Мануэль Кинто

ЗНАК САТАНЫ

Повесть

Динамичное повествование, крепкий детективный сюжет, немного иронии и нежную улыбку ночного ужаса, расцветающую на скверно освещенных улочках захолустного испанского городка, — все это Вы найдете на страницах повести Мануэля Кинто.

Скажите, Уважаемый читатель, что Вам известно о вампиризме? Только не нужно лгать нам в глаза, скажите честно, ничего, моя, неизвестно. Не может быть известно. Потому что жизненный опыт, о котором так любят поговорить старушки, живущие на лавочках возле подъездов, совершенно бесполезен при изучении вампиризма, хуже того, он может оказаться плохим помощником. После того, как Вы действительно познакомитесь с этим удивительным явлением природы, Ваш опыт — уже не будет жизненным опытом. Читая повесть Мануэля Кинто «Знак Сатаны», Вы получаете уникальную возможность, почти не подвергая себя опасности и по сходной цене, вырвать эту тайну из цепких лап природы. Никакой выдумки и фантазии, Уважаемый читатель, одни голые факты! Наше издательство твердо стоит на позиции просветительства, гуманизма и высокой духовности, и мы слишком уважаем Уважаемого читателя, чтобы предлагать его вниманию непроверенный материал. Автор повести — Мануэль Кинто — уже покойник. Дело в том, что вампиризм — штука заразная. Поэтому не выходите на улицы после полуночи, а лучше располагайтесь-ка в кресле с книгой в руках и предайтесь чтению.

Брошюра, что Вы держите в руках, является приложением к журналу «Бобок». А какие удивительные тайны и открытия ждут Вас на страницах журнала… о! Уважаемый читатель, о!..

Знак Сатаны

Дверь стремительно распахнулась — инспектор Пучадес энергично переступил порог моего издательства «Черный бриллиант». Как и обычно, одет он с той броской элегантностью, что так мила людям его профессии и попугаям. Манерами и обхождением, прямо скажу, — не денди. Но в этом офисе не таких видали, вот Пучадес и обомлел при виде легкого бардачка, учиненного здесь секретаршами — Марией и Марией-Бис.

— Буэнавентура… Тут? — сглотнул он первое впечатление.

— Пойду гляну, — подает голос та Мария, что оказалась ближе.

— Всем оставаться на месте! Сам разберусь, — до его ушей доносятся наконец наши вопли. Решительным шагом Пучадес направляется к святая святых — моему кабинету, рвет на себя ручку двери… И застает нас с Мулеем за игрой в настольный футбол.

А кавардак здесь, надо заметить, — не чета тому, что творится в офисе. Стол завален какими-то книгами и рукописями, кругом валяются окурки всех мастей и калибров, порченые мышами бутерброды, бутылки из-под вина и еще какая-то дрянь, которую и распознать уже невозможно.

— Ты чего двигаешь игрока, когда мой владеет мячом?

— Ей-богу, я ничего такого…

— Да, как же! А сам норовишь по ногам отоварить! — тут я, наконец, замечаю пребывающего в столбняке гостя.

— Пуча, ты ли это? Какими судьбами?

— Я кажется, помешал? — наливается тот ядовитой иронией.

— А, не бери в голову. Я уже седьмую партию подряд выигрываю у этого обормота. Скука, брат, — нет того накала борьбы… Мулей, дружище, а не смотаться ли тебе в видеоклуб — самое время сменить кассеты.

— И то… Пожалуй, запущу им что-нибудь с девочками. Вот только где их, чертовок, сыскать? — Он принимается обшаривать кабинет снизу доверху.

— Присаживайся, Пуча, будь как дома, — подвигаю я стул.

Заметив развалившегося на сиденье кота, Пучадес пытается столкнуть его на пол, но тотчас отдергивает руку, как от удара током.

— Э… тот кот… мертв!

— Соседский подарочек. Ну что ж, когда-то это должно было случиться. Недели две кашлял бедолага — должно быть, скоротечная чахотка… Кстати, Мулей, вынес бы ты тело, а? Мир праху его.

Тем временем, опрокинув на пол мусорную корзину, Мулей откапывает наконец какую-то порнокассету, завалявшуюся среди очистков кожуры, пепла и грязных кусков картона. С находкой в одной руке и телом покойного — в другой он направляется к двери, дабы выполнить двойную миссию. Из офиса доносится визг моих впечатлительных секретарш.

— Ну, какие новости на предприятии? — силясь придать лицу мужественное выражение, инспектор нацеливается на самый краешек стула.

— Сдается мне, все летит к чертям собачьим, — подвожу я итог своей издательской деятельности. — Того и гляди, наложат арест на имущество. Тут днями заходил какой-то тип из судейских, Мулей и шуганул его навахой… Да, видно, и впрямь канул в Лету золотой век просветительства. Никому до книг дела нет, один свет в окошке — телек этот дерьмовый.

— Что поделаешь, низок еще культурный уровень масс, — отмежевывается от них фараон. — Послушай, есть одно дельце…

— И знать не желаю, какую еще аферу ты замышляешь! — мгновенно срываюсь я. — Век не забыть, как мне в прошлый раз чуть глаза не вывинтили отверткой те два албанца — травести из «Могамбо».

— Спокойно, теперь я выступаю вполне официальным лицом. Между прочим, можешь поздравить — назначили инспектором…

— Явно не по заслугам.

— Ты чего это, а?

— Да ничего. Просто я всегда говорил, что полиция прямо бедует с кадрами. Что ни кадр — находка для уголовников.

— Ужасно остроумно… А теперь ближе к делу, парень. Меня направили в Вальделаплану…

— Заодно объявив это местечко зоной стихийного бедствия.

— Да хватит тебе… Слушай, друзья мы в конце концов или нет?

— Ладно, сдаюсь, — я и в самом деле сдаюсь. — Прошлое связало нас одной веревочкой. — Тут я вспомнил, как он тщился застукать контрабандистов на углу Фонтанельи, а они тем временем там же сбывали мне свой товар. Во время перекуров мы с ним, бывало, перебросимся парой слов — и опять каждый за свое дело. Так и познакомились… — Ладно, сдаюсь. Валяй выкладывай, с чем пожаловал.

— Скажи-ка прежде, что тебе известно о вампиризме.

Выпучив глаза и оскалившись, я с урчанием тянусь к его глотке.

— Но-но, так мы не договаривались! Да погоди ты, ей-богу, я серьезно… Слушай, твое издательство навыпускало кучу книжек на эту тему — стало быть, ты в ней дока, верно?

Поднапрягшись, я припоминаю наконец один опус — «Мемуары пречистой девы-вампа из Ксокуатлекетцлока»; родила его на свет мадам Миди, тогдашняя моя патронесса, представлявшая в издательстве интересы мексиканских «крестовиков» — вроде есть такая секта кровопийц-лунатиков.

— Три дня назад в Вальделаплане было совершено убийство. Среди развалин одного из домов в Старом Квартале нашли труп какой-то девицы. Ей ножом перерезали глотку… Ну, и все говорит о том, что убийца совершил акт вампиризма.

— Что-о?

— Опрокинул пару стаканчиков ее крови, понял?

— Слушай, ты мне это дело не шей, я такими вещами не занимаюсь! Мы тут с Мулеем в настольный футбол играем и никого, понимаешь, не трогаем…

— Да не будь ты ослом, Буэнавентура! Мне твои игры по боку. Только помоги разобраться в этом деле.

— То, что мне пару раз выпала удача в твоих делишках, вовсе не означает, что я — Шерлок Холмс.

— Понимаешь, мне нужно, чтобы рядом все время был башковитый мужик, на которого можно бы положиться. И пусть себе копает потихонечку, наматывает на ус, не вызывая ничьих подозрений. Мой шеф, комиссар Родриго, последнее время не в духе. Плохо мы ладим. Чуть что — говорит, что стоит меня увидеть, — и у него открывается язва.

— Охотно верю.

— Вальделаплана — городишко щупленький, жутко религиозный, и чужаков там не привечают. Понятное дело, друг о друге все всё знают, и любой скандал в Вальделаплане сродни мировому потопу. Ну вот, появляешься ты там как бы невзначай, мы работаем на пару, я тебя прикрою.

— А какая мне от этого выгода? — я включаю счетчик.

— Как поймаем преступника, я кое-что отсыплю из своей дарохранительницы. Потом мы втроем выступим на телевидении, и у тебя будет исключительное право на все материалы в сенсационных журналах. Ну как?

— Меня это не колышет. Пока, Пучадес, рад был повидаться.

— А, вот как… Видит бог, не хотелось мне наступать тебе на мозоль… — цедит он сквозь зубы. — Слушай, а в порядке ли документы твоего подельщика, как его, бишь? Ах да, Мулея… Он ведь эмигрант, верно? И с фининспекцией тоже все на мази? Ты уж скажи мне, а то я запамятовал — что, счета по страховке уже оплатил? Ведь и в суд могут подать — у них не залежится.

— Ох, опасный ты человек, Пучадес.

— А ты помоги мне и заживешь без проблем. Пока снова не понадобишься… Ну что тебе остается делать? Уйти в «профи» настольного футбола?

И вот я сижу, подперев ладонями голову, с грустью созерцая типографские машины, а в ушах тихо позванивают голоса моих старушек Марий — просят пораньше им аванс выдать на покупку каких-то безделушек. Не могу я отказаться от предложения Пучадеса. С другой стороны, проторчать пару дней в заштатном городишке, поохотиться на бедолагу-головореза, которого тамошние жители величают, небось, не иначе как Дракулой, — какое ни то, а развлечение. В общем, скрепя сердце, я соглашаюсь. И если у Пучадеса сохранилось в душе хоть что-то человеческое, здорово ему должно сейчас икаться.

* * *

Я позвонил Суси — попросить, чтоб составила мне компанию. Она журналист свободного поиска, не связана ни с какой редакцией — строчит, куда вздумается, и на пару мы с ней славно подзаработаем. А кроме того, у Суси своя машина, видавшая виды «Симка», на которой мы исколесили немало дорог разъезжая по проселкам захолустья.

Вечер косо синит Главную площадь Вальделапланы, зажатую в каре модернистских домов — солярии, широкие лоджии, расписные навесы — дармовая тень и убежище от непогоды.

Наш отель «Фальгера» — в этой первой шеренге, и от него берет начало мутное половодье путаных кривобоких улочек плетущих ветхую сеть Старого Квартала. В дверях неотлучно торчит хозяйка, приземистая пожилая дама. Огромный рыжий парик придает ей сходство с мухомором особо ядовитого сорта; лицо сумрачно, вставные челюсти — как кастаньеты, во взгляде гостеприимство начальника полицейского участка.

Мы поднимаемся в номер, и Суси, забыв о поклаже, швыряет меня на постель. «Зиппер» моих брюк с жалобным визгом ныряет вниз… В мгновение ока я изнасилован.

— Но… Послушай, кроме секса, тебя еще хоть что-нибудь волнует? — лепечу я, пытаясь выбраться из-под нее.

— Вечно ты все усложняешь. Стоит тебя захотеть, и ты тянешь за уши весь этот нудный ритуал объяснений в вечной любви… Успокойся, я не тащу тебя под венец.

— А мне бы хотелось… Не знаю… Ну, ласки, духовной пищи…

— Насчет пищи — это ты молодец. — Она лукаво подмигивает. — После таких замечательных упражнений зверски разыгрывается аппетит. Так что давай, приглашай на ужин.

И, мурлыча какую-то песенку, она удаляется в ванную.

— Нам надо повидаться с Пучадесом, — напоминаю я.

— Вот и славно — звякни ему, и отужинаем втроем. Если ему и впрямь нужна наша подмога, пускай раскошеливается, так и передай, — инструктаж несется в приоткрытую дверь — для лучшей слышимости.

Пучадес встречает нас на улице Чаней, заказав столик в разбитном кабаке «Потертый череп», в самом, можно сказать, его мозговом центре: здесь здорово соображают насчет уксусных подливок, цыплят из омара и сливок табака. Среди напитков особняком — бургундское, взращенное на плантациях Каталонии; столик обслуживает здорово потрепанная милашка с сожженной пергидролем куделью на голове. Приятно видеть, как, принимая заказ, она ковыряет во рту зубочисткой. Отчего-то нервничая, Пучадес заказывает выпаренную в молоке камбалу и, закурив, с опаской надламывает первый кусок.

— Поведай-ка нам всю эту историю поподробней, — пытаюсь я его расшевелить.

Откинувшись в кресле, он внимательно оглядывает небольшой зал. Пригубив из бокала, переходит на свистящий полушепот:

— По правде говоря, тут и рассказывать-то почти нечего. В понедельник, часа эдак в три ночи, известный на всю округу алкаш по кличке Похлебка пробирался среди развалин Старого Квартала. Шел он, по обыкновению, на бровях, набравшись где-то крепленых чернил; кое-как разыскал свое стойло и стал уж было располагаться, чтоб маленько соснуть, как на своем ложе из обрывков картона и тряпья обнаружил чье-то тело. Решив, что место занял непрошеный конкурент, он вознамерился угостить его валявшейся неподалеку кочергой, но тут обнаружил, что это женщина. Собравшись с духом, Похлебка пригляделся внимательней… Это была совсем еще юная девица, и горло ей перерезали от уха до уха…

— Ну… твою мать! — срывается с прелестных губ Суси.

— Ошибаешься милочка, сексом здесь и не пахнет. Вскрытие показало, что ее треснули чем-то тяжелым по голове, отволокли в эту берлогу и там уже полоснули по глотке. Вполне вероятно, нож был кухонный, хорошо заточен.

— А как насчет вампиризма?

— В том-то и весь фокус… Вдоль всей раны тянутся следы укусов.

— И ты уверен, что это дело рук… То есть клыков вампира?

— Видишь ли, парень, эти пикантные подробности мы репортерам не сообщили, чтобы не стать посмешищем. Ты же знаешь, что это за публика.

— Ну, и как газеты освещают дело? — интересно все-таки знать, что они там понаписали.

— Местный листок слово в слово повторил нашу версию… Им ведь все на блюдечке надо преподнести, сами нос никуда совать не будут, и слава богу, что так… А писаки из Барселоны просто перепечатали эту чушь. Тут их не удивишь — самое обыкновенное убийство, ничего такого… Ну, перерезали глотку — и дело с концом. Может, из ревности, а то и просто по пьяни. А сболтни мы что-нибудь о вампире, тут такое бы началось… Подумать только — по городку шастает какой-то псих-кровосос, и нет на, него управы…

Меня восхищает логика рассуждений Пучадеса и та легкость, с которой он выстраивает свою версию. Начитался, мошенник, дряни разной…

— Что же она делала — ночью, на улице, без провожатых?

— По профессии медсестра, она подрабатывала ночной сиделкой. В понедельник ее пригласили Пихуаны — ну, те самые, что держат колбасный заводик. Они с друзьями двинули на званый ужин в Союз фабрикантов, а вернувшись, отпустили девицу домой. Бедняжка буквально с ног валилась, ведь в предыдущую ночь у нее на руках скончался старик Порта — как выяснилось, от голодных колик.

Что и говорить, Пучадес основательно стал осваивать новое место службы.

— И она в одиночку двинулась этими ужасными закоулками, — встревает Суси.

— А вы что хотели бы? Вальделаплана — местечко спокойное. Никогда здесь ничего…

За третьим от нас столиком, прислонясь к стене, сидит какой-то тип, за которым я уже довольно давно исподволь наблюдаю. Мужик в годах и, судя по стеклам очков, близорук. Вид у него изрядно помятый. Он явно прислушивается к нашей беседе, прихлебывая остывший суп с фрикадельками. Промакнув губы салфеткой, закладывает ее кокетливым уголком в нагрудный карман пиджака, и, придав небритой физиономии слащаво-развязное выражение, подходит к нам.

— Так вы говорите, никогда ничего? Но это не так…

— Что? — вспыхивает Пучадес. — А вы кто такой, позвольте узнать?

— Зовут меня Аугусто Пальяс, работаю в муниципальном архиве. А до этого был журналистом, пока не турнули из редакции, — этот факт биографии он излагает без всякой озлобленности — видно, должность архивариуса его греет.

— Так, стало быть, вы обвиняете меня во лжи, сеньор архивная крыса? — продолжает пылить Пучадес. Точь-в-точь Малыш Билли, рвущийся разрядить кольт в ненароком заглянувшего в салон шерифа.

— Что вы, сеньор инспектор. Я только хотел сказать, что мне показалось, будто вы владеете не вполне точной информацией.

— Не заводись, Пуча, — стараюсь я его успокоить. — Сеньор, кажется, располагает кое-чем интересным. Недаром же он архивариус. Да вы присаживайтесь, чего там… Как насчет бокала вина — не повредит, я думаю?

Пальяс бросает иссохший взгляд на бутылку кальвадоса, которым мы орошаем трапезу. Я протягиваю ему стакан. Он садится. Выпивает.

— Пятнадцать лет назад здесь случилась похожая история.

— Еще одно убийство?

— Нет. Тогда жертве — а ею оказалась тоже девица — удалось спастись. Нападавший искусал ей все горло; да как!.. Ну, девица заорала благим матом, и человека два-три сбежались на крик — любопытно все-таки… Это ее и спасло.

— Так, говорите вы, насильник попытался только покусать, ей глотку, и ничего больше? — Пучадес отдает мне нить допроса.

— Я бы сказал — прокусить. Девица была проституткой, и негодяй нанес ей, можно сказать, профессиональную травму. Очень огорчил бедняжку.

— А не мог это быть кто-нибудь из ее клиентов с причудами? — оживляется Суси.

— Да брось ты, Суси, — пытаюсь я ее урезонить. — Такие штучки выделывать посреди улицы…

— А если это любовь? — не унимается она.

— Судя по ранам, он буквально рвал ей горло зубами. Похоже, это был осатаневший маньяк… — продолжает освежать свою память Пальяс.

— Так и не удалось выйти на его след?

— Ни разу. Спустя несколько дней комиссар Пуэртолас — он тогда здесь командовал — закрыл дело.

— А что было с девицей?

— Смылась. Только вышла из госпиталя — и на всех парусах двинула в Барселону.

— Тоже нашла куда! — фыркает Суси. — Если здесь кусаются, там с живой шкуру сдерут, не поморщившись.

Та блондинка, что накрывала на стол, улучив момент, приглашает Пучадеса к телефону — срочное дело. Окинув нас на прощанье многозначительным взглядом, инспектор величественно удаляется.

— Так вы полагаете, что между этими делами существует какая-то связь? — беру я быка за рога.

— Да как вам сказать… Слишком много воды с тех пор утекло, но тот случай сильно меня заинтриговал, и я решил повести расследование на свой страх и риск. Думаю, моя информация вам будет полезна.

— Чудно, право… Вы не находите, что слишком уж много времени вампир провел в раздумьях — отведать ему снова кровушки или погодить?

— Да, в тот раз ни одной зацепки не нашлось, и очень скоро полиция утратила всякий интерес к делу. Я было отважился проверить одну гипотезу, но…

Пальяс замолкает при виде Пучадеса, который подошел к нам попрощаться. Срочное совещание в ратуше, потом совещание в муниципалитете, и комиссар Родриго настаивает на его присутствии. Мы вновь остаемся втроем за столом.

— Тогда я был репортером местной газеты, — продолжает старик. — А потом от меня избавились по политическим мотивам: я пытался организовать в редакции профсоюзную ячейку… Но мне не стыдно прожитых лет. Когда дела мои опять пошли в гору, поздно было уже возвращаться — косяком пошли молодые газетчики, ребята все образованные, с амбицией… Ну да вам такие известны. Да бог с ними, у меня теперь теплое местечко в архиве.

— Похоже, тот комиссар, что вел дело, сменил место жительства.

— Ясное дело. Ушел в отставку — годы и новый режим демократии заставили его убраться с насиженных мест. Думаю, доживает свой век в Барселоне.

Уступив красноречивым взглядам нашей блондинки, мы выходим на улицу и там допиваем прихваченную с собой кока-колу. Ноги сами собой приносят нас в старую часть города, и вот мы — уже совсем неподалеку от места преступления. Небольшая площадка упирается в часовню, неподалеку от которой темнеют останки старинной усадьбы. У дома сохранился лишь фасад, за ним — груда развалин. В слабом свете фонарей угадываются контуры комнат, усыпанных мусором, щебенкой, обломками плит. Пальяс показывает место, где был найден труп несчастной медсестры. Путаясь в хламе и расшвыривая ногами голодных крыс, мы с Суси почти наугад пробираемся туда. Место это похоже на огромную пчелиную соту, куда ведет тропинка из утопленных в мусоре плит. Судя по всему, когда-то здесь была спальня; остались от нее лишь геометрические узоры мозаики на полу да две с половиной стены, на которых местами сохранились выцветшие обои. Нигде — ни намека на убежище бродяги. Только темное разлапистое пятно там, куда бросили убитую. Это место расчищено, очерчено мелом.

Огонек моей зажигалки скупо освещает стены и пол. До того скупо — едва что разглядишь, и, отобрав у Суси газету, в которую мы заворачивали бутерброды, поджигаю: теперь она служит нам факелом. Огонь разом выхватывает из полутьмы остатки стен — они сплошь испещрены нецензурными комментариями к рисункам, скажем так, эротического содержания. Внезапно мое внимание привлекает крест… Оборотный крест, наискось перечеркнувший заляпанную мелом стену. Его темно-красный цвет резко выделяется на фоне блеклых рисунков.

— А ну, глянь сюда!

— Ты думаешь, что это… — лепечет Суси, но тут догорает последний клочок нашего факела. Она извлекает из сумки еще какие-то бумажки.

— Декларации моей ренты… Ну и черт с ними.

— А ведь это, может быть, кровь, — провожу я пальцем по зловещим линиям.

— Убийца?

— Почему бы и нет… Еще бумага найдется? — «рента» отполыхала в считанные мгновенья.

Порывшись в сумке, Суси протягивает квитки с какими-то анализами. Но и их ненадолго хватает, и тогда она врубает свою зажигалку — сущий автоген в миниатюре, и теперь, наконец, я могу повнимательней разглядеть, как он сотворен, этот оборотный крест. Его поперечная перекладина — совсем не прямая линия, а как бы часть сегмента, полукружьем огибающего вертикальную ось креста.

— Какой странный… Отчего Пучадес не заметил его?

— Видно, слишком увлекся чтением настенных изречений…

— Ну, а ты что скажешь?

— Об этом много чего понаписано. По книгам выходит, будто оборотный крест — знак дьявола. Пойдем-ка отсюда — все, что нужно, мы уже увидели.

Тут я припомнил опус, который издал когда-то, — назывался он «Руководство для горожанина: краткий курс черной магии».

Вскоре мы выходим к месту, где нас поджидает архивариус, обмениваемся парой проходных фраз; но о своей находке я предпочел умолчать.

— Где можно было бы повстречаться с этим, как его… Похлебкой? — задаю я дежурный вопрос.

— Понимаете, какое дело… Он наотрез отказался переселиться в дом для престарелых, и страх заставил его искать убежище в каком-то женском монастыре. Да и расспрашивать его — только зря время терять. Ни слова больше того, что уже известно Пучадесу, вы от него не услышите.

— А от вас? Вам-то, я думаю, есть что поведать.

— М-м-м… Да не так чтобы уж… Впрочем, у меня дома бог знает с каких времен хранятся газетные вырезки. Почему бы не зайти глянуть? К тому же найдется бутылочка превосходного галисийского…

Оказывается, живет он неподалеку — в лачуге, достойной здешнего запустения; то, за чем мы пришли, казалось, составляло все содержание ветхого жилища. Стопки, стопы, снопы, целые скирды газетных вырезок не дают прохода, Гималаями высятся над головами.

— А это моя жена, — кивает он на странное существо, горбящееся в инвалидном кресле. — В один прекрасный день бедняжку хватил паралич: с лестницы навернулась в погоне за котом, умыкнувшим селедку. С тех пор, кстати, она и помалкивает, однако видит и слышит нас прекрасно. Верно я говорю, солнышко?

Она следит за ним взглядом. Пальяс обращается с ней с неприкрытой, откровенной нежностью. Когда он, чудом протиснувшись на кухню, не менее чудесным образом предстает перед нами с бутылкой, жена его вдруг начинает подавать признаки явного нетерпения. Сделав несколько жадных глотков прямо из горлышка, в блаженной истоме откидывается на спинку коляски.

— Что поделать, такова жизнь. Моя жена была женщиной энергичной и очень общительной. Между прочим, владела эсперанто. И вот нате вам — живет растительной жизнью…

По очереди приложившись к бутылке, принимаемся за дело. Пальяс роется в ворохах старых газет.

— Знаете, это, наверное, какая-то мания — ничего не могу выбросить. Иной раз чуть не ночи напролет провожу над заметками, припоминаю людей, события… Да, многое видел, многое пришлось пережить. Казалось бы, и сегодня забот хватает, так нет же — будто магнитом тянет в прошлое… Ага, вот и нашлась наконец.

И он протягивает сложенный пополам газетный листок. Мы с Суси пробегаем его глазами — раз, другой…

— Но я не вижу здесь ничего такого — обычная заметка, скучноватый комментарий к довольно неприятному событию местного значения, не более того, — я откровенно разочарован.

— Мне всегда казалось, что комиссар Пуэртолас слишком прохладно отнесся к этому делу, — замечает Пальяс.

— А все потому, что жертвой оказалась всего-навсего проститутка, — ехидно добавляет Суси.

— Вы люди приезжие, вот вам и не показалась эта заметка. А мне сразу бросились в глаза некоторые несуразности, — в голосе архивариуса звучат укор и гордость одновременно.

— Интересно, какие?

— Здесь написано, что на женщину напали, когда она шла по улице Бальена.

— Ну и что из этого?

— Мне удалось поговорить с ней в больнице, и по ее словам, это случилось на площади Святых Епископов. Улица Бальена проходит по ту сторону Старого Квартала.

— Ах так… Что еще?

— Заметьте, журналист пишет, что вампир дал деру, увидев, как на крик стали сбегаться люди, сидевшие в баре неподалеку. Единственный бар на улице Бальена был в ту пору закрыт — его хозяин уехал в Альмерию на похороны брата.

— Гм… — качаю я головой. — Может быть, в этом что-то и есть… И все же это всего лишь детали, не больше. А вам как кажется?

— Мне всегда казалось, что полиция как-то уж очень легкомысленно повела это дело — вроде речь шла о пустячке. Вместе с тем было сделано все, чтобы похерить его — с глаз долой, из памяти вон.

— А девица, значит, махнула в Барселону.

— Ну да, только выбралась из больницы — и поминай как звали. Ее сестра так мне и сказала: дескать, раз уж здесь такое творится, самое время уносить ноги. И носа сюда не показывать.

Пальяс на миг умолкает, к чему-то принюхиваясь.

— Ну вам, пожалуй, пора, — подталкивает он нас к двери. — Пора мне и за женой поухаживать.

Воздух тяжелеет от запаха человеческих экскрементов. По щекам неподвижно покоящейся в кресле женщины катятся крупные слезы.

* * *

…А сейчас вы застали меня в нашем гостиничном номере — вон я лежу голышом, крепко привязанный к постели, и Суси в неглиже — если не считать чулок и короткой прозрачной сорочки — целует распростертое под ней тело, шершавой теплой тряпочкой языка прибираясь в самых сокровенных местах.

— Ну хватит Суси, я так устал…

— Ну и мужики! Все на один лад… Заведут — и бросают на полдороге. Что мне теперь прикажешь делать? Или мои желания уже не в счет?

— Нормальные люди десятый сон видят… И вообще — чего тебе не хватает? Я весь выложился.

Слава богу, звонит телефон — я свободен! Суси берет аппарат и подносит мне, подставив трубку к левому уху. Это Пучадес.

— Слушай, тут еще одно преступление…

— Черт побери, где? Едем туда, умоляю тебя… Срочно. Меня прямо так и тянет глянуть, что тут еще натворили.

— Это случилось на одной ферме, что в двух километрах за перекрестком по дороге на Полиролес… Я уже предупредил Родриго, что захвачу с собой приятеля — доку в этих делах. В общем, выезжай, только веди себя там прилично: комиссар не в духе.

Повесив трубку, Суси смотрит на меня вопрошающе.

— Что там еще стряслось?

— Ты сначала отвяжи меня, потом поговорим.

— Нет, ты сперва расскажи.

Поторговавшись, сходимся на компромиссе: пока она возится с узлами, я излагаю то немногое, что мне известно.

— …Словом, смотаюсь туда, а ты сиди здесь как мышка, жди — скоро вернусь.

— И думать не смей! Еду с тобой.

— Исключено — там уже торчит комиссар со своими архангелами..

— Там, где ты можешь пройти, я — и подавно. Между прочим, твой личный шофер. Или ты думаешь, я в обморок брякнусь от одного вида крови?

Пустое дело с ней спорить. Я одеваюсь как по тревоге, Суси попросту набрасывает на плечи плащ.

— Ты хоть руки-то в рукава просунь…

Чем хороша моя подруга, так это умением ориентироваться. Прямо как кошка — откуда угодно найдет дорогу. Я не успел и дух перевести, как мы уже подкатили к ферме, а там уже — Пучадес, комиссар и пара патрульных полицейских в машине, и вся эта компания окружила какого-то типа обезьяноподобной наружности, очень смуглого и с всклокоченной бородой. Из обрывков их разговора стало ясно, что он — арендатор фермы. Родриго встречает нас не слишком приветливо, — судя по всему, он женоненавистник. Узнав же, что Суси еще и журналистка, комиссар от ярости каменеет, и мы можем теперь получше разглядеть его. Худосочный и длинный как вермишелина, уши чуть не до колен, он отправляет в рот одну за другой антикислотные таблетки — видно, наше появление совсем доконало его желудок, и без того растревоженный присутствием Пучадеса. Новоиспеченный инспектор, набравшись храбрости, отводит начальство в сторонку, нашептывая ему на ухо нечто очень значительное, и комиссар наконец снисходительно пожимает плечами, что впрочем не мешает ему, обернувшись, проорать вместо приветствия:

— А ты, девка, ни слова чтоб без моего ведома, усекла?

— Ты что там натрепал этому бесноватому? — интересуюсь я у Пучадеса, как только комиссар дает нам передохнуть.

— Что ты сотрудничал с израильской секретной службой, ну и так далее… И вообще человек надежный. Да ты-то ладно, ему Суси как кость в горле. Ну и черт с ним. Может, мне его рожа сучковатая тоже не по нутру, — примиряюще заключает Пучадес и тут же переходит к делу.

Как показал арендатор, хозяева фермы живут сейчас в Барселоне — застряли там у дочки, что замужем за настройщиком щипковых инструментов. А их крестница, девочка лет пятнадцати, — осталась здесь; она-то и стала жертвой убийцы, и в ту ночь на ферме они были вдвоем — арендатор и эта девчонка. Мужик проснулся от шума, доносившегося из хлева, и, подкравшись, заметил там какие-то тени, они хорошо различались при свете лампы. А в эту пору в округе участились кражи скота, вот он и решил, что на ферму пожаловали любители этого дела. Рассудив, что самому удостоверяться в этом ему не резон, арендатор дунул прямиком в полицейский участок. Примчавшийся патруль обнаружил только фермерскую крестницу, она лежала в хлеву с перерезанным горлом. Страшная рана была нанесена серпом.

— А… как насчет вампира?

— Сдается мне, без него не обошлось, да только времени было в обрез, так что от души присосаться он не успел… Да вон гляньте сами. Правда, зрелище, скажу я вам, не для слабонервных.

Заходим в хлев. Коровы в стойлах мирно жуют жвачку, далекие от всяческой суеты. И им, и нам хорошо видно распластавшееся под фонарями тело убитой. На ней ночная рубашка и махровый халат. Горло рассечено чудовищной раной.

— Видите эти отметины? — показывает Пучадес. — Скорее всего, оставлены зубами или ногтями. Смотрите — они будто подбираются к разрезу.

Суси смотрит на труп как завороженная.

— И что за сукин сын способен на этакое? — вопрос ее звучит риторически.

— Это явно дело рук умалишенного, — дает свое заключение Пучадес. — А коли так, отловить его будет не так уж и трудно, — он с надеждой поглядывает на меня.

— Ее изнасиловали? Или, по крайней мере, была такая попытка? — пытаюсь я навести на нашу беседу глянец профессионализма, рассчитывая на благосклонность искоса поглядывающего на нас комиссара.

— Откуда нам знать, — простодушно признается Пучадес. — Вот ждем эксперта.

В этот самый момент, словно по велению сценариста, подкатывает черный лимузин, и перед нами предстают судья и эксперт. Чиновник из магистрата приодет по случаю в черный смокинг, усы его аккуратно подстрижены, правый глаз, одержимый тиком, залихватски подмигивает с регулярностью светофора. «Помощник смерти», напротив, будто только что сошел с паперти. Из надорванного кармана пиджака торчит чья-то плохо обглоданная кость, и доктор время от времени впивается в нее зубами.

— Нуте-с, где тут наша… м-м-м… холодная закуска? — цыкая зубом, наконец интересуется он.

Мы расступаемся, пропуская обоих в хлев. Бормоча что-то под нос и сыто отрыгивая, эксперт склоняется над трупом. Судейский держится поодаль.

— Так, значит… Ей повредили горло. Судя по всему, чем-то таким острым, — выслушиваем мы диагноз. — Эй, пострадавшая! — легкий пинок под ребра. — Давай вставай — простудишься! Сеньоры, она, похоже, мертва…

— А кроме этого, есть что-нибудь еще достойное внимания? К примеру, следы укусов…

Во взгляде эксперта читается неподдельное изумление: откуда, мол, и какими судьбами донеслась до него эта реплика. Но судя по всему, он не из тех, кто долго ломает голову над решением метафизических проблем.

— Так, значит, и здесь толкуют об этом вампире, — с урчанием догрызает он кость. — Ну, если угодно… Похоже, вдоль раны заметны какие-то кровоподтеки.

— А нет ли следов насилия?

— Кто ж его знает… Вскрытие покажет, чего уж там. Ну, пора нам и закругляться. Дон Кукуфате! — обращается он к судье. — Труп надо бы поднять да перетащить куда следует.

Судья обводит нас взглядом, молящим о помощи. Вложив грязные пальцы в рот, эксперт издает разбойничий посвист, и из тьмы тут же выныривает карета «Скорой». Из нее на землю сыпятся шустрые санитары. Дон Кукуфате пытается с приличествующей обходительностью взять девушку под мышки.

— Но… — вмешивается комиссар, — так, знаете, труп поднимать не принято.

— Ах, нет? А… простите, как же?

— Вам надлежит обнародовать решение суда, — суфлирует эксперт, — которым труп изымается с места происшествия и переходит уже в наши владения.

— По правде сказать, я в этом деле новичок, к тому же по натуре своей весьма впечатлителен, — тщательно отерев ладони крахмальным платком, чиновник приосанивается:

— Сеньора, решением суда вы изымаетесь с места происшествия… Я правильно выразился? — обводит он взглядом присутствующих.

Суси рвется прикрыть чем-нибудь тело несчастной, и, не найдя ничего подходящего, срывает с себя плащ. Всеобщая реакция — повальная эрекция. Лишь видавший виды эксперт остается абсолютно равнодушным к пикантной сцене. Помогая Суси накрыть труп, он бесстрастно замечает:

— Так, пожалуй, будет вполне пристойно… Хорошо бы сейчас слегка промочить горло: жизнь, как видите, полна всяческих перипетий. Кстати, сеньорита, спойте нам что-нибудь.

— …Твою мать! — одергивает его Суси.

— Ошибаетесь, моя матушка не поет. Лучше уж вы, — упорствует доблестный эскулап.

Пытаясь смягчить напрягшуюся по-мужски ситуацию, я водворяю плащ на плечи подруги. Санитары тащат носилки и покрывало.

— Тэк-с, — подводит итог потрошитель с дипломом. — Нам, пожалуй, делать здесь больше нечего.

— О да, абсолютно нечего! — с восторгом подхватывает судья. — И да поможет вам бог, — напутствует он санитаров. Я дергаю инспектора за рукав.

— Послушай, Пуча, скажи им, что задержишься с нами. Поедешь в нашей машине.

Выслушав подчиненного, Родриго пожимает плечами, одарив нас напоследок взглядом, полным тщательно отработанного презрения. Кортеж наконец трогается. Впереди — судейский лимузин, за ним следует «Оживиловка», в арьергарде — полицейский патруль. Общество полицейских разделил арендатор как главный свидетель печального происшествия.

— Чем обычно заняты сыщики, оказавшись на месте преступления? — интересуюсь я у Пучадеса.

— Ну, для порядка ищут некоторое время следы. Ничего не обнаружив, плюют на это дело и идут в ближайший кабак — отвести со спокойной совестью душу.

Мы тотчас приступаем к первой части ритуала. Особенно усердствует Пучадес, трусцой исследующий злополучный коровник.

— Ну чего ты тут копаешься? — не выдержав наконец, подталкивает он меня к выходу. — Или и впрямь ищешь что-нибудь?

— Да. Оборотный крест.

Для инспектора это — полная абракадабра, и ничего не остается, как рассказать ему о нашей находке в Старом Квартале.

— Выходит, убийца свой автограф оставил? — оживляется Пучадес.

— Похоже, да. А вот здесь я что-то не вижу… Если это маньяк, он во всем должен быть пунктуален.

— А разве не мог его вспугнуть некстати заявившийся сюда арендатор? — подает Суси свою версию.

— Вот именно, арендатор… А ну-ка, Пуча, расскажи нам еще что-нибудь об этой девочке.

— Так я уже говорил… Ну, значит, сиротой ее приютила чета этих фермеров, как их… Ага, Касахустов. Скучно им стало, когда дочка замуж выскочила и дала с муженьком деру в Барселону, вот и взяли девочку у монашек — на воспитание, и была она здесь вроде прислуги. А этот арендатор, говорят, втрескался в нее по уши — так и ходил по пятам. Еще бы, такой лакомый кусочек, да не отпробовать…

— То-то, я ведь к тому и веду. Глянь-ка сюда!

Следы чьих-то громадных ступней резко выделяются среди множества оттисков наших подошв. Особенно четко они обозначились в навозной жиже, размазавшейся у входа.

— Кому же это в голову придет ночью босиком шастать? — задался шарадой наш фараон.

— Думаю, убийце.

— Ты на что намекаешь?

— На то, Пуча, что девицу вполне мог прихлопнуть и арендатор.

— Ну ты даешь, парень! — Пучадес даже облизывается от удовольствия. — А он, значит, у нас в кармане… Вот это ловко! Кстати, как тебе такое в голову-то пришло — его заподозрить?

— Следы босых ног… И потом — рана. Ты же сам говорил, что по горлу полоснули скорее всего серпом. Значит, так, Пуча: мужик остается жить вдвоем с этой девицей, день ото дня распаляясь все пуще, пока одним прекрасным вечером не решается пойти следом за ней в хлев, куда она отправилась поухаживать за своими буренками. Там он на нее накидывается, она не уступает, и насильник хватается за серп… Но вот до него доходит наконец ужасный смысл происшедшего. Что делать, что делать?! Как замести следы… И вдруг — о, эврика! — ему приходит идея свалить всю вину на знаменитого вампира.

— Стоп, стоп… — настораживается Пучадес. — Эврика, говоришь? Что за баба такая, почему не знаю?

— Справишься на досуге в толковом словаре, — перевожу я дух. — В моей версии есть закавыка и посерьезней…

— Час от часу не легче, — Пучадес не на шутку встревожен таким оборотом дела, уже, казалось, сулившего ему блестящие перспективы.

— Как этот тип мог узнать о вампире, если ни одна газета и словом не обмолвилась по этому поводу?

Облегченно вздохнув, инспектор с торжествующим видом потирает ладони:

— А очень просто. Откуда тебе было знать, что этот незадачливый убийца — его, кстати, Фиделем зовут, — приходится племянником этому… Ну как его… Кличка у него еще чудная такая… Ну да, Похлебке!

— Тому бродяге, что обнаружил первый труп?

— Так точно-с. Бьюсь об заклад, что племяш навестил его в женском монастыре, и хотя мы этому дерьмовому пьянице строго-настрого наказали помалкивать, он, ясное дело, раскололся Фиделю по пьянке… Нет, Буэнавентура, ты просто уникум!

— А, пустое — ведь это всего лишь предположение… Не вздумай на нем зацикливаться!

— Не-ет, будем брать его тепленьким! — Пучадес уже бьет копытом.

— Да не закусывай ты удила. Если я попал в точку, получается, что убийц-то двое! Ведь не арендатор же, в самом деле, убил ту медичку.

— Почему бы и нет? — хорохорится Пучадес.

— Гляди, ошибок не наворочай. А ну как убийца — действительно маньяк? Тогда рано или поздно он вновь выйдет на охоту — и тем выставит тебя на посмешище.

Такая перспектива заставляет его призадуматься. Нелегко дается ему это усилие: нейроны так и скрипят, перемалывая информацию. В итоге все выливается в излюбленный рефрен:

— Перво-наперво допрошу-ка я этого говнюка.

— Послушай, Пуча, это всего-навсего гипотеза, не больше…

Но он уже не слышит меня, — плюхнувшись на заднее сиденье, дает знак заводить мотор.

* * *

Одержимый жаждой свидания с бедным Фиделем, Пучадес-покидает нас у дверей комиссариата, а, мы направляемся к гостинице. Пока Суси доукомплектовывает в номере свой костюм, я в ближайшем киоске приобретаю местную газетенку, и на развороте ее нахожу комментарий из полицейской хроники: «Странные и тревожные, хуже того — туманные обстоятельства окружают это дело. Похоже, это дело рук садиста… А может быть, обыкновенного ревнивца? Выбор слишком разбросан, он заставляет задуматься, следует ли по-прежнему жить в уверенности, что городок наш — образчик смиренного бытия? Или отныне нам предстоит с вечера запираться покрепче, боясь высунуть нос на улицу?»

Когда Суси наконец, выходит, блеклые лучи солнца уже слегка золотят Главную площадь. Потянулись на рынок, груженые всякой живностью грузовики, а мы с подругой, свернув на одну из тянущихся к собору улочек, заскакиваем в кафетерий. Заведение еще только открылось, однако в качестве одной из услуг уже предлагает поглазеть на двух изрядно изголодавшихся здоровенных швейцарцев, при одном виде которых у Суси тоже просыпается аппетит, но несколько иного свойства — правда, дальше кокетливых взоров и пары соблазнительных поз дело пока не зашло. А у меня из головы не идет, что сейчас, пока мы копаемся в меню, несчастного арендатора подвергают допросу с пристрастием, и ведь по моей милости… Жмурясь, как кошка, Суси слизывает сливочный крем.

— Да брось ты… Вовсе не так уж глупо было поделиться своими соображениями. И что тут гадать, если у этого мужлана на роже написано, кто он такой.

— Ага. Ты еще поведай мне кое-что из теории о криминогенных типах.

— А ты не пыли так, — она поправляет локон, измазанный в ананасовом соке. — Полиция допрашивает подозреваемого номер один, и, скажу я, имеет право… С кого-то ведь все равно надо начать.

— Ну пусть даже он убил эту девицу, это ведь не путь к разгадке преступления в Старом Квартале! Вампир на свободе, может, бродит где-то здесь, неподалеку… Я, если хочешь знать, вообще считаю, что ключ к этому делу — в событиях пятнадцатилетней давности.

— Хорошенькое дельце! Значит, так: какой-то псих, работая под вампира, набрасывается на местную шлюшку, но… поживиться не довелось: помешали. Полтора десятка лет он, значит, оклемывается, да и аппетит нагуливает. Новая вылазка — удача! Утолил наконец жажду крови. К тому же стерильной, ведь убитая оказалась медичкой. Только вот какой у меня вопрос: что это он так припоздал в осуществлении заветного замысла?

— А черт его знает, тут и впрямь что-то не так.

Ноги сами приводят нас к просторной площади Святых Епископов, притулившейся к громаде Епископского дворца, выдержанного в стиле позднего барокко. Фасад его заштрихован изящной колоннадой полированного дерева.

— Да, что ни говори, — меня отчего-то так и тянет заглянуть в темные дворцовые окна, — а нападение, случившееся пятнадцать лет назад, и убийство, совершенное в понедельник, удивительно тесно соседствуют… Как тебе это нравится?

Та часть Старого Квартала, где ютился старый бродяга, рассыпалась по склонам холма, выходящим за спину резиденции прелата.

— Никак, — качает головой Суси, — пятнадцать лет назад газета писала, что на проститутку напали совсем в другом месте. Тебе как это нравится?

— Пальяс раскопал, что журналисты «перенесли» место событий на другую сторону Старого Квартала.

— Ну, ошиблись — бывает.

— Крутая, однако, ошибка случилась в этом игрушечном городишке. И ведь, не заезжие — местные репортеры напутали… Да чушь это все, дорогая! И все-таки, все-таки… Ей-богу, странно, что преступник решился напасть на открытой всем ветрам площади. К тому же, помнится, на крики жертвы сбежались какие-то люди, что и спасло ей жизнь… Откуда бы взяться здесь такой скорой помощи?

Вымощенной плитами дорожкой мы идем в парк, ведущий к кафедральному собору. Я оборачиваюсь, чтобы еще раз глянуть на Святых Епископов. Площадь спланирована в форме треугольника, верхний угол которого образует церковь; неподалеку от нее — роскошный особняк, сложенный из розового камня и одетый в сетку лесов: сейчас здесь хозяйничают реставраторы. В основании треугольника высится застекленная галерея в несколько этажей, за которой прячется мрачноватое серое здание, подпираемое с боков двумя невысокими домами, где в старину размещались службы муниципального суда.

Интерьер храма образуют три нефа готических арк. Под искрящимся ожерельем громадных цветных витражей замерли боковые алтари, и ни один из них не имеет здесь близнеца. Ранние прихожане стекаются к Создателю — время начинать первую мессу. Не торопясь, мы проходим вдоль левого нефа. Запыленные картины в стиле барокко живописуют нам известные библейские сюжеты. Торжественно, пышно, покойно… Но вот одна из них, писанная маслом по дереву, приковывает мое внимание. Молча рванув за руку поотставшую подругу, я киваю в сторону странного украшения алтаря; в отличие от других картин, на эту падает мощный световой поток.

Сюжет не нов — человечество в день Страшного Суда. Осужденные на адские муки мутной толпой теснятся по левую руку от божественного судии. Демон клеймит им лбы раскаленным железом, и багровыми рубцами на челах обреченных алеет сатанинский знак — оборотный крест; его стилизация удивительно напоминает…

— Господи! — срывается у меня. — Да ведь убийца будто скопировал этот ужасный символ!

— Клеймо Сатаны!..

Чье-то неодобрительное шушуканье заставляет нас обернуться, и мы едва не попадаем в объятия игриво настроенного Пальяса.

— Ай-я-яй!.. — притворно жмурится он. — Культ все-таки надо бы уважать. Право, здесь не место для эмоций, и пусть мы не верим во все эти инфернальные штучки, следует уважать мнение других пришедших во храм.

— Понимаете, эта… Эта доска…

— Но-но… Жемчужина Вальделапланы, вы хотите сказать!

— Так поведайте нам о жемчужине!

— Т-с-с, только шепотом. Итак, эта версия Страшного Суда принадлежит кисти легендарного художника XV века, известного под именем Маэстро Серралада.

— Легендарного? Что вы хотите этим сказать?

— Ни одно из дошедших сведений о нем особого доверия не заслуживает. Авторство его приписывается не одному десятку работ, но лишь однажды оно было доказано со всей достоверностью, и эта работа — перед вами. Немало ходит о нем легенд, и каждая — будто глава из книги ужасов. Его мать обвинили в колдовстве и тайных сношениях с дьяволом. Бедняжка, она взошла на костер… Сам Серралада, похоже, страдал эпилепсией или чем-то в этом духе. Люди считали его бесноватым, то есть сыном Сатаны.

— Что еще говорят легенды?

— В ту пору Вальделаплана слыла одной из опор инквизиции, и местные ревнители веры выжгли на лбу художника тавро — позднее Серралада заклеймил им вот этих грешников…

— Оборотный крест! — не выдерживаю я.

Мы вынуждены срочно ретироваться: священник выразительным взглядом пригласил нас покинуть святилище. По дороге в парк я рассказываю Пальясу о находке в Старом Квартале.

— А вы уверены, что тот рисунок по времени совпадает с убийством? Может быть, он сделан значительно раньше и совсем по другому поводу?

— Эх, кабы знать! А между тем, этой ночью совершено еще одно убийство. Полиция держит тут одного под подозрением, но, сдается мне, все обстоит далеко не так просто.

Едва Пальяс приходит в себя от новости, я прошу его поподробней исследовать все, что имеет хоть какое-то отношение к Маэстро Серралада.

— Есть здесь один старец-каноник, воистину одержимый двумя страстями: песнями Луиса Мариано и готической живописью. Вот с ним я и потолкую. Стало быть, опять выхожу на след, а?..

* * *

Не успели мы очутиться в комиссариате, как Пучадес со всех ног ринулся нам навстречу. Давно я не видел такого счастливого человека.

— Этот тип уже на изломе, а ведь мы еще не применяли допрос с пристрастием… Вконец запутался, сам себе противоречит. Вот-вот признается наконец, что убил эту девицу.

— А как насчет другого преступления? Хотите и его навесить на бедолагу?

— Всему свое, время, милый мой Буэнавентура…

— Если вы еще подзажмете гайки, он признается, что давно уже работает на Моссад, собственноручно шлепнул генерала Прим…

— Ну, эта сторона деятельности нас пока не интересует. Возможно, первое убийство не на его совести; просто, зная обстоятельства, Фидель сработал под вампира.

— Убийство на почве страсти исключает продуманную, скрупулезную подготовку.

— Вовсе нет, ты же сам прекрасно мне все растолковал. Убийство Фидель совершил в состоянии аффекта, потом, когда до него дошло наконец, жутко перепугался, а тут на память пришла дядюшкина болтовня… Оно, конечно, — может, и противно кусать покойницу, да своя-то рубашка ближе к телу… Словом, задумано ловко, да не на тех он напал, верно?

— Какое там ловко… Я, если хочешь знать, уверен, что оба эти преступления напрямую связаны с тем, что случилось здесь пятнадцать лет назад.

— Нашел, когда прошлогодний снег вспоминать! Нет, уж лучше синица в руках, и я ей головку набок сверну… А то Родригес вон филином смотрит.

— Ты еще рассчитываешь на меня? Тогда подскажи, где разыскать ту птичку, которой перышки потрепали, да неудачно.

— Э, вон ты куда, — мрачнеет Пучадес, — подожди, я сейчас.

На мгновение выглянув в коридор, он плотно закрывает дверь кабинета. И только после этого оборачивается ко мне.

— Все уж быльем поросло, а ты, значит, решил выйти на след той бабы? Да она уж небось давно бабушка!

— Это роли не играет. Мне нужны двое: она и бывший комиссар Пуэртолас. Встреча с ними все и решит.

— Черт с тобой, — сникает Пучадес. — Эту мокрицу зовут Соледад Тибурсио, больше нам ничего не известно…

— Так-таки, ничего?

— Ровным счетом… Ну, вроде бы живет в Барселоне, а сестрица ее — здесь, в квартале Вирхен дель Климатерио… Все. А о комиссаре Пуэртоласе забудь — не было такого, понял?

Я все понял, но ничего не забыл, и первым делом отправил Суси в гости к местным коллегам — поспрашивает одного-другого, глядишь, что-нибудь путное и наскребется. Ну, а нужную мне информацию удалось раздобыть у первой же овощной лавки.

Квартал Вирхен дель Климатерио целиком состоит из блоков дешевых построек, этажи здесь лепятся, как соты в ульях. Лестница нужного мне подъезда пропахла кошками, помойкой и подгорелой кашей. Дверь на втором этаже открывает женщина средних лет, облаченная в халат далеко не первой свежести.

— Ой, дядя! И чего же вам надя? — корчит рожи выскочивший из-за ее спины мальчишка.

— А ну цыц, пострел! — отвешивает она оплеуху. — Да, собственно, вы к кому?

— Простите, вы — сестра сеньориты Соледад Тибурсио?

— Да хоть бы и я, так что? Я с этой гулящей девкой не якшаюсь, ясно?

— Нам бы только узнать, где можно ее найти Есть о чем поболтать, прямо сил никаких нет, до чего хочется.

— Так вы из полиции? Да что ты все вертишься по ногами, негодник!

— Я сотрудничаю с полицией.

— А, стукач, значит… Вот уж не думала, что с этой публикой придется общаться.

— Да никакой я не стукач! — огрызаюсь, — просто инспектор Пучадес поручил мне заняться убийством этой несчастной медсестры.

— Ну, что у шлюхи может быть общего со взбесившимся дебилом, который потрошит благочестивых граждан этого богом забытого городка? Она давно уже живет в Барселоне.

— Пятнадцать лет назад на вашу сестру здесь напали, но тогда ей повезло…

— Да как сказать… Не по своей воле она убралась отсюда: нашлись советчики. А живет она в пансионе на улице Сан-Бониато… Правда, это было года два назад, с тех пор мне ничего о ней не известно…

— Вы тут обмолвились о каких-то советчиках. Кто они?

— Да из вашей же братии, из фараонов. В ту пору здесь заправлял порядком некто Пуэртолас, так у него под контролем были все наперечет проститутки. Ну, он и предупредил Соледад, что сильно осложнит ей существование, если она не уберется отсюда.

— Но почему? Разве человек виноват в том, что на него напали?

— Откуда мне знать… Дождусь я наконец в этом доме покоя?!

Сняв тапок, она не глядя швыряет его в коридор.

— Ну зачем же так… Мальчик ничего такого…

— А я не в него, с чего вы взяли? Беда с этими мухами! Парень-то диабетик, вот они к нему и липнут…

— Так где, вы говорите, я могу разыскать вашу сестру?

— Опять двадцать пять… Повторяю для дураков: в последний раз мы виделись с ней года два назад, и тогда она сильно напоминала мне откормившееся вороньем пугало: ее дико мучили газы… Так вот, пансион называется «Умывальник с секретом», его все на Сан-Бониато знают. Ну, чем вам еще услужить?

Дверь с треском захлопывается, я вылетаю на улицу.

…В местной газете «Дела хозяйские» никто понятия не имеет о нынешней стоянке сеньора Пуэртоласа. Суси обескуражена неудачей и чувствует себя передо мной виноватой; уже ничего не стоит уговорить ее отдать мне машину, а самой остаться: кто знает, может, еще удастся напасть на след экс-комиссара, пока я утрясаю дела в Барселоне.

* * *

А теперь, друзья мои, у вас есть прекрасная возможность, по достоинству оценить, каков я на скоростной автостраде — весь во власти стихий, солнцу и ветру навстречу… Ну, признайтесь, ведь хорош, а? О Барселона, древняя обитель королей, город-легенда… Впрочем, я отвлекся, как бы ненароком не проскочить мимо… Но вот, наконец, я со всего маху ныряю в бурный автопоток метрополии и, совершив ряд хитроумных маневров, — хорошо, вы мне под руку ничего не говорили, — припарковываюсь у площади Кардуньи. Ну, где этот «Хитрый рукомойник» или как его там?.. Заведение я отыскиваю в Китайском квартале, и, боже мой! — вы представить себе не можете, до чего беспросветно убог его вид, эти ввалившиеся щеки окон и вывеска — рука просящего подаяние. Персонал пансиона состоит из пары арабов, глядящих на все исподлобья, немощного старика и до чрезвычайности подвижной карлицы, исполняющей роль патронессы.

— Мне бы повидать сеньориту Соледад Тибурсио, — обращаюсь к ней.

— А, наконец-то! Она с утра пораньше как завелась — сладу нет. Вот чертовка — всю приличную клиентуру распугает. Ты уж, дружок, сыпани ей дозу, чтоб заткнулась наконец. Чего? Да вон, по коридору вторая дверь направо.

В комнате — застоявшийся мрак, и мне не сразу удается разглядеть, что к чему. А тут еще натыкаюсь на какой-то тюфяк, и из тучи поднятой пыли до меня доносится оглушительный кашель переходящий в хриплые стенанья. Пыль постепенно оседает, и я обнаруживаю наконец валяющуюся на тюфяке груду тряпья. Приглядевшись, приходится признать в ней лежащую ничком женщину. Вот она с усилием опирается на локоть, и глаза ее дрейфуют, как у матросов, заплывших в безысходное море.

— Это ты, Махдур? — пахнуло наркотиками.

— Нет. Меня зовут Пале, я пришел задать вам пару вопросов.

— Убирайся… Ты что, не видишь, я жду Махдура.

Рука тянется к ночному горшку, но попытка запустить им в меня неудачна — горшок выпадает из трясущихся пальцев.

— Вот черт… Куда запропастился Махдур? Ну чего ты тут пялишься? Мне плохо, плохо… Тащи сюда Махдура!

— Вы только не беспокойтесь, я мигом… Но сперва давайте поговорим.

— Да катись ты… Махдур, дай ему раза!

Растерявшись, я отступаю к двери, но тут будто из-под земли вырастает карлица.

— Хлопот с ней не оберешься. Она сейчас в таком трансе — похуже зомби. А ты, значит, от Махдура?

— Нет. Я пришел спросить одну вещь…

— Стало быть, ты не из этой компашки. Я так сразу и поняла — людей Махдура за квартал чую. А кто тебя сюда подослал?

— Один добрый человек попросил, да видно, не в добрый час я заявился.

— Ладно, не расстраивайся — ты, я вижу, парень неплохой, у фараонов таких не водится. Ну так слушай: без Махдура тебе эту бабу по частям не собрать, а он за «травку» три шкуры сдерет… Словом, поступай как знаешь, он в эту пору сидит в баре «Синдбад Мореход». Узнать Махдура нетрудно: из всех завсегдатаев только он «Спорт» читает.

…Вот и «Синдбад» — притон шулеров и проституток, настоенный на крепкой брани, винных парах и портовом табаке. За дальним столиком примостился какой-то щеголь в белом костюме и черной рубашке, углубившийся в чтение спортивных новостей. Он смугл и меланхолически задумчив, ни дать ни взять дипломированный верблюд. Словно только для того, чтобы рассеять мои последние сомнения, бармен подзывает его к телефону:

— Махдур, опять по твою душу!

Вернувшись за столик, Махдур вновь отгораживается от прочей братии своим «Спортом». Я застываю у стойки. Ситуация становится неподвижной, здесь требуется чье-то вмешательство… Нет, все и так обходится — сложив газету, Махдур идет к выходу. Выждав с минуту, я следую за ним. Пройдя каким-то путанным переулком, он сворачивает за угол, еще чуть-чуть… И широкое лезвие навахи твердо упирается мне под ребра.

— Пикнешь — мигом отправлю к праотцам. А ну давай в этот подъезд!

Не дожидаясь дальнейших приглашений, я бью ребром ладони. Еще пару минут он приходит в себя и уже вполне миролюбиво интересуется:

— И что ты за птица такая, шуток не понимаешь… Тебя Эктор подослал?..

— А ты помалкивай, гони сюда «травку». Живо, тебе говорю!

— Экий ты шутник, парень. Даром такие вещи не делаются. Сегодня ты, завтра, глядишь, я…

Не зная, что с ним еще предпринять, я изо всех сил бодаю Махдура в живот, и тот как подкошенный валится на тротуар. В кармане его лощеного пиджака нашариваю три самокрутки… Поправив прическу и галстук, нарочито неторопливым шагом покидаю наше ристалище.

…Блаженно затянувшись, Соледад оживает:

— Кто ты, что ты, какая разница. Я будто с того света выкарабкалась, вовремя ты подоспел…

— У меня еще парочка есть. Отдам в обмен на маленькую информацию.

— Не обманешь? А что тебе нужно?

— Не обману. Расскажи-ка мне, что случилось в Вальделаплане пятнадцать лет назад.

— И только-то? Ну, парень какой-то пристал ко мне на площади Святых Епископов. Ткнул ножом в горло, мерзавец — кровушки моей, видишь ли, захотелось испить.

— Значит, это был парень?

— Молокосос лет шестнадцати, не больше, но коренастый такой, крепкий. Насилу вырвалась…

— Что сказали тебе в полиции?

— А ничего. Поначалу, похоже, всерьез принялись за дело: в Вальделаплане скандалов не любят, там каждый на виду.

— Но комиссар Пуэртолас рекомендовал тебе убраться оттуда, разве не так?

— Ты, я вижу, поднатаскался, прямо бакалавр истории. Что тебе нужно? Ты часом не частный детектив?

— Да я толком и сам не знаю, какой.

— А плевать. Мне уже ничем не навредишь. Но с чего тебе вздумалось ворошить весь этот хлам? Дело выеденного яйца не стоит, просто мне показалось, что малец из хорошей семьи, и Пуэртоласу приказали прекратить следствие.

— С чего ты так решила?

— Этот козел в комиссарских погонах не просто посоветовал мне убраться — еще и денег предложил на дорогу, лишь бы я уехала в Барселону. В общем, недолго думая, я на паровоз и ту-ту. А здесь меня ждал жених — он содержал игорный дом в Остафранхе. Парень был… Не поверишь! — она вдруг улыбнулась. — Но вот не поделил чего-то с суданцами, те его и напичкали свинцом.

— Пуэртолас дал тебе денег…

— Да, и мне казалось, что еще смогу начать новую жизнь. Да вот видишь, куда дорожка-то завела… Мне кажется, там никто не хотел, чтобы как-нибудь походя, на улице я узнала того парня. Вальделаплана — маленький городок, но большую власть имеют там богатые люди.

— Эй, парень! — прерывает нашу беседу хозяйка. — На улице уже черт-те что творится, и лучше бы тебе уносить ноги подобру-поздорову. И вообще я не терплю скандалов в моем доме. Так что, оставь нас в покое.

Там, внизу, небольшая толпа соплеменников провожает Махдура в «Синдбад», оглашая квартал нестройными выкриками — надо думать, в мой адрес. Я пытаюсь незаметно выскользнуть из подъезда, но двое парней увязываются следом. Петляя, как заяц, я несусь какими-то кварталами, чуть не на лету хватаю такси…

— Куда? — хмуро интересуется шофер.

— До первого бара… Но чтоб он был подальше отсюда.

…Слегка передохнув у стойки, звоню в Вальделаплану. Суси тотчас выпаливает последние новости: Фидель только что признался в убийстве на ферме. Пучадес на седьмом небе от счастья.

— Понимаешь, какая-то глупая и грустная история вышла, — пускается в объяснения Суси. — Старый фермер, оказывается, частенько развлекался с этой девицей в коровнике: его жена страдает подагрой и редко выходит во двор. А когда они укатили в Барселону, Фидель тоже решил попытать счастья.

— А она не захотела.

— Вот именно. Девица отчитала его как мальчишку, потом стала кричать, отбиваться… Ну, Фидель сгоряча и придушил ее. А потом все как по твоему сценарию: он вспорол ей горло и, следуя дядюшкиным россказням, прикусил рану — для пущего правдоподобия. Даже кровь, говорит, попробовал было, да не в ту глотку пошла с непривычки. Орудие убийства и заляпанную кровью робу Пучадес отыскал в баке из-под бензина.

— Что нового насчет преступления в Старом Квартале?

— Пучадес шьет его арендатору, но тот ни в какую — делайте, говорит, со мной, что хотите, но я вам не кровосос какой-нибудь, а только под него работал…

— Мало ли, что он говорит. Они как поднажмут — Фидель в чем хочешь признается… Черт, только этого не хватало! Что слышно о Пуэртоласе?

— А, да… И передать тебе не могу, что за чушь мне наговорили. Пуэртолас, оказывается был рьяным болельщиком местного футбольного клуба, в юности даже выступал за него. Руководство до сих пор отсылает ему пригласительные билеты на свои сборища…

— Адрес! Адрес скажи!

— Барселона, район Сагрера. Улица Генерала Миаха, 17.

Невысок — всего в один этаж — и неказист дом бывшего комиссара Вальделапланы. Стены сложены из серого камня, пара нешироких окон, глядящих на мощеную улицу. Дверь окрашена ядовито-синей краской. На мой звонок дверь открывает юное создание с огромными глазами и спокойными чертами миловидного лица.

— Вы — друг сеньора Мариано?

— Отнюдь, сеньорита. Я привез хозяину привет от его бывших коллег в Вальделаплане.

— Кто там, Анхела? — доносится слабый голос.

— Как здорово, что вы собрались навестить его, — шепчет Анхела, пропуская меня вперед. — Никто к нему не приходит, а старик очень болен и одинок.

— Вы его родственница?

— О, что вы! — улыбка ее восхитительна. — Я из социальной службы нашего муниципалитета. На моем попечении все старики в этом районе. Вот Мариано, к примеру… Сеньор Пуэртолас очень плох. Боюсь, ему совсем немного осталось…

— Весьма сожалею. Я и не знал, — лепечу я первое, что приходит на ум.

— Я только что сделала инъекцию, он хоть стал поспокойней.

Мы проходим в его комнату. Здесь царит полумрак, скрадывающий скудость обстановки.

— Мариано, — поправляет она постель, — к вам пожаловал в гости старый приятель. — Пожалуй, я вас оставлю, вам ведь есть о чем поговорить.

Я остаюсь стоять у постели умирающего. Туман болеутоляющих средств смягчает жесткие черты лица; глаза смотрят на меня с любопытством.

— Я к вам из Вальделапланы, от комиссара Родриго в инспектора Пучадеса.

Пуэртолас силится что-то вспомнить.

— Вальделаплана, Вальделаплана… Ах да, когда-то я там служил.

— Люди хранят память о тех временах, — помимо воли моя реплика звучит как-то двусмысленно.

— Бросьте вы чушь пороть, — обрывает он. — Вам уже известно, что я умираю? — он тихонько гладит живот. — Если бы не Анхела, я словно пес пожрал бы собственные кишки, до того они донимают… Вы Анхелу видели?

— Да, конечно, однако сейчас мне хотелось бы кое-что услышать — о том, что случилось в Вальделаплане пятнадцать лет назад.

— Я не хочу вспоминать об этом городке. Там я натворил много такого, за что пришлось потом раскаиваться. Но время вспять не повернешь… Жену упрятали в психушку, сын где-то во Франции. Представьте, женился на француженке. И никто не знает, что дни мои уже сочтены. Вы, конечно, из полиции?

— Нет, просто оказываю кое-какие услуги Родриго и инспектору. Но, если вам этот разговор неприятен, я уйду.

— Нет-нет, оставайтесь! И… спрашивайте, я к вашим услугам… — Гримаса боли искажает лицо.

— Итак, пятнадцать лет назад в том городке какой-то мальчишка напал на проститутку, и случилось это на площади Святых Епископов… Кстати, пресса сообщила, что покушение было на улице Бальена.

Пуэртолас с трудом выжимает улыбку.

— Я сам отдал распоряжение журналистам сменить адрес. Тогда я мог это сделать.

— Что же случилось, кто был этот парень?

— Неужели вам это так интересно?

— Совсем недавно в Старом Квартале перерезали горло молоденькой медсестре. Убийца пил кровь своей жертвы. А этой ночью точно так же расправились еще с одной…

— И вы решили, что это дело рук одного человека?

— Я только что разговаривал с Соледад Тибурсио, той самой, кого вы отправили в Барселону. Да, с тех пор много воды утекло, но и сейчас она узнала бы в лицо того негодяя. И, если вам хоть что-то известно, скажите мне. К чему отягощать совесть еще и этими убийствами?

— Мне уже все равно. Если бы можно было все вернуть, как было… А, ладно, слушайте: того мальчишку мы отыскали через пару часов.

— И кто же это был?

— Он прятался на заброшенной фабрике, что стояла на берегу. Парень оказался дебилом — едва мог говорить, мы только и смогли вытянуть, что ему шестнадцать… Да и то он был не совсем в этом уверен. Но сомнений в его виновности не оставалось: рубашка и брюки заляпаны кровью, в кармане нашли ее ожерелье из фальшивого жемчуга. Отвели его в участок, но и часа не прошло, как к нам заявился секретарь епископа. Парень оказался сыном их ключника, и епископ требовал, чтобы я немедленно явился во дворец для разговора с глазу на глаз.

— Вы, конечно, пошли…

— Да, и епископ Сигуэнса лично принял меня. Расспросил насчет самочувствия этой девицы, я сказал, что она отделалась испугом. Тогда он попросил в качестве личной услуги, чтоб я забыл об этом деле и вернул им мальчишку: дескать, он сам позаботится, чтобы это больше не повторилось.

— И вы поддались на уговоры?

— Я было заупрямился, но, знаете… Епископ пользовался большим авторитетом в Вальделаплане, это был человек с колоссальными связями, и газеты прочили его в монсеньоры.

— Говорите, парень был сыном их ключника?

— Покойного ключника. Его вдова приходилась дальней родственницей самому епископу. Конечно, он расписал мне жуткую жизнь бедняги в приюте, обещал, что окажет ему покровительство, и окруженный христианской любовью, мальчик встанет на путь, угодный церкви. А епископ все взывал к моей совести, а я подсчитывал в уме дивиденды. Много, знаете ли, проблем накопилось в семье — и дом неплохо бы поменять, и продвижения по службе заждался… Я знал, что Сигуэнса весьма благосклонно отзывался обо мне в кругу высших полицейских чинов, ведь он частенько наведывался в Мадрид и Барселону. А дома и участки в Вальделаплане были в ведении церковников.

— Словом, вы уступили.

— А почему бы и нет? В конце концов, обошлось без жертв. Мы вернули мальчика матери… Женщина она была со странностями, но отличалась редкостной красотой… Через несколько дней мне переслали большую сумму — с указанием, чтобы эти деньги были вручены пострадавшей, если она согласится покинуть Вальделаплану.

— И вы надавили на Тибурсио?

— Ясное дело. За нее и заступиться-то было некому, сестра не в счет — они вечно друг друга за волосы таскали. В общем, я для начала попугал Соледад: сами знаете, было к чему прицепиться. А потом предложил денег — лишь бы скорей уехала. Ей вполне хватило бы и обустроиться здесь, и пожить в свое удовольствие, только при одном условии: больше чтоб в Вальделаплану — ни ногой. К тому же, кажется, у нее в Барселоне была любовь… В общем, она недолго артачилась. Говорите, вы ее видели? Ну и как, все в порядке?

— Ага, вашими молитвами. Без единой монеты, живет в каком-то притоне, наркотиками по уши уже напичкана.

— Господи! — шепчет умирающий. — Господи, вот к чему мы с ней пришли… А меня, знаете, вскоре подставили в одном грязном дельце и вышвырнули к чертям собачьим на мизерную пенсию. Жена пыталась выброситься из окна…

— Как вы думаете, мог ли тот мальчик вырасти в убийцу?

— Я не могу уже ни верить, ни отрицать. Только и возношу молитвы за то, чтобы не было бога. А, кстати, который час? Где Анхела? Мне больно, больно…

— Сейчас я ее позову, скажите только, что сталось с епископом Сигуэнса?

— А что с ним станется? Все там же, в Вальделаплане, носа из своего дворца не показывает. Время над ним не властно.

* * *

И снова мы — в номере отеля «Фальгера», но уже в компании Пучадеса. Инспектор пребывает в эйфории от свалившихся на него удач; Суси время от времени появляется из ванной, каждый раз оставляя там очередную деталь туалета, что, по ее мнению, должно способствовать разрядке сгустившейся атмосферы.

— Ты часом не спятил? — интересуется у меня инспектор, силясь придать физиономии выражение благожелательного участия. — Это же е-пис-коп! Доходит или нет?

— Не учи ученого — слава богу, я религиозный колледж посещал.

— Ах, даже так? — Суси проходится в бикини, легком джемпере и туфле на одну ногу.

— Тяжелое у тебя было детство, — вздыхает Пуча, — достали, видно, тебя церковники…

— Говорю тебе — нам надо срочно повидаться с монсеньором Сигуэнса, чтобы узнать, как сложилась судьба этого мальчишки. Впрочем, речь идет уже о взрослом человеке, в хотелось бы мне послушать насчет его алиби — где он был прошлой ночью, к примеру.

— Фидель во всем признался, — гнет свою линию фараон. — Да не будь ты дураком! Он всего лишь сработал под вампира, а тот бродит себе по городу и в ус не дует!

— Ты что же думаешь, теперь вся Вальделаплана начнет резать друг друга, вдохновившись замечательным опытом арендатора? — глаза Пучадеса ловят последнее, что осталось на Суси.

— Куда ты засунешь свою репутацию детектива, когда вампир примется за свое?

— А ты думаешь оказать мне помощь, поговорив с Сигуэнса?

— Однажды он уже убрал концы в воду и, может быть, тем самым подготовил почву двум этим преступлениям. Понимаешь, не идет у меня из головы этот крест, найденный в Старом Квартале.

— А, действительно… Здорово нарисован. Ну и что он тебе-так дался?

— В кафедральном храме есть картина Серралады, XV век, или вроде того… Так вот, по легенде, этому художнику раскаленным железом выжгли на лбу это дьявольское клеймо. Кстати, жители Вальделапланы постарались.

Суси не позаботилась закрыть за собой дверь в ванную. Пучадес бросает в ее сторону голодные взгляды.

— Вампир знал об этой легенде, мало того, она произвела на него сильное впечатление. Вот почему на стене появился оборотный крест.

— Нет ничего странного в том, что бесноватого всегда почитают за сына Сатаны, — рассеянно отвечает Пучадес.

— А он, может, вполне вправе считать своим папашей покойного ключника. Вот, к примеру, что ты знаешь о людях из епископского окружения?

Наш ротозей выходит наконец из столбняка.

— Черт, а ведь ничего не знаю… Я и в глаза ни разу не видел ни монсеньора, ни его людей. Говорят, он ведет весьма замкнутый образ жизни. Двадцать лет Сигуэнса правит местным епископатом. Подзадержался в должности, что и говорить…

— Я обязательно должен увидеть его, — говорю я как можно тверже.

— Ну давай сделаем так, — идет на компромисс Пучадес. — Я поговорю с Родриго, и, может быть, мы найдем способ выхлопотать тебе аудиенцию. Дальше действуешь на свой страх и риск — нас в это дело не ввязывай.

— Об этом можешь не беспокоиться. Иди хлопочи насчет нашей встречи. Если я окажусь прав, лавры достанутся тебе. — По рукам?

— Жди моего звонка, — решается наконец наш ретивый страж закона.

Едва он уходит, раздается звонок: Пальяс просит срочно увидеться. Есть новости насчёт Серралады.

— Старый каноник считает, что легенда о Серраладе — сплошь выдумка. Это доска с изображением Страшного Суда — дело рук одного ловкого доминиканца, славно подработавшего на имени Маэстро еще в прошлом веке. Ну, а людям просто нравится верить во всякие бредни.

— Может, и Серралада — сплошной вымысел?

— Этого каноник не утверждает. Во всяком случае, эту картину написал другой человек.

— М-да… Чтобы прийти к такому заключению, к экспертам обращаться не обязательно.

— Легенда умерла. Да здравствует легенда… Есть еще что добавить?

— Представьте… В народе упорно держится слух, что Серралада никогда не состоял в родстве с дьяволом, он — сын епископа Арнульфо.

— Епископа, говорите?

— И весьма известного. Одно из самых громких имен эпохи средневековья. Этот человек своей политикой снабжения города всем необходимым принес Вальделаплане процветание.

— Что еще?

— Вам приходилось видеть развалины древней стены, окружающей нашу дубильню? Так вот, она построена его повелением.

— А мать? Что известно о матери?

— Увы, все то же — сожгли ее на костре. Как ведьму.

— Ну что ж, сегодня мы знаем больше, чем вчера.

* * *

Вечер едва наступает, а затянувшие небо тучи все уже обратили в непроглядную мглу. Сырость черным комком застряла в костях, и я бреду, чертыхаясь и трясясь от промозглого страха, и в каждом коленце бесчисленных закоулков чудятся мне веселенькие сюжеты с оборотными крестами, ведьмами и вампирами. Когда, наконец, я нажимаю на звонок епископского дворца, появившийся тут же служка долго не может оторвать меня от этого замятия. Потом я долго иду какими-то коридорами, и люди в сутанах сменяют друг друга в качестве провожатых. Наконец попадаю в залу, обшитую туфом. У широкого стола — кресла из красного дерева. В мраморных подсвечниках тает церковный воск. На столе все приготовлено для приема.

Епископ Сигуэнса неслышно входит, затворив за собой тщательно задрапированную дверь. Молча указав мне на кресло, приглашает разделить вечернюю трапезу. На вид ему лет пятьдесят, он сухощав, аскетические черты лица не лишены привлекательности.

— Моя ключница, — представляет он подошедшую к нам женщину, пожалуй, его сверстницу по годам; видно, в молодости она была весьма хороша собой.

— Вы ждали меня, ваше святейшество? — с чего-то надо ведь начинать.

— Мой приятель, комиссар Родриго, предупредил меня, что человек, которому он полностью доверяет, просит аудиенцию.

— Весьма ему благодарен.

Тем временем ключница приносит мясо, только что снятое с вертела. Зверски хочется есть, но я стараюсь держаться достойно.

— В понедельник недалеко отсюда убили девушку… Она работала медсестрой.

— Да, да, я слышал. Ужасно. К несчастью насилие перестало быть привилегией больших городов.

— Полиция не позволила прессе вникать в детали, боясь скандала: убийца пил кровь своей жертвы.

Прикрыв глаза, ключница пошатнулась — ей явно сделалось нехорошо.

— Вам плохо, сеньора Марин? — спохватывается епископ. — Ради бога, вы можете нас оставить, мы сами управимся за столом.

Женщина молча качает головой.

— Мне бы хотелось, чтобы святые отцы приняли участие в этом деле, — продолжаю я.

— Да, но… Какое отношение оно имеет к нам?

— Пятнадцать лет назад здесь уже случилось нечто подобное. Прямо на вашей площади какой-то парень напал на проститутку.

— А мне кажется, на улице Бальена, — поправляет епископ.

— Комиссар Пуэртолас добился от журналистов переноса места событий.

— О, вы его видели? Ну как он?

— Живет в одиночестве. Точнее, умирает: у него рак.

— Весьма сожалею, весьма. Мы не всегда находили с ним общий язык, да что делать — такие уж были трудные времена. И все-таки жаль, что он так завершает жизненный путь.

— Я виделся и с Соледад Тибурсио.

— Мне кажется, вы питаете какой-то нездоровый интерес к событиям столь отдаленным и весьма несущественным.

— Пуэртолас признался, что тот парень был сыном… Простите, сеньора Марин — вашим сыном.

Женщина вздрагивает, переводит взгляд на епископа, ища его поддержки. Сигуэнса продолжает хранить полную невозмутимость.

— Иди, Долорес. Я все улажу. А ты пока приберись дома.

Мгновение женщина колеблется и уходит, прикрывая платком лицо. Ее место тут же занимают два монаха, два ревностных стража.

— Интересно, где этот парень сейчас? По моим подсчетам, ему уж лет тридцать.

— Его нет здесь. Дальние родственники позаботились, и сейчас они живут в горах — там ему хорошо.

— Послушайте, сеньор епископ, мне терять нечего. Я — никто, понимаете? И поэтому могу сыграть любую роль, в том числе и следопыта.

— Ну и к какому выводу вы пришли в этом качестве?

— Он здесь. И, выбравшись в ночь на вторник из дворца, совершил преступление.

— Любопытная версия. Интересно, на чем она базируется?

— На доске Маэстро Серралада.

— Боже мой, да не было на свете никакого Маэстро! Это миф, понимаете? Легенда!

— И весьма поучительная. Жил-был на свете сын Сатаны, но на самом деле — родная кровинушка одного епископа; а матерью ему приходилась женщина, которую сожгли за колдовство.

Ничто не дрогнуло в моем собеседнике — только взгляд на мгновение стал жестче обычного.

— В ту пору нередко таким вот образом складывались судьбы человеческие. Вам не приходило в голову, что епископ — тоже в общем мужчина, и может влюбиться?

— Он может даже рехнуться на этой почве и, запершись с женой во дворце, прятать там же своего сына.

— А вы романтик, сеньор Пале.

— На стене среди развалин, прямо над трупом убитой, был выведен крест, тот самый, которым Серралада клеймил грешников на своей картине.

— И крест на стене, конечно, нарисовал убийца.

— Несчастный сумасшедший, живущий лишь темной силой инстинктов.

Откуда-то из глубины дворца доносятся приглушенные крики, чья-то возня. Шум приближается, хлопают двери — и в зал навстречу всполошившимся стражам влетает здоровенный рыжий мужик. В глазах его стынет ужас. Увидев меня, рыжий тушуется.

— Говори, Матиас, что там случилось? — подбадривает его Сигуэнса.

— Его выпустили! Она его выпустила! — орет бедолага.

Епископ разворачивается ко мне, и лицо его выражает одну лишь мольбу.

— Помогите нам, Пале! Только в ваших силах сделать это!

Опрометью я выскакиваю на улицу. За мной, пыхтя, поспевают бледные служители культа. Тяжелая дворцовая дверь остается настежь раскрытой, и в проём ее лезут клочки туч, словно бестелесные призраки. Выбежав на площадь, я тут же едва не растягиваюсь, наткнувшись на тело ключницы. Тяжело дыша, она силится встать.

— Не трогайте, только не трогайте его! — боль читается в ее глазах.

Монсеньор Сигуэнса, оттолкнув монахов, поднимает и несет ее на руках, и она плачет и бьется у него на груди, а он утешает ее словами, слышными только ей.

В сопровождении все того же кортежа я вновь ныряю в темноту, слегка исцарапанную огнями ночных фонарей. Но вот и они обрываются, и единственный ориентир — шумная одышка бегущего впереди меня больного зверя. Порыв ветра разрывает косматые клочья туч, и на несколько мгновении он становится виден. Его путь лежит туда же, к сердцу Старого Квартала. Вот он исчезает в развалинах дома, где убил человека, но, обогнув притон старого бродяги, локтем задевает какую-то рухлядь, подняв тучу пыли. Обернувшись, смотрит на меня тяжелым, медленным взглядом. И бросается, вытянув руки… Но тут же падает. Его пальцы нащупывают обломок палки, он грозит ею мне; из горла рвутся булькающие стенания. Осторожно, шаг за шагом стараюсь я подойти ближе — словно для того только, чтобы лучше разглядеть его. У него удивительно белая кожа, словно всю жизнь он провел в темноте. Он был бы красив, не будь этого странного, отрешенного выражения на лице. «Стой!» — кричу, но напрасно. Тяжело поднявшись, заметно хромая, он бежит к стене, и в эти мгновения я превращаюсь в его тень. Ему удается вскарабкаться на самый верх ее; не знаю, как это удалось и мне. Балансируя по самому краю, он уходит все дальше, я стараюсь скопировать его ловкость, но сердце прыгает в горле, вот-вот я сорвусь, но опасность нависла и над ним. Но тут беглец останавливается — путь преградила стена какого-то дома. Тогда, развернувшись, он идет прямо на меня. Не чуя под собой ног, раскинув руки на манер канатоходца, я из последних сил балансирую на узком гребне. А внизу, угадав наш маршрут, оба монаха мчатся узким проулком, пока, наконец, не выскакивают на тропу, ведущую прямо к стене, вот они уже под нами… Черт, слишком высоко прыгать.

А вампир подходит все ближе. В руке по-прежнему крепко зажата палка. Конец ее, как нарочно, здорово заострен. Такой вот мой конец. Но вместо того, чтобы напасть на меня, несчастный с криком «Во имя Отца, Сына и Святого Духа!» вырезает отточенным острием кровавый крест на собственном лбу. И, застыв еще на мгновение, падает под ноги нашим стражам. Я тоже срываюсь, но успеваю в последний момент зацепиться за край стены. Подобрав немо лежащее тело, монахи растворяются в темноте, будто демоны, волокущие грешника в ад.

* * *

Едва рассвело, мы с Суси выходим из отеля. Неподалеку от машины торжественно прогуливается Пучадес. При этом вид у него встревоженный и недоверчивый одновременно.

— Ты ведь ничего от меня не укроешь? Мы все-таки друзья, Буэнавентура, верно?

— Мы пошли по неверному следу и здорово напортачили. Довольно, сыт я по горло. Мы уезжаем.

— Известно… Ты уедешь, а епископ, может, уже на меня зуб поимел.

— Да не бойся ты. Я ведь уже говорил тебе, что он пригласил меня на ужин, ну, поболтали мы о том о сем на сон грядущий. Я рассказал ему о том, что здесь случилось пятнадцать лет назад. Комиссар Пуэртолас спятил, придется мне отложить в сторону так и не исписанные листы готического романа.

— Неужели его не встревожили твои подозрения?

— Никоим образом. Монсеньор Сигуэнса — большой дипломат. Как же, будет он мелочиться по поводу инсинуаций какого-то там Буэнавентуры. Да на самом деле ничего и не произошло. Все это бредни сумасшедшего и наркоманки.

— Может, и этого мальчика никогда не было?

— Никогда. И давай больше не будем об этом, договорились?

— Давай. Фидель прикончил девчонку. А кто убийца той медсестры?

— Ей-богу, не знаю.

— Хуже всего, если опять угробят кого-нибудь.

— Думаю, не угробят… Не бери в голову.

— И все-таки ты что-то скрываешь.

— Все, едем. Нечего нам здесь уже делать. Такие дела: раз на раз не приходится.

Мы садимся в машину. Суси — за руль, я справа. Инспекторский нос просовывается в окошко.

— Ну и какая вам от всего этого польза? Истории с этим арендатором на репортаж не потянет.

— Что и говорить, не повезло. Но я не жалуюсь… Давай, Пуча, до скорого. Пусть тебе хоть здесь повезет.

Мы оставляем его в некотором недоумении. Проскочив площадь, машина ищет проход между коробками модернистских домов. Суси время от времени пытливо заглядывает мне в лицо.

Едва мы въезжаем на новый мост, выложенный в древнероманском стиле, я прошу Суси остановиться и выхожу, чтобы еще раз глянуть на громаду собора, на площадь Святых Епископов и на остатки стены, что едва ее прикрывают.

И представляется мне, что в это самое время в одной из зал епископского дворца Сигуэнса молча обнимает плечи Долорес Марин, и оба они вглядываются в молчание, в котором монахи погребают тело вампира.

Content

Мануэль Кинто
ЗНАК САТАНЫ

Знак Сатаны