически, то взамен оставляли массу времени для размышлений. Как она ни билась, материальное положение семьи не улучшалось. Мать тратила кучу денег на цветы, взяв за правило каждый день навещать могилу мужа с очередным букетом. Маргарет вбила себе в голову, что должна стать знаменитой художницей по фарфору, и носилась по специализированным магазинам в поисках красок, трафаретов и кистей. Поскольку техникой ремесла она овладела не вполне, то запасы тарелок и чашек заканчивались у нее довольно быстро, а она признавала только китайский фарфор. Пока что ни одна лавчонка, торгующая посудой, не заказала ей ровным счетом ничего, но это ни в малейшей степени не поколебало решимости Маргарет. В конце концов, частенько повторяла она, многие гениальные художники удостоились лишь посмертной славы.

Что касается Агаты, то она в свои двадцать шесть лет мечтала жить нормальной жизнью – то есть подальше от назойливых родственниц и без денежных забот. Эндрю Йелланд один занимал квартиру в первом этаже хорошего дома. Он никогда не был женат. Родители его умерли, а единственная сестра жила в Манчестере. Он неплохо зарабатывал, бо́льшую часть времени проводил в больнице, а по выходным иногда уезжал из Лондона за город, на какую-нибудь речку, где водилась рыба. Агата не имела ничего против рыбной ловли на муху.

Все произошло точно так, как она запланировала. Агата осела на холодный кафельный пол. Доктор Йелланд бросил одноногого ветерана, которого в тот момент осматривал, и кликнул санитаров – отнести ее на руках ему не позволяла комплекция. Он сидел возле нее, пока ей не стало лучше.

На следующий день, когда она подошла, чтобы поблагодарить его за заботу, он осмелился пригласить ее на чашку чаю. Она отказалась, объяснив, что не может появляться на людях из-за траура. Тогда он предложил выпить чаю у него дома – предложил без всяких задних мыслей, потому что, как он тут же уточнил, компанию им составит его соседка, достойная семидесятилетняя леди.

В гостях Агата, жалуясь на жару, расстегнула пару-тройку пуговок на платье. Эндрю Йелланд уставился на полоску молочно-белой кожи, резко контрастировавшей с черной тканью платья, как загипнотизированный, и опустил чашку мимо стола. Чашка упала на ковер.

В последующие две недели произошло сразу несколько совершенно случайных событий, окончательно смутивших покой доктора Йелланда. Как-то утром, зайдя в аптеку, он обнаружил Агату стоящей на стремянке. Ему понадобилась не одна минута, чтобы оторвать взгляд от ее затянутых в чулки ног и снова обрести дар речи. В другой раз он чуть не выронил температурный лист, который внимательно изучал, когда из-под халата находившейся рядом Агаты выскользнула бретелька шелковой комбинации. Наконец однажды ночью, разыскивая дежурную сестру, он зашел в комнату отдыха и увидел Агату лежащей в самой томной из всех возможных поз – она притворялась, что спит.

Со дня приглашения на чай не минуло и трех недель, а он уже сделал ей предложение.

Девять месяцев протекли в безмятежности супружеского счастья. Превратившись в миссис Йелланд, Агата отнеслась к своим обязанностям со всей серьезностью. Легко и непринужденно она прошлась по всей обстановке мрачноватой квартиры Эндрю, придав ей немного женственной прелести. Она достигла невероятных высот в выпечке сдобы, а по ночам безропотно терпела домогательства нового мужа, наверстывающего двенадцать лет полового воздержания.

По его просьбе она отказалась от ночных дежурств и, доработав до конца смены, уходила из больницы тем охотнее, что ее до неприличия скорый второй брак – да еще с врачом! – дал обильную пищу весьма едким комментариям со стороны коллег.

Зарплаты Эндрю им вполне хватало на безбедное существование. Свой собственный заработок она тратила на сестру и мать, которые по-прежнему обитали в скромной меблирашке. Она лично относила арендную плату владельцу квартиры, оплачивала счета и раз в неделю совершала обход окрестных магазинов, внося необходимые суммы, чтобы мать с сестрой имели здесь кредит. Все, что оставалось, она отдавала им на карманные расходы: Мэри продолжала засыпать цветами могилу Арчи и время от времени позволяла себе приобрести красивый траурный венок. Маргарет стала любимой клиенткой оптовика, занимавшегося импортом посуды из Пекина.

Все свободные от дежурств выходные Эндрю посвящал рыбной ловле на муху. Благодаря ему Агата открыла для себя самые рыбные места Англии. Нацепив резиновые сапоги и воздев над головой большой зонт, она стоически переносила долгие часы ожидания и глотала один за другим романы Джейн Остин и Эдит Уортон, героини которых вели куда более романтическую, чем у нее, жизнь.

* * *

22 октября 1946 года жители квартала, где обитали Мэри и Маргарет Саммер, проснулись среди ночи от воя пожарных сирен. Огонь вспыхнул в спальне. Поскольку квартира располагалась на четвертом этаже, женщин пришлось эвакуировать из горящего дома по пожарной лестнице.

Расследование установило, что причиной возгорания стали две непотушенных свечи. На сильно обуглившемся ночном столике обнаружились следы воска и совершенно почерневшая фотография Арчи Саммера, от которого на карточке остались только лихо закрученные кверху усы. Немного оправившись от потрясения, Мэри объяснила, что на протяжении всех последних лет устраивала в годовщину гибели мужа вечер его памяти, для чего сооружала небольшой алтарь, озаряемый двумя свечами. Проблема заключалась в том, что они с Маргарет, поминая покойного, слегка перестарались с хересом. И заснули, забыв задуть свечи.

Владелец не только выставил их вон из квартиры, но и пригрозил Агате судом, если она не оплатит ремонт из собственного кармана. Эндрю недовольно поджал губы, но все же согласился приютить Мэри и Маргарет в гостевой комнате – временно, как он специально подчеркнул. Он и в самом деле высоко ценил врожденную тактичность Агаты, сумевшей с улыбкой принять все его холостяцкие причуды, но необходимость делить свой кров с двумя непрошеными гостьями раздражала его неимоверно. Мэри водрузила портрет покойного супруга на буфет в столовой. Маргарет превратила стол в гостиной в рабочий верстак, вынудив всех остальных принимать пищу на кухне.

Доктор Йелланд с каждым днем все позже возвращался из больницы домой.

Через полтора месяца вынужденного сожительства он поставил Агату перед выбором: или ее невыносимая семейка, или он. Ценой неимоверных усилий ей удалось отыскать двушку мансардного типа, но мать наотрез отказалась туда переезжать: ноги моей, заявила она, больше не будет в квартире, расположенной выше первого этажа. Эндрю дошел до точки кипения и предложил Агате денег, чтобы она, пока не подвернется что-нибудь приемлемое, сняла матери с сестрой номер в гостинице. Но тут уж она проявила неуступчивость. И речи быть не может, сказала она, чтобы мать с сестрой праздновали Рождество в занюханном гостиничном номере.

Вечером 24 декабря 1946 года в квартире доктора Йелланда витала зловещая атмосфера. Все усилия Агаты, с утра возившейся у плиты, чтобы приготовить праздничный ужин, пропали втуне.

С мессы они вернулись в тягостном молчании. Мэри уселась в уголке гостиной и со вздохами ела глазами положенную на колени фотографию мужа. За стол ее пришлось тащить чуть ли не силком – Агата прислонила карточку усопшего к графину с водой, чтобы он в некотором роде тоже участвовал в трапезе. На Эндрю безжизненный взгляд покойного тестя произвел столь удручающее впечатление, что он встал из-за стола, не дождавшись даже главного блюда, и объявил, что у него пропал аппетит. Развернув кресло к эркеру, он налил себе щедрую порцию бренди.

Все три женщины некоторое время молча смотрели на него. Затем Агата ушла на кухню сварить кофе покрепче, а Маргарет, горя желанием хоть немного разрядить обстановку, сделала то, что считала наилучшим, – запела песенку собственного сочинения, прославляющую Ральфа Маккаллена. На втором куплете Эндрю опрокинул третью рюмку бренди, ни слова не говоря, встал с кресла, натянул пальто и покинул квартиру, хлопнув дверью.

Через час после полуночи в дверь позвонили двое озябших полицейских. Они спросили миссис Йелланд. И сообщили ей, что в Темзе найдена машина ее супруга, застрявшая между опорами моста и на три четверти ушедшая под воду. В салоне обнаружили тело Эндрю, а в багажнике – две удочки в превосходном состоянии. По словам очевидца, машина неслась на большой скорости; ее занесло, и она ухнула в ледяную реку.

Агата молча налила бренди в рюмку, оставленную Эндрю на столике, и выпила его залпом. Потом на цыпочках прошла в спальню и открыла гардероб. Достала черное платье, купленное после смерти капитала Гривза и хранившееся в пластиковом чехле. Надела его и долго смотрела на себя в зеркало. Спустя некоторое время она позволила себе заплакать.

* * *

– Лучше всего взять врача, – заявила Маргарет. – А что, идея неплохая. Если у меня участится пульс, ему всего-то и надо будет, что подняться на один этаж.

Это Саманта, стараясь отвлечь тетку от мрачных мыслей, предложила всем подумать над объявлением в газету – надо было подыскивать нового жильца.

– Я не потерплю под своим кровом медицинского персонала, – безапелляционно возразила Агата.

Она не собиралась самоустраняться от участия в обсуждении текста объявления.

– Ты больше двадцати лет на пенсии. Подумать только, и этот человек с утра до ночи твердит мне, что надо уметь перевернуть страницу жизни! Ха-ха! – фыркнула Маргарет.

– Может быть, прямо сейчас его и напишем? – вмешалась Саманта.

Ей представлялось разумным сменить тему разговора. В один из тех редких дней, когда на бабушку накатил приступ откровенности, она поведала Саманте об обстоятельствах смерти док тора Йелланда. Вслух она этого не сказала, но и без слов было ясно, что еще и сегодня, десятилетия спустя, Агата по-прежнему считает Маргарет главной виновницей своего второго вдовства.

– Надо сразу указать, что семейные пары просят не беспокоиться. Особенно с детьми. И тех, у кого нет постоянной работы, – не терпящим возражений тоном изрекла Агата.

– Я бы не возражала против симпатичного холостяка на пенсии, – промурлыкала Маргарет. – Не старого, моих примерно лет.

– Меня устроит кто угодно, лишь бы не шумел, – высказалась Саманта. – Для работы мне нужна тишина.

Женщины немного помолчали, склонившись каждая над своей чашкой. Выяснив, что Маргарет вполне способна держаться на ногах, Агата потребовала, чтобы все переместились к ней на кухню и набросали текст объявления. Каждая принесла свой собственный заварочный чайник. Саманта досадливо сморщилась, вспомнив, что так и не начала писать обзор.

– Все, у меня сериал начинается, – объявила Маргарет, бросив взгляд на часы. – Прошу меня простить, но я вас покидаю. Последний раз пропустила серию, так потом никак не могла понять, что там у них случилось.

Она подхватила свой чайник, забрала с тарелки две последние лепешки и удалилась.

– Со всеми этими хлопотами тебе, наверное, некогда было и подумать над статьей, – обеспокоенно посетовала Агата.

– Да уж, прямо скажем, ненамного я продвинулась.

– Тогда иди, а я тут сама все приберу, – вздохнула Агата. – Мне не привыкать.

Саманта терпеть не могла, когда бабушкин лоб морщился от забот.

– Я могу заодно и объявление сочинить, – предложила она.

– Вот и хорошо, умница моя. Из-за этой Маргарет я даже счета не успела проверить.

И она указала на кухонный буфет, где на самом видном месте лежала бумажная папка-скоросшиватель.

– Ненавижу откладывать на завтра то, что должна сделать сегодня. Тем более что в моем возрасте завтра можно и не дождаться.

– Прекрасный жизненный принцип, – похвалила Саманта, мыслями уже в своей рубрике.

– Только не забудь написать, что это должен быть человек с прочным положением и стабильным доходом. И не старше семидесяти лет. Они в этом возрасте мрут как мухи – не от сердечной недостаточности, так от рака простаты. А я не испытываю ни малейшего желания через пару месяцев печатать в газете еще одно объявление.

Агата дождалась, пока уйдет Саманта, и с чайником в руках направилась в гостиную. Здесь она села в кресло, подложив под спину подушку. Телевизор она включила в ту самую секунду, когда начался любимый сериал Маргарет.

* * *

Саманта спустилась по ступенькам и вернулась к себе, старательно отворачивая взгляд от запертой двери, ведущей в квартиру Теофиля. Глупо, но его отъезд ее расстроил. Ее вообще пугали любые, даже самые ничтожные перемены в раз навсегда заведенном порядке вещей.

Она посмотрела на часы. Пять вечера. В ней начала подниматься волна паники. Надо написать статью и составить объявление, а она еще даже не просмотрела сегодняшнюю почту.

Она села за письменный стол и взглянула в сад, где не росло ни единого цветочка. Солнце скрылось, и тут же хлынул дождь. Чахлый кустарник под потоками ливня гнулся до земли. Помня о полученной накануне анонимке, Саманта все не решалась вскрыть толстый пакет из редакции “You and I”. Навскидку в нем было десятка три писем.

Наконец, глубоко вздохнув, она распечатала пакет. Пробежала по диагонали почту и еще раз вздохнула, на сей раз с облегчением. Обычные письма от читателей. Рутина эпистолярного отчаяния.

– Завтра рассортирую, – вслух сказала она.

И сама обрадовалась своей халатности, шедшей вразрез со всеми ее привычками. А потому позволила себе еще одну вольность: решила, что вначале просмотрит личную почту, а уж потом примется за статью.

Счет она сразу отложила в сторону, а уведомление из банка внимательно прочитала. Наконец распечатала последний конверт. Ее имя и адрес были напечатаны на машинке. Судя по штемпелю, письмо бросили в ящик где-то в цент ре Лондона.

Листок содержал всего одну строчку, написанную от руки:

Вы гораздо моложе, чем на фото.

И бумага, и почерк – те же, что в первой анонимке.

Саманта приказала себе дышать ровно, а сама не отрывала взгляда от конверта. Человек, приславший это письмо, знает ее адрес. Спрашивается, откуда. Он не значится ни в одном справочнике.

Далее. Ему известно, кто скрывается за псевдонимом достопочтенной мисс Свити. А ведь всего несколько человек в курсе этой мистификации. Ее родственники – две старушки. И ее подруги. Чтобы пересчитать их, хватит пальцев одной руки.

Она постаралась унять накатившую дрожь. Надо спокойно проанализировать сложившуюся ситуацию. Имеется всего три возможных варианта.

A. Это кто-то из сотрудников “You and I”. Человек, который хочет вывести ее из равновесия, потому что завидует ей или мечтает завладеть ее рубрикой.

Б. Это розыгрыш дурного вкуса, затеянный кем-то из ее подруг.

B. Это настоящий психопат. Он засек ее, когда она ездила в редакцию, и проследил за ней до дома.

Наморщив брови, Саманта принялась обдумывать каждое из предположений.

В редакции ее рубрика котировалась примерно так же, как гороскоп. То есть крайне низко. Если кто-то из редакторш начинал работать спустя рукава, ей грозили переводом в отдел писем.

Подруг у нее было мало, но она абсолютно доверяла каждой из них.

Оставалась только последняя версия.

Саманта бросила письмо на стол и скрестила на груди руки. Чувствовала она себя примерно так же, как кустарник на ветру. Происходящее совсем ей не нравилось, но как она могла повлиять на события?

Hey diddle diddle,

The cat and the fiddle,

The cow jumped over the moon.

The little dog laughed

To see such sport,

And the dish ran away with the spoon.

Она добрых пять минут мурлыкала свою любимую песенку, но унять дрожь так и не сумела.

3

Среда, 5 сентября 2001 года

Кроме обычного пакета с логотипом “You and I”, почтальон вручил Саманте, явившейся встретить его ровно в 10.45, еще пятнадцать конвертов. Ей удалось подняться по ступенькам, не уронив ни одного, и опустить свою ношу на столик в холле. Отодвинув в сторонку редакционную почту, она с бьющимся сердцем принялась читать имена отправителей остальных писем. Все они были адресованы бабушке. Саманта испустила короткий вздох облегчения.

На следующий день на имя бабушки пришло еще тринадцать писем. В общем и целом на объявление отозвались двадцать восемь человек.

* * *

Ни Агата, ни Маргарет не торопились найти нового жильца. Деньги, получаемые в качестве арендной платы, шли на рождественские подарки садовнику и роскошный ужин в одном из лондонских ресторанов – всегда одном и том же, – который они позволяли себе раз в месяц. Остальное переводилось на банковский счет: “на случай, если сантехника выйдет из строя или крыша протечет”, как говорила прагматичная Агата; “нам на старость”, как утверждала неисправимая оптимистка Маргарет.

Обе внимательнейшим образом прочитали письма четырех отобранных Самантой кандидатов: аудитора, чиновника, учителя рисования и полицейского. Все четверо были холостяками, в возрасте от сорока до шестидесяти лет, все имели постоянную работу. Оставалось встретиться с каждым и выбрать лучшего из лучших.

Из чувства справедливости первым они пригласили аудитора – он первый отозвался на объявление.

* * *

Рупперту Педжету было шестьдесят лет. Свои седые волосы он стриг ежиком и носил маленькие круглые очки. Одет он был в серые твидовые брюки, белую сорочку с безупречно чистым воротником и шерстяной джемпер с V-образным вырезом, из которого выглядывал галстук той же расцветки. В чай, предложенный Агатой, он не положил ни кусочка сахару. К кексам, разложенным на тарелке с цветочными мотивами, почти не прикоснулся.

– Какая прелесть эти цветы на тарелке, – сказал он. – Если я не ошибаюсь, это ирисы.

– Я сама ее расписала, – проворковала польщенная Маргарет. – У меня и другие есть. Если хотите, могу вам показать.

– Вы, как я вижу, следите за своим питанием, – вмешалась Агата, не желавшая, чтобы сестра тащила в ее гостиную свою коллекцию фарфора. – Я тоже во многом себя ограничиваю.

– О да, я раз в неделю проверяю уровень холестерина в крови. И по совету своего врача каждый день два часа хожу пешком.

Агата наградила его одобрительной улыбкой. Надежный жилец. Такой имеет все шансы задержаться у них надолго.

Мистер Педжет долго распространялся на тему своей работы и расхваливал радости жизни на природе. Лично он в выходные всегда уезжает из Лондона. По вечерам перечитывает Марселя Пруста. Да, разумеется, в оригинале. Маргарет понимающе затрясла головой – правда, сама она так и не одолела ни одного из романов знаменитого француза даже в переводе на английский. Но ей уже мерещилось, как она прогуливается по сельской местности в обществе высококультурного холостяка.

Он настоял на том, чтобы помочь отнести чайный поднос на кухню, где немного задержался, признавшись, что очень любит мебель в стиле пятидесятых. Зато в квартире, которую намеревался снять, не пробыл и пятнадцати минут, наскоро убедившись, что сантехника в порядке, а батареи греют. Проводить гостя вызвалась Саманта.

– До скорой встречи, дорогой Рупперт, – кокетливо попрощалась с ним Маргарет с лестничной площадки.

– Умерь свои восторги, – сухо оборвала ее Агата. – Не забывай, что у нас есть и другие кандидаты.

* * *

Офицер полиции Грегори Ольсен ответил на объявление вторым. От приглашения на чай он отказался, так как работал до семи, но предложил зайти сразу после дежурства.

Он и в самом деле заявился к ним как был, в форме, чем произвел неизгладимое впечатление на сестер Саммер, несмотря на свои коротенькие ножки и заметно выпирающее пузцо.

– Он осматривает квартиру или производит обыск? – шепотом поинтересовалась у бабушки Саманта, пока полицейский офицер методично открывал и закрывал дверцы кухонных шкафчиков и рылся в ванной комнате.

– Квартира в прекрасном состоянии, – заключил он, исследовав каждый сантиметр жилого пространства. – Вы даже позаботились о двойном остеклении окон! Для квартиры, расположенной на первом этаже, это совсем не лишняя предосторожность. Поздравляю вас, леди! Вы чрезвычайно предусмотрительны.

Комплимент заставил обеих старушек покраснеть от удовольствия.

– Вы любите лепешки, мистер Ольсен? У нас есть свежие, – предложила Маргарет.

– И чудесные шоколадные кексы, – атаковала с другого фланга Агата.

– Мне кажется, после тяжелого трудового дня мистер Ольсен предпочтет что-нибудь покрепче, – высказала свое мнение Саманта.

Полицейский замер на месте, глядя на них с глуповато-блаженным видом. Его последняя более или менее длительная связь оборвалась пять лет назад, и он успел отвыкнуть от женского внимания и заботы. Саманта, воспользовавшись тем, что они все еще стояли на первом этаже, непринужденно повлекла гостя к своей квартире.

Агата и Маргарет провели на кухне Саманты два восхитительных часа. Дрожа от страха, они слушали рассказ об убийствах, раскрытых сержантом[6] Ольсеном. Прикончив четвертый бокал белого вина, тот прозрачно намекнул, что ему предлагают должность в Скотленд-Ярде. Потому-то он и подыскивает квартиру поближе к Лондону.

– Мы свяжемся с вами в ближайшее время, – уверила полицейского Маргарет, бросив последний восхищенный взгляд на его форму.

Агата, все еще под впечатлением кровавых историй сержанта Ольсена, дважды проверила, хорошо ли заперта входная дверь, и поспешила к Саманте, которая ждала ее у себя на кухне. Маргарет, не любившая засиживаться допоздна, уже ушла спать.

– Аудитор показался мне вполне приличным человеком, – высказалась Агата, энергично протирая влажной губкой стол.

– Проблема только в том, что надолго он у нас не задержится, – отозвалась Саманта, мывшая под краном бокалы.

– Вот не знала, что твои таланты не ограничиваются мудрыми советами несчастным читательницам. Ты, оказывается, и чужие мысли умеешь читать.

– Просто мы с ним перемолвились парой слов на крыльце. Я удивилась, что у него до сих пор нет собственного жилья и он вынужден снимать квартиру.

– Может, он играет в Аскоте? – предположила Агата.

– Ты не так уж далека от истины. Он и правда помешан на лошадях. Только он не игрок, а конезаводчик. У него в Сассексе имение с конюшней. Ему осталось два года до пенсии. И тогда он окончательно туда переберется.

– Если бы Маргарет в него влюбилась, она могла бы уехать с ним. Вот бы я от нее отдохнула, – позволила себе помечтать вслух Агата.

– Ты, наверное, забыла, что она панически боится лошадей. С тех пор как карликовый пони укусил ее за палец.

– Надо было соблюдать правила поведения в зоопарке. И не совать ему хлебные корки через решетку.

Саманта фыркнула, вытерла руки и присела рядом с бабушкой.

– Откровенно говоря, я не думаю, что из затеи с аудитором выйдет толк. Ты же знаешь тетю Маргарет. Она к нему привяжется, а потом будет несколько месяцев приходить в себя после его отъезда.

– Ладно, тогда его вычеркиваем. А что ты скажешь насчет сержанта Ольсена? С ним мы практически получаем бесплатную охрану. К тому же его ждет блестящая карьера. Скотленд-Ярд – это не шуточки.

– А ты обратила внимание, сколько бокалов он выпил, пока мы беседовали?

– Вообще-то нет. Слишком увлеклась его рассказом.

– Четыре, если быть точной. И про Скотленд-Ярд он заговорил как раз после четвертого. Совпадение, не иначе.

– Какой же вывод делает наш эксперт-психолог? – хмыкнула Агата.

– Он не только любит заложить за воротник, но и склонен к мифомании. Ты заметила, как он запыхался, поднимаясь к нам на крыльцо? Сомневаюсь, что в Скотленд-Ярд берут пьянчужек в такой плачевной физической форме, как у него.

– А что, по его письму об этом догадаться было нельзя? – подколола ее Агата поднимаясь.

– К сожалению, слова обманчивы, – вздохнула Саманта.

Ей на ум снова пришли две анонимки, убранные в папку с тревожным вопросительным знаком на обложке. Последних двух кандидатов они принимали в кокетливой гостиной Маргарет. Аудитор пил чай у Агаты, полицейский накачивался вином на кухне у Саманты, и Маргарет потребовала, чтобы эти двое почтили своим присутствием ее апартаменты.

У Эдварда Смита было два неоспоримых достоинства – легко запоминающаяся фамилия и приятное лицо. К своим пятидесяти пяти годам он успел обзавестись лысиной и изрядно располнеть, но, судя по всему, относился к этим обстоятельствам с философским благодушием. На встречу он явился минута в минуту. На нем был серый фланелевый костюм и бледно-зеленая сорочка с черным галстуком. Также обращали на себя внимание очки с сильными линзами в строгой оправе и ухоженные руки. Одним словом, весь его вид излучал респектабельность.

Он неторопливо обошел все комнаты сдаваемой внаем квартиры, время от времени задерживаясь, чтобы измерить длину стены с помощью рулетки, которой предусмотрительно запасся. Затем расспросил Агату о размерах местного налога, ценах на газ и электричество, поинтересовался, в котором часу забирают мусор и что за народ живет по соседству.

– Вряд ли он каждый день будет рассказывать нам анекдоты, но хотя бы производит впечатление солидного человека, – шепнула Агата Саманте, пока они вдвоем направлялись к квартире Маргарет.

Хозяйка пригласила мистера Смита усаживаться на диван и налила ему чашку чаю. Она заварила полный чайник “мина” с цветками орхидеи – в конце концов, распоряжалась нынче она. Агата бросила на нее злобный взгляд, но из вежливости сделала несколько глотков – одновременно с гостем.

Потягивая чай, Эдвард Смит рассказал им о своем восхождении по государственной лестнице. Начинал он простым клерком, но благодаря участию в нескольких служебных конкурсах сейчас поднялся до должности заведующего отделом в одном из управлений Министерства здравоохранения, располагавшегося как раз неподалеку от Хэмпстеда.

– Мне кажется немного странным, что после стольких лет беспорочной и достойно вознаграждаемой службы вы не подумали о том, чтобы обзавестись собственным жильем, – прервала его рассказ Агата.

Эдвард Смит опустил голову к чашке, словно собирался окунуть в нее нос.

– У моей матери болезнь Альцгеймера, – смущенно проговорил он. – Она уже почти двадцать лет лежит в специализированной клинике. И я оплачиваю все расходы. Поэтому я не могу позволить себе купить квартиру в Лондоне, даже однокомнатную. Жена оставила меня ровно через год после того, как матери поставили этот ужасный диагноз. Ей не нравилось, что я уделяю маме слишком много времени.

Маргарет подавила горестный всхлип. Агата, стараясь сохранить самообладание, допила весь чай. Саманта неловко коснулась пальцами рукава Эдварда Смита, который, понурившись, изучал носки своих начищенных туфель. Ей не часто приходилось сталкиваться с человеческим горем напрямую. Она чувствовала себя гораздо увереннее, узнавая о чужих неприятностях из переписки.

– Полагаю, вскоре вы сможете поселиться в этой квартире, – нарушила затянувшееся молчание Агата.

Маргарет, у которой влажно блестели глаза, наградила сестру одобрительной улыбкой. Саманта деликатно высморкалась. У нее щипало в носу. Надо же, как ее проняло.

Проводить мистера Смита вышли все трое. Агата пообещала, что в ближайшее время позвонит ему, чтобы назначить день подписания договора.

– У меня сердце разрывается и ноги не держат! – пожаловалась Маргарет, направляясь к своему дивану.

Она улеглась, пристроив голову пониже, а ноги взгромоздив на подушку, как ей советовал врач. Пользуясь слабостью сестры, Агата быстренько убрала с низкого столика еще теплый заварочный чайник, от сладковатого аромата которого ее мутило.

– Думаю, это тот, кто нам нужен, – хлюпая носом, сказала Саманта вернувшейся из кухни бабушке.

– Тем более что он работает в Министерстве здравоохранения. Если вдруг кому-нибудь из нас понадобится операция, он поможет. Не придется несколько месяцев ждать своей очереди, – согласилась Агата.

Саманта кивнула и дважды оглушительно чихнула. Из носа у нее текло, глаза щипало.

– Что-то мне не нравится, как ты выглядишь, – обеспокоенно произнесла Агата.

– Ничего страшного, просто легкая тахикардия, – отозвалась с дивана Маргарет. – Что ж поделаешь, если я все принимаю близко к сердцу. Даже к старости не научилась держать себя в руках.

– Маргарет! Может, хватит считать себя пупом земли? – возмутилась Агата. – Я обращаюсь к Саманте!

И она обернулась к внучке, лицо которой уже пошло багровыми пятнами.

– Быстро в ванную! – приказала она. – Сними с себя все! Прими душ и вымой голову! У тебя приступ аллергии. Но вот на что, хотелось бы знать!

Саманта бросилась выполнять предписание.

– Надеюсь, ты не станешь возводить напраслину на мой чай? – оскорбленно спросила Маргарет и не без труда поднялась с дивана.

– Не будь дурой! Не хотелось бы тебя обижать, но она пьет эту твою мерзость каждый раз, когда ты ее угощаешь. У нее давно иммунитет.

И бывшая медсестра, нахмурив брови, принялась внимательно оглядывать комнату. Ее взгляд задержался на диване. Она подошла поближе, наклонилась и извлекла застрявшие меж двух подушек несколько крошечных волосков.

– Вот кто во всем виноват! – торжествующе объявила она. – Это кошачья шерсть!

Саманта, завернутая в полосатый халат Маргарет, делавший ее похожей на курортницу тридцатых годов, вышла в коридор и столкнулась с бабушкой.

– Ты все время сидела рядом с мистером Смитом, – объяснила та. – А когда он рассказал о своей больной матери, ты до него дотронулась. И на тебя попало несколько волосков с его пиджака.

Саманта вздохнула. Ее молочно-белая кожа и в самом деле не выносила ни синтетики, ни душистого мыла. Она не могла спать на подушках, набитых утиным пухом, потому что тут же начинала задыхаться. Морепродукты вызывали у нее мгновенную крапивницу. И разумеется, она страдала аллергией на собачью, кошачью и даже овечью шерсть – однажды она примерила в одной лондонской лавочке перуанское пончо ручной работы, и дело едва не кончилось отеком легкого.

Агата уже набирала номер Эдварда Смита. Он подтвердил, что у него действительно живут две кошки. Узнав о том, что у Саманты аллергия, он сказал, что вынужден отказаться от квартиры. Со своими кошками он не расстанется ни за что на свете.

У Питера Пламкетта не было ни домашних животных, ни склонности к выпивке. Кроме того, он не намеревался в ближайшие несколько лет покидать Лондон. Ему только что исполнилось сорок, и на пенсию он тоже не собирался. Его матушка пребывает в совершенном здравии, спасибо.

Это был спокойный и флегматичный парень. Поэтому его ничуть не возмутили по меньшей мере странные вопросы, которыми сестры Саммер засыпали его, едва он успел переступить порог их дома.

“На осмотр квартиры у него ушло ровно двадцать три минуты. Это разумное время. В конце концов, он планирует прожить здесь дольше, чем аудитор”, – думала Агата, приглашая гостя проследовать за ней на второй этаж.

Было семь вечера – как и сержант Ольсен, Питер Пламкетт не смог освободиться раньше, чтобы прийти к ним. Саманта с тетушкой ждали их в гостиной Маргарет. Обе получили от Агаты точные инструкции. Маргарет должна предложить ему на выбор чашку чаю и бокал вина; если он выберет вино, бутылку оставить на столе и проследить, нальет он себе еще или нет. Саманте было велено сесть как можно ближе к посетителю на предмет проверки возможного источника аллергии.

Питер Пламкетт опустился на диван только после того, как уселись все три женщины. От чаю он отказался, от вина тоже. Согласился на сок. Маргарет поспешила на кухню и принесла бутылочку томатного.

За это время Питер Пламкетт успел вытащить небольшой блокнот.

– Надеюсь, вы не будете возражать, если я задам вам несколько вопросов по поводу квартиры и условий договора, – обратился он к еще только собиравшейся с мыслями Агате, инстинк тивно распознав в ней хозяйку.

Он слегка покраснел, поправил очки и принялся расспрашивать их о стоимости коммунальных услуг и состоянии дома, о том, какие помещения являются общими, а какие доступны только владельцам. Особенно его интересовало, можно ли пользоваться садом. Затем, бросив взгляд на разграфленный лист, он пожелал уточнить, работает ли сантехника, можно ли топить камин и как регулируется подача тепла в чугунных батареях. Кроме того, ему хотелось знать, как давно в доме переклеивали обои и меняли напольное покрытие.

Агата чуть было не спросила, не требуются ли ему сведения о точном количестве розеток на чердаке, но прикусила язык. Этот молодой человек ей нравился. Нравился строгий косой пробор в его волосах, не слишком длинных. Нравился его голос – негромкий, но решительный. Нравился его аккуратный костюм – темного цвета брюки и пиджак и тщательно отглаженная сорочка. Его глаза за толстыми стеклами очков окружала тонкая сетка морщин, зато они смотрели с прямотой. Правда, лицо у него было, пожалуй, слишком уж худощавое, да и фигура не отличалась крепостью. Для своего роста – где-то под метр восемьдесят – он, по мнению Агаты, выглядел скорее тощим: узкая грудь и сутулые плечи выдавали в нем прискорбное пренебрежение к занятиям спортом. Но, одернула она себя, ей же нужен жилец, а не грузчик.

– Если вы не против, мистер Пламкетт, я бы тоже хотела кое о чем вас расспросить, – с улыбкой сказала она, когда он сделал паузу, чтобы глотнуть томатного соку.

– Сейчас запишу в блокнот все, что вы мне рассказали, и я к вашим услугам, – отозвался он, и его щеки снова зарозовели.

На все их вопросы он дал исчерпывающие ответы. Учился в Итоне. Несколько лет прожил за границей. Последние десять лет преподает в школе рисование и историю искусств.

– Почему вас перестала устраивать ваша нынешняя квартира? – осведомилась Агата.

– Потому что человек, с которым я в ней жил, переехал в Австралию. Это квартира с двумя спальнями, и мы снимали ее десять лет. Но одному мне не нужно столько комнат.

– Вы могли бы подыскать другого компаньона, – вмешалась Саманта.

– Одна мысль о том, что придется делить с чужим человеком одну ванную и один холодильник, приводит меня в ужас. Преподавание – тяжкий труд. Я люблю тишину и нуждаюсь в одиночестве.

– У вас шотландские корни? – без перехода спросила Маргарет.

Вот уже несколько минут она пристально вглядывалась в его белокурую шевелюру и вроде бы обнаружила в ней рыжеватый отблеск. Сними с него очки, да сделай плечи пошире, да одень в военную форму, – и он стал бы почти похож на Ральфа Маккаллена. Во всяком случае, у него были такие же светлые глаза.

– Насколько мне известно, нет. Четыре поколения моих родственников родились в Лондоне.

Агата поняла, что пора сворачивать беседу. Она слишком хорошо знала свою сестру и догадывалась, что сейчас воспоследует – подробное изложение истории ее романа с летчиком Королевских военно-воздушных сил.

И снова проводить гостя спустились все три женщины.

– Он краснеет в точности как Саманта. Очень мило. И до чего похож на Ральфа, с ума сойти, – шептала Маргарет на ухо старшей сестре, пока они шли по лестнице. – Этот прелестный юноша мог бы быть моим сыном!

– Скажи лучше, твоим внуком, – поправила ее Агата. – Он ровесник Саманты. Странные у тебя понятия о времени, Маргарет.

– Это помогает мне оставаться молодой.

– Не сомневаюсь. Но все-таки держись-ка ты за перила, не то оступишься, как в прошлый раз.

Саманта и Питер Пламкетт молча шагали впереди.

“Они и парой слов не обменялись”, – с разочарованием думала Агата.

Сдержанность Саманты по отношению к мужчинам порой ввергала ее в отчаяние. Она и не подумала принарядиться ради Питера Пламкетта, так же, впрочем, как и ради предыдущих соискателей. Туфли на низком каблуке, прямая хлопчатобумажная юбка, далеко не новая… Скромная серая блузка в мелкий цветочек, которая явно ее старила. Пусть она вынуждена носить очки, но глаза-то можно подкрасить! Или хотя бы ресницы, от природы белесые! А прическа! Кое-как собрала волосы в хвост, да еще повязала красной лентой, абсолютно не гармонирующей со спокойными тонами одежды!

“Может быть, ей больше нравятся брюнеты. И не такие худосочные”, – успокоила себя старушка.

Саманта никогда не делилась с ней личными переживаниями. С наступлением темноты ни один мужчина никогда не прокрадывался в ее квартиру. Это Агата знала наверняка: у нее был острый слух и чуткий сон. В те редкие вечера, когда внучка собиралась на выход – надевала чуть более яркое платье и слегка румянила щеки, – бабушка от души надеялась, что она идет на свидание с поклонником, а не встречается со своей подружкой Дебби.

На крыльце Саманта исподтишка покосилась на Питера Пламкетта. Странно, но под взглядом его голубых глаз она почти не покраснела, хотя обычно глаза такого светлого оттенка мгновенно ввергали ее в состояние, характеризуемое как стадия номер два. Тому могло быть три причины.

А. Глаза у него были светлые, но скрытые за толстыми стеклами очков, что снижало интенсивность воздействия.

Б. Он был болезненно худ, почти тощ – ничего общего с мускулистыми качками с рекламных страниц журнала “You and I”.

В. Она краснела только в присутствии гетеросексуальных мужчин. Возможно, Питер Пламкетт равнодушен к женщинам. В разговоре он упомянул “человека, с которым жил”, – не подружку, не невесту, а именно “человека”.

Она заколебалась, не зная, какой из вариантов предпочесть. Слава богу, ответы на психологические тесты, которые она составляла для читательниц журнала, были несравненно проще.

Она уже открыла рот, чтобы с ним попрощаться, когда Питер Пламкетт повернулся к ней. Надо же, он покраснел! Стадия номер два, легкая форма, со знанием дела определила она.

– Та комната, что выходит на улицу… В котором часу там самое лучшее освещение?

– Примерно в четверть двенадцатого, – уверенно ответила она.

Именно в это время она пила на кухне чай перед тем, как засесть за работу.

– Очень хорошо, – обрадовался он. – Обожаю писать поздним утром.

– Ах, вы пишете? – воскликнула незаметно подкравшаяся Маргарет. – Представьте себе, я тоже пишу! Какое чудесное совпадение! Я специализировалась на росписи по фарфору.

– Как интересно, – вежливо отозвался он.

И повернулся к Агате:

– Буду ждать вашего звонка. Квартира мне очень понравилась, особенно передняя комната. Я бы хотел поставить в ней мольберт.

– Я немедленно свяжусь с вами, как только приму решение, – с легкой дрожью в голосе ответила она.

Художник в ее доме! Ее одолевали сомнения. Последний художник, который жил здесь, – это было лет сорок тому назад, – принес ей самое большое за все ее долгое существование счастье, но и крупные огорчения.

* * *

В 1947 году Агата не имела ни малейшего желания связываться с мужчинами. Меньше чем за три года она потеряла двух мужей. Ей, убежденной рационалистке, иногда приходило в голову, что ее кто-то сглазил.

Квартира доктора Йелланда была выставлена на продажу. Все его имущество отошло жившей в Манчестере сестре. Нотариус признался Агате, что покойный изменил условия завещания за две недели до смерти. Он не хотел, чтобы в случае его преждевременной кончины Мэри и Маргарет смогли через Агату воспользоваться его наследством. Эти две женщины разрушили его брак.

Агата снова, в который уже раз, принялась обустраивать свою жизнь. Без всяких трудностей она нашла работу в родильном отделении другой лондонской больницы.

Теперь она по нескольку часов в день проводила в общественном транспорте: они переселились в Хорнси – пригород, расположенный к северо-западу от Хэмпстеда. За те же деньги, каких стоила однушка в Лондоне, здесь она сняла трехкомнатную квартиру – гостиная и две спальни. Гостиную сразу же захватила Маргарет, превратив ее в мастерскую. Сестра по-прежнему упорно расписывала цветочными мотивами белые чайные сервизы. По четвергам она на добровольных началах давала уроки живописи по фарфору домохозяйкам, счастливым любой возможности хоть ненадолго вырваться из дому. Агате с матерью досталась одна комната на двоих. Ее это не смущало – мать почти все вечера пропадала у соседки по лестничной площадке.

Как и Мэри Саммер, Эмили Бойдз потеряла мужа на войне. И свято верила, что обладает способностью общаться с усопшими. Каждый день, пока Агата была на работе, а Маргарет занималась живописью, Мэри приходила к ней в надежде войти в контакт с покойным супругом. После двух месяцев бесплодных попыток – столик решительно не желал поворачиваться при упоминании имени Арчи – Эмили Бойдз предложила испробовать другой способ. Они отправились в Александра-парк, расположенный на зеленом островке в нескольких километрах от Хорнси, и вскарабкались на вершину здешнего холма Масуэлл-хилл. Эмили уверяла приятельницу, что на возвышении сообщение с потусторонним миром устанавливается намного легче.

Через три дня Мэри за ужином сообщила дочерям, что разговаривала с их отцом и что он передает им привет. Агата, поглощенная мыслями о тяжелом состоянии одной из пациенток, выслушала ее немного бессвязный рассказ вполуха. Обеспокоилась она лишь неделю спустя, когда мать вернулась домой поздно вечером, промокшая до нитки. Она снова взбиралась на Масуэлл-хилл. Среди ночи ей стало плохо. Вызвали врача, который поставил диагноз: воспаление легких. “Скорая” увезла Мэри Саммер в больницу, где она скончалась на четвертый день, на последнем издыхании повторяя имя мужа.

Пришла очередь Маргарет обновить траурный наряд. Она вбила себе в голову, что первым делом должна поставить в известность о смерти матери Ральфа Маккаллена. И отправила в Министерство обороны письмо в конверте с траурной каймой. Вскоре ей пришел ответ, в письменной форме информировавший ее, что человек с такой фамилией никогда не служил в Королевских ВВС.

Любая другая девушка на ее месте этим бы и удовольствовалась, признав, что пала жертвой обмана простого солдата, которому хотелось произвести на нее впечатление. Но Маргарет была убеждена, что Ральф сказал ей правду. Просто эти неграмотные вояки неправильно записали его фамилию. Или он работал на разведку.

Агата не обращала на ее фантазии никакого внимания. После смерти матери ей все стало безразлично. Одежду покойной она отдала в благотворительную организацию, оставив себе только небольшую шкатулку черного дерева, в которой хранились фотография родителей, несколько украшений и перламутровые гребни. На следующий после похорон день к ней попыталась было подкатиться Эмили Бойдз, прозрачно намекая, что не прочь получить на память о приятельнице ее пальто с меховым воротником, но Агата ей отказала. Она винила Эмили в том, что мать так рано ушла из жизни.

Прошел месяц. Приходский священник, сочувствуя сестрам в их горе, предложил им принять участие в организации выставки живописи. Сын одного из его родственников согласился предоставить для этого мероприятия некоторые из своих картин.

Агата предложение отклонила – работа в родильном отделении почти не оставляла ей свободного времени, – но Маргарет с восторгом его приняла. Вернувшись из приходской галереи, она объявила сестре, что еще никогда не видела таких прекрасных полотен. И добавила, что их автор, молодой человек по имени Натан Клиффорд, очень симпатичный парень.

Агата познакомилась с ним в день открытия выставки. Сестра не ошиблась, оценивая его внешность. Темноволосый, с чувственными губами и большими карими глазами, занимавшими едва ли не половину его худощавого лица, Натан Клиффорд был очень красивым мужчиной. Роста он был не очень высокого, но хорошо сложен. Как ни странно, при атлетической фигуре у него оказались тонкие и длинные, как у пианиста, пальцы.

Натан Клиффорд, со своей стороны, не остался равнодушен к округлым прелестям Маргарет. И охотно принял приглашение прийти на следующий после открытия выставки день к сестрам на чай.

Они втроем провели очень приятный вечер. Натан жил в Лондоне, один, снимая так называемую комнату для прислуги, и зарабатывал на жизнь уроками рисования. Агата, взяв на себя роль дуэньи, разрешила ему показать Маргарет свою мастерскую, – пусть познакомятся поближе. После встречи с Натаном сестра перестала упоминать имя Ральфа Маккаллена и осыпать проклятиями военно-бюрократическую машину.

Но британская армия напомнила им о своем существовании три месяца спустя, когда между Маргарет и Натаном уже успело установиться нежное взаимопонимание. По воскресеньям Агата обычно возилась на кухне, пока парочка толковала об искусстве вообще и живописи в частности. Они охотно рассказывали друг другу о своем детстве. Натан даже подарил Маргарет свою фотографию, которую считал забавной, – голый младенец нескольких месяцев от роду, разлегшийся на медвежьей шкуре. Поздно вечером он с большим сожалением прощался с ними, торопясь на последнюю электричку и унося с собой сумку со съестным.

Когда Агата вскрывала письмо из Министерства обороны, ее кольнуло дурное предчувствие. В письме сообщалось, что справочной службе удалось напасть на след военнослужащего по имени Ральф Маккаллен. Самолетов он не пилотировал, но трудился на аэродроме, занимаясь их техническим обслуживанием. Он действительно был направлен во Францию, но через несколько дней секретная база, к которой он был прикреплен, подверглась немецкому воздушному налету. Тела его так и не нашли. Его фамилия значится в длинном списке пропавших без вести солдат.

Агата несколько раз перечитала письмо и в конце концов решила его выбросить. Маргарет со дня на день обрадует ее известием о помолв ке с Натаном. При этой мысли у Агаты слегка защемило сердце. Она тоже не осталась равнодушной к немного печальному обаянию их нового друга. Но счастье Маргарет важнее, строго сказала она себе и скомкала письмо из Министерства обороны. И не поленилась пойти выкинуть его в мусорный контейнер во дворе.

Эмили Бойдз, не имевшая иных источников дохода, кроме пенсии за погибшего мужа, жила скудно. По вечерам, когда на улице темнело, она взяла за правило рыться в мусорных баках. Улов она сдавала сборщикам металлолома, благодаря чему немного скрашивала свое существование. Увидев в помойке конверт с грифом Министерства обороны, она удивилась и заинтересовалась, а потому вытащила письмо и прочла его.

На следующий день, встретив Маргарет, она сказала ей, что если ее жених числится пропавшим без вести, то можно попытаться выколотить из государства хотя бы небольшую субсидию. Маргарет смотрела на нее непонимающим взором, и тогда Эмили показала ей письмо. Маргарет побледнела и побежала к себе в мастерскую, где и заперлась.

Отныне о помолвке больше не могло идти и речи. Маргарет боялась связывать себя какими бы то ни было обязательствами. Агата предупредила ее: Натану может надоесть слишком долгое ожидание. “Да как же я могу выходить замуж, – воскликнула в ответ сестра, – а вдруг Ральф все еще жив?”

Примерно месяц спустя, в один ветреный четверг, под вечер, к Агате пришел за советом Натан. Она была дома одна. Натан по-прежнему чувствовал привязанность к Маргарет, но отказывался ее понимать. Агата открыла бутылку вина. Натан говорил больше часа. Агата слегка захмелела. Ей все труднее было уследить за собственными мыслями.

В какой-то момент обоим захотелось подлить себе вина, и их руки, одновременно протянутые к бутылке, соединились. И, словно существуя отдельно от своих владельцев, не пожелали расцепляться. Тем более что их губы уже опасно сблизились.

Проводив торопливо одевшегося Натана, который, выйдя из дома, брел по темной стороне улицы, едва не прижимаясь к стенам домов, – боялся столкнуться с Маргарет, – Агата заперлась в ванной и долго пыталась смыть с себя нежный, но стойкий запах его тела. Она намылилась с ног до головы, все еще ошеломленная силой только что пережитых ощущений. Лишь сейчас она поняла, что оба ее мужа, при всей их заботливости и внимании, были никудышными любовниками.

Не сговариваясь, оба решили делать вид, что между ними ничего не было. В следующее воскресенье Натан снова пришел к ним в гости. Отныне он старался не оставаться с Агатой наедине.

А еще через пару месяцев тайное стало явным. Агата убедилась, что у нее присутствуют те же клинические признаки, что у ее пациенток в начале беременности. Когда скрывать свое положение стало невозможно, она открылась Маргарет: ее якобы соблазнил один интерн, а потом бросил, влюбившись в другую медсестру. Маргарет проявила горячее сочувствие и даже предложила пойти устроить негодяю шумный скандал – Агата еле ее отговорила. Тогда Маргарет сказала, что распишет для малыша мисочку, чашку и набор тарелок.

Джейн Мэри родилась весной 1947 года. Метрику ей выписали на фамилию Саммер, в графе “Отец” поставили – “неизвестен”. По просьбе Агаты Натан согласился не разоблачать версию, предложенную сестре. Она пообещала ему, что позволит видеться с ребенком столько, сколько он сам захочет. Между тем Маргарет, растроганная видом новорожденной племянницы, снова задумалась о возможном браке с Натаном. Ей тоже захотелось иметь детей. И у крошки Джейн Мэри появятся кузены или кузины – ей будет с кем играть.

Когда девочке исполнилось два месяца, Маргарет решила написать ее портрет. Не просто картинку на чайнике, а настоящую картину. Вглядываясь острым взором в черты малютки, она не смогла не заметить их очевидного сходства с Натаном. Фотография, на которой он был изображен младенцем, стояла у нее на ночном столике.

Несмотря ни на что, она закончила портрет. В следующее воскресенье, дождавшись, пока Агата и Натан покончат с трайфлом[7], Маргарет показала им свою работу. Они выразили дружный восторг – ну как настоящая, восхитилась Агата. Ни слова не говоря, Маргарет положила рядом с картиной фотографию Натана в младенчестве. Потом вышла из комнаты и заперлась у себя в мастерской. Выслушивать объяснения Агаты она отказалась наотрез, а Натана не пустила даже на порог.

И недели не прошло, а она уже собралась в дорогу. Продала бо́льшую часть своих нарядов и доставшиеся в наследство от матери украшения и на вырученные деньги купила билет третьего класса на пароход до Кале. Покидала в один чемодан кое-какую одежду, а во второй – кисти и краски.

Сентябрьским вечером 1947 года, вернувшись с работы, Агата обнаружила на обеденном столе записку следующего содержания: “Уезжаю искать Ральфа. Он единственный, кто никогда мне не изменял”. И подпись: “Маргарет”.

Минуло двадцать пять лет, прежде чем сестрам суждено было увидеться снова.

4

Понедельник, 10 сентября 2001 года

С Беверли Кэрролл Саманта познакомилась восемь лет назад. Беверли не имела никакого отношения к Льюису Кэрроллу, настоящее имя которого было Чарльз Лютвидж Доджсон, однако, если ее спрашивали, не потомок ли она знаменитого писателя, она этого не отрицала. Ценой хитроумных интриг она добилась места главного редактора журнала “You and I” и рассудила, что иметь в предках такую звезду никак не повредит ее карьере.

Но Саманту восхищала в ней отнюдь не нахально присвоенная литературная родовитость. Беверли потрясала ее воображение дерзостью и самоуверенностью. К ее чувству примешивалась и благодарность: именно Беверли устроила ее в редакцию “You and I”.

– Беверли Кэрролл у аппарата!

Трубку она сняла после первого же звонка. Саманта звонила ей по прямой линии. Мисс Кэрролл мало кому из внешних сотрудниц давала этот номер. Саманта входила в число счастливых избранниц.

– Дорогая! Как поживаешь? – своим пронзительным голосом заверещала Беверли. – Ужас, как я по тебе соскучилась! Сколько мы не виделись? Недели три? Знаешь, с этой работой… Я, как всегда, в диком замоте. Да еще Уилл подхватил грипп, причем вместе с нянькой. Я голову себе сломала, с кем его оставить. На его папашу, конечно, никаких надежд – когда он нужен, его сроду не дозовешься. У него, видите ли, семинар! Презентация новой компьютерной программы! На Мальте, на минуточку! Так бы сразу и сказал, что устроил себе каникулы на пару со своей Дороти. Ты не поверишь, он называет ее Додо! Вот пошлятина, скажи! Кстати, мне очень понравилась твоя статья. Как там было? “Как сохранить дзен-буддийское спокойствие в отношениях с мачехой ваших детей”…

Беверли сыпала словами со скоростью пулеметной очереди. Саманта всегда терялась в догадках: как ей удается протараторить столько фраз, ни разу не переведя дыхание. Она терпеливо дождалась, пока иссякнет поток словесной диареи, и спросила, не могут ли они где-нибудь вместе пообедать. Ей нужен совет.

– О чем разговор, дорогая! Да когда угодно!

Саманта слышала, как она листает ежедневник.

– Так, до пятницы у меня все забито, – сообщила Беверли. – Может, на будущей неделе?

– Вообще-то это довольно срочно, – пробормотала Саманта. Она терпеть не могла ничего выпрашивать.

– А по телефону это обсудить нельзя? Можно прямо сейчас. У меня есть пара минут…

До Саманты снова донесся шелест перелистываемых страниц.

– Даже целых пять минут, – расщедрилась Беверли. – А потом лечу на совещание.

– Ладно, ничего страшного. Извини, что отрываю тебя от дел. Как-нибудь сама разберусь…

– Ты что, спятила? В кои-то веки не мне, а тебе понадобилась помощь! Нет уж, я не собираюсь лишать себя такого удовольствия! – И Беверли весело рассмеялась.

Саманта тоже улыбнулась. Ей вспомнилась Беверли восемь лет назад, когда та переживала нелегкие времена. Познакомила их лучшая по друга Саманты Дебби, вокруг которой собралась небольшая компания тридцатилетних женщин. Раз в месяц они встречались в пабе “Черный лебедь”, славившемся своим разливным пивом. Здесь они надирались высшего качества биттером крепостью аж пять градусов, нахально пялясь на посетителей-мужчин, которые под их взглядами втягивали животы и начинали говорить громче обычного. Впрочем, никому из них не удавалось перекричать Беверли, потчевавшую приятельниц свежими сплетнями, почерпнутыми в редакции “You and I”.

Покорно взгромоздившись на табурет, Саманта слушала их болтовню и тоже потягивала биттер – правда, трех с половиной градусов крепости, – но допить свой бокал до дна не сумела ни разу. Она приходила сюда только ради того, чтобы доставить удовольствие Дебби, упрекавшей ее в затворничестве. Действительно, Саманта с гораздо большей охотой провела бы вечер дома, перед своим фальшивым камином, за книжкой и ромашковым чаем.

В одну из таких встреч Беверли, не успев появиться, скрылась в направлении туалета. Заметив, что ее что-то очень долго нет, Саманта отправилась на поиски. Ей понадобилось некоторое время, чтобы определить, в какой кабинке заперлась Беверли, – она слышала всхлипы, но не сразу сообразила, откуда они исходят.

Наконец Беверли соизволила открыть дверцу кабинки, и Саманта с трудом узнала приятельницу. Беверли относилась к типу женщин, мимо которых не так просто пройти, не обратив на них внимания. Высокая и стройная до худобы, она носила яркие фирменные шмотки от “Joseph”, “Chloe” или “Marc Jacobs”, выгодно подчеркивавшие преимущества ее фигуры. У нее были тонкие черты лица, чуть заостренный нос и такой же подбородок. Огромный лоб обрамляли черные волосы, которые она стригла очень коротко. Пухлые губы и выразительные темные глаза она красила, не жалея косметики. Но в тот вечер рыдающая женщина, сидевшая на сиденье унитаза чуть раздвинув колени, ничем не напоминала блистательную главную редакторшу журнала “You and I”.

Прикрыв за собой дверцу, Саманта присела рядом с ней на корточки, взяла ее за руку и спросила, чем она может ей помочь. И Беверли прерывающимся голосом поведала, что ее бросил муж. Ушел к своей ассистентке. Она, конечно, моложе ее, но главное – беременна по самое некуда. Из чего следует, что их связь длится давно, самое малое – восемь месяцев.

Судя по всему, Беверли расстраивало не то, что муж ей изменял, – подумаешь, велика важность! – а то, что он скрывал от нее свою двойную жизнь. Буквально за три недели до того они скромно – всего около сотни приглашенных – отпраздновали десятилетие супружества. Теперь Беверли мучилась вопросом, как ей сообщить им всем, что герой торжества потребовал у нее развода. И надо ли возвращать им чеки – гости скинулись, чтобы они могли провести на Гавайях второй медовый месяц.

Саманта сжала ее руку и пообещала, что поможет и никому не проболтается. Она терпеливо дождалась, пока Беверли приведет себя в порядок, – той потребовалось не меньше четверти часа, чтобы наложить свежий макияж и вновь обрести презентабельный вид. Вернувшись в зал, Саманта объявила, что ей нездоровится и Беверли, добрая душа, согласилась отвезти ее домой.

Полгода спустя бывший муж Беверли вступил во второй брак. Беверли добилась приличных алиментов, денежной суммы в размере половины стоимости проданного дома и права воспитывать сына Уильяма. Теперь она жила в роскошной квартире неподалеку от работы, а Уильяма отдала в одну из лучших лондонских частных школ – разумеется, все расходы на обучение, включая приобретение школьной формы, нес отец мальчика.

Саманта была в курсе всех этих постматримониальных перипетий – Беверли звонила ей примерно каждые два часа: чтобы спросить совета, рассказать очередную гадость про бывшего мужа или просто пожаловаться на плохое настроение. Если приступ тоски накатывал на нее среди ночи, то в час, то в два, она звонила Саманте. И та выслушивала ее рыдания, не смея повесить трубку.

К счастью, в то время Саманте не надо было рано вставать по утрам. Она только что потеряла одну работу и никак не могла найти другую. Мир наемного труда – во всяком случае, мир частных компаний, – представлял для нее полнейшую загадку. С тех пор как она поступила в университет, мечтая стать психологом, она его практически и не покидала.

Диссертацию она, как порядочная, защитила в двадцать шесть лет. Ее работа была замечена, и научный руководитель предложил ей, пока временно, место на кафедре. И она осталась в тех же стенах, разве что сменив статус студентки на статус преподавателя. Ей поручили курировать первокурсников, нуждавшихся в опеке, что ее вполне устраивало, поскольку ей не приходилось обращаться больше чем к полутора десятку человек одновременно. Читать лекцию перед переполненным амфитеатром – нет, на это она была неспособна. Научный руководитель настаивал, чтобы она публиковала статьи в специализированных журналах, и она подчинялась, но крайне неохотно, опасаясь, как бы ее не вызвали выступать на каком-нибудь семинаре. Она категорически отказывалась от участия в любом из них, даже в роли простой слушательницы, если они проходили не в Лондоне.

За вычетом этих неудобств, связанных с ее транспортной фобией, жизнь ее текла мирно и спокойно в географически ограниченном пространстве: от старого бабушкиного дома до университета было всего пять остановок на метро. Библиотека, в которой она проводила оставшееся время, располагалась в соседнем с психологическим факультетом здании.

Так прошло пять лет. И вот ее известили, что из-за сокращения бюджетных ассигнований договор с ней продлен не будет. Научный руководитель сказал ей, чтобы она не волновалась: у нее блестящее резюме. Он уже рекомендовал ее в Лидс – город на севере Англии, знаменитый в том числе своим университетом. При университете только что основали новый факультет, для которого на окраине возвели отдельное здание, и набирали преподавательский штат для занятий со старшекурсниками. Перед ней открывались самые радужные перспективы: она будет читать лекции в новехоньких аудиториях, вольется в дружный коллектив единомышленников и получит возможность быстро сделать научную карьеру. Все, что от нее требуется, – это увеличить количество публикаций и выступить на паре коллоквиумов.

Саманта попросила на размышление неделю. Потом еще месяц. За это время она связалась с другими университетами Лондона и его ближайших пригородов. Престиж учебного заведения ее не волновал. Ее волновало их расположение – неподалеку от метро или, в крайнем случае, от железнодорожной станции. К сожалению, ни в одном из них не было вакансий.

Наконец она решилась отправить документы в Лидс. Ее немедленно пригласили на собеседование. В день икс она села на поезд и прибыла в пункт назначения. Но дальше вокзального перрона не продвинулась – при мысли о том, что придется проделать три километра в такси, на нее напал столбняк.

А еще через месяц, во время очередных посиделок в “Черном лебеде”, Беверли предложила ей место ассистентки мисс Трамбл, которая вела в журнале “You and I” психологическую рубрику. Мисс Трамбл была само очарование, но ей уже перевалило за шестьдесят, и проблемы, занимавшие читательниц, все чаще ставили ее в тупик: например, как завести знакомство через Интернет, подцепить в гостях мужика или рассортировать своих любовников.

Прежде чем дать согласие, Саманта выяснила, каким путем будет каждое утро добираться до работы. По северной ветке ей надо будет доехать до станции “Лестер-сквер” и пересесть на линию Пикадилли, проехать еще две остановки и выйти на станции “Грин-парк”. Выход из метро находился на той же стороне улицы, что и здание редакции “You and I”, в какой-нибудь полусотне метров от него. Это ей подходило. Правда, ей предложили временный договор, но это было лучше, чем ничего.

Отныне она по восемь часов в день проводила в маленьком кабинете в обществе мисс Трамбл. Узкое окно выходило на север, так что им приходилось включать свет еще до обеда. Ее стол стоял напротив стола мисс Трамбл, вплотную придвинутый к нему, но теснота ее не смущала. Она веселилась, слушая, как вскрикивает порой ее старшая коллега, находя в очередном письме особенно смелые признания. Обе они питали неуемную склонность к черному императорскому чаю, который, следуя священному ритуалу, пили ровно в пять часов вечера.

Через год мисс Трамбл вышла на пенсию, и Саманта даже всплакнула. Пожилая журналистка не только научила ее азам профессии, но и горячо рекомендовала в качестве собственной замены.

Не успела мисс Трамбл уволиться, как журнал выкупил холдинг, специализировавшийся в области финансов. Новый владелец первым делом потребовал изменить макет издания. Поскольку тиражи после этого не выросли, как он рассчитывал, а, наоборот, упали, он решил сократить штат редакции. Саманте предложили работать дома за гонорар. Какой у нее был выбор? В ее кабинете уже обосновался молодой выпускник Кембриджа, в чьи обязанности входило следить за кривой продаж.

* * *

– У меня есть полчаса между двумя встречами, ближе к вечеру, – снова заговорила Беверли. – Как тебе это, удобно?

– Конечно, вполне.

– Тогда приходи ко мне в шесть пятнадцать. Прости, Сэм, но я вешаю трубку. Я уже и так опаздываю на это чертово совещание.

* * *

Саманта ступила за порог и обнаружила, что небо совершенно прояснилось. Станция метро находилась в конце улицы. Саманта побыстрее перешла через дорогу, на теневую сторону. Ее светлая кожа не выносила воздействия прямых солнечных лучей, в результате чего даже в теплом сентябре ей приходилось поверх платья с короткими рукавами надевать пиджак. Ее путь лежал мимо лавочки Абдула Джахрани. Старик-пакистанец стоял на крылечке – вышел подышать воздухом. Она тепло улыбнулась ему, и он церемонно поклонился в ответ.

Подкатил поезд, практически пустой. Седовласая англичанка, еще одна женщина – в чадре… Какая-то толстуха, от которой ощутимо воняло жареной рыбой и потом, читала “Sun”. Рядом с ней пристроился молодой худощавый парень с лицом, затейливо утыканным кольцами пирсинга – Саманта насчитала не меньше полудюжины. Она предпочла сесть в конце вагона, покрепче прижав к себе поставленную на колени сумку. В обратную сторону поезда шли набитые битком – народ возвращался с работы.

– Мисс Свити! Не часто вы нас балуете своим присутствием!

Саманта приветливо поздоровалась с дежурным в холле – пожилым чернокожим мужчиной с белоснежной улыбкой.

– Моя жена всегда начинает читать журнал с вашей рубрики, – продолжал он. – Надеюсь, вы не увольняться пришли?

Комплимент вогнал Саманту в краску – ничего страшного, легкая стадия номер один. Она отрицательно покачала головой и направилась к лифту.

* * *

Редакция “You and I” занимала весь седьмой этаж. Кабинет Беверли располагался за общей редакционной комнатой, где трудилось с десяток журналисток, – все, как одна, на высоченных каблуках, они сидели по своим клетушкам, отделенным друг от друга прозрачными перегородками.

Кабинет Беверли поражал самой современной роскошью. Письменным столом служил кусок стекла, положенный на две тонкие металлические опоры, – творение модного дизайнера. Беверли восседала за ним в японском рабочем кресле, соответствующем всем нормам эргономики. На подставке в стальных заклепках высился никогда не выключавшийся плазменный телевизор. Белизну стен оживляла картина в стиле постмодерн, изображавшая руку, протянутую из пустой яичной скорлупы.

Идти через редакционную комнату всегда было для Саманты испытанием. Она отдавала себе отчет, что своим внешним видом наносит оскорбление подчиненным Беверли. Каждая из них считала своим долгом копировать стиль одежды начальницы и на работу приходила в платье или в штанах в обтяжку. Дополняли наряд кожаный пояс, подчеркивающий осиную талию, и высоченные сапоги на шпильке, так что все вместе они напоминали отряд кровожадных амазонок. К ним боялись лишний раз заглянуть – только временно нанятый молодой курьер осмеливался проскользнуть в их царство, если требовалось доставить срочную посылку.

Стараясь не обращать внимания на насмешливые или откровенно жалостливые взгляды, каким сотрудницы проводили ее прямое платье в бледно-розовую полоску, Саманта направилась прямо к дверям кабинета Беверли – решительным, как ей хотелось думать, шагом.

Беверли поднялась ей навстречу. Прижалась своей густо наштукатуренной щекой к бледной, без намека на крем-пудру, щеке Саманты, что означало дружеское объятие. Махнула в сторону стоявшего в углу ярко-красного, в форме банана, дивана, приглашая присаживаться. Саманта опустилась на самый его краешек. Она по опыту знала, что подняться с этого слишком мягкого ложа сможет только ценой мучительных судорог во всем теле. Итак, она выпрямила спину, крепко сжала колени и положила на них руки. Беверли, в своих сшитых по фигуре брюках ощущавшая себя гораздо более комфортно, плюхнулась рядом.

– Ну хорошо, радость моя. Так что там у тебя стряслось? – начала она, покосившись на мобильник, который не забыла прихватить со стола.

От нее не укрылся обеспокоенный взгляд, каким Саманта окинула застекленную дверь.

– Дверь закрыта. И вообще она двойная. Так что нас никто не подслушает, – успокоила ее Беверли.

Саманта достала из сумки два анонимных письма, подчеркнув, что второе пришло на ее домашний адрес.

– Самое неприятное – то, что этого адреса никто не знает. Он не значится ни в каких справочниках, потому что мы с бабушкой терпеть не можем торговых агентов. А у тети Маргарет телефона нет.

Затрезвонил мобильник Беверли. Она посмотрела на номер звонившего и вздохнула:

– Макс. Извини, ладно? Буквально на минутку. Он меня достал уже. Никак не может понять, что между нами все кончено.

Она проговорила минут десять. Затем, повернувшись к Саманте, еще полчаса объясняла, почему она решила порвать с вышеозначенным Максом. Обычно все происходило с точностью до наоборот: любовники Беверли старались как можно скорее исчезнуть из ее жизни, не в силах терпеть ее вулканический темперамент.

– Правильно сделала, что рассталась с ним, – одобрила Саманта.

Снова зазвонил мобильник.

– Опять он, – с видом заговорщицы шепнула Беверли.

– Просто не отвечай, и все. В конце концов ему надоест, и он отстанет.

– Ты, как всегда, права, Сэм! Ты лучший в мире психолог-консультант по семейным проблемам!

И она весело отшвырнула аппарат, который врезался в спинку красного дивана, перевернулся, подпрыгнул и сгинул где-то между его мягкими подушками.

– Так вот, насчет этих писем… – заговорила Саманта.

– Каких писем?

– Ну, этих… Которые я тебе показала…

– Ах да, анонимки! Дорогая моя, ты совершенно напрасно беспокоишься. Все журналисты получают послания от всяких психов. Если бы я вникала в каждое неприятное письмо, которое мне приходит, я бы покой и сон потеряла! Так что не думай о них. Это оборотная сторона известности!

И, внимательно разглядывая свои длинные, покрытые черным лаком ногти, она принялась перечислять самые ядовитые письма, адресованные ей за время ее журналистской карьеры.

– Да, но они приходят тебе в редакцию, а не домой, – исхитрилась перебить ее Саманта. – Скажи, пожалуйста, кто в редакции, кроме тебя, знает, где я живу?

Беверли сосредоточилась на ногте мизинца.

– Директор по персоналу миссис Перпл, – принялась вслух размышлять она. – Она оформляет твои гонорарные ведомости. И еще Хелена, мой секретарь. Можешь их расспросить, Сэм, но я очень сомневаюсь, что они могли кому-то дать твой адрес. Миссис Перпл в принципе не из болтливых, а уж сейчас, когда у нас грядут сокращения, она озабочена одним – как бы не вылететь с работы. И за Хелену я ручаюсь. Она знает, что ты моя подруга, и слишком меня боится, чтобы играть в такие игры.

Беверли вытянула свои длинные ноги и с гибкостью кошки поднялась с дивана.

– В общем, дорогая, зря ты себя накручиваешь из-за этих писем, – подвела она итог и направилась к своему столу.

Саманта поняла, что пора уходить. Беверли, дернув челюстями, приложила свою щеку к ее – на сей раз это означало прощание.

– Надо будет как-нибудь вечерком выбраться в “Черный лебедь”. Небольшой расслабон тебе не повредит! Кстати, у них появился новый официант. Картинка! Я бы с ним переспала. Только сначала хочу показать его тебе. Интересно, что скажешь.

Саманта согласно кивнула головой.

– Куда подевался этот гребаный мобильник?

Уже закрывая за собой дверь, она услышала за спиной грозный рык.

* * *

В четверть восьмого Саманта покинула редакцию. На улице было тепло, хотя солнце сменилось дождем. У нее оставалось ровно пятнадцать минут, чтобы добраться до Сент-Джеймс-парка – шикарного квартала, в котором обитал мэтр Лукарелли с сыном Флавио. Этому самому сыну она дважды в неделю давала уроки английского языка. На платформе метро только что ушедший поезд показал ей хвост. Пришлось ждать следующего. Он пришел переполненный и, сипя от удушья, пополз вперед со скоростью улитки.

Величественный викторианский особняк, разделенный на несколько квартир, от метро отделяло примерно двести метров. Алессандро Лукарелли обитал на последнем, четвертом этаже. Окнами квартира смотрела на парк. По крошечному озерцу гордо плавали равнодушные к дождю черные лебеди. Саманта нажала кнопку домофона. Дверь открылась, и она бегом понеслась вверх по мраморной лестнице, не дожидаясь стоявшего на третьем этаже лифта.

– Вы опоздали, мисс Фоллоу, – с порога обрушился на нее мужской голос.

Теплый голос, говоривший с итальянским акцентом.

Саманта открыла рот. Из него не вылетело ни звука. Она почувствовала, как у нее начинает гореть затылок – скулы и лоб уже пылали. При встрече с Алессандро Лукарелли она сразу переходила к третьей стадии. Иногда даже опасно приближалась к четвертой.

Ростом отец Флавио был под метр восемьдесят. У него была спортивная фигура и тонкий профиль. В коротко стриженных черных волосах кое-где мелькали серебряные нити, свидетельствуя о том, что сорокапятилетний рубеж он уже преодолел. Взгляд темных глаз смягчали длинные ресницы. Одет он был обыкновенно – в черные брюки и белую сорочку, но, несмотря на это, весь его облик поражал непринужденностью и небрежной элегантностью.

– Мне очень жаль… – пробормотала Саманта.

И мельком оглядела себя в висевшем в передней зеркале. Из разлохматившегося пучка во все стороны торчали мокрые пряди. Очки запотели, но даже сквозь них было видно, что ресницы у нее тоже влажные. Больше всего она сама себе напоминала сейчас искупавшегося в луже кокер-спаниеля.

Она не услышала, а скорее почувствовала у себя за спиной чужое присутствие – это вышла гувернантка Флавио. Мисс Тарджит было за пятьдесят. Одевалась она в неизменное черное платье с круглым отложным воротником, подчеркивавшее ее худобу. На Саманту всегда смотрела с презрительной улыбкой. Впрочем, сейчас, когда рядом стоял ее работодатель, она лишь неодобрительно покосилась на промокший пиджак Саманты и тут же испарилась. Саманта, сдергивая пиджак, старалась не думать о том, как выглядит. Наверное, в своем платье мешком и туфлях на низком каблуке она похожа на тетю Маргарет, разве что помоложе. Зря она послушала бабушку, уверявшую ее, что преподаватель, чтобы не лишиться авторитета, должен одеваться строго.

– Если верить мисс Тарджит, это не первое ваше опоздание, – продолжил Алессандро Лукарелли.

Второе, хотела было ответить Саманта, и к тому же всего на несколько минут. В первый раз она вообще была ни при чем. Какому-то клерку из Сити не в добрый час вздумалось сигануть на рельсы метро. К счастью, “скорая” приехала уже через десять минут, и тело извлекли.

– Прошу меня извинить. Просто я получила две анонимки, в которых мне угрожают смертью. Это меня немного расстроило, – пролепетала Саманта, ощущая, как ее кожа приобретает багровый оттенок.

Она часто советовала своим читательницам проявлять слабость, пробуждая в мужчине инстинкт защитника.

– Полагаю, если ведешь рубрику, посвященную вмешательству в личную жизнь посторонних людей, следует быть готовым к неприятностям подобного рода, – отрезал он. – Я ждал вас, чтобы обсудить успехи Флавио, но у меня больше нет времени.

Он кивнул ей головой и вышел, закрыв за собой дверь.

Саманта немного постояла на пороге, стараясь отдышаться. Разве пять месяцев назад, отвечая на объявление о поиске репетитора по английскому языку, она подозревала, что познакомится со знаменитым адвокатом по налоговым делам Алессандро Лукарелли?

Откровенно говоря, если она и лезла вон из кожи, вдалбливая в тупую башку Флавио английскую грамматику, то вовсе не ради денег. Ее наградой была возможность время от времени столкнуться в коридоре с мэтром Лукарелли и обменяться с ним парой слов. Его низкий голос, акцент и взгляд ввергали ее в смятение. Ей нравилось исходящее от него ощущение физической, почти животной силы. Он один воспитывал сына, и, судя по всему, в его жизни не было женщины. Саманта понимала, что ей выпал редкий шанс и его надо хватать, но вот как это осуществить на практике, не имела ни малейшего представления. А ведь читательницам она с легкостью советовала не бояться сделать первый шаг.

Сзади снова возникла мисс Тарджит, вырывая ее из задумчивости.

– Флавио ждет вас. И так уже столько времени потеряли.

– Уже иду.

Перед тем как шагнуть в комнату к мальчику – про себя она называла ее львиным рвом, – Саманта набрала в грудь побольше воздуха.

Все протекало согласно заведенному ритуалу. Стоило ей открыть дверь, как Флавио водружал ноги на стол, метя в учебник грамматики и тетрадь для упражнений, и улыбался ей самой нахальной из всех улыбок. Она, ни слова не говоря, снимала со стола его ноги, извлекала учебник и тетрадь, садилась рядом с ним и начинала урок. Пока она объясняла ему правила, он зевал, смотрел в потолок или возводил на тюбике клея пирамидку из разноцветных ластиков.

Сейчас Флавио старательно – в третий раз – чинил карандаш, а Саманта думала о короткой встрече с его отцом. Вот опять, оставаясь с глазу на глаз с мужчиной, который ей нравится, она превращается в полную идиотку. И к сожалению, не в первый раз.

* * *

Впервые Саманта влюбилась, когда ей было пятнадцать лет. 18 июля 1980 года, в субботу, ровно в 16.38 она поцеловалась с мальчиком. Том Даймонд был на два года старше ее, носил очки с толстыми стеклами и страдал от юношеской прыщавости. Познакомились они на галечном пляже в Брайтоне. Как и каждое лето, Саманта с бабушкой приехали сюда на поезде и поселились в обветшалом отеле с облупившимися оконными рамами – Агата к нему привыкла и не признавала ничего другого. К морю они спускались по лесенке прямо из принадлежащего отелю небольшого садика. Помимо номера с парными кроватями, Агата на три недели арендовала купальную кабинку – такие кабинки в бело-голубую полоску шеренгой тянулись вдоль кромки берега.

Идиллия Саманты и Тома как раз и началась в узком закутке между двумя кабинками. Она продолжалась пятнадцать дней. На шестнадцатый Том пригласил Саманту посмотреть дом, который снимали его родители, с тайной мыслью завлечь ее в спальню. Воспользоваться приглашением Саманте помешала транспортная фобия. Она выдержала на скутере ровно пять минут, после чего Тому пришлось поворачивать назад. Следующие три дня Том настойчиво возобновлял свои попытки, пока не убедился в их бесплодности и, сделав свои выводы, перестал заглядывать в закуток между кабинками. У него оставалось меньше недели, чтобы найти более сговорчивую подружку, а он дал себе слово, что до конца каникул расстанется с девственностью.

Последние школьные годы Саманты с точки зрения личной жизни прошли впустую. Если не считать пары-тройки случайных поцелуев с кем-нибудь из одноклассников, перепивших на вечеринке, она в основном принимала горячее участие в обсуждении любовных приключений подружек, которым давала ценные советы. Целомудрие этого периода повлекло за собой два важных последствия: в университет она поступила девственницей и выбрала факультет психологии. Выбор конкретного учебного заведения был продиктован не его престижем, а близостью к станции метро.

Студенческих вечеринок она не посещала – на них надо было добираться на машине, – зато дни напролет просиживала в библиотеке. В этом замкнутом и безопасном мирке она и познакомилась со студентом-социологом Джулианом Джексоном. Он обладал настолько невыразительной внешностью – длинный, худосочный, болезненно-бледный, – что она даже не покраснела. Не сказать чтобы это была страстная любовь с первого взгляда; скорее взаимное сближение двух одиноких людей. Они разговорились, передавая друг другу словарь; затем начали встречаться вне стен университета. В частности, ходили в фильмотеку, расположенную в соседнем с библиотекой тупичке. На ретроспективе фильмов Хичкока – они смотрели “Поймать вора” – Джулиан набрался смелости и поцеловал ее. Две недели спустя он довольно неуклюже лишил ее девственности на диван-кровати. В тощем торсе и вялых ляжках первого любовника Саманты не было ничего возбуждающего, зато Джулиан отличался высокой культурой и вел себя с ней очень предупредительно. К тому же его однокомнатная квартира находилась всего в одной станции метро от университета, что для Саманты служило весомым аргументом в его пользу.

Через три года, когда Джулиан получил стипендию в одном из американских университетов, Саманта наотрез отказалась его сопровождать. Она с трудом представляла себе, как перенесет перелет через океан и приспособится к жизни в стране, где люди за почтовой маркой ездят на машине.

Прошло почти два года, прежде чем она нашла нового любовника. Ее лучшая подружка Деб би постоянно пилила ей мозги, требуя, чтобы она хоть куда-нибудь выбиралась. Сама Дебби недавно познакомилась с Полом, своим будущим мужем, и знала, что у него есть несколько неженатых друзей. Однако Саманта по-прежнему предпочитала проводить время в библиотеке, оправдываясь тем, что ей надо дописывать диссертацию.

Месяца через три после защиты – она уже получила место преподавателя в университете – Саманта втюрилась в одного тридцатилетнего доцента по имени Брюс. Среднего роста, с намечающимся брюшком, Брюс тем не менее блистал едким остроумием и с особым тщанием следил за красотой своей густой темной гривы, которую отпускал до плеч. Его несомненным преимуществом по сравнению с Джулианом был немалый любовный опыт, что, впрочем, представлялось нормальным для женатого мужчины и отца троих малолетних детей.

Саманту вполне устраивали тайные свидания у него в кабинете. Ей даже из здания выходить не надо было – Брюс сидел этажом выше. Идиллия продолжалась почти три года, до того дня, когда жена Брюса обнаружила у него на пиджаке пару-тройку рыжих волосков.

Поставленный перед фактом, Брюс признался в супружеской измене. Жена пригрозила устроить ему шумный скандал на работе. Он предупредил Саманту о том, что их связи настал конец, запиской, брошенной в ее личную почтовую ячейку. Неделю она предавалась раздумьям, так ничего и не надумала и решила, что им все-таки надо поговорить. Вечером она тихонько постучалась к нему в кабинет. Не дождавшись ответа, приоткрыла дверь. В сумраке комнаты белели Брюсовы ляжки, взятые в тиски парой женских ног с покрытыми лаком ногтями. Имени новой избранницы она так никогда и не узнала.

Третьего любовника ей сосватала незаменимая Беверли. Это был летчик гражданской авиации, от которого ей после краткосрочной интрижки – на ее вкус, слишком пресной – не терпелось избавиться. Стивен Уоллендер летал на дальние рейсы. По мнению Беверли, он был недурен в постели, но недостаточно легок на подъем. Это означало, что он упирался, когда после ужина в ресторане она тащила его на прокуренную дискотеку и требовала, чтобы он не моргнув глазом отрывался вместе с ней не меньше четырех часов.

Саманту он сразу пленил. Не сказать чтобы очень высокий, зато крепкий – не зря он регулярно качал мышцы в спортзалах отелей всего мира. Полные губы и ласковый взгляд смягчали немного суровые черты его узкого лица. Беверли предупредила Саманту, что Стивен не наделен особым воображением в любовных играх, зато чуток к желаниям партнерши. Их спокойная связь – Саманта называла ее “романом на полставки” – продлилась два года. Когда он в очередной раз улетал на край земли, Саманта возвращалась к бабушке: с тех пор как начала зарабатывать, квартиру на первом этаже она снимала – правда, за символическую плату. Он звонил, что прилетает, – и она садилась в метро и ехала к нему, в великолепную двушку с видом на Темзу. В его выходные они редко выползали на улицу: заказывали на дом индийскую еду, занимались любовью и смотрели кино на DVD.

Потом настал день, когда Стивен объявил ей, что его переводят на внутренние рейсы. Саманта обрадовалась: они смогут больше времени проводить вместе. Но в их отношениях почти сразу наступил разлад, потому что Стивеном овладела тяга к путешествиям. Саманте приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы отбояриться от уик-энда в деревне или поездки на побережье. Принадлежавшая Стивену новенькая “остин-мини” производила впечатление вполне надежной машины, но Саманте так и не удалось заставить себя в нее сесть. Прогуляться с ним в обнимку по Бонд-стрит она, к сожалению, тоже не могла – по улице в обе стороны сновали двухэтажные автобусы. И месяца не прошло, как Стивен положил конец их роману, объяснив ей, что нельзя быть такой домоседкой. Он познакомился с девушкой, работавшей в наземных службах аэропорта. Проводя по восемь часов в день за стойкой регистрации, она была готова мчаться с ним куда угодно.

Последнее любовное приключение Саманты закончилось два года и три месяца назад. Она записалась на семинар под скромным названием “Супружеские неурядицы как причина психологических травм”, проходивший в отеле, расположенном в двух шагах от Манчестерского вокзала. После первого дня заседаний, посвященного теме “Психологическая территория и несхожесть личности супругов”, участников семинара пригласили на коктейль. К Саманте подошел один из выступавших, Джеймс Мисли – известный консультант по вопросам семьи и брака, державший в Лондоне никогда не пустовавший кабинет. Белокурый и светлоглазый, одетый в безупречно сшитый костюм, свой невысокий рост он успешно компенсировал почти аристократической повадкой. Говорил он тихим, едва слышным голосом, из-за чего Саманте пришлось наклониться к нему поближе; от нее не укрылось, что он внимательно изучает ее грудь. Покоренная его умом и язвительностью, она сама не заметила, как оказалась в его постели, – правда, на вечеринке она выпила целых два бокала вина. Это было приключение на одну ночь. Перед тем как заняться любовью, Джеймс натянул два презерватива. Попыхтев над ней сколько положено, он откатился на другой конец кровати и свернулся калачиком. И попросил ее включить свет – везде, даже в ванной комнате. Он с детства не мог спать в темноте.

* * *

Домой Саманта вернулась затемно, быстрым шагом преодолев полсотни метров, отделяющие дом от станции метро. Отвратительный день. Беверли ничем ей не помогла. Мэтр Лукарелли посмеялся над ее анонимками, как смеялся над налоговой инспекцией. Она решила посоветоваться с бабушкой и прошла сразу на второй этаж. И уже собиралась постучаться, когда услышала из-за двери голоса.

– И не надо меня уговаривать, Маргарет! Я все равно не стану смотреть с тобой “Мисс Марпл”! По Би-би-си будут показывать документальный фильм о Таиланде, и я не собираюсь его пропускать!

– Ну один разочек! Всего один разочек!

– Да чтоб тебя, Маргарет! У тебя есть свой телевизор! Вот и смотри по нему свой сериал! С тобой, между прочим, вообще невозможно ничего смотреть. У тебя же рот не закрывается!

– Да я же не просто так прошу! Мне одной страшно. Детективы плохо на меня действуют. Там саспенс, понимаешь? А если у меня начнется приступ тахикардии? Ну да, тебе-то что… Какая же ты все-таки эгоистка, Агата, это ужас.

– Слушай, ты меня со своей ипохондрией уже допекла! Еще раз повторяю: я не буду смотреть с тобой “Мисс Марпл”. И не вздумай приходить и меня отвлекать. Позволь тебе напомнить, что я у себя дома.

– Попробовала бы я об этом забыть! Ты по два раза на дню сообщаешь мне, кто в этом паршивом домишке хозяин! Сочинила бы что-нибудь новенькое!

Заслышав звук грузных шагов – тетушка с ворчанием покидала квартиру сестры, – Саманта торопливо сбежала вниз по ступенькам. Она не испытывала ни малейшего желания смотреть за компанию с Маргарет телесериал.

Хотя в одном Маргарет права, подумала Саманта. Бабушка действительно не уставала повторять им обеим, что дом принадлежит ей.

Саманта успела выучить семейную сагу наизусть. Весной 1947 года, после рождения Джейн Мэри и отъезда Маргарет во Францию, Натан с Агатой сняли первый этаж дома в Хэмпстеде, того самого, где прошло ее детство. Днем Натан трудился в мастерской, одновременно приглядывая за дочкой, а Агата уходила на работу в больницу. Так прошло восемнадцать лет. Восемнадцать лет супружеского счастья, отмеченных днями рождения Джейн Мэри, вернисажами Натана в небольших галереях и ночными дежурствами Агаты, когда в семье становилось туго с деньгами.

Эта размеренная жизнь рухнула в один проклятый день 1965 года, когда Натан узнал, что у него в мозгу обнаружена опухоль. Агата взяла отпуск за свой счет и до последнего дня не отходила от его постели. После смерти отца Джейн Мэри, тогда студентка юридического факультета, решила, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее всю целиком на сидение в аудитории, и начала по вечерам ходить развлекаться. Агата, похоронив Натана, совсем пала духом. Она работала как одержимая, лишь бы ни о чем не думать, и совершенно не замечала, с кем водится ее дочь. Пока та не сообщила ей, что ждет ребенка.

После первой же встречи с Грегори Фоллоу – будущим отцом – Агата поняла, что Джейн Мэри сделала не лучший выбор. Он был рыжий, как и Ральф Маккаллен, что само по себе не предвещало ничего хорошего. В свои двадцать два года он раскатывал на “порше”, но об источнике своих доходов рассказывал довольно туманно. После бурной ссоры с матерью Джейн Мэри, хлопнув дверью, ушла из дому и поселилась с Грегори. Через пять месяцев родилась Саманта.

Ребенку было три недели, когда Агата приняла предложение одного из своих пациентов, инвалида-американца, искавшего сиделку с медицинским образованием. Подробностей об этом периоде своей жизни, прошедшем в Бостоне, она Саманте не сообщала, упомянув вкратце, что потом вышла замуж за работодателя, который внес ее имя в свое завещание. Он скончался через два года, и с Агаты наконец-то свалился груз материальных забот. Она по-прежнему жила в Соединенных Штатах, но выдала нотариусу доверенность на покупку дома, где прошло ее детство и где она долгие годы прожила с Натаном. Саманте, которую она ни разу не видела, она посылала к дню рождения дорогие подарки.

Бабушка с внучкой впервые встретились, когда Саманте исполнилось семь лет, и произошла эта встреча при самых трагических обстоятельствах.

5

Вторник, 11 сентября 2001 года

В 10.45, как обычно, Саманта стояла на крыльце, поджидая почтальона. Она дрожала, но вовсе не от холода. Проглянувшее солнце успешно разгоняло последние ночные тучки. Саманта выскочила в прямой серой юбке и белом свитере, накинув на плечи легкий пиджачок. Свои рыжие волосы она наспех заколола, что ничуть не помешало отдельным непослушным прядям выбиться из прически, зацепившись за дужки очков.

Саманту волновал один вопрос: придет ли с почтой новое письмо с угрозой смерти.

* * *

Она напрасно проторчала на крыльце до одиннадцати часов и с пустыми руками вернулась домой. Перед почтовым ящиком она задержалась. Может, почтальон сегодня приходил раньше обычного? Она зашла в холл. Ключ висел рядом с зеркалом, рядом с ключом от подвала. Она сняла его и вернулась к почтовому ящику. Открыла и… В глубине лежала красная роза. Саманта едва удержалась от крика. Она стояла, бледная, опершись спиной о стенку, чтобы не упасть.

“Это последствия пережитой в детстве психологической травмы, – прошептала она. – Ты же изучала психологию! Ты должна знать, как с этим бороться”.

* * *

В 1972 году Саманте Фоллоу было семь лет. Никто не назвал бы ее жизнь монотонной и скучной. Она уже поняла, что дорожить надо людьми, а не вещами. Они часто переезжали с места на место, после роскошных апартаментов оказываясь в скромной двухкомнатной квартирке, – в зависимости от того, как шли “дела” у отца. Саманта обожала мать. Еще она обожала цветы, потому что цветы любила мать.

В свои двадцать пять лет Джейн Мэри – она одевалась сама и одевала дочь в мини-юбки – больше не питала иллюзий насчет Грегори Фоллоу, за которого вышла замуж, и его способностей содержать жену и дочь. Мать ничуть не ошиблась, презрительно назвав его “бродячим торговцем”. Грегори поочередно владел пабом, рестораном и рекламным агентством, и все три его предприятия с треском лопнули. Теперь он переквалифицировался в риелтора. Однако его подержанный “порше” все чаще отказывался заводиться; не чаще, впрочем, чем сам Грегори, перебрав с вечера, забывал завести на утро будильник. Согласие между супругами колебалось в ритме его комиссионных. Чтобы обеспечить семье минимальную финансовую стабильность, Джейн Мэри работала на полставки секретарем в нотариальной конторе.

Больше всего Саманта любила час, когда мать приходила забирать ее из школы. Всегда веселая, всегда в хорошем настроении, Джейн Мэри вела ее в парк, где они собирали цветы. Главное было не попасться на глаза сторожу, и мама с дочкой вели себя как настоящие заговорщицы. Заглядывали они и на рынок, и Джейн Мэри, купив букетик, всегда получала в подарок еще несколько цветков – в этом искусстве она не знала себе равных. Против ее улыбки не мог устоять ни один продавец.

Однажды утром они возвращались с рынка на Коламбия-роуд, и Саманта заметила на другой стороне улицы жардиньерку с пышно цветущими красными розами. Она бросилась через дорогу, не обратив никакого внимания на мчащийся ей наперерез автобус с империалом. Очевидцы потом рассказывали, что следом за ней на дорогу выбежала молодая женщина, успевшая толкнуть девочку вперед. Сбитая автобусом, женщина скончалась на месте.

Ни цветов, ни венков на похоронах Джейн Мэри не было – так повелела Агата. Получив известие о смерти дочери, она села в первый же вылетающий в Англию самолет. Саманта наконец вживе увидела ту, кого называла своей американской бабушкой, и решила, что в черном костюме она, конечно, смотрится шикарно, но могла бы быть и поласковей – вместо того чтобы поцеловать внучку, она всего лишь потрепала ее по голове. Бабушкина сестра, с которой Саманта познакомилась за несколько часов до траурной церемонии, выражала свои чувства гораздо горячее.

Едва увидев Саманту, Маргарет прижала ее к сердцу, совершенно утопив в просторных складках своего черного в полоску платья, похожего на парашют. Она в первый раз вернулась в Англию и встретилась с Агатой. Ей недавно исполнился пятьдесят один год, но из-за полноты и застывшей на лице усталости она выглядела старше. Ей было двадцать шесть, когда она, силясь забыть о предательстве Агаты и Натана, покинула Лондон и поселилась в Нормандии. Работать она устроилась в мастерскую, где поточным методом расписывала чашки и тарелки. Ей отлично удавалось копировать стиль Лоры Эшли, что приводило в восторг ее патрона, заядлого англофила. По выходным она обходила ассоциации ветеранов войны, надеясь найти кого-нибудь, кто знал Ральфа Маккаллена.

Двое из них, плененные пышностью ее форм, предложили ей руку и сердце, но Маргарет, верная своей разрушенной войной любви, отказала обоим. В 1955 году, в десятую годовщину победы, одна из ассоциаций заказала ей фреску, посвященную памяти погибших воинов-фронтовиков. Маргарет очень обрадовалась: откровенно говоря, ей уже изрядно надоело рисовать цветочки. Взяв трехмесячный отпуск, она принялась за работу. Заказчик высоко оценил полученный результат, хотя немного удивился тому, что у всех изображенных на фреске солдат были ярко-рыжие волосы. Мертвые, раненые, умирающие – все, как один, обладали пламенеющей шевелюрой.

Ветеранам фреска тоже понравилась, и они стали просить Маргарет, чтобы она написала их портреты. Некоторые ради такого случая надевали свою старую военную форму. Но сохранилась она далеко не у всех. Впрочем, Маргарет не видела здесь никаких затруднений, ведь обмундирование Ральфа она тоже писала по памяти. На деньги, заработанные в мастерской и вырученные за портреты, она вскоре смогла купить небольшую однокомнатную квартирку.

Наступившие шестидесятые положили конец этому размеренному существованию. Война отошла в прошлое, люди перевернули страницу. Заказов на портреты поступало все меньше, и Маргарет решила обратиться к абстрактной живописи. В журналах она видела репродукции полотен Пикассо и искренне верила, что подобной мазни может навалять сколько угодно. Выставить ее работы согласился всего один галерист. Зато на вернисаже она познакомилась с Жан-Ноэлем Делануа – большим оригиналом, который сам себя именовал художником-декадентом. Во время вечеринки он предрек, что во Франции грядет новая революция. “Но не столько политическая, сколько культурная”, – уточнил он, протягивая ей косяк.

Между ними зародилась дружба. Ей нравилось слушать рассуждения этого сухощавого старика с восковой бледности лицом о взрыве концептуального искусства, положении рабочих масс и деспотизме де Голля. Понимала она далеко не все, но это ее мало волновало. Научилась же она не замечать, как порой стекленели глаза ее нового друга! Одним дождливым днем, когда они занимались живописью в квартире Маргарет, он предложил ей таблеточку, заверив, что та удесятерит ее творческие способности. Так почти в пятидесятилетнем возрасте Маргарет приобщилась к ЛСД. Прием наркотика, вошедший у нее в привычку, не замедлил возыметь свои последствия. Первые из них проявились в мастерской. Маргарет стало явно не хватать терпения и точности движений, необходимых для кропотливой работы по росписи фарфора. Патрон очень сокрушался, что вынужден ее уволить.

Маргарет не особенно огорчилась. У нее уже созрел новый план. Во время одного из своих “путешествий”, совершенных благодаря ЛСД, она встретила Ральфа – на кладбище. В Париже студенты швырялись камнями в полицейских, а Маргарет, равнодушная к безумию мира, объезжала нормандское побережье и прочесывала частым гребнем обширные пространства, плотно уставленные крестами. Источника доходов у нее больше не было, так что квартиру пришлось продать. Обитала она теперь в какой-то убогой меблирашке.

На принудительное лечение ее отправили после того, как кладбищенский сторож обнаружил ее среди ночи лежащей комочком между двумя солдатскими могилами. Он бы, может, ее не заметил, но она громко и нараспев выкрикивала имя своего возлюбленного. В больнице ее продержали год, после чего сочли, что она исцелилась, несмотря на ее упорное убеждение в том, что Ральф Маккаллен все еще жив. С Жан-Ноэлем Делануа она больше не виделась – он уехал в Париж делать революцию, – зато вернулась в мастерскую, и патрон с удовлетворением констатировал, что она вновь обрела утраченные было навыки.

* * *

“Пора возвращаться в Англию”, – сказала себе Агата.

После кремации родственники и друзья Джейн Мэри собрались в пабе неподалеку от кладбища. Грегори Фоллоу сидел, низко опустив замутненный взгляд, и приканчивал четвертый стаканчик виски. В уголке бесшумно плакала Маргарет. Маленькая Саманта, которую нарядили в не по размеру большое черное платье, стояла вцепившись в отцовский стул. Но папаша, кажется, вообще забыл о ее существовании.

Агате понадобилось два дня, чтобы все организовать. Грегори Фоллоу с готовностью принял ее предложение на неделе забирать Саманту к себе. Он собирался бросить торговлю недвижимостью и на паях с приятелем открыть магазин азиатских продуктов. Тот факт, что с дочерью он будет видеться только по выходным, нисколько его не расстраивал. Жильцов, снимавших дом в Хэмпстеде, поставили перед необходимостью в следующем месяце освободить помещение. Агата уже связалась с подрядчиком, поручив ему разделить первый этаж на две квартиры. Она подозревала, что сестра вот-вот попросит у нее приюта.

Все случилось именно так, как она предполагала. Спустя неделю после похорон Маргарет призналась, что не хочет возвращаться во Францию. Ей надоела эта страна, к тому же жалко было расставаться с маленькой Самантой. В конце концов, не без ехидства напомнила она Агате, это внучка Натана, того самого художника, за которого Маргарет вышла бы замуж, если бы родная сестрица не увела его прямо у нее из-под носа. “У меня есть свободная квартира”, – коротко ответила сестрица.

Через два месяца Маргарет, Агата и Саманта уже жили под одной крышей. Девочка, кажется, начала понемногу отходить от шока, вызванного смертью матери. Новая школа находилась всего в пяти минутах ходьбы от дома, что пришлось очень кстати, потому что Саманта панически боялась автобусов. После уроков она сидела у себя в комнате, наотрез отказываясь идти поиграть в саду.

Вскоре Агата сообразила, в чем дело. Однажды утром, столкнувшись с Маргарет, только что вернувшейся с рынка с букетом роз в руках, Саманта разрыдалась. Крепко зажмурив глаза, она сквозь всхлипы бормотала детский стишок:

Hey diddle diddle,

The cat and the fiddle,

The cow jumped over the moon.

The little dog laughed

To see such sport,

And the dish ran away with the spoon.

На следующий день сестры изничтожили все цветы в саду. И Саманта стала с удовольствием играть там каждый день.

* * *

Извлечь розу из ящика она не смогла и побежала к бабушке.

– Если ты за почтой, то я как раз собиралась ее тебе нести, – объявила та, открывая ей дверь. – Я встретила почтальона, когда выносила мусор. Он сегодня раньше времени.

Саманта тут же вскрыла пакет с читательскими письмами. Есть среди них новая анонимка или нет?

– Деточка, подобное рвение делает тебе честь, но не думаю, что стоит так уж близко к сердцу принимать проблемы читательниц журнала, – пожурила ее Агата, поднимая с пола выпавший конверт.

Саманта без сил опустилась на стул. Письма с угрозами не было.

– В почтовом ящике лежит цветок, – чуть слышно выдавила она. – Роза. Красная.

– Надо полагать, от неизвестного поклонника…

– Я не смогла к ней даже прикоснуться.

– Я уверена, что чашечка чаю пойдет тебе на пользу.

* * *

После двух чашек черного императорского чая немного успокоившаяся Саманта поделилась с бабушкой своими тревогами. Сначала два письма с угрозой смерти, причем второе пришло на домашний адрес, и вот теперь – эта роза. Она не сомневалась, что все это – дело рук одного и того же человека.

– А тебе не приходило в голову, что это может быть старинный воздыхатель Маргарет? Или один из моих тайных обожателей? – пошутила Агата. – Ну ладно, я вижу, тебе уже лучше. Ступай к себе. А я пойду проверю, что там за роза.

В ожидании бабушкиного возвращения Саманта начала просматривать почту. Сейчас она уже испытывала страшную неловкость. Во-первых, из-за того, что никак не могла побороть в себе страх перед цветами. Во-вторых, потому, что сразу же решила: розу подложил автор анонимных писем. Нет, правы Беверли и Алессандро Лукарелли. С ее профессией надо быть готовой к подобного рода реакциям. И нечего самой себя накручивать. Она видела три возможных выхода.

А. Заняться йогой.

Б. Купить факс и получать почту на него. Тогда можно будет вообще не приближаться к проклятому почтовому ящику.

В. Пройти курс психотерапии.

Обращаться за помощью к кому-нибудь из коллег не представлялось возможным, а в том, что секретарь Беверли согласится пересылать ей по факсу каждое адресованное мисс Свити письмо, она серьезно сомневалась. Оставалось одно – пойти купить пособие по релаксационной гимнастике.

Бабушки все не было, и Саманта попыталась сосредоточиться на послании некой Аманды, ожидавшей пятого ребенка и пятую же девочку, тогда как ее муж мечтал о мальчике. Саманта обвела взглядом лишенный цветов сад. Ей вспомнились темные глаза мэтра Лукарелли, красавца адвоката.

– Саманта! По-моему, дело серьезное. Ты должна обратиться в полицию.

В дверях ее кабинета стояла нахмуренная Агата.

– К стеблю была приколота карточка, – продолжала она. – На ней написано: “Я до вас доберусь”. Дай-ка мне те анонимки. Я хочу сравнить почерк.

– Не надо, я сама.

Трясущейся рукой Саманта потянулась к принесенной бабушкой розе. Почти тридцать лет она не дотрагивалась ни до одного цветка. Она взяла розу и осмотрела карточку. Почерк, без сомнения, один и тот же. Резким движением Саманта бросила розу на стол, как будто та жглась.

– Я заверну ее в целлофан. А ты возьми анонимки. Поехали в полицейский участок.

– А это далеко? – заволновалась Саманта.

– Не очень. На метро доедем, – успокоила ее Агата.

Она бросила взгляд на часы:

– Только сначала тебе надо поесть.

– Да я не очень проголодалась. Съем шаурму.

– Не подумай, что я что-нибудь имею против Абдула, но ты должна следить за своим питанием.

– Понимаешь, по вторникам… По вторникам я всегда покупаю у него шаурму. Мистер Джахрани будет меня ждать…

– У меня остался йоркширский пудинг и немного холодного ростбифа. Тебе вполне хватит, – оборвала ее Агата тоном, не допускающим возражений.

* * *

В начале третьего Агата и Саманта собрались уходить, когда с лестницы до них донесся звук шагов. Маргарет резво, насколько позволяла комплекция, спускалась вниз. На площадке она пошатнулась и едва не упала, но успела схватиться за перила.

– В Нью-Йорке самолет врезался в одну из башен-близнецов! – выпучив глаза, прокричала она.

– Сериалов насмотрелась! – пожала плечами Агата.

– Во всяком случае, за штурвалом сидел точно не Ральф Маккаллен!

Агата закатила глаза и закрыла за собой дверь.

– Бедняжка Маргарет! – вздохнула она, беря внучку под руку. – Скоро заговариваться начнет…

* * *

За стойкой полицейского участка Хэмпстеда сидело трое сотрудников в форме. Они слушали радио, и лица их были хмуры. Агата без колебаний направилась к самому привлекательному из них. Высокий и широкоплечий, фигурой он напоминал игрока в регби; на приветливом его лице сияли серо-голубые глаза; темные с проседью волосы были коротко подстрижены, подчеркивая массивный затылок. Прикрепленная на груди карточка сообщала, что его зовут Росс Карлтон.

– Будьте любезны, – обратилась к нему Агата.

Не дождавшись от офицера никакой реакции, она постучала по стойке зонтиком.

– Чем я могу вам помочь? – встрепенулся Росс Карлтон, с явным сожалением отвлекаясь от радиоприемника.

Агата легонько пихнула внучку локтем в бок: дескать, давай.

– Меня зовут мисс Фоллоу. Я психолог и веду рубрику читательской почты в журнале “Yoy and I”, – покраснев, начала Саманта.

Третья стадия накатила на нее меньше чем за пять секунд. Это ее удивило: офицер Карлтон вовсе не был смуглым, скорее уж цвет лица выдавал в нем валлийца.

Обычно стоило Саманте произнести название журнала и упомянуть, что она в нем работает, глаза собеседников загорались интересом. Только не на этот раз.

– Читательская почта… – повторил инспектор Карлтон. – Занятная, должно быть, работенка…

И он смерил ее насмешливым взглядом.

– Мне кажется, муж одной из моих читательниц что-то против меня затевает, – пролепетала Саманта.

– С чего бы вдруг?

– Он пишет, что жена бросила его, наслушавшись моих советов.

– Ну, если вы и в самом деле ее к этому подвиг ли, то, по-моему, это вполне логично. Он что, на вас напал?

– Нет. Он прислал мне розу.

– Розу? А почему вы решили, что он желает вам зла?

– Я ненавижу розы. Вообще не выношу цветов, – занервничала Саманта.

– Повезло вашему жениху. Какая экономия!

– У меня нет жениха, – рассердилась Саманта. – И мне хотелось бы, чтобы вы посмотрели на письма, которые он мне присылает. Иначе я буду разговаривать с вашим начальником.

– Ну ладно, давайте сюда ваши письма, – согласился инспектор.

Вроде бы внимательно прочитав оба послания, он поднял голову.

– Что-то я не вижу тут ничего особенно угрожающего, – рассудительно проговорил он и протянул письма Саманте.

– Но он узнал мой домашний адрес. И не поленился приехать, чтобы бросить эту розу в мой почтовый ящик.

– Сегодня в Интернете можно найти что угодно, мисс Фоллоу. Откровенно говоря, я убежден, что все это не более чем глупая шутка.

Раздосадованная Саманта молча направилась к выходу. Полицейский отвернулся, торопясь присоединиться к своим коллегам, когда стойку сотряс новый мощный удар зонтиком.

– Так-так, молодой человек! Значит, так вы печетесь о безопасности налогоплательщиков?

Сурово сжав губы и держа зонтик наперевес, Агата ждала ответа. Инспектор Карлтон вздохнул и снова повернулся к пожилой леди:

– Мне очень жаль, но все, что я могу сделать, – это зарегистрировать жалобу вашей приятельницы.

– Она мне не приятельница, а внучка. И у меня предчувствие, что ей грозит опасность.

Перед таким напором полицейский капитулировал:

– Ну хорошо. Я запишу ваши координаты и свяжусь с вами. А сейчас прошу меня извинить. Нам вот-вот должны передать срочные инструкции. В Нью-Йорке два самолета врезались в башни-близнецы. Судя по всему, это теракт. Следующей мишенью может стать Лондон. Правительство только что приняло постановление, запрещающее самолетам пролетать над городом. Мне кажется, это немного серьезнее, чем пара анонимок.

Агата на миг замерла, лишившись дара речи. Затем развернулась и поспешила к Саманте, поджидавшей ее на крыльце.

* * *

– Это просто ужас какой-то!

– Но я все делала строго по рецепту!

– Да я не про твой пирог! Я про то, что случилось в Нью-Йорке!

– А, ну тогда ладно, – с облегчением вздохнула Маргарет.

И положила себе еще один изрядный кус только что испеченного custard tart.

Агата с Самантой находились у нее в гостиной. С тех пор как подтвердилось известие о тер акте, они, как загипнотизированные, сидели перед телевизором и без конца смотрели закольцованную пленку, на которой было заснято, как самолеты врезаются в башни. Маргарет открыла бутылку хереса: надо же, оправдываясь, объ яснила она, как-то оправиться от потрясения.

Пока они не отрываясь разглядывали на экране дымящиеся развалины Twin Towers, в квартиру их нового жильца Питера Пламкетта бесшумно проскользнул мужчина в длинном черном пальто с наголо бритой головой.

6

Среда, 12 сентября 2001 года

В то утро никаких роз Саманта не получила. Зато получила новое анонимное письмо. В конверте лежала карта Лондона и короткое послание.

Саманта повесила на место ключ от почтового ящика. Руки у нее тряслись. Почтальон опять приходил раньше 10.45, и снова она его упустила. Подобные нарушения привычного жизненного распорядка ввергали ее в отчаяние.

Она поднялась к себе в квартиру и, не распечатывая, бросила пакет из редакции “You and I” на письменный стол. Потом пошла на кухню, прихватив с собой карту города и записку от анонимщика.

– Мне надо выпить чаю, – бормотала она, наливая воду в электрический чайник.

Пока чай заваривался, она перечитала текст записки:

Встречаемся сегодня в 18.00 по адресу Нью-Кросс-роуд, 7. Я должен понять, почему она ушла.

Почерк был тот же, но тональность письма изменилась. В нем уже не звучала столь откровенная угроза, и это ее немного успокоило. Поразмыслив, она решила, что перед ней открывается три возможности.

A. Вернуться в полицейский участок и потребовать приема у начальника. Тот хам, с которым она говорила накануне, разумеется, так ей и не позвонил.

Б. Пойти на встречу.

B. Затаиться и ждать, пока этому психу не надоест ее донимать.

Самым соблазнительным представлялся третий вариант, но она заставила себя отдать предпочтение второму. Пора взглянуть в лицо этому озлобленному мужу. Как знать, может, поговорив с ним, она сумеет его утихомирить. В любом случае надо было кончать с этим делом. Страх, охватывающий ее по утрам в ожидании почты, мешал ей сосредоточиться на работе. Последний обзор она писала без всякого вдохновения, за что жестоко себя корила. Хуже того, она еще не придумала ни одного вопроса для заказанного Беверли теста на тему “Какая из вас любовница?”.

“Посоветуюсь-ка я с бабушкой”, – сказала она себе поднимаясь. Часы показывали начало двенадцатого. Значит, Агата, как обычно, ждет ее, чтобы помочь выбрать несколько писем для публикации в очередном номере. Тут она вспомнила, что даже не вскрыла пакет из “You and I”. Ну и ладно, махнула она рукой, и пошла из квартиры, взяв лишь карту Лондона и записку.

В холле она чуть не споткнулась, налетев на огромных размеров сумку с продуктами. Наружу выглядывали пачки сахару и чая, несколько коробок печенья и множество консервных банок. Ход на лестницу перекрывали четыре одеяла и диванный валик, сложенные на нижней ступеньке. Только сейчас Саманта заметила, что дверь в подвал открыта и там горит свет. Она уже собиралась спуститься, чтобы узнать, в чем дело, когда ей навстречу по узкой каменной лесенке поднялась тетушка.

– Тетя Маргарет, ты что, мыла полы в подвале? – спросила она.

– Нет. Готовлю убежище на случай воздушного налета, – ответила старушка, стряхивая с себя пыль.

– Так мы вроде как ни с кем не воюем…

– Пока не воюем. Но после того, что эти террористы учинили в Нью-Йорке, надо готовиться к худшему. Сама Елизавета Вторая заявила, что она в шоке от последних событий.

Саманта с трудом сдержала улыбку.

– Ну, если не считать церковной колокольни, в Хэмпстеде нет ни одного здания, даже близко напоминающего небоскреб, – попыталась вразумить она тетушку.

– Времена меняются, моя дорогая. Конечно, моему Ральфу и в голову бы не пришло направлять самолет на башню, в которой полным-полно гражданских.

Подхватив одеяла и валик, она двинулась в подвал.

– Помочь тебе? – предложила Саманта. – Там крутые ступеньки.

– Не откажусь. Твоя бабка не потрудилась даже пачку свечей снести вниз. Уехала в Лондон с соседкой, с миссис Берден. Потащились смотреть смену караула в Букингемском дворце. Королева отдала приказ играть в память погибших американский национальный гимн. Твоя бабка – совершенно безответственная личность. Ведь Лондон тоже может стать мишенью этих ненормальных фанатиков. Я ее отговаривала. И знаешь, что она мне ответила? Что Георг Пятый не сбежал из города, когда его бомбили!

Саманта подняла сумку с продуктами и молча последовала за теткой в подвал. Тот факт, что бабушки нет дома, очень ее расстроил. Ей хотелось услышать, что та думает по поводу ее предполагаемой встречи с анонимщиком. Или, по крайней мере, предупредить ее, куда она уходит. О том, чтобы посвящать во все эти подробности Маргарет, не могло идти и речи. Иначе ей битых два часа придется выслушивать путаные советы, объяснения и комментарии.

Вернувшись к себе, она открыла записную книжку. Все-таки следует хоть кого-нибудь поставить в известность. Первой на ум пришла подруга детства Дебби. Правда, у Дебби четверо детей, которые вечно ее дергают, но она обязательно ее выслушает и что-нибудь подскажет. После пятого звонка Саманта повесила трубку – Дебби не было дома. Она попыталась дозвониться ей на мобильный, но попала на голосовую почту. За неимением лучшего Саманта надиктовала короткое сообщение: если до восьми вечера от нее не будет известий, пусть обратится в полицию.

Затем она набрала номер Беверли. Ответила ей секретарь: главный редактор на встрече в городе и в редакцию вернется только поздно вечером. С мобильным ее постигла та же неудача, что и с Дебби. Саманта и ей оставила сообщение аналогичного содержания.

Совсем отчаявшись, она решила связаться с Морин Парсонс. Та входила в их девичью тусовку, встречавшуюся в “Черном лебеде”, хотя Саманта никогда не считала ее близкой подругой. Морин ей нравилась, но в ее присутствии Саманта немного робела. Голубоглазая блондинка, красивая породистой красотой, в глазах Саманты она являла собой образец жизненного успеха. Морин уже пятнадцать лет была замужем за Томасом, с которым познакомилась на медицинском факультете и который теперь стал известным кардиологом. Со своими двумя детьми они жили в просторном доме неподалеку от Хайгет-парка. Морин как-то удавалось совмещать профессиональную карьеру – она работала окулистом – и семейную жизнь. Мало того, она состояла в родительском комитете частной школы, где учились ее дети, да еще находила время для занятий теннисом и посещала курсы африканского танца.

Саманта позвонила ей в кабинет. И услышала от медсестры, что Морин на заседании конгресса, которое закончится не раньше семи часов. Саманта и ей надиктовала свое сообщение.

* * *

Только во втором часу дня она наконец села за письменный стол. Обычно в это время она уже сочиняла ответы на письма, отобранные для публикации в журнале. Но сегодня она еще даже не вскрывала пакет из “You and I”. Недовольная собой, она вздохнула и приказала себе поторопиться. Из двадцати семи писем она отложила пять, быстро рассортировав остальные по папкам. В 13.10 перечитала отложенные письма. В 13.23 уже выбрала из них два – от женщины, у которой скоропостижно скончался муж (здесь можно провести параллель с внезапной гибелью жертв теракта в Нью-Йорке), и от бабушки, которой не давали общаться с внуками (она намеревалась посвятить очередную статью теме важности родственных отношений).

Стрелки часов показывали 13.30. Саманта колебалась. Лично ее очень тронула история женщины, после развода оставшейся с четырьмя детьми на руках, но Беверли все время твердила, что им надо омолаживать читательскую аудиторию. Она еще раз пробежала глазами письмо от старшеклассницы, твердо вознамерившейся расстаться с девственностью, но сомневавшейся, кого из мальчиков привлечь к этому делу, – у нее было три серьезных претендента.

Так и не придя к окончательному выводу, Саманта решила сделать десятиминутный – и ни секундой больше – перерыв и заварить себе еще чаю. Разложив на кухонном столе план Лондона, она вооружилась красным фломастером. Итак, в Хэмпстеде она должна сесть на северную ветку, выйти на станции “Лондон-бридж”, пересесть на линию Джубили и доехать до “Кэнэри-уорф”. Здесь еще одна пересадка – на Доклендз-лайтрейлвей, откуда поезд домчит ее до станции “Дептфорд-бридж”, что на юго-восточной окраине. Пересечь город на метро не представляло для нее никакой проблемы – она едва ли не наизусть знала все двести семьдесят четыре станции лондонской подземки. Трудность заключалась в том, чтобы добраться до места встречи на Нью-Кросс-роуд, потому что это очень длинная улица, а рандеву Саманте было назначено в самом ее начале, то есть в четырех примерно километрах от выхода из метро. Пойду пешком, обреченно подумала Саманта. Не на такси же ехать…

Последние четверть века, даже чуть больше, она ни разу не села ни в одну машину.

* * *

После трагической кончины матери в 1972 году Саманта жила с бабушкой и ее сестрой. Если не считать боязни цветов и автобусов с империалом, это была почти нормальная жизнь. По утрам Агата отводила ее в школу, прокладывая путь по Фласк-уок и Уэлл-уок – двум пешеходным улицам Хэмпстеда. Директриса по ее просьбе убрала из школьного двора, куда детей выпускали на перемену, все цветочные ящики.

Как и другие девочки ее возраста, Саманта мечтала заниматься балетом. К сожалению, до ближайшей школы классического танца надо было ехать на автобусе. Тогда ее записали на чечетку, благо преподаватель жил в двух шагах от бабушкиного дома. Дебби Дьюи сюда же привело плоскостопие. Так что они подружились, пытаясь подражать Фреду Астеру.

По субботам, ближе к полудню, Саманта поджидала отца, который забирал ее на выходные. Если не было дождя, Грегори Фоллоу приезжал за ней в купленном по случаю открытом спортивном автомобиле – по мнению дочери, самой прекрасной на свете машине. Пока они катили через весь Лондон, Саманта, сидевшая рядом с отцом, наслаждалась, подставляя волосы ветру. После смерти жены Грегори Фоллоу поселился в Ричмонде, в юго-западной части города. Его предприятие по торговле экзотическими продуктами лопнуло. Теперь он управлял бутиком под названием “Декор интерьера”.

Днем Саманта играла на складе обрезками обоев и паласов. После закрытия магазинчика они ужинали в расположенном по соседству китайском ресторане, а потом шли домой, в скромную квартирку, которую Грегори снимал. От бутика ее отделяло не больше сотни метров, и состояла она из гостиной, крохотной кухоньки и спальни. Грегори уступал свою кровать дочери, а сам укладывался на диване в гостиной. Как только девочка засыпала, он на несколько часов исчезал, навещая очередную любовницу. По воскресеньям, наготовив сэндвичей, он возил ее за город.

Убаюканная ровным шумом мотора, Саманта смотрела по сторонам. Отец вел машину молча. Они вообще мало разговаривали друг с другом, но Саманту это не смущало. Сидя на потертом кожаном сиденье, она время от времени бросала взгляд на тонкие ухоженные руки отца, уверенно сжимавшие руль, и вдыхала его запах – Грегори пользовался исключительно французским одеколоном. Вечером воскресенья, часам к пяти, он отвозил ее назад, к бабушке. Поскольку Агата недвусмысленно дала ему понять, что видеться с ним не желает, он оставлял дочь на крыльце и, коротко махнув ей на прощание рукой, уезжал.

В марте 1974 года этим встречам с глазу на глаз пришел конец. В квартире Грегори поселилась его тогдашняя любовница. У Сьюзен Флаун в жизни была одна цель – стать второй миссис Фоллоу. Соблазнив отца, она попыталась подружиться и с дочерью, что оказалось гораздо труднее. На ее многочисленные предложения пойти прошвырнуться по магазинам Саманта отвечала вежливым, но твердым отказом. За подарки говорила спасибо, но книжки, платья и пазлы так и лежали в магазинной упаковке. Ужинали они теперь не в китайском ресторане, а дома – готовила Сьюзен. Она же безуспешно старалась оживить трапезу беседой, натыкаясь на надутую физиономию Саманты и неловкое молчание Грегори.

Для Саманты воскресенья потеряли всякую прелесть. Сосланная на заднее сиденье, она разглядывала мелькавшие мимо пейзажи, лишь бы не слушать болтовни Сьюзен Флаун, занявшей ее место рядом с отцом.

В одно из июньских воскресений 1975 года, когда они уже ехали в Хэмпстед, им навстречу выскочил с перекрестка на красный свет грузовик с тентом. Открытая машина Грегори врезалась в него, застряв между передними и задними колесами. Саманту силой удара подбросило вверх, и она упала прямо на тент грузовика. Перед тем как потерять сознание, она успела увидеть окровавленную голову, зажатую между рамой грузовика и подголовником спортивной машины.

Свой десятый день рождения она встретила с загипсованной ногой и не смогла присутствовать на похоронах отца. Останки Грегори погребли в той же могиле, где уже лежала Джейн Мэри. Сьюзен Флаун, так и не ставшая второй миссис Фоллоу, упокоилась в семейном склепе, рядом с родителями и ворчливой теткой.

Следующим летом Саманта – гипс с нее уже сняли – вместе с бабушкой доехала на метро до вокзала и села в поезд до Брайтона, куда они отправлялись на каникулы. На вокзальной площади Брайтона Агата подозвала такси. Водитель уложил в багажник чемоданы и распахнул заднюю дверцу автомобиля, приглашая пассажиров занимать места. Агата села первой. Саманта, побледнев как полотно, отступила на шаг и наотрез отказалась лезть в машину. Ни угрозы, ни уговоры не возымели на нее никакого действия. В итоге таксист уехал без них, с одними чемоданами. Агата с бабушкой проделали два километра до отеля пешком.

В Лондон они возвращались тем же самым манером. Агате пришлось признать очевидное: к внучкиной фобии перед цветами и автобусами добавился панический страх езды в автомобиле. В начале учебного года она записала Саманту на прием к психологу, кабинет которого располагался возле станции метро “Камден-таун”. После десяти сеансов тот признал свое поражение. Агата не собиралась сдаваться так легко и нашла другого психолога – тот практиковал в двух шагах от станции “Кингсбери”, идеальный вариант. Но и ему не удалось справиться с проблемой. Третий психолог, трудившийся в десяти метрах от станции “Чансери-лейн”, также не добился успеха. Потом был терапевт, к которому они ездили на станцию “Хомертон”. И четвертая попытка оказалась безрезультатной. Агата смирилась, поняв, что никто не в силах помочь Саманте избавиться от ее фобий. Следовало к ним приспособиться.

– Ну хорошо. Кого я беру – юную девственницу или отчаявшуюся разведенку? – вслух спросила Саманта сама себя.

На часах было два с минутами. Пора определяться с третьим письмом для рубрики. Саманта выдвинула ящик стола и достала блокнот, где отмечала типичные психологические проблемы, рассмотрению которых посвящала очередную еженедельную статью. Да, в этом месяце она уже пыталась успокоить четырех брошенных жен. Видимо, придется ответить девчонке. В любом случае ей уже изрядно надоели ноющие тетки, выпрашивающие совета. Как ни старалась она дистанцироваться от этой категории читательниц, они слишком живо напоминали ей о собственном безрадостном существовании.

Случай с девочкой-подростком не представлял особенных трудностей. Для начала она ненавязчиво порекомендовала не забывать об элементарных мерах предосторожности и при первом же контакте пользоваться противозачаточными препаратами и презервативом, затем категорически настояла на том, что партнер должен быть терпеливым и опытным. Саманта на минуту отвлеклась. Она поняла, что завидует девчонке, у которой такой богатый выбор. В памяти всплыл образ ее первого любовника Джулиана, такого же недотепы, какой была и она сама. Она вздохнула. Нет, у нее никогда не было трех поклонников одновременно. Да и вообще за всю жизнь она спала всего с четырьмя мужчинами. Причем с последним – вечность назад.

В пять часов ее слух уловил новый звук – хлопнула входная дверь. Бабушка вернулась, обрадовалась Саманта и бросилась в холл. Но это оказался жилец, Питер Пламкетт. Волосы у него намокли, и он стоял, протирая очки.

– Похоже, погода испортилась, – сказала Саманта, чтобы что-то сказать.

– А ведь с утра было ясно, – вежливо отозвался он. – Вот я и не взял зонтик.

– На завтра обещают день без дождя.

– Вряд ли в это время года.

– Будем надеяться.

Говорить больше было не о чем, и оба молчали. Пока Питер не надел очки, Саманта заметила, что глаза у него зеленого цвета. Она почувствовала жар в затылке – предвестие третьей стадии.

– Очень рада была с вами повидаться, – пробормотала она и отступила к своей квартире.

– Для меня это огромное удовольствие, – с подчеркнутой любезностью уверил ее Питер Пламкетт.

У себя в спальне она переоделась в белую блузку с отложным воротником и плотные брюки; обулась в удобные ботинки со шнурками. Накинула сверху серую куртку и направилась к выходу. На голову надела твидовую кепку на случай дождя. Трижды проверила, не забыла ли мобильник. Нет, вон он, в сумке. Чуть поколебавшись, вернулась в спальню и достала из ящика ночного столика баллончик со слезоточивым газом, купленный через Интернет. Его она тоже бросила в сумку. Записку от анонимщика брать не стала – ни к чему, она и так помнила адрес наизусть.

Путь в метро занял у нее примерно полчаса. Народу в вагонах было битком. В атмосфере ощущалась явная нервозность. На платформах кишмя кишели полицейские. Пассажиры обеспокоенно заглядывали под сиденья – вдруг там бомба, замаскированная под хозяйственную сумку. Кое-кто с подозрением косился на окружающих. Высокий чернокожий мужчина, зажатый между тремя бледнолицыми клерками, напрасно пытался слиться с пейзажем. В уголке, возле самых дверей, стояла женщина в джеллабе, открывавшей только лицо. Рыжеволосый парень в майке с цветами клуба “Вест Хэм” смотрел на нее с неприкрытой враждебностью.

Саманта вышла на станции “Дептфорд-бридж” и двинулась по Нью-Кросс-роуд. Мимо нее проехало несколько такси, но она не обратила на них внимания. Улица, застроенная безликими зданиями, в которых в основном размещались офисы, производила унылое впечатление. К счастью, тротуары оказались достаточно широкими. Саманта шла, прижимаясь к стенам домов и держась как можно дальше от проезжей части.

До дома номер семь она добралась на четверть часа раньше назначенного времени. Здесь было довольно безлюдно. На голову ей упало несколько капель дождя, и Саманта пониже натянула кепку. Затем внимательно осмотрела дом. Как свидетельствовала табличка с многочисленными логотипами и буквенными сокращениями, в номере седьмом по Нью-Кросс-роуд нашла приют целая куча фирм и компаний. Саманта узнала название страхового агентства.

Большая часть служащих закончила работу еще в пять. Изредка дверь открывалась, выпуская очередного засидевшегося на службе начальничка в строгом костюме. Саманта без конца смотрела на часы. Она торчала здесь уже полчаса, но к ней так никто и не подошел. Что делать? Уходить или подождать еще? Она задумалась. Как поступила бы на ее месте бабушка? Какая жалость, что до ухода ей так и не удалось с ней переговорить.

Ей уже стало ясно – безымянный корреспондент ее попросту надул. Может, его забавляет, что она вот так напрасно тратит свое время? Между тем дождь усилился, грозя превратиться в ливень. Саманта развернулась в сторону метро.

– Мисс Фоллоу!

Она оглянулась. В двух метрах от нее стоял Алессандро Лукарелли. По охватившему ее жару она поняла, что без перехода вступает в четвертую стадию, и порадовалась, что улица скудно освещена.

– Первый раз встречаю вас в этом квартале, – делая шаг ей навстречу, своим теплым голосом произнес он.

– Я ходила в страховое агентство, – солгала она, ткнув пальцем в логотип фирмы. – А я и не знала, что вы тут работаете.

– Я здесь преподаю два раза в неделю, – объяснил Алессандро Лукарелли и, в свою очередь, указал на логотип частного юридического института.

От его взгляда не укрылась ее насквозь промокшая кепка, с которой стекали капли дождя.

– Могу я предложить вам что-нибудь выпить?

Саманта согласилась, и они направились к ближайшему пабу.

– Что вы будете?

– Томатный сок, – ответила она. Лицо у нее пылало.

Он усадил ее за столик и пошел к стойке сделать заказ. Саманта воспользовалась моментом, чтобы оглядеть себя в висевшем за банкеткой зеркале. Катастрофа! Напитавшись влагой, ее вьющиеся волосы окончательно спутались. Очки запотели. На щеках выступили пунцовые пятна, постепенно переходящие в багровые. Саманта сдернула с головы кепку и попыталась поправить прическу, стянув волосы в хвост. Она как раз протирала очки бумажным носовым платком, когда адвокат вернулся с подносом в руках. Прежде чем сесть, он опустил поднос на стол. Саманта, вновь водрузившая очки себе на нос, исподтишка разглядывала его. До чего привлекательный мужчина! Темный цвет костюма подчеркивал безупречную белизну сорочки. Галстук он снял и расстегнул воротник. В вырезе проглядывало несколько темных волосков.

– Какая счастливая случайность, – заговорил он. – А я как раз собирался вам звонить. Хотел извиниться за свое поведение в нашу прошлую встречу. Я позволил себе грубость.

– Мне страшно совестно, что я тогда опоздала, – пролепетала она.

Боже, как ей нравился его итальянский акцент! Щеки у нее по-прежнему полыхали огнем. Она понимала, что положение – серьезнее некуда. Стойкая четвертая стадия. Незаметным движением Саманта высвободила из хвоста пару прядей, надеясь прикрыть ими лицо.

– Я страшно рассердился. Мне непременно надо было обсудить с вами успехи Флавио, а я торопился на встречу с клиентом. Но, разумеется, мне не следовало говорить в таком резком тоне.

– Ну что вы! Это мне следовало приходить вовремя.

Они молча прикончили свои напитки.

“Ну же, давай, – мысленно приказала себе Саманта. – Когда еще тебе выпадет такой шанс? Очаруй его беседой!”

– Какой ужас то, что случилось в Нью-Йорке, – выдавила она из себя.

– У одного моего друга из Сити погибло двое коллег-американцев.

– Ужас, – повторила Саманта.

Она не знала, что еще сказать. Давать советы отчаявшимся одиночкам гораздо легче, особенно на расстоянии.

Адвокат посмотрел на часы:

– Пойдемте, уже поздно.

Саманта закусила губу. Ну вот, в очередной раз упустила благоприятную возможность. Беверли на ее месте уже ликовала бы над добычей.

Алессандро Лукарелли поднялся и посторонился, давая ей пройти. Она чуть потянула носом. Французский аромат. Как у ее отца. Саманта как можно ниже надвинула кепку на лоб. Как будто это могло скрыть ее состояние! Надвигалась огненная стадия номер пять – до этого она переживала подобное всего раз в жизни, в день защиты диссертации.

– Я отвезу вас домой, – предложил он, приближаясь к черному “роверу”, сверкающему под дождем в свете голой фонарной лампы.

Саманта резко остановилась. У нее подкосились ноги.

– Спасибо, но я лучше на метро.

– Так до станции же далеко. Что же вы, пешком туда пойдете?

Она заколебалась. Если он довезет ее до метро, это даст ей возможность еще немного насладиться его обществом.

– Ну хорошо. Я доеду с вами до метро.

Он открывал дверцу, когда ее начало трясти.

– Ох, извините! Я забыла в пабе мобильник. Подождите секундочку, я мигом.

Она добежала до паба, бросилась к стойке и заказала чистое виски. Она ненавидела вкус виски, потому опрокинула стакан залпом. Заплатила и тут же умчалась обратно. Приближаясь к “роверу”, она сделала вид, что застегивает сумку.

– Ну что, нашли? – поинтересовался мэтр Лукарелли.

– Что нашла?

– Ваш мобильник.

– Ах да. Он под стол упал.

– Ну вот и ладно. Поехали.

Саманта решительно протиснулась в машину. Внутри пахло кожей. Так, надо пристегнуть ремень. Никакого автоматизма у нее, разумеется, не было, и она напрасно шарила вокруг себя руками в поисках защелки.

– Позвольте, я вам помогу.

Их руки соприкоснулись. У Алессандро Лукарелли была нежная кожа. Саманта отдернула руку, словно обжегшись.

Он вел автомобиль очень мягко. Саманта, притулившаяся было на самом краешке сиденья, под действием алкоголя постепенно расслабилась. Радио наигрывало джазовую мелодию. Ей было удобно. Она смотрела на тонкие и длинные пальцы адвоката с аккуратно подстриженными ногтями.

Виски давало себя знать. Расхрабрившись, она прервала молчание:

– Вы, кажется, хотели поговорить со мной о Флавио?

– Он довольно трудный ребенок.

– Да уж, я заметила. А давно он такой?

– С тех пор, как его мать от нас ушла. Полгода назад.

Он ненадолго умолк. От Саманты не укрылось, как дернулся его кадык. Ее охватили противоречивые чувства. С одной стороны, разочарование – он явно тосковал по жене. С другой, сострадание. Верх взяло последнее.

– Я очень вам сочувствую, – сказала она. – Вам удается ладить с мисс Тарджит?

– Дом она ведет безупречно. И Флавио ее уважает.

– Она хоть отчасти заменяет ему мать?

Адвокат напрягся.

– Я не понял смысла вашего вопроса, – сухо ответил он.

Напевный акцент его ощетинился колючками.

– Вашему сыну нужен не только родительский авторитет. Ему нужно родительское тепло.

Она вдруг – спасибо виски! – осознала себя экспертом в детской психологии. И продолжила допрос:

– Как много времени вы проводите с сыном?

– Я занятой человек. По субботам работаю. В воскресенье отдыхаю. Иногда мы вместе смотрим по телевизору какой-нибудь фильм. Художественный или документальный.

– Вы играете с ним в футбол?

Они стояли на светофоре, и поэтому он смог к ней повернуться:

– Странные вопросы вы мне задаете, мисс Фоллоу. И вы совершенно напрасно думаете, что все итальянцы помешаны на макаронах и футболе. Лично я предпочитаю гольф.

– Забудьте про гольф, – хмыкнула она. – Купите мяч. И отдайте Флавио пару пасов, достойных Бекхэма. Я уверена, что его отношение к вам сразу же изменится.

Завидев впереди вход в метро, она принялась расстегивать ремень. Хорошо, что они уже доехали. А то наболтала ему невесть чего.

– Бросьте. Я довезу вас до дому.

– Нет-нет, дальше я на метро.

– И не надейтесь. Одну я вас не отпущу. От вас за милю разит спиртным.

Он надавил на газ, и станция метро “Дептфорд-бридж” осталась позади.

Он спросил у нее адрес, и голосом кающейся грешницы она его назвала. Некоторое время они ехали молча. Саманта смотрела на дрожащий свет автомобильных фар. Во рту появился гадкий привкус. В виске уже слегка постукивало предвестием головной боли. И все-таки надо воспользоваться этими лишними минутами и постараться упрочить их отношения. Именно такой совет она всегда давала своим читательницам. Но напрасно она терзала свой мозг – в нем не рождалось ни одной интересной мысли.

– Почему вы вернулись в бар выпить, когда я предложил вас подвезти? – неожиданно спросил он.

Саманта открыла рот. Закрыла рот. Безнадега.

– Неужели мое общество невозможно вынести на трезвую голову? – насмешливо допытывался он.

– Ну что вы! Совсем наоборот! – не подумав, воскликнула она.

– Значит, вам не понравилась моя машина…

Саманта на мгновение сосредоточилась на разрезаемой светом фар темноте. А потом приглушенным от волнения голосом рассказала, при каких обстоятельствах погиб ее отец.

* * *

“Ровер” замедлил ход и мягко притормозил возле старого дома. Саманта подняла глаза. На втором этаже не горело ни одно окно. Наверное, Маргарет и Агата сидят по своим кухням, а они выходят в сад.

Дослушав ее рассказ, Алессандро воздержался от комментариев. Только легонько накрыл ее руку своей.

– Спасибо, что подвезли.

– Я горд тем, что первым совершил этот подвиг.

Он помог ей отстегнуть ремень, вышел из машины, обогнул ее и открыл перед Самантой дверцу. Она уже собиралась выйти, когда он ее остановил.

– Подождите минутку, пожалуйста, – очень тихим голосом проговорил он.

И посмотрел ей прямо в глаза.

– Вы не могли бы снять очки?

Чувствуя, как горят щеки, она опустила глаза, но очки сняла.

– А теперь не могли бы вы распустить свой пучок? – Он уже не говорил, а еле слышно шептал.

На краткий миг у нее мелькнула мысль, что она имеет дело с маньяком, но что это меняло? Все равно сил сопротивляться у нее не было. Она стянула с головы кепку и развязала волосы. Они пенными волнами окружили ее пылающее лицо.

Алессандро пытливо взглянул ей в глаза.

– Я всегда подозревал, что вы красавица. Пока она, зажав в руке очки, выбиралась наружу, он снова обошел машину с другой стороны. Саманта едва успела в последний раз пробормотать спасибо, как он рванул с места.

В полном смятении она медленно поднималась по ступенькам крыльца. Ей понадобилось не меньше пяти минут, чтобы нащупать в сумке ключи. Руки так тряслись, что она чуть не пшикнула себе в лицо зарядом слезоточивого газа. Тяжелая входная дверь никак не желала открываться.

На своей площадке она трижды безуспешно попыталась попасть ключом в замочную скважину и лишь после этого вспомнила, что надо надеть очки.

* * *

– Вернулась? – выдохнула Маргарет. – Свет можно включать?

– Можно, – разрешила Агата. – И совсем не обязательно говорить шепотом. В этом доме толстые стены.

– А тебе совсем не обязательно лишний раз напоминать мне, что ты хозяйка этой развалюхи!

Сестры покинули наблюдательный пост и уселись на диване, одновременно испустив вздох облегчения. Они больше сорока пяти минут простояли у окна гостиной Маргарет, преду смотрительно погасив все лампы. У Агаты затекли ноги, у Маргарет заломило щиколотки, но их усилия были вознаграждены.

– Святые угодники, это что-то невероятное! – воскликнула Маргарет. – Хорошо, что мы догадались проследить за входом.

* * *

Накануне вечером Маргарет пребывала в угнетенном состоянии духа, вызванном видом развалин башен-близнецов и тремя кусками пирога. Она подошла к приоткрытому окну глотнуть воздуха. Тут-то она и заметила, как к их дому приближается мужчина в длинном темном пальто. Его лысый череп ярко блестел в свете фонаря. Он свернул на тропинку, ведущую к крыльцу. Дверного звонка она не слышала. Из чего следовал закономерный вывод, что гость пришел к Питеру Пламкетту и тот встречал его на крыльце.

Ей не хотелось пугать Саманту. Она дождалась, пока та уйдет к себе, и лишь после этого поспешила с рассказом о посетителе к сестре. Агата закатила глаза и объявила, что у нее необузданное воображение. Маргарет обиделась и предложила завтра вместе проследить за входом в дом. Если им повезет, незнакомец придет опять.

* * *

На следующий вечер лысый мужчина действительно вновь возник у них на пороге. Буквально минуту спустя вернулась и Саманта.

– Святые угодники, это что-то невероятное! – повторила Маргарет. – Мне срочно нужно глотнуть хересу, иначе я в обморок грохнусь!

– Угомонись. Не думаю, что это грабитель, хотя ведет он себя довольно бесцеремонно.

– Да я не про позднего гостя! Я про Саманту, – возразила Маргарет. – Ее провожал мужчина! И не просто провожал, а привез в шикарной машине! Господи Боже, спасибо Тебе, что дал дожить до этого дня.

Она налила себе щедрую порцию вина и в один глоток опустошила половину бокала.

– Роскошная машина – раз. Красавец кавалер – два. В этом смысле Саманта вся пошла в меня. У нее прекрасный вкус. Правда, у Ральфа машины не было, но как ему шла военная форма…

– А меня больше волнует этот лысый посетитель, – оборвала ее Агата. – Почему, спрашивается, он не звонит в дверь, как делают все порядочные люди?

– Может, не желает нас беспокоить?

– Или мистер Пламкетт предпочитает сохранить его посещения в тайне.

– Ну и что дурного в том, что к тебе приходят гости?

– Вот именно. Тем более странным выглядит его поведение.

Маргарет допила бокал.

– Может, это его дружок? – хихикнула она.

– Не исключено, что ты права. Это, кстати, объяснило бы, почему он даже не смотрит на Саманту.

Маргарет оборвала смех:

– Но это же ужас что такое! Если обо всем пронюхает миссис Берден, сраму не оберешься. Что будет с нашей репутацией?

– Ну, не преувеличивай. Хотя, конечно, это было бы крайне неприятно.

Пожелав сестре спокойной ночи и решительным жестом прихватив с собой бутылку хереса – Маргарет никогда не умела вовремя остановиться, – расстроенная Агата удалилась к себе. Приличия не позволяли ей в лоб спросить жильца, гомосексуалист он или нет.

* * *

Закрыв за собой дверь квартиры, Саманта бросилась в ванную. Расчесав щеткой волосы, она энергично потрясла головой, пока ее прическа не стала напоминать львиную гриву. Затем сняла очки, вследствие чего ее отражение в зеркале слегка расплылось. Она придвинулась к нему поближе и вгляделась в собственные черты. Ее переполняла сумасшедшая радость.

– Он сказал, что я красавица, – по-девчоночьи хихикнула она.

В последний раз улыбнувшись сама себе, она нацепила очки, собрала волосы в пучок и вышла из ванной комнаты. Было почти восемь. Надо обзвонить подруг, сообщить, что она вернулась домой живая и невредимая. Особенно Дебби, пока та не подняла на ноги весь Интерпол.

По всем трем номерам ей снова пришлось общаться с автоответчиком. Она весело назначила приятельницам встречу в “Черном лебеде” завтра вечером. И добавила, что с ней произошло нечто невероятное, но уточнять, что именно, не стала, – пусть поломают голову. Когда она положила трубку, на ее лице сияла блаженная улыбка.

В кои-то веки ей будет о чем рассказать подружкам.

На ее памяти такое случалось впервые.

7

Четверг, 13 сентября 2001 года

Саманта без стука ворвалась к Агате на кухню, нарушив священное правило почтенного дома. Она была на грани истерики.

– Бабушка! Мне прислали по почте чай!

– Почему бы тебе не положить его в чашку? – невозмутимо ответила Агата, как раз наливавшая воду в чайник.

Она нахмурилась. С утра все пошло наперекосяк. У Маргарет сломалась газовая плита. Сестра обосновалась у нее на кухне и, судя по всему, не собиралась освобождать помещение.

Агата внимательно посмотрела на Саманту. Та явилась в старой застиранной юбке фиолетового цвета и плохо выглаженной блузке в цветочек. На голове у нее творилось нечто невообразимое. Под глазами залегли темные круги, которых не могли скрыть даже очки.

– Сядь, успокойся и расскажи по порядку, что с тобой приключилось, – велела она.

– Может, предложишь ей стаканчик хересу? – встряла в разговор Маргарет.

– Только не в одиннадцать часов утра, – негодующе отказалась Агата.

– По-моему, мне и в самом деле не помешает выпить, – жалобно проговорила Саманта.

– Вот видишь! – торжествующе возгласила Маргарет. – Кстати, я бы не возражала, если бы ты вернула мне бутылку, которую вчера у меня забрала.

Агата повиновалась. Ни слова не говоря, она со стуком поставила на стол бокал, всем своим видом выражая неодобрение. Саманта сделала пару глотков и в самом деле почувствовала себя лучше. В конце концов, она под надежной защитой старого доброго дома. Здесь с ней не может случиться ничего плохого.

– Я, как всегда, спустилась за почтой, – начала она. – Почтальон уже побывал. В ящике лежал пакет из “You and I” и письмо без марки. Кто-то подкинул его прямо в ящик.

Обе старушки одновременно протянули руки за уже распечатанным Самантой конвертом. У Агаты реакция оказалась быстрее.

– Навскидку здесь примерно тридцать унций, – определила она. – Черный императорский чай.

Маргарет в свою очередь сунула нос в конверт.

– Я бы сказала, сорок унций, но главное, Саманта, что это твой любимый чай.

Саманта закрыла лицо руками. Ее душили слезы.

– Письма, роза, карта. А теперь еще чай! Я не понимаю, чего он добивается!

Маргарет смотрела на нее круглыми глазами. Но Агата не дала сестре и рта раскрыть.

– Какая еще карта? – сурово спросила она внучку.

– Вчера он прислал мне карту Лондона и назначил встречу в юго-восточной части города. Я туда поехала. Но никто не пришел.

О том, что она неожиданно столкнулась там с мэтром Лукарелли, Саманта предпочла умолчать.

– Ты ничего мне об этом не сказала! – возмутилась Агата.

– Я хотела! Но вы с миссис Берден уехали смотреть смену караула. Зато я дала адрес Дебби, Беверли и Морин. Если бы я не вернулась к восьми, они позвонили бы в полицию.

– Ну конечно! А за это время он мог десять раз на тебя напасть! Если не что-нибудь похуже!

Маргарет, не выдержав, вскочила со стула, едва не опрокинув со стола бутылку хереса.

– О чем вы говорите? Объяснит мне кто-нибудь наконец, что здесь происходит?

Она повернулась к сестре:

– Предупреждаю тебя, Агата. Может, это и твой дом, но Саманта – моя внучатая племянница. Она даже могла бы быть моей внучкой, если бы ты не украла у меня Натана Клиффорда.

– Я его у тебя не крала. Ты сама от него отказалась.

– Если хочешь знать, он мне ужас как нравился. Но я хранила верность Ральфу. Я не такая вертихвостка, как ты.

Агата тоже поднялась со стула.

– Еще раз назови меня вертихвосткой, и ты навсегда покинешь этот дом.

– Да ну? И кого же ты тогда станешь тиранить?

Саманта взяла со стола конверт с чаем и потихоньку вышла из кухни. Спускаясь по лестнице, она с трудом переставляла ноги, а в спину ей нес лись громкие крики. В холле она столкнулась с лысым мужчиной, который как раз запирал на ключ дверь квартиры Питера Пламкетта. Мужчина был чисто выбрит, и от него пахло лосьоном. Она вежливо ответила на его приветствие и поднялась к себе.

Усевшись за письменным столом, она вскрыла пакет из редакции журнала. В нем лежало десятка три писем от терпящих бедствие читательниц. Как обычно, она скрепила степлером письма и конверты. Затем принялась за чтение и сортировку почты. Депрессия, одиночество, развод, семейные ссоры, супружеские конфликты. Ничего интересного. Она отодвинула от себя кучу папок. Нет, сегодня она просто не в состоянии никого утешать. Ее терзал один-единственный вопрос: каким образом автор анонимок ухитрился разузнать столько подробностей о ее личной жизни?

Даже не отдавая себе отчета, она принялась тихонько напевать:

Hey diddle diddle,

The cat and the fiddle,

The cow jumped over the moon.

The little dog laughed…

И замолчала. Надо позвонить Алессандро. Она еще не вполне оправилась от смущения, вызванного той легкостью, с какой она посвятила его в причины своей автомобильной фобии. Он адвокат, он может ей помочь. В это время дня он наверняка на работе. Она поискала в справочнике номер его конторы и набрала номер. Но после первого же звонка бросила трубку, проклиная собственную дурость. Она сама советовала читательницам никогда не звонить первыми после свидания! Это железное правило, и не ей его нарушать!

Она подумала об инспекторе Россе Карлтоне. Ну на этого надежды вообще никакой. Она два дня напрасно прождала его звонка.

Ее размышления прервал тихий стук в дверь. Едва шагнув за порог, Маргарет бросилась к ней и сжала ее в своих объятиях.

– Саманта, деточка моя! Я все знаю! Твоя бабка уперлась было, но я все из нее вытянула!

Она отступила на шаг, поправила на голове шляпу и взяла Саманту за руки.

– Не беспокойся. Я помогу тебе его найти, этого извращенца, который не дает тебе житья.

Саманта не сдержала недоверчивой улыбки, но тепло поблагодарила тетушку.

– Я начну с обхода всех магазинов, где торгуют черным императорским чаем. Его ведь мало кто пьет. Лично я считаю, что он слишком крепкий. У меня тахикардия, приходится беречься. Попытаюсь раздобыть список клиентов, недавно покупавших такой чай. Так мы выясним, кто он такой, твой мучитель.

Саманта не стала говорить, что этот план представлялся ей немного притянутым за уши. Тетушка прямо пылала желанием его осуществить. Пусть немного пройдется, ей это только на пользу.

Прощаясь, Маргарет снова обняла ее.

– В странное время мы живем, Сэм, детка. Тебя изводит какой-то садист, жилец у нас гомик. Нет, мужчины нынче совсем не те, что были раньше.

Саманта поспешила открыть перед ней дверь на площадку. Ей совершенно не улыбалось выслушивать многословный монолог о выдающихся человеческих качествах Ральфа Маккаллена. Старушка на миг задержалась перед зеркалом в прихожей, еще раз поправила шляпу и ушла, одарив Саманту игривой улыбкой.

* * *

– Вот, привела ее вам. Она заблудилась. А ведь тридцать лет ходит одной и той же дорогой.

На крыльце стояла миссис Берден. На ее могучие плечи опиралась расстроенная Маргарет.

Шестидесятилетняя миссис Берден отличалась грубыми чертами лица и нездоровой страстью к сплетням. Зимой и летом она носила серое платье, деформированное многочисленными жировыми складками. Она явно злоупотребляла косметикой. На месте выщипанных бровей красовались две угольно-черные дуги. Темные корни высветленных волос свидетельствовали, что вообще-то она была брюнеткой. В свое время она вышла замуж за владельца ресторана, которому хватило такта помереть незадолго до пенсии. Продав ресторан, она приобрела квартиру в соседнем с сестрами Саммер доме. Для Саманты всегда оставалось загадкой, почему ее рафинированная бабушка общается с этой особой.

– Они напали на Абдула, – простонала Маргарет. – Меня это совершенно выбило из колеи.

– Ему перебили в лавке все стекла и растоптали все овощи. Там сейчас полиция. Это офицер попросил меня отвести Маргарет домой. Она рыдала перед витриной.

– Он сказал, его зовут Карлтон, – икнула Маргарет. – Привлекательный молодой человек.

– Мистер Джахрани не пострадал? – обеспокоенно спросила Саманта.

– Вроде бы нет, – ответила миссис Берден. – Он там тоже был, возле лавки. Видать, прикидывал убытки. Хотя никогда нельзя знать, о чем они себе думают, эти людишки. В том-то и проблема.

– Он как-то говорил мне, что Абдул-Гафар означает “служитель Того, Кто прощает”. Красивое имя, хотя и длинноватое, – хлюпнув носом, добавила Маргарет.

– Ну, знаете, после того что случилось в Нью-Йорке, так это арабы должны просить прощения, – проскрежетала миссис Берден.

– Но президент Буш только сегодня призвал не возлагать вину за теракты на соотечественников-мусульман! – протестующе воскликнула ошеломленная Саманта.

– А у меня на этот счет свое мнение. Больно много их тут развелось!

Около половины шестого Саманта направилась в ванную, чтобы подготовиться к вечеру. Она испытывала глухое недовольство собой. Тест на тему “Какая из вас любовница?” буксовал на месте. Она придумала всего один вопрос: “Что вы надеваете на ночь?” (ответ А: хлопчатобумажную пижаму; ответ Б: сексуальное белье; ответ В: как Мэрилин, лишь немного “Шанель № 5”), и тот ее нисколько не удовлетворил.

Hey diddle diddle, цветок в почтовом ящике;

Hey diddle diddle, чай в конверте;

Hey diddle diddle, карта Лондона;

Hey diddle diddle, сумрачный взгляд Алессандро Лукарелли;

Hey diddle diddle, “я всегда подозревал, что вы красавица”…

Ее чувства метались между неясной тревогой и счастливой влюбленностью. Ничего общего со статьей, посвященной искусству безмятежного вступления в менопаузу, хотя сроки сдачи уже горели.

Приняв душ, она накинула халат и отправилась инспектировать свой гардероб. Сегодня она будет звездой вечеринки. Значит, требуется соответствующий наряд. Содержимое платяного шкафа ее жестоко разочаровало, как, впрочем, и содержимое комода. Строгие пиджаки темных оттенков; неброские блузки; юбки ниже колена. У нее даже не было ни одного топика, способного подчеркнуть красивую округлую форму ее груди.

“Пожалуй, немного шопинга мне не повредит”, – подумала она. С тех пор как Дебби превратилась в мать семейства, она больше не могла вместо нее покупать ей тряпки. Автобусная фобия закрывала ей доступ в кварталы, где располагались модные бутики. Единственный магазин, куда она заглядывала, был “Хоббс” – там же на протяжении последних тридцати лет делала покупки и Агата. Ничего особенного в тамошнем ассортименте, конечно, не имелось, зато далеко от толкотни на Кингз-роуд.

Припомнив, во что одеваются редакторши журнала, Саманта решила, что ей нужны брюки и черная водолазка с короткими рукавами. Хотя, если поразмыслить… У нее ведь нет ни ремня в форме собачьего ошейника, ни сапог на шпильке. Так что в подобном наряде она будет скорее походить на провинциальную вдову, чем на столичную штучку.

Попробуем поиграть с аксессуарами, сказала она себе. Это совет она вычитала на страницах “You and I”, посвященных моде. Из аксессуаров у нее нашлись металлические бусы. Хорошо. Сделаем ставку на макияж. С макияжем тоже возникла проблема. Все ее запасы декоративной косметики состояли из остатков крем-пудры, пудры в порошке и румян. Она порылась в ящике комода и извлекла на свет божий черный карандаш и засохшую палочку туши. При попытке нанести ее на ресницы тушь осыпалась клоками. Под глазами в результате появилось нечто, смахивающее на грязь, но она плюнула и оставила все как есть – зато стало видно, что у нее есть глаза.

Как и накануне вечером, она запрокинула голову и энергично расчесала волосы, чтобы придать прическе объем. Закалывать она их не стала и даже пожалела, что у нее нет сережек в пандан к бусам. Очки надевать страшно не хотелось, но при ее близорукости нечего было и мечтать выходить на улицу без очков. Наконец, из плетеной корзинки, где у нее хранились пробники духов, она вытащила не обычную туалетную воду “О де Кампань де Сислей”, а “Шанель № 5”, и недрогнувшей рукой щедро брызнула за уши целых две капли пьянящего аромата.

Вместо пальто она натянула накидку с капюшоном, купленную пять лет назад для особо торжественных случаев (с тех пор она надевала ее всего раз, на похороны). Оглядев критическим взором старую кожаную сумку, которую она носила через плечо, Саманта признала, что она совершенно не подходит к накидке, но другой у нее все равно не было. В общем и целом результат, по ее мнению, вышел скорее удовлетворительный. В метро, как и вчера, было полно полицейских, и Саманта не без удивления поймала на себе пару-тройку заинтересованных взглядов. “Любопытно, – подумала она, – это из-за того, что я им понравилась, или из-за того, что у меня под накидкой может поместиться бомба?”

* * *

В “Черном лебеде” яблоку негде было упасть. В зале не осталось ни одной свободной красной банкетки, и возле отполированной деревянной барной стойки плотно толпился народ. Компания клерков в рубашках с подвернутыми рукавами и без галстуков затеяла партию в дартс. Морин и Беверли были уже на месте, заняв столик в глубине прокуренного зала. Саманта не без труда прокладывала себе дорогу, помогая локтями. Ее толкнул некий любитель пива, выплеснув пенную шапку из кружки прямо ей на накидку; какой-то парень с сигаретой едва не поджег ей локон, когда она протискивалась мимо него. Добравшись до подруг, она констатировала, что ее накидка съехала набок, а львиная грива прилипла к голове.

Морин и Беверли прервали разговор и шумно ее приветствовали. Саманту в который раз поразил контраст между двумя женщинами. Обе притягивали к себе взгляды – Беверли благодаря подчеркнуто смелым нарядам и обилию умело наложенной косметики; Морин – классической красотой и природным обаянием. В любое время года она носила костюмы пастельных тонов, изумительно сидевшие на ее стройной, с девичьей талией, фигуре и идеально гармонировавшие с ее цветом лица натуральной блондинки. Подстриженные под каре волосы окружали тонкое лицо, на котором выделялись прекрасные голубые глаза, чуть тронутые контурным карандашом.

– У нас великая новость! – объявила Беверли. – Морин наконец-то нашла дом своей мечты!

– Рядом с Ноттинг-хиллом, – пояснила та. – В трехстах метрах от работы.

Саманта поздравила ее и стала слушать, как остальные двое обмениваются идеями насчет обстановки нового дома. В любом случае, рассудила она, следует дождаться прихода Дебби, а уж потом рассказать им о свидании с Алессандро Лукарелли. Машинально кивая головой – Беверли совершенно права, сейчас актуален стиль фэн-шуй, – она мысленно прикинула, о чем будет с ними говорить.

А. Можно признаться, что привело ее к дому номер семь по Нью-Кросс-роуд, но тогда придется излагать им всю историю с самого начала, от первой анонимки до конверта с чаем, и встреча с адвокатом потеряет свою остроту.

Б. Можно приврать, что он назначил ей свидание, но тогда как она объяснит свои панические телефонные сообщения и просьбу позвонить в полицию?

В. Можно просто сказать, что она получила письмо от неизвестного поклонника, и только при встрече выяснилось, что это не кто иной, как отец ее ученика.

Последняя версия нравилась ей больше всех – от нее веяло романтикой.

– Это даже не сад, а скорее внутренний дворик, – продолжала Морин. – Но довольно просторный, можно поставить стол и стулья. Будем весной пить там чай. Саманта, лично для тебя припасу черный императорский!

– А для меня – белого вина, – засмеялась Беверли.

– Будет здорово, – пролепетала Саманта.

Ей вдруг сделалось нехорошо. Беверли и Морин входили в строго ограниченный круг людей, осведомленных о ее цветочной фобии и болезненном пристрастии к черному императорскому чаю.

– Какой ужас то, что произошло в Нью-Йорке, – меняя тему, сказала она.

– Мне пришлось срочно переделывать колонку редактора, – с важным видом изрекла Беверли.

– А я страшно боюсь за детей. Ведь и Лондон может подвергнуться атаке. На будущие каникулы Томас отвезет их в деревню к родителям. Пробудет там с ними недельку.

– Сэм, ты что-то сделала со своими волосами? – перебила подругу Беверли.

– Просто распустила, вот и все.

– Тебе очень идет, – одобрила Морин. – И шло бы еще больше, если бы не очки. Надо тебе примерить контактные линзы. Зайди ко мне завтра, если ты свободна. Я тебя приму без очереди.

– Спасибо тебе большое, – искренне поблагодарила Саманта. Она уже устыдилась, что заподозрила подруг в коварстве.

Беверли между тем окинула ее внимательным взглядом и улыбнулась.

– Так… Глаза накрасила. Волосы распустила. Бусы раз в кои-то веки клевые нацепила. Сэм, ты с кем-то познакомилась? Давай колись!

– Если мне не изменяет память, вчера ты оставила мне сообщение с просьбой обратиться в полицию, если ты не перезвонишь, – добавила Морин. – Так что это за таинственное свидание?

– А я его знаю? – тут же встряла Беверли, которая любила похваляться, что у нее имеется самый полный список телефонных номеров лондонских холостяков.

Саманта покраснела – она не привыкла быть в центре внимания. Так, ерунда, легкая стадия номер два.

– Это один адвокат, – начала она. – Я даю уроки английского его сыну. Вчера мне прислали по почте карту Лондона с адресом паба и указанием точного маршрута. Я понятия не имела, от кого это послание, поэтому и оставила вам сообщение. Честно говоря, я даже не догадывалась, что это отец моего ученика.

– До чего романтично! – восторженно произнесла Морин, которой знакомство с будущим мужем на медицинском факультете вдруг показалось до ужаса банальным.

– Ну и как? Дело в шляпе? – поинтересовалась прагматичная Беверли.

Саманта, не зная, что ответить, мгновенно вступила в прискорбную третью стадию. Алессандро всего лишь на секунду коснулся ее руки своей да раскрыл перед ней дверцу автомобиля. Они даже не уговорились о следующей встрече. Пожалуй, маловато, чтобы претендовать на роль его близкой подруги.

От неловкости ее спас приход Дебби.

Четверо родов подряд ощутимо подпортили Дебби фигуру, что нисколько не мешало ей, выбираясь в свет, надевать мини-юбку и взгромождаться на десятисантиметровые каблуки. В этот вечер она, как всегда старательно накрашенная, завязала свои белокурые волосы в конский хвост – по ее мнению, они были слишком тонкими, чтобы распускать их по плечам. Приветливая улыбка никогда не покидала ее лица, и вся она лучилась жизнелюбием. От нее исходило ощущение полноты материнского счастья, которое кое-кого из ее подруг умиляло, а кое-кого раздражало. К последним относилась Беверли: несмотря на профессиональные амбиции, иногда и ей хотелось выйти второй раз замуж и родить еще одного ребенка.

– Ты очень вовремя, Дебби! – воскликнула Беверли. – Представляешь, Сэм наконец-то нашла своего прекрасного принца!

– Вот здорово! Извините, пойду принесу себе что-нибудь выпить.

Саманта совсем растерялась. С Дебби они дружили с детства, и она всегда считала ее своей лучшей подругой. Если кого и могла заинтересовать история ее зарождающегося романа, так это именно ее, Дебби. Однако, глядя, как та устремилась к стойке бара, Саманта поняла, что что-то идет не так.

– Адвокат – это неплохо, – одобрила Беверли. – А по каким делам? По уголовным или налоговым? Если по налоговым, то наверняка он человек небедный.

И, не дожидаясь ответа, пустилась в рассказ об одном своем бывшем любовнике, тоже адвокате, который вынужден был снимать меблирашку, настолько мало зарабатывал. Морин возразила ей: дескать, нельзя валить всех представителей свободных профессий в одну кучу. Взять хотя бы ее сферу, офтальмологию. У нее есть коллеги, не умеющие надолго привязать к себе обеспеченных пациентов. Так и в журналистике то же самое, согласилась Беверли. Чтобы отвоевать себе место под солнцем, надо быть бойцом. Поглощенные разговором, они не заметили, как Саманта потихоньку вылезла из-за стола и отправилась искать Дебби.

Она нашла ее в темном углу бара, на табурете в самом конце стойки. С сигаретой в зубах Деб би невидящим взглядом изучала свою кружку с пивом. Она заказала биттер крепостью пять градусов. Напиток, по убеждению Саманты, способный и мертвого поднять из могилы.

– Ты что, опять начала курить? – удивилась Саманта, забираясь на ближайший табурет.

– Полоса такая неважная…

Саманта еле удержалась от тяжкого вздоха. Она очень любила свою подругу, но терпеть не могла, когда та начинала изображать из себя Эмму Бовари. Примерно раз в три месяца Дебби устраивала представление, которое Саманта про себя называла “Сплин женщины, у которой все есть”. Автомастерская, которой владел ее муж Пол, обеспечивала семье приличный доход. Вместе со своими четырьмя детьми они жили в просторном доме.

Дебби уже допила пиво и заказала еще кружку.

– Если я сегодня помру, то единственным значительным событием моих последних месяцев будет покупка новой посудомоечной машины.

– А тебе не кажется, что ты немного преувеличиваешь?

– О да, ты права. Я забыла про партию в мини-гольф с детьми.

Она подмигнула бармену, протягивавшему ей новую кружку, и сразу прилично отпила из нее.

– Пол действует мне на нервы, – пожаловалась она. – Он возвращается домой поздно вечером. Думаешь, почему я сегодня так задержалась? Потому что у них были проблемы с ременной передачей!

– Ну, может, он и не приходит домой в пять вечера, – попыталась урезонить ее Саманта, – но зато вы ни в чем не нуждаетесь.

– Он не только поздно возвращается. Он еще хочет, чтобы я выслушивала подробности о ремонте каждой машины. Меня уже тошнит от всех этих дюритовых шлангов и головок цилиндров! За пять лет мне удалось всего один раз вытащить его в театр. Он заснул во время второго акта. И не думай, что мы ходили на Шекспира. Всего лишь на мюзикл…

– Но ты же записана в библиотечный клуб…

– А ты знаешь, какой там средний возраст членов? После Джейн Остин и Байрона литературы для них не существует. В прошлый раз, когда я предложила им прочитать роман Пола Остера, они вылупились на меня как на ненормальную.

– Мне кажется, ты перегибаешь палку. Твоим приятельницам по спортивному клубу чуть за сорок. И живописью по шелку ты занимаешься не в компании восьмидесятилетних старух. Чтобы рисовать с натуры птичек, надо по меньшей мере иметь острое зрение.

– Ну да, они чуть помоложе, – признала Дебби, – но среди них нет ни одного интересного человека. Все они бездельницы. Как и я.

– Вот не скажи! Ты же каждый месяц участвуешь в благотворительных распродажах.

Дебби пожала плечами. Слова подруги ее ни в чем не убедили.

– Кроме того, у тебя же дети, – не отступалась Саманта. – Благодаря тебе у них благополучная жизнь, а в их возрасте это очень важно.

– Как же! Брайан относится ко мне как к прислуге. Он меня даже не уважает.

– У ребенка предподросткового возраста это служит признаком психического здоровья.

– А близнецы целыми днями дерутся.

– И это нормально. Они выясняют, кто сильнее. Я знаю, что ты делаешь все возможное, чтобы каждый из них развивался как личность. Это же замечательно.

– Это прежде всего утомительно. А Джимми? Он от меня ни на шаг не отходит!

– Ему же всего четыре года. И он всего пару месяцев назад начал ходить в детский сад.

– Ну да, на два с половиной часа в день. Думаешь, этого достаточно, чтобы прийти в себя?

Дебби прикончила и вторую кружку и потребовала у бармена еще одну.

– Слушай, мне кажется, ты уже достаточно выпила, – осторожно сказала Саманта.

– А мне так не кажется. И вообще, мне надо расслабиться.

Она с нарочитой бравадой ухватила третью кружку, присосалась к ней и не выпускала, пока не опустошила наполовину, после чего с грохотом опустила ее на стойку.

– Ну ладно, хватит про мое унылое житье-бытье, – решила Дебби. – Лучше расскажи, что у тебя новенького.

Саманта заколебалась. Момент, чтобы делиться с Дебби историей о встрече с Алессандро Лукарелли, казался ей неподходящим. Дебби давненько начала жаловаться, что у Пола появился живот, а в раковине она все чаще находит его волосы. Лучше не дразнить ее описанием атлетической фигуры и густой шевелюры ее прекрасного итальянца.

– Да ничего особенного, – ушла она от ответа.

– Ну тогда пошли к девчонкам, – предложила Дебби и встала с табурета.

Немного нетвердой походкой она пошла через зал, проталкиваясь сквозь толпу посетителей. Саманта следовала за ней, вся во власти смутного разочарования. Дебби не задала ей ни единого вопроса насчет вчерашнего таинственного сообщения. И не заметила, что она одета не как обычно. Она не обратила внимания даже на ее ремень в форме собачьего поводка!

Морин и Беверли развлекались тем, что, фыркая, обсуждали физические достоинства игроков в дартс.

– Ну что, девочки, все тип-топ? – развеселым голосом обратилась к ним Дебби. – Ну-ка, ну-ка, чур, в зеленой майке мой! Очень хочется пощупать его мускулатуру…

Она воздела кружку, метя в незнакомца, и одновременно подмигнула Саманте. Та не сдержала улыбки. Настроение у подруги явно поднялось. Хорошо, что она ее выслушала. Поэтому, прощаясь с приятельницами, она испытала приятное чувство выполненного долга. Те немного поуговаривали ее посидеть еще, но больше для проформы, после чего пожелали ей спокойной ночи.

– Беги, Золушка, не то на метро опоздаешь! – захохотала ей вслед Беверли.

* * *

Саманта и в самом деле торопливо шла к станции метро. За время короткого пути она несколько раз обернулась – убедиться, что никто за ней не увязался. Народу в этот час было не много, но на платформе все так же прохаживались трое полицейских, что ее немного успокоило. Выйдя из метро, она пустилась бегом, на всякий случай прислушиваясь, не топает ли кто сзади.

Вдруг навалилось одиночество. Вечер обернулся сплошным разочарованием. А ей так хотелось поговорить с Дебби, рассказать ей про преследование, жертвой которого она стала… Ничего не вышло. Снова затронуть эту тему с Беверли она даже не пыталась – та слишком активно строила глазки новому бармену. Может, удастся поделиться с Морин, когда соберется к ней примерить контактные линзы? Морин, конечно, немного холодновата, зато она стоит двумя ногами на земле. Если кто и способен дать ей дельный совет насчет того, как призвать этого типа к порядку, так это Морин.

В глубокой задумчивости она поднялась на крыльцо и полезла в сумку за ключами. Во внутреннем кармашке их почему-то не оказалось. Вздохнув от досады, она принялась рыться в сумке. И вскоре встала перед очевидным фактом: она забыла их дома.

Саманта подняла глаза ко второму этажу. Ни одно окно не горело. Только в эркере квартиры Питера Пламкетта сквозь тяжелые шторы пробивалось слабое свечение – значит, он еще не спит. Она спустилась с крыльца и, стараясь не слишком затоптать газон, подошла к высокому окну первого этажа, встала на цыпочки и постучала в угол стекла, до которого смогла дотянуться.

Штора чуть колыхнулась, и за ней показалась голова Питера Пламкетта. Он был без очков, с взлохмаченной головой. Обнаружив ее, он приоткрыл одну раму.

– У вас проблемы, мисс Фоллоу?

– Я забыла ключи.

– Сейчас я вам открою. Только осторожнее на газоне, ваша бабушка очень сердится, когда его топчут ногами.

Саманта снова вернулась к крыльцу. В холле зажегся свет, и Питер Пламкетт отпер ей дверь. Он посторонился, пропуская ее в дом.

– Вы уж простите, что я вас потревожила, – извинилась она.

– Это вы меня извините, я даже не успел одеться… – Питер Пламкетт наспех запахивал халат, из-под которого выглядывала голубая в белую полоску пижама.

По жару в щеках Саманта диагностировала стремительное наступление третьей стадии.

– Ну что вы, вы вполне одеты, – проговорила она, отводя взгляд.

И принялась рыться в сумке.

– Не представляю, что мне делать, – вскоре жалобно сказала она. – Похоже, ключ от квартиры я тоже забыла.

– А запасного у вас нет?

– Есть, но он у бабушки. Не будить же ее.

– Если хотите, я могу уступить вам диван в гостиной, – пробормотал он. – Разумеется, без всяких задних мыслей.

Лицо Питера Пламкетта окрасилось в пунцовые тона.

– Мне совестно вас беспокоить. – Четвертая стадия не замедлила сменить третью.

– Мы же соседи. Мы должны помогать друг другу.

И он отступил в сторону, пропуская ее вперед.

– Могу я предложить вам чаю? Если вы предпочитаете травяной, у меня есть. Или, может, капельку джин-тоника?

Саманту терзали сомнения. Глоточек спиртного ей точно не повредил бы. Но ведь, наверное, приличней попросить травяного чаю?

– Лично я с удовольствием выпил бы бокал вина, – пришел ей на выручку Питер. – У меня есть отличное французское вино. Мне привез его в подарок друг.

– Превосходная идея!

Он пригласил ее проходить в гостиную, а сам исчез на кухне, выходившей в сад.

Она первым делом отметила, что на комодах и тумбах, кстати немногочисленных, нет ни одной фотографии. В дальнем от эркера углу стоял двуспальный диван, перед которым был установлен мольберт. Остальное пространство комнаты занимали огромных размеров письменный стол и шкафчик вишневого дерева с выдвижными ящиками. Саманта села на диван, крепко сжав колени. Напротив дивана располагался камин – такой же фальшивый, как у нее. Вдоль стен выстроились книжные шкафы, битком набитые книгами. Из-за слабого освещения, оставлявшего комнату в полумраке, она не разобрала ни одного названия.

Питер Пламкетт вернулся с очками на носу и двумя бокалами в руках. Протянув ей один из них, он тоже сел на диван, подальше от нее.

– Вы много часов посвящаете живописи? – спросила Саманта, прервав затянувшееся мучительное молчание.

И про себя отметила, что перестала краснеть, едва ее сосед нацепил очки.

– Не так много, как хотел бы. Уроки отнимают жуткое количество времени.

– Сколько же у вас учеников?

– Я веду восемь классов. Но я имел в виду не эти уроки. Я ведь и сам учусь. Уже полгода. На курсах графологии. Знаете, это захватывающе интересно – узнавать характер человека по его почерку.

Саманта отставила бокал и улыбнулась ему:

– Мистер Пламкетт, вы посланы мне небесами.

– Я всего лишь уступаю вам диван на одну ночь.

– Я не про это.

В течение следующего часа она рассказала ему все: про анонимные письма, про розу в почтовом ящике, про карту Лондона и конверт с чаем ее любимого сорта. Она призналась ему в своих фобиях – цветочной, автобусной и автомобильной. Как ни странно, выворачивая перед ним душу, она чувствовала облегчение. Питер Пламкетт слушал ее не перебивая и лишь время от времени легонько кивал головой, словно поощрял не останавливаться.

– Не уверен, что я смогу вам помочь с анонимными письмами, – сказал он, когда она завершила свой рассказ. – В графологии я новичок. Но, если вы не возражаете, я мог бы показать их своему преподавателю.

– Это было бы прекрасно.

Он вытянул свои длинные ноги, в результате чего полы его халата чуть разошлись, открывая полоску пижамы. Но Саманта простила ему эту небольшую небрежность. Впервые в жизни она сидела рядом с мужчиной и чувствовала себя в полной безопасности. Возможно, этому способствовало то обстоятельство, что Питер Пламкетт не питал склонности к женщинам. Если ей немного повезет, они могут стать добрыми друзьями.

Если вдуматься, у нее никогда не было друзей мужчин. Эту разновидность человеческих существ она всегда наблюдала издалека.

Он провел рукой по своим длинным тонким волосам, затем, не отрывая от Саманты взгляда, снял очки. Его голубые глаза блеснули в свете стоящей рядом лампы. Саманта почуяла приближение третьей стадии.

– Вы обращались в полицию? – спросил он. И снова надел очки. Она облегченно вздохнула.

– Да. Я ходила в полицию после того, как получила вторую анонимку. Но их интересовало одно – собираюсь ли я подавать жалобу. Они дали мне ясно понять, что ввиду угрозы терроризма у них сейчас другие приоритеты.

При воспоминании о посещении полицейского участка на ее щеках снова вспыхнул румянец. Она не забыла, с каким высокомерным равнодушием разговаривал с ней инспектор. Тот самый, красавчик.

– Кажется, у меня есть идея, – заговорил Питер. – Можно попытаться вычислить автора анонимок. Вы не пробовали составить список читательниц, которым давали совет бросить мужа?

– Я как-то об этом не подумала… Видите ли, на подобные письма я отвечаю раз в месяц. В моей рубрике должны находить отражение самые разные проблемы, чтобы ни одна из читательниц не чувствовала себя обделенной.

– Для начала разыщите все письма, на которые вы ответили за последние полгода. Конечно, это потребует известного времени, но…

– Вовсе нет. Я сортирую почту по тематике и храню в отдельных папках. И никогда не выбрасываю конверты.

– Какая невероятная аккуратность!

Саманта огляделась. Ксерокопии на письменном столе лежали ровной стопкой, листок к листку. Ни одного небрежно брошенного тюбика с краской возле мольберта, ни одной кисти, забытой в банке с водой…

– По-моему, это наше с вами общее качество, – улыбнулась она.

– Как только вы их всех установите, – продолжил он, – обратитесь к каждой с просьбой прислать образец почерка бывшего мужа. Тогда нам останется лишь сравнить его с почерком анонимных писем. Подделать почерк чрезвычайно трудно. Хороший графолог, такой, например, как мой учитель, легко обнаружит соответствия.

– Вы гений, мистер Пламкетт! – восторженно воскликнула Саманта и подняла в его честь свой бокал.

Комплимент заставил щеки Питера заалеть.

– Сонный гений, – отозвался он, бросая взгляд на часы.

Затем встал и потянулся.

– Сейчас принесу вам одеяло и полотенце.

– Не знаю, как вас и благодарить, мистер Пламкетт. И за гостеприимство, и за ваши советы.

– Можете в качестве благодарности звать меня просто Питер.

Диван, хоть и узковатый, оказался довольно удобным. Саманта легла не раздеваясь и накрылась одеялом. В темноте очертания мольберта напоминали силуэт какого-то фантастического животного. Она смотрела на него, размышляя, как бы ей исхитриться и забрать у бабушки дубликат ключей. Выскользнуть незамеченной из квартиры Питера само по себе представлялось рискованным предприятием. Правда, бабушка не имела привычки спускаться вниз до прихода почтальона, которого подстерегала из окна гостиной. Проблема, однако, заключалась в том, что в последнее время почтальон взял манеру являться не строго по часам, а когда вздумается. Но главная опасность таилась в непредсказуемом поведении тети Маргарет. Ей ничего не стоило подняться в шесть утра или проваляться в постели до одиннадцати, отправиться за покупками к открытию магазинов или выплыть в холл в домашнем халате и начать мести лестницу. Если, напуганная угрозой атаки террористов на Хэмпстед, она вообще не устроилась на ночевку в подвале, преображенном в бомбоубежище.

До Саманты донесся шум спускаемой воды, старательно заглушаемый громким кашлем. Либо Питер Пламкетт внезапно заболел воспалением легких, либо ему свойственна редкостная деликатность. Саманта улыбнулась в темноте, но улыбка тут же сползла с ее лица – она вспомнила, что утром придется идти к бабушке за запасными ключами. Агата обязательно спросит, где она провела ночь. Она решила не говорить ей правды. Соврать, что переночевала у матери Дебби, которая жила в трех остановках на метро от “Черного лебедя”. Дебби всегда останавливалась у нее, когда была не в состоянии садиться за руль, что после посещения паба случалось с ней регулярно.

Разобравшись с этой трудной проблемой, Саманта расслабилась. В конце концов, вечер прошел не так уж плохо. В смысле, не в “Черном лебеде”, а в обществе Питера Пламкетта. С этим человеком она чувствовала себя спокойно. Жалко, что он гомосексуалист.

8

Пятница, 14 сентября 2001 года

Чья-то рука осторожно потрясла Саманту за плечо. Рядом с ней стоял Питер Пламкетт, одетый в строгий костюм и черную рубашку поло. Волосы он тщательно причесал, и от него исходил едва ощутимый запах одеколона – французского, определила Саманта.

– Мне пора на работу, – шепотом произнес он. – Вы можете не торопиться. Просто, уходя, захлопните дверь.

– Спасибо вам за приют.

– Не за что. Для меня это было удовольствие.

Чуть помявшись и капельку покраснев – ничего особенного, легкая утренняя стадия номер один, – он добавил:

– Я заварил вам чай и приготовил тосты. Вернусь около пяти. Если вы к этому времени найдете письма ваших читательниц, я могу к вам зайти.

– Буду рада, если вы останетесь на ужин. Должна же я вас отблагодарить за то, что не бросили меня ночевать на улице.

– Мне очень жаль, но вечер у меня занят.

Его свежевыбритые щеки вспыхнули алым. Пряча смущение, он отвернулся к низкому столику, взял с него Самантины очки и протянул ей.

– Вот, смотрите не забудьте. – Он улыбнулся. – Всего вам доброго, мисс Фоллоу.

– Прошу вас, зовите меня Саманта.

Она дождалась, пока он уйдет, затем встала, кое-как разгладила измятую одежду и направилась на кухню. На столе обнаружились горячий чайник, кружка и три уже намазанных маслом тоста. Питер оставил ей визитку, на которой ручкой приписал номер своего мобильного. Она некоторое время внимательно изучала карточку. Впервые за долгие годы у нее появилось ощущение, что она может рассчитывать на кого-то еще, кроме бабушки. Эта мысль привела ее в благостное расположение духа.

* * *

Ровно в девять она высунула нос из квартиры Питера и бегло оглядела холл. Лестница отсюда не просматривалась, но царившая на первом этаже тишина показалась ей добрым знаком. О появлении тети Маргарет ее предупредили бы ступени, жалобно стонавшие под ее весом. Да и бабушка вряд ли спустится до прихода почтальона.

Почти не дыша, она выскользнула из квартиры, прокралась к входной двери, выскочила на крыльцо, заперла, стараясь не шуметь, за собой дверь и только тут позвонила в звонок. Секунды через две в окнах обеих верхних квартир возникли два силуэта – бабушка с тетушкой уже поднялись. Первой успела распахнуть окно Агата.

– Что ты там делаешь в такую рань? – спросила она.

– Я забыла ключи. Пришлось переночевать у матери Дебби.

– Сейчас спущусь.

Минутой позже бабушка, уже одетая и аккуратно причесанная, впустила ее в дом.

– Маргарет поспорила, что добежит первой, но зацепилась рукавом халата за дверную ручку. Так что я ее обскакала! – улыбнулась она.

Но тут ее взгляд привлекли металлические бусы на шее Саманты.

– До чего мятая у тебя одежда, – нахмурилась она. – Неужели мать Дебби пожалела для тебя ночную сорочку?

* * *

Вернувшись к себе, Саманта приняла душ и переоделась в удобные коричневые полотняные брюки и старую растянутую майку. Заколола волосы в пучок, поправила очки и решительным шагом направилась к себе в кабинет. Найти письма женщин, собиравшихся бросить мужа и получивших от мисс Свити соответствующий совет, – таковых оказалось шесть – не составило для нее никакого труда. Список их претензий к спутнику жизни отличался большим разнообразием: у одной муж пил, у второй не работал, у третьей, наоборот, целыми днями пропадал на работе. Остальные жаловались на грубое поведение и неверность своих благоверных.

Перечитывая ответы мисс Свити, Саманта поразилась тому, насколько одинаково они звучали. Она всем советовала одно и то же. Обдумать ситуацию и, по возможности, обсудить ее с кем-нибудь из знакомых. Дождаться благоприятного момента и попытаться восстановить взаимопонимание с супругом, тактично изложив ему причины своего недовольства. Если это не поможет, уехать на несколько дней из дома и оценить положение как бы со стороны. В самом крайнем случае – порвать с не поддающимся исправлению спутником жизни.

Пятеро корреспонденток указали свой обратный адрес. Шестая – именно та, что жаловалась на мужа-трудоголика, – не сообщила не только адреса, но даже фамилии, подписав письмо просто “Лиз”.

Задребезжал дверной звонок, заставив Саманту вздрогнуть. Кто-то быстро спускался по лестнице. Бабушка, поняла Саманта. Идет впускать посетителя. Вскоре до нее донесся самоуверенный мужской голос. Где-то она его уже слышала. Она прижала ухо к двери своей квартиры. И тут же раздался троекратный стук. Она отскочила, как школьница, застигнутая за чем-то нехорошим.

– Саманта! Пришел инспектор полиции. Срочно поднимись ко мне в гостиную, – приказала ей бабушка из-за двери.

Сердце у Саманты так и подпрыгнуло в груди. Ну наконец-то соизволили заняться ее анонимщиком! Она вспомнила свой визит в полицейский участок и вежливое равнодушие, с каким ее там встретили. И решила применить на практике один из советов, который часто давала читательницам, – заставить мучителя самого немного помучиться.

Она пошла в спальню и переоделась в черные брюки и зеленую блузку, выглядевшую поприличнее ее застиранной майки. Распустив волосы, она взбила их щеткой, добиваясь вчерашнего эффекта гривы. Рука сама потянулась к металлическим бусам, но в последний миг Саманта ее отдернула – бабушка не поймет, с какой стати она так вырядилась с утра пораньше. Чуть подрумянив щеки и подкрасив ресницы остатками туши, отчего ее зеленые глаза засияли ярче, Саманта решительным жестом водрузила на нос очки и направилась на выход.

* * *

– Мы ждем тебя уже больше десяти минут! – Бабушкин голос звучал холодно. – Твоя тетка совсем потеряла голову, когда узнала, что в доме полиция. Она так суетилась, что я отправила ее за пирожными. Но эта передышка ненадолго.

Полицейский поднялся, чтобы поздороваться с Самантой. Отвечая на приветствие, та залилась краской – как минимум третья стадия. Инспектор неловко сжимал пальцами хрупкую фарфоровую чашку с цветочным рисунком, в его бугрившейся мышцами руке производившую впечатление игрушечной. Саманте он показался даже крупнее, чем при первой встрече.

– Инспектор Росс Карлтон ждал тебя, чтобы сообщить о цели своего визита, – сказала Агата.

Женщины сели на диван, и полицейский опустился в кресло.

– Вы знакомы с Деборой Дьюи? – обратился он к Саманте.

– С Дебби? – поразилась та. – Конечно. Это моя лучшая подруга.

– Ее муж заявляет, что она пропала. Она не вернулась домой и не ночевала у матери. Когда вы видели ее в последний раз?

– Вчера вечером. В “Черном лебеде”. Это паб, где мы регулярно встречаемся. Я ушла раньше. Она еще оставалась с двумя другими нашими приятельницами.

Саманта старательно избегала удивленного бабушкиного взгляда. Агата открыла было рот, чтобы задать какой-то вопрос, но передумала и крепко сжала губы.

– Она с кем-нибудь разговаривала? С какими-нибудь мужчинами?

– При мне – нет. Мы с ней довольно долго болтали вдвоем.

– Она была в своем обычном состоянии? Много пила?

Саманта заколебалась. Не в ее привычках было трепать языком о том, что ей сообщили по секрету. Вдруг с шумом распахнулась дверь. В комнату вплыла Маргарет, гордо неся две тарелки с булочками и кексами.

– Это домашние, инспектор. Я их сама вчера испекла.

Инспектор встал, уступая даме кресло.

– Благодарю вас, молодой человек, – жеманно поблагодарила та. – В наши дни нечасто встретишь галантного мужчину.

Росс Карлтон, отказавшись от домашней выпечки, продолжил свой допрос, стоя между диваном и креслом. Саманта не могла отвести глаз от его широкоплечей фигуры.

– Итак, вернемся к исчезновению миссис Дьюи…

– Боже мой! Дебби исчезла! – завопила Маргарет.

Она подавилась куском булочки, который не успела прожевать, и зашлась в приступе кашля. Саманта помчалась на кухню за стаканом воды.

– Прихвати соли! – крикнула ей вслед бабушка. – Кто ее знает…

Вернувшись из кухни, Саманта обнаружила, что тетка сидит с побагровевшим лицом, а Агата изо всех сил обмахивает ее своей газетой с кроссвордом.

– Не бойся, это не удушье, – успокоила она внучку. – Просто она переволновалась. Дай-ка мне соли.

Саманта протянула ей пузырек. Разгибаясь, она перехватила взгляд инспектора Карлтона, в котором сквозила едва скрываемая ирония. Помимо собственной воли она тоже улыбнулась.

Наконец Маргарет откачали, и допрос продолжился.

– В каком состоянии вчера вечером была миссис Дьюи?

– Это как раз вопрос для Саманты, – встряла Маргарет. – Она у нас доктор психологии и работает в крупнейшем женском журнале.

Инспектор Карлтон пропустил эту реплику мимо ушей и повернулся к Саманте.

– Ну, как вам сказать… Она была в не очень приподнятом настроении. Говорила, что ей до смерти надоела роль домохозяйки. Я ее выслушала и постаралась объяснить, что в таком существовании немало хороших сторон.

– Вы всегда можете рассчитывать на Саманту, если надо кого-то подбодрить, – снова влезла Маргарет. – Она и меня очень поддерживает, когда у меня случаются неудачи на любовном фронте…

– Может, пойдешь заваришь чаю? – перебила ее Агата.

– Прекрасная идея. Я уверена, что у инспектора отменный вкус. Он обязательно оценит “мин” с цветками орхидеи.

И она одарила полицейского ослепительной улыбкой.

– Садитесь на мое место, инспектор. Думаю, что гоняться за злоумышленниками довольно утомительно.

– Вы очень любезны, – спокойно ответил тот. Казалось, ничто не в силах вывести его из равновесия. – Если бы все, кого я допрашиваю, вели себя, как вы, моя работа превратилась бы в сплошное удовольствие.

Маргарет хихикнула и выплыла из комнаты.

– Дебби выпила больше обычного, – снова заговорила Саманта, как только за теткой закрылась дверь. – Но после этого ей явно стало лучше. Я оставила ее со своими двумя подругами и со спокойным сердцем ушла. Понимаете, с Дебби это время от времени случается. Она регулярно начинает жаловаться на судьбу. Примерно раз в три месяца, когда мы встречаемся в пабе. Потом она успокаивается, и все идет своим чередом. В принципе она очень разумный и ответственный человек.

– Вот почему ее исчезновение выглядит пугающим. Вы не могли бы сообщить мне имена и номера телефонов ваших двух подруг? Мистер Дьюи с ними не знаком.

Инспектор протянул ей визитку.

– Если у вас появится любая новая информация, позвоните мне, пожалуйста. В любое время дня и ночи, – добавил он, поднимаясь.

Саманта с бабушкой последовали его примеру. Агата пошла проводить гостя.

Заперев за ним дверь, она подняла лицо к Саманте.

– Почему ты сказала, что ночевала у матери Дебби? – сухо спросила она.

“Мне не пятнадцать лет”, – подумала Саманта.

– Я сейчас спущусь, – проигнорировав вопрос, сказала она. – Надо найти Дебби.

– Скоро начинается минута молчания в память о жертвах, погибших в Нью-Йорке. Ты не хочешь провести ее со мной?

– А тетя Маргарет?

– Она будет молиться у себя. Разозлилась на меня за то, что я не разрешила зажечь в доме свечи. Пришлось ей напомнить, что один раз она уже устроила в квартире пожар.

– Мне лучше побыть одной, чтобы сосредоточиться, – отговорилась Саманта.

Она и минуты лишней не хотела терпеть инквизиторский бабушкин взгляд.

* * *

Час доставки почты давным-давно миновал, когда Саманта доплелась до почтового ящика. Проглянувшее на улице солнышко пригревало как летом, но Саманта ничего не замечала. Она боролась с подступавшим страхом. Ее пугало не новое анонимное письмо, возможно поджидавшее в ящике, а исчезновение Дебби. Спустившись к себе, она первым делом позвонила Полу, который оставил мастерскую и сидел с детьми. Их разговор без конца прерывался – Саманта слышала громкий плач младшего сынишки. Пол был подавлен и по-настоящему испуган. Саманта с трудом нашла слова, чтобы немного его подбодрить.

“Раздаю советы незнакомым женщинам, а сама не в состоянии верно оценить глубину отчаяния своей лучшей подруги”, – в который раз корила себя Саманта, спускаясь по ступенькам крыльца.

Забрав почту, она быстро вернулась к себе.

На письменный стол легли: счет для бабушки, привычный пакет из “You and I” и письмо, адресованное лично ей. Почерк на конверте не имел ничего общего с почерком ее преследователя.

Она взвесила на руке пакет читательских писем и окинула взором его толщину. Ее одолевали серьезные сомнения относительно собственной способности дать вразумительные ответы своим читательницам. В итоге она отбросила пакет и вскрыла конверт. Внутри лежал листок с напечатанным на принтере текстом:

Не желаете ли вы еще раз побывать моей пассажиркой? Я знаю изумительный ресторан, расположенный, увы, далеко от метро. Заеду за вами в 19.00.

Алессандро Лукарелли подписался от руки.

У Саманты озарилось лицо. Первым делом она бросилась в ванную, проверить свой макияж. Тушь с ресниц осыпалась. От подводки осталось одно воспоминание. Быстро проинспектировав свой гардероб, она пришла к выводу, что ей сейчас же, немедленно, следует заняться шопингом. Вернувшись в кабинет, она позвонила Морин на работу. Та предложила ей прийти через сорок пять минут, пообещав принять ее без очереди.

Саманта натянула коричневые полотняные брюки, белую блузку и обулась в ботинки. Брать зонтик или не надо? Безоблачное небо в сентябре не внушало ей доверия. Заколов волосы, она проверила, что ключи в сумке, и захлопнула за собой дверь квартиры.

Бабушка стояла в холле и поправляла перед зеркалом шляпу. Она тоже куда-то собралась.

– Я вижу, ты очень торопишься, Саманта, – не поворачиваясь, произнесла она. – Уж не к тому ли, кто нынче ночью предоставил тебе ночлег?

– Ой, я забыла принести тебе почту! – словно не слыша вопроса, воскликнула Саманта.

Снова поднялась к себе и взяла со стола счет.

– Мы еще не отобрали письма для следующего номера, – сухо напомнила ей Агата. – И ты еще не принималась за статью, а ее скоро сдавать.

Саманта ничего не ответила. Она уже убежала.

* * *

Ей повезло. По северной ветке она доехала до станции “Тоттенхем-корт-роуд” и перешла на центральную ветку. Поезд пришел быстро, и уже через несколько минут она выходила на станции “Ноттинг-хилл-гейт”. Так что к Морин она поспела вовремя.

Та действительно приняла ее сразу. Стены кабинета украшали дипломы в рамках. Обои пастельного оттенка и подобранные в тон им шторы придавали комнате уют. На дубовом письменном столе рядом с компьютером с плоским монитором стояла корабельная медная лампа. Не успела Саманта плюхнуться в удобное кресло для пациентов, как Морин повлекла ее за собой в смотровую, сияющая белизна и суперсовременный вид которой резко контрастировал с почти домашней обстановкой кабинета. Саманта послушно прижала подбородок к какому-то сложному прибору и стала делать все, что велела ей Морин. Та с уверенной ловкостью летчика-испытателя переключала на панели прибора какие-то тумблеры и рычажки.

– Отлично. Зрение у тебя немножко ухудшилось, но линзы его откорректируют.

Она села за стол, взяла ручку и вытащила из стопки бланк.

– Пойдешь с этим рецептом в оптику вот по этому адресу. Я пометила, что ты моя подруга, они сделают тебе скидку.

– А если я пойду туда прямо сейчас? Как ты думаешь, к вечеру линзы будут готовы?

– Нет, к сожалению. Они же должны их заказать. В лучшем случае завтра. А что у тебя за спешка? – Она смотрела на нее с изрядной долей лукавства.

– Слышала про Дебби? – покраснев, спросила Саманта, торопясь перевести разговор на другую тему.

– Да, ко мне сюда приходил следователь. Красивый парень. Я ему сказала, что мы ушли все вместе – Дебби, Беверли и я.

– С ней все было в порядке?

– По-моему, вполне. Честно говоря, я больше смотрела на Беверли. Она вбила себе в голову, что должна затащить нового бармена к себе в постель. В ход пошла тяжелая артиллерия. Ты же знаешь, она, когда выпьет, вообще слетает с катушек.

Саманту удивило олимпийское спокойствие, с каким Морин отнеслась к вести об исчезновении подруги.

– А я все-таки ужасно беспокоюсь за Дебби, – повторила она.

– А вот я нисколько. По-моему, она засела в каком-нибудь скромном отеле, чтобы обдумать, как быть дальше. Так я и следователю сказала. Дебби славная, но она никогда не знала, чего конкретно хочет от жизни. Она не способна принимать решения.

Морин с довольным видом обвела взглядом свои развешанные по стенам дипломы.

– Я билась за каждый из них, – сказала она. – А ты за нее не волнуйся. Кризис пройдет, она вернется домой и заживет, как жила, спокойно и без потрясений.

Тренькнул звонок, прерывая их беседу.

– Извини, ко мне пациент. Интересный случай глаукомы.

Саманта вытащила кошелек.

– Ты что, с ума сошла? – остановила ее Морин.

Она поднялась со стула, и Саманта вслед за ней потопала к двери.

– Я очень рада тебя видеть, Саманта. Каждый раз, когда мы встречаемся, Беверли никому и слова вставить не дает. Давай как-нибудь на днях выпьем с тобой чаю. Я специально припасу черный императорский. Из всех моих знакомых ты единственная, кто его потребляет.

Саманта снова поблагодарила ее, добавив, что это прекрасная идея – насчет чая вдвоем. Хотя про себя недоумевала, о чем они будут говорить, оставшись с глазу на глаз.

– В самом деле, прекращай ты терзаться из-за этой дурочки Дебби, – повторила Морин.

На прощание она ей подмигнула:

– А главное, хорошенько развлекись сегодня вечером.

Саманта торопливым шагом шла к метро. Она пыталась понять, почему Морин была с ней сегодня так любезна.

A. Она завидует ее дружбе с Беверли и хочет посеять между ними вражду.

Б. У нее нелады в семье, и она заранее подыскивает психолога, специализирующегося на семейных конфликтах.

B. Она стала истовой христианкой и постановила себе каждый день делать хотя бы одно доброе дело.

Ни одно из трех объяснений не казалось ей удовлетворительным. Чтобы отвлечься от собственных мыслей, она остановилась и внимательно прочитала объявление, призывающее пассажиров метро сообщать сотрудникам полиции о подозрительных лицах и бесхозных сумках.

* * *

Оптика располагалась в двух остановках на метро, в торговом квартале Оксфорд-стрит. Оформив заказ на линзы, она решила заодно пройтись по магазинам, о которых часто говорили ее подруги, – “Джигсо”, “Уислз” и “Оазис”. Кроме того, чуть дальше, на Оксфорд-серкус, находились “Топшоп”, “H&M” и “Некст”. Она задержалась взглядом на грандиозной колоннаде универмага “Селфриджез”. Пожалуй, стоило туда заглянуть, чтобы присмотреть платье на сегодняшний вечер. Но не успела она пройти вперед и нескольких шагов, как мимо промчался автобус с империалом. Она развернулась и быстро пошла назад, к метро, чуть ли не вплотную прижимаясь к витринам. Нет уж, спасибо. Лучше она вернется в Хэмпстед и зайдет в любимый бабушкин магазин. Косметика там точно продается. А если немного повезет, то удастся купить и платье, в котором ей больше пятидесяти никто не даст.

* * *

Ровно в пять вечера к ней явился Питер Пламкетт. В руках он держал старый кожаный портфель. Саманта примеряла только что купленное черное платье. Чтобы не напоминать дерево в цвету, она спорола с воротника и манжет украшавшие их красные матерчатые розочки. Она как раз раздумывала, надевать или нет свои металлические бусы, когда он постучал к ней в дверь.

– Если я не вовремя, то я могу зайти позже, – пробормотал он, заметив, что она вышла к нему босиком.

– Ну что вы! Извините, что я в таком виде…

– О чем вы говорите! Это платье изумительно вам идет!

Саманта слегка – начало первой стадии – покраснела от удовольствия. Считается, что у гомосексуалистов хороший вкус и они разбираются в одежде.

Спохватившись, она пригласила его войти.

– Вы коллекционируете искусственные цветы? – спросил Питер, обнаружив на журнальном столике кучку красных розочек.

– Это для моей тети. Она их просто обожает.

Она махнула ему рукой на диван.

– Могу я предложить вам чашку чаю? – Эти слова вырвались у нее автоматически.

– Мне не хотелось бы вас беспокоить…

– Вы нисколько меня не побеспокоите. Я очень рада, что вы зашли.

Она вышла из комнаты, а он остался сидеть на диване, положив руки на колени, и от нечего делать принялся, вытянув шею, изучать содержимое стоящего напротив книжного шкафа. Разобрать названия ему мешала близорукость, но он обратил внимание на то, что все тома стояли в алфавитном порядке.

На кухне Саманта посмотрела на часы. Десять минут шестого. Меньше двух часов до выхода. Времени только-только на то, чтобы вымыть голову и соорудить на ней львиную гриву, а главное – накраситься. Задачу осложняло то, что способ применения некоторых приобретенных сегодня косметических препаратов был ей неизвестен.

Она вернулась в кабинет с подносом, на который нагрузила две чашки, блюдо булочек, чайник со свежезаваренным чаем, маленький молочник и сахарницу с лежащими рядом щипчиками. Пусть она торопится, это еще не повод, чтобы нарушать элементарные правила гостеприимства, внушенные ей бабушкой.

Опустив поднос на журнальный столик, она выдвинула ящик письменного стола и извлекла из него папку с вопросительным знаком на обложке. В папке хранились анонимки, шесть писем от читательниц и ответы мисс Свити, опубликованные в журнале “You and I”.

– Вот, – сказала она. – Все здесь.

– Анонимные письма я передам своему учителю, как вам и обещал.

Она согласно кивнула, вынула их из папки и протянула ему. Он внимательно прочитал каждое, сильно щуря глаза. Открыл портфель, достал пустую папку, тщательно разгладил письма и разложил по прозрачным файлам. Затем снова полез в стоящий на полу портфель в поисках ручки. При этом он едва не потерял очки, но успел водрузить их на место, пригладил пробор и принялся обшаривать свои карманы. В одном из них он нашел то, что искал, – упаковку белых карточек-липучек. Он попытался ее вскрыть, но не сумел и попросил ножницы.

Саманта тайком покосилась на часы: 17.25. Питер сидел над раскрытой папкой и аккуратно наклеивал липкие карточки на прозрачные файлы. Осведомившись, какого числа было получено каждое письмо, он проставил на карточках даты. Саманта сидела как на иголках.

Покончив с анонимками, он попросил у нее письма читательниц. Прочитал их и начал вслух излагать краткое содержание каждого послания. Часы Саманты показывали 17.40.

– Миссис Косуэй, сорок восемь лет. Жалуется на пьянство мужа. Миссис Уинфред, тридцать шесть лет. Подозревает мужа в измене. Миссис Доусон, пятьдесят один год. Устала содержать безработного мужа.

Он прервался, чтобы протереть очки бумажным носовым платком, на поиски которого по карманам ушло не меньше пяти минут.

– Миссис Твист страдает от патологической ревности мужа, – продолжил он. – Вот это уже интересно.

Вытянув свои длинные ноги, он еще раз внимательно перечитал письмо миссис Твист.

– Она пишет, что он по ее требованию посетил психолога, но от дальнейших визитов отказался. Классический случай неприятия действительности – кажется, на вашем профессиональном жаргоне это так называется? Перспективный кандидат. Жалко только, что они живут в Манчестере.

– Последнее письмо я хорошо помню. Оно от мисс Дэгер, – прервала его Саманта.

Питер взял в руки письмо, но, прежде чем начать его читать, отпил немного чаю.

– Это молодая медсестра, дружок которой сидел у нее на шее, – доложила Саманта. – И живут они в Лондоне.

Питер чуть поднял ладонь, давая ей понять, что он предпочитает лично ознакомиться с проблемой этой корреспондентки.

– Очевидно, ему не понравилось, что она перекрыла ему кислород, – глубокомысленно изрек он, дочитав послание до последней строчки.

– И тогда остается некая Лиз, – подхватила Саманта. – Муж уделял ей слишком мало внимания, потому что всего себя отдавал работе.

В 17.55 она решительным жестом сгребла письма в кучу, не позволив Питеру исследовать последнее.

– Мне надо разыскать эту самую Лиз, которая не сообщила своего адреса, – подвела она итог. – И с остальными тоже надо встретиться.

– Не думаю, что это разумно. Ваши читательницы убеждены, что имеют дело с пожилой и многоопытной леди. Если они обнаружат, что им отвечала молодая женщина, это может поколебать их доверие к вашей рубрике.

Саманту так потрясла эта простая, но здравая мысль, что она забыла посмотреть на часы. А если бы посмотрела, то узнала бы, что уже одна минута седьмого.

– Лучше, если с ними встречусь я, – предложил Питер.

– Но под каким предлогом?

– Над этим надо подумать.

Про себя Саманта взмолилась, чтобы он не начал думать над этим у нее на диване. Когда он поднялся, она с трудом сдержала вздох облегчения. Он взял свой портфель и направился к выходу.

– Спасибо за чай, Саманта. Мне очень жаль, но у меня еще одна встреча.

Потом улыбнулся и добавил:

– Кроме того, мне не хотелось бы, чтобы вы из-за меня опоздали. Вам и в самом деле очень идет это платье.

И вышел, не дав ей времени ответить. Ровно в 18.56 Маргарет ворвалась в гостиную Агаты. Та сидела перед телевизором и смотрела передачу для садоводов.

– У крыльца стоит машина, – объявила запыхавшаяся Маргарет.

– Наверное, дружок нашего жильца приехал, – не отрывая взгляда от экрана, ответила Агата.

Вооруженный лопатой садовник объяснял, как избавить сад от кротов.

– Нет, не дружок! Лысый всегда приходит пешком. По-моему, он ездит на метро.

Маргарет так и не смогла пересилить себя и называть приятеля Питера Пламкетта его “дружком”.

– На крыльце включили свет, – доложила она чуть гнусаво, потому что носом прижималась к оконному стеклу.

– Странно. Обычно мистер Пламкетт и его друг стараются вести себя незаметнее, – удивилась Агата.

После чего встала и присоединилась к сестре на наблюдательном посту.

– Саманта! – прошептала Маргарет. – В похоронной накидке!

– А это тот самый мужчина, что подвозил ее в среду. Разумеется, она и не подумает пригласить его, чтобы познакомить со мной, – недовольно проворчала Агата.

Обе старушки нагнулись пониже.

– Очень красивый мужчина, – одобрила Маргарет. – И одет хорошо.

– Да, костюм на нем неплохой, – признала Агата. – Должно быть, человек состоятельный.

Они смотрели, как незнакомец помогает Саманте сесть в автомобиль и захлопывает за ней дверцу.

– И к тому же галантный! – вздохнула Маргарет.

И тут же повернулась к сестре:

– А с каких это пор Саманта стала ездить в машине?

– Понятия не имею. Зато теперь знаю, у кого она ночевала в тот день, когда пропала Дебби.

Маргарет подвинула к эркерному окну кресло сестры и грузно опустилась в него.

– Тебе что, нехорошо? – всполошилась Агата.

– Нет, хорошо. Просто не хочу пропустить, когда она будет возвращаться.

– Думаю, это будет еще не скоро. Может, посторожишь у себя?

– Из твоего окна лучше видно. А у тебя, случайно, не найдется стаканчика хереса?

* * *

Алессандро Лукарелли вел машину мягко и без толчков. Покосившись на свою пассажирку, он не смог сдержать улыбки. Саманта сидела, глядя прямо перед собой выпученными глазами, и жмурилась, когда они проезжали мимо очередного фонаря, то есть примерно через каждые десять метров. Она очень старалась дышать глубоко и ровно, и шум ее дыхания заглушал передаваемую по радио джазовую мелодию. В ручку дверцы она вцепилась с такой силой, словно от этого зависела ее жизнь.

– Как вы? – поинтересовался он.

– Наслаждаюсь поездкой, – пылко соврала она.

Он услышал, как она громко сглотнула. По встречной полосе мимо них катил автобус с империалом. Саманта инстинктивно по-черепашьи вжала голову в плечи, словно готовясь встретить удар. Алессандро вытянул правую руку и успокаивающе потрепал ее по плечу.

– Как прекрасно, что вы пригласили меня в ресторан! – преувеличенно радостно воскликнула она и, отстраняясь, качнулась к дверце.

До этой минуты она в общем-то гордилась собой: ей удавалось держать свой страх в узде и ни разу не рвануться на полном ходу из машины. Но она не собиралась позволять Алессандро до нее дотрагиваться. Во-первых, потому что женщина должна уметь заставить мужчину ее добиваться, как без устали повторяла читательницам мисс Свити в каждой из своих колонок. А во-вторых, Саманта далеко не была уверена, что совладает со столькими эмоциями одновременно.

Когда они подъехали к ресторану, она испустила вздох облегчения. Из тени выступил служитель в ливрее, забравший протянутые ему Алессандро ключи.

– Выходите, – шепнул адвокат Саманте, изваянием застывшей на сиденье. – Это не закусочная для автомобилистов.

Ресторан держал шеф-повар француз. Изучая меню, Саманта ловила себя на том, что гадает, сколько здесь может стоить каждое блюдо. В карте, которую ей дали, цены вообще не значились. Да и в любом случае разобрать без очков мудреные французские названия она была не в состоянии.

– Откровенно говоря, я не знаю, что заказать, – с кокетливой улыбкой проговорила она. – Может быть, вы поможете мне с выбором?

Мисс Свити всегда советовала своим читательницам на первом свидании позволить мужчине проявить инициативу, поскольку это греет его чувство превосходства.

Алессандро заказал улитки и бордо. Саманта ненавидела брюхоногих, как живых, так и мертвых. Ей стоило немалого труда сохранять непринужденный вид, пережевывая эту гадость.

Зато вино пилось само, хотя она позволяла себе лишь пригубить бокал. Пьющая женщина отпугивает мужчин – она не просто так вдалбливала эту истину в головы своим читательницам, она и сама свято в нее верила. Алессандро, должно быть, не читал женских журналов: себе он подливал уже несколько раз. Глаза у него заблестели, и на него напала болтливость. Он рассказывал ей о своем детстве в деревне и о старой хижине в глубине бабушкиного сада, в которой устроил себе убежище.

За десертом – Алессандро заказал обоим “тарт Татен”[8] – беседа приняла более интимный характер. Они обсудили проблемы Флавио, и Саманта лицемерно похвалила его стремление добиваться успехов. Алессандро чуть помолчал, потом провел рукой по волосам и заговорил о матери Флавио. Она теперь жила в Соединенных Штатах, в Сиэтле. Работала в центре социальной помощи малолетним преступникам, а по вечерам училась, мечтая стать детским психологом.

– Вот чего мне никогда не понять: почему она бросила Флавио ради чужих детей? – В его нарочито бесстрастном тоне прорывались нотки гнева. – Он страшно по ней скучает.

Саманта с серьезным видом кивнула, стараясь не выдать охватившей ее эйфории. Итак, он свободен. Больше того, он ищет спутницу жизни и женщину, способную заменить его сыну мать. Обе эти роли годились для нее как нельзя лучше. Особенно первая, думала она, созерцая его профиль.

– Саманта! – вдруг совсем другим голосом сказал он. – А у вас кто-нибудь есть?

Психически ригидная родная бабка и страдающая ипохондрией двоюродная, чуть не ляпнула она, но прикусила язык. И поднесла к губам бокал, давая себе время на раздумье. Перед ней открывались три возможности.

А. Намекнуть ему, что у нее отбою нет от поклонников. Бесспорно, это подогреет в нем мужской соревновательный дух, но с тем же успехом может его и отпугнуть, если он примет ее за особу легкого поведения.

Б. Признаться, что всех ее любовников можно сосчитать по пальцам одной руки. Убедившись, что она “синий чулок”, он может умилиться, а главное – успокоиться, что с ней ему не грозит рецидив ЗППП[9]. Плохо только, что он адвокат. Не исключено, что он заподозрит в ней какие-то скрытые пороки.

В. Напустить туману. Ничего не говорить открытым текстом, но в то же время выдать пару крупиц информации, показывая, что она ему доверяет.

Из осторожности и опасения запутаться в собственных показаниях – все-таки она выпила два бокала – она отдала предпочтение третьему варианту как наиболее простому.

– У меня был роман с аспирантом-социологом, – в конце концов ответила она. – Он уех ал дописывать диссертацию в Америку. Я не смогла поехать с ним.

О том, что вся эта история закончилась почти десять лет назад, она разумно умолчала.

– Сочувствую вам, – проговорил Алессандро.

По его тону она поняла, что выбрала правильный ответ. Серьезная связь с блестящим ученым. Никаких ссор и конфликтов. Интеллигентное расставание. По всем признакам – прямая противоположность матери Флавио, этой взбалмошной бабенке, напрочь лишенной материнского инстинкта. Лучше замены ему не найти.

Она поставила бокал, задев ножкой пустую тарелку из-под десерта. Она была без очков, и очертания предметов перед ней расплывались. Легкий звон заставил обернуться в их сторону пожилую пару, сидевшую с кислыми физиономиями.

Алессандро сделал официанту знак, чтобы принесли счет.

Саманта сосредоточенно шла к неясно маячившей впереди двери, молясь про себя, чтобы по пути ничего не опрокинуть. Как только гардеробщик помог ей надеть накидку, Алессандро властным жестом взял ее под руку и повел к выходу. В машине она усилием воли запретила себе хвататься за ручку дверцы и с подчеркнутым хладнокровием положила руки на колени.

На первом же повороте ее пальцы, обернувшись когтями хищной птицы, вцепились в шелковистую ткань накидки. Борясь с поднимающейся волной паники, она безмолвно запела первый куплет своей любимой детской песенки:

Hey diddle diddle,

The cat and the fiddle,

The cow jumped over…

И замолчала, недоуменно нахмурив брови. Куда там скакнула эта чертова корова? Она забыла. А все алкоголь. Если только не ранний Альцгеймер.

Алессандро резко затормозил, пропуская мотоциклиста, вылетевшего с соседней улицы в нарушение всех правил движения. Саманта открыла рот и шумно сглотнула. Рука сама поднялась к глазам, защищая их от страшной картины.

Стоп. Надо успокоиться. И вспомнить продолжение песенки.

The cow jumped over…

Куда-то она скакнула, это точно. На ложку? Нет, ерунда. С какой стати корове прыгать на ложку, даже в детской песенке?

The cow jumped…

На собаку? Ей представилась рогатая буренка, давящая копытами симпатичного песика. Чушь какая… Детские песенки должны веселить невинных младенцев, а не наносить им психологические травмы.

Hey diddle diddle…

Надо начать сначала. Вдохнуть поглубже. Или вообразить себе какое-нибудь приятное местечко… К сожалению, она мало где бывала. Может, весенний сад без цветов?

– Держитесь. Почти приехали.

Алессандро накрыл ее ладонь своей. Она покраснела до ушей. Ничего удивительного – весь вечер она переходила от третьей стадии к четвертой и наоборот. Но на этот раз она не стала от него отодвигаться.

– Вы вышли живой из этого испытания! – провозгласил он, мягко притормаживая возле дома ее бабушки.

– Это ваша заслуга.

Она поняла, что он смотрит на нее, и щеки у нее вновь запылали. Что она должна сделать? Прижаться к нему? Подставить губы для поцелуя? Он явно ждал, что она возьмет инициативу на себя. Вспомнив свой совет читательницам – только не в первый же вечер! – она стала открывать дверцу, в душе проклиная себя за это.

Алессандро вышел из машины и быстро обошел вокруг.

– Позвольте, я вам помогу, – сказал он, когда она начала выбираться наружу.

Она улыбнулась, но от протянутой руки отказалась. Она знала, что будет, если она ее возьмет. Возьмет и больше не выпустит. Пока не приведет его к себе.

Поэтому она с достоинством запахнула на себе обе полы накидки, поблагодарила его за приятный вечер и с гордым видом направилась к крыльцу.

На первой ступеньке она споткнулась и чуть не загремела вниз.

– Подождите, я помогу вам подняться, – поспешил к ней Алессандро.

Она доверчиво протянула ему обе руки и сама не заметила, как оказалась в его объятиях.

– Когда вы без очков, вы представляете собой угрозу для общества, – прошептал он ей на ухо.

* * *

– Целуются?

Маргарет чуть шею себе не свернула, пытаясь разглядеть из-за шторы стоящую на крыльце парочку. Агата, как обычно, захватила себе самое удобное место для наблюдения.

– Ну расскажи хоть, что делают! – в отчаянии взмолилась младшая сестра.

– Если перестанешь наступать мне на ноги, – невозмутимо отозвалась старшая. – Напоминаю тебе, что мы у меня в гостиной.

– Тебе видно, а мне нет! Всегда тебе все лучшее достается! – жалобно пискнула Маргарет.

Агата вздохнула и чуть посторонилась, пропуская сестру к окну.

– Господи боже! Они уже пять минут друг от друга не отрываются! Прелесть какая! – восхитилась Маргарет. – Как ты думаешь, она пригласит его к себе?

– Разумеется, нет. Только не в первый же вечер.

Внезапно свет на крыльце погас.

– Надеюсь, она сообразит предложить ему презерватив, – задумчиво проговорила Агата.

9

Суббота, 15 сентября 2001 года

Почтальон явился ровно в 10.47. Он опустил в ящик толстый пакет из редакции “You and I” и одно письмо в обычном конверте.

Агата стояла у окна. Проникавшие сквозь стекло солнечные лучи нисколько не подняли ей настроения. Она выглядела осунувшейся. Выждав с четверть часа, она издала некое бранчливое междометие и опустила на стоящий рядом с креслом круглый столик чашку с чаем.

– Она что, почту забирать вообще не собирается? – вслух проворчала она.

Ночь она провела в гостиной. Отчасти из деликатности – спальня Саманты находилась прямо под ее спальней, – но больше из любопытства. Ей хотелось знать, в котором часу уйдет любовник Саманты.

Звук шаркающих шагов предупредил ее, что на лестничную площадку вышла сестра.

– Заходи! – крикнула она, не дожидаясь, пока та постучит в дверь.

У Маргарет под глазами залегли черные круги. Она еще была в халате. Протопав к дивану, она грузно опустилась на него и уставилась на сестру.

– Можешь больше его не караулить, Агата. Он ушел в полседьмого.

– В шесть тридцать четыре, если быть точной.

– А чего тогда ты торчишь у окна?

– Интересно узнать, в котором часу Саманта спустится за почтой. Мне бы не хотелось, чтобы из-за этой связи пострадала ее работа.

Маргарет с наслаждением потянулась.

– Дай ей немножко времени. После бурной ночи не грех и поспать. Когда Ральф уходил от меня к себе в гарнизон, я любила поваляться в нашей постели, вдыхая его запах.

Агата не стала напоминать ей, что, когда Ральф Маккаллен отбыл во Францию, Маргарет была еще девственницей.

– Я бы что-нибудь съела, – продолжила Маргарет, доставая из кармана халата пакет с булочками. – Хочешь одну? Вчерашние, правда, но очень вкусные.

Агата отрицательно покачала головой:

– Тебе надо следить за своим питанием, Маргарет. Ты ешь слишком много сладкого. Так и до диабета недалеко.

– Что ж поделаешь? В моем возрасте это последнее из доступных удовольствий. Лежа в постели обнаженной, Саманта неотрывно смотрела на мобильный телефон, оставленный на ночном столике. Ей пришло три новых сообщения. Алессандро расстался с ней всего четыре часа назад и уже бомбардировал ее эсэмэсками. Она улыбнулась в полумраке спальни. Это хороший знак. Он по ней уже скучает. Не в силах дольше сдерживать нетерпение, она протянула руку за телефоном.

Первое сообщение было из оптики. “Ваши линзы готовы, – писали ей, – можете за ними приходить”. Во втором Беверли напоминала, что ждет от нее статью. Наконец, в третьем, отправленном Полом, говорилось, что Дебби так и не вернулась и он не знает, что отвечать детям.

Немного разочарованная, Саманта поднялась и направилась в ванную. Ей приходилось бороться с искушением самой отправить эсэмэску Алессандро. Ключ к успеху в отношениях с мужчиной, как мисс Свити не уставала объяснять своим страдающим от одиночества читательницам, – в том, чтобы заставить по себе тосковать. Правда, вчера она нарушила правило номер один – только не в первый вечер. Она закусила губу. Неужели Алессандро причислит ее к категории легкодоступных женщин?

Она не должна впадать в панику, даже если в выходные он не позвонит. В понедельник у нее урок с Флавио. Если повезет, к его окончанию он успеет вернуться с работы и они пойдут в ресторан. А может, он пригласит ее на ужин вместе с Флавио. Ради прекрасных глаз отца она была готова целый вечер терпеть этого несносного мальчишку.

Главное, съездить сегодня забрать линзы. Не хватало еще в следующий раз на глазах у любовника на что-нибудь налететь. Она оделась в джинсовую юбку, бледно-голубую блузку, накинула серую куртку и пошла вниз, за почтой.

На лужайке пахло сеном. На дереве сидела какая-то пичужка, встретившая ее веселой звонкой трелью. Саманта сосредоточилась на мыслях об Алессандро, надеясь, что это поможет прогнать страх, охвативший ее при виде почтового ящика. Она достала толстый пакет из “You and I” и чуть дрожащей рукой потянулась за застрявшим на дне тонким конвертом. И вздохнула с облегчением – это было письмо из газовой компании, адресованное бабушке. Она подняла глаза на окна второго этажа. Ей почудилось, или штора колыхнулась? Саманта пожала плечами. Ладно, довольно размышлений. Время дорого. Она быстрым шагом вернулась к себе и бросила пакет на письменный стол, решив, что займется почтой из “You and I” позже.

В вагоне Саманта попыталась сообразить, как будет добираться до оптики от метро. От кабинета Морин путь был проще, но она надеялась, что справится. Ей предстояло пересечь три улицы с оживленным движением, следуя за маршрутом двухэтажного автобуса. Что хуже, прикинула она: сесть в автобус или потерпеть, пока он проедет мимо? И решила, что вторая задача легче.

Выбравшись из метро, она глубоко вздохнула и смешалась с плотной толпой пешеходов, текущей по тротуару под неусыпным взором изредка мелькающих полицейских. С первым автобусом ей повезло – от проезжей части ее оттеснила далеко вглубь группа японских туристов, вооруженных фотокамерами. Когда показался второй, она не раздумывая нырнула в первый попавшийся магазин – как выяснилось, детской одежды. От следующих трех ее спасли поочередно закусочная, отделение банка и бутик свадебных принадлежностей. Взглянув на часы, она пришла к неутешительному выводу, что избранная ею тактика хороша всем, кроме одного – она рискует не успеть в оптику до ее закрытия.

“Возьми себя в руки и включи мозг”, – отдала она себе мысленный приказ.

Когда-то она участвовала в семинаре на тему “Врукопашную с сознанием”, организаторы которого утверждали, что страх можно преодолеть с помощью медитации. С тех пор она часто советовала своим читательницам, страдающим от стресса на работе, концентрироваться на каком-нибудь приятном воспоминании. Если этот рецепт помогал избавиться от дрожи в коленках перед совещанием по маркетингу, почему бы ему не доказать свою эффективность в противоборстве с двухэтажными автобусами?

К сожалению, лично у нее приятных воспоминаний было не так чтобы завались. Конечно, она могла сосредоточиться на ощущениях минувшей ночи, проведенной с Алессандро, но почему-то думать об этом в общественном месте казалось ей неприличным. Она замурлыкала себе под нос:

Hey diddle diddle,

The cat and the fiddle…

Следующую строчку она так и не вспомнила, но, если честно, ей было глубоко наплевать, какие там препятствия брала эта чокнутая корова. Ей вполне хватило и двух первых. Повторяя их на манер заезженной пластинки, она без дальнейших осложнений добралась до места назначения.

Владелец оптики настоял, чтобы она примерила линзы немедленно. Саманта предпочла бы убрать их в сумку и остаться в очках. Линзы открывали более широкий угол обзора, что отнюдь не облегчило ей обратный путь. Она стала думать о вчерашнем вечере. Об ужине – только об ужине! – с Алессандро. Постаралась восстановить во всех подробностях обстановку в ресторане. Это помогло ей без проблем пересечь две пешеходные улицы и слиться с толпой, направлявшейся к “зебре”.

Улица с односторонним движением тянулась в бесконечность. На обратном пути автобусы не ехали ей навстречу, а обгоняли ее сзади, что было гораздо страшнее. Да и народу почему-то стало значительно меньше. Каждый очередной двухэтажный монстр заставлял сердце Саманты колотиться в бешеном ритме. Борясь с подступающей паникой, она вызвала в памяти голос Алессандро, рассказывающего ей об отъезде жены, о диком количестве работы, о шалаше в бабушкином саду…

И вдруг она резко остановилась. Шагавший за ней пожилой мужчина чуть не ткнулся ей в спину, и они долго рассыпались во взаимных извинениях. Мимо проплыл автобус, но Саманта его не видела. Ей надо срочно позвонить в полицию. Если Дебби действительно решила спрятаться, она знает, где ее искать.

* * *

– Проснись. У дома стоит полицейская машина.

Агата вздрогнула. Измученная бессонной ночью, она задремала, сидя на диване. Свесила голову на грудь и тихонько похрапывала, когда Маргарет потрясла ее за плечо.

– Что случилось? Что с Самантой? – открывая глаза, спросила она.

– Ничего. Говорю тебе, возле дома полицейская машина.

– Что-то случилось с Самантой, – убежденно проговорила Агата, легко поднимаясь с дивана. – Несчастный случай. Полицейские тянут время. Не хотят сообщать дурную весть.

Она бросилась к лестнице. Обнаружив, что Маргарет устремилась за ней, она остановилась:

– Я иду узнать, в чем дело. Ты ждешь здесь. Ты же в ночной рубашке! И не забудь умыться.

Маргарет, понурившись, побрела к себе.

Агата быстрым шагом спускалась в холл. На миг задержавшись перед зеркалом – чисто рефлекторно, не иначе, – она пригладила прическу. Ей не понравился собственный цвет лица – слишком бледная, и она легонько пощипала себя за щеки, после чего поправила сбившееся чуть в сторону жемчужное ожерелье. Никакая срочность не оправдывает появления перед силами правопорядка в расхристанном виде.

* * *

Инспектор Росс Карлтон при ее приближении испустил тяжкий вздох. Начальство требовало от него результатов по делу о пропавшей Деборе Дьюи, и ему было некогда заниматься пустой болтовней со старухами. Тем не менее он опустил оконное стекло и поприветствовал ее дежурной улыбкой. Второй бабки – толстухи с неуемной фантазией – на горизонте не просматривалось. И на том спасибо.

– Что-то случилось с моей внучкой? – коротко поздоровавшись, почти выкрикнула Агата.

– Нет, с чего вы взяли? Просто я ее жду. Она вспомнила про одно местечко, где может скрываться ее подруга Дебора Дьюи. Вот я ее туда и повезу.

– На машине?

Росс Карлтон сосчитал про себя до десяти, прежде чем ответить:

– Из ее слов я понял, что это место находится примерно в часе езды, в районе Беркшира. Миссис Дьюи в детстве проводила там каникулы.

– Верно, – подтвердила Агата. – Это коттедж ее бабушки. Где-то возле Наффилза.

– Вы знаете, как туда добраться? Дело в том, что ваша внучка не знает точного адреса. Мы искали через Интернет, но ничего не нашли.

– Мне очень жаль, но точно я не помню. Память у меня уже не та, что прежде. Но я уверена, что на месте Саманта без труда отыщет этот дом.

Агата повела взглядом вокруг. Она чувствовала, что за ней наблюдают. Разумеется, это Маргарет прилипла к окну. И соседка, миссис Берден. Еще до обеда весь квартал будет в курсе, что возле ее дома стояла полицейская машина. Следовало срочно принять меры.

– Могу я попросить вас, молодой человек, припарковать машину чуть дальше? Я предупрежу Саманту, что вы ждете ее на соседней улице.

Инспектор Карлтон открыл было рот, чтобы возразить, – вообще-то он привык сам указывать водителям, где можно стоять, а где нельзя. Но, встретив ледяной взгляд Агаты, решил не связываться. Едва заурчал мотор, старушка одарила полицейского самой любезной из своих улыбок.

– Это очень мило с вашей стороны, молодой человек. Мне сплетни ни к чему.

Напоследок она еще раз склонилась к открытому окну автомобиля.

– На вашем месте я бы вела машину очень осторожно, – добавила она. – Саманта не привыкла к автомобильной езде. Правда, сейчас она переносит ее немного лучше, но это случилось совсем недавно.

Этот последний совет оставил инспектора Карлтона в легком недоумении.

* * *

Миновал полдень, когда Саманта с корзинкой для пикника в руках подошла к машине.

– А это зачем? – нахмурился инспектор. – Мы же туда ненадолго.

Саманта густо покраснела – качественная третья стадия.

– Это все тетушка, – извиняющимся тоном ответила она. – Не хотела отпускать меня, не дав с собой что-нибудь перекусить.

Инспектор Карлтон вздохнул и взял корзинку. Прежде чем отправить ее на заднее сиденье, он из любопытства сунул туда нос. В корзинке обнаружились термос, пакет с домашней выпечкой и две причудливо расписанные от руки чашки.

* * *

– Зря вы читаете в машине, – сказал Росс Карлтон.

Саманта прихватила с собой не только корзинку, но и пакет из редакции “You and I”. Зажав между коленей пачку писем, она старательно разбирала корявый почерк старшеклассницы. Девочка собиралась обвинить учителя математики в сексуальном домогательстве и спрашивала, как лучше это провернуть.

– Я опаздываю с работой. Мне до вечера надо прочитать все эти письма, а завтра с утра написать статью, – не поднимая головы, отозвалась она.

– Смотрите, как бы вас не затошнило. Впрочем, вам виднее.

Они уже миновали гигантские транспортные развязки и теперь катили по шоссе М4 к юго-востоку от Лондона. На каждом повороте Саманте казалось, что машина вот-вот вылетит в кювет. Но она старалась хранить спокойствие. Она была пристегнута ремнем безопасности – это раз. Рядом с ней сидел представитель сил охраны порядка – это два. Они ехали в машине, которая, может быть, не отличалась особой красотой, но наверняка поддерживалась в безупречном техническом состоянии – это три. Иначе как бы он гонялся на ней за преступниками?

Пригороды Лондона остались далеко позади, и окрестности приобрели буколический вид. По обе стороны тянулись зеленые поля, перемежаемые рощицами и лесочками. Утомившись монотонностью пейзажа, инспектор Карлтон некоторое время поразвлекался, слушая по радио переговоры своих коллег, а затем начал приглядываться к Саманте. Когда она в первый раз пришла к ним в участок вместе со своей бабушкой, он счел ее серой мышкой. Во время их второй встречи, пораженный пышностью ее рыжей шевелюры, он пришел к выводу, что вообще-то она не такая уж уродина. В принципе ему всегда нравились хрупкие блондинки, но сейчас, косясь на свою пассажирку, он все более укреплялся в мнении, что она скорее хорошенькая. Может, из-за того, что избавилась от очков? У нее были тонкие черты лица и очень гладкая, прямо-таки фарфоровая кожа. Зеленые глаза и красиво очерченные губы, едва тронутые помадой… Росс Карлтон терпеть не мог женщин, злоупотребляющих косметикой.

– Интересная у вас профессия, – сказал он, надеясь завязать разговор.

– Совершенно верно, – сухо отозвалась Саманта.

Она решила держаться с ним высокомерно. Он согласился встретиться с ней по одной-единственной причине: рассчитывал, что она поможет ему разыскать Дебби. Тот факт, что она сама подвергается преследованию со стороны обиженного на свою супругу мужа, его нисколько не волновал. Он даже не спросил, не получала ли она новых анонимных писем.

Кроме того, инспектор Карлтон относился к типу мужчин, которых она не переваривала: самоуверенный красавец, привыкший походя разбивать женские сердца. Вот после знакомства с такими экземплярами читательницы и засыпали ее письмами, полными муки и истерических рыданий.

– Вы, наверное, долго учились… – Неудача первой попытки ничуть его не обескуражила.

– У меня степень по психологии. А вы?

– Я, естественно, учился на юридическом.

Развивать дальше эту тему он поостерегся. На самом деле в университете он проучился всего год, да и то больше времени проводил на студенческих вечеринках, чем в аудитории, и в полиции начал с самого низкого чина. Вырасти до инспектора ему позволили серьезное отношение к работе и чрезвычайно упрямый характер. Но он сильно сомневался, что его пассажирка способна по достоинству оценить смысл понятия “самоучка”.

Саманта читала уже пятое письмо – писала бабушка, обезумевшая от шока при известии о том, что ее тринадцатилетняя внучка беременна, – когда ее явственно замутило. Пожалуй, инспектор Карлтон прав. Вряд ли стоит читать в машине. С другой стороны, работа отвлекала ее от подступающей паники. Как выяснилось, обе предыдущие поездки, совершенные в роскошном автомобиле Алессандро, в мягком сумраке лондонских вечеров, вовсе не излечили ее от застарелой фобии. Сейчас, при безжалостном свете дня, в машине, не отличающейся особым удобством, все ее страхи снова возвращались к ней.

Она уже жалела, что позвонила Россу Карлтону. Вдохнув поглубже, она заставила себя сосредоточиться на отчаянном положении, в котором оказался муж Дебби. Да и подруга наверняка нуждается в ней. Значит, она должна продержаться до Наффилза, хотя больше всего на свете ей хотелось выпрыгнуть из этой машины.

* * *

– Ну что вы, мисс Фоллоу. Разве стоит из-за этого плакать?

Росс Карлтон никогда не терял выдержки перед лицом ударов судьбы, но чувствовал себя совершенно беспомощным перед плачущей женщиной. Зная за собой эту слабость, он предоставлял коллегам почетную обязанность допрашивать всех подозреваемых женского пола.

Он великаном нависал над сидящей в траве Самантой, которую только что вывернуло наизнанку. Машина без полицейской мигалки стояла на обочине, на полосе экстренной парковки. Из салона доносился треск радио.

Не представляя, что ему делать, он порылся в карманах, нашел бумажный носовой платок и протянул его Саманте:

– Да не расстраивайтесь вы так. Это с каждым может случиться.

– Простите меня! Ни на что я не гожусь! – И она снова залилась слезами.

Росс Карлтон присел перед ней на корточки. Время шло, а до Наффилза было еще пилить и пилить.

– Ваша бабушка говорила мне, что вы не привыкли ездить в машине. Это я во всем виноват. Извините, что втравил вас в эту историю.

Ему крупно повезло: в кармане нашелся еще один бумажный носовой платок. Саманта старательно прижимала его к глазам.

– Мою мать сбил автобус, а машина отца врезалась в грузовик. Поэтому я не переношу автобусов и автомобилей, – оправдываясь, тихо сказала она.

– Конечно, я вас понимаю. Как вы думаете, до Наффилза дотянете?

– Я должна найти Дебби.

Он помог ей встать, открыл перед ней дверцу и сам же аккуратно ее захлопнул. Трогая с места, он одним глазом обеспокоенно косился на нее. Саманта, едва усевшись, принялась собирать рассыпавшиеся письма.

– Да бросьте вы своих читательниц. Давайте так. Я буду вести медленно, а вы рассказывайте мне о себе. Это отвлечет вас от страшных мыслей.

И вот она во второй раз меньше чем за неделю делилась с чужим человеком тайной, о которой молчала почти тридцать лет.

Когда они приехали в Наффилз, у нее было впечатление, что она знала инспектора Карлтона всю свою жизнь. Он не остался в долгу и тоже поведал ей свою историю. Он вырос в Манчестере, в многодетной семье, и с детства мечтал вырваться из бедного пригорода. В полицию он поступил, потому что там неплохо платили и он смог наконец снять себе отдельное жилье. Теперь он считал себя счастливым человеком: ему нравилась его работа и он уже купил однокомнатную квартиру.

Саманта сама не могла бы сказать, что ее тронуло больше – описание детства, словно сошедшее со страниц романа Диккенса, или внимание, с каким он слушал ее собственный рассказ, но к концу поездки она твердо решила, что Росс Карлтон – очень симпатичный парень.

* * *

– Если бы ты была мне настоящей подругой, то оставила бы меня в покое!

Дебби смотрела на Саманту без всякой приязни. Лицо ее выражало холодную ярость. Ненакрашенная, с растрепанными сальными волосами, она выглядела постаревшей лет на десять.

– У меня есть единственное в мире место, где никто меня не дергает, – бушевала она, – и тут припираешься ты, да еще и легавого с собой притаскиваешь!

Она зыркнула на инспектора Карлтона, который по телефону докладывал начальству о результатах расследования.

– Мужик, конечно, что надо, не спорю, только мне все это по фигу. Надеюсь, прессу ты с собой не притащила? А то с тебя станется.

Саманта воздержалась от ответа. День выдался ужасный. Добравшись до Наффилза, они долго плутали по округе, объездили и обошли пешком все проселочные дороги, пока наконец не наткнулись на заброшенный дом, когда-то принадлежавший бабушке Дебби, а теперь едва заметный в зарослях ежевики.

На кухне этого полуразрушенного коттеджа Дебби разбила нечто вроде походного лагеря. В углу были свалены консервные банки, рядом притулилась газовая плитка с кастрюлькой. Прямо на полу стоял наполовину полный бидон с водой. В глубине комнаты виднелся надувной матрас, а на нем – подушка и куча одеял. Дополняли картину оплывшая свечка и начатая бутылка белого вина.

Дебби заслышала их издалека, а потому успела выскочить из дома и бросилась к лесу. Инспектор Карлтон окликнул ее, и она в нерешительности остановилась. Тут в дело вмешалась Саманта. Не обращая внимания на колючки ежевики, цеплявшиеся за штаны, она побежала к Дебби, взяла ее за руку и привела назад.

* * *

– Домой не вернусь, и не мечтайте! – заявила Дебби, когда они все трое шли к машине.

– Ты же не можешь вот так просто бросить свою семью, – увещевала ее Саманта. – Я понимаю, что у тебя проблемы с Полом, но ведь все можно спокойно обсудить…

– Вот только передо мной психолога не надо корчить, Сэм! Ты понятия не имеешь, что такое четверо спиногрызов! И советы, как вести себя с мужчинами, ты тоже давай кому-нибудь другому. Сначала заведи себе хоть одного, а потом поговорим.

Саманта покраснела и, смутившись, умолкла. Дебби стояла, сложив руки на груди, и смотрела на нее упрямым бараньим взглядом. Губы ее кривила горькая усмешка.

– Миссис Дьюи, – заговорил инспектор Карлтон. – Вы взрослая и свободная женщина. Вы можете уехать с нами или остаться здесь, решать вам. Но решать надо прямо сейчас. Ввиду угрозы терроризма мое место в Лондоне, а не в этой богом забытой дыре.

– А моему мужу вы сказали?

– Я позвонил ему и сказал, что вы живы и здоровы. Но, где именно вы находитесь, не сообщил. Это ваше дело, говорить ему или нет.

– Дети тебя ждут, – сделала еще одну попытку Саманта.

– Ты уже поставила им диагноз? Острая психологическая травма? – насмешливо поинтересовалась Дебби.

Саманта обиженно замолчала. Она вызвала в памяти образ маленькой Дебби, разучивающей чечетку. Эта идеализированная картинка немного подняла ей настроение. Что ж, у Дебби бывали свои взлеты и падения, но все равно она оставалась ее лучшей подругой.

– Решайте скорее, – поторопил Дебби инспектор. – Мне надо возвращаться в Лондон. И у миссис Фоллоу полно срочной работы.

– Ладно, поехали, – устало произнесла Дебби. – Разве у меня есть выбор?

Она обошла Саманту стороной и села на переднее сиденье, рядом с инспектором Карлтоном, который уже заводил мотор. Саманта побледнела. В последний раз она сидела на заднем сиденье автомобиля в день аварии, стоившей жизни ее отцу. В зеркале заднего обзора она перехватила взгляд Росса Карлтона.

– Вы предпочитаете сесть впереди? – обратился он к ней.

– Я что, уже не имею права сидеть, где мне хочется? – возмутилась Дебби.

– Ничего, все нормально, – солгала Саманта.

– Ну смотрите, вам видней. – Он уже давил на газ.

Всю дорогу Саманта просидела с закрытыми глазами. Дебби, решив, что она заснула, начала жаловаться инспектору Карлтону на трудности жизни домохозяйки. Принадлежавший ее бабке домишко давным-давно выставлен на продажу, но найти покупателя все не удается, потому что ее братья заломили за него какую-то несусветную цену. Время от времени она сюда приезжала, главным образом когда мать соглашалась посидеть с детьми. И на всякий случай устроила себе там что-то вроде берлоги. В вечер своего исчезновения она добралась сюда автостопом.

Инспектор Карлтон напомнил ей, что голосующие на дорогах женщины нередко становятся жертвами насильников и даже убийц. Дебби пожала плечами и сказала, что ей в общем-то плевать. Росс Карлтон поинтересовался, не приходило ли ей в голову проконсультироваться с врачом? Или, например, спросить совета у подруги – все-таки психолог со степенью? Дебби разразилась язвительным смешком: у Саманты бездна теоретических познаний, но никакого представления о реальных семейных проблемах. Она никогда не была замужем, живет с бабкой. Какой совет она может дать многодетной матери, супруг которой не желает принимать участия в воспитании собственных отпрысков?

Инспектор Карлтон ничего на это не ответил. Всю оставшуюся дорогу он упорно молчал, зато Дебби до самого Лондона не закрывала рта. Инспектор бросил взгляд в зеркало. Пассажирка на заднем сиденье сидела с закрытыми глазами, но от его внимания не укрылась ее ладонь, судорожно сжимавшая дверную ручку. Подъезжая к развязке, он сбросил скорость и мягко вписался в поворот.

* * *

– Можете перестать притворяться, что вы спите, и пересесть вперед, – сказал он после того, как высадил Дебби возле ее дома.

Саманта открыла глаза. Машина стояла у обочины. Ни слова не говоря, она перебралась на переднее сиденье.

– По-моему, мне надо выпить, – минут через пять пробормотала она.

– А я как раз это и собирался вам предложить.

На втором бокале Саманта снова разревелась. Инспектор Карлтон смущенно огляделся. К счастью, в пабе было безлюдно. Он протянул ей свой последний носовой платок и утешительно произнес:

– Ваша подруга была не в себе. Не следует обращать внимание на то, что она про вас наговорила.

– Да разве в ней дело? Она ведь сказала правду. Я думала, что помогаю другим. Но кому я могу помочь? Я вообще не имею никакого морального права давать людям советы.

– Все-таки у вас ученая степень по психологии.

– Неужели вы думаете, что лучше делали бы свою работу, будь у вас степень по криминалистике?

– Ну, в моей профессии главное – опыт.

– Как и в моей. А его-то у меня и нет.

– Никогда не поздно начать.

Он взял ее за руку. Она ее не отняла. Он незаметно подал бармену знак, чтобы их напитки записали на его счет.

Она не возражала, чтобы он довез ее до дома. Мир у нее перед глазами слегка расплывался, и земля уходила из-под ног. Наверное, сказывался побочный эффект ношения контактных линз.

Прежде чем сесть за руль, он помог ей застегнуть ремень безопасности. На первом же вираже голова Саманты опустилась ему на плечо. Свободной рукой он провел по ее вьющимся волосам и погладил ей затылок. Он не назвал бы ее красавицей, но в ней было что-то притягательное. Впрочем, он знал, что сопротивляться бессмысленно – его всегда неудержимо влекло к таким женщинам. Доблестный защитник вдов и сирот, особенно одиноких, он снова и снова наступал на одни и те же грабли. В прошлый раз он крупно погорел, связавшись с брюнеткой по имени Карла, подкупившей его своей якобы полной беспомощностью. Судя по всему, урок не пошел ему на пользу. Не зря лучший друг называл его сентиментальным инвалидом.

Возле дома Агаты он заглушил мотор. Саманта даже не пошевелилась. Сидя с закрытыми глазами, она напевала себе под нос детскую песенку, – как ему показалось, одну и ту же строчку. Ему оставалось только повернуть к ней голову и найти губами ее губы.

Через пять минут он помог ей выбраться из машины. Несколько метров, отделявших их от крыльца, они прошли тесно обнявшись.

Он не видел, что на втором этаже древнего здания в окне слева колыхнулась штора.

– Ангелы небесные, – пробормотала Агата, наблюдавшая за парочкой.

– Что такое? – встрепенулась полусонная Маргарет.

Истратив предыдущей ночью весь запас сил, она позволила себе немного вздремнуть на диване у сестры.

– Саманта вернулась. По-моему, она стала двоемужницей.

10

Понедельник, 17 сентября 2001 года

Пятнадцатая линия. Станция “Риджент-стрит”. Сядьте в первый автобус, который подойдет к остановке 18 сентября после 12.30. Встреча на империале. Если ослушаетесь, ваши читательницы узнают, что вы вовсе не та респектабельная дама, за какую себя выдаете. В том числе моя жена.

На сей раз письмо пришло не в конверте, а на почтовой открытке с изображением лондонского Тауэра – башни, в которой в годы царствования сестры томилась Елизавета I.

Открытка лежала в почтовом ящике, втиснутая между заказанным Маргарет каталогом с вышивками и объемистым пакетом из “You and I”. Судя по штемпелю, отправлена из центра города. Почерк тот же, что и в двух первых анонимках.

На улице было безлюдно. Сквозь тучки, дразнясь, проглядывало солнце. С деревьев уже начали облетать листья. Они кружились в воздухе, словно раздумывали, падать на землю или не стоит, но в конце концов все-таки падали. Саманта чуть ли не бегом поднялась к себе в квартиру и заперла дверь на ключ.

“Если ослушаетесь”… Теперь она не сомневалась, что имеет дело с психом. “Ваши читательницы узнают, что вы вовсе не та респектабельная дама, за какую себя выдаете”… Больше никто не доверит своих секретов мисс Свити. Это будет означать крах ее карьеры.

Она бросила открытку на стол и решила позвонить Россу Карлтону. После ночи, которую они провели вместе, он ей не перезвонил. Лично у нее от этой ночи остались смутные, но приятные воспоминания. Правда, наутро жутко трещала голова… До этой минуты она запрещала себе даже думать о том, чтобы самой выйти с ним на связь. Пусть она снова нарушила железное правило номер один, к соблюдению которого призывала своих читательниц, – только не в первый вечер! – но рассчитывала отыграться, строго следуя другому своему совету: заставить его помучиться.

Изучив во всех деталях фотографию лондонского Тауэра, она набрала номер мобильного телефона инспектора Карлтона. Услышав бесцветный голос автоответчика, она заколебалась. И, не зная что сказать, молча повесила трубку.

Может, позвонить Алессандро? Накануне он прислал ей сообщение. Приносил свои извинения за то, что пропал, и объяснял, что должен срочно выехать в Эдинбург для встречи с клиентом. Пожалуй, он уже должен вернуться в Лондон. В том же самом сообщении он осторожно намекал ей, чтобы она ничем не занимала вечер после урока с Флавио.

Она с сомнением смотрела на телефон. Прилично ли звонить ему после того, как она провела ночь с другим мужчиной? У нее еще никогда не было двух любовников одновременно. Читательницам, попавшим в схожую ситуацию, она всегда давала одни и те же советы. Первое: не болтать направо и налево. Второе: обязательно использовать презерватив. Третье: как можно скорее выбрать из двух одного, чтобы избежать неприятностей. Теперь до нее дошло, что выбрать не так-то просто. А если Алессандро спросит, как она провела выходные? Хватит ли ей духу солгать адвокату, который собаку съел на выведении на чистую воду любителей умолчаний и полуправды? Нет, Алессандро отпадает.

Обращаться к Дебби и вовсе не имело смысла. В последний раз, когда Саманта позвонила ей, чтобы узнать, как прошло ее возвращение под родной кров, та просто швырнула трубку.

В результате она набрала прямой номер Беверли, которую успела частично посвятить в бурные перипетии своей личной жизни.

– Беверли Кэрролл! – нетерпеливо рявкнули на том конце провода.

– Это Саманта.

– Ты не вовремя. Я жду важного звонка. От пресс-атташе Джулии Роулинсон, невест ки Александры Кентской. Она наконец-то согласилась рассказать нам о своем увлечении орхидеями.

– Беверли, я получила еще одну анонимку.

– От твоего загадочного адвоката? Если я ничего не путаю, первое свидание он назначил тебе в письменном виде. Неужели он созрел для того, чтобы затащить тебя в койку?

– Беверли, это не смешно. Я говорю об анонимном письме.

– Кстати о письмах. Я жду от тебя статью.

Саманта поняла, что совершила оплошность. Беверли гордилась не только своим именем и положением, но и своим чувством юмора.

– Извини, Беверли. Все эти события выбили меня из колеи.

– Ну еще бы! В кои-то веки подцепила приличного мужика. Вот тебя и клинит с непривычки.

– Вообще-то я имела в виду анонимки.

– Сэм, я вешаю трубку. У меня на другой линии пресс-атташе Джулии Роулинсон. Надеюсь, статью ты сдашь вовремя.

Саманта еще некоторое время слушала равнодушные гудки отбоя. Зря она рассказала ей о своих личных переживаниях. Несмотря на самоуверенный вид, Беверли так и не смогла найти мужчину, способного выносить ее дольше двух дней подряд.

“Мне явно не повредит немножко психологии”, – сказала она себе, вскрывая первое из адресованных мисс Свити писем. Всего их пришло три десятка, причем пятнадцать, сочившихся отчаянием и злобой, – от обманутых женщин. Прямо эпидемия какая-то. Две старшеклассницы спрашивали, как им признаться в любви учителю физкультуры; судя по описанию, речь шла об одном и том же мужчине. Впавшая в глубокую депрессию восьмидесятилетняя старуха требовала права на эвтаназию. Трое мужчин жаловались на своих жен, утративших сексуальный пыл. Мать сетовала на плохие оценки сына-школьника. Наконец, одинокая дама бальзаковского возраста терзалась сомнениями: следует ли ей открыть свои чувства зубному врачу.

Саманта подавила зевок. Надо рассортировать письма по тематике, решила она в надежде, что эта рутинная процедура послужит ей стимулом к работе. Ее взгляд упал на листок с тестом “Какая из вас любовница?” Два последних придуманных ею вопроса (вопрос номер два: “Предлагаете ли вы ему эротические игры?” и вопрос номер три: “Где вам больше нравится заниматься любовью: дома в постели или на свежем воздухе?”), строго говоря, вообще не имели отношения к психологии.

Она нахмурила брови. В голове царила пустота. Через два дня ей сдавать статью. О чем писать? У нее не было ни малейшей идеи. А Беверли не любит шутить со сроками.

Она уже собиралась снова погрузиться в папки с письмами, когда ей в дверь осторожно – тук-тук – постучали. Саманта со вздохом взглянула на часы – время уже перевалило за полдень. Наверняка это бабушка, устав ждать, когда она к ней поднимется, несет ей что-нибудь перекусить. Или тетя Маргарет, которой не терпится поделиться последними подробностями своего романа с Дугласом Хауэллом – владельцем чайного магазина и официальным поставщиком черного императорского чая. Она познакомилась с ним в рамках собственного расследования по делу о незнакомце, приславшем Саманте конверт с ее любимым чаем.

Деликатный стук в дверь повторился. Саманта надела на ручку колпачок и поплелась открывать.

Перед ней стоял Питер Пламкетт. В одной руке он держал старый кожаный портфель, во второй – два мотоциклетных шлема.

– Надеюсь, я не помешал, – пролепетал он.

– Нисколько, – солгала она, силясь изобразить приветливую улыбку.

На ее щеках вспыхнул легкий румянец, но она была слишком поглощена другими заботами, чтобы анализировать наступление первой стадии.

– Сегодня утром в школе занялся небольшой пожар. Всех до завтра распустили по домам. Вот я и подумал: раз у меня выдался свободный день, может быть, нам с вами съездить к этим женщинам? Тем, что мы с вами в прошлый раз внесли в список?

Саманта заколебалась. Она нуждалась в помощи, это несомненно, но предполагала получить ее от полицейского или адвоката – иначе говоря, от Росса или Алессандро, – но уж никак не от тощего учителя рисования, пусть и начинающего графолога.

– Наверное, я некстати, – пробормотал он, отступая на шаг. – Извините, я пойду…

При одной мысли о том, что она снова останется одна, Саманта почувствовала, как в горле застрял противный ком.

– Входите, Питер, входите! Вы мне нисколько не помешаете!

Она посторонилась, пропуская его в квартиру, и указала на комод возле двери:

– Можете положить свой шлем сюда. И шлем вашего друга тоже.

Питер покраснел – хорошая третья стадия – и сделал, как она велела, после чего последовал за ней в гостиную, служившую одновременно и кабинетом. Он сел на диван, а она отправилась на кухню, где включила электрический чайник. У нее нашлось несколько кексов домашней выпечки. Выложив их на блюдо, она поставила блюдо на поднос рядом с двумя расписанными Маргарет чашками – буйное переплетение весенних цветов, заполонивших все свободное пространство до самых ручек. Опустив поднос на журнальный столик, она направилась к своему письменному столу и достала папку с письмами шести женщин, отобранными с помощью Питера. Здесь же лежала и полученная этим утром открытка.

– А у меня новая анонимка. На почтовой открытке с изображением лондонского Тауэра. Довольно-таки зловещий символ.

Взгляд светлых глаз Питера за стеклами очков стал жестким.

– Вы намерены идти на эту встречу?

– Разве у меня есть выбор? Он ведь угрожает мисс Свити разоблачением. И, судя по всему, не шутит. А мне не хотелось бы потерять свою рубрику.

– Завтра у меня целый день уроки. Вам надо обратиться в полицию. Пусть дадут вам сопровождающего.

Саманта задумалась. Интересно, Питер видел, как она обнималась на крыльце с Россом? А может, он видел и то, как она целовалась там же с Алессандро? Ее лицо от висков до подбородка вспыхнуло алым пламенем – результат мгновенного перехода от первой стадии к третьей.

– Я все-таки меньше волновался бы, если бы с вами туда отправился кто-нибудь еще, – настойчиво повторил он.

Ее тронула горячность, с какой он принял к сердцу угрозу ее безопасности. Во всяком случае, он беспокоился за нее гораздо больше, чем Беверли.

– Я предприму все необходимые шаги, не сомневайтесь, – пообещала она, пряча смущение.

И, протянув ему папку с отобранными письмами, села рядом с ним на диван. От него хорошо пахло. Пока он в очередной раз изучал читательские письма, она исподтишка разглядывала его профиль. Прямой нос, высокий, чуть выпуклый лоб, волевой подбородок… Рубашка темного цвета подчеркивала голубизну глаз, спрятанных за очками в строгой оправе. Он не производил впечатления накачанного мышцами атлета, но от него исходило ощущение спокойной надежности.

– Я обдумал, как лучше всего обставить встречу с этими читательницами, – поднимая голову, произнес он. – Мы предложим им принять участие в графологическом эксперименте, цель которого – по почерку выявить наличие в человеке склонности к агрессии. Попросим у каждой образец почерка мужа и скажем, что она сможет рассказать на страницах журнала – анонимно, разумеется, – о том, как безобразно он с ней обращался. Все это будет опубликовано в рубрике мисс Свити в качестве своего рода специального журналистского расследования.

– Да, но я же не могу представляться как мисс Свити! – возразила Саманта.

– А это и не нужно. Вы представитесь как ее молодая и красивая ассистентка. Вам очень идут распущенные волосы, – добавил Питер.

И он снова погрузился в чтение.

– У нас есть пять адресов из шести. Из этих пяти трое указали свои номера телефона. Не думаю, что будет слишком трудно раздобыть недостающие два. Не могли бы вы этим заняться, пока я обзвоню трех первых? Могу я воспользоваться вашим телефоном?

И получаса не прошло, как Саманта нашла все необходимые сведения, а Питер уговорился о двух встречах. Миссис Косуэй ждала их к пяти. Мисс Дэгер – медсестра – согласилась принять их, если они успеют до семи, после чего ей идти на дежурство.

– Дайте-ка мне координаты двух последних, – приказал Питер. – А я попробую еще разок дозвониться до миссис Твист – у нее все время было занято.

Саманта восхищенно слушала, как он беседовал с читательницами, – вежливо, но твердо.

– Ну что же, нас ждет работа, – подвел он итог, положив наконец трубку. – Миссис Доусон готова встретиться с нами прямо сейчас, но надо поторопиться. Меньше чем через два часа ей на работу – она кассирша в супермаркете. Миссис Уинфред не работает и будет дома весь день. К миссис Твист в Манчестер ехать вообще не нужно. Ее бывший муж еще два месяца назад перебрался в Эдинбург. Так что мы можем смело вычеркнуть его из списка подозреваемых.

Он открыл свой старый портфель, который держал возле ног, и извлек из него карту Лондона с пригородами. Затем методично отметил на ней адреса, которые им предстояло посетить.

Еще четверть часа спустя он захлопнул блокнот, в котором сделал кое-какие записи.

– Ну все, адреса я запомнил. Поехали к миссис Доусон. У вас есть кожаная куртка?

Саманта недоверчиво смотрела на него.

– Для быстрого передвижения по Лондону нет ничего лучше мотоцикла, – пояснил он. – Я как раз позаимствовал его у приятеля.

Он ткнул подбородком в сторону комода в прихожей:

– Один из этих шлемов для вас.

Саманта побледнела:

– Я не могу ездить на мотоцикле. Последний раз я пыталась прокатиться на скутере одного своего приятеля, когда мне было шестнадцать лет. Я выдержала ровно пять минут.

– Вам уже не шестнадцать лет, Саманта. Я не забыл, через что вам пришлось пройти. И помню причины ваших фобий. Но, если вы хотите вычислить анонимщика, у вас просто нет выбора.

– Может, вы один туда съездите?.. – почти беззвучно прошептала она.

– Но я уже предупредил их, что приду с ассистенткой мисс Свити. Сомневаюсь, что эти женщины пустят меня на порог, если я заявлюсь к ним один.

– У меня нет кожаной куртки.

Питер широко ей улыбнулся:

– Я это предвидел. И припас для вас отличную куртку. Очень удобную. Сейчас я за ней схожу, а вы пока собирайтесь. Встречаемся через пять минут.

Не помня себя, Саманта направилась в ванную. Сердце колотилось как бешеное. Она сняла очки и умылась холодной водой. Потом набрала в грудь побольше воздуха. Питер прав. Вот уже больше двадцати лет эта проклятая транспортная фобия не дает ей нормально жить. Пора с ней расправиться. Она посмотрела на стерильный пузырек с контактными линзами и решила, что поедет в очках. Если станет слишком страшно, их всегда можно снять. В нечеткой картине мира есть свои преимущества – многих опасностей просто не видишь.

* * *

Агата Саммер вернула штору на место и с недовольным видом повернулась к сестре.

– У тебя рот куриной гузкой, – заметила та, допивая чай. – Это очень некрасиво.

Она принесла Агате на пробу испеченные утром кексы. В искусстве домашней выпечки ее старшая сестра не знала себе равных, и Маргарет требовалось ее просвещенное мнение: она намеревалась угостить кексами Дугласа Хауэлла. Агата вынесла вердикт: недурно, но немного передержано в духовке. Из чего Маргарет вывела, что кексы удались на славу. Сестра всегда критиковала все, что бы она ни делала.

– Допивай чай, пока не остыл, – снова обратилась она к Агате.

Но Агата все так же стояла возле окна, погруженная в глубокую задумчивость.

– У Саманты появился еще один мужчина. Она только что вышла из дому вместе с ним. Лица его я не видела – он был в мотоциклетном шлеме.

– Это еще ничего не значит, – возразила Маргарет. – Может, это просто ее друг.

– Я ее лучше знаю. Понятия не имею, как он убедил ее забраться на мотоцикл, но она уселась позади и прямо-таки приклеилась к нему. Значит, у них близкие отношения. К тому же он не звонил в дверь – я бы услышала. Наверное, она ждала его на крыльце. Он пробыл у нее больше часа.

– Да, за час можно многое успеть, – мечтательно проговорила Маргарет.

– Прекрати болтать всякие пошлости!

– Не понимаю, почему тебя так возмущает, что у Саманты наконец-то появились мужчины.

– Три за одну неделю – это чересчур. У девочки нет никакого чувства меры.

– А существует выражение “троемужница”? – поднимаясь, съязвила Маргарет. – Посмотри в словаре, когда будешь разгадывать кроссворд.

И грузно направилась к двери. Пожалуй, она переела кексов.

– Ты куда? – спросила Агата.

– А у меня тоже любовное свидание.

Агата пожала плечами. Ее губы скривила смешка.

– В твоем возрасте это смешно.

– Все лучше, чем подглядывать за другими.

* * *

Обеими руками Саманта крепко обнимала Питера Пламкетта. Вначале она просто зажмурилась, не желая видеть, как мимо проносятся пейзажи. Потом понемногу успокоилась. Питер вел мотоцикл очень осторожно, а запах его одеколона действовал на нее расслабляюще. Наверное, в состав входит ромашковый экстракт. Так что она открыла глаза. И тут же пожалела, что не надела линзы. Шел небольшой дождик, и стекла очков запотели.

* * *

Миссис Доусон жила на шестом этаже кирпичного дома, расположенного в рабочем пригороде Бромли, на юге-востоке Лондона. Лифт в доме не работал. Саманта с Питером пешком вскарабкались по лестнице, провонявшей мочой и прогорклым маслом. Коренастая хозяйка квартиры встретила их очень приветливо. На ней было цветастое платье и линялая кофта с оторванной пуговицей. Она пригласила их присесть на диван, покрытый полосатым пледом, знававшим лучшие дни.

Пошуровав в крохотной кухоньке, она предложила им чаю. Саманту передернуло, когда миссис Доусон у них на глазах опустила в чайник с чуть теплой водой купленный в супермаркете чайный пакетик.

Затем, напустив на себя заговорщический вид, она выложила перед ними поздравительную открытку, написанную ее бывшим мужем два года назад. Он собирался отправить ее сестре, но перед самым Рождеством разругался с ней вдрызг.

– Эта история как нельзя лучше выражает характер моего мужа. Он ужас до чего вспыльчивый.

– А как он отнесся к тому, что вы решили с ним развестись? – спросила Саманта.

– О, мне пришлось два раза менять номер телефона. И пригрозить, что обращусь в полицию, если он от меня не отстанет.

Она обвела взглядом скудно обставленную комнату, служившую ей одновременно и гостиной, и спальней.

– Материально жить, конечно, стало труднее. Я работаю кассиршей на полставки. Но лучше уж одной крутиться, чем с таким мужем. Понимаете, после того как его завод закрылся, он даже и не пробовал искать другую работу. От родителей ему достался дом. И чем, вы думаете, он целыми днями занимается? Сидит перед телевизором и глушит пиво. Хорошо, что я догадалась написать вашей начальнице. Если бы не она, я бы ни за что не осмелилась его бросить.

Она в один глоток допила свою кружку с чаем.

– Я ее прямо боготворю, – призналась она. – Только благодаря ей я все-таки набралась храбрости и избавилась от него.

Саманта вежливо ответила на многочисленные вопросы миссис Доусон касательно мисс Свити. А в жизни она такая же симпатичная, как на фото? А она встречалась с покойной принцессой Уэльской? А какой сорт чая она предпочитает?

Прощаясь, Саманта дала ей слово, что пришлет снимок мисс Свити с ее автографом. Миссис Доусон уже присмотрела для него местечко на комоде – между фотографией ее единственного сына и привезенной из Франции бутылью со святой водой.

* * *

Миссис Уинфред обитала в квартале неподалеку от Холланд-парка, что свидетельствовало о довольно прочном материальном положении. Обивка кресел в гостиной гармонировала с расцветкой штор. Квартира была обставлена мебелью в классическом стиле. Такое же впечатление производил и наряд хозяйки дома, одетой в бежевую юбку и белый пуловер с короткими рукавами. Попросив Питера и Саманту предъявить документы, она пригласила их присаживаться на удобный диван. На низком столике уже стоял поднос с тремя резными чашками и серебряными ложечками. Извинившись, она отлучилась на кухню и принесла горячий чайник. Чай, слегка сдобренный молоком, был восхитителен.

– Я нашла записку, которую муж прислал мне незадолго до нашего расставания, – начала она. – Я тогда жила у родителей. Эта квартира принадлежит им, но мне пришлось ждать месяц, пока не съедут жильцы.

Она протянула им листок бумаги. Пальцы у нее чуть дрожали. Ее подстриженные в каре темные волосы были аккуратно уложены вокруг овального с выразительными чертами лица. Живые голубые глаза без конца перескакивали с Питера на Саманту и обратно. Говоря, она беспрестанно жестикулировала тонкими, с очень белой кожей руками.

– Это не единственный образец его почерка, какой я могу вам предоставить, – с горечью продолжила она. – У него в карманах я обнаружила много заполненных его рукой бумажек. С номерами телефонов.

Она пристально посмотрела на Саманту.

– Мой муж руководит известным банком. И обожает брать под свое крыло молоденьких стажерок. Вы меня понимаете, не так ли? Обычно он проводит с ними совещания после окончания рабочего дня.

– Как он воспринял ваше решение развестись с ним?

– Скорее плохо. Его вполне устраивало, что дома у него есть жена, которая умеет принимать гостей и следит, чтобы его костюмы всегда были в идеальном состоянии. И потом, в нашем кругу на развод вообще смотрят косо. Мне кажется, он опасался, что пострадает его репутация.

Она поставила на стол чашку чуть более резким, чем ей хотелось, жестом.

– Извините. Мне все это нелегко далось. У нас в семье женщины терпят стиснув зубы, но не разводятся. Не могу сказать, что я встретила понимание со стороны близких.

Она уставилась в свою чашку.

– Думаю, больше всего его разозлило, что я обвинила его в супружеской неверности и потребовала уплаты алиментов. Но это только справедливо. Я ведь бросила учебу, когда вышла за него замуж. И никогда не работала. Мне почти сорок. Опыта никакого. С такими данными найти место нелегко, даже имея связи.

– Муж когда-нибудь вам угрожал?

Миссис Уинфред рассмеялась:

– Нет, что вы. Мы же цивилизованные люди. Он мстит мне более тонкими методами. Распространяет обо мне гнусные сплетни. Настраивает против меня общих знакомых. Меня больше никуда не приглашают. Единственный человек, с которым я могу поговорить, – это мой психолог. И то только потому, что я ей плачу.

Саманта не могла уйти, не задав последнего вопроса, который так и вертелся у нее на языке:

– Вы расстались с мужем, прислушавшись к совету мисс Свити?

– Ваша начальница очень талантливая женщина. Но не настолько, чтобы диктовать людям их поступки. Хотя, если подумать, ее ответ сыграл свою роль в моем решении.

Она устало посмотрела на опускное окно, сиявшее чисто отмытыми стеклами.

– Я выбрала свободу, но оплачиваю ее дорогой ценой. Как только завершится бракоразводный процесс, мой муж снова женится. Скорее всего, на одной из своих стажерочек. Самой презентабельной. И она займет мое место в кругу старых друзей. Вот с чем смириться труднее всего.

* * *

В 16.55 Питер остановил мотоцикл перед симпатичным домиком миссис Косуэй. Они находились в Мертон-Эби-Миллз – небольшом городке, расположенном к югу от Лондона. Звонить в дверь им не пришлось – она распахнулась сама, едва они ступили на проложенную посреди лужайки тропинку.

Миссис Косуэй оказалась поджарой, коротко стриженной женщиной с бычьей шеей и здоровенными ручищами, одетой в джинсы и клетчатую рубаху. Она пригласила их в гостиную, заставленную старой мебелью. Гостиная соединялась с кухней, выходившей во двор, где виднелись многочисленные жардиньерки. Над диваном, на который хозяйка усадила Питера с Самантой, висели картины с изображением сцен охоты. Прямо напротив, над камином, помещалась медвежья голова с широко разинутой пастью, не сводившая с них взгляда своих мертвых глаз. В самом камине играли язычки искусственного пламени. Кроме них в комнате оказалась старушка в ярко-розовом костюме, выглядевшая в этой обстановке деревенской харчевни совершенно чужеродным элементом.

– Моя мать, миссис Рислинг, – представила старушку миссис Косуэй. – После развода я переехала жить к ней.

– Я каждую неделю читаю рубрику мисс Свити, – неожиданно звучным голосом изрек ла та.

– Обычно в это время она смотрит у себя в спальне сериал. Но сегодня сказала, что хочет с вами познакомиться. Она восхищается вашей начальницей. Говорит, если придут люди от нее, это как если бы сама мисс Свити заглянула к ней в гости. Она ради такого случая и принарядилась.

– Я читаю рубрику мисс Свити с первого же номера, – пророкотала миссис Рислинг.

– Вы уж извините, она на ухо туговата. Поэтому и говорит так громко, – объяснила дочь. – Могу я предложить вам чашечку чаю?

Пока она хлопотала на кухне, Питер с Самантой сидели молча, оробевшие под внимательным взглядом миссис Рислинг, без стеснения озиравшей их с ног до головы.

– Вы женаты? – вдруг спросила она.

Они дружно покраснели – мгновенный переход к третьей стадии.

– Нет, мы коллеги, – ответила Саманта, стараясь четко произносить каждый слог. – Мы работаем под началом мисс Свити.

– А жалко. Из вас получится хорошая пара. Неужели мисс Свити вам этого не говорила?

С поразительной резвостью старушка вскочила со стула, покачнулась, но успела ухватиться за палку. Питер из вежливости поднялся, и Саманта последовала его примеру. Она боялась, что старушка вот-вот упадет. Но миссис Рислинг как ни в чем не бывало направилась к старинному буфету и приглашающе махнула им рукой.

– Вот они все здесь, – сказала она, показывая на жестяную коробку. – Все статьи мисс Свити, год за годом. Я их часто перечитываю. Надо же чем-то время занимать.

– Прекрати надоедать гостям, – одернула ее дочь, вернувшаяся с нагруженным подносом.

Питер помог старушке добраться до стула. Миссис Косуэй разлила чай, после чего протянула Саманте письмо:

– Это от бывшего мужа. Клянется, что бросит пить. Он мне много таких писал. Он у меня интеллигент. Профессор. Сама-то я мало училась. Работаю в собачьей парикмахерской.

– А могла бы поступить в университет, если бы так рано замуж не выскочила, – вмешалась мать. – Он даже в день свадьбы наклюкался, представляете? А она его почти тридцать лет терпела.

– Я очень его уважала. Умный, образованный…

Миссис Рислинг оборвала ее, стукнув по каминной решетке палкой:

– Умный-то умный, да руки распускал!

Она повернулась к Питеру:

– Вот чего никогда не могла понять. Как же так получается, что образованные мужчины колотят своих жен? Вы думаете, по почерку это можно узнать? Большая польза была бы. Чтоб разом всех кастрировать. Нечего таким плодиться.

Питер пробормотал, что этот вопрос наукой еще только изучается. Саманта поспешила к нему на помощь.

– Как ваш муж реагировал, – обратилась она к миссис Косуэй, – когда вы приняли решение о разводе?

– Плохо реагировал. Почему я к матери и переехала. У нас сосед – полицейский в отставке. И мой бывший знает, что он тут за нами приглядывает.

– Сосед у нас – очень хороший человек, – снова вмешалась миссис Рислинг. – Отвозит дочку на работу. И по магазинам, когда надо. Он вдовый, так что я думаю, он на нее глаз положил.

Теперь покраснела миссис Косуэй:

– Мам, ну что ты глупости говоришь. Я же только что развелась.

– А мисс Свити тебе то же самое скажет. Ты ведь уже не такая молоденькая. В твоем возрасте женихами не разбрасываются. Главное дело, помни: только не в первый вечер!

Питер закашлялся. Саманта оставила чашку и встала с дивана.

– Ну, мы пойдем. Нам еще с другими читательницами надо встретиться.

Миссис Косуэй тоже поднялась, чтобы проводить их.

– Извините за маму. Она не всегда была такая. От грохота колотящей по стене палки все трое вздрогнули. В дверном проеме стояла миссис Рислинг:

– Передайте своей начальнице, что ее рубрика нравится мне все меньше. В последнее время она только и пишет что про молодежь да про секс. Что ни номер, то талдычит про презервативы. Раньше такого не было.

Саманта побледнела.

– Но я все равно хочу получить ее фотографию с автографом. Меня зовут Виктория. Как королеву.

Сухо кивнув им на прощание, она мелкими, но решительными шажками вернулась в гостиную, где ее поджидал мертвый медвежий взгляд.

* * *

Они мчались к лондонскому рабочему кварталу Брикстон. Транспорта на дороге заметно прибавилось. Питер зигзагами прокладывал путь между двигавшимися рывками машинами. Саманта плотнее прижалась к нему. Ее мозг отказывался верить призывам тела. Ей нравилось его обнимать. Она залилась густой краской – хорошо, что лицо закрывал шлем, – и постаралась изгнать из головы непристойную картину: обнаженный Питер в ее постели. Она строго напомнила себе, что к нему три раза в неделю приходит лысый мужчина, покидающий его на заре.

Когда мисс Дэгер открыла им дверь, Саманте показалось, что перед ней родная бабушка, только, конечно, моложе. Тот же волевой подбородок, тот же проницательный взгляд. И та же безупречная чистота вокруг. На столике перед диваном в единственной комнате квартиры не валялось ни одной бумажки. Кухня сияла операционной стерильностью. Проходя мимо ванной, Саманта уловила запах моющего средства.

Мисс Дэгер была невысокой и тоненькой. Одета она была в простой бежевый свитерок с высоким горлом и белые брюки. На ногах – туфли на низком каблуке. На носу – очки в черной оправе, особенно выделявшиеся на фоне белокурых волос, забранных в пучок. Весь ее строгий, чтобы не сказать суровый, облик смягчали ласковый взгляд и ямочки на щеках.

Несмотря на неподходящее время – шел уже седьмой час, – она все-таки предложила им чашку чаю. Отказаться они не посмели и уселись на диван-кровати. Она устроилась напротив них на пуфике.

– Я очень рада, что приму участие в этом эксперименте.

И протянула им прозрачную папку с листком бумаги:

– Это одно из многих писем от моего дружка. И в каждом он просит денег. Мне кажется, он так и не понял, почему я от него ушла. Работу искать так и не начал. Болтается по улицам, лишь бы не сидеть дома с матерью. Одним словом, обуза.

– Как он воспринял ваше расставание? – спросила Саманта.

– Плакал, пока я складывала свои вещи. Я ведь очень быстро от него ушла. Знаете, на работе я целыми днями выслушиваю жалобы пациентов. Это больные, они имеют право, и я привык ла. Но чтобы мне еще и дома на мозги капали! А он только и делал, что стонал, какой он бедный и несчастный. Здоровый мужик, и профессия у него есть. Он по образованию бухгалтер. Только ленивый. Захотел бы, так мигом бы куда-нибудь устроился.

– А когда вы с ним познакомились, он работал? – поинтересовался Питер.

– Скорее подрабатывал. В одном ночном клубе, официантом. И играл на саксофоне. Мне это в нем и понравилось. Артист все-таки… Потом, когда мы начали жить вместе, я все надеялась, что он не сегодня завтра найдет постоянную работу. Но, как совершенно справедливо заметила мисс Свити, человека не изменишь. И вдруг открываю я журнал и вижу, что мое письмо напечатали. Мне это показалось знаком судьбы. И я с ним рассталась.

Она посмотрела на часы. Питер с Самантой поняли намек и поднялись с дивана.

– У меня к вам еще один вопрос, – обратилась к ней Саманта, когда они уже шли к выходу. – Ваш бывший друг когда-нибудь проявлял по отношению к вам агрессию?

Мисс Дэгер прищурила глаза и слегка поджала губы.

– Попробовал бы он, – ответила она голосом, каким, должно быть, разговаривала с особенно настырными пациентами. – Я способна себя защитить. Да и вообще он не из крутых. Плакать научился, это да. А больше ничего не умеет.

* * *

– Боюсь, что в ближайший месяц я не смогу выпить ни глотка чаю! – улыбнулся Питер.

– Я тоже, – подхватила Саманта.

Они стояли в подъезде дома мисс Дэгер.

– Неплохую мы проделали работу, – продолжил Питер.

– Может быть, зайдем ко мне, подведем итоги? – осмелилась предложить Саманта, не обращая внимания на окрасивший щеки легкий румянец. – Я просто обязана угостить вас стаканчиком вина.

– Мне очень жаль, но я не могу. У меня встреча в городе. Но отвезти вас домой я успею. Если, конечно, вы не предпочтете поехать на метро.

– Честно говоря, мне понравилось кататься на мотоцикле.

– О! Значит, я и в самом деле неплохо потрудился! – провозгласил Питер и слегка коснулся ее щеки своей рукой в кожаной перчатке.

Саманта, пряча смущение, поскорее натянула на голову шлем и взгромоздилась на мотоцикл. Она закрыла глаза и крепко прижалась к Питеру. День был на исходе, а от него все так же хорошо пахло.

Высадив ее возле старинного дома, он коротко кивнул ей и отчалил. Она двинулась к крыльцу, не обратив внимания на окно в эркере второго этажа – это была бабушкина гостиная, – в котором шевельнулась штора.

Она приказала себе не думать о лысом мужчине, который ждал Питера в каком-нибудь пабе, а то и в собственной квартире. Войдя к себе, она первым делом бросилась к телефону проверить автоответчик. Одно новое сообщение. От Алессандро или от Росса?

Не успела она нажать нужную кнопку, как квартиру огласил пронзительный голос Беверли: – Саманта! Ты до сих пор не прислала мне материалы в свою рубрику! Последний срок – сегодня вечером! И не забудь придумать объяснение, почему ты задержала работу! Да такое, чтобы я в него поверила!

Саманта вздохнула и направилась на кухню. Налила себе бокал вина и медленно вернулась в кабинет. Плюхнулась на стул и отпила изрядный глоток – может, снизойдет вдохновение? Затем открыла папки с последними рассортированными письмами.

Она снова отхлебнула из бокала. Надо сконцентрироваться. Выкинуть из головы лица и голоса женщин, с которыми она сегодня виделась и разговаривала. Гораздо проще давать советы незнакомым.

Раздался троекратный стук в дверь, и от неожиданности она чуть не подпрыгнула. Неужели Питер? Может, он передумал и отменил свое свидание? Она быстро прошмыгнула в ванную и, низко опустив голову, взбила щеткой волосы.

Но это был не Питер. На пороге стояла заплаканная Маргарет. Глаза у нее распухли, рука комкала носовой платок.

– Я была у Дугласа Хауэлла, – шмыгнув носом, сообщила она. – Это было ужасно!

– Ему не понравились твои кексы? – устало спросила Саманта.

Тетушка двинулась на нее, так что Саманте не оставалось ничего другого, как пропустить ее в квартиру.

– Представь себе! Я узнала, что он мне изменяет!

Маргарет громко высморкалась. Слезы текли из нее рекой.

– Он встречается с твоей бабкой! Я застукала их вдвоем! Они стояли у него за прилавком!

11

Вторник, 18 сентября 2001 года

Саманта проснулась в отвратительном расположении духа. Она посмотрела в окно. Погода выдалась под стать ее настроению – хмурая и ненастная. Накануне она потратила целый час, утешая тетку, чьи путаные признания ее насторожили. В конце концов Маргарет согласилась уйти к себе, поставив непременным условием, чтобы Саманта посидела с ней, пока она не заснет. Так что освободилась Саманта только около полуночи. Затем она битых два часа просидела над письмами, терзая мозг в поисках темы для очередной публикации в своей рубрике. Будильник показывал 1.45, когда она все-таки отправилась спать.

Чтобы взбодриться после беспокойной ночи, она решила прогуляться, а заодно купить себе на обед порцию шаурмы у мистера Джахрани. Тот уже вновь открыл свою лавочку, прикрыв разбитую витрину куском фанеры. Тяжкие времена настали, пожаловался он Саманте. Страховая компания отказывается оплачивать понесенные им убытки, и клиентов становится все меньше. Действительно, миссис Берден, плотоядно щерясь, уже говорила Маргарет, что соседи собирают подписи под петицией с требованием изгнать мистера Джахрани из квартала за нарушение общественного порядка.

Из чувства солидарности с торговцем Саманта купила у него не одну, а две порции шаурмы.

* * *

Из задумчивости ее вырвал решительный стук в дверь. Она вздохнула и из кухни, где пила первую за день чашку чаю, пошла открывать.

– Ты одна?

Агата направилась прямиком на кухню, не дожидаясь приглашения.

Саманте стало стыдно. Было почти одиннадцать. В раковине у нее скопилась груда немытой посуды, на письменном столе царил кавардак, постель осталась неубранной. Надо срочно отвлечь бабушкино внимание.

– Что там вчера приключилось с Маргарет? – спросила она.

– Есть вещи посерьезнее, чем истерика этой старой дурехи, – сурово ответила Агата.

Окинув неодобрительным взглядом кухню, она заглянула в спальню и поморщилась.

– Ты совершенно отбилась от рук, Саманта. В квартире беспорядок. И ты даже не спускалась за почтой. Вот что я обнаружила в ящике. Должна сказать, я не в восторге от манеры твоего корреспондента назначать романтическое свидание.

И она протянула ей почтовую открытку, снова с изображением лондонского Тауэра, но снятого с другого ракурса. На обороте кривым шрамом протянулась единственная строчка послания:

Сегодня. В 12.30. Риджент-стрит.

Саманту затрясло. Дрожащими губами она принялась напевать:

Hey diddle diddle,

The cat and the fiddle…

– Бабуль, как там дальше?

Лицо Агаты закаменело.

– Не знала, что ты в твои годы распеваешь детские песенки.

Саманта бросилась к письменному столу, схватила первую открытку и показала ее бабушке.

– Вот, прочти. Мне обязательно надо вспомнить продолжение. До того, как я туда поеду.

Агата поправила очки и перевернула открытку. Нахмурив брови, начала читать.

– Я поеду с тобой. Встретим опасность плечом к плечу. Как обычно.

Ее лицо разгладилось.

– Дальше будет “The cow jump over the moon”, – тихо сказала она.

И, чуть помолчав, поинтересовалась, если ли у Саманты газовый баллончик.

* * *

Первой со второго этажа слетела салфетка, приземлившись на нижнюю ступеньку крыльца. Запущена она была из левого эркерного окна, за которым находилась гостиная Агаты, и ее полет сопровождался приглушенным ругательством.

За салфеткой последовал журнал кроссвордов. Он шлепнулся на клумбу слева от крыльца.

Затем послышались громкие голоса. Из окна – на сей раз правого, из гостиной Маргарет, – вылетел перевязанный ленточкой пакет. В пакете лежали две булочки и кекс, предназначенные владельцу чайного магазина Дугласу Хауэллу.

Сестры Саммер ступили на тропу войны.

Инициатива в нападении принадлежала Маргарет. Проплакав весь вечер в жилетку Саманте и почти не сомкнув глаз ночью, она провалялась в постели до полудня, сокрушаясь о своей несчастной судьбе. Затем встала, оделась и отправилась к Агате – выяснять отношения. У сестры было заперто.

Агата только что вернулась из совместной с Самантой экспедиции в центр Лондона. Доехав до станции “Риджент-стрит”, ровно в 12.30 они поднялись на империал автобуса. Чтобы заставить Саманту взобраться вверх по узкой спиральной лесенке, ей пришлось практически толкать внучку в спину. Они сели на свободные места и стали ждать, когда к ним подойдет автор анонимок. Агата доблестно терпела шумное прерывистое дыхание Саманты вплоть до следующей остановки. Никто к ним не обратился, они вышли, вернулись пешком на исходную позицию и стали ждать следующего автобуса.

Он прибыл в 12.45, и снова на двух пассажирок на втором этаже никто не обратил внимания. Саманта держалась, шепотом считая в обратном порядке от девяноста девяти до нуля. Во время третьей попытки – в автобусе, отправившемся в 13.00, – она сказала, что если сию же минуту не выберется наружу, то упадет в обморок. Стараясь ее отвлечь, Агата запела ей “Hey, diddle diddle”, снова и снова повторяя один и тот же куплет. За ними с интересом наблюдала группа австралийских туристов.

Прокатившись в автобусе отправлением в 13.15 – разумеется, впустую, – они отказались продолжать это бессмысленное занятие. В последний раз Саманте удалось вытерпеть почти десять минут без бабушкиной помощи. Ей показалось, что в толпе мелькнул знакомый силуэт высокого лысого мужчины, и она стала внимательно вглядываться в пассажиров, нетерпеливо переминавшихся на остановке “Риджент-стрит”. Мужчина больше не показывался, зато она на несколько мгновений забыла о своей фобии.

* * *

Около 14.30 Маргарет без стука ворвалась к Агате. Та как раз готовила себе легкую за куску – это была заслуженная награда после перенесенных волнений. Но вот чего она не выносила, так это того, чтобы ее отвлекали, когда она пьет чай.

– Я не позволю тебе еще раз испортить мне жизнь! – заявила Маргарет, распахивая кухонную дверь. – Ты украла у меня Натана! Художника, который хотел на мне жениться! Дугласа я тоже первая нашла! Да-да, Дугласа, хозяина чайного магазина! Но его я тебе не отдам!

Не будь Агата такой уставшей, она бы просто сухо сообщила сестре, что находится у себя дома и имеет право встречаться с кем угодно. После чего попросила бы Маргарет удалиться к себе. Но она жутко вымоталась. Поэтому просто пожала плечами и продолжала как ни в чем не бывало отхлебывать из чашки. Если обращать внимание на каждую выходку одержимой паранойей сестры, так и чай остынет. Еще чего не хватало!

Маргарет ее молчание очень не понравилось. Как заставить сестру реагировать на ее слова? Она прошла в гостиную и взяла салфетку, которую Агата получила в подарок, купив по каталогу джемпер с запа́хом. Открыв окно, она вы швырнула салфетку на улицу. Агата по-прежнему не произносила ни звука. Тогда Маргарет добавила к салфетке журнал с кроссвордами.

– Я только что выбросила в окно твой журнал с кроссвордами! – объявила она.

Агата поставила чашку на сияющий чистотой кухонный стол, выругалась сквозь зубы и направилась в гостиную Маргарет.

– Если ты решила поиграть в веселую игру, я тебе напомню, что в нее играют вдвоем, – проговорила она.

Затем обвела взглядом комнату и протянула руку за лежащей на виду книгой. Маргарет зачитывалась любовными романами, действие которых происходит на различных курортах. Агата подняла раму эркерного окна, и книга полетела вниз, стукнулась о подоконник Питера Пламкетта, перекувырнулась в воздухе и закончила путешествие на лужайке.

Маргарет завопила, что ее лишают духовной пищи, и схватила Агатин набор для игры в скрэббл.

– Сомневаюсь, что в ближайшее время тебе удастся составить слово больше чем на два очка! – сардонически хохоча, выкрикнула она и развеяла фишки с буквами по ветру.

По меньшей мере три из них упали в кустарник, служивший участку живой изгородью.

“Надеюсь, среди них K и Z, которые вечно мне выпадают, а попробуй их куда-нибудь впихни”, – удовлетворенно подумала она.

Она предавалась приятным мыслям, воображая, как Агата ползает в колючих кустах, разыскивая потерянные фишки, когда у нее на глазах на землю со стуком упал ее собственный набор кистей.

Агата не собиралась останавливаться на достигнутом.

– Не смей прикасаться к моим рисовальным принадлежностям! – заорала Маргарет, ища, что бы еще из сестриного имущества выкинуть.

Ее взгляд упал на радиоприемник, по которому Агата по вечерам слушала новости станции Би-би-си. Приемник полетел в окно.

И тут с тротуара раздался крик. Пожилой мужчина, прогуливавший бассета, наклонился, изучая обломки аппарата, едва не расколовшего ему череп.

– Ты что, с ума сошла? Прекрати немедленно!

Саманта схватила Маргарет за руку, когда та тащила к окну картину, изображающую Агату в молодости. Автором картины был Натан Клиффорд.

В тот же миг обе услышали звон – это разбился о ступеньки крыльца расписанный Маргарет чайник. И сразу вслед за тем окрестности огласил вой полицейской сирены.

* * *

Женщина-полицейский лет сорока пригласила сестер Саммер в кабинет инспектора. Агата и Маргарет последовали за ней понурив голову.

– Что им будет? – спросила Саманта, когда женщина вышла из кабинета.

Когда вспыхнула ссора, она принимала душ. Кое-как натянув на себя джинсы и бледно-зеленый свалявшийся свитер, она бросилась наверх. Причесаться она не успела, тем более накраситься, и ее глаза за стеклами очков казались чуть выпученными.

– Да вы не волнуйтесь! Максимум, что им грозит, – так это нагоняй от моего шефа. Если честно, не хотела бы я сейчас быть на их месте. Он сегодня явно встал не с той ноги.

– А это, случайно, не инспектор Карлтон? – поинтересовалась Саманта нарочито равнодушным тоном.

Краску, залившую лицо при упоминании ее мимолетного любовника, она решила не замечать.

Она и видеть его не желала – непричесанная, кое-как одетая, явившаяся в полицию сопровождать двух полоумных старух.

– Нет, инспектор Морсен. Росс, то есть я хочу сказать – инспектор Карлтон, сейчас в свадебном путешествии.

Женщина-полицейский ткнула пальцем в доску объявлений, на которой красовалось прикнопленное объявление о бракосочетании.

– Они с Карлой возвращаются через две недели.

Внезапная бледность Саманты заставила ее всполошиться.

– Может, присядете? Хотите стакан воды?

Саманта взяла себя в руки:

– Нет-нет, спасибо. Со мной все в порядке. Переволновалась из-за ссоры моих бабушек.

– Как я вас понимаю! Я сама полгода жила с матерью, пока не устроила ее в дом престарелых. Так я с ней чуть не спятила!

* * *

Хлопнула дверь. К Саманте приблизился инспектор Морсен – толстяк лет пятидесяти. Агата и Маргарет семенили за ним.

– Отвезите всю компанию домой! – приказал он своей заместительнице. Затем повернулся к обе им старушкам и смерил их суровым взглядом:

– И помните мою доброту, леди! Я мог бы отправить вас обратно пешком.

Он вынул из кармана пиджака платок, вытер вспотевший лоб и тяжко вздохнул:

– И запомните хорошенько. Чтобы больше никаких жалоб от соседей! И никаких выброшенных из окон вещей на общественном тротуаре! Вы меня поняли?

Сестры Саммер дружно кивнули.

* * *

Агата с исполненным достоинства видом заняла переднее сиденье полицейской машины.

– Вашему начальнику надо подумать о своем здоровье, – обратилась она к сидевшей за рулем женщине. – От него пахнет табаком, и у него излишний вес. Держу пари, что он выпивает.

Сотрудница полиции воздержалась от ответа.

Маргарет, с удобством развалившаяся на заднем сиденье, решила воспользоваться всеми прелестями неожиданной автомобильной прогулки.

– А ты разве не боишься ездить в машине? – удивленно спросила она Саманту.

Саманта не ответила.

– С тобой все в порядке, деточка? – закудахтала Маргарет.

– Меня немного расстроило… э-э… ваше поведение.

Она с трудом сдерживала рвущиеся наружу слезы. Маргарет взяла ее руку и прижала к своей необъятной груди:

– Брось из-за нас волноваться. Мне в удовольствие ссориться с твоей бабкой. В нашем возрасте не так уж много развлечений. А главное, не слушай Агату и живи на всю катушку. Не повтори моих ошибок. Я вот всю жизнь гонялась за воспоминаниями, а, спрашивается, чего ради?

Саманта грустно ей улыбнулась. Она вовсе не была уверена, что переспать с мужчиной накануне его свадьбы намного лучше, чем посвятить годы поискам пропавшего без вести солдата.

* * *

– Я тут немного прибрал, – сказал Питер Пламкетт, встречая на крыльце поднявшуюся первой Саманту.

Женщина-полицейский высадила их возле дома. Уезжая, она показала Саманте поднятый большой палец: держись, мол, сестренка. За возвращением сестер с явным осуждением наблюдали соседи – живущая напротив чета пенсионеров, которые, собственно, и вызвали полицию.

Отпирая дверь, Саманта повернулась к бабушке и тетушке.

– Все расходятся по своим квартирам. И чтобы больше от вас ни звука! – строго проговорила она. – У меня статья не готова, а я и так уже опоздала.

Агата, не привыкшая выслушивать нотации, обожгла ее оскорбленным взглядом. Она открыла было рот, чтобы дать внучке отповедь, но передумала, пожала плечами и молча направилась к лестнице. От Саманты не укрылось, что щеки у нее порозовели, а дыхание сбилось. Но она не стала помогать ей преодолевать лестницу. Она действительно спешила. И к тому же была очень зла. Не столько, впрочем, на бабушку, сколько на Росса Карлтона.

– Славненько повеселились, – шепнула ей Маргарет, протискиваясь мимо нее. – Скажи мистеру Пламкетту, что у меня в наборе было шесть кистей. Мне не хотелось бы, чтобы их стало пять.

* * *

Питер нагнал Саманту на пороге ее квартиры с руками, полными собранных во дворе вещей.

– Разбитый чайник я выбросил на помойку. Кистей нашел ровно шесть штук. Радиоприемник починить не удастся. И боюсь, фишки тоже не все. Жалко, конечно. Играть будет уже не так интересно…

– Позвольте, я вам помогу.

Салфетка, набор кистей, журнал и книга с оторванной обложкой перешли из рук в руки.

– Спасибо за ваши эсэмэски в половине первого. Они меня очень поддержали.

– У меня выдалась минутка между двумя уроками. Он пришел?

Саманта опустила голову.

– Я это сразу заподозрил, – снова заговорил Питер. – Он просто забавляется. Ему нравится дергать вас за ниточки, как марионетку.

Он вгляделся в ее расстроенное лицо.

– Похоже, все это вас сильно задело, – тихо добавил он.

– Ничего, все нормально. Просто ночью я писала статью, а сейчас надо ее перечитать. А то я и так выбилась из графика.

– Ну, тогда я пошел. Извините, что отрываю вас от дела.

Он развернулся и зашагал прочь. Саманта смотрела на его поникшие плечи и безвольно повисшие руки…

– Питер!

Он обернулся. Глаза за стеклами очков смотрели с мягким вопросом.

– Если честно, мне ужас до чего паршиво, – призналась она.

Он подошел ближе. Ровно на три шага.

– Я еще не успел вернуть другу мотоцикл. Хотите прокатиться? Я покажу вам одно местечко… Я сам там отсиживаюсь, когда на душе кошки скребут.

– Но статья… Мне же надо править статью…

– Не думаю, что вы сейчас в состоянии делать что-либо полезное.

– Но уже почти четыре. А у меня в семь урок.

– Так мы через час вернемся.

– И мне надо переодеться. И причесаться…

– Вы и так красивая.

И он протянул ей руку.

* * *

Убежище Питера располагалось возле Сент-Олбанса, неподалеку от так называемых Розовых садов – парка, в котором цвели восемь тысяч роз двух тысяч разных видов. Они проехали Голдерс-Грин и выскочили на шоссе М1. Небо висело низко, затянутое тучами. Хорошо хоть, дождя не было. Опьяненная скоростью, Саманта во все глаза смотрела на пролетающие мимо пейзажи. Чем больше оставалось позади километров, тем легче ей становилось. Стычка бабушки с тетушкой уже представлялась ей почти забавной, а предательство Росса Карлтона не таким убийственным. В конце концов, он ведь ей ничего не обещал. “Только не в первый вечер!” – укорила она себя. Мисс Свити, наверное, посоветовала бы ей выбросить из головы это кратковременное приключение и впредь вести себя осмотрительнее.

Она почти успокоилась, когда они добрались до дома Брайана Смита, которого Питер представил ей как старого друга. Еще не старый, лет сорока, Брайан был совершенно лыс, отчего его серые глаза и пушистые черные с проседью усы казались еще внушительнее. Одет он был в голубую рубашку и заправленные в сапоги джинсы. Росту он был под два метра, а глядя на его мускулистую фигуру, нетрудно было догадаться, что ее обладатель большую часть своей жизни проводит на открытом воздухе. При этом у него, как ни удивительно, оказался очень мягкий и негромкий голос. Брайан дружески обнял Питера и приветственно кивнул Саманте. Питер отверг его приглашение зайти в дом – небольшой, заросший плющом коттедж с витражами вместо окон – и по узкой каменистой тропке повел Саманту к огромной оранжерее.

Перед входом она остановилась.

– А что там внутри? – спросила она. Ее терзали смутные подозрения.

– Цветы, – отчетливо проговорил он.

– Не уверена, что это очень хорошая идея, – пробормотала она.

Он властно взял ее за руку и повлек за собой, толкнув стеклянную дверь.

– Семья Смит владеет этой оранжереей на протяжении трех поколений, – сказал он. – Брай ан специализируется на выращивании и продаже полевых цветов Великобритании.

Крепко держа за руку, он повел ее по дорожкам, давая пояснения. Cardamina hirsuta, Tamus communis, Anemone nemorosa[10], сыпал он латинскими названиями. Действительно, в оранжерее буйно цвели цветы самых разных форм и расцветок.

– Я потрясена вашими познаниями в ботанике, – сказала Саманта, по приглашению Питера вдыхая сладкий аромат цветка под названием Barbarea vulgaris[11].

Впервые после смерти матери она нюхала цветы. Как ни странно, ничего ужасного с ней не произошло. Определенно, рядом с Питером жизнь мгновенно упрощалась.

Они сели на два выкрашенных белой краской чугунных стула. С одной стороны от них тянулись ряды Juncus effusus, с другой – горшки с сочно зеленеющими побегами Acer campestre[12].

– Я сюда часто прихожу, – признался Питер. – Рисую цветы. Особенно когда кажется, что жизнь не задалась.

– И я бы сюда сбегала…

– Приходите когда хотите. Брайан вас впустит. Для меня это место стало вторым домом после того, как Доминик меня бро… – Он прикусил язык и слегка покраснел: слабо выраженная первая степень. – В общем, после того как мы расстались.

Чуть помолчав, он добавил:

– Вам обязательно надо посмотреть Primula vulgaris[13]. У них просто поразительные расцветки.

Они пошли искать примулы. Саманта долго с восхищением разглядывала цветы с нежными лепестками от бледно-розового до интенсивно-красного цвета.

– Доминик – это ведь французское имя? – небрежно спросила она.

– Мы познакомились в Париже, в студии живописи. И прожили вместе пятнадцать лет, – коротко ответил он.

И тут же бросил взгляд на часы:

– Пора возвращаться. У вас урок, а у меня встреча с другом. Вы не против, если я вас высажу на углу?

– Нисколько. Вы из-за меня и так потеряли массу времени.

Он посмотрел на нее своими близорукими глазами:

– Как вам, лучше?

– Никогда бы не подумала, что общество цветов поднимет мне настроение, – улыбнулась она.

И взяла шлем, который он ей протягивал.

– А уж тем более что мне понравится рассекать на мотоцикле!

Он улыбнулся ей в ответ и зазвенел ключами.

* * *

Заголовок статьи – “Любовь после семидесяти” – Саманту не слишком удовлетворил, но она убедила себя, что сойдет и такой. Наконец-то покончив с правкой текста, написанного под влиянием недавних любовных переживаний тетушки, она облегченно вздохнула: в анналы “You and I” он не войдет, зато Беверли прекратит донимать ее звонками.

Следующие полчаса она перечитывала, делая на них пометки, письма тех пяти женщин, которых они с Питером навестили. Письмо от Лиз, не оставившей своего адреса, также удостоилось ее пристального внимания.

Сверившись со временем, она велела себе поторапливаться, иначе рискует опоздать в парикмахерскую. Эта идея посетила ее по возвращении из оранжереи, когда, сняв шлем, она обнаружила, что волосы у нее прилипли к голове. И вообще, надоел ей этот старушечий пучок, с которым она похожа на училку. К сожалению, своего мастера у нее не было – обычно она довольствовалась тем, что самостоятельно подравнивала секущиеся концы. В конце концов она остановила свой выбор на салоне, который посещали бабушка и тетка. У салона было два важных достоинства: там принимали без записи и располагался он всего через две улицы от ее дома.

* * *

– Чей-то у вас, что ль, прическа новая? – Флавио Лукарелли поднял к ней голову от журнала.

Он сидел, вернее сказать, полулежал на синем с зеленым отливом пуфике, совершенно не вписывающемся в тот строгий классический стиль, в каком была обставлена его комната.

Саманта осмотрела его стол, заваленный комиксами, и поняла, что домашнее задание он не сделал и вообще заниматься английским не имеет ни малейшего желания.

– А че, вам ниче, – пробубнил он и снова погрузился в чтение журнала.

– По всей видимости, мне следует расценивать твои слова как комплимент, – с вымученной улыбкой проговорила Саманта.

Она задумалась. Готова ли она ежедневно терпеть этого мальчишку, если ее связь с Алессандро Лукарелли перейдет в более серьезные отношения? Но, вспомнив ночь, проведенную в его объятиях, она решила, что игра стоит свеч.

– Что это ты читаешь?

Флавио недоверчиво покосился на нее. У него были такие же глубокие темные глаза, как у отца.

– Чей-то с вами? Раньше все про уроки да про уроки… А щас…

– Мне надо узнать тебя получше, чтобы помочь тебе с учебой… – пролепетала Саманта.

– Ага. А то вы всего полгода ко мне ходите.

– Да, но все это время я не уделяла достаточно внимания твоему характеру. Знаешь, все люди ошибаются, даже взрослые.

– Ага. Кроме моей мамы.

Он с полминуты смотрел на нее, а потом вдруг протянул ей свой комикс “Жемчуг дракона”.

– У меня все выпуски есть! Хотите, покажу?

Он вскочил с пуфика и направился в угол комнаты, где в стене была устроена ниша. Раньше Саманта ее и не замечала, но теперь увидела, что рядом с накрытой покрывалом с геометрическим узором кроватью стоит небольшой книжный шкаф.

– Видите, можно лежа читать!

Он широким жестом обвел ряды книжек на полках.

– Я их все поставил по алфавиту! – В его голосе звучала неприкрытая гордость.

– Очень разумно.

Над книжным шкафом висела пробковая картина. Рядом, прикрепленные кнопками, располагались фотографии одной и той же красивой зеленоглазой брюнетки.

– Это твоя мама?

– Ага. А еще у меня есть открытка из Сиэтла. Она щас там живет.

Он снова посмотрел на нее своими серьезными темными глазами.

– Я ее письма тоже собираю. Все-все.

Обогнув кровать, он выдвинул ящик тумбочки и показал на картонную коробку, в которой лежала стопка конвертов.

– Она не очень часто пишет. Зато потом сразу как накатает три страницы, – уточнил он.

Достав из коробки первый конверт, он открыл его и извлек четыре листка бумаги.

– Она ни одной ошибочки не делает. У меня мама знаете какая умная! Она сейчас обратно учится. А потом будет помогать бедным детям. Я, когда вырасту, тоже буду помогать, как она.

И вдруг он замолчал, словно устыдившись своей словоохотливости.

– Ты очень по ней скучаешь? – тихо спросила Саманта.

Черные глаза Флавио сжались в узкие щелочки. Саманта поняла, что зашла слишком далеко. Он сел на корточки и стал торопливо запихивать письмо назад в ящик, даже не убрав его в конверт, который так и остался лежать на тумбочке.

– Мне английский надо делать. А вам деньги платят, чтобы вы мне помогали.

Он повернулся к ней спиной и твердым шагом направился к своему столу. Саманта машинально взяла с тумбочки конверт, чтобы убрать его в ящик. Ее взгляд упал на написанный от руки адрес, и вдруг по всему телу прокатилась дрожь. Она уже где-то видела этот почерк. Не думая о том, что делает, она выдвинула ящик, схватила четыре листка, брошенные Флавио в коробку, и сунула себе в карман.

Впервые за полгода Флавио не ловил на уроке ворон. Он послушно выполнял грамматические упражнения, не поднимая от учебника головы, чтобы не встречаться взглядом с Самантой. Она сидела рядом с ним и тоже старательно делала вид, что ничего не произошло. Украденное письмо оттягивало карман, как будто весило тонну. Ей не терпелось дождаться конца урока.

В этом состоянии образцового прилежания и застал их Алессандро Лукарелли. Он явно обрадовался, увидев ее. Что касается Саманты, то ее лицо моментально вспыхнуло – третья стадия, не меньше.

– После урока зайдите ко мне в кабинет, – приказал он. – Нам надо обсудить успехи Флавио.

Он провел рукой по волосам сына, который так и продолжал сидеть, низко склонив упрямый лоб над тетрадью. Флавио вздрогнул и вжал голову в плечи, отстраняясь. Алессандро сдержал вздох и убрал руку.

Но вот последнее упражнение было сделано, и Саманта торопливо покинула комнату Флавио, бросив ему короткое: “До скорого”. Ее терзал один вопрос: как скоро он заметит пропажу письма? И еще один: заподозрит ли он ее в краже?

Она направилась к кабинету Алессандро, расположенному на другом конце квартиры. В коридоре ей встретилась гувернантка мисс Тарджит, по обыкновению пронзившая ее инквизиторским взглядом.

Алессандро поднялся ей навстречу. Не успела она закрыть за собой дверь, как он заключил ее в свои объятия.

– Прекрасная прическа! – шепнул он и поцеловал ее. – Дизайнерская стрижка! Видна рука художника.

– Я стриглась в ближайшей парикмахерской. Она чмокнула его в ответ, стараясь не слишком к нему прижиматься – как бы не почувствовал письмо у нее в кармане.

Ее напряженность не укрылась от него.

– Угрызения совести? – иронически поинтересовался он.

– В каком смысле? – не поняла Саманта.

Но тут вспомнила про письмо и покрылась пунцовой краской.

Впрочем, усилием воли она заставила себя расслабиться и улыбнуться:

– Я специально не звонила. Не хотела отвлекать от дел.

– У меня и правда полно работы.

Он смотрел на нее, но ни слова не произносил.

– Флавио стал гораздо лучше заниматься, – сказала она, заполняя неловкое молчание.

– Это стоит отпраздновать. Пойдем в ресторан?

– Только мне надо зайти домой.

– Тогда я заеду за тобой через час. Продолжим сражение с автомобильной фобией?

Она кивнула. Что поделаешь, он был неотразим.

– Зря стучишь, его нет.

Маргарет, поднявшаяся из подвала, застала Саманту возле дверей Питера Пламкетта.

– А что ты делала в подвале?

– Ты подстриглась? Сэм, девочка моя, да ты просто красавица!

Маргарет резво, несмотря на корпуленцию, дважды обежала вокруг Саманты.

– Ах какая прелесть! И длина в самый раз! Терпеть не могу волосы до плеч, с ними не голова, а какая-то ивушка плакучая… Где ты стриглась?

– Да здесь, рядом. У Альфонса.

– Что ж ты мне раньше не сказала? Я бы дала тебе свою карту постоянного посетителя. Пять раз ходишь, а на шестой он тебе делает бесплатную укладку.

Она рукой потрепала Саманту по голове:

– Да, Сэм, волосы у тебя изумительные. В старости таких уже не бывает. Но когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, у меня тоже была грива дай бог каждому. Ральф Маккаллен ее просто обожал.

Саманта еле сдержалась, чтобы не пожать плечами. Ей было решительно некогда выслушивать тетушкины воспоминания. Следовало срочно найти Питера и показать ему письмо матери Флавио.

– Как там бабушка? – прервала она Маргарет.

– Дуется. Заперлась у себя и дуется. Не может мне простить Дугласа.

– Пойду загляну к ней.

– Да? Тогда передай, что Дуглас сказал, что мои кексы выше всяких похвал. И что мы с ним собираемся в музей Бархаус, а потом пойдем пить чай в кафе “Батери”.

Саманта дождалась, пока тетка поднимется по лестнице на второй этаж, и спустилась в подвал. За рядом пустых банок она обнаружила садовые инструменты Агаты – секатор, пару перчаток и грабельки. Это мстительная Маргарет их сюда запрятала. Саманта вздохнула. Беспрестанные раздоры между сестрами ей уже поднадоели. Пожалуй, к бабушке она зайдет чуть позже.

Продолжая караулить Питера, она еще раз просмотрела папку с письмами шести своих читательниц. У нее исчезли последние сомнения: послание Лиз – той самой читательницы, что не оставила адреса, – было написано тем же почерком, что и листки, украденные ею у Флавио.

– Лиз Лукарелли, – вполголоса пробормотала она. И вспомнила фотографии матери Флавио. Зеленые миндалевидные глаза. Волнистые волосы, обрамляющие безупречных очертаний лицо. Спортивная породистая фигура. Саманта подошла к зеркалу и беспристрастно оглядела себя с ног до головы. Несколько кило лишнего веса. Слишком тонкая кожа, имеющая свойство при малейшем волнении идти пятнами. Непослушные волосы, уже начавшие лохматиться. А ведь она только-только из парикмахерской!

Интересно, что нашел в ней Алессандро.

Заслышав стук входной двери, она пулей выскочила из своей квартиры. Питер вернулся. Кажется, он удивился, застав ее в холле, но не удержался от комплимента:

– Вы прекрасно выглядите.

Она не обратила на его слова никакого внимания. Свое лучшее черное платье, выгодно подчеркивающее изгибы фигуры, она надела исключительно для храбрости.

– Питер, вы мне нужны! – с места в карьер взяла она и потащила его к себе.

Даже если он заметил царивший в квартире беспорядок – перед камином валялось две пары туфель, на диване громоздилась груда одежды, – то воздержался от комментариев. Она сунула ему под нос два письма – то, что стащила у Флавио, и то, что получила от читательницы по имени Лиз.

– Мисс Свити писала жена Алессандро Лукарелли – это отец моего ученика, – объяснила она. – Он адвокат, значит, может получить доступ к протоколам аварий, в которых погибли мои родители. И раздобыть массу другой конфиденциальной информации. И я сегодня вечером иду на ужин с человеком, угрожающим мне смертью!

И замолчала, выдохшись. Питер снял очки и тщательно протер их.

– Я не уверен, что все понял правильно, Саманта, – проговорил он. – Чего вы хотите от меня?

– Чтобы вы провели графологическую экспертизу. И стали моим телохранителем.

Она протянула ему еще один листок – письмо, которым Алессандро Лукарелли подтверждал, что нанимает ее в качестве репетитора.

– Если ваш друг графолог сравнит его с анонимками, он сможет установить, что все письма написаны одним и тем же почерком?

– Он может попытаться, – спокойно ответил Питер. – И мне хотелось бы, чтобы вы более ясно изложили свою вторую просьбу.

– Дело в том, что Алессандро… Я имею в виду, мэтр Лукарелли сегодня вечером пригласил меня в ресторан.

Ее щеки покрылись средней интенсивности румянцем – выраженная вторая стадия, – но ей было не до того.

Питер нахмурил брови:

– Это может быть опасно. Лучше отклонить приглашение. Хотя бы до того, как мой друг закончит исследование почерков.

Напрасно Саманта гнала от себя вспыхивающие в воображении картины. Взгляд Алессандро, нежность его рук и твердая гладкость его стройного тела… Вторая стадия перешла в третью.

– Видите ли… Мне как-то неудобно отказаться в последний момент. Все-таки это мой работодатель… – пролепетала она.

Питер надел очки. Он смотрел ей прямо в глаза:

– А он вам точно только… э-э… работодатель?

Ее щеки уже полыхали вовсю – четвертая стадия вступила в свои права, – но она выдержала взгляд Питера. В конце концов, кто он ей? Внимательный друг. Хороший сосед. Гомосексуалист с чувствительным сердцем. Он поймет.

– У меня с ним роман.

Ей показалось, или у него в глазах и в самом деле мелькнула печаль? Почти на автомате она мысленно выстроила три возможных сценария.

A. Он в нее влюблен.

Б. У него от природы взгляд кокер-спаниеля.

B. Она все истолковывает шиворот-навыворот.

Она решила остановиться на третьей версии. Два любовника меньше чем за одну неделю после почти трех лет воздержания; семейная ссора, завершившаяся в полицейском участке; четыре автобуса с империалом и столько же винтовых лесенок; поездки на автомобиле и мотоцикле; преследование со стороны натурального психа… Нет, она не привыкла к такой бурной жизни.

– Я не уверен, что из меня получится идеальный телохранитель, – улыбнулся Питер, поигрывая своими узкими плечами на манер любителя-культуриста.

– Просто я подумала… Ваш лысый друг… Э-э, тот мужчина, что навещает вас по три раза в неделю… Он с виду такой здоровяк… Может, вы попросите его пойти вместе с вами?

– Никогда бы не поверил, что вы ведете учет моим гостям. Итальянский ресторан, выбранный Алессандро, располагался на набережной Темзы. Пробок не было, и они доехали туда всего минут за пятнадцать. Всю дорогу Саманта просидела, вцепившись в подлокотник и старательно делая вид, что с ней все в порядке. Чтобы отвлечься, она смотрела на длинные кисти Алессандро, лежащие на руле. Он сосредоточенно вел машину. Тишину в салоне нарушала только льющаяся из магнитолы музыка Майлса Дейвиса.

Саманта вспоминала текст письма Лиз Лукарелли. “Боюсь, что он может стать агрессивным”, – делилась та с мисс Свити своими опасениями. Саманта отвела взгляд от тонких рук Алессандро. Чувствуя, как подступает паника, она начала напевать про себя любимую детскую песенку.

Hey diddle diddle,

The cat and the diddle,

The cow…

Из груди у нее вырвался вздох. Забыла. Опять забыла, что там выделывала эта проклятая корова. Тревожный признак. Накануне бабушка раз сто спела ей эту песенку, пока они ехали в автобусе.

Владелец ресторана встретил Алессандро как старого знакомого и спросил – полушутливо-полусерьезно, – почему он так долго прятал от него свою прелестную невесту. Саманта покраснела – ничего страшного, вторая стадия, вполне поддающаяся контролю, – и позволила проводить себя к столу, покрытому скатертью в красно-белую клетку. Их уже ждала бутылка кьянти. Алессандро налил немного себе в бокал, пригубил и одобрительно кивнул хозяину. Затем наполнил бокал Саманты и поднял тост. У него был очень трудный день, сказал он, но он выиграл чрезвычайно важный процесс.

Пока он излагал ей подробности судебной тяжбы, Саманта незаметно скосила глаза к столику в глубине зала, за которым сидели Питер и его лысый приятель. Оба были в черном. И оба сосредоточенно поглощали из тарелок пасту, время от времени перекидываясь словечком-другим.

Она почувствовала на себе взгляд Алессандро и еще больше смутилась, когда он накрыл ее руку своей. Одно дело попросить соседа на всякий случай прийти на ужин в один с ней ресторан и совсем другое – выставлять напоказ свою личную жизнь. Она отняла свою руку.

– Я тебя утомил? – чуть недовольно спросил Алессандро.

Саманта опустила голову. Судя по всему, он не привык, чтобы женщины ему отказывали.

– Конечно нет. Просто я задумалась о Флавио.

– А что такое с Флавио?

– С английским у него уже лучше, но мне кажется, что он не очень-то счастлив.

Алессандро склонился к ней. Его лицо приобрело озабоченное выражение. Саманта подумала, что из него выйдет отличный отец для ее детей. Она даже осмелилась вообразить себе трех девочек с рыжими косичками, болтающих по-итальянски так же свободно, как их папа. Охваченная внезапным приступом нежности, она уже протянула руку, чтобы погладить его по щеке, но тут же осеклась – в каких-нибудь трех метрах от них сидел Питер Пламкетт со своим накачанным дружком. В данный момент оба священнодействовали над клубничным мороженым.

– Нет-нет, ничего особенного не произошло, – поспешила она успокоить Алессандро. – Просто он немного рассказал мне о своей матери. Он по ней явно скучает.

Зрачки Алессандро потемнели, как будто ему в глаза капнули черной туши.

– Я предупреждал ее, что он тяжело переживет ее отъезд, – чуть слышно выговорил он. – Но она думала только о себе.

– А ты не пытался ее отговорить?

– У нас возникли сложности в отношениях. Я много работал. У меня появились клиенты за рубежом. Она жаловалась, что меня подолгу не бывает дома.

– Она могла бы найти себе занятие в какой-нибудь благотворительной организации, – ляпнула Саманта и прикусила язык. Именно такой совет мисс Свити обычно давала читательницам, не знающим, куда себя девать от безделья.

– Я ей предлагал. Но она не пожелала. У Лиз нет такого образования, как у тебя, зато претензий хоть отбавляй. Она мнит себя интеллектуалкой. Устраивать вещевые лотереи или посещать больных – нет, это не для нее.

Саманте в его словах послышалась горечь, но она не стала ее анализировать.

– Честно говоря, больше всего меня удивляет, что она уехала без Флавио.

– Я считаю, что Флавио должен поступить в Оксфорд. Как когда-то я сам.

– Понятно. Конечно, образование – это очень важно.

– Так или иначе, но ведь это она уехала. Не в ее положении выдвигать какие бы то ни было требования. Ты будешь десерт?

От десерта она отказалась. Он заказал кофе и подал хозяину знак, чтобы несли счет. Его нога под столом прижалась к ее ноге. Саманта почуяла неотвратимое приближение четвертой стадии и делано закашлялась. Быстро стрельнув глазами в сторону, она убедилась, что Питер ничего не заметил, – он сосредоточенно заполнял чек. Интересно, мелькнуло у нее, он пригласил друга на ужин или они платят каждый сам за себя?

Дождавшись, пока Алессандро допьет кофе, она снова свернула разговор на тему Лиз:

– Флавио – очень славный мальчуган. Не представляю, как его мать могла решиться уехать в другую страну и не забрать его с собой.

Алессандро с тихим стуком поставил чашку на стол и рассмеялся:

– Напрасно ты думаешь, что она не пыталась. Пыталась, да еще как. Но не забывай, что я адвокат. Меня на кривой не объедешь.

Он снова взял ее за руку, на сей раз крепко сжав запястье. Она беспомощно оглянулась. Стол Питера опустел. Официант уже убирал с него грязную посуду.

Где же Питер? А главное, где его накачанный друг?

12

Среда, 19 сентября 2001 года

Почтовый ящик блестел на солнце. Агата надраила его, чтобы хоть как-то успокоить нервы. Ей до сих пор не давала покоя нотация, прочитанная инспектором Морсеном – дурно воспитанным толстяком, наверняка склонным к гипертонии. За всю свою долгую жизнь она ни разу не испытывала подобного унижения, не считая того раза, когда упрашивала своего второго мужа приютить мать и сестру. Как показало будущее, с ее стороны это был крайне опрометчивый поступок.

* * *

Саманта оценила бабушкины труды, когда спустилась за почтой. Эту ночь она провела в одиночестве. Алессандро привез ее домой около одиннадцати вечера. Она не пригласила его зайти. Возможно, из-за Питера, который, сидя за широкой спиной друга-мотоциклиста, честно следовал за машиной адвоката от ресторана до самого дома. А возможно, из-за того, что ее немного напугал тон, в каком Алессандро отзывался о своей жене.

Он заметно огорчился, и она чуть было не уступила. Устоять ей помогло второе железное правило мисс Свити: пусть помучается. Вернувшись к себе, она перечитала письмо Лиз Лукарелли, в котором та сравнивала мужа с домашним тираном.

Hey diddle diddle,

The cat and the fiddle…

Примерно полчаса она твердила про себя две эти жалкие строчки, пока наконец не заснула. Но и во сне ее преследовал взгляд Алессандро Лукарелли. Он опять заговорил о своей жене, и его глаза превратились в две узкие косые щелочки.

– Странно, – вслух удивилась она. – Из редакции ничего не прислали.

Такое случалось не впервые. Читательская почта отличалась таким же непостоянством, как и лондонская погода. Накануне Дня святого Валентина письма лились бурным потоком, и большая их часть, отправленная одиночками, содержала вопрос о смысле жизни. Еще одна небольшая эпистолярная лавина сходила на нее сразу после новогодних праздников – никто не работал, и люди заполняли досуг выяснением семейных отношений. В июле наступала горячая пора курортных романов, и Саманта тоже не сидела без дела. Напротив, сентябрь относился к числу более или менее пустых месяцев.

Ей пришлось наклониться, чтобы извлечь со дна почтового ящика три брошенных почтальоном конверта.

На одном из них значились ее имя и фамилия. Она почувствовала, как учащенно забилось сердце. Вскрыла конверт и вынула из него сложенный вчетверо листок бумаги формата А4. Внутри лежала прядь вьющихся волос. Вскрикнув, она развернула листок.

Вам очень идет новая прическа.

Буквы расплывались у нее перед глазами, но смысл послания она уловила.

Прядь волос принадлежала ей – это было ясно без всякого анализа ДНК.

Адам Смит не любил свое имя, считая его банальным. Поэтому свой парикмахерский салон он назвал “У Альфонса”, хотя к французам относился скорее прохладно, не разделяя их противоестественной страсти к жаренным на сковороде лягушкам.

Когда Саманта не вошла, а ворвалась в парикмахерскую, он от неожиданности чуть не подпрыгнул. Его губы сами собой сложились в горькую складку: от сделанной накануне прекрасной укладки осталось одно воспоминание. Клиентка даже не дала себе труда расчесать волосы, совершенно не думая о том, что создает ему плохую рекламу. Нет, он предпочитал работать с пожилыми леди, которые, собственно, и составляли ядро его клиентуры, – пунктуальными и уделяющими должное внимание своему внешнему виду. Единственным исключением из этого правила была миссис Берден. Мало того что ее волосы вообще не желали укладываться, так она еще вечно ворчала, что он все делает не так. И тем не менее каждый месяц послушно являлась к нему краситься.

– Куда вы деваете обрезанные волосы? – не дав ему опомниться, приступила к допросу Саманта.

Она примчалась в парикмахерскую сразу, едва обнаружила в почте новое послание.

Парикмахер издал стон. Нет, эта современная молодежь его доконает. Девушки бегут к нему стричься, потому что у них, видите ли, появилась новая работа или новый жених. А назавтра уже жалеют о старом…

– А ведь я вас несколько раз спросил, хорошо ли вы подумали прежде, чем расставаться с такими изумительными волосами. И вы даже отказались взять себе прядь волос на память, – проворчал он.

– Я передумала.

– Боюсь, уже немного поздно. Если только попробовать парик…

– Нет, насчет пряди. Я как раз очень хочу сохранить одну на память. Куда вы деваете обрезанные волосы?

Он даже растерялся. И мысленно посочувствовал Агате Саммер – одной из лучших своих клиенток. Ее сестра Маргарет была определенно с приветом. А уж внучка… Законченная психопатка. Наверное, это у них наследственное.

– Я выбрасываю их на помойку, – ответил он, отступая к кассе, в ящике которой на всякий случай держал остро отточенные ножницы.

– Где эта помойка?

– На улице, за домом. С минуты на минуту ее заберут мусорщики. Но я не позволю вам…

Он не успел закончить фразу. Саманта уже пулей выскочила из салона.

В помойке явно кто-то рылся. Саманта увидела, что на улицу сворачивает мусоровоз, и предпочла убраться подальше. Кто был в курсе, что она обрезала волосы? Обе бабушки, Дебби, соседи, Алессандро… Постепенно она перешла на бег и вскоре, запыхавшись, уже взлетела на крыльцо дома, перемахивая через две ступеньки. У себя в квартире она не задержалась, быстро схватила сумку и выскочила вон. На ходу она набирала номер вызова такси. Надо отсюда убираться. Ей уже в собственном квартале оставаться небезопасно.

Если Брайан Смит и удивился, когда она явилась к нему без предупреждения, то не подал и виду. Одетый, как и в прошлый раз, в голубую рубашку и заправленные в сапоги джинсы, он пересаживал в оранжерее примулы. Завидев ее на пороге, он выпрямился и разгладил свои черные с проседью усы.

Внимательно посмотрел на нее своими серыми глазами, приветливо улыбнулся и поинтересовался, не желает ли она выпить чашечку чаю.

– Можно мне немножко побыть здесь? – попросила она тоненьким голоском.

– Если я вам понадоблюсь, найдете меня на кухне.

И он пошел к выходу, унося с собой лопату, в его огромных ручищах казавшуюся игрушечной.

– Если вам надо подумать, советую пойти по левому проходу. Anemone nemorosa[14] хорошо успокаивают нервы, а Festuca valesiaca[15] способствуют медитации.

Она послушалась его совета и присела среди цветочных горшков. Замурлыкала было любимую песенку – две строчки, которые помнила, – но через пару минут замолчала. Странное дело, соседство молодых побегов действовало на нее умиротворяюще. Они не были такими агрессивными, как пышно распустившиеся цветы. И в них таилось обещание будущего цветения.

Начал накрапывать дождик. Она слушала, как он барабанит по крыше оранжереи. К ней вернулась способность здраво рассуждать, и она принялась мысленно составлять список тех, кому могло взбрести на ум прислать ей по почте прядь волос. От этого занятия ее оторвал звонок мобильника. Она узнала номер и ответила:

– Да, Беверли.

– Ну наконец-то я до тебя дозвонилась! Я тебе оставила два сообщения на домашнем автоответчике!

– Извини, я тут немного забегалась.

– Ну еще бы! Отхватить мужика – полдела. Главное его удержать!

По тону ее голоса Саманта поняла, что Беверли не в самом лучшем расположении духа.

– Слушай, Сэм, твой последний материал – это что-то из чего-то. Бред сивой кобылы. Какая еще любовь после семидесяти? Ты что, забыла, что наша целевая аудитория – домохозяйки в возрасте до пятидесяти?

– Ну, извини.

– Я-то тебя извиню, а вот отдел продаж, боюсь, нет. И потом, что это за чушь насчет графологического эксперимента? В приемной телефон раскалился от звонков. Читательницы звонят и требуют, чтобы их приняли в число участниц. Говорят, ты уже опросила каких-то их подружек или соседок.

– Мне показалось, что это перспективная тема. Выявление склонности к супружеской агрессии по почерку… – запинаясь, пыталась оправдаться Саманта.

– Темы статей выбираю я. Ты должна была переговорить со мной, прежде чем все это затевать.

У Беверли в кабинете зазвонил стационарный телефон.

– Это шеф, я вешаю трубку. Вообще-то, Сэм, я звонила, чтобы тебя предупредить. Руководство направило тебе письмо с уведомлением о временном отстранении от работы. Мне очень жаль. Надеюсь, ты не слишком огорчишься.

Саманта несколько долгих секунд непонимающе смотрела на аппарат, прежде чем нажать отбой. Значит, отсутствие пакета с письмами из редакции сегодня утром вызвано не особенностями мертвого сезона. Она перевела взгляд на горшки с цветами. Хорошо бы это оказались Anemone nemorosa. Те самые, что успокаивают нервы…

Hey diddle diddle,

The cat and the fiddle,

The cow…

Корова. Что же все-таки она там учинила, эта проклятущая корова? Саманта никак не могла вспомнить. Надо же, именно в ту минуту, когда это так необходимо… Она поджала коленки, уткнулась в них подбородком, обхватила обеими руками и разревелась.

– Все уладится, Саманта. Я отвезу вас домой.

Перед ней стоял Питер. Он был в черном костюме, который надевал на работу. В руках он держал старый кожаный портфель и мокрый зонтик. Вынув из кармана два бумажных носовых платка, один он протянул ей, а вторым начал протирать свои совершенно сухие очки – давал ей время успокоиться.

– Брайан позвонил мне сразу, как только вы пришли, – заговорил он, едва она перестала хлюпать носом. – Сказал, что ему не понравился ваш вид. Вот я и заволновался.

– Это очень мило с вашей стороны, – краснея (вторая благодарственная стадия), отозвалась Саманта, – но это значит, что вы ради меня ушли с работы?

Щеки Питера в свою очередь порозовели.

– У меня оставался всего один урок. С самым противным классом. Так что вы предоставили мне отличный предлог, чтобы распустить их по домам.

Он опустился перед ней на колени:

– Саманта, что произошло?

Она хотела заговорить, но глаза снова заволокло слезами, а из горла не вырвалось ни единого звука. Тогда он просто протянул ей руку, как будто она тонула, а он вытаскивал ее из воды.

– Я приехал на электричке, но Брайан собирается в Лондон, доставлять цветы покупателю. Он может нас подбросить. – Питер помог ей подняться на ноги. – Машины у него нет, только грузовичок. Вы уверены, что выдержите испытание?

– Мне кажется, что страх перед транспортом сейчас наименьшая из моих проблем.

– Вот и хорошо.

* * *

Грузовичок затормозил перед крыльцом старого дома, встретившего их тишиной.

Прощаясь с Самантой, Питер еще раз поинтересовался, как она себя чувствует. Он страшно сокрушался, что не может побыть с ней, но он уже договорился о встрече с другом. Саманта поблагодарила его за то, что он за ней приехал. Ей уже было совестно, что она так разнюнилась перед бабушкиным жильцом.

Она смотрела, как он идет назад к грузовичку, поджидавшему его с включенными дворниками. У нее вдруг защемило сердце, и захотелось окликнуть его и попросить остаться. Дверца за ним захлопнулась, и на нее накатило жуткое ощущение одиночества.

– Сэм, детка, что с тобой? Что ты там застряла? Опять ключи посеяла?

По лестнице величаво, словно рассекающая бурные воды шхуна, спускалась Маргарет в фиолетовом платье и повязанном вокруг шеи розовом шарфике. На плечи она набросила манто из искусственной чернобурки, которое надевала только по большим праздникам. На свежеуложенной голове кокетливо сидела маленькая черная шляпка с вуалеткой. Саманта уловила легкий аромат “Шанель № 5” и удивилась, зная, что тетушка из экономии пользуется этими дорогими духами чрезвычайно редко.

– Ты что, в гости собралась? – вопросом на вопрос ответила она. Странно, на часах не было еще и пяти.

– Дуглас пригласил меня в кино. Вернее, это я ему намекнула. Как я выгляжу?

Заранее посочувствовав зрителю, которому выпадет сидеть в кинозале позади Маргарет, Саманта уверила тетушку, что та производит сногсшибательное впечатление. Накрашенные губы Маргарет расплылись в улыбке.

– Признаюсь тебе, Сэм, я долго колебалась. Ну, из-за Ральфа. Но потом поняла, что надо уметь перевернуть страницу. Как ты думаешь, Дуглас мне предложит?

– Что предложит?

– Выйти за него замуж, естественно!

– Знаешь, я ведь психолог, а не ясновидящая. А бабушка где?

– У себя. Все дуется. За весь день носу наружу не высунула. Это она нарочно, чтобы я чувствовала себя виноватой. Только ничего у нее не выйдет. Я первая нашла Дугласа. И я его ей не отдам.

Саманта нахмурилась. Это совсем не было похоже на бабушку – сидеть целый день взаперти. В любую погоду, в снег и дождь, она обязательно выходила на прогулку. Пожелав тете Маргарет удачи, Саманта торопливо взбежала по лестнице, подошла к двери квартиры слева и трижды постучала.

– В сотый раз повторяю тебе, Маргарет, – раздался сердитый бабушкин голос, – мне ничего не нужно! Оставь меня в покое!

– Бабушка, это Саманта.

Голос смягчился:

– Заходи, деточка. Я на кухне.

Агата уже включила чайник и расставляла на столе чашки.

– Я только что закончила еженедельную уборку. Так что чашечка чаю мне будет очень кстати.

Саманта ничего не ответила, хотя заметила на правой бабушкиной щеке четко отпечатавшийся след кружевной наволочки. Очевидно, она только что поднялась и еле успела одеться.

– Ну а как у тебя дела? День прошел хорошо? – Агата взяла инициативу в свои руки, лишив внучку возможности задавать новые вопросы.

Саманта замешкалась с ответом. Ей очень хотелось поделиться свалившимися на нее неприятностями, рассказать, что ее выгнали с работы, а в почтовом ящике она обнаружила прядь собственных волос.

– Так, прошлась немного по магазинам, – солгала она.

Бабушка пронзила ее острым взглядом:

– Ты ходила по магазинам в грузовике?

Саманта покраснела – школьная первая стадия.

– Да я ничего не купила, – пробормотала она. – В этом году мода какая-то невыразительная.

Между ними повисло тягостное молчание. Пожалуй, такое случилось впервые за все то время, что они прожили вместе. Саманте показалось, что оно тянется вечность.

– Ну ладно. – Агата поставила чашку на стол. – Если это все, то я займусь делами. Мне до вечера еще надо выстирать штору в душе.

Саманта, вдруг поддавшись порыву, опустила ладонь на бабушкину руку, но Агата осторожно ее высвободила. Она терпеть не могла ни панибратства, ни телячьих нежностей.

– Стоит ли так напрягаться? – все же спросила Саманта. – Если хочешь, я могу выстирать тебе эту штору.

– Я еще не беспомощная старая маразматичка, – отрезала Агата.

* * *

Саманта зажгла полдюжины свечей, расставив их кружком, поставила Концерт для скрипки ми мажор Баха и вытянулась на диване. Но ни музыка, ни мягкий полумрак не приносили ей умиротворения.

Она подумала об Алессандро. Учитывая, до какой стадии дошли их отношения, мисс Свити порекомендовала бы ей беспристрастно оценить сложившееся положение и решить, что делать дальше. Перед ней вырисовывалось три варианта.

A. Забыть о нем. Это совершенно не ее тип. Физически чрезвычайно привлекательный, но отличающийся собственническим характером и, если верить его жене, слишком властный.

Б. Продолжить их отношения. Да, у него невоспитанный сын, зато сам Алессандро красив, умен и сексапилен. Короче говоря, ей надо спасибо ему сказать за то, что он обратил на нее внимание.

B. Не доверять ему. Он похвалил ее новую стрижку, а она выболтала ему, где находится парикмахерская.

Она не знала, какой из вариантов предпочесть, а потому натянула плед до плеч и свернулась под ним калачиком. Было около восьми. Саманта уже в третий раз перечитывала письмо, присланное Беверли по электронной почте. Ее действительно сильно расстроило, когда она узнала, кого именно назначили на ее место. Эмми Лафайет была молодой девицей с лошадиными зубами, а главным ее достоинством была знаменитая фамилия. Никакой степени в области психологии у нее, разумеется, не было, да и вообще она только недавно окончила бизнес-школу. Обыкновенная интриганка, которую Беверли пригрела, потому что та горячо интересовалась тряпками и посещала те же модные местечки, что и сама главная редакторша. Саманта ужаснулась. Что станет с ее дорогими читательницами и их зачастую хрупкой психикой, если советы им начнет давать особа, наделенная тактом питбуля?

Она посмотрела на часы. Беверли, наверное, уже дома. Может, стоит ей позвонить? Попытаться убедить ее не назначать Эмми Лафайет ведущей рубрики мисс Свити?

В этот момент зазвенел ее мобильник. На экране высветился номер Алессандро. Она схватила трубку.

– Саманта… – Она не сразу узнала его голос.

– Алессандро?

– Саманта, я должен сказать тебе что-то важное.

– Я слушаю, – веско произнесла она.

Ее рука нервно мяла шнур стоявшего возле дивана торшера.

– Она вернулась. Моя жена.

Он выпил, прежде чем ей позвонить, поняла она.

– Хорошо, – бесцветным голосом сказала она.

От волнения она выдернула шнур из сети и теперь безуспешно пыталась на ощупь найти розетку, что в темноте сделать было совсем нелегко.

– Она явилась без предупреждения. Свалилась как снег на голову. Ровно через час после того, как я отвез тебя домой.

Саманта вздохнула с облегчением. Если мать Флавио вернулась вчера вечером, значит, Алессандро никак не мог рыться в помойке за парикмахерской, разыскивая ее рыжие локоны.

Он истолковал ее вздох по-своему:

– Саманта, я понимаю, что тебе сейчас нелегко. Мне тоже нелегко. Но попробуй поставить себя на мое место. Это мать моего сына. Я должен дать ей еще один шанс…

Язык у него немного заплетался, как у морячка в последний час увольнения на берег. Она чуть было не спросила, занимались они любовью или еще не успели. Но вместо этого просто пожелала ему удачи и положила трубку. Нащупала наконец розетку и собралась включить свет.

Ну а как же иначе? Такой красавец, как он, просто не мог влюбиться в такую женщину, как она, философски рассудила она. И к дьяволу советы мисс Свити. Если бы она не разыгрывала из себя недотрогу, Алессандро провел бы ночь у нее. И его бывшей жене стало бы ясно, что место занято.

Когда вместо вилки она попыталась сунуть в розетку палец, до нее дошло, что этот телефонный звонок огорчил ее гораздо сильнее, чем она хотела себе внушить.

* * *

После трех бокалов вина и двух безуспешных попыток дозвониться до Беверли Саманта, у которой немного кружилась голова, решила съездить к ней. Дезертирство Алессандро бледнело на фоне второй, куда более страшной катастрофы. Ее долг, сказала себе Саманта, спасти своих дорогих читательниц из цепких когтей Эмми Лафайет.

Оставив без внимания косой взгляд японского туриста, очевидно восхитившегося фарфоровой белизной ее английской кожи, она села в хвостовой вагон. От метро до дома Беверли она храбро дошла пешком. Она не ошиблась – свет в квартире Беверли горел.

– Открой, или я устрою скандал и перебужу весь дом, – пригрозила она в домофон.

И услышала в ответ сухой щелчок устройства.

В роскошной квартире царил разгром. Воняло переполненными пепельницами. Беверли встретила ее в сомнительной чистоты домашнем розовом халате. На столике возле кожаного дивана, на который поспешила вернуться ее подруга, лежала упаковка транквилизаторов и стояли бутылка вина и одинокий стакан.

– Не самый лучший коктейль, – сказала Саманта, садясь напротив Беверли.

– Не учи меня жить, – огрызнулась та.

Только тут она заметила новую прическу Саманты:

– Ты что, подстриглась? Зря. Раньше тебе было лучше.

Косметику с лица она смыла кое-как. Пятно туши, расплывшееся под глазом, напоминало синяк. Кожа, обычно покрытая толстым слоем крем-пудры, выглядела увядшей и нездоровой.

Саманта не без удовлетворения отметила, что на подбородке у Беверли красуются два прыща.

– Послушай, это просто несправедливо, – начала она. – Ты не можешь вот так взять и отнять у меня мою рубрику. Читательницы нуждаются во мне.

Беверли зашлась злобным смехом:

– Да за кого ты себя принимаешь, Сэм? Ты внештатница! Только и всего! Хочу – даю тебе работу. Не хочу – не даю.

– Я дипломированный психолог, а не выпускница бизнес-школы.

– Спустись на землю, родная! Да какой из тебя психолог? Ты же никогда не работала с настоящими пациентами!

– Ты уже забыла, как я тебе помогала, когда после развода ты места себе не находила?

По брошенному на нее исподлобья взгляду Беверли Саманта поняла, что ступила на скользкий путь.

– Ты воспользовалась трудным моментом в моей жизни, чтобы втереться ко мне в доверие. Ты вызнала все мои секреты. Как же, тебе же обязательно надо чувствовать себя нужной людям! Думаешь, почему я взяла тебя в журнал? Ради твоих паршивых советов? Ха-ха! Просто ни один серьезный психолог не согласился бы ишачить за те гроши, что я тебе платила!

Саманта поднялась. Ее лицо горело огнем – пожарная тревога, стадия номер четыре.

Беверли выпрямилась у себя на диване. У нее вдруг пропал весь задор. Ей почему-то стало тошно. Перепила, должно быть. Она вдруг подумала, что теперь ей некому будет звонить среди ночи, чтобы пожаловаться на свою горькую судьбу.

– Извини, Сэм. Я не хотела тебя обидеть. Не уходи. Давай лучше выпьем.

– По-моему, ты уже и так достаточно выпила. Впрочем, продолжай. Только без меня и моих паршивых советов.

От накатившей тоски у Беверли перехватило горло.

– Сэм, ну правда, не злись. Уилл сегодня у отца. А я всегда сама не своя, когда его нет дома. К тому же я только сегодня узнала, что мой бывший скоро в очередной раз станет папашей. Представляешь, каково мне?

– Прости, но больше я не даю бесплатных советов, – отрезала Саманта и направилась к двери. – Позвони Эмми Лафайет.

Выйдя на улицу, она запрокинула голову и подставила лицо ветру. Потом вышла на дорогу, прямо на проезжую часть, и стала ловить такси. Сзади раздался гудок клаксона – мимо Саманты катил двухэтажный автобус. Она в голос выругалась и метнулась к тротуару, не забыв адресовать водителю автобуса непристойный жест.

Ей срочно требовалось излить кому-то душу. Наплевав на все свои предрассудки, она остановила такси.

– Мне надо научиться водить, – сказала она сама себе.

Она заняла заднее сиденье. Закрыла глаза и покрепче вцепилась в дверную ручку. Не давая подняться панике, стала часто, по-собачьи, дышать.

О чем только думала Дебби, выбирая жилье так далеко от центра? В вечернее время городским транспортом добраться в этот престижный район было просто нереально.

Такси высадило ее возле дома Пола и Деборы Дьюи в одиннадцатом часу. Звонить Саманта не решилась, зная, что детей укладывают в восемь. Но Дебби с ее привычкой засиживаться перед телевизором за полночь наверняка еще не спит. Жилище семейства Дьюи, несмотря на внушительные размеры, обликом напоминало кукольный домик: цветочные горшки на подоконниках, веселенькие ситцевые занавески, синяя дверь с подвешенным к ней чугунным молотком. Посреди тщательно подстриженной лужайки располагался фальшивый колодец из красного и белого кирпича с ведерком, легонько раскачивавшимся на ветру.

Саманта расплатилась с таксистом и по выложенной плиткой дорожке двинулась к крытому черепицей крыльцу. Осторожно ступив на газон, она заглянула в окно гостиной. Шторы, к счастью, еще не задернули на ночь. Саманта задержалась, рассматривая подругу.

Дебби полулежала на обитом цветастой тканью диване и горстями поедала попкорн. Ее взгляд был прикован к экрану телевизора. На ней был слишком большой для нее мужской халат в сине-белую клетку, на ногах – полосатые вязаные гольфы. Саманта улыбнулась. Вот за это она и любила подругу – за простоту и сердечность. Ей вспомнилось, как, еще школьницей, Дебби фотографировала для нее витрины магазинов, до которых самой Саманте было не добраться из-за автобусной фобии, и ее окатила волна нежности. Она приподнялась на цыпочки и тихонько постучала в окно.

Дебби открыла ей, и Саманта уловила на лице подруги недовольное выражение.

– Надеюсь, я тебя не напугала, – пошутила она.

– Вообще-то я не привыкла, чтобы ко мне в окно скреблись в одиннадцатом часу вечера.

– Мне нужно с тобой поговорить, – объяснила Саманта, удивившись про себя, что Дебби не торопится приглашать ее в дом. – Я тебе не помешала?

– Да нет, – вяло отозвалась Дебби, одним глазом косясь на экран телевизора.

Потом вздохнула и щелкнула пультом, выключая ящик.

– Чай будешь? Или, может, настой? Я тут нарыла один, на основе ананаса. Говорят, способствует похуданию. Аж по два кило за неделю. Вот я его и дую по два литра в день. Попробуешь?

Саманта предпочла бы глоточек чего-нибудь покрепче, но попросить не решилась. Ананасный настой оказался горьким, как хина, даже с двумя кусками сахару.

– Я рассорилась с Беверли, – сообщила Саманта, ставя на стол чашку.

– Делов-то. С Беверли все ссорятся. Через неделю помиритесь.

– Нет, на этот раз все серьезно. Она на месяц отстранила меня от ведения рубрики. Но главный ужас в том, что на мое место она поставила Эмми Лафайет. Девчонку! Ни опыта, ни специального образования. У нее диплом маркетолога.

Саманта сглотнула ком в горле. Стоило ей произнести вслух громкое французское имя соперницы, как ее отчетливо замутило. Или это действовал ананасный настой?

Она почувствовала, как к глазам подступают слезы.

– У меня что-то все сейчас наперекосяк, – пожаловалась она. – Работу, считай, потеряла. Бабушка с теткой загремели в полицию. А любовник спит со своей бывшей женой. Не говоря уже про…

Она оборвала себя на полуслове. Стоит ли рассказывать Дебби про прядь волос в конверте? Накануне она ей звонила, интересовалась, как дела. Разговор не клеился, и, заполняя очередную тягостную паузу, Саманта обмолвилась, что собирается в парикмахерскую.

Пожалуй, лучше об этом умолчать.

– Не говоря уже про что? – нетерпеливо переспросила Дебби.

– Не говоря уже про то, что мне не нравится моя новая прическа, – выдавила Саманта и, не сдержавшись, заплакала.

Дебби задумчиво на нее посмотрела.

– И ради этого ты являешься ко мне в одиннадцатом часу ночи? И отрываешь меня от любимого сериала? Потому что какой-то хрен, которого ты видела два раза в жизни, послал тебя лесом? Потому что тебя вытурили в месячный отпуск и ты недовольна новой стрижкой? Ты что, надо мной издеваешься?

Слезы у Саманты высохли. Она непонимающе уставилась на Дебби.

– После того как ты силой заставила меня вернуться домой, – бушевала та, – Пол со мной не разговаривает, а дети не слушаются. Я сижу, как в тюрьме, в этих четырех стенах, потому что у меня нет ни работы, ни образования. С утра до вечера вожусь с этой бандой спиногрызов, да еще муж волком смотрит. Я теперь даже в бабкин дом сбежать не могу – Пол следит за каждым моим шагом!

– Но ты же можешь заняться тем, что тебе нравится. Помнится, у тебя хорошо получалась рос пись по шелку.

Сама того не замечая, Саманта заговорила тоном, каким обычно давала другим советы.

– Если я еще раз возьму в руки кусок шелка, то только для того, чтобы им удавиться.

Дебби со стуком поставила на стол кружку, вскочила на ноги и заорала:

– И я больше не желаю выслушивать твои советы! Кто ты такая, чтобы судить других? Тебе тридцать шесть лет, у тебя ни семьи, ни детей, живешь с бабушкой, краснеешь как помидор от любого мужского взгляда и даже в автобусе ездить боишься!

У Саманты загорелись щеки – некстати накатившая вторая стадия.

– Это неправда, – попыталась оправдаться она. – Я несколько раз ездила в машине. Даже на мотоцикле каталась.

– Бабушка всю жизнь над тобой трясется, – продолжала не на шутку расходившаяся Дебби. – Ты живешь как у Христа за пазухой. Тебе не надо смотреть за детьми! Тебе не надо считать гроши до зарплаты! Что ты знаешь о жизни?

– Не забывай, все-таки у меня степень по психологии.

– Ну да, мне-то учиться не пришлось, не на что было. Зато я умею выкручиваться без посторонней помощи. И уж в твоих советах я точно не нуждаюсь.

Саманта, лицо которой уже полыхало вовсю, сделала вид, что пьет ананасный настой. Она собиралась с мыслями.

– Дебби, я понимаю твою реакцию, – нарочито спокойным голосом заговорила она. – После того как минует кризис, люди обычно избегают тех, кому доверили свои проблемы.

– А я тебя об этом просила? Ты же сама вечно мне навязываешься!

Саманта обиделась:

– По-моему, у тебя короткая память. Кто каждые три месяца изливает мне душу в “Черном лебеде”? Кто жалуется на тяжкую долю домохозяйки?

– А о чем с тобой еще говорить? Может, о сексе?

Румянец на щеках Саманты вспыхнул с новой силой, легко достигнув третьей стадии.

– Не уверена, что это лучшая тема для беседы, – пробормотала она.

– Да ну? Даже в баре? Даже между подружками? Да еще под мухой? Нет, Сэм, ты и в самом деле безнадежна. Беверли и та не такая зашоренная.

– Как ты можешь сравнивать нашу дружбу и свои пьяные посиделки с Беверли? Да разве ей можно доверять?

– Значит, ты считаешь, что мы с Беверли в принципе не можем подружиться?

– Конечно нет. Вы слишком разные. К тому же Беверли все-таки главный редактор журнала…

Она слишком поздно сообразила, что допустила бестактность. Расплатой стало немедленное наступление четвертой стадии.

– Мы с тобой – совсем другое дело. Мы же знакомы с детства, – торопливо добавила она.

– Следовательно, ты не веришь, что люди могут меняться.

Саманта опустила нос в чашку.

– Раз уж ты ничего не смыслишь в реальной жизни, – холодно сказала Дебби, – я кое-чему тебя научу. Люди знакомятся, проникаются друг к другу симпатией и становятся лучшими друзьями. Потом они друг другу надоедают, им становится скучно вместе, и они разбегаются. Иначе их отношения каменеют.

– Выходит, по-твоему, я – окаменелость?

– В тот день, когда ты позволишь себе измениться, ты почувствуешь себя намного лучше.

Саманта поднялась. Кровь отхлынула у нее от лица, и оно стало мертвенно-бледным.

– Полагаю, не мне выслушивать поучения от женщины, живущей на содержании у мужа.

Дебби тоже вскочила на ноги:

– Если ты так ставишь вопрос, то будет лучше, если ты покинешь этот дом, который действительно содержится на средства моего супруга.

Они несколько секунд ели друг друга глазами. Затем Саманта молча направилась к двери и вышла, надеясь, что хлопнула ею достаточно громко, чтобы перебудить детей.

* * *

В Хэмпстед она добралась лишь около полуночи. Такси как провалились, и ей пришлось битых двадцать минут проторчать на углу улицы, где жила Дебби. С неба лило как из ведра. Тощая березка, под которой она пыталась укрыться, служила слабой защитой от дождя, и Саманта промокла насквозь. Забравшись наконец в машину, она даже не вспомнила о своей привычной панике, настолько была поглощена мыслями об ужасной ссоре с Дебби.

Второй этаж старинного дома был погружен в темноту, но в гостиной Питера горел неяркий свет. Саманта решительным шагом направилась к квартире соседа. Она не могла сейчас быть одна.

Питер никак не прокомментировал ее вид – она напоминала мокрую мышь, – только попросил разуться у порога.

– Сейчас принесу полотенце, – сказал он. Саманта поблагодарила его и двинулась в гостиную. На диване сидел лысый мужчина.

– Извините, ради бога, – залопотала она, – я не хотела вам помешать…

Питер крепко ухватил ее за руку:

– Оставайтесь. Я давно хотел познакомить вас с Сергеем Бахмотовым. И не извиняйтесь, мы все равно уже закончили.

Саманта поставила личный рекорд – такой пятой стадии ей переживать еще не приходилось.

– Сергей – мой учитель графологии, – лукаво улыбаясь, пояснил Питер. – И мы как раз закончили очередной урок.

Профессор Бахмотов приподнялся и отвесил ей церемонный поклон. Ростом он, как и Брай ан, был под два метра и с ног до головы – от начищенных туфель до свитера – одет в черное. Красотой он не отличался – поблескивающий в свете лампы голый череп, пористая кожа лица, – но глаза его глядели ласково, и он изъяснялся на безупречном английском, слегка окрашенном славянским акцентом.

– Сергей последние три года работает в Лондоне в одной научно-исследовательской лаборатории, – продолжил Питер. – И три раза в неделю дает мне уроки. Иногда остается ночевать. Он женат на чешке с неистовым темпераментом.

– Ошибка молодости, – со смешком подтвердил Сергей.

– Так, значит, вы не… То есть я хочу сказать, что у вас… Что вы… – Окончательно запутавшись, Саманта замолчала.

Потом набрала полную грудь воздуха и заявила:

– Мне надо выпить. И побольше. – И рухнула на диван.

Профессор Бахмотов вопросительно покосился на хозяина дома.

– Да нет, она не всегда такая, – шепнул ему Питер. – Просто у нее сейчас тяжелая полоса.

Говорили они, разумеется, о русской литературе. Саманта выяснила, что Сергей, как и она сама, прочел всего Достоевского и высоко ценит пьесы Чехова. Он порекомендовал ей “Мастера и Маргариту” Булгакова – роман, который считал шедевром. Они открыли вторую бутылку, и взгляд Сергея затуманился – он вспомнил свою родину, Россию. Еще больше он помрачнел, когда стал доверительно рассказывать ей, каким крахом обернулся его брак. Он все говорил и говорил, понемногу заваливаясь на плечо сидевшей рядом Саманты, так что Питеру приходилось пихать его в бок, чтобы он не стукнулся своим лысым черепом о ее кудрявую голову.

– Вы – настоящие друзья! – Сергей поднялся, чтобы сказать тост.

– Тсс! Бабушка проснется! – шикнула Саманта и захихикала – она уже прилично набралась.

– Эх, не будь я женат, я бы предложил вам руку и сердце! – гоготнул Сергей и попытался, не выпуская из рук бокала, изобразить реверанс.

Питер, которого волновала судьба ковра, силой заставил его усесться в кресло.

– Обнимемся, други! – провозгласил Сергей и сжал в объятиях Питера. – Слушай, ты должен за ней приударить. Она в сто раз лучше, чем та француженка, которая разбила тебе сердце.

Питер резко высвободился.

– Ладно, пора спать, – сухо возвестил он. – Саманта, я провожу вас до квартиры.

Она смотрела на него, но его черты расплывались.

– Кажется, я потеряла одну линзу.

Сергей полез под кресло, а они с Питером принялись обшаривать диван. Провисев минуты две вниз головой, Саманта почувствовала дурноту. С трудом выпрямившись, она пробормотала:

– Мне надо в ванную… Кажется, мне нехорошо…

Питер помог ей подняться и довел до самой раковины.

– Может, вы выйдете? А то, боюсь, картина будет неприглядная…

– Хорошо. Я подожду в коридоре. В случае чего…

Через десять минут он забарабанил в дверь. Она не отвечала, и он вошел.

Саманта с перекошенным лицом сидела на краю ванны. Волосы у нее были замотаны полотенцем.

– Я просто ходячая катастрофа, – грустно вздохнула она.

– Вам просто надо поспать. Завтра все будет в порядке.

– Я не могу идти к себе. Я боюсь.

Он не ответил, но взял ее за плечи и повел в свою спальню. Она прижалась к нему. Слишком пьяная, чтобы вспомнить название французского одеколона, которым он пользовался, она тем не менее еще раз отметила, что ей этот запах нравится.

Он усадил ее на край постели, предварительно откинув одеяло, помог вытянуться и заботливо укрыл.

– Питер, а эта самая Доминик… Она что, правда разбила вам сердце?

– Уже поздно. Я переночую на диване. Постарайтесь заснуть.

Саманта попыталась приподняться на локтях. Питер уже шел к двери. Голова у нее трещала. И в ней бродили бессвязные мысли, среди которых особенно назойливо звучала одна: что она делает не так, чтобы завязать нормальные отношения с мужчиной?

– Чашку чаю?

В гостиной царила чистота, из кухни доносился запах бекона. Питер хлопотал у плиты, Сергей нарезал хлеб для тостов. “Ну прямо пожилая супружеская пара”, – подумала Саманта, с заспанными глазами подходя к столу.

– Мне бы таблеточку аспирина, – садясь, сказала она.

По виду Сергея ни за что нельзя было догадаться, сколько они вчера выпили.

– Я начал изучать ваши анонимки, – заговорил он. – И меня крайне заинтриговала одна вещь. Почерк, конечно, изменен, но я почти уверен, что писала женщина.

– Да, но ведь меня преследует мужчина, – удивилась Саманта. – За то, что я насоветовала его жене расстаться с ним.

– А может, это гомосексуальная пара? – без тени улыбки предположил Питер.

За завтраком они обсудили и другие гипотезы. Голова у Саманты по-прежнему болела. Аспирин не помог.

– Мне пора, – поднялся Питер, – не то опоздаю в школу.

– Да и мне на работу, – подхватил Сергей. – Ну, я побежал, – сказал он, надевая черное пальто. – А вы, Саманта, не волнуйтесь. Мы с вашим делом разберемся.

Она поблагодарила его, обулась и вслед за мужчинами пошла из квартиры. Из дверей они появились одновременно.

Агата стояла посередине лестницы, прямая как палка.

– Саманта! Это переходит всякие границы! Пока ты живешь под моей крышей, я запрещаю тебе вступать в интимные отношения с двумя мужчинами сразу!

Саманта вся подобралась. Сунув руку в карман, она достала из него конверт:

– Вот! В нем прядь моих волос. И я понятия не имею, кто мне ее прислал. Я боялась ночевать одна.

– Вся эта история слишком далеко зашла, – пробормотала Агата и хлопнулась в обморок.

13

Четверг, 20 сентября 2001 года

– Нет, ни в какой магазин ты не пойдешь. Доктор велел тебе лежать в постели.

– Ты хорошая девочка, Сэм, но не забывай, что я все-таки медсестра, – запротестовала Агата. – Я знаю, что мне можно, а чего нельзя. Я чувствую себя уже намного лучше. И мне надоело валяться.

Маргарет закатила глаза. Она прибежала на шум, как была, в ночной рубашке, и обнаружила, что Питер и Сергей ведут Агату вверх по лестнице, а та вырывается и кричит, что не нуждается ни в чьей помощи.

– В кои-то веки послушайся Саманту, ты, ослиная голова! Никакая ты больше не медсестра. Ты старуха, такая же, как я. Так что сбавь-ка обороты. Не хотелось бы, знаешь ли, чтобы меня ни свет ни заря разбудили шастающие по дому служащие похоронного бюро.

Агата оскорбленно замолчала.

– Я схожу в магазин и куплю все, что тебе нужно, – предложила Саманта.

– Не желаю разговаривать с падшей женщиной, – сквозь зубы процедила Агата.

Теперь глаза закатила Саманта. Голова у нее так и не прошла.

– Я просто переночевала у Питера. Как и его друг.

– А что ты оправдываешься? – взвилась Маргарет. – Тебе тридцать шесть лет, Сэм, детка! Живи, как тебе нравится, и радуйся жизни!

– А ты вообще держала бы свои советы при себе. Скажи спасибо, что я тебя приютила, когда ты без гроша в кармане вернулась из Франции, – не осталась в долгу Агата.

– Да ты рада была до смерти, что я приехала. Тебе ведь и поговорить-то не с кем было. Что-то я не заметила, чтобы у тебя было так уж много подруг…

– Прекратите немедленно! – крикнула Саманта.

Обе старушки испуганно примолкли.

– Бабушка! Давай список покупок. Пожалуйста, – выговорила Саманта и потерла себе виски.

Агата скривилась, но выдавила из себя:

– Возьми у меня в кошельке.

– А кошелек где?

– В продуктовой сумке, если я ничего не путаю.

Саманта знаками выманила тетку за собой в коридор:

– Побудь с ней, пока я хожу. Что-то она мне не нравится.

– Будь спокойна, – ответила Маргарет и, уперев руки в бедра, заняла пост у дверей в спальню.

В стеганом кошельке обнаружился не один, а целых два списка покупок. Первый был заполнен красивым и ровным бабушкиным почерком. Интересно, кто дал ей второй?

– Как она там? – шепотом спросил Питер, дожидавшийся ее в холле.

– Понемногу приходит в себя. Тетя с ней посидит. А мне надо в магазин.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – так же шепотом предложил Сергей.

– Вообще-то мы можем разговаривать нормально, – улыбнулась Саманта.

Она пробежала глазами бабушкин список: фрукты, овощи, чеддер, овсянка и бекон…

– Да нет, мне не так много всего и тащить, – отказалась она.

Второй листок вырвался у нее из рук и спланировал на пол. Сергей наклонился за ним и вдруг замер, наморщив лоб.

– Где-то я уже видел этот почерк… – задумчиво пробормотал он.

Он сел на нижнюю ступеньку лестницы, открыл свой портфель и извлек из него папку с анонимными письмами, переданную ему Питером.

– Нужна лупа, – вполголоса вымолвил он.

Охлопав карманы своего черного пальто, из одного из них он извлек внушительных размеров лупу и принялся поочередно разглядывать через толстое стекло анонимку и список покупок.

– Почерк один и тот же, – объявил он, поднимая голову.

Саманта уже устремилась к лестнице. Маргарет, стоявшая в дверях в той же позе, в какой она ее оставила, удивилась, как быстро ей удалось обернуться.

– Кому бабушка покупает продукты? – спросила ее Саманта.

– Иногда она действительно прихватывает кое-что для миссис Берден. Эта старая кляча до того обленилась, что ей уже и до соседней бакалейной лавки дойти невмоготу.

– Смотри, бабушке ни слова.

– Так ты еще никуда не ходила?

– Уже иду.

– Тогда купи мне пакет сырных крекеров. А то от всех этих треволнений жутко есть хочется.

* * *

Миссис Берден не слишком обеспокоилась, когда, открыв на звонок дверь, обнаружила на пороге Саманту, Питера Пламкетта и незнакомого ей лысого мужчину. Она пережила войну и мужа-алкоголика, и заставить ее чего-то бояться было не так просто. Гости к ней ходили редко. Большинство соседей относились к этой вдове ресторатора с известным высокомерием, считая ее вульгарной. Собственно, общалась с ней только Агата, да и то лишь потому, что у нее вообще не было подруг. Миссис Берден любила простые развлечения – шпионить за соседями, стряпать и смотреть по телевизору детективные сериалы.

То утро выдалось таким же скучным, как и все остальные. Суматоха, вызванная терактами 11 сентября, понемногу улеглась, а сбор подписей под петицией с требованием изгнать из квартала Абдула обернулся провалом. Так что визит молодой соседки пришелся как нельзя кстати.

Саманта извинилась за вторжение – в квартире работал телевизор, стоявший на покрытом салфеткой комоде. Миссис Берден бросила последний взгляд на экран, где вооруженный ножом бандит собирался прикончить почтенную мать семейства, и обернулась к гостям.

– Я по просьбе бабушки иду в магазин, – начала Саманта. – Но не могу разобрать, что вы тут написали. – И она сунула под нос миссис Берден листок бумаги.

Та поправила на носу очки.

– Чипсы с уксусом, – ответила она. – И, раз уж вы все равно туда идете, прихватите еще луковые. Два пакета, хорошо?

Саманта нерешительно покосилась на Питера. Тот шагнул к пожилой даме и тоже сунул ей под нос листок. Это была фотокопия первого анонимного письма.

– Не хотелось бы быть бестактным, но не будете ли вы любезны объяснить, зачем вы это написали?

Миссис Берден слегка побледнела.

– Да от скуки, – избегая смотреть им в глаза, ответила она. – Ну и еще чтобы сделать доброе дело.

* * *

Их разговор неожиданно прервал вой сирены “скорой помощи”.

Саманта с Питером бегом бросились к своему дому. Возле крыльца нетерпеливо прохаживалась Маргарет.

– Ну наконец-то! – завидев Саманту, воскликнула она.

И зарыдала, схватив ее за руку.

– Они не пустили меня в “скорую”. Сказали, что я занимаю слишком много места. Я хотела тебе позвонить, но не могла вспомнить, куда записала номер твоего мобильного.

– А бабушка где? – сама не своя от тревоги закричала Саманта и тоже схватила Маргарет за руку.

– Отпусти, больно! Я сделала, что могла. Вызвала “скорую”. Они быстро приехали, но меня с собой не взяли, – повторяла та как заведенная.

– Я сейчас вызову такси, – вступил Питер.

– Вы же опоздаете на уроки, – возразила Саманта.

– Лишний повод не общаться с дурно воспитанными подростками.

* * *

– В настоящий момент состояние стабильное.

Доктор Дэвид Маршалл – лечащий врач Агаты в отделении интенсивной терапии – не отличался словоохотливостью. Он сказал, что должен был сказать, и уже развернулся уходить, когда Маргарет схватила его за рукав белого халата:

– Скажите, она не умрет? Это моя сестра! У меня, кроме нее, больше никого на свете нет. Мать умерла, а жених пропал без вести на войне. Слава богу, у моего нового дружка со здоровьем все в порядке, разве что холестерин немного повышен…

Молодой врач посмотрел на нее с сомнением, но все же кивнул ей на стоявшую у стены банкетку, обитую зеленым кожзаменителем.

– Сердце изношено. Сейчас мы делаем дополнительные обследования. Как только состояние больной улучшится, медсестра вас вызовет. Подождите в приемной. Это там, в глубине коридора, с левой стороны.

Затем встал и быстро ушел.

Питер и Саманта помогли Маргарет подняться с банкетки.

– Она всегда говорила, что я уйду первой, потому что у меня лишний вес. Я уж как-то с этим свыклась.

– Доктор сказал, что состояние стабильное. Она поправится. Ей просто нужно отдохнуть, – утешала ее Саманта.

– Как ты думаешь, в этой их приемной есть автомат с сэндвичами? Я бы, пока суд да дело, что-нибудь съела…

* * *

Настенные часы показывали 20.30. В урне неподалеку от кресла, в котором заснула Маргарет, валялись пустая коробка из-под печенья, пакеты из-под чипсов и три смятых пластиковых стаканчика из-под чая. Саманта заспорила было, когда Питер уселся на банкетке рядом с ней. Она призывала его идти домой и уверяла, что прекрасно справится сама. Потом она незаметно задремала. И сквозь полусон почувствовала, что он гладит ее по волосам. Когда он, осмелившись, поцеловал ее в затылок, она даже не шелохнулась. Следовало все трезво обдумать.

A. Для него все это – мимолетное увлечение. Он просто пытается забыть свою французскую подружку.

Б. Он добрый человек и хороший сосед. Он сочувствует ее трудностям и помогает ей, как помогал бы кому угодно.

B. Сидеть рядом с ним так хорошо. Зачем ломать себе голову? Поживем – увидим.

Она решила, что последний вариант устраивает ее больше всего, и продолжала сидеть с закрытыми глазами.

* * *

– Саманта! Я приехала, как только смогла освободиться!

Саманта открыла глаза. Вначале она увидела только пару туфель на каблуках, потом затянутые в чулки ноги, потом фисташковый костюм и, наконец, обеспокоенный взгляд склоненной над ней Морин.

– Как ты сюда попала? – удивилась она. – Знаешь, а я потеряла линзу.

– Мне Томас позвонил. Сказал, что ему привезли пожилую леди из Хэмпстеда. Ну, я и сложила два и два. Насчет линзы не беспокойся, я выпишу тебе новый рецепт.

Питер, которого ее появление смутило, отошел к стене и сейчас внимательно изучал инструкцию по противопожарной безопасности.

– Это твой адвокат? – шепотом спросила Морин, присаживаясь на банкетку.

– Алессандро помирился с женой. А это просто мой сосед.

– Симпатичный. Мне даже показалось, что вы с ним… ну, вместе.

Саманта покраснела – вторая стадия, неприятно, но терпимо.

– Да я просто заснула и нечаянно положила голову ему на плечо.

– У тебя потрясающая сексуальная жизнь, – хмыкнула Морин. – Я договорилась с няней, она сегодня задержится. Так что я побуду с тобой. До Томаса сейчас не добраться, он занят с другими пациентами. Зато меня знает весь этаж кардиологии. Мне расскажут больше, чем тебе.

Саманта рассыпалась в благодарностях. Подспудно ей не давал покоя вопрос: с какой стати Морин так обеспокоена здоровьем ее бабушки.

– Понимаю, мы с тобой не такие уж закадычные подруги, – вдруг сказала Морин, словно прочитав ее мысли. – Но ты мне очень нравишься, Сэм. Поэтому воспринимай мое появление здесь просто как знак дружеского расположения.

Она встала и немного смущенно отряхнула воротник своего приталенного пиджака.

– Я бы не прочь познакомиться с твоим соседом. Он уже пять минут читает инструкцию по пожарной безопасности. Как ты думаешь, он учит ее наизусть?

Саманта улыбнулась и пошла за Питером. Зардевшись как мак, тот пробормотал, что очень рад знакомству с Морин. Но тут же бежал под предлогом срочного звонка.

– Прелесть что за парень, – одобрила Морин. – Такой же скромный, как и ты. Спорю, что при встрече на лестничной площадке вы соревнуетесь в конкурсе “Кто быстрее покраснеет”.

– В этой игре у меня всегда фора, – хмыкнула Саманта.

– Эрейтофобия – такая же болезнь, как и любая другая. И она поддается лечению. Чаще всего – консервативным путем, но в особо тяжелых случаях и хирургическим.

Саманта недоверчиво смотрела на нее:

– Так, значит, ты тоже…

– А ты думаешь, я стала суперуспешной Морин по мановению волшебной палочки? Мне, знаешь ли, пришлось за это побороться.

Стремительно распрямив свое гибкое тело, она встала и отправилась за чаем.

– Когда я была студенткой, – продолжила она, вернувшись, – денег у меня почти не было. Я снимала крохотную комнатушку. Правда, мне платили стипендию, но все равно приходилось подрабатывать. Перед каждым экзаменом на меня нападала такая трясучка, что я тоннами пожирала чипсы. Можешь себе представить, какая у меня была талия.

Она легонько сжала пальцами стаканчик с чаем.

– Чтобы стать такой, я пахала как каторжная.

Она провела свободной рукой по своим стройным бедрам, размахнулась и точным движением отправила смятый стаканчик в мусорную корзину. Бросок чемпионки.

– Ладно, пойду узнаю новости. Этот сопляк Маршалл – ординатор Томаса. Вернусь, все доложу.

Она наклонилась ниже, и Саманта ощутила свежий аромат ее духов.

– То, что я тебе рассказала о своем прошлом, – тайна. Ее никто не знает. Особенно это тайна для Беверли, которая подбирает себе подруг по родословной.

В дверях она столкнулась с Питером.

– По-моему, Саманте невероятно повезло с соседями, – улыбнувшись, сказала она ему.

* * *

Стрелки часов перевалили за десять вечера. Саманта в третий раз перечитывала брошюру о вреде алкоголя – больше в приемной ничего из печатной продукции не нашлось, – но не понимала ни строчки. От долгого сидения на жесткой банкетке у нее уже ныла спина. Маргарет, оккупировавшая единственное кресло, сладко посапывала. Ее ритмичный храп сливался с монотонным гудением кофемашины.

– Может быть, еще чаю? – предложил Питер.

– Нет, спасибо. Я уже пять стаканчиков выпила.

– Да вы не волнуйтесь. Ваша подруга все нам объяснила. Вас не пускают к бабушке не потому, что ей стало хуже, а потому что у них на обследование большая очередь.

Морин довольно быстро возвратилась с добрыми вестями. Агата чувствует себя хорошо, но, учитывая возраст, ей назначили некоторые дополнительные обследования. Саманта горячо поблагодарила ее и наотрез отвергла предложение подруги остаться еще. Дома Морин ждали дети, да и утром ей на работу. В конце концов она ушла, пообещав, что из дома еще позвонит.

Саманта проводила ее с облегчением. Ей срочно требовалось обдумать события последних часов и тот странный оборот, какой они приняли. Ей все еще не верилось, что Морин хочет с ней подружиться. Тем более она не понимала, с какой стати Питер проявляет столько заботы о ее бабушке. Может, она напоминает ему его собственную, которую он горячо любил, но давно потерял? Или надеется на снижение арендной платы?

* * *

– Что вы собираетесь делать?

– В каком смысле? – не поняла Саманта. Вопрос Питера вырвал ее из задумчивости.

– Извините. Не хотелось бы показаться навязчивым, но у вас что-нибудь прояснилось с работой?

– Не думаю, что сейчас подходящий момент, чтобы это обсуждать.

Питер встал, прошелся до кофемашины, постоял перед ней, затем вернулся и снова уставился на Саманту.

– Вам когда-нибудь случалось смотреть в лицо реальной действительности?

– Я психолог! И я не привыкла, чтобы мне…

– Саманта! Вы только что потеряли работу.

– Я нужна своим читательницам.

– Вашим читательницам глубоко наплевать, кто именно отвечает на их письма. Главное, чтобы кто-то помог им решить свои проблемы.

Он достал из кармана номер “You and I”.

– Это сегодняшний. Подозреваю, что из-за всех этих треволнений вы его и не открывали.

– Я не настолько самовлюбленная особа, чтобы перечитывать собственные статьи.

– Кому вы отвечали на этой неделе?

– Женщине, получившей инвалидность, девочке-подростку, страдающей от неразделенной любви, и разведенной матери.

Питер открыл журнал на странице, где печаталась ее рубрика. С фотографии по-прежнему смотрело доброе, в морщинках, лицо мисс Свити. Но ни одного письма из отобранных ею Саманта не нашла. Зато прочитала послание тринадцатилетней девочки, признававшейся в беременности. Саманта заставила себя прочитать ответ.

– Это вообще не совет, а военный приказ, – проворчала она.

Стиль отличался сухостью и скупостью. Саманта узнала руку Эмми Лафайет. Внизу страницы, в рамке, помещался анонс будущего номера – его предполагалось посвятить “эксклюзивному опросу” читательниц, которых приглашали ответить на вопросы об их интересах. Догадаться, откуда у этой публикации растут ноги, для Саманты не составило никакого труда.

– Мне кажется, Беверли меня обманула, – опустив голову, вздохнула Саманта. – Никакое это не временное отстранение от работы.

Питер осторожно забрал у нее из рук журнал, аккуратно опустил его в мусорную корзину и снова сел на банкетку, отодвинувшись подальше.

– Школа, в которой я преподаю, ищет психолога. С детьми работать трудно. Многие учителя просто увольняются. Другие впадают в депрессию.

– Но я никогда не работала с настоящими пациентами. Разве что во время стажировки… – пробормотала Саманта, не отрывая взгляда от кончиков своих туфель.

– Это вообще экспериментальный проект. Психолога приглашают всего на три месяца, да и зарплата очень скромная. Так что у вас есть все шансы. Надо только прислать резюме и пройти собеседование.

– Не хотелось бы мне иметь вас в качестве пациента.

– А я и не собираюсь ходить к вам на консультации. Через несколько месяцев я заканчиваю курс обучения графологии. Если все пойдет хорошо, мы с Сергеем планируем открыть собственный кабинет. Он очень известный в своей области специалист. К нему постоянно обращаются директора по персоналу крупных предприятий. Да и с органами правопорядка он сотрудничает.

Он вытянул вперед свои длинные ноги.

– А я бы не возражал, если бы на перемене случайно столкнулся с вами в школьном коридоре.

Саманта подняла голову, повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза:

– Питер! Почему вы все это делаете для меня?

Вместо ответа он придвинулся к ней. Их лица сблизились. И в этот миг Маргарет открыла глаза и звучно зевнула.

– По-моему, я чуть-чуть задремала, – хриплым со сна голосом объявила она.

Питер вскочил, словно подброшенный пружиной, и снова побрел к кофемашине.

Маргарет потянулась, отчего спинка кресла жалобно застонала, и обвела помещение взглядом:

– Господи, Агата! Она умерла!

Саманта бросилась ее успокаивать, объясняя, что все пока совсем не так плохо.

– Мне кажется, у меня тахикардия. – И она поднесла руку к своей могучей груди. – Сердечные заболевания заразны?

Саманта повернулась к Питеру, который уже распахнул дверь, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, и едва не столкнулся с седовласой медсестрой, направлявшейся в приемную.

– Мисс Фоллоу? Ваша бабушка вас ждет. Ей разрешено принимать посетителей.

Вдруг вскочила Маргарет.

– Я первая! – завопила она и бросилась вперед, едва не сбив с ног Саманту.

Единственное окно в палате Агаты выходило в унылый двор. Тесная комната со светло-зелеными крашеными стенами наводила тоску. Агата лежала в постели, словно прикованная пленница, только вместо цепей от рук тянулись трубки капельниц. Вся грудь ее была опутана проводками, соединенными с монитором прибора, следившего за работой сердца. Больничная койка была узкой, но даже в ней Агата занимала совсем мало места, едва заметная под белой простыней. Завидев в дверях Маргарет, она быстро натянула простыню до самого подбородка, прикрывая линялую рубаху когда-то голубого цвета, в которую ее нарядили.

Маргарет, настроившаяся на достойную киношной мелодрамы встречу, сопровождаемую сочными поцелуями, растерялась – она не ожидала, что найдет старшую сестру такой бледной. Последние пятьдесят лет Агата служила ей верной защитой против превратностей судьбы. Вряд ли утыканная трубками старушка и дальше сможет справляться с этой ролью, поняла она и окончательно растерялась. Если честно, Агата проверяла все ее счета, а сама Маргарет даже номера садовника не знала.

Она так и стояла столбом, неловко переминаясь с ноги на ногу, и по щекам ее потоком струились слезы.

– Подойди ко мне, Маргарет, – неожиданно звучным голосом приказала Агата.

И похлопала по матрасу, приглашая сестру присесть.

Маргарет несмело приблизилась и опустилась на краешек кровати. Ей захотелось взять Агату за руку, но она побоялась – ей казалось, что хрупкие, цвета простыни пальцы больной хрустнут от самого осторожного прикосновения.

Агата сама с силой сжала ее ладонь. Слезы у Маргарет вмиг высохли. Внешность обманчива, еще слегка похлюпывая носом, подумала она: сестра прекрасно себя чувствует. Через пару-тройку часов они вернутся домой, и Агата снова возьмет бразды правления в свои руки.

– Нам надо поговорить, Маргарет, – строгим голосом произнесла Агата. – Я должна сказать тебе что-то важное.

Выразительно посмотрев на медсестру, хлопотавшую возле капельниц, она взглядом попросила ее удалиться.

Глаза у Маргарет снова увлажнились. Властный голос, крепкое пожатие руки… В этом была вся Агата. Она собрала остаток тающих сил, чтобы продиктовать ей свою последнюю волю.

При этой мысли Маргарет снова заревела.

– Я не дам им тебя сжигать, – сквозь рыдания проговорила она. – Ты упокоишься в семейном склепе. Я знаю, ты против, потому что это вредит экологии, но мне это необходимо. У меня должно быть место, посвященное твоей памяти. Я буду каждый день ходить к тебе на могилу. А весной мы с Самантой устроим там пикник…

Агата крепче сдавила ей руку и легонько ее потрясла.

– Не хорони меня раньше времени, – сердито оборвала она младшую сестру. – Врачи сказали, что со мной все в порядке. Пройду курс лечения, сдам анализы и выпишусь.

Маргарет ошеломленно смотрела на нее:

– Значит, ты не умрешь? И будешь и дальше помогать мне со счетами? Ты же знаешь, у меня совершенно нет способностей к математике…

Агата улыбнулась.

– Зато у тебя масса других достоинств, – ласково сказала она.

Вернувшаяся медсестра окатила их ледяным взглядом – посещение явно затянулось.

– Пока ждала очереди на обследование, – продолжила Агата, – я о многом передумала. Особенно о том, как вела себя с тобой. Не всегда красиво, признаю. Я ведь действительно вступила в связь с Натаном, когда он считался твоим женихом. Это из-за меня ты уехала во Францию, что не принесло тебе счастья.

– Зачем вспоминать былое? – всхлипнула Маргарет. – Не надо, это вредно для сердца.

Медсестра решительным шагом приблизилась к изголовью больной. Сопротивление старушки весом пятьдесят килограммов бросало вызов ее профессионализму.

– Посещение окончено, – властно сказала она Маргарет и победительно посмотрела на свою упрямую пациентку.

Агата, в прошлом железной рукой управлявшая целым батальоном медицинских сестер, знала, когда надо сделать вид, что сдаешься без боя.

– Возвращайся домой, – велела она Маргарет. – А завтра сходи в чайный магазин, навести Дугласа. Обещаю, что больше не буду мешать осуществлению твоих планов.

Она притянула к себе сестру и чмокнула ее в щеку:

– Ты заслужила немного счастья. Только, ради всего святого, подкрась заново губы прежде, чем выйдешь из палаты.

Не успела Маргарет удалиться, как в палату вошла Саманта. Седовласая медсестра напряглась, но Агата знаком попросила ее наклониться и прошептала ей на ухо:

– Это моя внучка. Она психолог, а кроме того, лучшая подруга Морин Парсонс. Вы ведь рассчитываете проработать под началом доктора Парсонса до пенсии?

– Ну ладно. Десять минут, – уступила медсестра и отступила к дверям.

Агата кивнула Саманте, приглашая присесть на край постели, туда, где после Маргарет еще оставалась теплая вмятина.

– А мистер Пламкетт где? – поинтересовалась Агата после того, как убедила внучку, что чувствует себя вполне сносно.

– В коридоре. Он побоялся заходить.

– Прекрасный жилец. Как и его русский друг. Прости меня за то, что я вам наговорила. Я просто набитая предрассудками старуха.

Саманта горько пожалела, что в свое время поступила не на медицинский факультет. Мог ла бы сейчас составить собственное мнение о состоянии Агаты. Показания сложных приборов, со всех сторон окруживших кровать, не говорили ей ровным счетом ничего, зато она отлично изучила бабушкин характер. Та терпеть не могла признаваться в совершенных ошибках. Так что ее раскаяние насторожило и встревожило Саманту.

– Позвать тебе священника? – глухо предложила она.

– Силы небесные, это еще зачем?

– Ну, не знаю, исповедаться там или что еще…

– Приношу тебе свои глубочайшие извинения, но я намерена еще некоторое время надоедать вам с Маргарет – лет этак с десяток. В конце концов, мне всего-то восемьдесят один.

– Вот и хорошо. Но, раз уж тебе лучше, может, объяснишь мне, зачем миссис Берден присылала мне все эти анонимки? У Сергея нет ни тени сомнения – это ее почерк. Он установил это, сличив текст писем со списком покупок, который лежал у тебя в кошельке.

Агата недовольно сморщила свой острый нос:

– Можешь считать это взаимной услугой. Гвен всегда мечтала заполучить рецепт моих кексов.

Саманта вытаращила глаза. Она ушам своим не верила.

– Провернуть дельце оказалось легче легкого. – Агата заметно оживилась. – Мы с Гвен по очереди ездили в центр и опускали письма там. Почтальону я приплатила, чтобы он приходил к нам немного раньше. Поэтому я успела сунуть в ящик розу, карту Лондона и конверт с чаем. Чем я рисковала? Я же знала, в котором часу ты спускаешься за почтой. Должна тебе заметить, Саманта, что ты ужас до чего консервативна в своих привычках!

– И тебе хватило нахальства отправить меня с жалобой в полицейский участок!

– Хм, так я же предварительно изучила обстановку. Я целую неделю ходила туда как на работу. Мне хотелось, чтобы тебя принял инспектор, который мог бы тебе понравиться. Мой выбор пал на Росса Карлтона. Он, конечно, немного грубоват, но, в сущности, чрезвычайно привлекательный молодой человек. График дежурств висит у них в комнате отдыха. Проникнуть туда не составило для меня никакого труда. Кто обращает внимание на старуху, снующую туда-сюда по коридору?

Она бросила на Саманту воинственный взгляд:

– Скажешь, я зря направила тебя к инспектору Карлтону? Я мечтала, чтобы ты наконец избавилась от своих фобий! И вообще чтобы у тебя появилась хоть какая-то личная жизнь, как у всех женщин в твоем возрасте!

– А встреча возле дома номер семь по Нью-Кросс-роуд? – холодно поинтересовалась Саманта.

– Разве это не была блестящая идея? Видишь ли, я рассудила, что мэтр Лукарелли – вполне приемлемый кандидат в женихи. Требовалось только легонько тебя к нему подтолкнуть. Кстати, я рассчитывала, что заодно ты заставишь себя сесть в автобус. – Агата улыбнулась: – Организовать все это оказалось проще простого. Я выдала себя за клиентку мэтра Лукарелли. Секретарша у него – ужасная болтушка. От нее я узнала, что он читает лекции в юридическом институте. Она даже сообщила мне, в какие дни и часы. Надеюсь, ты добиралась до того дома на автобусе?

– Жаль тебя разочаровывать, но нет. Я шла пешком.

– Я так и подумала…

– И поэтому миссис Берден прислала мне две открытки с изображением лондонского Тауэра?

– Надо же мне было убедиться, что ты все-таки сядешь в автобус.

– А чай в конверте для чего? Чтобы я перестала его пить?

Агата задумчиво посмотрела на монитор кардиографа:

– Пожалуй, с чаем я немного промахнулась. Понимаешь, я не хотела ослаблять нажим… С другой стороны, благодаря этому ходу Маргарет познакомилась с Дугласом. А то, что потом я сама с ним поболтала… Я вовсе не собиралась его у нее отбивать. Просто мне надо было убедиться, что он порядочный человек.

– Ты хоть отдаешь себе отчет в том, что я из-за тебя потеряла работу?

– Никто не мешал тебе писать свои статьи в свободное от чтения анонимок время.

– Ну уж от последнего испытания ты могла бы меня избавить! – возмущенно воскликнула Саманта. – Я же чуть с ума не сошла, когда нашла в конверте прядь собственных волос!

– Тут уж я ни при чем. Это Гвен проявила дурацкую инициативу. Она слишком увлекалась игрой. Я посоветовала ей смотреть по телевизору меньше детективов.

– Ну ладно, с меня хватит! – подвела итог Саманта.

Она поднялась и отступила от бабушкиной постели.

– За кого ты себя принимаешь? За Господа Бога? Ты разрушила то немногое, чем я дорожила в жизни. Беверли и Дебби не желают со мной разговаривать. И я стала безработной.

– Настоящие подруги не бросили бы тебя в беде. И я очень рада, что ты сбросишь с себя шкуру мисс Свити. Потому что ты и в самом деле начала на нее походить.

– Я никогда не прощу тебе того, что ты натворила.

Саманта взяла свое пальто, брошенное на стул возле двери. Агата задрожала всем телом и протянула к внучке утыканную иглами руку.

– Не уходи! Пожалуйста! – чуть слышным от слабости голосом взмолилась она.

Саманта, уже повернувшая ручку двери, заколебалась.

– Как еще я могла помочь тебе избавиться от твоих страхов? – продолжила бабушка. – И ведь у меня получилось! Ты больше не прячешься в метро! Ты ездишь в автобусе, ездишь на машине. Ты даже на мотоцикле катаешься! И меняешь любовников как перчатки… – Она смотрела на внучку с мольбой. – Ну да, я поступила с тобой жестоко, – признала она. – Но ведь ради благой цели! Неужели ты думаешь, что мне легко было смотреть, как ты на глазах увядаешь? День за днем и год за годом? Нет, конечно, я не Господь Бог. Я просто попыталась чуть-чуть вмешаться в твою судьбу…

Она замолчала. Дыхание у нее сбилось. Полосы на экране монитора заметались как сумасшедшие. Она презрительно посмотрела на них и, набрав полную грудь воздуха, произнесла:

– У меня все получилось. И у тебя получилось. Мы обе добились успеха. Как всегда. Не уходи, Саманта.

Вдруг раздался пронзительный свист. Дверь распахнулась, и седовласая медсестра влетела в палату, грубо оттолкнув Саманту в сторону.

– Больная не дышит, – сказала она и включила сигнал тревоги.

Эпилог

Вторник, 5 марта 2002 года

Цветов было много. Огромное количество букетов. Белые лилии, изысканные розы. Был даже букет, составленный из Festuca valesiaca и Anemone nemorosa, которые, как известно, хорошо успокаивают нервы.

* * *

– Прекрати плакать, тетя Маргарет, – терпеливо повторила Саманта.

– Я бы и рада, да не могу. Похороны всегда так на меня действуют. Как выяснилось, ее здесь все-таки любили. Все соседи пришли.

– Они пенсионеры. Им все равно делать нечего.

Они шли за гробом, поддерживая друг друга. Маргарет еще немножко располнела. Саманта с трудом передвигала ноги. Она была на пятом месяце беременности. Питер ее предупредил, что у них в семье такое случалось, но тем не менее известие о том, что у нее родятся девочки-двойняшки, застигло ее врасплох.

В кармане тренькнул мобильник. Новое сообщение – третье за полчаса. Питер два дня назад уехал в Америку – их с Сергеем пригласили участвовать в графологическом конгрессе – и не смог вернуться к похоронам.

Священник протестантской церкви произнес краткое надгробное слово. Погребение проходило на Хайгетском кладбище, неподалеку от двух мрачных, поросших плющом статуй, возвышающихся над могилами Карла Маркса и Джордж Элиот.

Вопреки протестам Маргарет Саманта настояла, что на обратном пути поведет машину сама. Старый дом, словно разомлевший под весенними лучами солнца, казался спящим. Шторы в окнах второго этажа были плотно задернуты.

Жизнь, отданная другим. У Саманты в ушах все еще звучал голос пастора, завершившего этими словами свою проповедь. Ее квартира теперь напрямую сообщалась с квартирой Питера. Они все здесь перепланировали. В ее бывшем кабинете решили устроить детскую, а в бывшей спальне разместилась библиотека, где Саманта держала папки с историями болезни своих пациентов. Она работала сразу в трех учебных заведениях, помогая учителям восстанавливать расшатанные нервы.

Жизнь, отданная другим, повторила она про себя, снимая черную накидку, предназначенную исключительно для торжественных случаев. Любопытно, а могла бы она то же самое сказать о себе?

А. Она не отозвалась ни на один из многочисленных звонков Беверли. Директор “You and I” в конце концов уволил ее, и в ее кабинете теперь сидела Эмми Лафайет. Беверли продала свою квартиру и переселилась в другую, поменьше и поскромнее, к тому же расположенную далеко от школы, где учился ее сын. Бывший муж воспользовался этим как предлогом и забрал у нее Уильяма. Теперь Беверли виделась с ним только по выходным. Через два месяца после увольнения она устроилась заместителем главного редактора в журнал “Gardens and Flowers”[16], по почте торговавший семенами. Дорога на работу занимала у нее два часа в один конец в переполненном общественном транспорте. Но она стойко держалась до того дня, когда Уильям гордо сообщил ей, что скоро у него будет еще одна сестричка. И спросил, почему она не родит себе других детей, как Дороти, новая жена его отца. Без детей дома скучно, пояснил он.

Б. Она так и не осмелилась встретиться с Дебби, хотя та приглашала ее к себе на новоселье. Дебби рассталась с мужем сразу после того, как нашла работу. Теперь она трудилась воспитателем в детском саду и ютилась со своими четырьмя детьми в трехкомнатной квартире в Бромли, на юго-восточной окраине Лондона. Жила она небогато, но чувствовала себя гораздо лучше, во всяком случае, если верить Морин, которая продолжала с ней общаться.

В. Она не ответила на исполненное пафоса письмо инспектора Росса Карлтона. Тот по настоянию своей жены Карлы, мечтавшей жить поближе к родителям, переехал в Манчестер, но так и не смог привыкнуть ни к городу, ни к своему новому статусу мужа и зятя.

Г. Выйти замуж только ради того, чтобы доставить удовольствие бабушке, она не пожелала. Они с Питером решили не торопиться. Им требовалось время, чтобы преодолеть взаимную робость, сблизиться друг с другом и не заливаться краской, открывая дверь в спальню. Оба согласились, что гонка здесь совершенно неуместна, хотя ожидаемое появление на свет дочек-близняшек заставило их немного призадуматься. Собственно говоря, именно последнее обстоятельство и терзало Саманту. Она могла перезвонить Беверли, встретиться с Дебби и написать Россу Карлтону. Но бабушка уже никогда не увидит ее в подвенечном платье.

* * *

Из задумчивости ее вывел осторожный стук в дверь.

– Вот, приобрела кое-что для малюток, – сообщила Маргарет, протискиваясь в дверь.

И она положила на комод несколько книжек и две шапочки с помпонами, рассчитанные на трехлеток.

– Все, побежала. Дуглас ждет. Мы сегодня идем в театр.

Она ткнула пальцем в свою шляпу в форме перевернутой тарелки, украшенную тремя перышками:

– Как ты думаешь, не слишком вызывающе для дамы в трауре?

– Ну что ты! Перья черные, так что все в порядке.

Успокоенная Маргарет пошла к двери, но через пару шагов остановилась:

– Я понимаю, что идти на оперетту в день похорон не слишком прилично, но, возможно, Дуг сегодня сделает мне предложение.

После того как с Агатой случился сердечный приступ, Маргарет панически боялась умереть старой девой. А Дуглас все никак не решался попросить ее выйти за него замуж. Каждый раз, возвращаясь со свидания с ним, Маргарет громко негодовала, повторяя, что напрасно он думает, что у них впереди еще целая вечность.

– Мы все пережили нелегкие времена, – поддержала ее Саманта. – Так что никто тебя не осудит, если ты немного развлечешься.

Маргарет поправила шляпу – одно перо свесилось ей на глаза – и уверенно потопала к двери.

Саманта с улыбкой рассматривала шапочки с помпонами, наверняка купленные на благотворительном базаре. С тех пор как стало известно о ее беременности, Маргарет успела притащить ей двух огромных плюшевых жирафов, дюжину розовых слюнявчиков, несколько музыкальных шкатулок, игравших “Боже, храни королеву”, и целую кучу детских книжек.

Сейчас ее внимание привлек оставленный тетушкой на комоде сборник считалок и песенок. Она открыла его и сразу наткнулась на ту, что пела ей в детстве мать.

Hey diddle diddle,

The cat and the fiddle,

The cow jump over the moon.

The little dog laughed

To see such sport,

And the dish ran away with the spoon.

Она прочитала стишок, четко выговаривая каждый слог. Она ни разу не вспоминала о нем с тех пор, как Питер наконец-то ее поцеловал.

Захлопнув книжку, она бросила ее в мусорную корзинку. Ее дочерям не понадобятся песенки, чтобы справляться с жизненными трудностями. Об этом она позаботится.

Со второго этажа раздался глухой стук. Она быстро, как могла, поднялась по лестнице.

– Ну, как прошли похороны?

– Я удивилась, как много народу собралось. Почти все соседи пришли.

– Чему тут удивляться? В определенном возрасте у людей не остается других развлечений. Когда ты ждешь на ужин Морин с мужем? В субботу? Я дам тебе свой знаменитый французский рецепт фрикасе из кролика.

Прямая как палка, Агата сидела в своем любимом кресле. Питер для большего удобства перетащил его на кухню, поближе к звонку.

Она обратила к Саманте свои отныне незрячие глаза. Сердечный приступ она пережила, но против слепоты оказалась бессильна.

– Бедняжка Гвен! – проговорила она. – Так и не досмотрела до конца детективный сериал.

– Надеюсь, хотя бы рецептом твоих несравненных кексов она воспользоваться успела?

– Они у нее все равно не получались. Я умолчала о нескольких важных ингредиентах.

– Да что ты, в рай его с собой заберешь, этот свой рецепт?

– А я пока не тороплюсь присоединяться к миссис Берден. Мне еще надо познакомиться со своими правнучками.

Она повернула лицо к окну. Свет и тьму ее глаза еще различали, но она знала, что это ненадолго – скоро ее будет окружать сплошной мрак.

– Говорят, перед смертью, прося Господа отпустить ей грехи, она вспомнила и про твою рыжую прядь, – нахмурив брови, сказала Агата. – Напрасно я втянула ее в эту историю. Думаю, ее доконали муки совести.

Саманта положила ей на плечо руку:

– Она не следила за уровнем холестерина в крови. Объедалась луковыми чипсами и слишком налегала на херес. Это ее и подкосило. А вовсе не то обстоятельство, что она была твоей сообщницей.

Она подошла к окну, подняла вверх раму и вдохнула весенний воздух. В саду позади дома уже распустились Primula vulgaris.

– Ты была совершенно права, бабуль, – поворачиваясь к Агате, сказала она. – Мне действительно необходимо было прочистить мозги.

– Да и мне поднадоел сад без цветов, – соглас но кивнула Агата.

Об авторе

Валери Собад, в прошлом журналистка, преподает французский язык в Альянс Франсез в Бордо. Пребывание в Англии и пылкая любовь к английской литературе подтолкнули ее к созданию собственных романов. Первый же из них, «Happy Birthday, бабушка», получил премию «Хронос» (2002).

Примечания

1

“ Ты и я” (англ.).

2

Ты слыхал? А ты слыхал? / Кот на скрипке заиграл! / На луну корова скок, / Вот пошла потеха, / Свалился пес от смеха, / А чашки-ложки – наутек! (англ.)

3

Бисквитные пирожные со сливочным кремом и вареньем.

4

Торт с английским кремом.

5

“Цветы месяца” (англ.).

6

Сержант – в Великобритании полицейский чин рангом выше констебля, но ниже инспектора.

7

Трайфл – десерт из заварного крема, бисквита с фруктами и взбитых сливок. (Прим. авт.)

8

“Тарт Татен” – яблочный пирог с жженным сахаром.

9

ЗППП – заболевания, передающиеся половым путем.

10

Сердечник колючий, тамус обыкновенный, ветреница дубравная (лат.).

11

Сурепка обыкновенная (лат.).

12

Ситник развесистый, клен полевой (лат.).

13

Примула обыкновенная (лат.).

14

Ветреница дубравная (лат.).

15

Овсяница валлисская (лат.).

16

“Сады и цветы” (англ.).

Content

Валери Собад
Мисс Свити

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Эпилог

Об авторе

Примечания