Екатерина Островская

Встреча, которой не было

© Островская Е., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Татьяна Устинова

Аромат полевых цветов и скошенной травы

Новый детектив «Встреча, которой не было» Екатерины Островской получился захватывающим. Это настоящий триллер, подкупающий сложностью загадок, бешеным темпом погонь и плотностью перестрелок. Книга держит в напряжении от первой и до последней страницы. Происходящие события страшны и грандиозны, действие разворачивается в прошлом и настоящем, а сюжет выписывает один головокружительный вираж за другим, и героям приходится молниеносно подстраиваться под быстро изменяющийся сюжет. Запутанная и стремительная история, словно горка в аквапарке, подхватывает, кружит и стремглав уносит куда-то! Остается наслаждаться скоростью и брызгами в лицо: душа уходит в пятки и хочется визжать от восторга.

И вновь – будто бы вовсе не целясь – Екатерина Островская попадает в десятку, предлагая нам билет на самый любимый аттракцион, по которому мы так соскучились с момента выхода ее последней книги. Она лихо закручивает интригу, доводя читателя до блаженного исступления. Но детектив «Встреча, которой не было» оказался крепким орешком: вычислить злодея и понять, чем все закончится, совершенно невозможно. Лучше с самого начала довериться автору и отказаться от этих попыток. В нужное время – будьте уверены – Екатерина Островская раскроет вам все тайны.

Кроме интересного сюжета и необычной фабулы, у «Встречи, которой не было» есть еще одно очень важное для меня, как для читателя, преимущество: великолепно прописанный антураж. Читая по-настоящему хорошо написанную книгу, то и дело оказываешься будто бы внутри повествования: видишь, слышишь и осязаешь то же, что и герои, становишься их верным спутником. Екатерине Островской удался отличный детектив! Действие происходит за городом, в коттеджном поселке, и эта история пахнет полевыми цветами, скошенной травой, теплым песком, студеной речкой, смолистой хвоей и горьким дымом костра. Островская, пожалуй, первая российская писательница детективов, которая – в лучших традициях Агаты Кристи – в своих книгах стала давать названия домам. Послушайте только, как звучит: «Коттедж Иволга»! Есть в этом что-то неуловимо норфолкское, не находите?

Когда Настя и Света возвращаются в Россию из США, куда были отправлены много лет назад после загадочного исчезновения их отцов-бизнесменов, они против собственной воли оказываются втянутыми в таинственную и очень опасную историю двадцатилетней давности. Трагедия их родителей, казавшаяся страшной сказкой из детства, вновь повторяется. И зло, когда-то вынудившее двух подруг бежать за границу, никуда не исчезло. Оно лишь затаилось на время и готовится нанести новый удар. Когда снова прольется кровь, Насте и Свете бежать будет некуда – они накрепко увязли в паутине лжи и обмана, сплетенной холодным и расчетливым убийцей. От кого ждать помощи? Кто сумеет развеять происходящий наяву кошмар? И какую роль в этой драме играет бывший партнер убитых бизнесменов – Игорь Селезнев, который знает явно больше, чем говорит…

Глава 1

Настя возвращалась домой, когда зазвонил мобильный. Телефон лежал в сумочке, сумочка – на переднем пассажирском сиденье, и смысла перестраиваться в крайний правый ряд и выискивать место, где можно припарковаться, не просматривалось, да и что могло быть такого архисрочного, чтобы отвлекаться от дороги! Мобильник замолчал и тут же зазвонил и затрясся снова, да с такой яростью, словно хотел выпрыгнуть из сумочки. Это разозлило.

Светофор загорелся красным и, затормозив, Настя решила все-таки ответить на вызов. Взяла аппаратик, увидела, что звонит подруга Света, нажав на кнопку, просто сказала: «Я за рулем». Но еще не успела сбросить вызов, как услышала вопль подруги:

– Я познакомилась с ним!

– С кем?

– С Максимом Божко! Они у нас в Лесном фильм снимать будут. Я на работу приехала, а он там с каким-то мужиком за столиком сидит…

– Через двадцать минут перезвони…

Двадцати минут подруга выдержать не смогла, позвонила через десять и продолжила:

– …Вхожу и сразу замечаю: все девчонки-официантки красные. А как в зале очутилась – глазам не поверила. Сразу поняла, что это судьба. Божко с каким-то мужиком за крайним столиком. Подкатила к ним, сказала, что я хозяйка этого ресторана и мы рады видеть у себя таких людей… Ты чего молчишь? Тебе хоть слышно, о чем я говорю?

– Я во двор въезжаю, – объяснила Настя.

– Тогда слушай дальше…

Максим Божко был идеалом Светланы. И, вероятно, не только ее. Он был популярным артистом – не мальчик, конечно, за тридцать и, похоже, даже далеко за тридцать. Но ведь и Светка тоже не девочка – ей, как и Насте, уже двадцать четыре. Однако в Божко подруга была влюблена, как семиклассница. Любовь эта, впрочем, не мешала ей крутить романы. Правда, избранники ее не очень походили на известного артиста, лучше сказать – совсем не походили, а потому увлечений этих хватало ненадолго. Хотя, возможно, упомянутые романы и не стоили того, чтобы растягивать их до бесконечности. Предпоследним ухажером Светланы вообще был лысеющий блондин, который уверял, что трудится заместителем директора крупной компании, а на самом деле оказался скрягой невероятным – на цветы он еще раскошеливался, но на более существенные подарки скупился, что, как все понимают, унижает женщину. А потому Света очень быстро стала тяготиться этой связью. Да и мелковатым он был, если честно. Но три месяца они все-таки встречались. Зато нынешний был высок, следил за собой, пользовался дорогим парфюмом, но где работает, не признавался. Скорее всего нигде, потому что он любил ночную жизнь, а по утрам предпочитал хорошенько высыпаться. С финансами у него были постоянные перебои. Деньги у нынешнего ухажера время от времени появлялись, но очень быстро заканчивались. Она и его хотела бросить, но как это сделать, не знала, искала повод для какой-нибудь ссоры или просто обиды, но всегда терялась, потому что парень говорил больше, чем она, и при малейшем намеке на размолвку тут же предлагал поехать к ней. В результате Света каждый раз переносила расставание на другой день.

– …Ну и что твой Божко, и при чем тут Лесное? – спросила Настя, выходя из машины.

И тут же выяснилось, что мужик, с которым популярный артист сидел за столиком в ресторане Светы, был исполнительным продюсером. И этот продюсер как раз рассказывал о том, что снимать самые важные эпизоды фильма собирается в сорока километрах от города, где прекрасная дикая природа, но в поселке трудно найти жилье под аренду, а потому большую часть коллектива придется возить на автобусе: утром привозить, а вечером доставлять обратно. В Лесном, правда, есть плохенькая гостиница на восемь номеров, но она не решит проблему…

Света как услышала про Лесное, сразу поняла, что это судьба, и стала уверять продюсера, что у нее возле Лесного есть комфортабельный домик, в котором при желании могут разместиться хоть двадцать человек.

Продюсер удивился, конечно, такой удаче, спросил, далеко ли дом находится от речки с водопадом, а то из гостиницы надо шлепать по тропинке почти пять километров. И когда услышал, что дом расположен почти на берегу, а до водопада двести метров, и вовсе обрадовался.

– Короче, мы обо всем договорились, мне даже деньги платить будут. А еще я пообещала обеспечить коллектив питанием… Короче, не растерялась. А Божко так на меня смотрел, так смотрел! Прямо разглядывал. Я сегодня как специально хорошо выглядела: на мне шелковое платье – белое в черный горошек, ожерелье жемчужное… Ой, я забыла им сказать, что неподалеку еще один домик имеется – твой.

Оба дома построили отцы Светы и Насти почти четверть века назад, когда занимались бизнесом и дела у них шли хорошо. Дома по тем древним временам были роскошные, теперь они, правда, такими не выглядели, но оба из красного кирпича, просторные и к тому же в окружении сосен. Рядом текла речка, но купание в ней особого наслаждения не доставляло – стремительное течение, холодная вода. Был даже водопад – невысокий, метра полтора-два. Когда-то, очень давно здесь располагалась водяная мельница, от которой остались обточенные течением гранитные валуны и черные бревна, вкопанные в берег. Место было тихим, потому что жители Лесного сюда приходили не часто: у них рядом с поселком было свое мелкое озеро с прогревающейся в солнечные дни водой и имелся даже почти оборудованный пляж с мостками, с которых ныряла местная детвора.

Отцы девушек дружили со школьных лет, а потому подружками стали и мамы. И потом, когда обеим женам вместе с дочерьми пришлось уехать в Штаты, дружба эта не прервалась. Сначала обосновались в Нью-Йорке, а совсем недавно Светкина мама перебралась в Сан-Франциско. В Калифорнии она вышла замуж за американца. А мама Насти так никого себе и не нашла. В Штатах обе не бедствовали, хотя до шикарной жизни было очень и очень далеко. Правда, у Светы с мамой остался в России ресторанчик, откуда им почти регулярно присылали часть прибыли; и еще имелся сданный в аренду дом неподалеку от поселка Лесное, за который платили на полгода вперед. Похожий домик был и у Настиной мамы, и его тоже сдавали вышедшему на пенсию чиновнику. Три года назад чиновнику надоело платить аренду, и он, очевидно на честно заработанную пенсию, купил собственный коттедж в Комарово и переехал туда. А как раз в это время Настя получила предложение от одного из российских издательств заняться переводами набирающей популярность американской писательницы Джессики Стоун. С Джессикой Стоун Настя была знакома: какое-то время они жили в одном доме в Ист-Сайде. Правда, тогда Джессику звали Аманда Левенштейн и работала она в книжном магазине. Оказывается, она уже тогда сочиняла женские романы, которые читала вслух подругам и знакомым. Очень скоро подруг у нее не осталось вовсе, а из знакомых – одна только Настя.

Аманда начала посылать свои творения в разные издательства, где очень скоро перестали отвечать на ее телефонные звонки. А потом один роман все-таки решили выпустить маленьким тиражом. На удивление издателей, роман очень быстро разошелся, а в книжном магазине, где продолжала работать Джессика, была проведена писательская конференция. Народу было не так чтобы много, но в магазин заскочила, скрываясь от ливня, Джулия Робертс, а следом за ней парочка промокших папарацци. Джессика тут же сфотографировалась с популярной актрисой, всучив звезде свою книжку и развернув ее обложкой в объектив камер. После этого, разумеется, издательство просто обязано было выпустить дополнительный тираж, за который писательнице уже прилично заплатили. Потом вышла вторая книжка, третья и так далее… Джессика Стоун стала известным автором. Критики особенно отмечали ее захватывающие сюжеты. Например, в одной книге рассказывалось, как миллионер встретил в супермаркете домохозяйку: она, конечно, не знала, кто перед ней, а миллионер не сразу понял, что домохозяйка умна и красива. Но потом он стал страдать от любви, даже заболел и чуть было не потерял свой бизнес, но все кончилось хорошо, потому что любовь творит чудеса. В другой книге уже другой миллионер на гавайском пляже встретил девушку в инвалидном кресле, которое увязло в песке. Миллионер помог ей выбраться, даже не представляя, чем все это для него закончится. А закончилось, конечно же, свадьбой, на которую пригласили много одиноких миллионеров и девушек из общества «Инвалиды Америки».

Книги Джессики Стоун хорошо расходились не только в Северной Америке, но и в Южной, и в Центральной, а также в Швеции, Норвегии, Дании, и наконец их решили напечатать в России. Издательство связалось с автором, и Джессика вдруг заявила, что доверяет делать переводы только своей подруге Анастасии Стриджек. Именно так американцы произносят Настину фамилию – Стрижак.

За четыре года издательство выпустило тридцать шесть романов Джессики, после выхода двенадцатой книги Настя решила вернуться на родину, куда незадолго до этого перебралась и Света Воронина. Свету притянула в Россию не ностальгия, а желание продать свой ресторанчик, про который она думала, что это что-то вроде придорожной забегаловки для шоферов-дальнобойщиков, но то, что она увидела, ее поразило. Перед ней был ресторан с французской кухней почти в центе города. Шеф-повар оказался, разумеется, французом, и платили ему столько, что Света и ее мама сразу поняли – их долгие годы обманывали. Просроченный договор с уроженцем Бордо продлевать не стали, директором сделалась Света, француз покричал немного, потом долго ныл и жаловался на русский менталитет и все же вернулся на родину, прихватив с собой ушлую официантку – коренную нижегородку. Коттеджик неподалеку от города стал для Светы дополнительной гарантией финансовой независимости, а в дом по соседству чуть позже въехала Настя. Но она жила там лишь весной, летом и ранней осенью, а на холодное время перебиралась в город. После тридцать второй книги Джессики Стоун Настя приобрела небольшую студию.

В России популярная американская писательница побывала дважды. Посетила музей, два театра, восемь ночных клубов и, конечно же, французский ресторан, где ей понравилось все, особенно молоденький официант с труднопроизносимым именем Валерик. Она даже хотела дать ему сто долларов чаевых, но официант признался:

– Увы, мэм. I am married.

После чего Джессика передумала быть излишне щедрой. К сорока пяти годам она раздобрела, но излишне расточительной не стала, хотя и переводила некоторые суммы на счета разных благотворительных организаций. Делала она подарки и Насте, присылая ей книги со своими автографами. И все же они оставались подругами, несмотря на разницу в возрасте (двадцать лет) и в общественном статусе.

Именно благодаря бывшей соседке по дому в Ист-Сайде Настя жила, в общем-то, неплохо. Занималась тем, что большого труда для нее не составляло, получала за это не огромные, но приличные деньги, и все-таки особой радости в жизни не было. Главное, что Настя чувствовала себя одинокой. Мама осталась в Нью-Йорке, где у нее была работа, Света хоть и находилась рядом, но у нее кипела своя жизнь – порой очень бурная. У Насти же никого не было. В Штатах почти три года тянулся роман с профессором Расселом Валентино; того все устраивало, и профессор не хотел ничего менять в своей жизни. Анастасия даже перебралась к нему, но вместе они прожили недолго. Как раз тогда поступило предложение от Аманды переводить ее книги на русский. Настя начала переводить, Рассел по этому поводу иронизировал: «Ты уверена, что в России, где все выросли на книгах Гоголя и Достоевского, кто-нибудь будет покупать это дерьмо?» Но он оказался неправ, хотя признавать этого не желал, а потом Настя решила его бросить. Покинула профессорскую квартиру с надеждой, что он выскочит из кресла, догонит ее, вернет, в крайнем случае позвонит, но сорокалетний мужчина посчитал, как видно, что найдет себе девушку получше – ту, которой глубоко плевать на проблемы литературы. Короче говоря, действительность оказалась не такой, какой ее описывала в своих романах подруга. Оставаться жить с мамой не хотелось, и Анастасия решила вслед за Светой вернуться в Россию. Конечно, теперь она не жалела о сделанном выборе, но жить одной было грустно.

Глава 2

На всю съемочную группу мест не хватило ни в гостинице, ни в Светином доме. А потому подруга попросила Настю сдать киношникам пару комнат. Та возражать не стала – три спальни всегда были свободны. Вскоре к ней пожаловал исполнительный продюсер, который осмотрел дом, повыглядывал в окна, потом поинтересовался, согласовала ли хозяйка свое решение с мужем, а когда услышал, что мужа нет, сообщил, что, пожалуй, он сам сюда и переберется. И спросил еще о возможности проживания в доме Стрижак режиссера и оператора.

– У Светочки, конечно, весело, но там муравейник получается. А нам, творческим людям, иногда хочется тишины и покоя, – объяснил он.

Продюсеру едва ли перевалило за сорок, он был невысок ростом и улыбчив. Звали его Георгий Баландин, но Насте он разрешил называть себя просто Жорой. Уходить ему явно не хотелось. Он побродил среди растущих у дома сосен и сообщил, что весь состав группы соберется через три дня, а за это время рабочие поставят возле реки дом старого охотника и еще хибарку, в которой, по сценарию, живут ведущие незаконный промысел старатели-нелегалы.

– В этих домиках тоже можно кого-нибудь разместить, – сообщил Баландин, – водителей, например, тех же рабочих, а еще выселять туда тех, кто в приличных домах будет вести себя плохо.

– Такое разве случается в творческих коллективах? – удивилась Настя.

– Увы, – признался продюсер, – на прошлом моем фильме один из актеров стал всех убеждать, что на самом деле он был офицером спецназа и командовал ротой в горячих точках. Все хорошо его знали, некоторые даже очень хорошо, но молчали, не возражали. А он вообще разошелся, начал раздеваться, снимать брюки, чтобы показать фронтовые шрамы, которые, к его удивлению, рассосались. Короче, оператор, а дядечке, между прочим, шестьдесят четыре, не выдержал и дал ему по роже. Полчаса актера в чувство приводили, нашатырь давали нюхать, водой поливали…

– Это тот оператор, что сюда приедет? – спросила Настя.

– Другой, – заверил продюсер.

Никакого оператора не было: вечером со своими вещами приехали продюсер и Максим Божко. И почти сразу прибежала красная от волнения Света Воронина.

– Я свою личную комнату тоже сдала, – объявила она, – так что придется у тебя какое-то время перебиться.

Баландин удивился, но промолчал. А Максим Божко предположил, что это все из-за него, так как он приехал за три дня до начала съемок.

Вообще-то одна спальная комната все равно оставалась свободной, и Света об этом прекрасно знала. Продюсер, правда, сказал, что почти наверняка подъедет главный спонсор – очень известный бизнесмен, который выделил на постановку сериала деньги. Приедет он, скорее всего, с актрисой, которая утверждена на главную роль. У них давний роман.

– А как фамилия актрисы? – стараясь казаться равнодушной, поинтересовалась Света.

– Олеся Руденская, – ответил Максим, – она сейчас много снимается. У нас уже есть совместная работа в фильме «Ошибка опера». Может, видел кто?

– Я смотрела, – как школьница, вскинула руку Воронина, – вашей работой восхищена, а вот Олеся эта мне показалась неубедительной.

– Я бы не сказал, – вступился за актрису продюсер. – У Олеси природный дар быть очень естественной.

– Ну, не знаю, – пожала плечами Света и обернулась к Насте, словно ждала от нее поддержки, – ей ведь за тридцать, а все девочек играет.

– В нашем фильме у нее роль врача. Она приезжает в тайгу, чтобы убедить своего старого деда перебраться в город.

Божко с Баландиным, подхватив свои чемоданы, поднялись по лестнице на второй этаж. А Света, оставшись наедине с хозяйкой, прижалась губами к Настиному уху и начала шептать:

– Ты прости, но там и в самом деле такая толпа, какие-то накрашенные девки ходят. И вообще… Максим на меня уже поглядывает. Ты же мне мешать не будешь?

– Уж чего-чего… – ответила Настя и рассмеялась: подруга была неисправима.

А та бросилась на кухню и заглянула в холодильник.

– Надо какой-нибудь закусон организовать, – сказала она, – а то люди голодные наверняка. Кстати, как тебе Баландин?

Настя пожала плечами. Она не думала заводить роман, тем более с человеком, который приехал сюда на месяц. К тому же продюсер немного напоминал профессора Валентино.

Когда гости спустились, стол был уже накрыт, чему очень обрадовался Баландин.

– Это очень кстати, – заметил он, – а то мы с Максом решили по тридцать капель пропустить.

Он поднял руку и продемонстрировал бутылку виски, которую нес за горлышко:

– Не желаете присоединиться?

Настя отказалась, а Света приветливо улыбнулась и кивнула.

Разговор был долгим. Божко и продюсер пересказывали актерские байки. А потом беседа перешла на сериал, в котором Максиму предстояло сыграть главную роль.

– Дело происходит в девяностые. Бизнесмена по ложному обвинению отправляют в сибирский лагерь, – начал рассказывать Божко. – Вскоре он бежит оттуда, потому что узнает, что его жене угрожает опасность. Бежит он не один, а с уголовниками, но те погибают, перевернувшись на лодке. А герой чудом спасается…

– Не надо рассказывать, а то смотреть будет неинтересно, – закричала раскрасневшаяся от виски Светлана.

– Если хотите, я дам распечатку сценария, – пообещал продюсер, – на самом деле даже я не понял, чем кончается история. Шестнадцать серий, а финала нет. Похоже, что грядет продолжение… Если хотите, я вам обеим подберу роли. Там есть эпизоды с девушками, где и говорить-то не надо. Но, если постараться, можно и текста добавить…

Литровая бутылка виски была опустошена уже на две трети. Мужчины оставались трезвы, а вот состояние подруги Настю стало беспокоить. Света не была сильно пьяна, но вела себя так, что могла выкинуть все, что угодно. Тем более что ей активно подливал Георгий Баландин.

– Девяностые, – с каким-то особенным упоением протянул продюсер, – благодатная тема для подобных фильмов. Вы-то не помните, а я еще застал бритоголовых бандитов в спортивных костюмах, разъезжающих на стареньких «БМВ». В вечерних новостях каждый день какая-нибудь новость: того убили, этого взорвали, третьего в подвале пытали…

– Наши отцы тогда хорошо поднялись, – вздохнула Воронина, – естественно, на них тоже были наезды, угрозы. Настиного отца застрелили, а моего взорвали вместе с нашим «Мерседесом»…

– Простите, мы ничего не знали, – смутился Божко.

– Наши мамы схватили нас с Настюхой в охапку – и в Штаты, – продолжила Светлана. – Бросили здесь все, дома эти и все, что от бизнеса отцовского оставалось… Уехали, чтобы выжить.

– Страшное время, – снова вступил в разговор Баландин. – Кстати, я из окна спальни увидел за соснами еще один дом в таком же стиле, как ваши. Там кто-нибудь живет?

– Дом Иволги, – ответила Света, – так моя мама его называла и запрещала приближаться. Там жила какая-то пожилая пара. А когда мы вернулись, никого в нем уже не видели.

– Страшная история, – все с той же сочувственной интонацией повторил продюсер, наполняя стакан, стоящий перед Светой. – Представляю, как тяжело было в эмиграции.

– Там-то как раз ничего такого не было. Мы в школу пошли, я потом в колледж, а Настя окончила университет… Кстати, вы в курсе, что она очень дружит с американской писательницей Джессикой Стоун?

– Как? – едва не подпрыгнул на месте Баландин. – Это же любимая писательница моей тещи! Она ее книжками перед моим носом размахивает и говорит, что надо вот такие фильмы снимать.

– Настя эти книжки как раз и переводит, – продолжала откровенничать Воронина.

– Простите меня, – извинилась Настя, – но отказаться не хватило духу.

И, увидев, как подруга пытается осушить стакан, ухватила ее за локоть.

– Нам, пожалуй, уже достаточно, – улыбнулась она гостям. – И у вас, как я понимаю, завтра напряженный день.

Как ни странно, Света сопротивляться не стала. Настя отвела ее в спальню, и та тут же бросилась на постель поверх атласного покрывала.

– Как я его люблю, – прошептала она, – если бы ты знала, Настюха! Это же мой идеал на всю жизнь! Десять лет назад, когда я его увидела первый раз… Мать тогда тарелку спутниковую на балконе поставила, чтобы российские каналы принимать, и вот мы включили, а там фильм, где он честного журналиста играет. Мать просто обалдела от его красоты, а я так вообще… А теперь, когда он рядом, просто удержаться не могу… Других мужиков для меня просто не существует…

– У тебя же Славик сейчас.

– Эдик, – поправила Света, – да ну его. Если честно, то он типичный альфонс. Мы как-то в клубе сидели, и какая-то баба лет сорока подошла. Говорит: «Можно вашего молодого человека на минутку?» Я, конечно, отвечаю, мол, потом как-нибудь. И эта мымра, между прочим, вся в брюликах, тогда мне заявляет: «Будьте внимательнее, девушка. Не оставляйте без присмотра вашу сумочку и не сообщайте Эдику пин-коды ваших карточек. Тырит по мелочи, думая, что никто не замечает». Сказала и ушла, гордая такая вся. И в самом деле, зачем мне этот урод! Теперь у меня есть Божко. Ты не заметила разве, что и он ко мне приглядывался? Никому я его не отдам! А если приедет эта Руденская и будет на него свои права заявлять, то я ее просто замочу…

– У нее же свой спонсор есть, – напомнила Анастасия.

– Так спонсор для денег, а Максим для любви. В жизни это сплошь и рядом…

Глава 3

Утром Настя приготовила завтрак, но мужчины от него отказались, сказав, что поедят в другом месте. Оба были тщательно выбриты и чрезвычайно вежливы. Актер даже извинился за вчерашнее. Анастасия ответила, что все было в рамках приличий, так что извиняться вроде не за что. После чего продюсер без всяких эмоций на лице сделал комплимент:

– Вы ангел. Прямо свет в окошке!

А утро выдалось тусклое.

Светлана спустилась часа через два после ухода киношников. Она была задумчива и тиха. Сама приготовила себе кофе, выдавила в чашку сок из половины лимона, сделала глоток и поморщилась, потом попыталась курить, но после первой же затяжки сломала сигарету о край пепельницы. Посмотрела за окошко, где мутное марево закрыло небо, и вздохнула:

– Я вчера чуть было не совершила величайшую глупость в своей жизни.

– Все было прилично, – успокоила ее Настя, – по крайней мере, гостям все понравилось.

– Ты так думаешь?

– Они сами мне сказали.

После этого подруга немного повеселела, позвонила в свой ресторан, поинтересовалась вчерашней выручкой, ответ ее порадовал, и Света начала строить планы на день. Но потом ей принялся названивать Эдик и что-то требовать. Настя вышла из столовой, чтобы не мешать чужому разговору. Но и в кухню доносились гневные фразы: «…какие твои вещи? Там, кроме твоих трусов и носков ничего нет, да и те я уже давно выбросила… Между нами все кончено… Только попробуй!.. Ты мне что – угрожаешь?!»

Потом Света вышла на кухню, где сидела подруга.

– Надо было код квартирной сигнализации сменить, – сказала она.

– А ты дала Эдику ключ от квартиры? – удивилась Анастасия.

– Так получилось.

– Вот это действительно величайшая глупость!

– Пусть только попробует залезть и что-то взять! – разозлилась подруга, как видно, не сомневаясь, что именно так и будет. – Я в полиции скажу, что ключ он у меня выкрал, а код сигнализации узнал, когда мы вместе домой приходили. Ты представляешь, этот гад сказал, что приедет сюда и со мной разберется!

– Про свою любовь что-нибудь говорил?

Света задумалась.

– А мы на эту тему с ним вообще никогда не говорили.

К полудню распогодилось, выглянуло солнце, и подруги решили немного прогуляться. Сначала направились к дому Светланы и заглянули внутрь. Там кипела жизнь. На крыльце курили какие-то женщины, с хозяйкой они едва поздоровались, а на Анастасию не обратили никакого внимания. В просторной прихожей оборудовали костюмерную: на длинных, как в магазинах одежды, вешалках висели ватники, тюремные робы, брезентовые плащи, несколько женских ситцевых платьев. Внизу стоял длинный ряд резиновых и кирзовых сапог.

– Хоть домой не возвращайся, все колхозом пропахло, – расстроилась Света и вернулась на крыльцо.

Курившие женщины сообщили, что режиссер с продюсером после завтрака ушли на объект. Воронину так и подмывало узнать, где находится Максим Божко; она немного потопталась на крыльце, но спросить не решилась.

На берегу возле водопада рабочие строили домик. Очевидно, где-то была куплена старая баня, потом ее разобрали на бревна, промаркировали и теперь складывали снова. Бревна были черными, а само строение, уже возведенное под конек, казалось кособоким и вросшим в землю. На крытую досками кровлю рабочие поднимали мешки с высушенным мхом, который тут же раскладывали.

На крупном валуне сидели Баландин и какой-то мужчина в кожаной жилетке. Рядом на траве с голым торсом загорал Максим. Заметив подруг, продюсер поспешил навстречу. Проинформировал, что сегодня закончат строить хибару старателей. А завтра будут ставить еще один домик, и можно будет начинать съемки. Максиму необходимо немного подкоптиться, потому что играть придется уголовника, который работает на свежем воздухе, поэтому он не может выглядеть как офисный клерк. Потом Баландин указал на мужчину в кожаной жилетке и сообщил, что это режиссер Александр Бойцов. Но Светлану режиссер интересовал мало. Она подсела к Божко и тут же через голову сняла платье, под которым оказался белый купальный костюм. У них завязался разговор, но подошел режиссер и достаточно жестко произнес:

– Опять за старое, Макс! Ты бы лучше текст учил.

– Так Света мне помогает!

Божко тут же сунул в руки Ворониной сброшюрованные листки и сказал режиссеру:

– Это должен делать ваш ассистент, но она, видать, занята чем-то более важным.

– Она курит на крыльце, – объяснила Светлана.

Режиссер посмотрел на Анастасию, но ничего не сказал, повернулся к рабочим. И тут же замахал руками:

– На фига дофига нафигачили, расфигачивайте на фиг!

Настя поняла, что они здесь лишние, и попыталась позвать подругу, но та с увлечением «помогала» Максиму.

– …А как можно до станции добраться? – спросил Божко.

– Так туда автобус ходит. Сегодня с утра должен быть. Но дорогу размыло, и когда будет – один бог знает. Тут всего восемьдесят верст, – стараясь быть проникновенной, отвечала Воронина.

– А работа какая-нибудь найдется на это время? Что-нибудь разгрузить, дрова нарубить?

– Работа всегда есть… Насколько я понимаю, у тебя не только денег нет, но и документов…

Анастасия отправилась домой одна, но заняться там было нечем. Аманда новых книг не высылала уже почти три месяца, а когда звонила, признавалась, что очень устала, издательство торопит, а новые идеи никак не приходят. То же самое она говорила во время их предыдущего телефонного общения. Тогда Настя посоветовала написать о девушке-миллионерше, которая не может в своем кругу найти порядочного и честного человека и встречает простого…

– Нет-нет, – закричала тогда писательница, – только не это! Простые – это которые ездят в метро. Они такие же, как мексиканцы и черные. Плохо одеты и плохо пахнут, а что у них на уме – они и сами не знают. Нужен идеальный персонаж.

– Идеальный – значит, богатый?

– Естественно, – не сомневаясь, ответила Аманда. – Бедный, значит, неудачник. А какая девушка мечтает о неудачнике?

Тогда в очередной раз Анастасия поняла, какие они разные. Она и Аманда, с которой она дружит и у которой других подруг нет совсем. И все же писательница считает Настю не такой, как все. Не такой, как все, Настя была и в университете, и сокурсники знали это, заводя романы с девушками, которые были ничем не лучше Анастасии Стриджек, а если честно, то внешне ей даже уступали. Они были не богаче ее и учились на деньги, взятые в кредит, а Настя платила за учебу из тех средств, что они скопили с мамой, и тех, что смогла заработать сама официанткой и переводами. От нее не шарахались, но держались настороженно, хотя и приветливо, словно боялись пробуждения в ней непонятной и неуправляемой силы. Обративший на нее внимание уважаемый студентами профессор ее тоже боялся. Да и обратил на нее внимание лишь после того, как она вступила с ним в спор на лекции о творчестве Гоголя. Рассел уверял, будто Гоголь – создатель русского плутовского романа, а Чичиков – авантюрист, обманывающий погрязших в лени помещиков.

– Русского плутовского романа не было ни до Гоголя, ни после него, – заявила тогда Настя, – потому что русский роман предполагает раскрытие личности, ее становление. Обязательно показывается прошлое героя, описывается его детство. А в классическом плутовском романе герой появляется ниоткуда и исчезает неизвестно куда. К тому же Чичиков – не отрицательный персонаж. Гоголь подчеркивает это, сделав Чичикова бывшим работником таможни. Бедным и одиноким человеком. А когда это в России или еще где-либо таможенники были бедными и не брали взяток, существуя на мизерное жалованье? А ведь Чичиков почти нищий: у него нет поместья, городской квартиры – только бричка и единственный крепостной. И он придумал законный способ разбогатеть. Только богатство ему нужно не для того, чтобы возвыситься над другими. Он хочет жениться, сделать предложение красивой и богобоязненной девушке. А какой родитель выдаст дочь за бедняка!

– Интересная интерпретация, – рассмеялся тогда Рассел, – но сейчас мы о другом. А с вами, Анастаси, мы можем увидеться после лекции в университетском кафе и поговорить.

Он был обаятельным брюнетом с синими глазами, потомком итальянских эмигрантов. И небедным – прадед Рассела поднялся в годы сухого закона, перевозя из Канады бодяжный виски и умея договариваться с таможней и копами. У прадеда было восемь детей, почти три десятка внуков, бессчетное количество правнуков, и все они были небедными, приумножая свои состояния. Рассел – единственный из всей семьи Валентино, кто не стал бизнесменом или банкиром только потому, что в пятнадцать лет, прочитав американское издание «Преступления и наказания», решил выучить русский язык, чтобы читать Достоевского в подлиннике. Все свои разговоры о литературе он обязательно записывал на диктофон.

Даже когда Настя жила в его квартире, он читал лекции специально для нее. А начинал с того, что заявлял:

– Русские поэты девятнадцатого века были склочными мизантропами, а потому их вызывали на дуэли, где они рано или поздно погибали…

– Зато лучшие американские прозаики двадцатого века кончали жизнь самоубийством, потому что видели несоответствие американского общества их собственным идеалам, среди которых в первом ряду были любовь, верность, преданность дружбе и бескорыстие… – парировала Настя.

– Это все русская пропаганда, – злился Рассел и отключал диктофон.

И все же Настя любила его, или ей казалось, что любила, потому что других мужчин у нее не было…

Теперь же она готовила обед: для себя, подруги и, возможно, для киношников, поселившихся в ее доме. И это было глупо, потому что в дом Ворониной теперь доставляли обед из ресторана, и она могла бы и сама столоваться там: вряд ли Света была бы против, но мешала Насте давнишняя привычка – есть то, что приготовила сама.

Обед был почти готов, когда опять позвонила Аманда.

– У нас раннее утро, – доложила она, – я не спала почти всю ночь. Пытаюсь начать новую книгу, но ничего в голову не лезет. Если у тебя есть какой-нибудь сюжет…

– Попытаюсь придумать. Предположим, молодой архитектор побеждает в конкурсе, но авторство остается за проектной конторой, в которой он работает. Парень пытается попросить дополнительно к ставке хотя бы премию, но его увольняют. Долгие попытки найти работу…

– Это не пойдет, – возразила писательница, – опять неудачник.

– Это не конец, – не дала ей договорить Настя, – архитектор устраивается рабочим на стройку. Деньги небольшие, но он любит хотя бы раз в месяц надеть единственный приличный костюм, итальянские туфли и дорогой галстук, чтобы посетить модный ресторан. Приятель, владелец авторемонтной мастерской, подвозит его туда на «Бентли» или на «Мерседесе». Его уже знают как уважаемого клиента. И вот в очередной раз, выходя из шикарного автомобиля, он замечает бедно одетую девушку, которая заглядывает через окошко, чтобы увидеть красивую жизнь. Архитектор предлагает бедняжке поужинать с ним. Персонал вышколенный, официанты вида не подают, замечая явную нищету новой посетительницы, однако некоторые клиенты морщатся. Весь вечер парень рассказывал девушке о своей бессмысленной жизни: ночные клубы, вечеринки на яхтах, полеты в Париж или Милан на неделю моды, кинопродюсеры и молодые актрисы, которые ищут его общества… А он так устал от всего этого. Вечер кончается: счет, разумеется, куда больше обычного. И последнюю сотню бывший архитектор, а теперь строительный рабочий, отдает официанту на чаевые… Ловит для девушки такси, выскребает по карманам мелочь, чтобы оплатить ее проезд, и пешком идет в каморку, которую снимает… Девушка подъезжает к роскошному особняку, где ее встречает обеспокоенная прислуга. Девушка, как оказалось, единственная дочь финансового магната. Днем она выпросила платье у своей горничной, чтобы поглядеть на другой мир. И, ложась в постель, она рассказывает горничной, что встретила сегодня парня, которого смогла бы полюбить, но, увы, он такой же бездельник, как и те, что ее окружают…

– Печально, только дальше что?

– Дальше – все что угодно. Богатая наследница знакомится с молодым президентом строительной фирмы – тем самым негодяем, который выгнал главного героя. Девушка поручает ему перестройку доставшегося ей от бабушки огромного загородного дома. Ее новый знакомый – самовлюбленный бездарный тупица. Он, конечно, обращается к нашему парню…

– Я все поняла, – не дала ей договорить Аманда. – Ну, может быть… Должно получиться. Но только у меня сейчас депрессия, постоянные головные боли, хожу к психоаналитикам, но толку нет… Может, ты напишешь сама, пришлешь мне, а заодно сделаешь перевод на русский? Я отдам тебе пятнадцать процентов от американского издания и половину гонорара за русский вариант. А за перевод получай с русского издателя. Согласна?

Настя растерянно молчала. Отказаться – это значит обидеть подругу, а согласиться – может так получиться, что и дружбе конец.

– Я тебя помню двенадцатилетней девочкой, – неожиданно для себя начала писательница. – Разве когда-нибудь я тебя подводила, разве мы ссорились когда-либо? А сейчас, когда мне нужна помощь…

– Согласна, – произнесла Настя.

– Я и не сомневалась, – как ни в чем не бывало продолжила Аманда, – я вообще не поэтому звоню. Хотела тебе рассказать, что вчера заходила в издательство, где встретила профессора Валентино. Он меня первым узнал, начал спрашивать, что мне известно о тебе, ну, я ему и рассказала… Что ты счастлива, у тебя огромный загородный дом с видом на море, «Мерседес» с водителем, а главное – молодой и успешный бойфренд, который от тебя без ума, окружил тебя заботой, завалил подарками… Он ведь сделал свое гигантское состояние на торговле нефтью…

– Кто? – не поняла Настя.

– Твой бойфренд! Кто же еще! – повысила голос Аманда. – Если вдруг Рассел тебе позвонит, ты знаешь, что ему говорить. Кстати, твоего бой-френда зовут Федор Михайлович. Здорово я придумала? Натурально, правда?

– Зачем только тебе мои вымышленные сюжеты? – вздохнула Анастасия.

Разговор еще продолжался, когда вернулась Воронина. Вернулась не одна, а с Максимом Божко, они прошли в столовую и слушали, как хозяйка разговаривает с кем-то по-английски. Теперь на Божко был светлый летний костюм и черная шелковая рубашка, две верхние пуговицы расстегнуты.

– Это она с Джессикой Стоун разговаривает, – шепнула Света своему спутнику и тут же протянула руку, требуя передать телефон ей:

– Дай-ка и я с ней поговорю.

Говорила она не очень долго, потом отключила мобильник и посмотрела на Настю:

– Она просила прислать твою фотографию.

И тут же сообразила:

– Давай-ка я тебя с Максом сфотографирую, а потом ты меня.

Настя попыталась отказаться, но Божко уже встал рядом и положил ей руку на плечо. А Света несколько раз нажала на кнопку камеры мобильного телефона. И тут же подбежала и обхватила популярного актера за талию. Теперь уже Настя сделала несколько снимков. Подруга рассмотрела их и осталась очень довольна.

– Срочно отправляй Аманде! – приказала она.

Джессика Стоун позвонила через час. Задыхаясь от восторга, она сообщила, что видела снимки и даже в этот момент смотрит, потому что оторваться невозможно.

– Вы такая пара! Такая пара! Я-то просто так сказала твоему Расселу, пошутила, а оказалось, что все это правда! Брэд Питт по сравнению с ним – поваренок из «Макдоналдса». Если скажешь, что твоего олигарха зовут Федор Михайлович, то я наконец-то поверю в существование Бога.

– Федор Михайлович, – подтвердила Настя, – ты угадала, так что можешь вспоминать молитвы.

Вскоре пришел Баландин и сообщил, что только что посланная в аэропорт за Олесей Руденской машина вернулась. Звезда сериалов приехала одна, но сказала, что спонсор прибудет вечером. Комнат олигарху не потребуется, потому что он приобрел дом неподалеку, где для нее, естественно, найдется уголок. Продюсер решил пожить с коллективом, потому что свободная комната в доме Ворониной ввиду отсутствия хозяйки имелась. Баландин поднялся за своим чемоданом, но перед тем, как выйти из дома, постоял, подумал и оставил его на пороге.

– В крайнем случае, потом заберу. Или вернусь сюда – мало ли что может случиться. А с благодетелем нашим надо обязательно встретиться. Он, правда, в киношные дела не влезает, но вдруг и ко мне вопросы будут. А человек он непростой.

– Очень интересный человек, – подтвердил Божко, – если не сказать больше. Я, правда, не знаком с ним так близко. Но даже одного разговора было достаточно, чтобы понять… – Он не договорил, поднялся и посмотрел на Свету: – Не надо меня провожать. На всякий случай не прощаюсь.

Максим ушел, а Воронина осталась сидеть, пораженная.

– Ты видела? – обратилась она к подруге. – Макс с тобой не попрощался, а меня предупредил… Вещи свои не забрал, значит, он знает, что вернется. Просто при тебе не хочет говорить… У тебя принтер есть? Я свои фотографии хочу распечатать.

На самом удачном снимке она прижималась к популярному актеру, а тот, улыбаясь широко и приветливо, поддерживал счастливую блондинку в декольтированном платье почему-то за подмышку.

Света готовилась, приняла душ, потом делала прическу, спешила, но Божко все не появлялся. В нетерпении она вышла на крыльцо, где сидела Анастасия, рассматривая освещенные вечерним солнцем сосны. Через забор они увидели, как за янтарными стволами на развилке остановился белый внедорожник. Насте даже показалось, что он сейчас свернет к ее дому, но машина, постояв минуту, направилась дальше и исчезла за плотным рядом придорожных елочек.

– Куда это он? – спросила Светлана, как будто знала, кто в этой машине. – И вообще там дальше ничего нет. Разве что дом Иволги.

– Скорее всего, тот самый олигарх. Ведь он, как мы слышали, прикупил здесь домик. А ведь никакого другого домика поблизости нет.

Начинало смеркаться, когда появился Баландин. Он пришел лишь за тем, чтобы забрать свой чемодан. Объяснил, что свободная комната в Светином доме все-таки имеется, и даже целых две, а потому, чтобы никого не стеснять, он окончательно решил присоединиться к основной группе. Кстати, Божко сказал, что сделает то же самое.

– Ну что ж, если наше общество вам в тягость, – расстроилась Воронина, – то пожалуйста…

– Не в том дело, – заверил продюсер, – снимать начнем через день, а завтра у нашего благодетеля день рождения. Руденская передала, что он приглашает всех. Подарков просил не приносить…

– Нам-то что, – пожала плечами Света, – нас ведь никто не приглашал.

Баландин ушел. Света загрустила, потом вдруг вспомнила, что у нее есть распечатка сценария, и заявила, что пойдет с ним знакомиться. Оставшись одна, Настя подумала, что тоже не прочь что-нибудь почитать. И вдруг вспомнила, что дала слово Аманде.

Направилась в свою спальную, открыла компьютер и набрала:

Квадратура круга

Глава первая

Мечты бывают разные. Кто-то мечтает о богатстве, кто-то о власти, кто-то о месте в Сенате или в Конгрессе, кто-то о дорогом автомобиле, кто-то об океанской яхте… Но это не мечты – это желания. Мечта бывает только одна: быть счастливым. И как бы ни разнились представления на этот счет у мужчин и женщин, у белых и черных, детей и старцев, единственной истиной остается то, что счастья без любви не бывает…

Анастасия довольно долго продолжала писать, потом поднялась, чтобы включить в комнате свет, и вдруг ей показалось, что по коридору за дверью кто-то прошел. Шаги были тихие, осторожные, словно человек хотел остаться незамеченным и неуслышанным. Настя сделала движение открыть дверь, но не решилась. Потом перевела дух и все же выглянула; за дверью никого не оказалось. Она вернулась к компьютеру. Для того чтобы окончательно войти в тему, нашла в Интернете одну из музыкальных радиостанций Нью-Йорка и начала слушать в наушниках популярные американские песенки. Сидела и работала до рассвета, даже в постель легла, не сняв наушников. И последнее, что она услышала, перед тем как заснуть, был сладкий баритон Фрэнка Синатры.

Strangers in the night…

Глава 4

Проснулась Настя от треска в ушах. Не сразу поняла, откуда доносится звук, потом начала подниматься. Поправила рукой разбежавшиеся густые волосы, нащупала наушники и сняла их. Посмотрела на часы – начало одиннадцатого. Вскочила, набросила халат и вышла в коридор. Подошла к двери спальни подруги и постучала.

– Заходи, – почти сразу отозвалась та.

Света лежала в постели с выражением необычайного счастья на лице.

– Прочитала сценарий? – поинтересовалась Настя.

– Что я, дура? – громко рассмеялась подруга.

Она села в постели и прикрыла одеялом обнаженную грудь.

– Как все хорошо!

– С чего вдруг? – удивилась Анастасия.

Светлана посмотрела на нее и засмеялась еще раз, но уже тихо. После чего вздохнула:

– Так вставать не хочется.

– Так лежи, тебя никто не заставляет. Я даже завтрак сюда могу принести…

– Короче, – перебила ее Воронина, – он этой ночью был здесь.

– Кто?

– Макс. Сказал, что заскочил на минутку за своим чемоданом. Но, как водится, ошибся дверью… То есть он сказал, что по ошибке зашел в мою комнату… А дальше – ты сама понимаешь. С полчаса как ушел, уверял, что хочет отдохнуть, и вообще перед вечеринкой ему надо отоспаться…

Настя стояла пораженная.

– Вот так просто? – спросила наконец она.

– А зачем усложнять? Максик-душка понял, чего я хочу, пришел и признался, что я сразу ему понравилась… Если бы ты поменьше обращала внимание на условности, то и не мучилась бы одна…

– Я не мучаюсь.

– Прости, – извинилась Света. – Только одна просьба: не проговорись никому.

Это она попросила на всякий случай, хотя и сама знала, что Настю можно не предупреждать. В конце концов, они много лет знакомы.

После этого Светлана, наконец, решила подняться и, не стесняясь подруги, как есть, голышом, направилась в туалетную комнату. Вскоре оттуда донеслись звуки струй, с силой бьющих в дно душевой кабины.

Анастасия спустилась с крыльца просто побродить по траве газона. Трава была сырой, вероятно, утром прошел небольшой дождик, который она пропустила. Ступням было приятно и необычно, почему-то Насте подумалось, что такие ощущения у нее были в детстве, хотя уверенности в том, что она так же разгуливала босиком по мокрой траве, у нее не возникло.

Она прошла до калитки, собиралась повернуть обратно и замерла, потому что ей показалось, что за забором кто-то стоит. Калитка не была заперта на щеколду, очевидно, Максим, уходя, просто притворил ее. Настя решила проверить свои ощущения, распахнула дверцу и вздрогнула от неожиданности: прямо перед ней стол высокий мужчина в голубых джинсах и такой же рубашке.

– Простите, – сказал он, увидев ее реакцию, – не думал никого пугать. Просто проходил мимо.

Вероятно, это кто-то из съемочной группы – тот, кого она прежде не видела. Скорее всего, актер, потому что и джинсы, и рубашка, и белые летние туфли явно не из дешевого магазина. Ему лет сорок, уверенный, вероятно, популярный – популярность придает уверенности… Лицо не знакомо, однако Настя редко смотрела сериалы, а потому не обязана его помнить.

– Заходите, – пригласила она и представилась. – Я Настя.

– А я Игорь, – назвал себя незнакомец после некоторой паузы.

Он явно раздумывал, заходить ли ему, но поскольку хозяйка уже шагнула к дому, то направился следом. Догнал и, поравнявшись, объяснил:

– Только вчера приехал. Теперь вот решил осмотреть окрестности.

Потом продолжил без всякой связи:

– Вы одна дома? А то визит мужчины в столь неурочный час…

– Я с подружкой. Подружка живет неподалеку, но сейчас она сдает свой дом вашей группе и на это время перебралась ко мне.

– Я к съемочной группе не имею никакого отношения, – возразил мужчина, – просто знаком с некоторыми из них и решил проведать, как они здесь…

– Надеюсь, им все нравится…

Вдруг Настя поняла, кто перед ней:

– Простите, но вы тот самый…

Она замялась, не зная, как продолжить, а потом вспомнила:

– Тот, кого продюсер Баландин называет благодетелем?

Игорь усмехнулся:

– Для Жоры, может, и так. В свое время он пытался создать свою компанию. Набрал кредитов, снял сериал. Только потом выяснилось, что никому этот сериал не нужен. Ведущие каналы отказались его закупать, а доходы от трансляции по региональным не окупили и десятой части расходов. Долг каждый день увеличивался, и тогда он обратился ко мне. Я постарался ему помочь, договорился с его кредиторами, купил фильм, некоторые эпизоды пришлось переснять, финал сделали другой… Сериал потом даже имел некоторый успех…

Остановились у крыльца, и Настя предложила:

– Может быть, чашечку кофе?

Но благодетель продюсера покачал головой:

– Я уже чаю попил у себя дома.

– Освоились в новом доме? И давно вы его приобрели?

– Вообще-то этот дом – моя собственность уже много лет. Так что тех, кто жил прежде в вашем коттедже и в том, который сдает сейчас ваша подруга, я знал достаточно хорошо…

– Здесь жили мы и наши родители, – объяснила Анастасия, – а вас я не помню…

– Немудрено, – согласился Игорь, – это было очень давно – в прошлом веке еще.

– Так вы знали наших родителей? – удивилась Настя, потому что никогда не слышала об этом соседе.

Мужчина кивнул и сделал шаг назад.

– Сегодня у меня намечается нечто вроде вечеринки. Съемочная группа приглашена, приходите и вы с подругой.

Настя пообещала и потом наблюдала, как он идет к калитке, уверенным неторопливым шагом, широкоплечий и тонкий в талии. Перед тем как выйти на дорогу, Игорь обернулся и помахал ей рукой.

И тут же на крыльцо выскочила Воронина.

– Что это за красавчик был? Я из окна увидела. Мой Макс, конечно, вне конкуренции, но этот тоже весьма и весьма. Могу поспорить, что его рубашка и брюки на заказ сшиты и у хорошего мастера – это я тебе как несостоявшийся модельер говорю.

Воронина училась в американском колледже по специальности «моделирование одежды».

– Так что за мужик? – наседала она.

– Сосед, – ответила Настя и, опережая следующие вопросы, объяснила, – тот, что в доме Иволги живет.

– Который с Руденской? – задохнулась Светлана. – Что же ты меня сразу не позвала – я бы его получше разглядела. Вообще она девушка не промах – богатый молодой мужик и такой симпатяга. Сколько ему, как ты думаешь?

Настя пожала плечами, потому что если она что-то и подумала, то обсуждать это со Светкой не хотелось.

Глава 5

Когда подруги подошли к распахнутым воротам дома Иволги, веселье уже началось. На стене дома висели гирлянды накачанных гелием разноцветных шаров. Звучала, но не гремела музыка. Весь состав группы сидел за длинным столом. Что-то рассказывал Максим Божко, громко смеялись женщины. В стороне о чем-то беседовали хозяин дома и Георгий Баландин. Увидев девушек, продюсер сразу бросился навстречу.

– Как здорово, что вы пришли! – произнес он негромко. – А то я уже рассказал о вас Игорю Егоровичу.

– Мы с ним знакомы, – перебила его Настя.

Они подошли к хозяину и вручили ему два букета роз, срезанных на клумбах возле дома Насти. Тут же подскочил охранник в костюме, взял оба букета и пошел ставить в вазы. А хозяин, взяв подруг под руки, повел их к столу и усадил неподалеку от себя, где, вероятно, специально для них были оставлены два свободных места. Почти напротив Светы оказался Божко, рядом с которым сидела молодая женщина. Когда другие покатывались со смеху, она улыбалась уголками губ…

– …Все кричат: «А где еще одно кольцо?» – продолжал рассказывать Максим, – а бедный парень, который свидетелем был, руку за спиной прячет. Руку оттуда вытащили, оказалось, – кольцо на его пальце. Бедолага объясняет, что ему обручальное кольцо дали подержать, а он решил примерить и поглядеть, как оно на руке смотрится, а теперь кольцо не слезает. Естественно, все бросились помогать снимать. Пыхтят, но не получается. А свадьбу торопят: быстрее, дескать, у нас на очереди еще восемь пар и всем невтерпеж. Побежали за мылом. Принесли. И тот же результат. Не хочет кольцо слезать. Парня уже родственники жениха в спину тычут. Не помогает. Со всех сторон советы, давайте кольцо распилим. Нет, давайте ему палец отрубим, раз он, такой гад, сюда приперся. Невеста оказалась самой догадливой: взяла она этот свидетельский палец, извините, в рот… раз-раз и кольцо снялось. Невеста вынула символ супружеской верности изо рта, вытерла о подол свадебного платья и подает будущей свекрови. А мать жениха с такой ненавистью на нее смотрит и сына в бок толкает, дескать, видишь, на ком женишься…

– Ладно, – прервал рассказчика Баландин, – свадьба в другой раз, а сегодня мы собрались, чтобы поздравить всеми нами уважаемого и любимого Игоря Егоровича Селезнева с сорокатрехлетием. У всех налито?

И только сейчас Настя заметила, что многие уже навеселе. И Воронина обратила на это внимание. Она наклонилась и шепнула:

– Поздно пришли. Тут не вечеринка, а обычная пьянка.

– Просто кто-то слишком долго собирается, – напомнила подруге Анастасия.

Но та уже обводила взглядом стоящие на столе тарелки, вазочки, блюда и блюдечки.

– В моем ресторане такого не бывает, – шепнула она, беря большой ломоть черного хлеба.

На хлеб она водрузила увесистый кусок отварной осетрины, а поверх густым слоем намазала черную икру.

Повернулась к сидящему рядом мужчине:

– Поухаживайте за дамой.

И показала глазами на ведерко со льдом, из которого торчали горлышки бутылок водки и шампанского.

– Что пьет милая дама? – поинтересовался тот.

– Шампань, плиз, – улыбнулась Воронина.

Настя тоже попросила немножко шампанского, но сосед Светы, очевидно, не расслышав, наполнил ее бокал по самую кромку.

– Ладно, – произнес Божко, поднимаясь, – теперь я скажу. В жизни так мало праздников: Новый год, День Победы, разумеется, дни рождения друзей, свадьбы друзей и твоя собственная, если повезет… Но сегодня мы чествуем человека, который сам по себе праздник. Я участвую уже в третьем проекте, которые без нашего юбиляра были бы невозможны. Благодаря Игорю Егоровичу Селезневу я стал тем, кем являюсь…

Светлана внимательно слушала, стараясь смотреть в сторону и делая вид, что устрицы во льду ее интересуют куда больше. Зато Олеся Руденская подняла голову и смотрела на Максима, улыбаясь так, словно каждое слово находило отклик в ее душе.

«Наверняка Олеся влюблена в Селезнева, – подумала Настя, – причем искренне и преданно. А как может быть иначе, когда он – такой спокойный и обаятельный? Ну и богатый, разумеется». Почему-то вдруг вспомнились романы Джессики Стоун, где все избранники главных героинь были точно такими же – нереальными до тошноты.

Все выпили, и даже сама Настя, которая собиралась лишь пригубить, осушила свой бокал почти до дна.

Воронина обхватила ее шею рукой и шепнула в ухо:

– Чего эта Руденская так к Максу прилипла, ведь все и без того знают, чья она любовница?

А Божко уже подошел к хозяину.

– Игорь Егорович, я видел ваш «Каенн». Хочу спросить, как вам машина? А то я собираюсь такую же купить после сдачи картины.

– Пока пожаловаться не могу, – ответил Селезнев, – только не спеши покупать. Если отработаешь хорошо, я тебе эту машину подарю.

– Вы же меня знаете, – обрадовался актер, – я халтурить не умею.

Он посмотрел на Воронину, потом резко обернулся к Руденской.

«Проверяет, видела ли Олеся, на кого и как он посмотрел», – догадалась Настя и вдруг поняла: что-то тут не то, еще неизвестно, с кем спит эта актриса.

И самой стало неприятно, что она об этом думает. Теперь Настя старалась не глядеть на сидящую напротив парочку. Но мысли крутились только вокруг этих двоих. Краем глаза она подмечала, что сидят они ближе, чем положено приличиями для посторонних друг другу мужчине и женщине, что она часто наклоняется к нему и шепчет что-то, предназначенное только для него, прикасается к нему рукой, прежде чем попросить о чем-то, улыбается ему. Впрочем, Олеся улыбалась всем: было такое ощущение, что улыбка не сходит с ее лица. Она даже Насте улыбнулась приветливо и кротко, когда перехватила ее взгляд. Руденская была несомненно красива – несравненно лучше Светы Ворониной, обаятельнее ее. Олеся была тонка и очень грациозна в каждом движении, что отсутствовало у Светланы. А потому было непонятно, зачем Максим приходил к Ворониной и оставался на ночь, если у него с красивой актрисой роман, пусть и скрываемый от всех.

Продолжали звучать тосты. Потом кто-то предложил размять ноги и потанцевать. Вышли несколько пар, и сосед Ворониной, тот, что подливал ей шампанское, пригласил Настю. Божко и Руденская оставались за столом, и тогда Светлана спросила:

– Максим, можно вас пригласить?

Божко молча поднялся, вдвоем они вышли на выложенную розовой брусчаткой площадку и присоединились к танцующим. Мужчина кружил Настю слишком активно, словно хотел продемонстрировать свое умение и темперамент. Они едва уворачивались от других пар; Настя смотрела через мелькающие спины в сторону стола – туда, где Селезнев о чем-то беседовал с Баландиным. Музыка закончилось. Партнер не хотел отпускать Анастасию, ей пришлось сказать, что у нее от такого танца закружилась голова. И это было почти правдой.

Божко подвел Свету к столу и остановился возле Селезнева.

– Игорь Егорович, может, позволите мне минут пять посидеть за рулем вашего «Каенна»? Далеко не уеду, покатаюсь по дорожке вдоль забора… Я почти не пил сегодня – разве что чуть-чуть. Так ведь здесь гаишников нет…

Хозяин подозвал одного из охранников в темном костюме, и тот отдал Максиму ключи.

Божко направился к автомобилю, но остановился и махнул рукой Руденской:

– Олеся, не хочешь в «Порше» прокатиться?

Руденская поднялась и направилась к нему, двигаясь очень красиво – не шла, а словно парила над землей. Проходя мимо Селезнева, она, не сбавляя шага, погладила его по плечу – не погладила даже, а так, слегка коснулась. А тот даже не заметил этого, хотя, возможно, все же заметил, но оборачиваться не стал.

Посидели еще немного за столом. Прозвучало несколько тостов, потом опять начались танцы. Сосед Ворониной, оказавшийся главным оператором, уже не отпускал от себя Настю, а когда она уходила к столу, опускался на стул рядом, пытался налить ей вина или положить на плечо руку. Наконец, она не выдержала и, в очередной раз сбросив руку оператора со своего плеча, сказала, что устала и пойдет домой.

– Я провожу, – обрадовался своим мыслям темпераментный мужчина.

– Сиди! – вдруг произнес Селезнев. – Я сам это сделаю.

Спорить с ним оператор, разумеется, не решился.

Глава 6

Шли не спеша через березовую рощу, за которую опускалось солнце. Настя молчала, но ей было хорошо и без всяких слов.

– Двадцать три года назад я выкупил у банка заложенный участок земли в два с половиной гектара. Даже не смотрел, что приобрел: думал, перепродам с прибылью. А когда приехал сюда, сразу понял, что хочу здесь жить. Сосны еще были невысокими, березовую рощу посадили там, где когда-то было совхозное поле. Построил сразу три дома, один себе и два для приятелей, чтобы сделать им сюрприз – у обоих уже родились девочки, и летом мои друзья вывозили свои семьи по тогдашней моде за границу: на Карибы, на Маврикий или еще куда-то.

– Маврикий я помню плохо. Только океан и землю, – улыбнулась Настя, – она там разного цвета: где-то красная, как медь, где-то – голубая, где-то как песок, а где-то черная… А вы хорошо знали наших отцов?

Селезнев кивнул:

– Я учился с ними в одном классе. Мы сразу сдружились и сидели рядом в заднем ряду, болтали там, не умолкая, шалили, вероятно. Наш классный руководитель Михаил Исаевич одергивал нас постоянно: «Эй, птичий базар! Нельзя ли угомониться?»

– Почему птичий базар? – удивилась Настя. – Так громко шумели?

– Так наши фамилии, если вы помните: Стрижак, Воронин и Селезнев.

– Остроумный был человек, – улыбнулась Настя.

– Еще какой! Особенно если учесть, что фамилия нашего учителя была Фогель, что в переводе с немецкого означает «птица». Он к тому же был очень добрым. Когда мы в десятом классе предложили в школьной пристройке организовать видеосалон, он, будучи завучем, похлопотал перед директором.

– Вы уже тогда начали свой бизнес? – удивилась Анастасия.

– Вместе с Колей, твоим отцом, и с Лешкой Ворониным. Дело пошло. Очень скоро мой ежедневный доход стал равняться зарплате матери за месяц и пенсии за отца.

– Так вы сирота?

Игорь Егорович кивнул:

– Я был поздним ребенком. Подарком за большую любовь своих родителей. Ему было пятьдесят четыре, когда я появился на свет, а маме почти сорок. Отец закончил перед войной артиллерийское училище, собирался жениться, а тут война. Он писал своей девушке письма, писал даже тогда, когда перестал получать ответ. Потом, когда сняли блокаду, ему удалось вырваться в Ленинград. Приехал на одиннадцатую линию, увидел разбомбленный в сорок втором дом. Соседи сказали, что невеста его погибла и родители ее тоже. Но осталась маленькая сестра, которая находилась в тот момент в одном из немногих работавших в блокаду детских садов. Пошел туда: девочку, как оказалось, передали в детский дом, а детский дом вывезли в Вологду. Весь свой короткий отпуск отец потратил на то, чтобы узнать адрес. Потом уже с фронта написал туда и вскоре получил письмо, написанное детским почерком. Естественно, ответил. Завязалась переписка. Отец переводил на детский дом свой денежный аттестат и деньги, которые полагались за ордена и за подбитые танки. На Зееловских высотах под Берлином отец был тяжело ранен, попал в госпиталь, но осенью того же сорок пятого пришел в детский дом на костылях, оформил опекунство… Ему пошли навстречу, потому что благодаря его денежным переводам детский дом не голодал. Вернулись они в Ленинград и стали жить вместе. Девочка сразу сказала, что, когда вырастет, выйдет за него замуж. Так и случилось. Ей было шестнадцать, ему тридцать один. До конца жизни он сильно хромал и ходил с тростью…

– Какая замечательная история!

Селезнев промолчал. Они уже стояли возле ворот ее дома.

– Вы хотите вернуться? – спросила Настя.

Игорь Егорович покачал головой:

– Там и без меня весело.

И тогда она распахнула перед ним калитку. Когда шли к дому, Настя сказала:

– Только у нас могут быть подобные истории. У меня есть в Штатах подруга, которая пишет книги, но такой сюжет ей не смог бы прийти в голову. А если бы она и написала такое, ей бы никто не поверил. Герой войны, девочка, которая влюблена в него с детства, потом у них появляется умный и заботливый сын…

– Я оказался плохим сыном, – вздохнул Селезнев. – Конечно, я очень их любил. Но потом, когда отца уже не было на свете, а мы с Колькой и Лешкой решили открыть тот злополучный видеосалон, денег у нас не было. Я отработал все лето на прокладке трамвайных рельсов. Получил прилично, но на пару видеомагнитофонов и телевизоры, конечно, не хватало. Друзья внесли свои доли, конечно, но у них с деньгами было совсем туго… И тогда я продал отцовские ордена… То есть не продал, а заложил. В соседнем доме жил барыга, который терся у метро с табличкой на груди «Куплю золото, серебро, ордена». Звали этого человека Зозуля. Точнее, это фамилия у него была такая, но по имени и отчеству его никто не называл. Я взял отцовские награды, принес ему, а там только орденов шесть штук, включая орден Ленина. В ордене Ленина, между прочим, пятьдесят граммов золота. Зозуля пообещал не продавать ордена, а я через месяц обещал вернуть долг и тридцать процентов сверху. Но когда принес деньги, Зозуля заявил, что ордена уже продал…

– И награды пропали? – ужаснулась Настя.

– Не пропали. Я дал ему пару дней на то, чтобы он выкупил их и вернул. Зозуля ответил грубо, и тогда я его ударил. А надо сказать, что я долгое время занимался боксом, а когда в моду вошло карате, и им тоже… Через два дня, когда я пришел, Зозуля был не один, а с двумя бандитами. Но и я тоже был не в одиночестве. Ордена, как я и предполагал, находились у него. Там были и другие награды – не только отцовские. Я забрал все. Чужие отнес в военкомат, чтобы они по номерам нашли владельцев. Зозуля у метро потом не стоял. Бандиты, что его крышевали, за подставу своего барыгу куда-то на отработку отправили. Может, наркоту возить или еще чего. Позднее я узнал, что Зозуля на украинском означает «кукушка». Вот такие птичьи разборки получились.

Они разговаривали на крыльце, и беседа затягивалась. Настя открыла дверь дома и предложила зайти.

Селезнев посмотрел на девушку:

– Не утомил?

– Что вы! Я даже не предполагала, что такая жизнь была.

Они прошли в столовую и сели в кресла.

– Суровая была жизнь, – согласился Игорь Егорович, – никто и не спорит. Я тогда, понимая, что удача с видеосалоном временная, стал большую часть в развитие вкладывать. Поставил ларек у метро, где продавались сникерсы всякие, колготки женские, все, что тогда в дефиците было. Ну и водку, ликеры мы продавали. Фальсифицированный «амаретто» тогда на ура шел – по три коробки в день его скидывали. В ларьке посадил женщину немолодую – лет сорока. На смену и на подхвате у нее был только что освободившийся муж, отсидевший семь лет за разбойное нападение. Потом у нас второй ларек появился, третий. Это уже когда я на первый курс поступил. Вскоре бывший разбойник сообщил мне, что люди приносят в качестве платы акции заводов и особенно ваучеры, которыми Чубайс с Ельциным весь народ одарили. За бутылку водки нам часто вместо денег предлагали ваучер. Я дал команду брать. Тогда же в родном институте при главном входе организовал пункт обмена валюты. Не рассчитывал, что там у меня попрет. Все обменивали: преподаватели, студенты, служащие, работники столовой… В основном, конечно, сдавали доллары, марки, фунты… А через месяц курс валюты вдвое взлетал… Удивил, конечно, ректор, который однажды принес на обмен тридцать тысяч баксов. Утром подошел и спросил, сможем ли мы обменять такую сумму. Получил ответ, что к обеду да, а пока мы еще вроде того, что не открылись и из банка еще рублей не подвезли. Мы ведь повесили вывеску, что обмен осуществляет «Интеркомбанк», а такого никогда не существовало в природе.

Рассказчик замолчал, а потом усмехнулся:

– Сейчас даже не верится, что сам все это проворачивал в шестнадцать-семнадцать лет. Конечно, наезжали на меня всякие, но у меня к тому времени связи и в том мире были… Не хочу сказать, что очень хотелось разбогатеть, но уж взялся за гуж… Понятно было, что ларьки и обменник – дело временное. В стране тогда стали как грибы расти паевые инвестиционные фонды. А у нас к этому времени уже изрядно скопилось акций и ваучеров. Отправился я в один такой фонд, предложил им, поговорил, но не продал. Короче, решил такой же фонд организовать. Но организация – дело долгое, а время – деньги, и потому я пришел к директору и предложил ему сделать меня компаньоном, взамен я вкладываю деньги в рекламу, на что у него не было средств, и отшиваю бандитов, на что у него не хватало смелости и возможностей. И он согласился. А потом началась ваучерная приватизация. Мой новый компаньон спешил, требовал и умолял приобретать за ваучеры акции каких-то вдруг появившихся акционерных обществ, обещающих огромные прибыли. В результате мы разделили доли: я выделил ему тридцать процентов в уставном капитале, а поскольку он решил выйти, отдал ему треть наших средств. Сам же я ждал своего часа. И дождался: за пару недель до окончания ваучерной приватизации объявили об акционировании нефтяных и газовых предприятий, предприятий связи – короче говоря, того, что большие начальники оставили для себя. У меня к тому времени была своя брокерская контора на Московской бирже, а на руках – ваучеров и денег, вырученных за акции разоряющихся заводов, почти на миллион американских рублей. И все это сработало: восемь тысяч процентов прибыли только за первый год. Естественно, что Николай – ваш отец, и Лешка Воронин оставались все это время моими партнерами. В делах они особо не помогали, но зато не мешали и не требовали ежемесячно делить доходы. Получали зарплату, точно такую же, какую я сам себе начислял. Иногда премии им выписывал – у них ведь уже девушки появились, надо было достойно выглядеть. А у меня и на это не было времени.

– Может, не встретили достойную? – предположила Настя.

Селезнев замолчал, а потом покачал головой.

– Мне нравилась одноклассница, но, к моему разочарованию, она нравилась и Лешке Воронину. Он первый стал с ней встречаться, еще в школе. В кино с ней ходил, а потом приводил в наш видеосалон. Ничего между ними не было. Они не целовались даже, но дружок мой строил планы. Не отбивать же? Как я мог испортить ему жизнь? Хотя переживал, не скрою. А у Николая сразу появилась Валентина – ваша мама, насколько я понимаю, и у них завертелось все очень быстро. Ждали только, когда ей восемнадцать исполнится, потому что родители его избранницы возражали.

– Дедушка с бабушкой очень любили моего отца, – не поверила Настя. – Потом уже, когда его не стало, они сильно переживали.

– Так он хороший парень был. Застенчивый немного, я удивился, когда узнал, что он первым из нас… На свадьбу он меня пригласил, Лешку с его девушкой. Впрочем, там почти весь наш класс гулял во главе с Михаилом Исаевичем. И вот на этой свадьбе Лешкина девушка спросила меня, когда я ей сделаю предложение. Оторопел – не то слово, чуть ноги не отнялись. Попытался даже возразить, отговориться, что у них… то есть у нее дружба с Ворониным… Но она сказала, что с Ворониным у нее ничего нет и быть не может. А вот меня она любит давно и знает, что и я тоже ее люблю. Одним словом, с этой свадьбы мы уехали вдвоем. У меня к тому времени была своя маленькая квартирка, в которую она вошла, чтобы остаться навсегда. Воронин потом приезжал туда разбираться. Кричал, угрожал и ей, и мне… Но в драку не полез, потому что я сильнее был. Через день-другой, конечно, мы помирились. А он нашел себе другую и сразу сделал ей предложение.

– Звали ее Нина Петровна. Это мама Светы, – догадалась Настя. – Сейчас у нее в Штатах американский муж, и она на него вроде бы не жалуется.

За окном уже были густые сумерки. Настя зажгла свет и предложила гостю чаю.

– Я, пожалуй, пойду, – ответил Селезнев, – время позднее. А если вас заинтересовал мой рассказ, то продолжу в следующий раз. Будем считать это поводом для встречи.

– Я готова, – согласилась Анастасия.

Она проводила его до дверей, хотела уже запереть дом, но выскочила на крыльцо, догнала гостя, проводила до калитки.

– А приходите завтра, – сказала она, прощаясь.

Вернувшись домой, включила чайник, предполагая, что скоро должна вернуться Воронина. Но Светлана не спешила.

Вскипела вода в чайнике. Но Настя не подошла к нему, сидела в кресле, в котором недавно располагался совсем незнакомый ей человек, который неожиданно оказался таким близким ее семье и семье Ворониных. Странно только, что она не слышала о нем раньше. Взяла телефон и набрала номер мамы. Никто не ответил. За окном стало совсем темно, и на небе высыпали звезды. Света по-прежнему где-то пропадала, видимо, все-таки подцепила Максима, болтает с ним, пытаясь заманить к себе, а тот упирается. Упирается потому, что есть Олеся Руденская. Почему-то Настя в этом не сомневалась.

Вскоре перезвонила мама, начала рассказывать новости…

– Мама, – перебила ее Анастасия, – я тут познакомилась с одним интересным человеком. Помнишь такого Игоря Селезнева?

Над океаном повисло молчание, а потом раздался не крик, а вопль Валентины Николаевны:

– Беги от него, дочка! Беги подальше и побыстрее! Я тебя умоляю, доченька! Это страшный человек. Он убийца! Он зло…

И мама заплакала. А потом пошли гудки. Перезванивать Анастасия не решилась. Продолжала стоять с трубкой в руке, удивляясь, что такого мог сделать этот обаятельный с виду и очень умный, если судить по его речи, человек. Очевидно, мама что-то, как всегда, напутала.

Но Валентина Николаевна перезвонила снова. Она была уже спокойна. Не дав дочке задать ни одного вопроса, она твердо произнесла:

– Этот человек приносит горе всем, с кем знаком. Он ужас нашей семьи. Он убил свою невесту, а потом приказал убить нашего папу и папу Светы – твоей лучшей подруги… Беги от него, я сказала! Если ты этого не сделаешь, я прилечу и найду способ защитить тебя…

Валентина Николаевна снова сбросила вызов. Настя даже не попыталась еще раз набрать номер, не сомневаясь, что мама вообще отключила телефон: она-то хорошо ее знала.

Открылась входная дверь. Анастасия бросилась навстречу, предполагая, что это вернулась не очень трезвая Воронина. Но на пороге, даже не пытаясь пройти дальше, стоял с застывшим лицом Селезнев.

– Что-то случилось? – спросила она.

Игорь Егорович кивнул и произнес очень тихо, словно и сам не мог поверить в то, что должен сказать:

– У меня в доме убили Олесю Руденскую.

Настя почувствовала, как у нее похолодела спина.

И все же она произнесла:

– Проходите.

Селезнев шагнул в столовую и так и остался стоять. Настя вошла следом, приблизилась к чайнику и коснулась его рукой – чайник был горячим. Тогда она бросила в стакан пакетик и залила кипятком. Селезнев взял стакан в руки, потом шагнул к окну, обратно, посмотрел по сторонам и опустился в кресло, в котором до этого уже сидел.

– Я вернулся домой с телохранителем, который, пока мы здесь беседовали, ожидал меня возле вашей калитки. Сева поднялся наверх, заглянул в спальню и увидел на кровати мертвую Олесю. Ее убили выстрелом в голову. Сева человек опытный – много лет опером отработал. Пробежался по комнатам, потом мы с ним вместе выскочили во двор, где стоял «Каенн». Сева заглянул в бардачок и спросил: «Ваш пистолет где?» Дело в том, что мое оружие лежало в бардачке, когда машину забрал Максим…

– Ведь Руденская уехала с ним, – напомнила Настя, – Божко сказал, на несколько минут, но их не было больше часа, это точно. Когда мы с вами уходили, они еще не вернулись…

– Короче, Сева опытный в таких делах. Он сразу сказал, чтобы я пока исчез. Он вызовет полицию и скажет все, как надо. Будто бы он сам обнаружил труп, когда его хозяин находился в гостях.

– Я тоже скажу полиции, что именно так и было, – поспешила заверить Анастасия…

Она произнесла это, а в сознании пронеслись слова мамы об этом человеке… Неужели?

– В любом случае я буду первым подозреваемым, – покачал головой Селезнев. – Во-первых, ее наверняка убили из моего пистолета, во‑вторых, в моей постели… К тому же на Олесе не было никакой одежды, а потому выводы можно сделать какие угодно.

– А разве Божко не мог это сделать? Может, не специально. Может, он обнаружил оружие, взял его, а потом случайно…

– Случайно? – воскликнул Игорь Егорович. – На ней не было одежды, и выстрелили ей в затылок…

Он посмотрел на свои часы.

– Ладно, полиция будет в моем доме минут через двадцать. Я специально оставил дома телефон, пока меня будут искать, надо что-то придумать. Через полчаса – минут сорок они придут сюда.

– А зачем придумывать? Надо сказать правду. Все расписать по минутам.

– Вы правы. Безумно жаль Олесю. Тихая, казалось бы, но непредсказуемая. Она словно предвидела… Олеся мне еще в первый вечер знакомства сказала, что умрет не своей смертью. А я посмеялся тогда…

Селезнев замолчал, ненадолго задумался. Потом вздохнул, провел ладонью по лицу, ото лба до подбородка, и посмотрел за окно.

– Я тогда в Москве жил, – опять заговорил он. – Вылетал только на деловые встречи. И вот однажды, девять лет назад, почти день в день, вернулся. В Шереметьево меня как раз Сева встречает – он только начинал тогда на меня работать. Поздний вечер, почти ночь, мы несемся сквозь эту тьму, и вдруг я вспомнил, что с утра ничего не ел. Вымотался прилично и заскакивать в какой-нибудь ресторан или клуб не было сил. Хотелось тишины и покоя, чтобы поесть и сразу в постель. Спрашиваю Севу, есть ли что в холодильнике. Он отвечает, пусто. Тогда я прошу заехать куда-нибудь. Думал, возьмем пельмешек, еще чего-нибудь, чтобы на зуб положить… И тогда он выруливает к какому-то гипермаркету и предупреждает, что на кассе сидит очень красивая девушка, которая поразила его самого так, что он вообще аппетит потерял. Так он пошутил. Но когда мы подошли к кассе – не к той девушке, а к другой, он мне глазами показал: вот та, мол, за соседней кассой. Но я еще раньше ее увидел… Ей тогда двадцать два года было, но выглядела как семнадцатилетняя. Наша кассирша пробивает на аппарате, что мы выложили перед ней, и комментирует, стараясь обратить на себя внимание, ведь мы оба смотрим в другую сторону: «Ой, улитки в чесночном соусе! Как вы эту гадость едите? И креветки тигровые – тоже гадость. Зачем такие деньги за них платить? Вот пельмени – это, конечно, еда, только я сама их в тыщу раз лучше делаю…» И все в таком духе. А другая – Олеся, стало быть, кассу сдает, деньги пересчитывает, администратор по залу ее контролирует, девушка улыбается, заметив, что мы на нее уставились… Заплатили, направились к выходу – и как раз Олеся закончила свою работу. Поднялась, и тут я не выдержал, подошел к ней и говорю: «Выходите поскорее. Я вас у входа ждать буду». – «Куда поедем?» – интересуется девушка. «Куда скажете».

Стоим мы, ждем, гадаем: выйдет не выйдет. Сева был уверен, что нет, а я почти не сомневался в обратном. Но она выскочила – легкая, тоненькая… Села в автомобиль и сказала, что устала сегодня. Тогда я предложил не в ресторан, а ко мне домой. Она поразмышляла секунд пять и согласилась.

Дома приготовили вместе пельмени, что-то еще. Поужинали с Севой, а потом он ушел, чтобы не смущать девушку и не мешать мне… Но я постелил ей в кабинете на диване, а сам зачем-то выбрался на балкон, он у меня как терраса был: двадцать первый этаж – вид на ночную Москву. Сижу в кресле, закутавшись в плед, размышляю… Слышу: шлеп-шлеп. На мою терраску входит босиком Олеся, закутавшись в одеяло. Подвигает кресло к моему, садится, прижимается ко мне и начинает рассказывать…

Она приехала из Казахстана, где училась в студии при русском театре, не закончила, потому что студию прикрыли… Один из режиссеров рванул в Москву, надеясь устроиться там, и она следом. У них был тогда роман – недолгий, но девушка думала, что на всю жизнь. И здесь узнала, что не нужна ему, потому что он женат и разводиться не собирается, квартирку снимает, денег едва хватает… Словом, у него все плохо, а у нее – вообще край… В один из последующих дней шла по улице, рядом остановилась машина – не дорогая, а самая обычная, и какой-то парень предложил ее подвезти. Так она познакомилась со своим мужем. Тот не работал, был примочен какими-то бандитскими делами, но деньги у него не водились тоже. Олеся устроилась в этот гипермаркет, но каждый день после окончания работы не знала, куда ей отправляться, потому что домой не хотелось. Там почти всегда собиралась пьяная компания и случалось всякое… Тогда-то она и решила, что своей смертью не умрет… Полтора месяца отработала за кассой, и тут появляюсь я… В ту ночь мы так и заснули на балконе. Я, накрытый пледом, и она, в одеяле, положив голову мне на плечо. Утром я сказал, что Сева ее отвезет на работу, но затем только, чтобы она уволилась без отработки. Вот так начался наш роман. Что я чувствовал к ней, сейчас сказать не могу. Вероятно, любви не было – были страсть и желание кого-то опекать, хотелось, конечно, и чтобы меня любили. Но вот любила ли она, сказать трудно. А я, как всякий объятый страстью безумец, ревновал. Чаще всего небеспочвенно. Дело в том, что она любила выпить – не с целью напиться, а просто чтобы раскрепоститься… А раскрепощалась она до вульгарности. Мы раза три или четыре расставались. После первого расставания я купил для нее квартирку, но она через две недели вернулась ко мне, сказав, что без меня жить не может. Потом я решил поучаствовать в постановке фильмов, но не потому, что светила хорошая прибыль – как раз наоборот, перспектив на прибыль не было никаких. Просто я решил вытащить ее из круговерти бессмысленной жизни, решив, что она сможет сниматься и тогда все для нее изменится. Все изменилось – кроме нее самой. Мы не сходились уже, то есть не жили вместе, но она приезжала в любое время, когда ей хотелось… Иногда была развязной от алкоголя, тогда устраивала скандалы, потом бросалась мне в ноги и просила прощения… Иногда оставалась у меня на три или четыре дня. Потом пропадала снова. С бывшим мужем я ее развел через неделю после того, как мы познакомились. Парень пытался угрожать, а после предложил сделку: он ей развод, а я ему «Ленд Круизер» и тридцать тысяч баксов… Я сделал ему встречное предложение, от которого он не смог отказаться и уехал в другой город…

Селезнев большим глотком допил свой чай.

– Ничего, что без сахара? – спросила Настя.

– Я так и пью, – ответил Игорь Егорович и продолжил: – Все думают, что у нас до сих пор отношения. Возможно, она сама распространяет… распространяла эти слухи. Но я знаю наверняка, что сейчас у нее есть один близкий человек… Максим Божко. Макс – парень неплохой, но ветреный…

– Он бабник, – уточнила Анастасия, – моя подруга Воронина может это подтвердить.

Она поднялась и сказала:

– Снимайте быстренько обувь, пиджак, рубашку!

– Зачем? – не понял Селезнев.

– Затем, что сейчас сюда придут полицейские, и они должны застать вас именно в таком виде, а я дам показания, что мы пришли около десяти вечера и никуда ни на минуту не выходили. А чем мы здесь занимались, никого не касается…

– Но ваша репутация… – попытался возразить Игорь Егорович.

– Мне не важно, что обо мне подумают люди, которых я не знаю. Снимайте…

Пока гость снимал обувь, пиджак и рубашку, Настя открыла холодильник, достала из него не допитую Божко с Баландиным и Светой бутылку виски. Там еще немного оставалось. Поставила на стол два четырехгранных стакана, плеснула в них виски. Один тут же залпом осушила и поморщилась:

– Какая гадость! Как они это пьют?!

Потом схватила ботинки Селезнева, быстро отнесла в прихожую, так же быстро вернулась. Схватила пиджак и рубашку и побежала наверх, в свою спальню. Пиджак повесила на спинку стула, рубашку бросила на пол, туда же сдернутое с кровати покрывало, одеяло, одну из двух подушек. Потом из шкафа вынула кое-что из своего белья, разбросала для дополнения натюрморта. Сбросила с себя платье и торопливо надела короткий шелковый халатик.

Так же стремительно спустилась вниз.

Селезнев сидел в том же кресле, скрестив руки на груди, очевидно, пытаясь прикрыть голый торс.

– Не надо стесняться, – посоветовала она, – вы практически в своем доме.

И тут она увидела на его предплечье татуировку – голову тигра или барса.

– Животных любите? – улыбнулась она.

– Да это так просто… – Он прикрыл ладонью тату и объяснил: – Дело в том, что я почти год провел на зоне и наколку сделал там. Она означает, что я типа неуправляемый, готов постоять за свою честь, никому не позволяю себя унижать и оскорблять…

Он замолчал и прислушался. Тут же открылась входная дверь, раздались звуки шагов; в столовую заглянули и тут же вошли несколько человек. Рядом с ними был телохранитель Сева.

– Гражданин Селезнев Игорь Егорович? – обратился один из вошедших к обнаженному по пояс мужчине.

– Это я, – ответил бизнесмен, – а в чем, собственно, дело? Что такое могло случиться, что вы без приглашения, ночью в чужой дом…

Один из мужчин подошел к столу, посмотрел на бутылку виски, потом поднял один из стаканов и понюхал. А другой, к которому и обращался Селезнев, ответил:

– Мы из областной прокуратуры, хотим задать вам несколько вопросов, только в другом месте.

– Хозяин, – встрял в разговор Сева, – у нас дома Олесю убили.

– Что? – медленно поднимаясь из кресла, выдавил из себя Игорь Егорович. – В каком смысле убили? Как это возможно? Ты где был?!

– Так я здесь, возле калитки, где вы меня и оставили, потом, простите, приспичило, не под забором же… Вот я и рванул домой. Проходил мимо вашей…

– Стоп, стоп! – закричал один из мужчин. – Никакой информации!

– Я готов, – сказал Селезнев, – только… – он посмотрел на свою обнаженную грудь, – я должен одеться. А моя одежда наверху.

– Я сейчас принесу, – крикнула Настя, бросаясь к лестнице.

– Не надо ничего приносить, – остановили ее. – Сейчас мы все вместе поднимемся и возьмем все, что нам, то есть гражданину Селезневу необходимо.

Все, включая Севу, направились к лестнице, поднялись на второй этаж. Хозяйка подвела мужчин к двери спальни:

– Вот здесь, только можно я сама, а то там…

– Ничего, – отстраняя Настю, ответил один из представителей прокуратуры, – мы и не такое видели…

Он шагнул внутрь и остановился, пораженный. Постельное белье, одеяло, подушка, словно сметенные вихрем, валялись на полу, там же – белая мужская рубашка, женские трусики, а за висящий на спинке стула дорогой пиджак тоненькой бретелькой зацепился бюстгальтер.

– М-да, – сказал представитель закона, – здесь, я вижу, не тратят время попусту… Проходите, Селезнев, берите… Что тут из ваших вещей?

Игорь Егорович вошел в спальню, а в спину ему смотрел округлившимися от удивления глазами Сева.

Потом все спустились вниз. Селезнев начал обуваться, и в этот момент в прихожую влетела Воронина.

– Ты слышала?! – закричала она с порога. – Руденскую застрелили!

– Нам уже сообщили, – ответила Настя и показала на суровых мужчин, стоящих у нее за спиной.

Провожать Селезнева ей не разрешили, Настя возмутилась, но раз нельзя, значит, нельзя, и тогда она обвила шею мужчины руками и прижалась к нему. Прижалась и почувствовала, как гулко возле ее уха бьется его сердце.

Глава 7

Воронина совершила очередную самую страшную ошибку в своей жизни: переспала с Баландиным. Хуже всего, что их прямо в постели застукали полицейские. Причем на глазах половины съемочной группы.

– Представляешь, – делилась она своим унижением, – мы заснули. Если честно, мы просто вырубились. А тут эти ввалились и стали нас будить. Жора спросонья не понял и послал их всех. Тогда они сдернули с нас одеяло. А мы-то без всего… А из коридора его подчиненные глазеют. Короче, кино называется «18+».

– И Максим это видел? – поинтересовалась Анастасия.

– Нет, – ответила она, – его потом привели. Когда сообщили, что Олесю убили, его аж затрясло всего.

– А что он говорит, когда не трясется?

– Я же не следователь, чтобы такие вопросы задавать. Как они уехали тогда на «Каенне», так их и не видел никто.

– Но ведь там люди оставались во дворе.

– Какие люди? Где ты там людей видела? Вы с Селезневым ушли и сразу все следом. Набрали закусок, выпивки. И я с ними тоже ушла, то есть с Баландиным.

– Давай тогда разберемся. Я ушла, Игорь Егорович пошел меня провожать. Мы поговорили. У меня он был чуть больше часа. За это время Божко и Олеся вернулись, вышли из машины. Олеся поднялась в спальню, разделась, легла в постель, и кто-то ее убил. А Максим вышел из машины и пропал неизвестно куда. Потом домой возвращаются Игорь Егорович с Севой и обнаруживают мертвое тело… То есть возвращается один Сева, а Селезнев остается у меня, где его и застают следователи, вызванные телохранителем.

– Что-то я не совсем понимаю, кто и куда возвращается… То есть ты хочешь сказать, что ее Макс убил?

– Я ничего не хочу сказать, кроме того, что у убийцы было несколько минут на то, чтобы проникнуть в дом и совершить это преступление.

– Ужас какой! – поежилась Воронина и вдруг выпрямилась. – Ты двери хорошо закрыла?

Настя подошла к входной двери, но вместо того, чтобы запереть ее на задвижку, выскочила в темноту. До дома Иволги она добежала быстро. Селезнева, Божко и Севу как раз выводили к машине.

– На экспертизу везут, – объяснил Селезнев, – так что раньше десяти или одиннадцати утра вряд ли вернемся.

Непонятно, для чего он это говорил – только ли для того, чтобы показать следователям, что между ними какие-то отношении, или потому, что волновался, оставляя ее одну.

– Какая еще экспертиза? – спросила она. – Я с вами!

– Не положено, – возразил один из следователей. – Хотя если вы считаете себя причастной, то пожалуйста, мы не возражаем. Только лишней работы нам не надо.

– Проверят кожу рук и одежду на наличие микрочастиц порохового заряда, – объяснил Сева, – а это быстрая процедура.

Настя на прощание обняла Игоря Егоровича и опять, как совсем недавно, прижалась к нему. Но в этот раз он осторожно погладил ее по голове.

Она посмотрела, как их посадили в машины, потом машины тронулись, а она пошла следом, прикрыла ворота и направилась к своему дому. Ночной воздух был прохладен и влажен, легкий озноб пробежал по ее телу, и Настя ускорила шаг. Проходя сквозь березовую рощу, заметила какую-то тень, словно кто-то перебежал дорогу. Она оглядела едва различимые в темноте стволы деревьев и теперь уже не сомневалась, что за ними кто-то стоит. Стоит, не пригибаясь, не прячась, уверенный в том, что его не видят. И тогда она побежала. Побежала так быстро, как только могла. Ворвалась в дом и стала запирать дверь – на один замок, потом на второй, со щелчком закрыла задвижку. В прихожую выскочила перепуганная Воронина.

– За тобой гонятся?! – закричала она.

Настя зачем-то кивнула.

– Мамочка, – заныла подруга, прижимая руки к груди, – надо звонить 911! Господи, в России нет службы спасения! Что делать будем?

И тут же ухватилась за последнюю надежду:

– А топор хоть у тебя есть?

Они перебрались на кухню. На столе стояла бутылка, в которой остался виски. Света налила половину стакана, сделала первый глоток.

– Какая же я дура, сейчас позвоню Баландину! У Жоры есть травматический пистолет. Они даже стреляли из него с Максом по шарикам, когда нас еще не было на празднике.

И тут же набрала номер продюсера:

– Жорик, это Света, если помнишь такую. Мы тут с Настюхой одни в домике. Так что приходи к нам скорее, захвати бутылочку какую-нибудь, а то время нынче сам знаешь какое… Жду. Целую. Да!!! Пистолет свой не забудь, пожалуйста.

Баландин пришел не один, а с оператором, тем самым, который кружил Стрижак в танце. У каждого в кармане была бутылка. У Георгия – точно такая же бутылка виски, как он приносил прежде, а у оператора – початая дагестанского коньяка. А еще пакет с провизией – той, что прихватили вечером с праздничного стола, и большая бутыль колы. Быстро соорудили стол, за который усадили и Настю. Продюсер сообщил, что Макса и Селезнева забрали. А вообще народ в шоке. Олесю все любили, хотя она и была с некоторыми странностями, но за странности, как известно, не убивают, тогда бы надо было прикончить весь русский народ.

– А ты сам по национальности, извини, кто? – поинтересовалась Воронина.

– Я русский из Сибири, потомственный каторжанин, – с гордостью ответил Баландин, – разве по фамилии не видно?

Он наполнил стоящие на столе стаканы, хотел налить и Насте, но она отказалась, сказав, что уже пила сегодня виски.

– Тогда, может, коньячку? – встрепенулся оператор.

– Она у нас вообще не употребляет, – объяснила Светлана.

Сплоченная троица подняла стаканы и соединила их над столом. После того как выпили, продюсер продолжил:

– Народ в виновность Макса не верит. О его связи с Руденской знали все, но молчали. Он хоть и бабник, но с Олесей у них было почти серьезно, и потому все боялись, что про это пронюхает Селезнев, а он – мужик крутой, только с виду такой паинька. Он ведь сидел, а такие люди измен не прощают. Это я вам как потомственный каторжанин заявляю. А у него, кроме Олеськи покойной, никого больше не было. Давайте выпьем за упокой души невинно убиенной.

– Тогда и мне чуть-чуть, – согласилась Анастасия.

Виски опять ожгло горло. Тут же ей подали стакан колы, который пришлось выпить весь, чтобы заглушить неприятное ощущение.

– У Селезнева с Руденской давно уже ничего нет, – сказала Стрижак, – а про отношения ее с Божко ему прекрасно известно, и он надеялся, что она успокоится наконец.

– Успокоилась, бедняжка, – встрял оператор. – Если честно, мне нравилось, как она работала на площадке. Что режиссер скажет, то и делала, а если я заранее подсказываю ракурс, то четко так и поворачивается. Саша Бойцов только однажды ее обматерил, когда она свою звездность решила показать… Так ей выдал, что с тех пор она скромняга скромнягой. Только, когда выпьет, отрывалась немного.

– Кто же ее убил? – спросила Воронина.

Мужчины переглянулись.

– Тот, у кого алиби нет, – объяснил оператор, – а мы, уважаемая Светлана Алексеевна, когда ушли оттуда, все вместе продолжили у вас дома.

– Божко присутствовал? – задала вопрос Настя.

– Макса не было, – ответил продюсер. – А если кто-то и выходил из-за стола, то минут на пять самое большее. А Селезнев, как я понимаю, все время был с вами?

– Никуда не выходил все время, – уверенно подтвердила Стрижак.

– И телохранитель его тоже?

– В моем дворе своего босса сторожил, а потом он же обнаружил тело Руденской.

Все замолчали.

– Я думаю, что это охранник, – высказал предположение оператор, – хотя чего гадать – полиция разберется.

Тут же он снова наполнил стаканы, не забыв и про Настю.

– Самый странный человек – это, конечно, Игорь Егорович, – вздохнул Баландин. – Но мне на него грех жаловаться: Селезнев меня из такого дерьма вытащил! Я уже петлю готов был на шею набросить. Так бы и сделал, если бы не он. Но у нас в Сибири про него всякое рассказывают. Прежде – еще лет десять-пятнадцать назад – все Селезнева знали. Он ведь входил если не в десятку, то в двадцатку богатейших людей России. Так вот, про дорогую моему сердцу Сибирь. Как-то к нему явился директор одного ГОКа – это горно-обогатительный комбинат, если кто не знает. И этот самый директор попросил инвестиций – вроде того, что предприятие рушится, зарплату платить нечем, люди уходят, тысячи семей голодают. Игорь Егорович согласился дать сколько нужно и даже больше, но потребовал взамен пятьдесят один процент акций. Директор этот отказался… Потом на предприятие наехали бандиты, и директор на них чего-то там оформил – без всяких инвестиций, разумеется. Ему кинули какую-то копеечку. Но потом его новые хозяева уволили. И начался самый настоящий беспредел. Люди работали, им если и платили, то гроши, а кто отказывался, тех прессовали так, что они сами в карьеры шли и зарплату не просили. Так с полгода было или около того. Вдруг появляется Селезнев. Как оказалось, он на разных биржах скупал акции, потом провел работу с мелкими держателями и теперь вроде как у него контрольный пакет… Забил он стрелку с владельцами, теперь уже бывшими, поставил условия дальнейшего взаимодействия. Те, разумеется, решили, что их берут на понт и развести хотят, попытались противостоять – покушение на нашего Игоря Егоровича организовали, неудачное, к счастью. А потом случилась короткая, но победоносная война. Народ не пострадал, наоборот, вздохнул свободно. Но в том городке новое кладбище организовалось. Его там бандитским зовут… Такое было время. А сейчас Селезнев притих. То ли запал пропал, то ли решил, что денег ему до конца жизни хватит. Но в деловых кругах его уже и забывать стали.

– Так он что, и в самом деле миллиардер? – поразилась Воронина.

– Прежде был, это точно, – ответил Георгий.

– Трудно поверить, такой еще молодой вроде.

– Ваш интерес понятен, – с самым серьезным видом произнес оператор, – девушка вышла за миллиардера, но после года совместной жизни он стал миллионером.

Настя слушала и не могла поймать крутившуюся у нее в голове мысль. Мысль ускользала и пряталась где-то в отдаленных уголках мозга. Какое-то, может быть, воспоминание или услышанная фраза – вспомнить не удавалась. Да и голова почему-то становилась тяжелой.

– По идее, мы должны были сегодня начинать. Машина с генераторами заказана именно на сегодняшнее утро. Можно, конечно, отменить, снимать дневные эпизоды и те, в которых нет Макса. Но так удастся два-три дня продержаться. Ну, неделю… А потом что? А вдруг Макса арестуют по подозрению? Тогда чего – нового исполнителя искать?… Так сценарий под него писался. Я вообще сейчас страшную тайну выдам, если хотите.

– Конечно, хотим, – почти одновременно произнесли Воронина и оператор.

– Так вот, автор сценария – Игорь Егоров. Я уже не первый сериал по его сценарию ставлю. Материал получал от Селезнева. Если нужно было изменения в текст вносить, то по электронке этому Егорову отправлял, и он все быстро исправлял. А потом у меня закралось подозрение, что автор сценария – сам Селезнев. Этого Егорова я и в глаза не видел, и денег ему студия не платила: Игорь Егорович утверждал, что с автором он сам рассчитался. Поспрашивал я знакомых, тех, кто всех писателей, драматургов, сценаристов знает, – нет такого. Про Игоря Егорова никто и не слышал. Пораскинул мозгами, вспомнил наши с Селезневым разговоры – точно он. Но пишет, я вам скажу, классно. Не буду рассказывать, как сюжетные линии строит – все наши фильмы видели. Но диалоги! У каждого персонажа свой язык, характеры выписаны так, что актеру ничего и представлять не надо – играй по тексту, и все – полный успех и слава тебе как великому артисту. У Руденской, между нами говоря, никакого актерского образования. Максим Божко едва не вылетел с актерского факультета – за фактуру только и держали. Но теперь они звезды! Олеся, к сожалению, сгоревшая…

Настя посмотрела в окно, за которым начинало светать. «Какая долгая и страшная ночь прошла! – подумала она. – А что будет завтра? То есть уже сегодня. Ведь сегодня уже наступило…»

– Я, пожалуй, пойду, – сказала она, поднимаясь из-за стола. – Дай бог, чтобы у всех было все хорошо.

Она поднялась по лестнице. Потом вошла в свою спальню, подняла разбросанные по полу вещи, не раздеваясь, легла на кровать и накрылась одеялом.

Оставшиеся на первом этаже люди, едва проводив хозяйку глазами, переглянулись.

– Чего это с ней? – спросил Баландин.

– Она влюбилась в Селезнева по уши, – спокойно объяснил оператор, – поверьте опытному глазу. Пытается сыграть спокойствие, но неумело. Влюблена, без всяких сомнений.

– Тихоня тихоней, а вон как оно вышло, – удивилась лучшая подруга, – кто бы мог подумать!

Глава 8

Что такое любовь? Актеры думают, что это игра, врачи называют это болезнью, химики думают, что это сложная совокупность химических реакций, физики говорят о взаимном притяжении, финансисты… Впрочем, они любят только денежные потоки, многие банкиры в них даже захлебываются и тонут, чтобы никогда не всплыть… Тяжелая у этих людей работа, некоторые из банкиров на ней даже сгорают вместе со своими «Мерседесами».

К чему приводит любовь? Некоторые, даже очень многие люди считают, что любовь заканчивается свадьбой. Но если она на этом заканчивается, значит, это и не любовь была. Да и что такое свадьба? Для политиков это выгодный союз, для шахматистов – удачная партия, для военных… Хотя говорят, что военным официально запрещено вступать в гражданские браки…

Любовь – это поцелуй небес, а просто так небо никого не целует.

Настя проснулась за час до полудня и удивилась, что спала так долго. А еще удивилась, что лежит и смотрит в окно на небо – такое чистое и ясное. Смотрит на него, словно ожидает подарка для нее лично – непонятно какого и непонятно за что. Она вспомнила вчерашний день, вечер и то, что случилось. Вспоминала улыбку Олеси – такую тихую и нежную. Сердце защемило, но не столько от жалости к убитой красавице, сколько от того, что Селезнев любил ее. Она представила его таким, каким увидела в первый раз: в потертом почти до белизны голубом джинсовом костюме с простроченной белой кожей на швах… Он говорит спокойно, никогда не повышая голоса, не размахивая руками… Мама уверена, что он страшный человек, убийца. Но этого не может быть… Почему не может? Ведь Олесю убили в его доме и к тому же из его пистолета… Неужели мама права? Но этого не может быть… Селезнев не может быть жестоким. Но ведь он из того страшного прошлого – из девяностых, когда, чтобы выжить и возвыситься над жестокостью и страхом, надо было оказаться самым жестоким. Мама сказала, что это он убил папу и отца Светки. Если это так, разве мог он запросто прийти сюда, разговаривать со мной, рассказывать о себе?.. Что ему от нас нужно? Лучше просто прийти к нему и спросить. И сделать это прямо сейчас.

Настя вылезла из постели. И вдруг подумала, что Игоря Егоровича могли задержать, потому что он подозреваемый. А это значит… значит… Что это должно означать, она не хотела даже представлять, решила поторопиться. Оделась точно так же, как и Селезнев при их первой встрече: натянула на себя голубые джинсы, такую же рубашку и белые кроссовки. Когда спускалась вниз, еще с лестницы, к удивлению своему, увидела сидящую в гостиной перед телевизором Воронину.

– А где киношники? – спросила Настя.

– Так они снимать сегодня будут. Посидели еще немножко после того, как ты спать ушла, и засобирались домой, то есть в мой дом. Я вот телик смотрю, по всем каналам в новостях про Руденскую говорят, отрывки из фильмов показывают. Про то, что убили, ни слова, но скажут потом, можно не сомневаться. А пока объявляют, что трагически погибла. Смотрю, смотрю и плачу… Честное слово, так жалко! И ведь за что? Кому она чего плохого сделала?

Светка не врала – у нее и на самом деле было распухшее от слез лицо.

– Жорик сказал, что поговорит с Бойцовым, и тот возьмет меня на эпизод. Они в Лесном в кафе будут снимать – уже договорились. Я как бы буфетчица в поселковой забегаловке. И оператор сказал, чтобы никакого макияжа – только розовая губная помада. Ужас – теперь я думаю, соглашаться или нет, а вдруг знакомые увидят?

– Они тебя не узнают, – успокоила подругу Настя.

Она спешила к дому Иволги, а когда вошла во двор, пожалела, что все это затеяла. Вчерашний длинный стол стоял на месте, на стенах болтались гирлянды шаров… И за столом сидели люди: полицейские без своих мундиров и в расстегнутых рубашках, один из вчерашних следователей, а во главе стола – Селезнев… И какие-то размалеванные девицы. А на столе стояли бутылки. И все были уже изрядно пьяны. На Игоря Егоровича она даже смотреть не захотела. Гремела музыка, и женские голоса вопили под нее:

Я тебя хочу, хочу, хочу –

Ты не знаешь сам, как я хочу…

Очень сильно я хочу,

Я хочу спросить тебя.

Но только хохочу-хочу,

Только хохочу чу-чу чу-чу,

Как же можно не любя бя-бя…

Девицы, сидя, извивались и дружно подпевали фонограмме:

Бя-бябя-бя…

Настя хотела тут же развернуться и уйти. Но Селезнев вскочил и направился к ней. И тут же на пути вырос Сева и придержал ее за плечи:

– Анастасия Николаевна, это совсем не то, что вы думаете…

– Я ничего не думаю, просто не хочу мешать чужому веселью.

Подошел Селезнев:

– Не уходите, сейчас я всех выставлю…

– Не надо. Я просто хотела узнать, как ваши дела.

– Спросите господ полицейских – у них больше информации.

Он подвел ее к столу и все-таки усадил на стул.

Фонограмма гремела:

Просто я хочу пи-пи пи-пи

Пистолет купить – пить-пить…

– Сева, выруби эту гармошку, – крикнул Игорь Егорович.

И почти сразу музыка смолкла.

– О! – узнал Свету вчерашний следователь. – Здрасте, девушка. А мы тут… простите, немножко… Просто мы утром Игоря Егоровича обратно решили доставить. Едем по городу, а он говорит: «Может, в клуб заскочим?» А мы что, против? К тому же мы с утра ничего… это самое… не ели. А там так, я вам скажу, эта самая – прямо изнанка жизни! Но мы взяли кое-что с собой. А заодно там эти выступали. Не узнали, что ли? Это ведь популярная группа из Москвы, «Крошки» называется… Сейчас, как радио ни включишь, только их и слышишь… пи-пи да пи-пи.

– Я рада за них. Только я хотела узнать, как там результаты экспертизы?

Пьяный следователь задумался:

– Какой? А-а, этой, которая… Да все нормально. Популярный актер Божко задержан пока на двое суток до решения суда о дальнейшей мере пресечения… Он, стало быть, оказался единственным, у кого на руках эти самые…

– Он вчера вот в этом дворе стрелял по этим вот шарикам из травматического пистолета, – стала объяснять Настя, – можете спросить, свидетелей много. Стрелял он и продюсер Баландин.

– Так и гражданин продюсер то же самое показал. Но все равно двое суток этому Божко влепили, потому что, хоть ты и звезда экрана, на кой по чужим шарикам стрелять? А вдруг попал бы кому-нибудь в глаз?

– Зря, – вздохнула Стрижак, – срывается съемочный процесс, а наше отечественное киноискусство может потерять…

– Да там терять-то уже нечего, – сказал один из полицейских. – Тут, говорят, новый «Робокоп» вышел. Даже я, далекий от искусства человек, на днях решил кинотеатр посетить. Хочу посмотреть на их полицейскую технику…

– Я, пожалуй, пойду, – сказала Настя, – что хотела узнать, узнала.

– Оставайтесь, – попросил Селезнев, – ребятам на службу давно пора, а девушкам и подавно.

Полицейские, как по команде, начали подниматься. Засобирался и следователь. Он помог приподняться одной из «Крошек» и спросил:

– У меня на даче вы смогли бы выступить? А то у меня скоро день рождения – ровно тридцать три стукнет.

– Ну, это не к нам, а к продюсеру. У нас же график. Но вообще – тридцать тысяч евро.

– Сколько? – удивился следователь.

– Я оплачу, – крикнул со своего места Селезнев, – но при условии, что вы на свою дачу и всех этих ребят пригласите, а еще других таких же честных следователей… Прямо хоть сейчас вызову сюда их продюсера, составим договор, я выдам аванс, а вы к тому времени выпустите Божко.

– Не вопрос, – махнул двумя руками следователь, – чего ему там делать? Автографы уже всем, кому надо, раздал… Он же наверняка не в камере предзака, а в дежурке сидит за стеклом, изучает, так сказать, трудовые будни сотрудников, а те жен своих вызвонили, чтобы и они поглядели на кумира…

Уходить ему явно не хотелось.

– Ну чего, мы едем или как? Нам ведь еще выспаться надо, – заныла одна из певиц.

Все направились к машинам.

– А кто у вас тут убирает? – спросила Настя хозяина.

– Так пока мы сами с Севой справляемся, а сегодня Петя подъедет – другой мой охранник.

– Тогда отдыхайте, а я пока порядок наведу.

Но одной ей это сделать не позволили. Втроем собрали посуду и загрузили в посудомоечную машину. Игорь Егорович особо пьяным не был, по крайней мере таковым не выглядел. Он даже сказал, что ему удалось немного поспать, когда ехали в город, а потом обратно. А вот Божко чувствует себя плохо: по словам Селезнева, Макса выбило из колеи даже не задержание и предъявленное обвинение, а сам факт убийства Олеси. Согласно его показаниям, на «Каенне» они покатались недолго, а когда вернулись, увидели хвост уходящей толпы коллег. Поднялись наверх, Руденская его затащила в спальню, где сама предложила заняться любовью. На все у них ушло не более десяти минут, после чего он удалился. Когда шел мимо длинного стола, увидел стоящую под ним неполную бутылку виски, прихватил ее и направился в построенный домик, чтобы угостить сторожа из местных, который должен был охранять территорию и складированные в домики софиты. Сторожа он не застал, выпил из горлышка виски, после чего прилег на реквизиторский сундук и заснул. Вскоре явился сторож и разбудил его. Они посидели какое-то время, и Божко вернулся в дом Ворониной. Когда вошел, там уже были следователи и полицейские. Показания Максима утром проверили, сторож подтвердил, что так оно и было. Сам он бегал домой, потому что забыл сигареты, а заодно и поел. Пути до Лесного в ночное время около часа быстрым шагом – вот и получилось, что он отсутствовал два с половиной. Но это, конечно, не доказательство невиновности Божко, потому что следствие считает, что он мог привести Олесю в дом Селезнева, где у них произошел контакт сексуального характера, после чего артист застрелил потерпевшую по неустановленным мотивам из неустановленного оружия, но предположительно из пистолета «ПМ», принадлежащего гражданину Селезневу на законных основаниях и похищенного гражданином Божко из перчаточного ящика автомобиля марки «Порше» модели «Каенн», принадлежащего вышеупомянутому гражданину Селезневу И. Е.

– Вы читали эти показания? – удивилась Настя.

– Я попросил сделать мне копию, – ответил Игорь Егорович, – якобы для того, чтобы адвокат успел ознакомиться. На самом деле адвокат там уже с утра и вопрос об освобождении Макса под подписку решит и без моей просьбы – у него хорошие связи в следственном комитете. Он сам бывший сотрудник этого комитета, причем весьма уважаемый. Жора Баландин уже выслал за Максом служебную машину. Он тоже дал показания, что вместе с заслуженным артистом России стрелял из своего травматического пистолета по шарикам, выясняя, кто из них более меткий стрелок. Не переживайте, Анастасия Николаевна, думаю, Максу ничего не грозит; он не убийца. Убить, а потом спокойно пить виски с деревенским сторожем Божко не мог.

– А кто тогда, по-вашему, убил Олесю?

– Пока не знаю. Но уверяю вас, более всего сейчас я хочу это выяснить. И наверняка выясню. У меня есть своя версия, но посвящать вас в нее пока не буду… Уверен, что ни вам, ни Светлане, ни кому-либо из ваших знакомых ничего не угрожает.

– В том числе и вам? – спросила Настя.

– Я умею за себя постоять, – улыбнулся Селезнев.

Они сидели на увитой девичьим виноградом террасе дома Селезнева. Крупные листья плотной стеной закрывали проемы, и даже сейчас, в яркий солнечный день, здесь стоял почти что полумрак.

– Красиво у вас, – заметила Настя, – я никогда не бывала здесь прежде. Моя мама называла этот дом «домом Иволги». Здесь тогда жили старичок и старушка. Это ваши родственники?

– Можно сказать и так, – ответил Игорь Егорович. – Это очень близкие мои друзья. Теперь, к сожалению, Иван Павлович умер, а перед смертью попросил жену похоронить себя на родовом кладбище, в маленькой деревушке в Западной Белоруссии. Зинаида Михайловна так и сделала и осталась там, возле могилы мужа – они шестьдесят лет были вместе и не хотят расставаться даже после смерти. Я пообещал похоронить ее в одной могиле с мужем. Недавно навестил ее – слава богу, жива и здорова.

– А почему мама говорила «дом Иволги»?

Селезнев пожал плечами и отвернулся.

– Вы не знаете или не хотите отвечать?

– Спросите у Валентины Николаевны сами… Хотя…

Он подумал немного:

– Лучше я расскажу вам сам.

Глава 9

– Иван Палыч и Зинаида Михайловна – это дедушка и бабушка моей невесты. Мы готовились к свадьбе, оставалось несколько дней, когда умерла ее мать. Дед и бабушка приехали на похороны, а потом остались, чтобы поддержать внучку, помогать ей. А я к тому времени уже построил здесь этот дом. Мы с невестой перебрались сюда, старики остались в городской квартире, о чем потом все время жалели…

Он замолчал, а Настя вспомнила:

– Невеста, которую вы увели у Воронина – отца Светы?

– Никого и ни у кого я не уводил. Я уже рассказывал, что мы вместе учились, и так получилось… Не буду повторять. А тогда, когда срок траура подходил к концу и до дня свадьбы оставалось несколько дней, я старался не покидать Полину надолго. Но все же приходилось. Дела требовали моего участия. Я прилетел в аэропорт из Германии, меня встречал ваш отец. Я спешил сюда, но Коля уговорил заехать к нему, твердил что-то о каких-то предложениях, сулящих огромную прибыль. Ответ, по его словам, надо было дать до конца дня, а он, как назло, забыл дома все документы. На самом деле я устал тогда, и заниматься делами не хотелось, к тому же серьезные дела не делаются в такой спешке. Но Николай умолял, якобы они с Ворониным изучили вопрос и рекомендуют мне… Я был председателем правления нашей фирмы, и только я имел право подписывать договоры и финансовые документы. Коля так просил, что я сломался. Думал, посмотрю бумаги и откажусь. Потеряю полчаса или час, что делать. Но когда прибыли в вашу квартиру и он начал безуспешно искать бумаги, я сразу хотел уйти. А он переходил из комнаты в комнату, повторяя: «Ну где же эта папка! Я же только вот здесь ее мог забыть». Наконец он обнаружил ее на холодильнике. Я начал смотреть документы и понял, что меня хотят надуть, причем откровенно и грубо. Какие-то векселя английского банка, которые даются с огромным дисконтом и с обязательством безусловного выкупа в срок погашения… Все это следовало бы проверить в течение одного-двух дней, но мне-то предлагалось решить вопрос до вечера, а вечер приближался. Я отказал сразу, но Николай наседал, готов был скандалить, звонил, ища поддержку у Лешки Воронина, но мобильный того был вне зоны. Я понял, кто на самом деле инициатор этой аферы, сказал об этом вашему отцу, а он стал меня клятвенно убеждать в обратном и обвинять в несправедливости. После тяжелого разговора я вышел и посмотрел на часы. Я потерял почти два часа, не считая крюка, который сделал, чтобы заехать к вам.

Приезжаю сюда… На самом деле я звонил Полине, как только прилетел, и обещал скоро быть дома. Потом позвонил из вашей квартиры, сообщил, где нахожусь, и сказал, что это ненадолго. Потом, садясь в машину, набрал номер, она ответила. Но ответила как-то странно. Я сказал тогда: «Уже в машине и времени терять не буду». Поля ответила одним словом «хорошо» – так, словно рядом кто-то стоял и слушал. Я примчался сюда, когда уже стемнело. Моя невеста не встретила меня ни во дворе, ни на крыльце. Я вошел…

Селезнев поднялся и, приблизившись к зеленой стене, повернулся к Насте спиной. И замолчал.

– Вы нашли ее убитой? – продолжила Настя.

Игорь Егорович кивнул. И только потом посмотрел на девушку.

– …Она лежала у входа в спальню, убитая выстрелом в голову. Стреляли сзади. То есть это сделал кто-то, кого она знала, иначе бы не повела его наверх и уж тем более не повернулась к нему спиной. Пистолет лежал рядом. Придя в себя от шока, я вызвал милицию. Те приехали, всё осмотрели и меня задержали. Пистолет был моим, и отпечатки пальцев на нем, хоть и смазанные, принадлежали тоже мне. На суде доказать свою невиновность мне не удалось. Ваш отец заявил, что я действительно был у него, мы действительно долго спорили, но не ссорились, а потом я уехал. Точного времени, когда я убыл, он не помнил, но сказал, что мы общались менее часа. Еще я вспомнил, что превысил по дороге скорость и меня останавливали сотрудники ГАИ. Сотрудников этих следователь нашел, но они показали, что на всех нарушителей скоростного режима они в соответствующем порядке оформляют протоколы, а мою машину они не помнят и, скорее всего, не видели. Это было ложью, потому что они минут десять меня мурыжили, настаивали на обыске автомобиля. И даже когда получили от меня сто долларов, продолжали чему-то учить. Я получил двенадцать лет – минимальный срок за убийство беременной женщины. Забыл сказать, что Лешка Воронин в тот самый день отправился с семьей на яхтенную прогулку по Неве и Ладожскому озеру. Его жена Нина подтвердила это и еще шесть человек, находившихся на борту. Все заявили, что до глубокого вечера яхту никто не покидал и входящих телефонных звонков никто не получал, так как тогда на Ладожском озере не было устойчивого покрытия… Отправили меня в самую что ни на есть Восточную Сибирь. Почти год я там пробыл, а потом бежал.

– Как вам удалось? – удивилась Настя. – Ведь погоня, тайга…

– Погони не было. Мне помог паводок, который в том году был необычайным. Наш отряд располагался неподалеку от реки. Те, кто был переведен на поселение, или расконвоированный, валили лес, бревна свозили на территорию склада нашей рабочей зоны, где уже зэки сортировали их, складировали и готовили к погрузке на баржи. Вообще это считалось халявной работой, потому что бывали периоды постоянного труда, но чаще можно было не торопиться и при этом покурить лишний раз… Вода поднялась стремительно. Нас отправили в барак. Такое уже бывало в прежние годы: день-два, в худшем случае неделя, и вода уходила. Но в этот раз она все прибывала и прибывала, и приказа об эвакуации все не было. Потом приехало несколько автозаков: кто вместился, – погрузили. Но думаю, что влезли все, потому что внутри мы находились, как шпроты в банке. Это было утром, нас даже покормить не успели. Ехали часа два, дышать было нечем. Зэки задыхались и орали, стучали по стенам, некоторые теряли сознание. Потом один дедок захрипел… Когда стало ясно, что он мертв, все завыли. Машину остановили, открыли дверь. Те, что нас сопровождали, и сами испугались. А мы глотали воздух, и слаще пищи в моей жизни не было. Потом нас стали загонять обратно, все взмолились, стали кричать: «Кончайте нас тут – все равно живыми не довезете!» А потом замолчали и сами бросились внутрь, потому что с горы и по дороге шел поток – не растекающаяся вода, подобная той, что вытекает из переполненной ванны, а самый настоящий, ломающий вековые сосны, как консервным ножом вспарывающий дорожное полотно. И все это летело на нас, и до ревущего фронта было чуть больше километра. Когда я запрыгнул внутрь автозака и обернулся, то увидел, что поток тащит огромный многотонный трелевочник, крутя его, как детскую игрушку. Дверь заперли, никто и не возражал. Машина тронулась, старый мотор выдавал все что мог, но машина была перегружена. Вряд ли мы проехали больше семидесяти километров. А потом почувствовали, как вода ударила по колесам… Через несколько секунд машину уже подхватило, и скорость возросла, но все это длилось мгновения. Нас стало бросать из стороны в сторону, крутить, а потом машина завалилась на бок… Я сразу понял тогда, что это конец… Автозак сбросило с обрыва, перевернуло в воздухе и, вероятно, ударило о валун. Удар был такой силы, что дверь вмяло внутрь. Потом еще несколько ударов, но уже меньшей силы. Дверь выломало и отбросило. Зэки, мертвые и просто переломанные, вылетали из нее и катились по склону. Я приземлился на ноги, но скорость моего падения была такой, что меня снова подбросило, а потом швырнуло на спину. Катился, переворачивался, счастливый от того, что живой. Сбросило меня в бурлящую реку, по которой плыли деревья и животные. Неподалеку, вероятно, кедр с обломанной кроной плыл, как свечка, медленно кренясь набок. Похоже, дерево вырвало со всей корневой системой, с огромным пластом земли. И потому центр тяжести ствола находился внизу. Потом вода смыла землю с корней, и кедр лег на бок. Я поплыл к этому кедру, сапоги тянули ко дну, но все же я добрался до ствола и взобрался на него. Увидел толстую обломанную ветку, уцепился за этот сук и взобрался на дерево, так и ехал на нем, стараясь не перевернуться, смотрел по сторонам, видел, как хрипят тонущие лоси и маралы, но не слышал, потому что был один только звук – гул потока. Часа через три напор воды уменьшился, и очень скоро дерево, на котором я сидел, стало относить к берегу. Я не хотел с него слезать, вот если бы увидел какую-нибудь деревушку на берегу, тогда попытался бы до нее добраться. Но по берегам реки был только лес – не лес даже, а макушки хвойных деревьев. И ни одного домика. Только раз увидел, как в потоке несет крышу дома, но она быстро затонула.

Часам к двум дня дерево вынесло на отмель, и оно там плотно застряло. Течение было достаточно сильным, но все же я смог добрался до берега. Снял с себя мокрую одежду и разложил на валуне сохнуть. Светило солнце, но все равно было достаточно прохладно. Я сидел на камне, отбиваясь от комаров и гнуса, к которым, впрочем, привык на зоне. Размышлял, что делать дальше. Рассчитывал, что вдоль русла будут летать поисковые вертолеты и заметят меня. Но с каждой минутой все более и более утверждался в мысли, что это мой шанс вернуться домой. Понятно, что под своим именем мне уже не жить, но все же лучше на свободе до конца дней с чужим паспортом, чем еще одиннадцать лет на зоне. И главное: я хотел найти того или тех, кто убил мою невенчанную жену. Все время до суда и после я пытался понять, кому это было нужно, кто мог ее убить. Ясно было одно: это тот, кого она знала. Колька и Лешка отпадают. Возможно, кто-нибудь из моей охраны – заплатили человеку, и он сделал то, что сделал. Но почему именно Полю? Почему не меня? Перебирал в памяти всех конкурентов, бывших подчиненных, уволенных и обиженных на меня, руководителей партнерских фирм, посчитавших, что партнерство оказалось для них убыточным. И остановился на одном человеке, который как раз занимался финансовыми аферами. Фамилия его была Капустин, и был он человеком очень скользким. Всегда появлялся в сопровождении парочки громил. Один раз я имел с ним дело; убытков не было, но и прибыли тоже. Он всплывал на моем горизонте несколько раз: разорил несколько некрупных фирм, а потом мне передали, что обещал разобраться со мной и иметь дело с теми, кто меня сменит. Похоже, что фиктивные векселя подкинул именно он. А Полю убили, потому что меня не было дома, но ведь она сама пустила в дом убийцу… И вдруг меня осенило: как раз перед вылетом в Германию я предупредил об увольнении одного человека из своей охраны. Мне тогда просто показалось, что он работает на кого-то. Да и человеком тот охранник был весьма неприятным – жестоким и жадным. Я нашел повод выгнать его и хотел сделать это. Он бывал в моем доме и даже охранял его в мое отсутствие. Но потом моя невеста попросила снять охрану, оставить только сигнализацию, потому что ей ничего не угрожает… Но на время моего отъезда я все равно просил, чтобы кто-то охранял дом.

Селезнев замолчал и посмотрел на Анастасию.

– Не утомил?

– Нет, – затрясла головой Настя, – продолжайте, пожалуйста.

– На чем я остановился? Ах да. Сидел я на валуне долго. Одежда почти высохла, и я решил досушить ее на себе, оделся. Есть хотелось, конечно, но как добыть пищу, не представлял. Можно, конечно, насобирать в лесу каких-нибудь лягушек, улиток, но я был недостаточно голоден, чтобы есть их в сыром виде. А ягоды еще не поспели. Да, и потом лишний раз в тайгу углубляться не хотелось, чтобы самому не стать чьей-нибудь пищей. Пошел вдоль берега, высматривая место, где можно остановиться на ночь. Берег был плоский, а потом начал подниматься, я взошел на него и огляделся. С холма было видно, что река здесь делает поворот, поэтому-то поток ослаб и ушел в сторону, а в направлении основного течения русло сужалось, причем значительно. Места там дикие, но если есть река, то, значит, где-нибудь на ней можно встретить людей.

Я спустился с холма и пошел вдоль реки. Перед наступлением сумерек нашел небольшую заводь у берега, которая поросла камышом и высокой осокой. Много было прошлогодней травы, сухой и ломкой. Я наломал достаточно, чтобы соорудить небольшой стог – если свернуться калачиком, то в него можно было даже зарыться. Так я провел ночь.

Утром продолжил свой путь. Забирался на холмы, а потом на растущие на них высокие сосны, наблюдал, куда направляется река, какие делает повороты, а главное, искал дымы. Есть дым, значит – дом, а дом – это люди. Забравшись в очередной раз, увидел, что река делает большой поворот, и если идти по берегу, то это лишних пятнадцать, если не более, километров. И я решил срезать путь. Пошел через тайгу, попал в какое-то болото, попробовал вернуться и заблудился. До темноты вышел на какую-то речушку, уже не ту, вдоль которой двигался прежде, двинулся по берегу, страдая от комаров и от голода. Мне, правда, повезло. Нашел метрах в тридцати от реки большую лужу, в которой плавало несколько тайменей, видимо, занесенных сюда весенним паводком. Погонялся за ними, но все же всех выловил. Одного съел сразу, других нанизал на ивовый прут, продетый каждому через жаберную щель, закинул добычу за спину и отправился дальше, уверенный, что на три-четыре дня мне еды хватит. Оставалось пять рыбин, и весила каждая не меньше килограмма… Чтобы не растягивать повествование, скажу, что на три дня рыбы мне не хватило, последнюю я даже выбросил, потому что она уже пахла. И вот через пару часов после того, как я выкинул последнюю вонючую рыбу, показалась хижина. Почти на берегу. Речка была узкой, как я уже говорил, не более пятидесяти метров, и временами очень мелкой, а тут возник небольшой водопад и мостки вдоль него… Я подбежал, рассчитывая, что увижу людей, а увидел мертвого человека. А немного поодаль – другого. Оба были застрелены. В домике лежал еще один, вероятно, единственный, кто пытался отстреливаться, рядом с ним валялось четыре гильзы… Обойдя избушку, я нашел еще двоих. Все были застрелены. Никакого оружия, денег, документов, раций при них не оказалось. Я похоронил всех, потратил на это остаток дня. Зато поел, переоделся и согрелся. И спал в комфортных условиях, на досках, подстелив разорванный спальный мешок и укрывшись другим – почти целым.

Это была небольшая старательская артель – нелегальная, как водится. Это я понял сразу, когда подошел к водопадику – там были лотки, где они промывали песок. Работа у старателей-нелегалов вдвойне опасная. С одной стороны, их преследует закон, с другой – те, кто никаких законов не соблюдает. Есть постоянно промышляющие в тайге бандиты, которые разыскивают таких вот старателей, а еще людей, добывающих на таежных, одним им известных плантациях женьшень.

Утром я еще раз осмотрел дом и территорию. По тому, какой развал был внутри, – понял, что те, которые убили этих людей, ничего не нашли. Никого из старателей, очевидно, не удалось взять живым, чтобы пытками заставить выдать тайник. А те, кто напал на них, судя по всему, спешили. Боялись, как видно, оставаться на несколько дней, что навело меня на мысль, что бандиты были людьми неопытными и это преступление – первое на их совести. Но главное, почти наверняка какой-то населенный пункт поблизости есть. Хотя по тамошним понятиям пятьдесят-шестьдесят километров – это рядом. Золото я нашел через день, только достать его было непросто. Самородки и песок лежали под валуном, сдвинуть или приподнять который вряд ли смогли бы и пять человек. Но вокруг были высажены чахлые засыхающие кустики, что навело меня на мысль. Лопата в доме нашлась, и целый день я копал с одной стороны валуна, пока не выкопал достаточную яму, потом стал подкапывать под самый камень, пока он не начал крениться. Нашел большое полено, на которое положил двухметровый сосновый хлыст, и этим рычагом спихнул валун с места. Под ним, в небольшом углублении, выложенном речным булыжником, лежало восемь мешочков. В доме нашелся безмен – каждый мешочек по килограмму. Почти все с золотым песком. Один с мелкими самородками. И еще один с крупными – до десяти граммов каждый.

Золото я перепрятал, оставив себе десяток самородков на самый крайний случай. Переночевал, утром побрился древней механической бритвой, на которую не позарились грабители, нагрузил в старый сидор продуктов – черных сухарей, риса. Закинул сидор с прицепленным к нему черным от копоти котелком за спину, прочитал над могильным холмиком «Отче наш», потому что иных молитв не знаю, и отправился в путь. Теперь я не выглядел сбежавшим зэком. На мне были джинсы и почти сносные берцы, тонкий свитер и шляпа с москитной сеткой. Второй комплект одежды лежал в заплечном мешке. Да, еще я нашел в хижине наполовину выдавленный тюбик с мазью от кровососущих. Через неделю я вышел к людям, которые меня приняли, догадавшись, кто я на самом деле. Я юлить не стал и рассказал, кто и откуда, за что срок получил. Пожилой хозяин – суровый мужик, сам сидевший за убийство и оставшийся в Сибири навсегда, пустил слезу, оставаясь при этом спокойным и невозмутимым. Про его тридцатилетнюю дочь и говорить не стоит. Пожалели они меня. И даже паспорт мне раздобыли – пропавшего в тайге два года назад парня, почти моего ровесника, который отправился собирать женьшень. Вот так я вернулся в родной город. Правда, перед этим успел позвонить своему адвокату, который сообщил, что пару недель назад был суд, который пересмотрел дело и отменил решение прежнего суда, признав меня полностью невиновным. Дело в том, что двое гаишников дали показания, что мою машину они все-таки останавливали, а я сунул им стодолларовую банкноту и скрылся. Деньги они оставили себе, так как протокола не оформляли, и докладывать начальству не стали. Время они помнили точно, потому что у них как раз закончилась смена, а это было уже после убийства моей невесты. Естественно, они не признались бы, но с ними поработали мой адвокат и следователь. Теперь этот следователь и сам адвокат, именно он вытаскивает сейчас Божко из камеры…

И еще одно мне рассказал адвокат, что меня поразило и расстроило. Через два дня после того, как суд вынес решение, был убит ваш отец. А перед самым моим прибытием в город взорвали автомобиль вместе с Лешкой Ворониным. Следствие, как вы знаете, преступников не нашло… Вот такая печальная история…

– А почему все-таки дом Иволги? – вспомнила Анастасия.

– Фамилия моей невесты была Иволгина. Так что, когда Михаил Исаевич обращался к нашему птичьему базару на задних рядах класса, это в полной мере относилось и к ней.

– А того Капустина нашли?

– Нашли, в Англии. Попытки выманить его оттуда не увенчались успехом. А вот моего бывшего телохранителя обнаружили быстро. Он уехал на родину, в Пензу, приобрел там квартиру. Когда открыл дверь и увидел на пороге меня, он бросился в комнату, там было открыто окно, и прыгнул вниз с третьего этажа. Тренированный парень, вероятно, он рассчитывал на удачное приземление. Сиганул на крышу припаркованного возле дома фургона, но немного не рассчитал – не допрыгнул или нога соскользнула, – с крыши фургона его отбросило на асфальт, на спину, и он ударился затылком. Я же вызвал «Скорую», потом объяснялся в милиции. Но там даже представить не могли, что известный столичный бизнесмен приехал к ним, чтобы выбросить в окно мелкого местного рэкетира, весящего сто двадцать килограммов. А потом вы с мамой и Воронины внезапно уехали.

– У них были американские визы, – объяснила Настя, – еще Светкин отец их оформлял: он говорил, что вы обязательно отомстите. Они втроем собирались, квартиру там купили и нашу семью уговорили уехать.

Глава 10

Божко вернулся из города тихим. Члены съемочной группы были уверены, что Макс не имеет никакого отношения к убийству Олеси, но на всякий случай сторонились его. Режиссер Бойцов остался недоволен его работой на площадке, но вопреки обыкновению не материл актера прилюдно.

Наступая на горло собственной песне, он кричал:

– Проснись, Макс! Мы снимаем экшен, а не сопли. Еще один дубль! Работаем! И все остальные тоже!

Отсняли эпизод в сельском кафе. Как ни странно, Бойцов остался доволен работой размакияженной Светланы.

– Вот! – крикнул он и хлопнул в ладоши. – Учитесь, мастера долбаные, как надо играть: девушка в Штатах всю жизнь прожила, а по динамике и темпераменту – настоящая деревенская потаскуха!

Света рассказала об этом с гордостью. Вообще ей нравилась киношная тусовка: она даже в свой ресторан перестала выезжать, принимала отчеты по телефону, но торопила директора, просила докладывать покороче, потому что ее ждут на съемочной площадке. Ей пообещали еще пару эпизодов: один без слов, просто поприсутствовать в кадре, и еще один, в котором она случайно встречает на автобусной остановке покидающего поселок героя, обнимает его и говорит, что не забудет никогда.

Через три дня после начала съемок она вернулась домой с Божко и объявила Насте, что Макс поживет пока здесь, потому что в ее доме ему неуютно. Но первую ночь он спал отдельно.

Поскольку началась работа, Бойцов объявил сухой закон, наказание за нарушение суровое, вплоть до увольнения, а на первый раз – рабочий день считать для нарушителя прогулом. Светлана держалась, впрочем, как и все остальные.

На съемочной площадке Анастасия не была ни разу: корпела над рукописью будущего романа Джессики Стоун – писала сразу на английском, и работа продвигалась быстро, потому что больше заняться было нечем. Дом Иволги стоял пустым: Селезнев куда-то уехал, но перед самым своим убытием заскочил попрощаться и оставил номер своего телефона, на который звонят только самые близкие люди. Настя не стала интересоваться количеством этих людей. Хотела предложить свой номер, но постеснялась, подумала, что Игорь Егорович решит, будто она навязывается. Возможно, от того, что целыми днями сидела дома одна, Настя немного скучала. Мама, вероятно, обидевшись, не звонила. Зато Аманда, получив начало романа, потребовала каждый день присылать то, что Стрижак написала накануне. Прочитав очередную главу, популярная писательница сообщила, что она в диком восторге, хотя и удивляется своей неадекватной реакции, потому что ей хочется и смеяться и плакать почти одновременно. На такую оценку Анастасия не рассчитывала и потому стала работать с еще большим рвением.

Как шло расследование убийства Руденской, никто не знал, по телевидению уже объявили истинные причины ее смерти, выступили и некоторые киноактеры, повторявшие одно и то же: что известие об убийстве Олеси повергло их в шоковое состояние и они не могут понять, кто мог убить такого доброго и светлого человека. Разумеется, приехали журналисты и на съемочную площадку. Бойцов запретил с ними общаться, но Воронина, когда они на нее напали, об этом не знала. Вечером она смотрела себя в новостях. Сначала ее порадовало, что появился титр «Светлана Воронина, киноактриса», потом ее назвали исполнительницей одной из главных ролей, а дальше она понравилась сама себе за то, что и как сказала. Из ее интервью всем телезрителям стало понятно, что актриса Воронина долгое время жила и работала в США, а потому со всей ответственностью может утверждать, что американских актрис так подло не убивают.

Стрижак усердно работала над книгой для американской подруги, когда раздался звонок в дверь и почти сразу еще один, на этот раз очень длинный. Она выглянула в окно, но даже сверху не было видно, кто стоит за калиткой. Пришлось спускаться и спрашивать через переговорное устройство.

– Это Гуров из следственного комитета, – отозвался мужской голос, – мы уже встречались с вами. Я ненадолго, только задам пару вопросов.

Это был тот самый следователь, который мечтал пригласить на свою дачу популярное трио девушек, исполнявших проникновенные песни о женских желаниях.

На сей раз он был трезв и серьезен. Сразу приступил к делу:

– Вам фамилия Ершов о чем-нибудь говорит?

– Автор «Конька-Горбунка»? – удивилась Настя.

Следователь задумался:

– Не этот, вряд ли. Я о жителе Лесного говорю, Семене Степановиче.

– В Лесном четыре тысячи жителей, – напомнила Анастасия, – и я не могу знать всех. Да и бываю там очень редко. Разве что в магазины выбираюсь. Продавщиц знаю в лицо. Кстати, вы их порасспрашивайте, они наверняка с ним знакомы.

– Поговорили уже: и с ними, и соседями, и с участковым, – никто ничего определенного сказать не может. А человека нет.

– Он имеет какое-то отношение к убийству Руденской?

– Ершов мог что-то видеть. Это тот самый сторож, который охранял съемочную площадку в ночь убийства. А теперь он исчез. Соседи говорят, что видели его редко. Однокомнатную квартирку на окраине поселка приобрел не так давно, но появлялся в ней нечасто – бывал в Лесном наездами. Ни с кем не знакомился, ничем не выделялся, разве что пил меньше других… Да и описать его толком никто не может. Говорят, лет сорока пяти или пятидесяти… Значит, и вы его не знаете? Вот и Максим Божко ничего определенного не сказал: говорит, мужик как мужик. Мы его дополнительно опросить хотели, а он, похоже, уехал. Теперь у них другой сторож – дисциплинированный пенсионер.

– В ту ночь, когда вы увезли задержанных, я возвращалась в свой дом, и мне показалось, что в березовой роще кто-то стоит и наблюдает за мной.

– Описать можете?

– Нет, была ночь, а ближайший фонарь только у меня на участке.

Следователь сосредоточенно помолчал, потом произнес:

– Божко еще показал, что Руденской звонил бывший муж и угрожал. Вы о нем ничего не слышали?

– Слышала только, что он вел не совсем достойный образ жизни.

– Недавно освободился. Год назад или около того. Нигде не работал. Теперь задержан до выяснения всех обстоятельств. Его, кстати, ваш друг привез в отдел полиции.

– Какой друг? – не поняла Анастасия.

– Селезнев, – невозмутимо ответил следователь, – доставил его и сказал: «Разберитесь с этим».

Настя почувствовала, что краснеет, вспомнив, как разыграла сцену с разбросанным по спальне бельем – теперь, очевидно, ее считают любовницей всесильного олигарха.

– Вот, – подытожил следователь, не торопясь покидать дом. Он посмотрел на хозяйку и вздохнул: – Самое непонятное, кто мог отключить видеонаблюдение в доме самого Селезнева. Там ведь весь двор и подходы к нему просматриваются. Если, конечно…

Гуров замолчал и снова уставился на Настю, словно ждал признания именно от нее.

– Если, конечно, это не сделал сам Селезнев или его телохранитель.

Следователь зачем-то потер бровь.

– Вряд ли такое возможно, – без уверенности в голосе произнес Гуров, – но действовал опытный преступник – это точно. А у пропавшего Ершова прошлое чистое: сам он из Мурманска, работал когда-то матросом на сейнерах. Давно, правда. Но все равно найти его необходимо…

Сказав это, Гуров попрощался и ушел. А Настя вернулась к компьютеру.

…Это элементарно! – рассмеялся Бен. – Любой выпускник нашей архитектурной школы способен рассчитать нагрузку на конструкции. Тебе, Майкл, надо было посещать лекции и не заказывать курсовые проекты у других.

– А разве я мало тогда тебе платил?

Только сейчас Настя заметила, что пишет по-русски. Она вышла из-за стола, шагнула к окну и выглянула наружу. Увидела бредущую по дорожке Светлану. Калитка была заперта, и пришлось снова спускаться вниз.

Воронина была расстроена. Она буквально влетела в дом, Настя едва поспевала за ней.

– Что-то случилось? – спросила Стрижак.

– Да ничего, – отмахнулась подруга, – просто Макс оказался женатым. Она к нему сейчас прикатила. Длинная, тощая – не женщина, а палка для селфи… У нас найдется что-нибудь выпить?

– У меня сухой закон, – напомнила Настя.

– Плевать! Пошлю-ка я подальше все эти кинопроекты! Сегодня же… Прямо сейчас уеду в город. На мне все-таки ресторан как-никак.

Она поспешила в свою комнату и очень быстро спустилась вниз – без вещей, держа в руке лишь маленькую сумочку, щедро усыпанную мелкими французскими лилиями из посеребренной кожи.

– Пока-пока, – махнула она ладошкой, – теперь не знаю, когда увидимся.

Вернулась Воронина через четыре часа совершенно счастливая.

– Все нормально, – объявила она, – Макс увидел, как я в машину сажусь, подбежал и попросил отвезти его жену в аэропорт. Она, дескать, приезжала, чтобы он подписал заявление, что не против развода, совершаемого в его отсутствие. Они, оказывается, уже полтора года не живут вместе. Я, естественно, согласилась. Так эта его бывшая жена всю дорогу мне рассказывала, какой он подлец. Изменяет ей и вообще. Она терпела, а как про Руденскую узнала, решила, что не стоит больше терпеть. Ведь и с ней может всякое случиться. Она, оказывается, знала про их отношения… У нее, между прочим, есть реальный человек. Финансовый гений и живет сейчас в Англии. Эта Яна мотается к нему постоянно, а теперь надеется остаться там навсегда. Короче, все как нельзя лучше.

– А ты не думаешь, что Баландин расскажет Максу про то, что между вами случилось?

– Не думаю. Жора мне пообещал молчать. К тому же он удивился, сказал, что ничего не помнит. Думал, что мы просто напились и вырубились. Так что никто ничего не узнает. Да и вообще, эти ребята не болтливые. Кстати, все только и говорят о том, что у тебя роман с Селезневым. Я, конечно, пытаюсь всех убедить в обратном… Но на каждый роток не набросишь, как говорится… А я, оказывается, все поговорки русские знаю. Надо же! Ведь еще совсем недавно все говорили, будто бы у меня акцент…

Последнее обстоятельство ее обрадовало. Но она тут же вспомнила про Максима и обрадовалась еще больше:

– Максим теперь свободен, а у меня развязаны руки.

Настя не стала напоминать, что Божко пока еще не разведен, тем более что подруга уже строила планы:

– Главное не навязываться внаглую, а просто проявлять заботу и внимание. Роль вместе разучивать, накормить чем-нибудь вкусненьким… Я, кстати, заскочила в свой ресторан и привезла кое-что: фуа-гра, сыр порт-салют, лотарингский пирог, мидии, круассанчики с вишней, шампанское и две бутылки «Реми Мартин» двенадцатилетнего… Думаю, он оценит, ведь эти продукты под санкции попали… Совсем забыла, когда ехала в машине, слушала новости: сегодня в Москве похоронили Олесю Руденскую.

Глава 11

На следующее утро, когда Настя вышла на прогулку и брела через березовую рощу, к ее забору подъехали два автомобиля и, хотя притормозили немного, останавливаться не стали, а тут же свернули к дому Иволги. Но когда догнали девушку, остановились. Первым подъехал белый «Порше Каенн», из которого вышел Селезнев. Он поздоровался с Настей, сказал, что хочет размять ноги, потому что всю дорогу от самой Москвы из машины не выходил. Не спеша вдвоем дошли до реки. Анастасия рассказала, что работает над книгой для Джессики Стоун, но назвала это не слишком серьезным занятием, потому что текст получается пародийным, зато будущий автор воспринимает его как самую настоящую любовную историю. Игорь Егорович молчал, а когда Стрижак поинтересовалась, чем он занимался в Москве, ответил:

– Олесю хоронил, народу собралось очень много, хотя я приглашал только ее партнеров по совместной работе. Но все равно поклонников и поклонниц собралось несколько сотен, пришлось выставлять оцепление. Из Казахстана прилетела Олесина мама, рассказывала мне, какая у нее хорошая была дочка, но больше говорила о том, что ей через два года на пенсию, а средств на существование нет. А я-то знаю, что она оставила Олесю бабушке, когда девочка в восьмом классе училась, ушла к новому мужу и вообще забыла, что у нее есть дочка. Грустно все это. Вместо Руденской из Омска вызвали другую актрису – говорят, талантливая. Даже на Олесю чем-то похожа, но все равно не то. Она, вероятно, уже здесь. По крайней мере, Жора Баландин высылал за ней машину в аэропорт…

На речке шел творческий процесс. Божко будто бы пытался сдвинуть в заранее приготовленную яму валун. Валун был огромным, но почему-то раскачивался из стороны в сторону.

– Полипропилен с гранитной крошкой, – объяснил Селезнев. – Настоящим камнем Макса давно придавило бы.

С берега за происходящим наблюдала Воронина. Она сидела на расстеленном клетчатом пледе, рядом стояла корзинка с термосом и пакетом круассанов.

– От Божко уходит жена, – сказала Настя, – по слухам, к финансовому гению из бывших наших, который теперь проживает в Англии.

– Там теперь много всяких авантюристов, мошенников и просто пройдох, которые хапнули здесь и сбежали туда в надежде, что их не выдадут. Но очень скоро придется объяснять англичанам происхождение переведенных средств, и тогда эти герои станут нищими. Возвращаться им нельзя, а без капиталов они там никому не нужны. Но вообще спасибо за информацию: я проверю, хотя, мне кажется, это вряд ли Капустин. Таких совпадений не бывает.

Однако, как выяснилось к вечеру того же дня, случается всякое. Яна Божко уехала именно к Борису Ильичу Капустину, с которым уже почти год поддерживала близкие отношения. На своих страничках в социальных сетях она с восторгом описывала свою любовь к талантливому и самому умному из всех мужчин, которых когда-либо встречала. Было много снимков, где они вдвоем: на пляже, на яхте, на Бонд-стрит, на фоне Биг-Бена, Тауэра, на фоне сверкающего «Бентли» и увитого плющом загородного дома финансового гения. Капустину оказалось далеко за пятьдесят, был он лыс и суров.

Настя сама отыскала странички Яны, после чего позвонила Селезневу, но тот ответил коротко:

– Я уже в курсе.

Она решила, что он не хочет с ней разговаривать, и прервала так и не успевший начаться разговор. Но Игорь Егорович сразу же перезвонил сам.

– Простите, я сейчас проверяю другую информацию. Но если хотите немного прогуляться, я могу подойти к вашему дому через пятнадцать минут.

Настя согласилась, хотя, как ей показалось, сделала это слишком поспешно. Перевела дух и пошла одеваться к прогулке. Когда вышла за калитку, Игорь Егорович уже ждал, чуть поодаль стоял бдительный Сева, а еще дальше – парень, которого она прежде не видела. Так и пошли по дорожке. Впереди, шагах в десяти, незнакомый Насте телохранитель, а позади на таком же расстоянии – Сева.

– Мне кажется, что Капустин не имеет никакого отношения к убийству Олеси, – высказал предположение Селезнев. – Я не сомневаюсь, что он меня ненавидит, но никаких действий против меня или моих знакомых предпринимать не стал бы из-за своей трусости. А его подруга Яна Божко, очевидно, не совсем умный человек, так как уже успела поделиться своими соображениями насчет того, кто убил Олесю. По ее дурацкому, извините, мнению, к этому может быть причастен только один человек – Максим Божко, которого она не считает и никогда не считала своим мужем. Потому что истинный муж – это человек, который окружает любимую женщину заботой и вниманием, делает ей дорогие подарки, возит в карибские круизы или дает на них деньги, если сам не может поехать.

– Мне кажется, Максим любил Олесю, – вздохнула Анастасия.

– Я тоже так думаю. Но любовь к ней была страданием. Однако Божко все-таки не Карандышев, чтобы решиться на убийство.

Настя рассказала о визите следователя Гурова и о том, что сейчас разыскивают какого-то местного жителя Ершова. Селезнев выслушал очень внимательно, но, когда она замолчала, признался, что ему все это известно: Гуров звонит ему и делится новостями.

Когда возвращались к дому Стрижак, увидели идущих туда же Воронину и Макса. Света держала актера двумя руками за локоть правой руки, а в левой Божко нес пустую корзинку. Они о чем-то оживленно беседовали, а в корзинке перекатывался голубой термос.

– Видимо, придется расстаться, – с некоторым разочарованием в голосе произнес спутник Анастасии, – не хочу вас компрометировать.

– Я и так уже у всех на языке, но если вы боитесь за свою репутацию…

– Уж чему-чему, а моей репутации ничего угрожать не может, – ответил Селезнев и ускорил шаг, чтобы догнать сладкую парочку.

Ужинали вчетвером. Макс был задумчив и тих, однако от предложенной Светланой рюмки французского коньяка не отказался. Игорь Егорович составил ему компанию; впрочем, на одной рюмке все и закончилось. О Руденской не вспоминали совсем, словно боялись этого разговора.

Селезнев собрался уходить. Настя отправилась его провожать. Беседуя о чем-то не особенно значительном – о кино, о погоде, – они дошли до дома Иволги, а потом он проводил ее обратно. Телохранители Сева и Петр, естественно, следовали по пятам. В доме было тихо, так тихо, что Анастасия догадалась: Макс в комнате Ворониной.

Потом она работала почти до рассвета. Поговорила с мамой и ответила на звонок Аманды. Мама сказала, что хотела бы прилететь, потому что очень скучает по единственно родному дому, но боится встретить страшного монстра, который сломал всю ее жизнь. Кроме того, в России не было и нет свободы. В Штатах сейчас пишут, что несчастные российские граждане мечтают уехать из страны, но их не выпускают и грозят уголовным преследованием. А если эмигрировавшие прежде по каким-то причинам возвращаются, их могут никогда не выпустить. Настя смеялась, пыталась переубедить и развеселить маму, рассказывала, как ей спокойно… Но, что бы она ни делала, о чем или о ком бы ни говорила, мысли постоянно вертелись вокруг одного человека.

Глава 12

На следующий день Воронину вызвонил следователь Гуров, который сказал, что хочет, чтобы она опознала человека по фотографии. Светка ответила, что, если это труп, она не придет. Гуров заверил, что имеет в виду фотографию живого человека. И тогда Воронина решила пойти, но все равно взяла с собой подругу. Следователь, увидев Анастасию, признался, что хотел пригласить и ее, но не решился. Судя по всему, у него было к ней несколько иное отношение, чем ко всей съемочной группе, включая Воронину.

Им обеим он продемонстрировал черно-белый снимок не старого еще человека, какой обычно делают на паспорт. На фотографии был запечатлен человек в пиджаке и в рубашке с расстегнутым воротником, из-под которого выглядывала тельняшка.

– Вы знаете, кто это? – спросил Гуров. – Встречались ли с этим человеком прежде? Если встречались, то при каких обстоятельствах?

Воронина, едва взглянув на снимок, поморщилась.

– Конечно же, нет. Я встречаюсь только с приличными людьми.

Ее попросили вглядеться внимательнее, потому что от этого многое зависит.

– Да это вообще какой-то морячок! – возмутилась Светлана. – Я с морячками не общаюсь.

Настя внимательно разглядывала фото.

– Может быть, случайно в Лесном – на улице или в магазине? – подсказал Гуров.

Воронина покачала головой.

– Странно, – удивился он, – а ведь это именно Ершов, тот самый, что работал тут пару ночей сторожем. Его не признал ни Баландин, ни Божко, ни кто-либо другой, в том числе вы. И соседи его тоже не опознали, что, согласитесь, странно. А ведь это он, фото из личного дела – нам его прислали из одного ведомства, которое проверяло Ершова перед тем, как выдать паспорт моряка. И старую характеристику прислали; впрочем, она самая обычная: вахты несет исправно, в пристрастии к алкоголю не замечен – пьет не больше других. Не женат.

– Кто же пойдет за такого! – усмехнулась Светлана.

– Не скажите, – возразил Гуров, – сейчас ему только пятьдесят один. Неплохо зарабатывает, по полгода бывает в море. Не алкаш. Одиноких женщин много, желающие найдутся. Только ваше оборудование здесь охранял не он.

– А кто же? – удивилась Воронина.

– Скорее всего, тот, кто и убил Олесю Руденскую. И следствию предстоит выяснить, что это за человек. Мы тут пытались составить фоторобот. Оператор даже портрет его нарисовал, по словам остальных, включая Божко, очень похоже получилось. Сейчас я покажу, а вы скажете, видели ли его прежде.

Следователь достал из пластиковой папки карандашный портрет мужчины. Изображенный на рисунке человек был задумчив.

– Может, и видела где, – чтобы отвязаться, выпалила Света, – мало ли кто по Лесному разгуливает!

Настя посмотрела на рисунок и пожала плечами, зато Воронина потребовала еще раз взглянуть. Разглядывала долго, а потом тоже пожала плечами.

– Очень похожий ко мне пару раз в ресторан приходил. Один раз был с девицей – типичной тусовщицей. Заказывали шампанское и коньяк не из дешевых. Девица трындела все время, а этот разглядывал меня. Так уставился, что я ушла из зала. Конечно, тот был приличнее этого, нарисованного: хороший костюм, ботинки явно итальянские…

– А второй раз? – напомнил Гуров. – Вы сказали: видели пару раз. Второй раз он с кем приходил?

– Один был, кажется, Но я его мельком углядела. Он в баре сидел, когда я вошла, он как раз оттуда выбирался. Посмотрел на меня, а я не смогла тогда сразу вспомнить, где же видела его до того. Но что ему делать в Лесном – он такой из себя ухоженный? И моложе этого явно. Высокий…

– А этот, что на рисунке, едва ли среднего роста, как все утверждают, – сказал следователь, – понятно, что это разные люди.

– А кто спорит? – продолжала Воронина. – Тот, из ресторана, такой, на которого может обратить внимание одинокая женщина: уж явно не рыбу по полгода ловит.

– Да бог с тем вашим посетителем! – махнул рукой следователь. – А этого, – он показал на рисунок, – этого рано или поздно сыщем.

Он поднялся и посмотрел по сторонам:

– Кажется, всех опросил. – Взглянул на Анастасию. – А вы, пожалуйста, передайте Игорю Егоровичу мои наилучшие. Скажите, что продюсер «Крошек» со мной уже связался, и мы обо всем договорились: через неделю, в субботу, они приедут о мне в Ягодное. Это недалеко отсюда – километров сорок. Если у него будет время, пусть заезжает. Вместе с вами, разумеется. Буду очень признателен за такое внимание к моей скромной особе.

Гуров направился к ожидавшему его автомобилю, а Воронина спросила подругу:

– О каких «Крошках» он говорил? Это те девочки, которых все время по радио крутят?

– Я и сама не поняла, – изобразила недоумение Настя. – Догони его и спроси, пока не уехал.

– Все ты знаешь! – обиделась Светка. – Просто в последнее время какой-то другой стала. На тебя так, что ли, знакомство с олигархами действует?

Но размолвка была недолгой. Светка была счастлива, а счастливые люди любят весь мир и на мелкие неприятности не обращают внимания.

Похоже, вечерние прогулки превратились в традицию. Селезнев позвонил и спросил Настю, нет ли у нее желания пройтись. Отказываться она не стала – и сама рассчитывала увидеть его сегодня. Быстро спустилась вниз и поспешила к калитке. Но когда увидела соседа, сбавила шаг, чтобы Игорь Егорович не подумал, что она бежит по первому зову.

– Как работалось сегодня? – спросил Селезнев.

– Да я не считаю это работой, – ответила Анастасия, – работа – это когда встаешь рано, собираешься, едешь куда-то на метро или маршрутке, а потом почти девять часов делаешь то, что тебя обязывают делать должностные инструкции и распоряжения начальников. Стоять у станков или доменных печей – тяжелый труд, сидение в офисах тоже не всегда доставляет удовольствие, а для меня то, чем я занимаюсь, просто развлечение, за которое еще и платят деньги – куда большие, чем получают те, кто действительно возвращается домой вечером измочаленным и усталым. Представляю, как обидно тем людям сознавать, что есть такие, которые, палец о палец не ударив, благоденствуют на берегах теплых морей, просаживая в казино и клубах за один вечер столько, сколько им не заработать своим тяжким трудом за несколько лет. Вот вы рассказывали о Капустине… Он, судя по всему, не бедствует, а что он сделал полезного для людей, для страны?..

– Почему вы вдруг о нем вспомнили?

– Если он причастен к тому, что случилось с вами? Насколько я понимаю, вы никого не убивали, а получили срок. А ведь…

– Просто так ничего не случается, – не дал ей договорить Селезнев, – надо было с самого начала разобраться с Капустиным, когда он пытался разорить мою фирму. Но я решил простить, и в результате… Погибла Полина, а потом еще и ваш отец, Лешка Воронин… Когда я вернулся домой их уже не было на свете. Да и моих предприятий фактически тоже… Одни набрали кредитов, которые неизвестно куда делись, другие были распроданы по частям. На моих личных счетах оставались какие-то средства – не такие уж большие. Было, конечно, еще и то золотишко под валуном, но тоже гроши, в сущности. И все же я слетал туда: вернулся в тот дом, где мне помогли, предложил хозяину создать артель, он набрал два десятка мужиков, и мы отправились на таежную речку. Я взял землю в аренду, оплатил геологоразведку бассейна – район оказался богатым не только на золотишко… Через год там уже работало несколько приисков – государству сдавали тонны… Так потихоньку и поднялись… А Капустин… Что Капустин? Если бы я точно знал о его причастности к убийству моей невесты, то нашел бы способ вытащить из убежища в Англии…

Зазвонил мобильный. Настя ответила и услышала голос мамы.

– Я вот что решила, – сказала Валентина Николаевна, – я вылетаю в Россию. Билет уже заказала. Только не надо меня переубеждать. Прилечу и сама посмотрю, как ты там. Что-то мне кажется, не все у тебя так хорошо, как ты описываешь.

Глава 13

Трудно сказать, был ли Борис Ильич счастлив. Когда-то, несомненно, нечто подобное испытывал: перехватывало горло, и сердце начинало биться так быстро, словно хотело убежать далеко-далеко. Учась в седьмом классе, он однажды опоздал в школу, пришел к концу первого урока. Школьная раздевалка была открыта, он зашел внутрь, повесил на крючок свое пальтецо с воротником их искусственного мутона. Хотел переобуться, но вдруг увидел висящее на крючке мужское кожаное пальто. Подошел к нему и, оглянувшись на дверь, засунул руку в карман, пальцами почувствовал купюры и мелочь, выгреб всё: красная десятка, зеленая трешка. Не стал пересчитывать мелочь, проверил другой карман, но там оказалась лишь связка ключей. Тогда он просунул руку во внутренний карман, и пальцы уперлись во что-то твердое. Это был бумажник. Борька вытащил и его, раскрыл, заглянул внутрь и оторопел: в бумажнике лежало несколько пятидесятирублевых купюр. Застучало сердце: вдруг показалось, что за ним наблюдают. Обернулся – никого. Быстро вытащил деньги и сунул бумажник обратно. Подскочил к своему пальто, схватил его, попытался просунуть трясущиеся руки в рукава – сразу пролезла только одна, но он ухватил ею свой портфельчик и выскочил в пустой коридор. Осторожно прикрыл входную дверь, чтобы она не хлопнула. Не побежал через школьный двор, а двинулся вдоль стены, почти прижимаясь к ней, чтобы его не увидели из окон. Так он обогнул здание, прошмыгнул мимо спортивного зала, из которого неслись крики играющих в баскетбол старшеклассников. Потом был подъезд школьной столовой, возле которой стоял фургон. Борька прошел за машиной, потом нырнул за кусты, побежал, и лишь тогда в спину ему, словно оглушительный милицейский свисток, ударил пронзительный звук школьного звонка.

Он прибежал домой и начал пересчитывать деньги: две сотенные, шесть пятидесятирублевок, пять десяток, трешка и мелочью два восемьдесят семь – без тринадцати копеек почти пятьсот пятьдесят шесть рублей! Огромные по тем временам деньги. Борькин папа, работавший бухгалтером на заводе, и мама, дававшая частные уроки английского, должны были работать почти два месяца, чтобы получить столько… А он добыл за пять минут. И не надо каждый день куда-то ходить, а потом жаловаться на усталость и больную голову. Борькина голова не болела, только сердце стучало как бешеное – вероятно, это и было счастье. Он позвонил маме и сказал, что в школу не пойдет, потому что заболел и у него температура. Мама вызвала участкового врача, и перед самым его приходом Борька понюхал конторский клей и натер подмышки солью с перцем… Неделю после этого он просидел дома, деньги пересчитывал каждый час и постоянно перепрятывал. Боялся только одного: вдруг его кто-нибудь видел из окна школы.

Как выяснилось, деньги он вытащил из кармана папы Лени Локшина из параллельного класса, которого вызвали к директору, чтобы пожаловаться на сына. Локшин-старший был директором овощного магазина и хоть и устроил скандал, но согласился не обращаться в милицию с условием, что у его сына не будет проблем с учебой. До конца восьмого класса Ленька оставался почти отличником, несмотря на то что курил и матерился, но потом пошел по пути отца и поступил в торговый техникум. А у Борьки к тому времени уже был налаженный бизнес – он ссужал знакомым деньги в школе и во дворе. Давал обычно на неделю или на месяц. С одолженной трешки друзья возвращали четыре рубля, а с десятки – тринадцать. Возвращали все, но если тянули с отдачей – процент возрастал. Не вернуть не могли, потому что Борис умел дружить с местной шпаной, и должников, просрочивших выплаты, прессовали.

Того, кто украл чужие деньги, в школе не искали. Но очень скоро вор был выявлен – им оказался пацан из четвертого класса, которого застукали в тот момент, когда он обчищал чужие карманы. Мальчик рыдал, клялся, что он сделал это в первый раз, потому что бабушка дала ему деньги на лекарства, он оставил их в куртке, но кто-то эти деньги вытащил, а он не хотел расстраивать бабулю. Мальчика перевели в другую школу. На этом дело вроде бы и закончилось. Вроде бы, потому что деньги все равно иногда пропадали – Боря время от времени проверял карманы чужих пальто и курток. Большой добычи теперь не случалось, да и маленькой почти не бывало, потому что все, даже первоклашки, знали, что в гардеробе ничего ценного оставлять нельзя.

В институт Боря Капустин не рвался, но все же поступил на экономический. Не сказать, что учился хорошо, но «Капитал» Маркса изучил основательно и мог цитировать по любому поводу, за что был ценим преподавателями и привлекал некоторых девушек. В конце первого курса он начал встречаться с одной из них. Марина была тихой и мечтательной. Однажды он пригласил ее в бар, где почти насильно заставил выпить три коктейля с коньяком и вишневым соком. После чего привез к себе – в однушку, которую тогда снимал. Там все и случилось. Девушка почти не сопротивлялась, просто просила его не делать этого, плакала… Потом молча встала с кровати, быстро собралась и ушла. Капустин не удерживал ее, лежал и чувствовал, как колотится его сердце. И тогда он понял, что кроме денег есть и другое счастье – власть! Власть над человеком, которого можно раздавить, с которым можно сделать что угодно, радуясь его страху и слезам. Марина на следующий день подошла к нему в институтском коридоре и коснулась руки, ожидая от него каких-то слов. Борька отдернул свою ладонь и спросил; «Заедешь ко мне сегодня?» Она повернулась и ушла – маленькая и слабая. А ведь он был ей почти благодарен: Марина не просто оказалась первой в его жизни; она дала ему понять самое важное: все люди делятся на две части: одна часть – большинство, и это все те, кого давят, и вторая, немногочисленная часть – те, что давят остальных. Потом стало проще. Он ссужал деньгами знакомых, бравших на реализацию продукцию цеховиков: джинсы, платья-сафари, меховые шапки и полиэтиленовые мешки с надписью «Marlboro». Потом зарегистрировал свой первый торгово-закупочный кооператив. Но надо было постоянно крутиться. И прибыль его тоже не устраивала, к тому же легальный бизнес привлекает внимание людей, которые сами привыкли давить других. Для бандитов Капустин был овцой, а овцу надо стричь… Однако кое-какие связи Борис среди бандитов все-таки завел.

Он уже тогда знал, что самый выгодный товар – это деньги, а потому продал свой кооператив и пошел работать по специальности – в коммерческий отдел молодого банка, принадлежавшего людям, в банковском деле не понимающим ничего. Ему доверяли, а потому стали прислушиваться к его советам. Капустин же крутил вместе с банковскими и свои собственные накопления… Он был даже почти доволен и почти счастлив. Но потом узнал, что есть некий парнишка, фирма которого развивается такими темпами, что скоро он учредит свой собственный банк, и обороты у этого банка будут весьма приличными. Фамилия того парня была Селезнев, и было ему всего двадцать два или двадцать три года. Капустин вышел на него и предложил свои услуги, сообщив, что владеет небольшой финансовой компанией, которая имеет приличные связи в банковском секторе… Компания у него и в самом деле была, но занималась в основном тем, что подбирала крошки под столом банка, в котором Борис Ильич работал.

Не сразу, но Селезнев клюнул. Игорь вообще показался Капустину доверчивым парнем. Сказал, что время от времени у его предприятия зависают приличные суммы, которые нельзя вкладывать в долгосрочные проекты, но можно провернуть через короткие деньги на финансовых операциях. Когда же Капустин узнал, какие суммы имеются в виду, то понял: это удача, которая случается раз в жизни. Речь шла не об одном десятке миллионов долларов. Для Селезнева эти деньги – сверхприбыль, которую он не знает куда пристроить, а для Бориса Ильича они могли стать гарантией обеспеченной жизни до конца дней.

Но чтобы Игорь ничего не просек, надо было заинтересовать его ближайших партнеров – Стрижака и Воронина. Те, когда узнали, сколько могут получить наличными, спорить не стали, а бросились убеждать Селезнева. Однако заставить его работать с западными компаниями не смогли. Он клюнул только на государственные бумаги. А в том, что очень скоро они не стоили ни копейки, вины Капустина никакой. Тем более, он сразу предлагал не доверять российскому рынку ценных бумаг. Но, к удивлению Бориса Ильича, Селезнев не разорился: в последний момент он смог приобрести на государственные казначейские обязательства земли и акции некоторых достаточно успешных предприятий. А вот банк, в котором трудился Капустин, этого не сделал и сгорел. Часть своей будущей прибыли Борис Ильич заранее перевел в валюту и тоже особо не пострадал. Даже получил кое-какую прибыль, но это была лишь малая доля того, на что Капустин мог рассчитывать… И самое неприятное, что Селезнев отказался от дальнейшего сотрудничества. Пришлось вновь обхаживать его партнеров – двух наивных дурачков, которых он зачем-то привлек к своему бизнесу… За год Воронин и Стрижак потеряли все.

За тот год, пока шло следствие по поводу убийства девушки, а потом суд, приговоривший Игоря к двенадцати годам, два его друга умудрились развалить начинавшую складываться империю. Конечно, не только Борис Ильич поживился, но именно тогда он создал свое состояние. Потом уж можно было не пускаться в рискованные операции, не строить воздушных замков, достаточно было присоединяться к крупным инвестиционным проектам, приобретать компании, испытывавшие некоторые трудности, перепродавать недвижимость в Англии, предлагая ее хлынувшим в Соединенное Королевство соотечественникам: мечтавшим о спокойной жизни вдали от непредсказуемой России бизнесменам, чиновникам, мошенникам и пройдохам – таким же, как он сам. Эти люди рвались в Англию, таща за собой семьи, любовниц, прихлебал, – приезжали, чтобы зачастую потеряться, раствориться, утратить все и возненавидеть всех.

Капустин не заводил семью по многим причинам: во‑первых, это обуза, во‑вторых, лишние траты средств и потеря времени… Но главное, женщины – существа непредсказуемые, и в случае развода можно потерять так много, что лучше не связывать себя никакими серьезными отношениями. Продажная любовь значительно честнее. Можно на неделю или на месяц арендовать яхту, выписать девушку из агентства; девушка будет ласкова и нежна, она может быть бессловесна, если он прикажет, и будет смеяться его шуткам, если увидит, что и он улыбается, она будет стонать в постели и восхищаться им, а при расставании благодарить за какую-нибудь безделушку, приобретенную им в единственной ювелирной лавке портового городка – тесной и убогой.

Свое пятидесятилетие он отмечать не хотел, потому что ожидал этого дня как приговора: когда мужчине за сорок, он еще считается полным сил, как опытный лев, контролирующий свой прайд, но на смену уже пришли молодые самцы, которые ходят по пятам и ждут своего часа, чтобы сразиться с ним и победить. В то утро, проснувшись, он долго лежал в постели, вспоминая свою жизнь. Вспомнил, как вытащил бумажник из кармана чужого пальто, вспомнил сокурсницу Марину, вполне вероятно, влюбленную в него, но ненужную ему, вспомнил отца, не дожившего до пятидесяти, и свой собственный страх от осознания того, что и он может вот так же рано исчезнуть в небытии, вспомнил мать, которой он перечислял на счет по тысяче баксов ежемесячно… Она умерла, когда он уже жил в Англии. Позвонила соседка, которую Борис не помнил, сообщила ему неприятную новость, думая, что он, убитый горем, прилетит… А он тогда ловил рыбу возле острова Святой Елены, или Нуси Бураха, как называют его мальгаши. Ловил марлинов и тунцов, погода была прекрасная, рядом находилась молоденькая и глупенькая бельгийка, искусно изображавшая изумление и страсть, – возвращаться в холодный и слякотный родной город не хотелось. Он перевел деньги какой-то конторе, и та все организовала. Борис даже соседке перевел пару тысяч евро, потому что та была с его матерью в последние минуты. Потом продал родительскую квартиру, отослав доверенность агентству по недвижимости. Продал, не торгуясь, потому что деньги уже не имели для него значения – по крайней мере та сотня тысяч, которую ему заплатили за двушку в кирпичной хрущевке. Теперь уже ничто не связывало Капустина с тем унылым клочком земли, который по глупому обыкновению называют родиной…

Но именно утром своего пятидесятилетия он, лежа на дубовой кровати с высокими резными спинками, понял, что привычка к одиночеству сменяется новым и непонятным для него самого желанием просыпаться каждое утро в постели с женщиной – одной и той же. С той, которая будет слушать его с заинтересованным вниманием и нежной улыбкой, с которой можно выйти в любое общество, и там мужчины будут оборачиваться ей вслед и завидовать ему. Она должна быть молода и красива, не требовать от него подарков, а он сам будет радовать ее тем, о чем она мечтает…

Утром он думал об этом, днем представлял себе будущую жену, а вечером решил пойти в ресторан. Заказал столик в «Гордон Рамсей», чтобы посидеть одному и выпить за свою удачу, которая шла вместе с ним почти сорок лет.

Борис приехал в лучший ресторан Лондона на «Бентли», а когда заходил в зал, заметил мужчину в компании двух молодых женщин, которые как раз садились за свой столик. Мужчина был невысок, одна из спутниц была выше его на полголовы. Она не казалась англичанкой – уж больно стильно выглядела. Втроем они о чем-то беседовали, а когда до Капустина донесся смех той девушки, он утвердился в мысли, что она наверняка не из Англии. Шведка, голландка, датчанка? Высокая блондинка… Вряд ли она из Франции или из Южной Европы. Борис Ильич даже подозвал официанта, чтобы спросить, что это за люди и откуда они. Официант помолчал, потом понял, что гость не будет скупиться на чаевые, и шепнул: «Мужчина шотландец, а его спутницы из России, кажется…» И тогда Капустин попросил официанта отнести на их столик бутылку «Клико». Троица разом обернулась, и Борис Ильич кивнул высокой девушке. Судя по тому, что потом она обернулась снова, он понял: девушка оценила его костюм и галстук… И стоящий на его столике коньяк был в хрустальной бутылке…

Играла музыка, несколько пар танцевали. Она ждала, поглядывала в его сторону, пряча глаза и улыбаясь, когда их взгляды сталкивались. Когда же он заметил в ее взгляде волнение от того, что он не подходит, поднялся. Девушка тут же поднялась навстречу, Капустин даже не успел пригласить ее на танец. Маленький оркестр исполнял печальную мелодию из старого французского фильма «Черный Орфей». Талия девушки была податливой и гибкой. Борис Ильич представился, назвал себя финансистом, который постоянно живет в Лондоне, не в самом Лондоне, где у него тоже есть квартира, а в загородном поместье с вышколенной английской прислугой и небольшой конюшней для пары лошадей, на которых он иногда, если позволяет время, совершает прогулки. Он приглашал эту девушку на танец дважды, а потом пригласил ее к себе в гости вместе с подругой и мужем подруги – зубным врачом. Оставил свою визитку и попрощался. Перед уходом подозвал официанта, обслуживающего столик, за которым сидела эта троица, и оплатил их ужин.

Утром следующего дня Яна позвонила ему. Разговаривали четверть часа, она сама напомнила о его предложении, посетовала на то, что подруга с мужем не смогут приехать, а он ответил, что высылает за ней «Бентли» с водителем. Она приехала и осталась.

А он влюбился. Впервые в жизни, чего никогда не было и чего он от себя не ожидал. Яна была именно такой, какой он и представлял себе будущую избранницу, – ненавязчивая и внимательная, нетребовательная и благодарная, нежная, а порой и страстная… Единственное, что огорчало, – она была замужем. Правда, Яна уверяла, что с мужем не живет. Муж ее популярный актер, ей изменяет, а она не прощает измен. Она улетела в Москву, но очень скоро вернулась. И они прожили вместе три месяца, потом снова ненадолго расстались… В разлуке созванивались ежедневно по нескольку раз. И наконец, Яна прилетела, чтобы остаться навсегда, предложила только вместе съездить в Москву, чтобы как будто показать его родителям, а на самом деле представить своих родственников ему… И он согласился.

Муж наконец-то дал согласие на развод, она сама съездила к нему на съемки, потом описала их встречу, как она, увидев слащавое лицо популярного актера, вдруг с болью в сердце поняла, до чего когда-то ошиблась… Сейчас мужа к тому же подозревают в убийстве любовницы.

– Съемки финансирует один олигарх, так вот эта актриса, которую убили, была любовницей этого самого олигарха. Но Макс увел ее от этого Селезнева…

– От кого? – не поверил своим ушам Борис Ильич.

– От Селезнева, – повторила Яна, – теперь этот олигарх встречается с другой девушкой. Меня ее подруга на своей машине подбросила до аэропорта и все рассказала… У нее свой французский ресторан – один из лучших в Питере. Не у селезневской подружки, а у той, что меня подвозила. Вполне приличная девушка…

– Погоди, – перебил ее Капустин, – ты сама Селезнева видела?

– Нет, – призналась Яна, – времени не было. Да и зачем мне на него смотреть?

Капустин задумался. Он не знал, что Игорь снова поднялся, был уверен, что тот в лучшем случае едва держится на плаву. И если даже слышал что-нибудь о его предприятиях, то был уверен, что ими теперь владеют другие люди. Но, видимо, Селезневу как-то удалось вернуться в большой бизнес, если, конечно, Яна ничего не напутала. А раз так, можно сделать еще одну попытку: уговорить его на какую-нибудь сделку – вполне законную и застрахованную. Игорь получит прибыль, не рискуя, большую или маленькую – неважно. Главное, чтобы он понял, что с Капустиным можно иметь дело, а если раньше и были какие-то разногласия, то они остались в прошлом. В бизнесе нет друзей или врагов, есть только партнеры и конкуренты. А раз Селезнев оказался таким удачливым, с ним надо иметь дело.

– Телефон той подружки, что тебя подвозила, имеется? – спросил Борис Ильич.

– У меня есть ее визитка.

– Хорошо, надо сделать так, чтобы она организовала мне встречу с Селезневым, а я за это инвестирую в ее ресторан, сколько потребуется.

Глава 14

– Деньги – самое большое зло, которое существует в мире, – сказал Игорь Егорович, – даже война – производное от этого зла. Сам факт обладания деньгами не так страшен. Ужасно стремление стать богатым; чем нестерпимее желание обладать большими деньгами, тем скорее человек пойдет на преступление, лишь бы разбогатеть. И это главная тема нашего фильма.

Чаевничали в беседке возле дома Селезнева. Сам хозяин, Настя Стрижак, Светлана с Максом и продюсер Баландин.

– Но согласитесь, что без денег никуда, – вздохнул продюсер. – Можно, разумеется, жить в лесу, построив своими руками домик, добывать себе пропитание, но ведь на порох и патроны все равно потребуются какие-то средства. И на спички, соль, одежду…

– Не спорю, но речь идет лишь о тех деньгах, которые необходимы для жизни. Естественно наслаждаться окружающим миром, а не крупными суммами на банковских счетах. Многие берут кредиты, чтобы приобрести роскошный автомобиль. На недорогой у них средства есть, но ведь хочется, чтобы машина была лучше, чем у знакомых, хочется выделиться из общей массы нормальных и скромных людей. А в результате – долги, которые невозможно отдать…

– То есть я не могу мечтать о «Каенне»? – осторожно намекнул Божко.

– То, что обещаю, я выполняю всегда, – ответил Селезнев.

– Мне сегодня позвонила знакомая из Англии, – покосившись на Макса, сообщила Воронина, – она там замуж выходит. Будущий муж из бывших наших. Он мультимиллионер, но очень порядочный и скромный. У него в Англии крупная инвестиционная компания, и он хочет вложиться в мой ресторан, хотя я с ним даже не знакома. По словам его невесты, будущий муж имеет большое желание работать в России, но боится нарваться на непорядочных людей, а вложить он хочет немало.

– В кино он не хочет инвестировать? – заинтересовался Баландин.

– Я спрошу, – ответила Светлана, – но речь идет о десятках миллионов. Я ему сказала, что близко знакома с крупным российским предпринимателем, который может гарантировать возврат инвестиций с хорошей прибылью…

Селезнев молчал и смотрел на Анастасию.

– Повезло человеку, – продолжала Воронина. – Когда мы с Настюхой оказались в Штатах, еще язык знали плохо. Пошли в школу, так там половина класса были наши, из России… Грецкая, Шинкаренко, Кунис, Вальсман, Меликян… Родители их туда приехали, думали развернуться, а ни у кого толком не получилось. Даже собственного жилья у них не было… Потом, когда моя мама вышла замуж за американца, другие мамаши стали ей завидовать. Мы поначалу встречались на праздниках, делились своими успехами, которых вообще-то не было, демонстрировали свои новые подержанные машины, радовались, как нам всем повезло, что мы живем в Америке. Но потом компания развалилась, как будто люди, у которых ничего не складывалось, стали считать, что нищета – заразная болезнь.

– Моя мама скучает и хочет приехать, – вспомнила Настя.

– Было бы неплохо, – оживился Селезнев, – надеюсь, мне удастся с ней встретиться.

– Так что мне знакомой ответить? – вернула разговор в нужное русло Воронина. – Интересует вас предложение ее жениха по поводу инвестиций?

– Пусть приезжает, – согласился Игорь Егорович, – придумаем что-нибудь.

– Я так и передам, – обрадовалась Света и поцеловала Макса в щеку.

Они теперь не скрывали своих отношений. Никто этому не удивлялся, словно так и должно было быть. Божко, правда, немного изменился – стал тихим и немногословным с коллегами. После окончания съемочного дня он не задерживался на площадке, а сразу направлялся в дом Стрижак, где его поджидала Светлана. Воронина в город уже не выбиралась, считая, что ресторан без нее не развалится, чему наверняка радовались ее подчиненные. Светлану расстраивало только одно: съемки в Лесном должны были через две недели закончиться, хотя режиссер считал, что успеют и раньше. Вообще режиссера Бойцова Света тихо ненавидела и надеялась, что за две недели мера пресечения – подписка о невыезде – с Божко снята не будет. С Яной Воронина связывалась постоянно, и та как-то сказала, что лучше было бы, чтобы Максим наконец завел себе постоянную бабу. Светлана притворно удивилась, зачем это нужно. А бывшая жена Божко объяснила, что в таком случае с его стороны не будет претензий.

– Тогда я помогу в этом, – пообещала Воронина, – мы же теперь подруги и должны помогать друг другу.

– Желаю удачи, – ответила Яна без особой радости в голосе, – а вообще мы с Борисом на днях прилетим. Оказывается, мой жених знаком с вашим Селезневым, а тот готов встретиться, раз пообещал.

На самом деле Игорь Егорович удивился, когда узнал, с кем надо встречаться. Он даже не сразу согласился, вначале покачал головой и ушел, но вскоре вернулся и сказал – пусть прилетает, только заранее предупредит. Конечно, Воронина тут же позвонила в Англию, и ее новая подруга тоже обрадовалась, сказала, что, если крупная сделка состоится, Света вправе рассчитывать на промоушен: дескать, инвестиции, в ее ресторан – это одно, а колечко с диамантом – совсем другое. И это тоже прибавило немного радости. Можно, конечно, быть такой, как Настя Стрижак, которая ничего не требует от своего ухажера, а он ничего ей не дарит, из-за чего Светлана не сомневалась, что они не спят. Встречались же они постоянно и болтали неизвестно о чем – о литературе, о людях, которые не ценят обычного человеческого счастья, предпочитая мечтать о несбыточном и мелком. Свету эти разговоры немного раздражали, но находиться в компании олигарха было полезно. Он, по мнению Ворониной, щедростью не отличался, но все равно мог оказаться полезным. Селезнев хоть и пообещал Максу подарить дорогой автомобиль, вряд ли сдержит слово. Но все равно Светлана была рада за Настю, которая наконец кого-то себе нашла… Не кого-то, разумеется, а человека весьма состоятельного; только вот чем это у них закончится, еще неизвестно. То есть понятно, что закончится постелью, именно этим все и заканчивается у таких неисправимых идеалисток, как Стрижак… А потом Селезнев куда-нибудь уедет и забудет свой дачный роман. И Настя останется такой же одинокой, как прежде, только еще и с разбитым сердцем, а потому Свете было заранее очень жаль подругу. Правда, у нее с Максом тоже не было определенности, а чтобы не отпугнуть популярного артиста, Воронина не заводила с ним разговоров о будущем. Зато часто делилась своими планами по расширению ресторанного бизнеса, а когда это произойдет, она сможет хоть каждый месяц покупать по новому «Порше». Максим слушал молча и очень внимательно, судя по всему, начинал строить планы, которыми не спешил делиться.

В город все равно ехать пришлось: большая часть кассовой выручки сдавалась в банк, оставшаяся же оформлялась как истраченная на закупку товара и расходы по содержанию. Что-то, конечно, требовалось и на это, но в основном доход шел хозяйке. А за время ее отсутствия сумма скопилась немаленькая. И Воронина решила проверить, как идут дела.

Выручка не разочаровала, хотя и не особо обрадовала. Воронина пересчитала деньги. Немного оставила на насущные нужды – на случай, если внезапно нагрянет санэпидемстанция или пожарная инспекция. Дала необходимые указания и направилась в зал. Народу оказалось немного, но это было в порядке вещей – до вечера еще далеко, а основные посетители обычно появляются после восьми.

Света подошла к барной стойке, попросила у бармена стаканчик свежевыжатого апельсинового сока и уселась на высокий стульчик. Достала пачку сигарет и только потом заметила мужчину, который бывал здесь и прежде. Тот самый, который показался ей похожим на фоторобот. Сейчас-то она видела, что никакого сходства между ним и тем, кто пару ночей поработал сторожем, нет. На этом был дорогой костюм и соответствующая обувь. Перед ним стоял стакан со льдом и остатками виски.

– Добрый день, – поздоровалась Светлана, – давненько вы к нам не заскакивали.

– Много было дел, – объяснил посетитель.

Он посмотрел, как бармен ставит перед хозяйкой стакан с соком и чистую пепельницу, после чего кивнул парню:

– Повторите!

– А чем вы занимаетесь? – спросила Воронина. – Если не секрет.

Мужчина ответил не сразу. Посмотрел, как бармен наполняет его стакан «Балантайном», и лишь потом произнес:

– Инвестициями в финансовой сфере.

– Это интересно, – обрадовалась Воронина, – муж моей подруги из Англии занимается тем же самым! Очень богатый человек. Капустин его фамилия. Слышали про такого?

Посетитель пожал плечами.

– Странно, – продолжала Света, – его все должны знать. Он, кстати, завтра прилетает: я ему деловую встречу с нашим олигархом организовала.

Мужчина сделал небольшой глоток. Достал из внутреннего кармана бумажник, вынул из него тысячную купюру, положил на стойку перед барменом и слез со своего стульчика.

– Счастливо оставаться, – сказал он Ворониной.

И направился к выходу. Виски в его стакане еще остался. И вообще, это было очень невежливо – прервать разговор на полуслове, тем более когда к тебе обращается женщина. Да еще молодая и симпатичная.

– Он часто заходит? – спросила Воронина бармена.

Тот пожал плечами и ответил неопределенно:

– Бывает. Но человек небедный сто пудов.

Потом бармен подумал и вспомнил:

– Девушка у него симпатичная, но не жена и на любовницу мало похожа.

Впрочем, это не интересовало Светлану. Она решила сделать подарок Максу. И теперь знала, что именно хочет подарить. Неподалеку от ресторана располагался ювелирный магазин. Света заглянула туда и выбрала массивную золотую цепь с якорным плетением. Цепь весила ровно пятьдесят граммов.

Она подарила цепь только ночью, после того, как, утомленная его ласками, откинулась на спину, дождалась момента, когда Макс успокоится и освободит ее. Она ждала весь вечер, потом, когда вошли в спальню, в деталях представляла, как сделает свой подарок, но теперь уже не могла сдержаться. Сняла его руку со своей груди, поцеловала ладонь. Потом поцеловала запястье и одновременно опустила свою руку в стоящую на полу возле тумбочки сумочку и достала бархатную коробочку с эмблемой ювелирного магазина. Раскрыла и вынула из нее цепь.

– Давай-ка примерим, – предложила она.

Света через голову набросила цепь на шею своего кумира и вновь поцеловала Божко в губы.

– Мой тебе подарок, – шепнула она.

Глава 15

Следователи больше не приезжали. Если у них и имелся подозреваемый, то вряд ли это был Божко. О Руденской не вспоминал никто, по крайней мере в общих разговорах. Лишь однажды Максим вернулся домой раньше обычного. Пришел не один, а в компании с Баландиным и режиссером Бойцовым. Поставил на стол литровую бутылку водки и сказал, что надо помянуть Олесю, поскольку прошло ровно девять дней, как ее убили. Настя удивилась – ей казалось, что прошло гораздо больше времени, просто дни тянулись очень долго. Киношники явились, конечно, не просто так – они знали, что застанут здесь Селезнева, не решаясь пригласить его к себе специально.

Разговор не клеился, вероятно, оттого, что рядом находились двое близких Олесе мужчин.

– Очень типажная была, – произнес Бойцов, после того как рюмки наполнили по второму разу, – ей даже притворяться не надо было – такое редкое природное обаяние. Кому потребовалось ее убивать – непонятно.

– Маньяки разные бывают, – высказала свое мнение Воронина, – какой-нибудь ненормальный вбил себе в голову, что она должна принадлежать только ему. В одном американском фильме такое уже было. Я только русского названия этого фильма не знаю.

– Вполне вероятно, – согласился Баландин, – она мне рассказывала, что вынуждена отвечать только на звонки со знакомых номеров, потому что звонят разные уроды и требуют встречи. Я тоже склоняюсь к тому, что действовал маньяк-одиночка.

Продюсер бросил быстрый взгляд на Селезнева и отвернулся. Все молчали, словно были уверены, что олигарх знает об убийстве своей любовницы намного больше, чем все остальные присутствующие, вместе взятые. Но он тоже молчал.

– Давайте не будем это обсуждать, – предложила Настя, – есть следователи, и они разберутся, я надеюсь.

– Жалко, что надо переснимать уже готовые эпизоды с Олесей, – вздохнул Бойцов. – Я тут на днях пересмотрел их: перемонтировать вряд ли получится. Может, стоит связаться с автором сценария, объяснить задачу и как-то…

Режиссер смотрел на Жору Баландина, но, судя по тому, как осторожно он это предложил, было похоже, что он тоже осведомлен, кто написал сценарий.

– Давайте не будем гадать, кто и за что, – произнес, наконец Селезнев. – Мы ведь собрались, чтобы Олесю помянуть. Так что давайте поминать ее добрым словом. Погибла она внезапно и безвинно. Она оказалась в моем доме случайно, и тот, кто это сделал, пришел не за ее жизнью…

Все затихли, только Воронина не смогла остановиться.

– Игорь Егорович, – начала она, – мне кажется, вам что-то известно. А…

Тут она немного дернулась, вероятно, Божко под столом наступил ей на ногу.

Это заметили все, и Селезнев, разумеется. Однако он ответил:

– Мне ничего не известно, но есть определенное ощущение. Однажды я несколько дней шел по лесу и нес в заплечном мешке несколько рыбин. За мной шел медведь. Шел осторожно, рассчитывая застать меня врасплох. Вплотную не приближался. Я его не видел, не слышал, но чувствовал. И сейчас чувствую, что кто-то идет по моему следу с такой же настойчивостью, как медведь на запах уже несвежей рыбы.

Глава 16

Мама прилетела неожиданно. Настя возвращалась из дома Иволги и увидела, как к воротам ее дома подъехало такси. Потом вышел водитель, открыл багажник и достал два чемодана. И только потом из машины вышла Валентина Николаевна. Настя бросилась к ней. Обняла и расцеловала, однако мама ответила так обыденно, словно они виделись накануне. Мать с дочерью вошли во двор, водитель следом нес чемоданы.

– Почему не предупредила? – удивилась Анастасия. – Я бы встретила.

– А зачем тебе? – холодно ответила Валентина Николаевна. – Ты же занята: у тебя дела, и не только, а я к своему дому дорогу знаю, добралась, как видишь.

Они остановились у крыльца.

– Рассчитайся с водителем, – распорядилась мама, – я сняла только тысячу рублей, а здесь теперь, оказывается, все так дорого!

– Сколько? – спросила Настя водителя.

Тот немного помялся, собираясь, видимо, ответить «Сколько не жалко», но потом сообщил:

– По счетчику почти три с половиной.

Настя протянула ему четыре тысячные купюры, а Валентина Николаевна достала из кошелька американскую банкноту.

– И от меня два доллара. Это очень редкая бумажка. Здесь изображен президент Томас Джефферсон, а с другой стороны – принятие Декларации независимости. У нас такие банкноты сейчас только у коллекционеров.

– У меня таких три, – ответил таксист, – но все равно спасибо.

Он попрощался и пошел к калитке.

– У тебя ничего не случилось? – встревоженно спросила Настя.

– Потом, – отмахнулась мама, как видно, дожидаясь, когда водитель покинет двор.

И только когда машина завелась, строго произнесла:

– Это у тебя случилось.

И, глядя в удивленные глаза дочери, продолжила:

– Я все должна узнавать от чужих людей!

Подхватив оба чемодана, она вошла в дом. Переступив порог, оглядела прихожую, потом заглянула в коридор, словно пытаясь обнаружить какие-то перемены.

– Ты одна? – спросила Валентина Николаевна.

– Вообще-то я только что пришла, если помнишь.

– Я даже догадываюсь откуда, – все тем же суровым тоном продолжила мама. – Почему я все должна узнавать от посторонних?

Они прошли в гостиную. Валентина Николаевна все внимательно оглядывала, словно хотела обнаружить не выметенный из углов мусор.

– Тебе что-то Светка наплела? – догадалась Настя.

– Ничего она не наплела, я сама догадалась…

Она глубоко вздохнула, а потом выбросила вперед руку и указала за окно:

– Если ты с этим связалась, ты мне больше не дочь! Этот человек убил нашего отца… Пусть не сам, но он приказал, по его наущенью. И Светиного папу тоже, между прочим. А теперь ты с ним в моем доме чаи распиваешь!

– Он не убийца. Его оправдали.

– А ты что, совсем девочка маленькая?! Не знаешь разве, как это делается? Денег дал – вот тебе и оправдание. Мы от него в Америку бежали, если ты помнишь. Все здесь распродали, фактически нищими остались. Я потеряла самого близкого человека, а теперь вот и дочь туда же!

Она не могла остановиться, ее голос срывался – еще немного, и она готова была расплакаться:

– Я последние деньги на твою учебу тратила, мне самой приходилось работать, чтобы хоть как-то сводить концы с концами…

– А еще осталось на квартирку в Ист-Сайде… Новая машина каждые три года…

– Это потому что я умею экономить, отказывая себе в самом необходимом…

– И на счету у тебя пара сотен тысяч…

– Прекрати! – закричала мама. – Это я для тебя коплю, чтобы ты… А ты…

Она в самом деле заплакала.

– Прости, – обняла ее Настя, – ты самая лучшая мамочка на свете.

– Я просто с дороги устала, – вытирая слезы, объяснила Валентина Николаевна, – да и не ела почти ничего. Потом у нас пересадка в Хитроу была… А когда уже вылетели из Лондона, одному мужчине стало плохо. Он как раз рядом со мной сидел. Повезло, в самолете нашелся доктор, помог ему. А меня пересадили в другой салон. Представляешь, я летела в бизнес-классе без всякой доплаты! Жалко, что быстро долетели…

Настя отправилась на кухню что-нибудь приготовить. И уже оттуда позвонила Ворониной:

– Беги домой скорее: будешь оправдываться, кому и что ты наплела по телефону!

– Я? – удивилась Светка. – Мама, что ли, твоя прилетела? А я ей ничего особенного и не говорила, намекнула только, что у тебя все хорошо…

– Вот придешь и скажешь ей, что она неправильно все поняла: у меня не все хорошо, а все плохо.

Воронина наверняка находилась на съемочной площадке, которую посещала для того, чтобы, по ее собственному выражению, контролировать съемочный процесс.

– А как у Светы дела? – крикнула из комнаты немного пришедшая в себя Валентина Николаевна. – А то она все про тебя и про тебя, а про себя ни слова.

– Сейчас прибежит.

– Ну-ну, – кивнула головой мама, наполняя стакан квасом, – сейчас я устрою вам очную ставку.

Она сделала глоток и вздохнула:

– Раньше квас был лучше. В бочке на улице стакан кваса – три копейки всего, и никто на жизнь не жаловался. А сейчас для таксиста два доллара на чай коллекционной купюрой и не подарок даже. Все нынче такими важными стали…

Она наполнила второй стакан.

– И квас нынче противный.

Сделала большой глоток и вспомнила:

– Да-а, я же говорила тебе, что меня пересадили в бизнес-класс, и там одна пара летела. Бизнесмен из бывших наших и его девушка. Они в Хитроу сели. Такая замечательная пара! Ему за пятьдесят, а ей лет двадцать семь или того меньше. Сразу видно, что оба счастливы. Везет же некоторым дурочкам…

Глава 17

Миновали таможню и паспортный контроль, и Яна сразу указала на молодого человека, держащего в руке табличку с логотипом гранд-отеля «Европа». На табличке было написано «m-r Capustin». Молодой человек принял из рук Яны дорожный чемоданчик на колесах и покатил его к выходу, перед которым ожидал белый лимузин с гостиничным логотипом на передней дверце.

Когда гости разместились на пассажирском диване, встречающий опустился на переднее кресло и спросил:

– Сразу в отель поедем, или вы, может быть, хотите что-то посмотреть, что-то посетить?

– Сначала поселимся, – ответил Борис Ильич, глядя в окно на длинный ряд высоких зданий со стеклянными фасадами, в которых отражалось голубое небо.

– И здесь все застроили, – усмехнулся Капустин, – а раньше голое поле было.

– Давно не были в России? – поинтересовался молодой человек.

Борис Ильич отозвался не сразу. Ему захотелось сказать, что в других странах гостиничный персонал вышколен, и там не задают ненужных вопросов.

И все же ответил, не поворачивая головы.

– Почти двадцать лет. И аэропорт другой был.

Парень молча кивнул, хотя вряд ли знал это точно.

Доехали быстро, несмотря на плотное движение, не такое, разумеется, как в Лондоне, но все же. Капустин глядел на пролетающие мимо автомобили и удивлялся большому количеству престижных моделей. Яну же не интересовало ничего, она открыла мини-бар, достала бутылочку «перье» и теперь пила минералку прямо из горлышка, рассматривая разложенный на коленях английский журнал, прихваченный из самолета.

Молодой человек поднялся вместе с ними на гостиничном лифте. Чемоданчик теперь держал в руках носильщик в униформе. И на лифтере тоже была униформа. Когда-то давно Борис Ильич уже останавливался в этой гостинице, которая считалась лучшей в городе, но тогда в ней не было таких роскошных интерьеров, как, впрочем, и униформы.

Люкс оказался очень просторным, как и положено, с отдельной спальней. Кожаные кресла и диван, картины на стенах. В китайской вазе на консоли – свежие цветы, на столе с резными ножками – блюдо с фруктами.

– Чего-нибудь желаете? – спросил молодой человек, встретивший их в аэропорту.

Капустин покачал головой. Парень направился к выходу, но Борис Ильич остановил его:

– Сто водочки. «Абсолют Курант». Бутерброды с черной икрой, осетринки.

– Еще что-нибудь?

Капустин оглянулся на Яну, она покачала головой.

– Ступай, – махнул рукой Борис Ильич.

Парень ушел. Капустин подошел к окну. Светили солнцем верхние этажи зданий на противоположной стороне неширокой улочки и стеклянный купол какого-то атриума.

– Когда у тебя встреча с этим Селезневым? – спросила Яна.

– Он позвонит завтра утром, а сегодня мы отдохнем.

– Может, посетим какой-нибудь клуб?

Борис Ильич не ответил, он продолжал смотреть в окно и размышлять. Как-то уж очень быстро он согласился на эту встречу, которую не планировал и которой не ожидал, вероятно, сам Селезнев. А может, это заранее запланированная встреча, а он – опытный и мудрый Капустин – так легко клюнул? Но почему? Потому что сюда потянула его Яна? Или малознакомая ей девица решила разыграть свою, непонятную ему партию? Только ли в том дело, что кто-то обещал ей инвестиции? Но он никогда никому ничего не обещает, если эти обещания не приносят выгоду ему самому. А тут полная неизвестность. Может, зря он притащился сюда?

Капустин смотрел за окно и чувствовал, как растет в нем тревога. Он прошелся по комнате, приблизился к живописно расслабленной в кресле Яне, наклонился и поцеловал ее в подставленные губы. И тут же девушка поднялась.

– Я пока полежу в джакузи. Потом приведу себя в порядок. Может, сходим куда-нибудь днем – до вечера времени много?

– Сходим, – без особого энтузиазма согласился Борис Ильич.

В дверь постучали, вошла молоденькая официантка. Она катила за собой столик, на котором было все заказанное Капустиным и даже больше: в ведерке со льдом уютно примостилась поллитровая бутылка «Абсолюта», рядом с осетриной лежали тонкие ломтики розовой семги, тут же стояло блюдо с сырным ассорти, а в вазочке на коротком стебле тускло поблескивали соленые белые грибы.

Капустин наполнил рюмку и быстро выпил, чтобы погасить в себе чувство неуверенности, закусил бутербродом с икрой, потом попробовал грибы и снова налил.

– Я в ванную, – предупредила Яна, – оставляю тебя на часок одного, так что развлекайся без меня.

– Можешь не спешить, – ответил он, – я должен посидеть подумать. Надо получше подготовиться к переговорам.

Яна заглянула в спальню, потом появилась из нее в одном халатике, проходя мимо, распахнула его, демонстрируя, что у нее под халатиком никакого белья, чмокнула воздух и пропала в ванной.

Тревога не покидала Капустина. Он наполнил третью рюмку, когда в дверь осторожно постучали, и почти сразу на пороге возник молодой человек, но не тот, что встречал их в аэропорту, а другой, хотя такой же молодой и субтильный.

– С прибытием вас, Борис Ильич, – произнес он. – Меня прислал Селезнев, хочет предложить встретиться сегодня, если вы не против. Завтра обещают ливни, а Игорь Егорович считает, что хорошие дела надо начинать в хорошую погоду.

– Абсолютно верно, – согласился Капустин, чувствуя, что на душе стало немного спокойнее. – А когда и где он хочет встретиться?

– Если вы согласны, то можно прямо сейчас. Селезнев прислал за вами машину и ждет вас в своем загородном доме. Тут всего час езды.

– Хорошо, – согласился Борис Ильич, – к чему тянуть. Дожди нам не нужны.

Он подошел к двери ванной, где в джакузи бурлила вода и что-то очень тихо напевала Яна. Постучал в дверь и сказал:

– Я уехал по делам. Если что-то будет надо, звони.

Вместе с молодым человеком они спустились в холл первого этажа, вышли на площадку перед отелем, тут же подъехал белый «Мерседес». Капустин сел в него и, когда тронулись с места, обернувшись, увидел, что вслед за ними двинулся и черный внедорожник «Тахо».

«Все как полагается – охрану выделил», – подумал Борис Ильич.

– Как там Игорь Егорович? – спросил он.

Субтильный парень пожал плечами:

– Трудится, а наше дело – привозить-отвозить.

По городу не ехали, а неслись и скоро выскочили на широкую и прямую загородную трассу. «Тахо» неотступно шел сзади, но потом вдруг поравнялся с «Мерседесом», обогнал его и сбросил скорость. А через несколько десятков метров и вовсе свернул на неширокую грунтовку. Автомобиль, в котором везли Бориса Ильича, последовал за ним. Въехали в лес.

– Куда это мы? – удивился Капустин.

– Впереди дорогу ремонтируют, все равно придется объезжать по такой же, – объяснил молчавший до того водитель. – А по этой на пять километров короче получается.

Шедший впереди внедорожник затормозил. Остановился и «Мерседес».

– Вам лучше в «Тахо» пересесть, – посоветовал сопровождающий. – В «мерсе» растрясет: впереди сплошные кочки будут.

Борис Ильич вышел из машины, посмотрел себе под ноги: колеи видно не было – вряд ли здесь часто проезжают машины.

– А долго еще? – спросил он.

– Да приехали уже, – ответили ему, – с километр осталось.

Капустин сел на заднее сиденье внедорожника, откуда перед тем вышли два крепких парня в костюмах. В салоне остался лишь водитель в черной бейсболке и темных очках. Машина медленно тронулась, слегка покачиваясь на ухабах. Но очень скоро остановилась.

– Что-то случилось? – поинтересовался Борис Ильич.

– Слезай, приехали, – ответил водитель и обернулся.

Было ему за сорок, и он выглядел спокойным.

– Зачем мне вылезать? – возразил Капустин, стараясь не замечать наглости, но чувствуя, что сейчас может произойти то, чего он не учел. – Везите меня к Селезневу.

– Уже привезли, – усмехнулся водитель.

Дверь внедорожника распахнулась. Один из парней ухватил финансового гения за плечо и без видимых усилий выдернул из салона, словно морковку из грядки. Капустин едва удержался на ногах.

– Что вы себе… Вы хоть представляете, что с вами будет?!

Борис Ильич сунул руку в карман пиджака, вытащил мобильник, но телефон тут же отобрали. Человек в бейсболке обошел капот и остановился, глядя на английского гостя в упор.

– Ну что, Боренька, – произнес он, – добегался? А теперь отвечать будешь. Сколько у тебя теперь бабла наворованного? Сто, двести лимонов? Триста? Знающие люди говорят, что поболе. А ведь это мое лаве.

– Что за чушь? – возмутился известный бизнесмен и оглянулся, чтобы оценить уровень опасности. – Это что, розыгрыш такой? Кому я и чего должен?

– Ты мне должен, – произнес человек и снял очки, – все, что имеешь, и еще кое-что.

– Так это можно обсудить в другом месте, необязательно было в лес тащить.

Борис Ильич вглядывался в лицо этого человека, но не мог разглядеть – перед глазами стояла мутная пелена. Теперь уже ясно, что Селезнев ничего не забыл: он помнит все и теперь хочет отомстить, хочет оставить его нищим. Заколотилось сердце, но не так, как когда-то, почти сорок лет назад, когда он засунул руку в карман чужого кожаного пальто. Сердце сейчас дрожало мелкой дрожью, и дрожь эта отдавалась в руках и пробегала по позвоночнику.

– Я готов обсудить сумму…

Капустин поперхнулся, потому что понял: эти люди уверены, что могут забрать у него все.

– Скажите сколько?

– Тебе уже сказали. Возьмем, сколько получится. Инвестиционный договор за тебя уже подписан… До конца дня тремя траншами деньги пойдут на наши счета. Девочку твою сейчас заберут из номера или уже забрали… Будем возить ее по банкоматам, пока она не обнулит все твои карты.

– Инвестиционные договоры, карты… – попытался возразить Борис Ильич. – По ним никто не отправит ни цента. На картах – миллион-два. Я же вам дам больше…

– Мы возьмем, сколько надо, – вдруг рассмеялся человек, лица которого он не мог разглядеть, но вдруг узнал голос, а человек продолжал: – Ладно, иди уж.

– Куда? – не понял Капустин.

– Да куда хочешь.

Борис Ильич обернулся. Вокруг был лес. Стояли два автомобиля и бандиты. Узкая тропинка вела неизвестно куда, и в конце этой тропинки светило солнце, пробиваясь сквозь густые лапы елей. Что-то блестело за стволами – река или озеро. И он пошел туда, сначала медленно, не веря, что его отпускают, потом понял, что это и в самом деле был розыгрыш – жестокий и беспощадный. Капустин ускорил шаг, он уже почти бежал, чувствуя, как в ушах пульсирует кровь. Он не слышал ничего, задыхаясь от обиды, остатков страха и злости.

– Короче, – произнес человек в бейсболке, доставая из внутреннего кармана пистолет, – мне надоел этот спектакль.

Он посмотрел вслед уходящему к лесной речке финансовому гению, прищурился, вскинул руку с пистолетом и выстрелил. Капустин упал лицом вниз.

– Пацаны, все из его карманов достаньте: телефон, паспорт, карточки, документы… Оставьте только деньги. Только быстрее, не все еще дела сделаны.

Глава 18

Сначала в дом осторожно проскользнул Максим, причем сделал этот так, словно кто-то пропустил его внутрь перед собой. Остановился на пороге, а дверь оставалась открытой, и Валентина Николаевна, взглянув на вошедшего, растерялась. Проживая в Нью-Йорке, она смотрела российские каналы, видела популярные сериалы и потому узнала героя. А следом тут же вошел Селезнев.

– Добрый вечер, Валя.

Мама обернулась к Насте и спросила металлическим голосом:

– А это кто?

Настя промолчала, и тогда вопрос был повторен иначе:

– Что этот человек делает в моем доме?

– Пришел поговорить, – ответил Игорь Егорович.

– Вас никто сюда не приглашал. Сюда, в дом, который построил мой муж.

Селезнев вздохнул и устало произнес:

– Зря ты так, Валя. Начнем с того, что дом построил я. И этот, и дом Ворониных, и свой. Построил для того, чтобы мы жили рядом. Жили и дружили, как прежде…

– Что он говорит? – Валентина Николаевна обернулась к дочери. – Что за клевета?

Божко попятился, развернулся и поспешил выйти из дома. За ним бросилась Света. А Селезнев так и стоял на пороге гостиной, не пытаясь проникнуть внутрь.

– Я оформил дарственные на своих друзей, на дома и участки. Но по каким-то причинам они оба, хотя и въехали сюда вместе с семьями, не удосужились зарегистрировать право собственности, а потому я до сих пор плачу налоги и за вашу землю, и за строения. Но от меня не убудет: что ваше, то ваше. Я о другом: просто хотел узнать, почему твой Коля на суде сказал неправду: сам бы он не решился это сделать. Лешка Воронин был бы рад подтвердить мое алиби, но не мог…

– Мой Коля никогда не врал, – покачала головой мать Насти.

– Значит, ты не знаешь, почему он затащил меня к вам и не выпускал почти два часа, а на суде заявил, что я заглянул в вашу квартиру ненадолго, а потом помчался домой…

– Неприятная мизансцена, – произнес Божко, когда они вышли со двора. – Не люблю все эти скандалы, разборки, я даже толком сыграть их не могу, если это требуется по сценарию.

– Ужас, конечно, – согласилась Светлана, – я даже представить не могла, что Валентина Николаевна на такое способна. Такая всегда тихая… Она и в Штатах поначалу приходила к нам и с матерью моей шу-шу-шу… А потом моей маме это надоело, и она сказала: «Валя, ты скоро сдвинешься на этом Селезневе. Ну, если его оправдали, значит, он невиновен». Они тогда чуть не поссорились. А потом уж мама мне рассказала, что Валька сначала сама на Селезнева вешалась, а тот на нее внимания не обращал, и тогда она стремительно выскочила за Колю Стрижака. Сама ему предложила: давай, дескать, поженимся. А того на любую глупость можно было подбить, потому что он ни рыба ни мясо был. Настюха этим вся в него.

– А мне Анастасия кажется неглупой.

– Глупая, умная – какая разница! Нерешительная, как и отец, а потому не складывается ничего в ее жизни. Я своего отца вообще не помню, но мама говорит, что он любил повторять: «Каждый человек – кузнец своего счастья». Если бы он не вкладывал всю прибыль в развитие бизнеса, а хранил, мы бы с мамой сейчас не беднее Селезнева были.

Воронина вздохнула.

– Не любишь ты Игоря Егоровича, – подытожил Максим.

– Я тебя люблю, а до него мне никакого дела, с Селезневым пусть Настя разбирается…

А страсти в доме Стрижак разгорались с новой силой.

– Я на твоем суде не была, – наседала Валентина Николаевна. – Тебя обвинили в убийстве моей подруги. И осудили, между прочим, а как ты уж потом вывернулся – пусть останется на твоей совести. Если ты хочешь забрать у нас участок и дом, мы завтра же соберем вещи и уедем…

– Я хочу только одного: узнать, кто приказал убить Полину. Мне казалось, ты можешь что-то знать или Коля знал и с тобой поделился, у него от тебя тайн не было. Тот, кто заказал мою невесту, почти наверняка целил в меня. Убийцы приходили не за жизнью Поли, а за моей, и твой муж, удержав меня в вашей квартире, спас меня – только и всего. А дом и земля как были, так и останутся вашими…

Игорь Егорович шагнул к выходу, но остановился.

– Фамилия «Капустин» тебе ни о чем не говорит? Не знаешь, встречался Коля с этим человеком или, может, созванивался?

Валентина Николаевна отвернулась и, не глядя на него, ответила:

– Не слышала ни про какого Капустина. И почему я должна помнить – столько лет прошло.

Селезнев кивнул, а потом веско произнес:

– Дом и участок ваши. Если от меня что-то потребуется, если нужна помощь, только скажи – я помогу, как помогал всегда.

Он скрылся в прихожей, было слышно, как открылась и осторожно затворилась входная дверь.

– Нам от тебя ничего не надо! – крикнула ему вслед мать Насти, правда, не особенно громко.

Анастасия хотела броситься за ним, но посмотрела на сидящую в кресле маму и удержалась.

Все время разговора Валентина Николаевна просидела в кресле. И сейчас она оставалась в той же напряженной позе, вцепившись в подлокотники и кусая губы. Настя подошла к маме, наклонилась и поцеловала ее. И произнесла негромко:

– Я тебя люблю, но ты не права.

И побежала вслед за Селезневым. Валентина Николаевна не попыталась ее остановить, а может, не успела.

Его уже не было во дворе, а когда Настя выскочила на дорогу, увидела только его спину. Игорь Егорович уходил очень быстро, словно куда-то спешил. Анастасии вдруг показалось, что он так торопится, потому что хочет вернуться в дом Иволги и тут же уехать, чтобы никогда больше не возвращаться. Но звать его, кричать, просить не уходить, дождаться ее было неловко. И тогда она побежала. Он, вероятно, почувствовал это и обернулся. Увидел, как она бежит к нему, и пошел навстречу.

Она подбежала к нему и обняла. Не бросилась на шею, хотя со стороны могло показаться всякое. Просто спешила, не рассчитала скорость и, чтобы не врезаться, случайно обхватила его руками. И тут же отстранилась, словно и в самом деле столкнулась с ним.

– Простите маму, – шепнула Настя, – она вбила себе в голову, что вы как-то причастны…

– Я ее понимаю, я и сам до сих пор ищу виноватых в смерти Полины, в гибели моих друзей…

– Мама тоже хотела бы знать, кто виновен в их гибели.

– Она уже нашла виновного, и ее не переубедить.

Разговор опять коснулся опасной темы, и Анастасия решила отойти от нее:

– Я не знала, что земля и дом принадлежат не нам. Не задумывалась о том, платим ли мы налоги…

– Земля ваша, только надо все оформить документально. Если не хватает площади участка, могу прирезать еще. Когда с меня сняли обвинение и судимость, я вернулся сюда и подумал, что не хочу, чтобы вокруг строились дома, был какой-нибудь поселок, не хочу, чтобы по заасфальтированным дорогам ездили машины и люди тянулись в магазин… Я выкупил все земли в округе до берега реки. Так что не только березовая роща, но и поле, и часть леса теперь наши…

Он сказал «наши», и Настино сердце сжалось, может, от неясного предчувствия, а может, от того, что это прозвучало как «твои и мои». Так они дошли до дома Иволги. Присели в беседке. Вскоре Сева притащил самовар, из трубы которого уже шел дымок. Теперь говорили о чем угодно, только не о прошлом Селезнева. Настя рассказывала о себе, о жизни в Нью-Йорке, о своей учебе в университете. Призналась даже, что едва не вышла замуж, но, как теперь понимает, правильно сделала, что не вышла, ведь любви особой не было, если вообще что-то было.

И как раз после этого позвонила мама.

– Дай трубку этому, – сказала она.

Настя передала мобильник Селезневу, сказав ему, что надо идти домой и что-то приготовить на ужин. Игорь Егорович взял трубку, выслушал Валентину Николаевну и ответил:

– Приходи сама. Здесь твоя дочь, никто ее не съест. Убедишься, что никому ничего здесь не грозит. Тем более тебе и Насте.

Игорь Егорович вернул телефон и объяснил:

– Валя вспомнила, что слышала о Капустине. А заодно предупредила, что, если с тобой что-то случится…

Он не договорил, махнул рукой Севе и попросил готовиться к ужину. Приближался вечер, солнце спускалось к верхушкам леса.

Мама появилась через полчаса. Очевидно, она хотела ограничиться телефонным звонком, но поскольку уж откликнулась на приглашение, то переоделась и привела себя в порядок. Теперь на ней был светлый костюмчик с юбочкой рискованной длины для женщины за сорок. Но Валентина Николаевна знала, что ноги у нее стройные, а к тому же пришла она в туфельках на шпильках.

– Простите, что задержалась, не подумала как-то, что придется идти не по асфальту…

Круглый стол в беседке был накрыт, и за ним уже сидели, кроме Селезнева и Насти, Светлана и Божко. Их позвали на случай, если Валентине Николаевне вдруг захочется выяснять отношения.

Ей приготовили место между дочерью и Божко, и тот сразу проявил учтивость. Поднялся, отодвинул стул и предложил гостье:

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Валентина Николаевна не рассчитывала на ужин, поэтому немного растерялась. Да и возможность оказаться рядом с известным актером, красивым мужчиной, все же ей льстила.

А Макс продолжал ухаживать.

– Рекомендую салатик из авокадо с креветками, есть прекрасная бастурма, швейцарский сыр «груйер», – любезничал он, – очень свежий, кстати, сыр.

– Я вообще-то по делу, – ни от чего не отказываясь, заявила Стрижак-старшая, – хотела сообщить, что о Капустине слышала. Мой муж с Ворониным о нем как-то говорили… Даже не один раз говорили. Что именно, конечно, не помню. Но отзывались положительно. Мне кажется, они даже встречались в Париже. Нас и детей оставили в отеле, а сами на полдня пропали. А потом, вернувшись, мой Николай сказал, что скоро у нас все наладится. Я еще тогда подумала: «Что должно наладиться, разве у нас что-нибудь плохо?» Это было где-то за полгода до гибели мужа.

– Капустин разорил наше предприятие, – объяснил Селезнев, – я это знаю абсолютно точно. Знаю, куда ушли наши активы, на что потрачены средства… В результате он стал сказочно богат, я оказался в тюрьме, Коля и Алексей погибли…

Мама Насти не стала спорить. Сева начал разливать вино, и она тоже подставила свой бокал. Это было похоже на примирение. Настя едва сдерживала счастливую улыбку. Селезнев предложил выпить за своих погибших друзей, ближе которых у него никогда никого не было. Валентина Николаевна вздохнула и выпила свой бокал до дна.

– И еще, – продолжил Игорь Егорович, – мне удалось вытащить предприятие из того места, где оно оказалось. И я по-прежнему считаю Колю и Лешку своими партнерами, а потому их жены и дочери вправе рассчитывать на часть прибыли.

– Это по-нашему! – почему-то обрадовался Максим Божко и покосился на обомлевшую Светлану.

– Не надо никаких денег, лишь бы ребята были живы, – вздохнула Валентина Николаевна и полезла в сумочку за платочком, чтобы промокнуть глаза.

Но, видимо, в ее планах не было сегодня плакать, потому что платка в сумочке не оказалось. Настя подала маме бумажную салфетку.

– Давайте еще по бокальчику, – предложила Светлана, – а то как-то… Столько новостей…

Она сидела в расслабленном раздумье: с одной стороны, известие, что, вполне вероятно, она теперь богатая женщина, а с другой, надо бы сообщить, что какого-то Капустина она сама звала в Россию и рассчитывала на его вложения в свой ресторанный бизнес. Но если это тот самый Капустин, о котором упомянула мать подруги, а это, судя по всему, он и есть, то получается, что гениальный финансист – не такой уж порядочный человек и, возможно, даже имеет какое-то отношение к смерти ее собственного отца. Рядом сидел напряженный Божко, который, судя по всему, тоже размышлял о чем-то важном.

– Чего сидим? – обратилась Воронина к Максу. – Наливай.

Но не успели ни выпить, ни произнести тост, потому что во двор вошли двое мужчин, в одном из которых присутствующие узнали следователя Гурова. У обоих были не особенно приветливые лица. Гуров поднялся в беседку, кивнул всем сразу, но обратился к хозяину:

– На пару минут, если можно.

– Есть какие-то новости? – поинтересовался Селезнев.

Гуров кивнул:

– Есть, но, боюсь, не очень приятные.

Хозяин вместе с пришедшими отдалился от беседки.

– Выходит, опять неприятности, – спокойно констатировал Игорь Егорович. – Что на сей раз?

– Сегодня трое детей из Лесного отправились за грибами, перешли мостик, углубились в лес, поплутали немного… Короче говоря, они уже почти вышли к речке, где водопад, а теперь и домики стоят… И метров за сто до берега обнаружили труп мужчины… Слава богу, у нас всеобщая мобилизация… Дети позвонили родителям, а те вызвали полицию… Уже час мы здесь. Труп – очень хорошо одетый мужчина, убит выстрелом в затылок. Эксперт думает, что стреляли шагов с двадцати, а значит, стрелявший – почти что снайпер. При убитом никаких документов, нет телефона, пластиковых карт… Только деньги – почти две тысячи английских фунтов… Но в брючном кармане обнаружили листок из блокнота… Знаете, такой с самоклейкой. На листочке логотип гранд-отеля «Европа» и записан телефон вызова гостиничного транспорта. Очевидно, для того, чтобы проживающий в отеле, находясь в городе, мог не утруждаться ловить тачку, а вызвать из отеля… Мы связались с гостиницей, описали приметы человека, предположив, что он из Англии. И тут же нам его назвали…

Гуров замолчал и посмотрел на собеседника, проверяя его реакцию.

– Вероятно, это Борис Ильич Капустин, – произнес Селезнев, – другим подданным Ее Величества здесь делать нечего. Я ждал его завтра, но он каким-то образом узнал, что я нахожусь здесь, и прибыл самостоятельно.

– Боюсь, что не самостоятельно и даже не по своей воле. Его привезли на двух автомобилях. Дорога там лесная, дождей давно не было, мхи и все такое прочее, но следы протекторов снять удалось. Мы, конечно, сверим отпечатки с протекторами ваших автомобилей, но, думаю, это ничего не даст.

– Насколько мне известно, Капустин в Россию прибыл не один, – вспомнил Игорь Егорович.

– С молодой спутницей, фамилия которой удивительным образом совпадает с фамилией известного артиста, подозреваемого еще в одном убийстве…

– Девушку увезли вместе с Капустиным?

– Нет, через час после отъезда своего друга она вышла из номера с двумя молодыми людьми. Видеозаписи сейчас проверяются, но портье сказал, что ее держали за локти и двигались они очень быстро, как будто спешили куда-то.

– Действительно, очень неприятное известие, – покачал головой Селезнев. – А из какого оружия застрелили Капустина?

– Эксперты-трассологи еще не дали своего заключения, но мне почему-то кажется, что стреляли из того же оружия, из которого убили актрису Руденскую, то есть из вашего пропавшего пистолета.

– Я в город не выезжал и никого не привозил. И зачем мне вести его в лес, когда у меня во дворе спокойнее и никакие дети за грибами не придут?..

– Да я и не сомневаюсь, но в данном случае оправдываться придется популярному артисту. Я уже связывался с режиссером, и тот назвал точное время, когда Божко покинул съемочную площадку. Так что на сей момент алиби у него нет. Я знаю, что он ушел вместе с Ворониной, у которой могут быть свои претензии к Яне Божко… Понятно, что они не поехали бы куда-то на двух машинах, завернув в центр города и прихватив с собой английского миллионера… Но проверить не мешает, с кем они оба – Воронина и Божко – встречались в последнее время, с кем общались по телефону… Так что мы их сейчас задержим и допросим по отдельности.

– Не думаю, что кто-то из них смог так быстро организовать преступление, да еще привлечь каких-то посторонних людей и транспорт. Впрочем, вы можете допросить их прямо сейчас. Воронина и Божко, как вы, вероятно, заметили, у меня в гостях, но у них обоих стопроцентное алиби: никуда не выезжали, встречались только с участниками съемочной группы, а если общались с кем-то вне площадки, то только друг с другом. А поскольку они имеют право на допрос в присутствии адвоката, я сейчас вызову своего, тем более что вы с ним уже знакомы.

Гуров задумался и потом спросил:

– И что вы предлагаете? Ваш адвокат прибудет в лучшем случае через полтора часа; а нам что прикажете делать?

– Можете машины мои осмотреть. А хотите, присоединяйтесь к нашей компании.

Следователь немного подумал, посмотрел на беседку, в которой сидели гости Селезнева, и кивнул:

– Чуть попозже, на всякий случай взглянем на протекторы ваших автомобилей.

Гуров и его спутник в сопровождении Севы направились в гараж, а Игорь Егорович набрал номер адвоката, сообщил, что ожидает его на своей даче, и вернулся в беседку.

– Зачем они приехали? – с тревогой в голосе спросил Божко.

– Очередная неприятность, – ответил Игорь Егорович, стараясь не смотреть в сторону Настиной мамы. – На сей раз неприятность с Капустиным, которого мы сегодня вспоминали. И кроме того, пропала ваша жена… то есть ваша бывшая жена, которая была вместе с ним.

– А Яна-то каким боком? – удивился Максим.

– Капустина убили? – не поверила Светлана. – Когда? Ведь он только утром вылетел из Хитроу…

– Вылетел вместе с Яной, которая собирается… то есть собиралась за Бориса замуж. Его каким-то образом выманили из гранд-отеля «Европа», а потом оттуда вывели и ее.

– Я ведь тоже летела через Хитроу, – напомнила Валентина Николаевна, – в бизнес-классе была одна очень солидная и обаятельная пара. Других пар там не было. Так это и есть тот самый Капустин?

Она посмотрела на Селезнева, он в ответ пожал плечами.

– Я-то никуда не выезжал… Ждал его здесь, но кому-то, видно, не хотелось, чтобы мы завтра встретились. Полиция, кстати, хочет допросить Макса и Свету…

– А что я могу им сказать? – возмутилась Воронина. – Что этого Капустина никогда в глаза не видела, с Яной только в свой ресторан заехала, а потом отвезла в аэропорт и дала на всякий случай свою визитку?

– Зачем ты куда-то с ней ездила? – не понял Божко. – Зачем дала ей визитку?

– Ну, мало ли кто из ее знакомых захочет посетить ресторан с хорошей кухней… Она сама предложила мне инвестиции. Что я, должна была отказаться?

Максим сидел пораженный, не понимая, почему его любовница вдруг стала набиваться в подруги женщине, с которой он еще не успел оформить развод.

Через какое-то время он поднялся.

– Я, пожалуй, пойду.

– И я с тобой, – вскочила Воронина.

– А ты оставайся: мало ли кого еще в аэропорт надо отвезти.

Макс отмахнулся от ее протянутой руки и хотел уже выйти из беседки, но хозяин остановил его:

– Макс, вам и в самом деле надо быть сейчас вместе. Приедет адвокат, и вы решите, что говорить и что вспоминать. Всем понятно, что вы никак не связаны с этим убийством и похищением. Но лучше, чтобы не было в этом никаких сомнений.

Макс опустился на прежнее место, а рядом тихонько пристроилась Воронина. Зато решила уйти Валентина Николаевна.

– Не получилось отпраздновать мое возвращение. Опять кого-то убили. И опять здесь… Я пойду к себе…

Она посмотрела на Анастасию.

– Давай-как и ты, дочь, не задерживайся.

Она попрощалась с Максом и Светой, которую расцеловала в обе щеки.

– Все у вас будет хорошо, – шепнула она.

Потом осторожно коснулась губами щеки Божко.

– Света очень хорошая девочка, – сказала ему Валентина Николаевна, – я ее с детства знаю.

И направилась к выходу из беседки, уже поставила ногу на ступеньку, но обернулась и молча кивнула Селезневу. После чего напомнила Насте:

– Не задерживайся.

И пошла к воротам, не торопясь и осторожно ступая на своих шпильках.

Игорь Егорович показал на нее глазами Севе, который уже вернулся из гаража. Сева и без слов все понял, догнал Валентину Николаевну и сказал:

– Позвольте вас проводить.

А в гараже Гуров опрашивал второго телохранителя Селезнева.

– В лес не ходили сегодня? Говорят, грибов в этом году много.

– Кто ж отпустит! Я же на работе. Да я и не грибник, – ответил Петр.

– А рыбалку уважаете? – спросил следователь.

– Это вы насчет того, ходил ли я на речку сегодня? Не был я ни в лесу, ни на речке. Ни в кого не стрелял. Да и Сева ни в кого не стрелял. Игорь Егорович был дома весь день. Дважды выходил в нашем с Севой сопровождении. Первый раз встречался с продюсером Баландиным и режиссером Бойцовым. А второй раз с девушкой, имя которой по известным причинам…

Гуров посмотрел в дальний угол гаража, где на помосте лежала штанга.

Направился туда, на ходу считая установленные на грифе блины.

– Один, два, три, четыре… Ого, кто это из вас сто двадцать кило тягает? Ты или Сева? По комплекции скорее он…

– Это Игорь Егорович развлекается.

– Селезнев? Серьезно, что ли?

– Конечно, несерьезно: для него сто двадцать – развлекуха, разминочный вес. Еще вопросы будут?

Вскоре прибыл адвокат, а из леса явились покусанные комарами полицейские. Настя решила уйти, но Селезнев не отпустил, сказал, что это продлится недолго. Он оказался прав. Полицейские попили чайку из самовара, от водки отказались и убыли. Воронина и Божко, которым никто не задавал никаких вопросов, вышли из беседки. Стрижак решила проводить их до ворот.

– А ты здесь останешься? – оглянувшись, шепотом поинтересовалась Света, да так, словно подруга остается здесь навсегда.

Настя кивнула и только после этого поняла, что останется, несмотря ни на увещевания подруги, ни на звонки мамы, потому что расставаться с человеком, которого она узнала всего несколько дней назад, ей не хочется. Светка все поняла и отговаривать не стала. А мама не звонила, словно заранее знала, что так оно и будет.

Ночью Селезнев, обнимая Настю, спросил:

– Может, шампанского принести?

– Я тоже об этом подумала, но постеснялась попросить, – шепнула она.

– Чего тут стесняться? У меня, например, чувство на душе такое, словно сегодня какой-то очень важный для меня праздник – что-то вроде дня рождения и Нового года одновременно. Так что без хорошего шампанского не обойтись.

Он принес бутылку «Шарля Казановы» и два хрустальных бокала. С легким хлопком откупорил шампанское, наполнил бокалы и сказал:

– Я тебя полюбил сразу, как только увидел, в тот самый момент, когда ты открыла калитку. И понял это тогда же, возвращаясь к своему дому…

– И я, – призналась Настя. – Не думала даже, что так бывает…

Сказала и почувствовала, как гора свалилась с плеч.

Выпили по бокалу, потом долго разговаривали. К рассвету шампанское все же закончилось. И только тогда Игорь Егорович сказал:

– Жаль Яну. Ни за что поплатилась. Вряд ли похитители ее отпустят просто так – ведь она видела их лица и сможет опознать. Но мне кажется, что будут и другие неприятности…

Когда гора сваливается с плеч, смотри, чтобы она не упала тебе на ноги…

Глава 19

Единственное, что удалось установить, так это что Яна Божко весь день сама объезжала банкоматы и снимала деньги. На записях большинства видеокамер, установленных возле банкоматов, в кадр попадала только она. На нескольких записях было также видно, как она садится в «Ладу Приору», а в одном случае ее уводили неустановленные молодые люди… Божко не вырывалась, не сопротивлялась, не звала на помощь, не рыдала… Из чего следствие сделало вывод, что Яна, скорее всего, находилась под воздействием психотропных средств. Поздно вечером деньги снимала уже другая девушка – в одежде Яны, в ее темных очках и даже чем-то на нее похожая, но не она… Макса возили на опознание жены по этим записям, и он вернулся подавленный. Была полностью опустошена карта самой Яны, на трех личных картах Капустина если что-то и осталось, то немного – но на них, к удивлению следователей, было не так уж много средств: около трехсот тысяч фунтов, а обналичивание средств с корпоративной карты его финансовой компании было ограничено лимитом.

Причиной преступления, как считали следователи, явились корыстные мотивы. Группа злоумышленников, решившихся на похищение людей и убийства, заранее спланировала свои действия, а значит, преступники были осведомлены о времени прибытия Капустина и его спутницы в отель, знали цель приезда финансового магната, может быть, кто-то из них даже был лично знаком с Борисом Ильичом – в противном случае он не вышел бы из гостиницы без телохранителей-профессионалов, которых ему предоставила бы служба безопасности отеля. Полицейские всего города получили распечатки с камер видеонаблюдения гостиницы, запечатлевших двоих мужчин, которые выводили из отеля Яну Божко, и молодого человека, который сопровождал Капустина. В полицейских базах эти люди обнаружены не были. Номера автомобилей, которыми воспользовались похитители, оказались фальшивыми или снятыми с других машин. Был создан специальный штаб по раскрытию этого резонансного преступления. В штаб вошли представители различных правоохранительных структур, а также специалисты из службы безопасности английского посольства.

Гуров тоже был привлечен к расследованию, но ему поручили отработать версию о причастности к преступлению Селезнева или людей из его окружения. Следователь сам сообщил об этом Игорю Егоровичу, признавшись, что всерьез это никто не рассматривает.

– Будем честными, – спокойно отреагировал Селезнев, – это версия сейчас основная. Я был знаком с убитым, признаю, что вызвал его для переговоров, к тому же убит Капустин из моего пистолета и в непосредственной близости от моего дома… Слишком много совпадений, чтобы все это было случайностью. К тому же в моем доме из того же самого оружия уже была убита женщина, с которой я был знаком…

– Вот это и ломает всю логику, – возразил Гуров. – Если вы из своего личного оружия уже кого-то убили, зачем из него же стрелять еще раз? Вы же не серийный маньяк.

– Вероятно, ваше руководство считает, будто я, убив Руденскую и заявив о краже пистолета, специально толкаю следствие на предположение, что убийца тот, кто этот пистолет украл. А Капустина я застрелил на почве неприязненных отношений в результате внезапно возникшей ссоры, когда мы с ним для поправки здоровья решили погулять по лесу. Наконец, Яну Божко похитили нанятые мною профессионалы из числа бывших сотрудников спецслужб, чтобы следствие думало, что это корыстное преступление.

– Что вы, что вы! – замахал руками следователь. – Никто так не думает! С пистолетом у вас, конечно, промашка вышла – надо было его не в бардачке хранить, а в специальном сейфе для оружия, как положено – патроны отдельно, ствол отдельно… Кстати, вы выстрела вчера в лесу не слышали? Ведь если считать расстояние по прямой, то до места убийства мистера Капустина меньше километра.

Селезнев пожал плечами:

– Не слышал, но, возможно, я в этот момент находился в доме…

Теперь они разговаривали в беседке. Игорь Егорович отвечал спокойно и уверенно, хотя иногда и поглядывал на ворота.

– Вы ждете Анастасию Николаевну? – догадался Гуров. – Когда я проезжал мимо ее дома, видел, как она разговаривала с женщиной, которая вчера была в вашей компании в этой самой беседке. Мама, да? Так вот, госпожа Стрижак-старшая за что-то выговаривала вашей девушке.

Валентина Николаевна позвонила утром, когда они еще лежали в постели и вылезать из нее не собирались. Настя посмотрела на номер вызывающего и вздохнула: разговаривать с мамой не хотелось.

– Ответь, пожалуйста, – попросил Игорь Егорович, – а потом передай трубку мне.

– Немедленно домой! – сказала мама. – Немедленно, а то я сама приду и разберусь с ним!

Передать трубку Настя не успела, пришлось подниматься и идти. Селезнев хотел пойти вместе с ней, но Анастасия попросила этого не делать, сказала, что сама все объяснит маме и вернется. Она ушла, и почти сразу подъехал Гуров со своими вопросами.

Валентина Николаевна в самом деле встретила дочь на дороге возле калитки – она действительно собиралась идти к дому Иволги и разобраться с Игорем раз и навсегда. Она всю ночь не сомкнула глаз, анализировала случившееся накануне и пришла к выводу, что вела себя как самая настоящая доверчивая дура. Селезнев, по ее утверждению, наврал ей с три короба, а она и уши развесила.

Когда дочь открыла калитку и ступила на дорожку, ведущую к дому, спокойная, словно ничего не произошло, это возмутило Валентину Николаевну. Она поспешила навстречу и тут же остановилась: счастливое лицо дочери лишь подтверждало ее худшие догадки. Настя приблизилась и хотела поцеловать мать, но та отстранилась:

– А ты… а ты…

Мама долго подбирала слова, чтобы сказать дочери, кем она является, но решила не доводить дело до скандала и потому нашла для нее самое точное определение:

– Ты такая же, как я. Не знаю, что он тебе там наобещал, но и ты уши развесила.

– Я его люблю, – призналась Настя, и от этих слов ей стало легче.

Стрижак-старшая задохнулась от гнева, хотя что она хотела услышать? Что ее дочь спит с человеком, который для нее ничего не значит?

– Он тебе в отцы годится, – возмутилась Валентина Николаевна, – он тебя на двадцать лет старше!

– На восемнадцать с половиной, – уточнила Настя и напомнила: – Вчера ты восхищалась замечательной парой – Капустиным и Яной Божко. Так Капустину, между прочим, за пятьдесят давно, а Яна меня старше всего на три года.

– Они другое дело! – закричала мама. – Они приличные люди…

Она прижала ладони к щекам и покачала головой:

– Господи, что я говорю!

Они спорили уже во дворе. И теперь их могла услышать Воронина, поэтому Валентина Николаевна перешла на громкий шепот:

– Этого человека подозревали в убийстве. Виноват он или нет, но дыма без огня не бывает. К тому же даже большие деньги не помогли ему избежать наказания. Потом, конечно, его освободили – не сомневаюсь, что за очень большие деньги…

– Вообще-то он сбежал, – так же шепотом ответила Анастасия, – их зону смыло паводком. Больше сотни заключенных погибли вместе с охранниками и собаками. Спасся только Игорь. Скитался по тайге, а когда вышел, узнал, что его оправдали.

– Он соврет – недорого возьмет! Уж я-то его хорошо знаю. Не хотела раньше тебе говорить… Но теперь признаюсь…

Валентина Николаевна замолчала, вздохнула, лицо ее порозовело. Она склонила голову к дочери и перешла на едва слышный шепот:

– Если честно, то сначала этот Селезнев самым наглым образом ухлестывал за мной, но я выбрала твоего папу, который был честнее и благороднее его.

На крыльцо вышла Светлана и, как будто не замечая покрасневшего лица старшей Стрижак, доложила:

– Только что с мамой разговаривала, она тоже прилететь хочет. Я сказала, что мы с ней теперь богатые люди.

– А ты что, раньше бедная была? – набросилась на нее Валентина Николаевна. – Это я каждый цент откладывала, чтобы дочке образование дать… Книжки ей русские покупала на последние деньги. Только она вон какая неблагодарная оказалась. А мама твоя, пока за своего Майкла замуж не выскочила, постоянно меня в рестораны пыталась затащить. И брильянты покупала, а мне врала, что в магазине «Картье» или в «Тиффани» случайно попала на sale…

– Мама, так мы будем ссориться или Нину Петровну обсуждать? – перебила ее Настя.

– А ну вас обеих! – махнула рукой Валентина Николаевна и поднялась на крыльцо, величественно проплыла мимо отшатнувшейся от нее Ворониной и скрылась в доме.

– Чего это с ней? – спросила Светлана.

– Я сегодня дома не ночевала.

– Ну и чего теперь? Ты же не девочка маленькая… – И вдруг до подруги дошло. – А где ты ночевала?

– Не скажу, – ответила Настя и повернулась, чтобы вернуться в дом Иволги…

Но потом передумала, поскольку оставлять маму в таком состоянии было нельзя, и, вздохнув, направилась в свой дом.

Валентина Николаевна лежала на кровати и разглядывала потолок. Увидев дочь, резко отвернулась к окну, за которым кричали птицы и летели по небу облака. Настя опустилась рядом и обняла мать.

– Я тебя очень люблю. Я тебе очень благодарна за все. И если я кого-то полюбила, это не значит, что мы должны ссориться.

– Уж лучше бы кого-то, – ответила Валентина Николаевна глухо, потому что говорила, уткнувшись в подушку.

– Так получилось, – объяснила Анастасия и вспомнила: – Ты очень Севе понравилась.

– Какому? – изобразила непонимание мама, отрывая лицо от подушки. – Ах, секьюрити этому. На что он мне? Наверняка бандит какой-нибудь.

– Он бывший капитан полиции. Когда Селезнев увидел убитую Полину и вызвал полицию, именно Сева приехал с группой.

– А теперь продался… Сколько ему лет?

– Сорок четыре. Он в разводе, детей нет…

– Мне это безразлично, – сказала мать, опуская ноги с кровати. Вздохнула. – Зачем я сюда приехала?

Посмотрела на свое отражение в большом настенном зеркале, ладонью поправила прическу, обняла дочь, поцеловала и спросила:

– Ты сейчас к нему?

Настя кивнула.

– Запретить я тебе не могу, – вздохнула мать. – Хотя могу, конечно, но ты ведь все равно не послушаешь… Кстати, мне твой Рассел тоже всегда не нравился.

Глава 20

Настя проснулась от странного звука. Открыла глаза и увидела за окном расплывающуюся темно-серую предрассветную хмарь. Ливень лупил по стеклам, и через щель форточки в спальню вползала перенасыщенная влагой прохлада. Селезнева рядом не было. Она поднялась, набросила халатик и выглянула в сумрак коридора, а затем вышла из комнаты и босиком пошлепала по паркету, прислушиваясь. Где-то разговаривали, но так тихо, что было не разобрать ни слов, ни даже голосов. Говорили на первом этаже, и Анастасия осторожно приблизилась к лестнице, спускаться не стала, но перегнулась через перила. Внизу, не зажигая свет, сидели в креслах возле низкого круглого стола Селезнев и Сева.

– …Вопрос решить вполне реально, – говорил телохранитель, – дело, конечно, рискованное, но иначе никак. Другого ничего не остается: надо действовать на опережение… Два, как под кальку, убийства в твоем доме…

Сева замолчал и прислушался. Настя отпрянула подальше от перил и услышала голос Селезнева:

– Если бы точно знать, кто против нас, было бы проще, а так работать придется вслепую. Тогда в Пензе, когда я пришел к тому дурачку, тоже не был уверен – думал, просто спрошу и узнаю, что ему известно. Пытался представить, как с ним говорить буду, а он, когда увидел меня, так испугался… Все потом не так пошло. Да и Капустин, если бы при чем был, вряд ли бы прилетел.

– Мы это уже обсуждали…

– Я, пожалуй, пойду, – произнес Селезнев, – постараюсь немного поспать.

– Мы с тобой друзья? – спросил Сева.

– Друзья, – подтвердил Игорь Егорович, – у меня других нет.

– Тогда подожди немного, вместе подумаем, что дальше делать.

Разговор продолжился, но говорили уже так тихо, что Насте ничего не было слышно.

Она вернулась в постель, притворилась спящей, но когда через какое-то время рядом лег Игорь Егорович, обняла и прижалась к нему.

Он поцеловал ее и шепнул:

– Спи, все будет хорошо.

Утром в помощь Севе и Петру на двух машинах прибыли еще пятеро охранников. Они отнесли свои вещи в гостевой домик, а потом собрались в беседке, где их проинструктировал Сева. Настя наблюдала за всем происходящим из окошка и размышляла. Уже почти два дня она живет в доме Иволги. Живет в чужом доме, спит с человеком, которого еще совсем недавно не знала и не слышала о нем ничего. А теперь он самый близкий ей человек, даже ближе, чем мама. С мамой она уже давно не живет вместе – с того момента, как окончила первый курс и решила немного подзаработать: на лето вместе с сокурсницей сняли квартирку-студию. Подружка начала трудиться в ресторане итальянской кухни, и очень скоро ее сумочка насквозь пропиталась запахом креветок. А Стрижак устроилась переводчицей в отель «Нью-Йорк палас», куда вдруг устремились русские туристы, половина которых не понимали ни слова по-английски, хотя пыталась на этом языке разговаривать. Заработанных за лето средств хватило до Рождества. А на втором курсе она познакомилась с обаятельным профессором Валентино. Анастасии даже казалось, что она любит его. Но о любви она ему не говорила, как не говорил ей ничего подобного и Рассел. Профессор Валентино только давал оценки: «Ты превосходная девушка… Ты сегодня хорошо выглядишь… У тебя прекрасная фигура…» Профессор пытался выглядеть рафинированным интеллигентом, даже в большей степени, чем был на самом деле. Он и в постели заводил разговоры о литературе или языкознании, считая, очевидно, что девушка в такие минуты более восприимчива к его откровениям.

– Знаешь, как объясняет британская энциклопедия слово «интеллигент»? – спросил он однажды, утомленный собственной страстью, и, не дожидаясь ответа, а может быть, оттого, что был уверен – ответа не последует, продолжил: – Интеллигент – это русский интеллектуал.

И засмеялся, словно только что удачно пошутил. Смеялся он сдавленно, очевидно пытаясь сдержать вырывающееся наружу веселье, а потому смех был похож на хрюканье. Настя вспомнила это только теперь и удивилась, почему не обращала на это внимания раньше и почему вообще сошлась с таким чужим человеком. Попыталась понять и удивилась еще больше: почему она вдруг вспомнила о Расселе, вспомнила сейчас, когда все ее мысли заняты другим человеком – любимым и близким, добрым и нежным? Правда, не совсем понятным. Непонятно, зачем он спустился ночью вниз и о чем беседовал со своим охранником. Настя пыталась восстановить их разговор, но в памяти всплывали лишь отдельные неясные фразы. И все равно это тревожило – тревожило потому, что любимый человек от нее что-то скрывает.

Анастасия привела себя в порядок, потратив на это больше времени, чем обычно, и уже собиралась выйти из спальни, когда позвонила мама. Валентина Николаевна суровым голосом поинтересовалась делами, хотя спрашивала об этом накануне вечером, потом возмутилась, что Светка живет с посторонним мужчиной в ее доме, хотя у нее рядом есть свой дом.

– Ты имеешь что-то против нее или против известного тебе постороннего мужчины?

– Пусть живут, – после некоторой паузы согласилась Стрижак-старшая, – я добрая, и если у них все серьезно, то пусть будут счастливы. Просто сегодня к Максиму опять полицейские приезжали, и они о чем-то долго разговаривали. А потом они его увезли.

– Его забрали? – удивилась Настя.

– Не знаю, но он сел в их машину без наручников… Забыла самое главное. Звонил твой Рассел и выспрашивал меня… Господи, забыла уже, как по-русски… Расспрашивал, да? Короче, он интересовался твоими делами.

– Так ты по его поручению звонишь?

– Очень мне надо! Но он откуда-то знает, что ты сожительствуешь с молодым олигархом, которого он почему то называет Федором Михайловичем. Впрочем, я сказала, что, во‑первых, никакой он не молодой, а ему уже…

– Игорь ненамного старше Рассела, а профессор Валентино считает себя молодым и обаятельным…

– Не перебивай, пожалуйста, а то вообще ничего рассказывать не буду. В общем, знай, что Рассел расстроился, он даже ругался. «Как она не понимает, что этот человек ее бросит! Попользуется и бросит как последнюю собачку… Как глухонемой дворник свою собачку у Тургенева».

– Вы что, с ним по-русски говорили? – удивилась Настя.

– Ну да. Он со мной всегда по-русски говорит, чтобы за своего сойти. Ведь он любил тебя. Может, и теперь любит. Я не сомневаюсь. Так что ты подумай, прежде чем делать какой-то шаг.

– Пошла думать, – ответила Анастасия и прервала разговор.

Она спустилась на первый этаж. Но Селезнева не было и здесь. Зато на крыльце ей встретился Сева. Он поздоровался и сообщил, что Игорь Егорович ненадолго отъехал.

– А что у Божко случилось?

Сева пожал плечами, изображая неведение, но понял, что ему не поверят, и стал оглядываться по сторонам.

– Игорь вернется и сам вам расскажет, – пообещал он, продолжая кого-то высматривать.

– Значит, что-то серьезное, – догадалась Настя. – А если так, почему вы скрываете это от меня? Что с Максимом?

– С ним ничего… Просто он заядлый картежник, и у него сейчас приличный долг нарисовался. Сел играть с людьми, с которыми лучше за один стол не садиться. И вообще…

– Он много должен?

Сева немного подумал, потом кивнул:

– Ему никогда этот долг не выплатить. Максу уже счетчик включили, и каждый день капает прилично. Он отдал все, что у него было, и в придачу московскую квартиру пообещал. Но квартира у него в совместном владении с женой, поэтому пока она жива…

– То есть… Вы хотите сказать, что смерть Яны выгодна Максу?

Настя растерялась – не растерялась даже, а по-настоящему испугалась. Поверить в это было невозможно.

– Нет, – сказала она, – этого не может быть.

– Никто его ни в чем не обвиняет. Но когда его жена пропала, он сам пришел к Селезневу и рассказал, как обстояло дело. Играли вчетвером и все поднимали. Божко решил, что у всех хорошие карты. У него на руках было два валета, и два пришли на ривере. Вот он и подумал, что его каре не перебить… Если вам непонятно…

– Я поняла. Играли в техасский холдем, и, судя по всему, у кого-то оказался стрит-флеш на маленьких картах…

– Так и было. Максима сразу заставили написать расписку… Вот такая неприятная у него ситуация сложилась. Надо было сразу к Игорю Егоровичу обращаться. Он бы помог: пытаться снизить сумму долга не стал бы, но деньгами выручил, а теперь…

– Сколько он должен всего?

– Макс и сам толком не знает. Предполагает, что-то около двух миллионов долларов.

– Так он в полицию поехал по этому вопросу?

Сева задумался. Очевидно, он и так рассказал больше, чем хотел, а потому скрывать, куда и зачем увезли Максима, не стал:

– Божко сегодня утром позвонил неизвестный и сказал, что если артист хочет увидеть свою жену живой и невредимой, то должен приготовить миллион баксов.

– Ужас какой! – воскликнула Настя. – Ко всем его неприятностям еще и это!

– Ну! – хмыкнул Сева без особого сочувствия и начал спускаться с крыльца.

Анастасия посмотрела ему вслед, вздохнула, подумав о Максиме, и вдруг поняла, что Сева ловко выкрутился, не сказав, куда все-таки уехал Селезнев. Она набрала номер Игоря. Он тут же отозвался, сообщил, что сейчас занят, но очень скоро сам ей перезвонит. По двору ходили незнакомые мужчины – охранники, которых вызвал Сева для усиления безопасности. Настю они вроде бы не замечали, но, когда она решила покинуть территорию, двое тут же пристроились следом.

– Я далеко не ухожу, – объяснила им Стрижак.

– Так мы и не помешаем, – ответил один из них и тут же объяснил: – Нам поручено сопровождать вас, если вы решите куда-нибудь сходить.

Втроем они дошли до коттеджа, в котором наверняка скучали мама и Светка. Один охранник не спеша шагал перед Настей, а второй прикрывал ее сзади. Удовольствия такая прогулка не доставляла. Анастасия смотрела по сторонам на березовую рощу, на стрелы придорожного иван-чая, на стремительных ласточек… Чтобы отвлечься, набрала номер Джессики Стоун.

– Ты тоже не спишь? – удивилась та.

– У нас здесь давно утро, – напомнила Стрижак.

– А у нас ночь, – с печалью в голосе ответила американская подруга, и тут же ее голос стал бодрым: – Я только что из «Вебстер холла» вернулась. Меня мой издатель мистер Гольдшмидт пригласил. Мы втроем сидели: я, он и его жена Рэчел. Очень приятная женщина, кстати. Я ему свой новый… то есть твой роман дала почитать, и он в полном восторге. А раньше звонил, спрашивал, почему давно ничего не приношу… Мистер Гольдшмидт дал рукопись своей жене, и та приставала все время – хотела узнать, чем все-таки закончится. И потом она дала совет: надо побольше диалогов, тогда роман будет привлекательным для продюсеров… У нее, кстати, есть один знакомый, который продюсирует фильмы. Ты смотрела «Печали и радости одинокой дамы»? Так это его продукция…

– Я заканчиваю книгу через неделю, – доложила Настя.

– А я скучаю… Прилетай. Кстати, у твоего олигарха есть самолет?

– Не знаю… Может быть.

Она подумала о Селезневе и почувствовала, как защемило сердце.

Идущий перед ней телохранитель приоткрыл калитку, заглянул во двор и пропустил Настю вперед.

На крыльце дома в креслах расположились Валентина Николаевна и Светлана. Стрижак-старшая о чем-то увлеченно рассказывала. Увидев дочь, она замолчала и особой радости от того, что пришла Настя, на ее лице не отразилось. Один телохранитель остался у калитки, а второй и вовсе не вошел на территорию, контролировал ситуацию на дороге.

Настя приблизилась к дому, и Светка крикнула:

– Ты слышала?

– Если ты о Божко, то я в курсе.

– Непонятно, кому это надо.

– Так это самый главный вопрос для полиции! – объяснила Валентина Николаевна. – Надо искать тех, кому это выгодно. Я вот как раз начала рассказывать, как у нас… то есть в Америке похитили дочь одного менеджера из «Тексако». Потребовали пять миллионов. Конечно, очень быстро прибыли специалисты из эФБиАй и начали проверку. Тут же выяснили, что у девушки есть жених, с которым она недавно ездила на уикэнд в Лас-Вегас, и там они крупно проигрались, да еще и долгов наделали. Стали следить за этим парнем… А менеджеру из «Шелл» приходят сообщения: давай скорее наши пять миллионов, а то мы тебе твою дочку начнем по частям присылать. Завтра ты получишь ее ухо…

– Ужас! – возмутилась заинтригованная Воронина.

– Эти, которые из эФБиАй…

– Из ФБР, – поправила маму Настя.

Но та отмахнулась и продолжила:

– Они отцу приказали сделать так, как велят похитители. В условленное место привезли мешок денег и будто бы уехали. Короче, за мешком пришел как раз тот самый жених, а девушка сидела в машине. Потом была погоня… Прямо по телевизору с вертолета показывали, как за ними гонятся. Этот жених хорошим гонщиком оказался: ему дважды дорогу перегораживали, но он все равно уходил. Потом он даже сбил одну женщину, которая гуляла с чихуахуа. Собачка очень пострадала, и хозяйка впоследствии отдала ее в приют для собак-инвалидов.

– Догнали? – поинтересовалась Светка.

– Разумеется. По ним стали стрелять. Жениха сразу убили, а девушку ранили. Суд ей потом еще как сообщнице двенадцать лет назначил. Отец не захотел с ней даже общаться, отказался отплачивать адвоката, и девушке дали государственного. Вот и получается, что из-за своего пристрастия к азартным играм девушка потеряла и жениха, и отца, и двенадцать лет жизни, не говоря уж о том, что полицейские ей отстрелили при задержании два пальца на руке и еще попали в ногу и плечо.

– Макс в казино не ходит, – уверенно заявила Воронина, – да и нет здесь казино.

– Ну и слава богу, – обрадовалась старшая Стрижак, – он вообще человек положительный. Это заметно с первого взгляда. Повезло тебе, Светочка. А вот о чем другие думают – непонятно. А главное, слушать никого не хотят…

Последние слова предназначались, судя по всему, Насте. Она хотела как-то отшутиться, но вдруг поняла, что мама, сама того не подозревая, права: получается, что более всего заинтересован в вымогательстве денег у известного артиста сам Максим. У него имеется крупный долг, который ему никогда не выплатить. Таких денег у него нет, но он может выпросить их у Селезнева, который вряд ли откажет, потому что под угрозой жизнь Яны. Хотя особого смысла в том, чтобы изображать похищение, нет, потому что он и так мог попросить у Селезнева… Впрочем, два миллиона – большие деньги, и вряд ли Божко мог наверняка знать, что их получит… И все равно Максим ни при чем! Конечно, если предположить гипотетически, он мог, конечно, придумать это с бывшей женой и разыграть ее похищение. Но ведь при этом был убит Капустин. А Максим не пошел бы на такое преступление. К тому же надо было договариваться с посторонними людьми, но если представить, что Макс пошел на сговор с бандитами, то уж бандитам не было никакого резона убивать случайного человека… А если это организовала сама Яна? Трудно поверить и в это: Яна наверняка не способна на такую жестокость…

Вот такие мысли крутились в голове Насти.

– Что ты молчишь? – обратилась к ней Валентина Николаевна.

– Он, конечно, ни при чем, – ответила Анастасия.

– Кто? – не поняла мама. – Ты о чем вообще думаешь?

Она обернулась на Воронину и пожала плечами. А Светлана в ответ вздохнула. Вероятно, за короткий срок тесного общения, за те два дня, что Настя прожила в доме Иволги, они научились понимать друг друга без слов. О чем они говорили наедине? Естественно, Стрижак-старшая жаловалась на дочь, а Светка поддакивала и со всем соглашалась. Или они обсуждали размеры сумм, которые собирается выделить им Селезнев – в этом случае Светка строила планы, подсчитывала, а Валентина Николаевна, скорее всего, внимательно слушала, изображая душевные муки и сомнения, стоит ли соглашаться на неожиданное предложение. И ведь обе не жадные – неужели возможность внезапно разбогатеть так меняет человека?

Настя изучающе смотрела на обеих, а Валентина Николаевна, перехватив ее взгляд, махнула рукой и направилась в дом.

Воронина махнула ей вслед, а когда мать подруги скрывалась за дверью, шепнула:

– Она очень за тебя переживает. Почему-то ей кажется, что Селезнев этими деньгами покупает ее согласие.

– Согласие на что и о какой сумме идет речь? – не выдержала Настя. – Мои отношения с Игорем – это наши дела. И не надо это ни с кем обсуждать… Я же не даю тебе советов, как вести себя с Максом.

– А я-то что? – растерялась подруга.

Настя посмотрела на нее и пожалела, что вообще пришла сюда. И вдруг подумала, что ведь это ее родной дом, который вдруг стал чужим, потому что здесь за ее спиной происходит нечто враждебное, чего она не ждет и вовсе не желает. Хуже всего, что в этом участвуют Светка – единственная близкая подруга, которой она, может быть, не всегда доверяла, но на которую все же могла иногда опереться, и мама – единственно родной и близкий человек. Тут она вспомнила, что теперь у нее есть Селезнев, и стало немного спокойнее, но все равно сердце грызла тревога. Потому что его не было рядом. Игорь исчезает внезапно, и пусть он уезжает или уходит куда-то ненадолго, но все же никогда не посвящает ее в свои планы.

Заходить в свой дом уже не было никакого желания, и она вернулась к калитке. А подруга смотрела ей вслед, Настя спиной чувствовала ее взгляд и даже представляла выражение лица, но Светка не сказала ни слова, и только когда Стрижак уже толкнула калитку и собиралась выйти, крикнула:

– Завтра мать прилетает вместе со своим Майклом!

Настя почти не задержалась, обернулась на ходу и махнула рукой.

– Welcome.

Вышла на дорогу и все же услышала, как Воронина очень серьезно бросила ей вдогонку:

– Злая ты!

Анастасия брела к дому Иволги в окружении телохранителей, раздраженная тем, что сейчас произошло. Но ведь ничего не случилось, она ни с кем не поссорилась, ей никто не выговаривал за какие-то проступки, никто не смеялся над ее промахами, а значит, для переживаний нет оснований. То, что ее огорчает, находится внутри нее самой. Возможно, это разлука с Селезневым так действует, но ведь она ненадолго, скоро он вернется, а потому злиться не стоит.

Она вернулась в дом Селезнева, где было пусто и одиноко. Хотелось с кем-нибудь поговорить. Не с кем-нибудь, разумеется, а с Игорем, но его не было, и он не звонил. Тогда она сама решила позвонить. Уже набрала номер, но тут же сбросила вызов. И зачем-то стала вызывать Джессику. Та отозвалась не сразу, голос ее был сонным. Наконец, сообразив, кто звонит, писательница произнесла: «Загляни в почту, я тебе отправила кое-что интересное…»

Настя поднялась в пустую спальню, где нечего было делать, разве что заправить неприбранную постель, а потом сидеть в кресле у окна, за которым не было ничего интересного: над лесом летали сороки, и верхушки елей золотило солнце. Снова зазвонил телефон: на этот раз ее вызывал Селезнев. Она хотела сказать, что скучает и ей надо о многом с ним поговорить. Но, услышав короткую фразу, что он скоро освободится и подъедет, только спросила: «Могу я воспользоваться твоим компьютером, чтобы проверить почту?»

– Могла бы и не спрашивать, – ответил Игорь Егорович, – в кабинете на столе компьютер, когда надо, садись и работай. И вообще, это теперь твой дом: что хочешь, то и делай…

Но работать не хотелось, да и посланные Джессикой Стоун сообщения не интересовали. И все равно надо было как-то убить время. Настя посмотрела еще немного в окно, потом вышла из спальни, заглянула в кабинет, увидела рабочий стол и компьютер на нем. Вошла, осмотрелась. Она не бывала в этой комнате прежде. Показывая дом, Селезнев открыл перед ней дверь кабинета, но она успела увидеть лишь стеллажи с книгами. А теперь разглядела все подробно. Книги, несколько жестяных кубков с гравировками… Анастасия взяла один в руки и прочитала: «Победителю первенства города среди школьников в среднем весе»… Вернула кубок на место. Потом увидела фотографии на стене: увеличенный военный снимок, на котором возле орудия был запечатлен молодой офицер… Потом тот же офицер с двумя бойцами на краю поля, на котором можно было разглядеть подбитые танки. Изображение газетной полосы военного времени со статьей «И один в поле воин»… И здесь тоже была фотография отца Селезнева. Настя приблизилась, чтобы прочитать текст, но ее внимание отвлек свадебный снимок родителей Игоря Егоровича. Отец в военном кителе, на груди – ордена и медали, а к его плечу склоняет голову молоденькая и счастливая девушка… Настя вглядывалась в их лица, словно знакомясь с этими людьми… А когда отступила и едва повернула голову, увидела фотографию девушки – темноволосой, с челкой почти до самых глаз… Поняла, кто это. И сердце сжалось от жалости к ней, незнакомой и, вероятно, до сих пор любимой человеком, которого любит она сама.

Отошла к столу и опустилась в кресло с высокой кожаной спинкой, снова посмотрела на Иволгу. И только потом придвинула к себе клавиатуру.

Компьютер находился в спящем режиме, и едва Настя коснулась кнопок, экран вспыхнул, и на нем появился текст.

…Я проснулся от непонятных звуков: что-то негромко звякало, словно где-то неподалеку паслась корова с колокольчиком на шее. Далее последовал другой звук – звонкий и плоский, как будто некто, утомленный ленью, в нудном однообразии, развлекаясь или просто от скуки, шлепал себя по голой заднице. Открывать глаза не хотелось, мне даже не разобрать было – утро сейчас или день. Но солнце припекало спину, и что-то покалывало мне грудь и живот. Пришлось возвращаться в реальный мир. Я лежал на мелкой, пропахшей речной тиной гальке, слабый ветер покачивал камыши и ветки ракитника, склонившиеся над водой в надежде разглядеть сквозь мелкую рябь свое отражение. Тут же стояла лодка; мелкие волны набегали и плескали в ее борт с тем самым плоским и звонким звуком. Лодка была привязана цепью к колышку, вбитому в берег. Лодка слегка покачивалась, а цепь звякала. Все это приблизилось к моим глазам и впечаталось в сознание так стремительно, что не было времени задуматься, где я нахожусь, потому что в лодке сидели мои родители. Они были такими, как прежде, такими, какими я помню их со своих детских лет – может быть, даже с того времени, когда начал вообще что-либо помнить. Мама в платье из тонкого голубого бархата – в том самом, купленном на послевоенной барахолке и долгое время висевшем потом в шкафу. А на отце был китель без погон, но со всеми боевыми наградами, которые я однажды чуть не потерял. Оба улыбались мне. Я поднялся, шагнул к ним в радостном непонимании, как они оказались здесь, в нашем мире. Отец тоже выпрямился и протянул руку, но только не мне, а внезапно появившейся из-за моей спины Насте, она взяла протянутую ей ладонь и, легко взлетев, перемахнула через борт. Мама обняла ее и поцеловала. И тут же лодка стала медленно отдаляться от берега. Я бросился следом и уже вошел в реку, но лодка уплывала от меня все дальше и дальше, хотя никто ею не управлял. Течение подхватило суденышко и несло в сумеречный туман, которому не было ни конца ни края. Отчаянно закричали чайки. Все стихло и все пропало. Я задохнулся от горя и только тогда проснулся…

Текст на этом не заканчивался, но Настя решила больше не читать. Вошла в Интернет, открыла свою страничку и увидела фотографии Аманды, сделанные накануне в популярном нью-йоркском ночном клубе. На писательнице было черное декольтированное платье, на груди сверкало колье с бриллиантами. За ее столиком сидел улыбающийся известный американский издатель и неопределенных лет блондинка с нарощенными ресницами и накачанными губами. Еще Джессика Стоун прислала контракт с Анастасией Стрижак на оказание содействия в создании книги «Холодный сентябрь и немного страсти»…

Название немного покоробило, но, в конце концов, автор вправе придумывать имя своим творениям сам: как Джессика решила, так пусть и будет.

Настя пробежалась глазами по тексту.

– Пятьдесят тысяч… – прозвучал голос за ее спиной.

Прозвучал так неожиданно, что она вздрогнула.

Селезнев наклонился и поцеловал ее.

– Прости, если напугал. Мне показалось, что ты слышала, как я вошел. Увидел, что ты изучаешь контракт, и хотел узнать, в самом ли деле писатели в Штатах получают так много.

– Аманда, то есть Джессика Стоун, очень популярна, а пятьдесят тысяч, которыми она со мной делится – это только часть ее гонорара.

Настя обернулась и заглянула Селезневу в лицо. Глаза его были спокойны – спокойны настолько, что можно было подумать, что он от нее что-то скрывает.

– Зато наши настоящие писатели, вернувшись домой после пахоты или разгрузки вагонов, ночами на маленьких кухнях создают шедевры, которые не нужны издателям…

– У тебя ничего не случилось? – спросила Настя.

Игорь Егорович слишком быстро мотнул головой, и это тоже не давало возможности поверить в его искренность.

– Нет.

– Я видела в твоем компьютере текст. Ты пишешь роман?

– Нет, просто сон приснился – такой яркий, что мне захотелось подумать о том, что приснилось. Поэтому сразу поднялся и записал, чтобы утром не забыть.

– Я не слышала, как ты вставал, – призналась Настя.

– Потому что ты спала, как…

Селезнев не договорил, потому что сравнение могло навести на не такие уж далекие воспоминания. Но он подхватил Настю, на его руках она взлетела из кресла, потом плыла, задыхаясь от поцелуя, прочь от рабочего стола, от кабинета, от дел, контрактов, романов, чужих снов. Она услышала звук уходящих прочь осторожных шагов: кто-то спешил исчезнуть из коридора, чтобы не мешать им и не спугнуть чужое счастье…

Через какое-то время, когда Настя лежала, утомленная ласками, и не хотела уже ничего, только бы вокруг все было спокойно и мирно и не было тревог и страхов, и никому ничего не угрожало, именно в этот момент Селезнев вдруг произнес:

– Сегодня был в городе по делам Максима.

– Я в курсе, что с него требуют крупную сумму за Яну, а еще у него крупный карточный долг…

– Долга уже никакого нет: катала… прости, шулер, увидев меня, согласился получить только то, что обозначено в расписке Божко, – но для него и это очень много. А что касается выкупа, то полиция этим занимается. Я же побеседовал с теми, кто пришел с шулером в качестве группы поддержки, и они сказали, что к похищению Яны не имеют никакого отношения, хотя слышали об этом прискорбном факте. Я пообещал им денег за любую информацию, которая может помочь, и они пообещали. Сказали еще, что это наверняка провернули не местные и скорее всего какие-то отморозки, но не блатные, потому что Божко – не олигарх какой-нибудь, чтобы вот так запросто выкатить лимон. Тем более, по их мнению, ни одна баба в мире столько не стоит – будь она хоть Скарлетт Йоханссон или Шарлиз Терон…

– Образованные какие отморозки! – рассмеялась Анастасия и тут же поняла, что ничего смешного в этом нет. – Прости.

– Просто им не повезло в жизни: не знают, что есть вещи более ценные, чем деньги… Плохо другое, что, когда мы беседовали с теми, кто занимается этим делом – а мы встречались в ресторане Ворониных, – Максиму позвонили и сказали, что похитителям известно, с кем и о чем он сейчас говорит, а потому посоветовали быть умнее и не рисковать жизнью жены…

– А можно как-нибудь по номеру телефона вычислить, кто и откуда звонит?

– Каждый раз эти люди используют новый номер и, судя по всему, каждый раз новый аппарат. И звонят из разных точек. Понятно, что за Максом следят, но мы никакой слежки не заметили – ни Божко, ни я, ни полицейские, которые нас сопровождали. А ведь если следят, то, значит, сопровождают нас отсюда…

– Может быть, кто-то из группы с ними связан?

– Вряд ли… Полиция бы это в первую очередь проверила.

За окном было тускло, и Насте показалось, что наступил вечер, и казалось странным, что время пролетело так быстро. Она смотрела, как Селезнев поднимается с постели, смотрела на его плечо, на татуировку и больше всего на свете не хотела, чтобы он уходил… Но он оделся и поцеловал ее.

И шепнул:

– Прости, но у меня дела.

И она не смогла попросить, чтобы он не уходил! Чтобы всегда был рядом. Настя зажмурилась, а когда открыла глаза, в комнате стало еще темнее. И тут же начался дождь.

Ливень лупил по стеклу, барабанил по металлической черепице крыши, потом где-то далеко прокатился громовой раскат и почти сразу громыхнуло совсем рядом. Молнии не было – за окном вообще ничего не было, кроме влажного и мутного пространства. Выбираться из-под одеяла не хотелось. Анастасия свернулась калачиком, пытаясь думать о чем-то отвлеченном, но в голову лезли мысли о том, что происходило вокруг в последние дни. Когда убили Олесю Руденскую, вся съемочная группа была ошеломлена, подозревали кого угодно, ничего толком не зная. Потом полиция и все остальные решили, что к преступлению причастен какой-то сторож. Но зачем сторожу убивать известную актрису? Не было ни ограбления, ни мести за что-то – ведь Олеся едва ли была с ним знакома. А если между ними прежде были какие-то неприязненные отношения, вряд ли этот человек появился бы здесь, чтобы быть узнанным Руденской. Посторонний же человек так просто здесь появиться не мог, не мог запросто зайти, зная, что дом охраняется… Но ведь охраны в тот момент не было. Значит, убийца следил за Олесей и Божко. Но как, ведь они катались на автомобиле, и следить за ними могли только из другой машины. Значит, наблюдение велось за домом, и тот, кто вел это наблюдение, находился совсем рядом, а главное, знал, что Божко приведет ее сюда… Или Олеся вернется сюда с ним. Но как можно это знать? А если никто, даже Сева, а он человек очень наблюдательный, никого не заметил, то вполне может быть, что за домом не следили, как и за Олесей. Тогда кто это мог сделать? Получается, что только сам Максим. Не Селезнев же! А вдруг Руденскую убил Сева? Так же думали следователи, поэтому их всех проверили на наличие частиц пороха на одежде и на руках. Селезнев и Сева оказались чистыми. А Макс и Баландин стреляли из травматического пистолета по шарикам, чему очень много свидетелей. Но вдруг они потому и затеяли это состязание в меткости, чтобы у них было алиби? Или чтобы алиби было у одного из них? Судя по всему, Божко до сих пор на подозрении. А Жора Баландин? Где он был в момент убийства? Воронина сказала, что в это время они как-то неожиданно оказались в одной постели. Но точное время она не помнит. К тому же, по ее словам, она быстро уснула и наверняка подтвердить алиби Баландина не может. Но если преступление совершил продюсер, то зачем? Что он не поделил с Олесей?.. Да и не похож он на убийцу. И тут же убивают Капустина, который приехал по вызову Селезнева… Но ведь Селезнев не жаждал встречи со своим бывшим партнером. На него насела Светка, которая постоянно названивала Яне Божко. Куда ни кинь, везде подруга детства! И каждый раз она ни при чем. Но ведь она не может быть убийцей и похитительницей. К тому же убийство Капустина и похищение Яны было тщательно спланировано, и задействовано было много людей. Светка бы такое организовать не смогла. И откуда у нее связи в преступном мире?

И тут Настя вспомнила слова Ворониной, что в ее ресторан ходят очень разные люди. Поначалу она даже знакомилась со всеми постоянными клиентами, а потом делилась впечатлениями: якобы среди любителей французской кухни есть банкиры, депутаты городского законодательного собрания, бизнесмены, пару раз заглядывал известный футболист с женой… А еще какие-то личности в хороших костюмах и с не очень хорошими выражениями на лицах. Вернее, Светка тогда говорила, что у них нет никаких выражений на лицах, и от этого ей всегда делалось не по себе… Впрочем, с одним из этих людей Светка даже крутила роман… Может, и не роман, но пару раз они все-таки ездили к нему домой… А потом выяснилось, что человек без выражения на лице находится в федеральном розыске, и в ресторан приходил следователь с фотографией, которую показывал всем официанткам и барменам. Не все, конечно, его вспомнили, даже Воронина сказала, что с уверенностью опознать этого человека не может, и даже поинтересовалась, за что его разыскивают. И получила ответ, что в ее ресторане бывал особо опасный преступник – главарь банды, занимающейся похищениями и убийствами… Воронина тогда тряслась от страха и почти неделю боялась выйти из дома.

А что, если… Нет, конечно, не может быть, чтобы подруга, которую Настя знает с раннего детства, решилась стать соучастницей преступления. Зачем ей это? Ради денег? Но она не бедна; не особенно богата и часто даже жалуется, что ресторан не всегда приносит прибыль и порою ей нечем выплачивать зарплату сотрудникам. И тем не менее Светка не может избавиться от привычки заезжать на работу в конце дня и забирать из выручки, приготовленной для инкассации, некоторую сумму, определенную ее потребностями на тот момент. Воронина не бедная, но любит красивую жизнь: ей нравится бывать в клубах, и всегда она там сама расплачивается. Воронина любит модно и дорого одеваться, но обновки ей быстро надоедают. Месяц-другой – и купленная вещь навсегда исчезает в глубинах ее гардеробной. Света любит приобретать драгоценности, потому что ей хочется блистать в обществе. Но с обществом у нее проблемы. Близких подруг, кроме Насти, у нее нет, и с мужчинами ей тоже не везет… То есть не везло. Ей постоянно попадались альфонсы, которые без спроса заглядывали в ее сумочку и кошелек… На все это требуются деньги, и, вероятно, не маленькие. Может ли быть, что она встретила того самого особо опасного главаря банды, и он вдруг сделал ей предложение, от которого Воронина – от страха и в силу материальных затруднений – не смогла отказаться? А если этот человек пообещал наивной Светке, что никто не пострадает и никого похитители не убьют, то она, не подумав, могла согласиться… Но потом, когда решила все взвесить, отказываться было уже поздно и очень-очень страшно. К тому же от нее ничего не потребовали… Попросили только выманить из Англии богатого финансиста…

Чем больше Настя размышляла об этом, тем отчетливей ей казалось, что такое вполне могло случиться… Так наверняка и было, а значит, подруга в большой опасности, но как ей помочь, Настя не знала. Ведь если Светка признается во всем полиции, то окажется соучастницей и даже организатором страшного преступления, ее будут судить и наверняка дадут длительный срок… А при чем здесь Олеся Руденская? Возможно, Воронина, положившая глаз на Максима Божко, увидела в ней соперницу и, поняв, что сблизиться с мужчиной своей мечты не сможет, намекнула «особо опасному человеку», что популярная актриса мешает им осуществить задуманное. Она заранее знала, где и когда будет убита Олеся, потому и залезла в постель к Баландину, чтобы обеспечить себе алиби…

Размышлять об этом, забравшись с головой под одеяло, было не очень удобно. Настя выглянула из своего убежища и посмотрела на квадрат окна. Похоже, ливень начал сходить на нет: капли еще стучали по крыше, но уже не с такой злостью… Кто-то прошел по коридору мимо двери спальни… Привычный мир возвращался. И Настя решила пойти ему навстречу: вылезла из постели, начала одеваться.

«Воронина здесь ни при чем, – решила она. – Зачем ей лезть в постель к продюсеру, если лучшим алиби было бы присутствие на кухне, когда мы разговаривали с Селезневым? Тогда – двое могли бы подтвердить ее невиновность. А так только Жора и все остальные члены съемочной группы, застукавшие их в неприглядном виде. О чем уже наверняка рассказали Божко. Но он, несмотря на это, продолжает с ней встречаться и вести себя так, словно находится в полном неведении. Если, конечно, Макс не в сговоре со Светкой… В это поверить трудно, но ведь именно он был последним, кто видел Руденскую живой. То есть живой ее последним видел убийца… А что, если…

Думать дальше было страшно. Анастасия опустилась на кровать, и тут кто-то постучал в дверь. Ответить Настя не успела, дверь открылась, и в комнату вошла мама. Волосы у нее на голове были аккуратно уложены, несмотря на моросящий за окном дождик.

– Не спишь? – спросила она.

Странный вопрос: она же видит, что дочь, одетая, сидит на кровати. Впрочем, еще более странно то, что она вообще пришла сюда.

Валентина Николаевна опустилась в кресло и поинтересовалась:

– Ты, вероятно, обиделась на меня сегодня?

Настя потрясла головой.

– Вижу, что обиделась. Но прости меня, ведь я хочу, чтобы у тебя все было хорошо.

– У меня и так все хорошо, лучше не бывает.

Валентина Николаевна вздохнула, словно не верила ни одному слову дочери, потом обвела взглядом комнату.

– А у меня сердце не на месте от того, что происходит вокруг. Можно было бы запереться в нашем доме, чтобы ничего этого не видеть и не знать, но ты же пустила к себе постояльцев, а теперь там, кроме них, еще и полицейские. Сил нет терпеть, я завтра же напомню Свете, что у нее есть собственный дом. А то она сдает его внаем, а сама бесплатно живет у нас, да еще не одна.

– Ты что-то имеешь против Максима? Хочешь, чтобы и он ушел?

Старшая Стрижак задумалась, потом кивнула:

– Ладно, пусть остаются. Только на допросы пусть ходят в полицейский участок или в воронинский дом. А то сидят со следователями на кухне, дают показания, чего-то объясняют…

– Ты что-то слышала?

– Да что я слышала! Они на первом этаже, и мне сверху почти ничего не слышно. Но кое-что разобрать удалось. Мне кажется, следователи считают, что Максим сам организовал похищение жены… У него будто бы финансовые проблемы, а так он сразу освобождается от жены-изменщицы, получает развод без раздела имущества и крупную сумму денег.

– Полицейские прямо так и говорили?

– Нет, конечно. Они задавали обычные вопросы: «Когда видели ее в последний раз?», «Какие у вас были отношения?» «Есть ли брачный контракт?» и «Как будете делить имущество в случае развода?» Все понятно и так. А Светку спрашивали, в каких она была отношениях с Яной, зачем так настойчиво звонила в Лондон и приглашала Яну в гости, да еще вместе с мужем…

– Светка, как и Макс, ни при чем, – произнесла Настя и поняла, что не уверена в своих словах.

И эта неуверенность крепла в ней все больше и больше. К тому же следователи думают точно так же.

– Света такая наивная, – продолжала Валентина Николаевна, – все переспрашивает, будто не понимает. Вроде того, что всю жизнь в Штатах прожила и русский язык забыла. Такая же, как мать ее – наивная и хитрая одновременно. Когда надо, Нина по-английски так чудесно разговаривает, словно всю жизнь из Брайтон-Бич не выбиралась.

Это было не так, и Валентина Николаевна прекрасно понимала, что говорит неправду. Однако Настя не стала спорить, только напомнила маме, что Нина Петровна ее лучшая подруга.

– Была когда-то, – отмахнулась Валентина Николаевна. – Ты сама понимаешь, что в Америке нет друзей – есть деловые отношения. А какие у меня с Ниной дела? Пусть она делами со своим Майклом занимается. Она и сейчас его с собой в Россию тащит. Как узнала, что Игорь денег нам выделить хочет, так сразу… Мне уже раз восемь звонила, спрашивала, сколько он нам отвалить собирается. Просила даже у тебя узнать… Ей ведь Светка уже все рассказала про тебя, про него… А мне от Селезнева ни цента не надо… Я вообще хочу от его подачки отказаться. Ты, конечно, вправе сама принимать решение, отказываться или нет. Но я бы на твоем месте…

– Мне никто ничего не предлагал, – оборвала ее Настя.

– Вы что же, вообще не говорили на эту тему? – удивилась Валентина Николаевна. – Ты меня поражаешь! Если разобраться… Если говорить честно, Селезнев нам столько должен, что ему до конца жизни не рассчитаться.

Слушать это было невыносимо, и Настя поднялась.

– Ты обедала?

Валентина Николаевна догадалась, что разговор на беспокоящую ее тему закончен, и тоже встала. Поправила прическу.

– Вообще-то я за тем и пришла, чтобы пригласить тебя на обед.

Странно, конечно: зачем выходить под дождь, чтобы пригласить дочь в ее же дом – куда проще было бы позвонить. А может, мама уже не считает, что дом принадлежит Насте? Хотя нет – дом принадлежит Селезневу, как и воронинский дом, и как вся земля вокруг. Мама, конечно, об этом не забыла. Скорее всего, она пришла сюда, такая красивая, чтобы лишний раз показаться Севе.

Дождь уже кончился. Во дворе и во всем мире было свежо и промозгло. Пахло травой, мхами и еловой хвоей близкого леса. По брусчатке прыгали мокрые сороки. В будке сидел Сева и делал вид, что занят чем-то важным. Проходя мимо, Валентина Николаевна помахала ему. Сева вскочил и помахал в ответ рукой, в которой был кусочек промасленной ветоши. Вероятно, он чистил пистолет.

– Ну вот, – шепнула дочери Валентина Николаевна, после того как они миновали беседку, – хочешь поразить мужчину, а для него куда интересней какая-нибудь железка.

– Это не железка, – прозвучал голос Севы, который уже пристроился следом, – это «Глок-26» образца 1995 года под укороченный патрон «Смит-Вессон». Хорошая штука для скрытого ношения – легкий, компактный. Вот возьмите…

Он протянул пистолет Валентине Николаевне.

– Упаси боже, – ответила она, пряча руки за спину.

А Настя взяла и оценила:

– Действительно небольшой. А когда будем его пристреливать?

Сева помялся, пожал плечами:

– Да хоть сейчас, если команда будет. Вам-то надо научиться стрелять. Пистолет этот как раз для вас приобретен.

– Что за глупости! – возмутилась Валентина Николаевна. – Нам оружия не надо, мы ни с кем воевать не собираемся.

– Я умею, – сказала Настя, – у меня в Штатах был «Таурус». Чтобы его купить, пришлось пройти обучение. Мне даже нравилось стрелять.

– И ты молчала! – возмутилась мама. – Зачем тебе понадобился пистолет? Тебе что, угрожали?

– Просто купила на всякий случай.

– В хозяйстве и пулемет пригодится, – поддержал ее Сева.

Втроем они вышли на дорогу. Мама намеревалась возмущаться и дальше, но телохранитель Селезнева вспомнил:

– Полчаса назад к вашему дому подошла машина, из которой вышли мужчина и женщина, обоим чуть больше сорока. Мужчина лысоват, рост сто семьдесят – сто семьдесят два.

– Вы ничего не путаете? – встревожилась Валентина Николаевна. – Я никого не жду.

– Это мама Светы со своим Майклом, – догадалась Анастасия. – Видимо, у них не хватило терпения ждать еще сутки.

Глава 21

Настя не ошиблась: как объяснила Нина Петровна, ее американский муж случайно узнал, что существует еще один рейс в Россию, на который есть свободные билеты, а потому они решили не тянуть с вылетом. Предупреждать о более раннем прибытии не стали, чтобы сделать сюрприз Светлане. А еще Нина Петровна хотела показать Майклу город, покататься на такси по центру, но как раз это сделать не удалось, потому что был ливень и стекла машины заливало так, что с потоками воды едва справлялись дворники на лобовом стекле. Но Майкл не переживал и даже сказал: «О’кей, я увидел все, что хотел». И тут же объяснил: «Очень много дорогих машин: значит, с доходами у населения все нормально».

За обеденный стол сели впятером. Хотел подойти и Максим Божко, но, узнав, что из Штатов прилетела мама Светы, вспомнил, что у них как раз на это время запланировано производственное совещание. Так что доверительной беседе никто помешать не мог.

Начали с салатов. Майкл попробовал оливье, потом попробовал заливную рыбу. От винегрета отказался, сказав, что он русский салат уже ел однажды, и тот ему не понравился. Увидев щи, поинтересовался, что это такое, а потом немного отодвинул от себя тарелку.

– Мне это тоже не понравится.

Но его уговорили попробовать. И потом все вместе незаметно наблюдали, как он вдохновенно опустошал тарелку, а когда попросил еще, рассмеялись.

– Что тут смешного? – удивился мистер Боум. – Я просто проголодался, а в самолете вторую порцию все равно не дают.

– Да мы не над тобой, – объяснила Нина Петровна, – просто… Просто я вспомнила, как сама в первый раз приготовила рыбный суп. Только что вышла замуж, и мы с Лешей пригласили на обед друзей. Я купила рыбу и сварила. Только забыла эту рыбу почистить, открываю тарелку, а сверху плавает толстый слой чешуи…

– Удивительно, – кивнул Майкл, – что вы вспомнили об этом случае все одновременно. Но я не обиделся – это очень по-русски. Только один вопрос ко всем вам: Селезнев тогда тоже приходил кушать этот суп?

Нина Петровна кинула взгляд на подругу и ответила, что в тот день к ним приходили и Селезневы тоже.

Разговор шел по-английски, а потому, чтобы американский гость и в самом деле не обиделся, старшая Стрижак обратилась к Нине Петровне по-русски:

– Почему твой муж интересуется Селезневым?

Мама Светы вздохнула, посмотрела на мужа, и тот ответил за нее на вполне внятном русском:

– Потому что я ее муж, как вы уже сказали, а значит, мы одна семья. Одна семья предполагает, что у нас общие доходы и общие интересы. Когда речь идет о деньгах, предложенных моей, то есть нашей, семье мистером Селезневым, я имею полное право обговорить сумму и выяснить происхождение этих средств. Если же эти средства получены незаконным путем, то мы должны от них отказаться. Но я буду вести переговоры и смотреть все финансовые документы, которые он нам предложит. Советую и вам сделать то же самое.

– То есть ты хочешь, чтобы мы посмотрели все документы, или предлагаешь себя в качестве нашего представителя на переговорах?

– Именно так.

– Майкл имеет большой опыт, – поддержала мужа мама Светланы.

– Он бухгалтер, – подключилась к разговору Света. – Мистер Боум как раз помогает клиентам заполнять декларации. Вы же сами знаете, сколько надо заполнять бумаг и как в них сложно разобраться.

– Я поняла, – улыбнулась Валентина Николаевна. – Люди целый год собирают чеки, квитанции, билеты на самолет, если куда-нибудь летали, или на поезд, чтобы отнести это на затраты, но все равно не могут понять, по какой ставке платить подоходный: пятнадцать процентов, двадцать восемь или тридцать три. А еще советуются, как декларировать купленный «Мерседес», если он приобретен за наличные.

– Где-то так, – согласилась Нина Петровна. – А ведь еще есть предприятия по форме товарищества, с которых по закону не взимается корпоративный налог, а каждый член товарищества должен платить подоходный из своей декларируемой прибыли. Но как рассчитать эту прибыль, если вклад у всех разный? Вот я, например…

– Давайте расставим все точки над i, – не дал договорить жене мистер Боум. – Мы все здесь взрослые люди. К тому же мы все – граждане Соединенных Штатов, а потому я скажу…

Майкл посмотрел на жену, потом обвел взглядом других сидящих за столом женщин и торжественно произнес:

– Все дело в том, что я работаю на правительство Соединенных Штатов, точнее, на министерство финансов. А если совсем точно, я работаю в Службе внутренних налогов и борюсь с преступлениями в этой среде.

– Я все поняла, – сказала Валентина Николаевна. – То есть ты, выступая как налоговый консультант, советуешь людям, как правильно расписать свою прибыль, чтобы законным образом снизить сумму налогов, говоришь, что надо составить липовый договор ренты или вложить деньги в муниципальные облигации… А потом сообщаешь кому следует о нарушении твоим клиентом налогового законодательства…

Нина Петровна кивнула, а мистер Боум возразил:

– Не совсем так. Но должен напомнить, что мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать мою профессиональную деятельность. На повестке дня обсуждение наших совместных действий в свете поступившей нам информации…

Мистер Боум замолчал, очевидно, ему в голову пришла какая-то неординарная мысль. Он обернулся к Светлане:

– Какой можно придумать каламбур! Почему я раньше об этом не догадывался? Обсудить в свете предложений, сделанных Свете… Это действительно остроумно.

Он хотел рассмеяться, но, увидев, что никто не смеется, улыбнулся, а потом вздохнул.

– Дело очень серьезное.

– Майкл, а откуда ты так хорошо знаешь русский? – спросила Валентина Николаевна. – Ведь раньше ты даже виду не подавал, что понимаешь, о чем я говорю с Ниной.

– Я начал учить русский в академии, а потом продолжил на службе в вооруженных силах.

– У Майкла военное образование, – объяснила Нина Петровна. – А потом он перешел в министерство финансов и в конце девяностых даже жил в Москве и Киеве, консультировал некоторые крупные банки.

– Какие банки? – удивилась Светлана. – Почему я ничего об этом не знаю?

– Этих банков уже нет, – отмахнулась от нее мать, – мы сейчас не об этом.

– Да, – согласился Майкл, – мы здесь по другому вопросу. Во-первых, мы представляем свои собственные интересы. Нам предложены суммы, мы все знаем, за что, но не знаем размер этих сумм. Однако…

Настя сидела и слушала, не собираясь ничего обсуждать. У нее было одно желание: встать и уйти. Вероятно, она сделала бы это сразу, но подумала, что обидит маму. Кроме того, оставлять здесь Валентину Николаевну одну было опасно – еще неизвестно, на что ее уговорит подруга со своим американским мужем. С другой стороны, обсуждать то, что может повредить Селезневу, не хотелось, но знать, что готовы предпринять эти люди, Настя считала необходимым.

– …Мне нужно посмотреть все бумаги этого Селезнева, – продолжал мистер Боум. – Он, если вы не знаете, имеет финансовые интересы в округе Колумбия, в штате Делавар и в Калифорнии. У него есть там предприятия. Кроме того, у него зарегистрированы предприятия в американском Самоа и в Содружестве Северных Марианских островов…

– Так ведь на Самоа и на эти острова не распространяется американское налоговое законодательство, – напомнила Настя.

– Зато на них распространяется суверенная юрисдикция США, – парировал мистер Боум, – поэтому любое правонарушение, совершенное резидентом, должно учитываться и караться. Я официально уполномочен вести расследование для выявления…

– Я, пожалуй, пойду, – не выдержала Настя и хотела подняться.

Но мама удержала ее за руку и, наклонившись, шепнула одними губами:

– Послушаем, мне и самой это не нравится.

Произнесла очень тихо, но Майкл все равно услышал:

– Нравится кому-то это или нет, но я вправе принимать решения. И все-таки…

Он сделал паузу, а потом поднял вверх указательный палец.

– Мы здесь в первую очередь для того, чтобы решить наши собственные вопросы. А речь может идти об очень больших деньгах. Но когда речь идет о больших деньгах, надо думать в первую очередь…

Мистер Боум замолчал и опустил палец.

После чего продолжил:

– Когда я был совсем-совсем маленький, была очень популярна песенка, мой папа ее часто пел дома. Там были такие слова: когда нечего жрать, даже патриот думает не о родине, а где бы урвать…

Майкл улыбнулся и удивился:

– Почему я сказал это по-русски?

– Когда мы с Ниной были маленькие, вокруг нас звучали другие песни, – вспомнила старшая Стрижак и неожиданно пропела: – Есть традиция добрая в комсомольской семье…

Нина Петровна подхватила, и закончили они вместе:

– Раньше думай о родине, а потом о себе.

– Браво, – оценил мистер Боум. – Только где теперь ваша коммунистическая родина? Ее сдали тогда же ваши коммунистические лидеры, и не бесплатно, между прочим. А сами вы зачем поехали в Штаты, если родину так любите? Сидели бы здесь, как все. Хотя у вас хорошие дома – у всех таких нет, но они, другие, остались на родине, а вы поехали туда, где вас никто не ждал.

– Майкл, замолчи! – не выдержала Нина Петровна.

– О'кей, – согласился мистер Боум, – давайте определимся по суммам наших требований. Мы с Ниной решили попросить в качестве компенсации за то, что он двадцать лет использовал долю в уставном капитале, принадлежащую погибшему Алексею Воронину, не выплачивая нам, то есть Нине и Светлане, никаких дивидендов… В общем, приемлемая компенсация составит двадцать миллионов долларов.

Майкл замолчал. Молчали и все остальные.

– Ско-олько? – не выдержала Светка, пораженная размерами суммы, и тут же объяснила: – Я надеялась миллион попросить, а там уж сколько он даст.

Она посмотрела на подругу, а Настя, поймав ее взгляд, отвернулась и промолчала.

– А мне ничего не надо, – произнесла Валентина Николаевна.

– Мне тоже, – согласилась с мамой Анастасия. – К тому же мне известно, что наши отцы за гроши продали свои доли, а перед этим практически разорили предприятия, вписавшись в проекты каких-то мошенников.

Настя посмотрела на мистера Боума:

– Кстати, вы с мистером Капустиным не были знакомы?

– Лично нет, но кое-что про него слышал. Если это тот самый Капустин. К нему были какие-то претензии со стороны моего ведомства, но потом эти претензии сняли по просьбе одного английского ведомства.

– Но вы ведь знаете, что Капустин несколько дней назад был убит неподалеку от этого дома?

– Слышал: Света рассказала Нине по телефону. Печальный, конечно, факт…

– Мы потому и решили как можно быстрее прилететь, – понизив голос, словно боясь, что могут услышать посторонние, объяснила Нина Петровна. – А вдруг расследование что-то против Игоря выяснит, и тогда проблематично нам будет с него…

– Нина! – остановил откровения жены мистер Боум. – Никого не интересует, что мы думали.

Он обвел взглядом обеих Стрижак, улыбаясь широко и участливо:

– Ну, если вам ничего не надо, если вы по каким-то причинам решили не принимать причитающиеся вам на законном основании деньги, то можете отказаться от них официально в нашу с Ниной пользу, составив у нотариуса соответствующий документ…

– А… – встрепенулась Света.

– С тобой твоя мама и я подпишем другой документ, в котором гарантируем соблюдение твоих прав, – успокоил ее мистер Боум.

– А деньгами можно? – попросила Светлана. – А то документ как-то…

– Доченька, давай поговорим об этом чуть позже, – улыбнулась ей Нина Петровна, – без посторонних. Только ты, да я, да Майкл. – Она тут же поднялась и предложила:

– Давайте отметим это дело. Мы бутылку французского шампанского прихватили.

– Рано! – остановил жену Майкл. – Вот когда решим вопрос с Селезневым, тогда и разопьем бутылку.

– Тогда можно и ящик шампанского выпить, – согласилась Светлана. – Банкет закатить по случаю… А пока и в самом деле лучше не стоит – вдруг сорвется.

– Ну тогда мы отметим встречу, – предложила миссис Боум.

– По чуть-чуть виски? – поддержала ее дочь.

Мистер Боум кивнул:

– Лучше водки. Мы ведь в России как-никак.

Светка сорвалась с места и побежала к лестнице, ведущей на второй этаж. Все молчали, и тогда мама Насти обратилась к мужу подруги:

– Майкл, а как ты зарабатываешь деньги? Тебя нанимают как налогового консультанта, ты помогаешь заполнить декларации. А потом сдаешь своего клиента, пишешь на него… – Валентина Николаевна на пару секунд задумалась, подбирая мягкое слово, и продолжила: – …пишешь на него заявление, в котором на основании документов указываешь, какую сумму налогов он утаил?

– Не совсем так, но почти.

– А потом где находишь клиентов? Ведь скоро все будут знать, что ты сдаешь ценную информацию.

– Меня приглашают по рекомендации, а рекомендации дают те, кто уже был моим клиентом. Вам может показаться странным, но эти люди рекомендуют меня очень настойчиво, особенно тем, кто живет лучше их. Это очень по-американски: если у тебя случилась какая-то неприятность, то у тех, кто пристроился в жизни получше, неприятность должна быть еще больше. Потом они все равно не ссорятся между собой, вместе ездят на рыбалку, делают барбекю. А ко мне никаких претензий, со мной эти люди всегда при встрече здороваются. Мы, американцы, умеем прощать и не обижаемся на человека, который честно выполняет свою работу.

Прибежала Светлана с бутылкой «Абсолюта», поставила ее на стол. Потом взяла снова и попыталась открыть. Но пробка проскальзывала в ее ладони.

– Может, и в самом деле не стоит пить, пока все не сделаем? – обратилась она к сидящим за столом. – А вдруг это и в самом деле плохая примета?

– Никуда он не денется, ваш Селезнев, – успокоил мистер Боум, забирая у нее бутылку. – В противном случае у его предприятий будут большие проблемы в Штатах. Он ведь там строительством отелей занимается. Начнутся проверки, стройки будут остановлены, потом найдут налоговые нарушения и ущерб экологии. Ему дешевле будет нам здесь заплатить.

Майкл открутил пробку и вернул бутылку на стол.

– Похоже на рэкет, – усмехнулась Настя.

– Ты чего! – возмутилась Светлана. – Мы свое вернуть хотим, нам чужого не надо. Ты если отказываешься, то наверняка не просто так: наверняка уже все с ним обговорила в постели.

Валентина Николаевна и Настя поднялись одновременно:

– Спасибо за обед, но мы, пожалуй, пошли.

Вдвоем направились к дверям, и вдруг обе остановились.

– А куда нам идти? – изумляясь своей рассеянности, воскликнула Валентина Николаевна. – Ведь мы в своем доме.

Но дочь уже подхватила ее под руку.

– Прогуляемся немного.

Они подошли к выходу и услышали за спиной приторно-удивленный голос миссис Боум:

– Вы что, обиделись?

Во дворе на деревянной скамейке сидел Сева. Увидев женщин, он поднялся и доложил, что у Селезнева сейчас полицейские, вместе они кое-что обсуждают, и он бы хотел при этом присутствовать.

Валентина Николаевна пожала плечами, а Настя сказала, что они никуда уходить не собираются, только несколько минут посидят на этой скамейке. Сева тут же попытался сорваться с места. Пообещал прислать кого-нибудь для их охраны.

– Да кому мы нужны! – вздохнула мама.

– Вы себя недооцениваете, Валентина Николаевна, – заметил мужчина и поспешил к калитке.

Дверь за ним закрылась.

– Вообще-то он достаточно обаятельный, – произнесла мама.

– Достаточно для чего? – спросила Настя, рассчитывая, что говорить о Селезневе и его деньгах они не будут.

Валентина Николаевна не ответила. Потом посмотрела на дверь собственного дома:

– Никогда не думала, что Нина такая! Раньше вроде нормальная была, с ней можно было о чем-то поговорить, не только о деньгах. Посмеяться с ней можно было… Помнишь, я рассказывала, что Селезнев за мной увивался? Так вот, все не так было. Скорее наоборот… То есть… Разумеется, я за ним не бегала, а вот Нинка просто его преследовала. Но у Игоря уже была Полина, и все понимали, что он никогда ни на кого смотреть не будет. Кто такая Нинка рядом с Полиной! А Лешка Воронин так по Иволге вообще с ума сходил. А Нина ему… как бы помягче…

– Я все знаю, – шепнула Настя.

Мама замолчала, но сидеть, не произнося ни слова, уже не могла:

– Когда мы обе без мужей остались, переживали, плакали, в Америку улетели, а там… Майкл прав: никому мы там не нужны были. У Нины вообще крыша съезжать начала. Ей постоянно казалось, что Лешка ее… В смысле не он, а привидение за ней следом ходит. Мы через год или два, наверное, стоим в аэропорту «Ла гвардия», и вдруг она обмерла и шепчет мне: «Вон Лешка мой пошел!» Я обернулась, а она на какого-то мужика показывает. А тот на Воронина никак не похож – и ростом повыше, и вообще по-другому движется… Она чуть в истерике не забилась. Потом, конечно, согласилась со мной, что ошиблась. Хотела даже к психоаналитику обратиться, но как узнала, сколько это будет стоить, сразу перестала видеть призраков. А теперь такая рассудительная и расчетливая! Двадцать миллионов ей подавай! Ни больше ни меньше. А нам с тобой ни копейки ни от кого не надо – вот такие мы с тобой дуры!

Мама обняла Настю и прижала к себе.

– Есть вещи, которые дороже денег, – шепнула в ответ Настя.

– Что, например? – поинтересовалась Валентина Николаевна.

В этот момент открылась калитка, и вошел парень в расстегнутой куртке, под который был бронежилет. Он поздоровался и остался стоять возле забора. А мать и дочь поднялись и направились к крыльцу.

– Ты его в самом деле любишь? – спросила Валентина Николаевна.

Настя кивнула.

За столом уже говорили по-английски. Майкл рассказывал о хорошем доме, который сейчас почти даром отдают в Санта-Монике, прямо на берегу океана.

– Как раз где заканчивается Пасифик Палисайдс и начинаются пальмы, пальмы. Прямо рай посреди Лос-Анджелеса: пальмы, песок и океан! Красивые дома вокруг и пятизвездные мини-отели. В этом доме есть свой бассейн с волной, а до океана метров пятьдесят, свой пляж и свой причал для собственной яхты…

Настя с мамой присели за стол, но мистер Боум, разгоряченный водкой, словно не замечал их:

– …Яхту отдают в придачу к дому. Такая яхта стоит не меньше полумиллиона. А тут и дом, и яхта за четыре с половиной, не говоря уже о бассейне…

– А Голливуд далеко оттуда? – спросила порозовевшая от водки Света.

– Голливуд? – переспросил Майкл. – Голливуд – это район Голливуд, а дом рядом с районом Пасифик Палисайдс, как я уже говорил. Но в Санта-Монике живут все голливудские звезды, и у них у всех проблемы с налогами…

– Значит, для нас с Максом там самое место! – обрадовалась Светка.

Мистер Боум промолчал, и тогда подруга обернулась и посмотрела на Анастасию:

– Прости меня, Настюха, ежели что. За то, что я про тебя и Селезнева, не подумав, ляпнула… Но ведь это же правда. И вообще, скоро у всех нас все будет хорошо.

Настя кивнула и подумала, что вряд ли Воронина может быть причастна к убийству Капустина и похищению Яны: такие люди способны только на глупости, преступления – это не для них.

Глава 22

Сева не случайно торопился в дом Иволги. Там обсуждали, как передать похитителям выкуп. За прошедшие после убийства Капустина дни личности преступников так и не установили. Следственная группа пришла к выводу, что действует достаточно крупная и технически оснащенная банда. Численность банды определили в десять-двенадцать человек. На связь с Божко выходили разные люди, но идентификация голосов ничего не дала, разве что трое звонивших, судя по выговору, могли быть родом с Юга России, а один – с Северного Кавказа, но не чеченец – именно так сказал специалист. Номера телефонов каждый раз использовались новые, оформленные на абсолютно случайных лиц – школьников или пенсионерок. Принадлежащие этим людям мобильные были украдены или потеряны. Производились звонки из разных районов города – из мест, где не было камер наружного наблюдения. Звонили почти всегда из автомобилей. Разговоры, как правило, были недолгими.

В середине дня Максим получил видеопослание, на котором было записано обращение Яны с просьбой поскорее ее освободить. Она сидела на диване и держала в руках свежий номер ежедневной газеты «Русская жизнь», обращенный к камере первой полосой, на которой дата была обведена красным фломастером, что подтверждало – жена известного артиста жива или была жива на момент видеосъемки. Выглядела Яна неважно: мятая одежда, нерасчесанные волосы. Жена Божко явно была напугана, но говорила ровно, хотя и немного механическим голосом, как автоответчик. Произнесла: «Максим, спаси меня, пожалуйста, мне очень страшно». Потом замолчала, повернула голову в сторону, сжалась, словно ожидая удара, и заплакала. На этом запись обрывалась. А потом поступило СМС-сообщение: «Деньги до конца дня. Собирать их не нужно, мы знаем: вся сумма уже готова».

Вся сумма выкупа и в самом деле была подготовлена. Миллион долларов лежал в портфеле, а портфель стоял в домашнем сейфе Селезнева. Игорь Егорович и предоставил эти деньги. Полицейские, правда, настаивали на том, что настоящие деньги отдавать не надо, а следует подсунуть похитителям фальшивые, которые у полиции имелись. Фальшивки, по утверждению генерала, руководящего оперативным штабом, почти ничем не отличаются от настоящей валюты, и только хороший детектор смог бы обнаружить разницу, потому что бумажки эти были изготовлены в США по заказу спецслужб именно для таких вот операций.

– Только не спрашивайте меня, как они нам достались, – сказал руководитель штаба Селезневу.

Но Игорь Егорович и не собирался спрашивать. Он просто съездил в банк и привез настоящие деньги.

Теперь представители объединенного штаба сидели в его доме и обсуждали план дальнейших действий. Селезнев и Божко тоже присутствовали. Похитители могли позвонить в любой момент, чтобы назначить время и место передачи выкупа.

– …Преступники, очевидно, знают, что вы съездили в банк и сняли со счета необходимую сумму. Вряд ли они имеют информатора непосредственно в банке, скорее всего, просто следили за вами.

– Видеть, как и сколько я снял, они не могли, – проговорил Игорь Егорович, – но, возможно, кто-то из тех, кто окружает меня в последнее время, дал информацию. Только знали об этом не более пяти человек. А в них я уверен.

– Уверенным быть нельзя ни в ком, – вздохнул генерал. – Вот один мой хороший знакомый… уважаемый человек раньше времени вернулся из командировки. Входит в квартиру и видит такое, что просто ни в какие ворота! Вы представляете, он входит и видит, что жена без его ведома перестановку в квартире сделала! А ведь он ей доверял!

– Вы серьезно? – удивился Селезнев.

– Шутка, конечно, – успокоил его генерал, – ей одной мебель не передвинуть. А сейчас я просто хочу, чтобы вы немного расслабились: очень напряженным выглядите.

– Я просто понять хочу, кому это надо, – объяснил Игорь Егорович. – Они могли бы потребовать больше, чем миллион. Если преступная группа большая, то каждому достанется не так много. А ведь были затраты на подготовку, приобретение техники, автомобилей, изготовление фальшивых автомобильных номеров. Мне дали прослушать записи звонков, чтобы выяснить, не узнаю ли я чей-то голос. Все голоса были незнакомые. Однако меня удивило другое. Среди звонивших не было ни одной шестерки, ни одного фраера приблатненного. Как любой отсидевший хоть небольшой срок, я легко могу определить по тембру и по манере говорить, кто сявка парашная, кто мужик, кто шерстяной, а кто действительно в авторитете. Так вот, все звонившие имели судимость, и все они люди далеко не последние в тюремной иерархии. Так что миллион на всю толпу для них не те деньги, чтобы так рисковать. Насколько я понимаю, рецидивистам светит за убийство, похищение и вымогательство пожизненное заключение.

– Так они и с карт Капустина сняли кое-что.

– Кое-что для них не цель. И миллион баксов – тоже. К тому же Руденскую убили в моем доме и пистолет мой похитили – вероятно, для того, чтобы вывести следствие на меня.

– Мы вас ни в чем не подозреваем. А тех, кто вас окружает, мы проверили – ничего подозрительного.

Селезнев посмотрел на Божко, но обратился к генералу:

– У Максима был еще один должок, и перед людьми тоже не очень законопослушными. Я встретился с ними, пообщался. Среди звонивших похитителей этих людей нет. А программа по изменению голоса в звонках, как мне известно, задействована не была.

– Не была, – подтвердил генерал, – специалисты проверяли.

– Будем считать, что нам противостоят люди серьезные и жестокие. Яну они не отдадут в любом случае, потому что она сможет их опознать, помочь составить фотороботы. А поскольку это люди серьезные, то компьютерная программа, каким был неточным ни был фоторобот, отыщет в картотеке похожие лица. Следовательно, Яна на свободе – для них опасность. Они ее не отдадут ни за какие деньги. Получат миллион или нет, нам они ее отдавать не собираются.

Генерал покосился на Максима и кивнул:

– Мы думаем точно так же. Но силы и средства задействованы значительные. Сейчас важно определить район, где ее содержат, а остальное уже дело техники. Если позвонят, надо тянуть время как можно дольше, согласиться на встречу, узнать, куда ее привезут, а потом перенести встречу на час-другой. Знать бы, где ее держат!

Присланное видео внимательно изучали. Пытались определить по обоям на стене за спиной Яны – по рисунку и по тому, насколько они выцвели, – городская ли это квартира или загородный дом. Посторонних шумов не было, а потому специалисты решили, что содержат Яну в подвальном помещении, в котором, очевидно, имеется небольшое окно, иначе звук был бы глухой и замкнутый. Не исключено, что преступники привезли ее в отдельно стоящий загородный дом. Изучались карты, лесные массивы с проселочными дорогами, тропами и просеками…

Время тянулось медленно. Похитители на связь не выходили. Зато Селезневу дважды позвонила Настя. Сначала сообщила, что обедает с мамой и Ворониными, включая Майкла Боума. Гости с увлечением делятся своими планами по получению денег и уже намечают необходимые для приобретения объекты недвижимости в Санта-Монике.

– А я по тебе скучаю, – сказал Игорь Егорович, пропуская все это мимо ушей.

Потом Анастасия позвонила еще раз.

– Вышла на крылечко отдохнуть, – сообщила она, – телохранитель, бедняга, сидит на скамеечке. Может, пусть пойдет отдохнет?

– Пусть сидит на скамеечке, это его работа. Я бы и сам сейчас с удовольствием примчался под твое окошко… Как там мистер Боум?

– Совсем пьяный – говорить уже не может. Пел песни, но теперь и петь не может, стучит по столу, отбивает ритм и насвистывает «Янки дудль» – марш северян. Но и свистеть у него не получается.

– А Валя?

– Валентина Николаевна тоже поет. Но только комсомольские песни про Ленина такого молодого и про юный Октябрь, который впереди.

– Я очень по тебе скучаю, – шепнул в трубку Селезнев и вернулся в дом.

И почти сразу после того как он опустился в кресло, раздался звонок мобильного.

– Подождите секунд пять! – приказал генерал Максиму и крикнул своим людям: – Работаем!

Божко вздохнул, взял со стола аппаратик, отсчитал пять секунд и нажал на кнопку.

– …У тебя сумка спортивная есть? – прозвучал вопрос.

– В каком смысле? – не понял Макс.

– Короче, грузи бабло в спортивную сумку, садись в машину и выезжай.

– В какую сумку, в какую машину?! – закричал Максим. – Где Яна?

– Яна тебя уже ждет на точке. Если через пятнадцать минут не выедешь, то живую ее уже не увидишь.

– Мне надо собраться… Дайте еще немного времени.

– Собраться ему! Ноги типа побрить. Хорошо, если пятнадцати минут мало, даем шестнадцать с половиной, только на трассе поторопись. Короче, слушай сюда, и вы, менты, тоже слушайте. Если он опоздает, если хвоста приведет, вертолет или еще какая байда случится… типа маячок в сумке, деньги меченые или вообще куклу подсунете, то Яне голову отрежем, а заодно и этому клоуну.

– А где я машину возьму?! – закричал Божко.

– Так у олигарха попроси «Каенн». «Уткин муж» ведь рядом стоит?

– А куда ехать?

– А мы тебе позвоним и подскажем дорогу типа навигатора…

И тут пошли гудки.

Максим стоял растерянный и испуганный. Сработала лежащая на столе рация генерала.

– Засекли, откуда звонок? – спросил руководить штаба и удивился: – Как из Москвы? Вы ничего не путаете?

Генерал обвел собравшихся внимательным взглядом и спросил:

– Какие наши действия?

– Надо ехать, – сказал полковник ФСБ. – Только вот куда он такой, да еще за руль…

Полковник указал на Божко.

Селезнев шагнул к двери, увидев стоящего в коридоре Севу, показал ему глазами на потолок и кивнул. После чего вернулся к столу, а его телохранитель побежал на второй этаж.

Генерал разговаривал по рации, приказывая запускать беспилотник и готовить группы захвата. Продолжая отдавать распоряжения, он поднял глаза на подошедшего олигарха.

– И в самом деле, Максу лучше не садиться за руль, – произнес Игорь Егорович, – а потому поеду я. Возьму с собой Севу и еще парочку ребят. На заднее сиденье, чтобы в случае чего девушку прикрыть. Машин сопровождения не нужно – если у них пост контроля на трассе, то отследят, так что не надо рисковать. Вторая машина с моими ребятами пойдет следом с дистанцией в пятнадцать километров. Машина скоростная и водитель опытный – в случае чего подскочат за пять минут…

– Еще быстрее, – уточнил Сева, подавая Селезневу портфель с деньгами и спортивную сумку.

Генерал отключил рацию.

– Я против, должны работать профессионалы! Всеволода я хорошо знаю – лучшего оперативника у нас увели. А другие? Вдруг у вас что-то не так пойдет? И что потом?

– А что не так? Отдадим деньги и заберем девушку. Но было бы неплохо, если бы ваши специалисты перекрыли радиочастоты в месте встречи. Дело не в мобильной связи, а в исключении всякой возможности подорвать автомобиль по радиосигналу с мобильника или автомобильного брелка.

Селезнев говорил, перекладывая пачки денег из портфеля в спортивную сумку, а Сева уже держал в руках бронежилет, чтобы надеть его на босса.

Генерал посмотрел на полковника ФСБ, тот пожал плечами.

– Хорошо, – согласился руководитель штаба, – в конце концов, это ваш миллион, за который мы не несем никакой ответственности. Но вы должны только подъехать туда, отдать деньги, забрать девушку и быстро исчезнуть. Как только беспилотник зафиксирует ваше убытие, мы произведем захват.

– Договорились, – кивнул Селезнев и повернулся к Севе: – Добеги до Насти и передай то, что для нее приготовлено. И мою просьбу из дома никуда не выходить. А к дому еще кого-нибудь приставь. Вдвоем им веселее будет. Поторопись! И «Каенн» пусть к крыльцу подгонят. У нас осталось двенадцать минут.

Игорь Егорович начал надевать бронежилет, а Сева выскочил в коридор.

– Уточним диспозицию, – произнес генерал. – Сначала вы на «Каенне», за вами следом мы… Договорились?

Селезнев промолчал, шагнул к не знающему, что ему делать, Божко и взял из руки Максима телефон.

– Скоро верну.

После чего ответил:

– Следом для прикрытия другая машина с моими ребятами. Уверяю вас, это специалисты, каких у вас мало. А потом уж вы следом. Но только особо не приближайтесь, потому что все ваши автобусы со шторками, да и «девятки» с операми, вычисляются мгновенно. Я знаю, что вы прослушиваете мой телефон. Так вот, продолжайте слушать на всякий случай.

– Так мы только на время операции, да и то по соответствующей санкции, – заверил генерал и вдруг вспомнил: – А почему «уткин муж»? Кто вас так назвал?

– Так меня на зоне называл один очень серьезный человек. С которым у меня, кстати, были вполне нормальные отношения. Он даже жизнь мне сохранил, когда с воли ему передали просьбу по-тихому приколоть меня, а лучше, чтоб меня при разгрузке бревнами придавило. Поскольку это было не решение сходняка и вообще я не блатной, то он решил меня проверить. А потом подумать, выполнять ли ему заказ или нет. Понял, что я не фраер и вообще пошел на шубу с клином. Однако при встрече краба со мной держал, что практически не делал с остальными зэками.

– А по-русски можно? – попросил генерал. – Что за язык: «пошел на шубу с клином… краба держал».

– Тот человек понял, что я сел невинно за чужое преступление, и здоровался со мною за руку, что, как вы понимаете, законники с рядовыми зэками никогда не делают. С равными себе ворами при встрече обнимаются и касаются друг друга щеками. А чтобы за руку с кем-то… Слишком по-советски…

– Ну и где теперь этот человек?

– Нет его: упал вместе с автозаком с обрыва в бурлящую реку. Не думаю, что там кто-то мог выжить. А накануне он мне беду подарил… простите, финский нож презентовал, который спас меня потом, когда в тайге на меня медведь бросился…

– Ну, если медведь, – покачал головой генерал, – тогда можно за вас не бояться. Езжайте. И мы сейчас тоже начнем выдвигаться. Надеюсь, скоро увидимся. Удачи вам.

Генерал протянул руку, а после того, как Селезнев ответил на его рукопожатие, посмотрел на часы.

– Елы-палы! Одиннадцатый час уже. Как день пролетел!

Селезнев вышел на крыльцо и спустился к «Каенну», рядом с которым стояли несколько парней в бронежилетах.

– Сейчас Сева подскочит, – сказал он им, – проведет короткий инструктаж, и поедем.

– А он уже провел, – ответил один из бойцов, – он на машине смотался до Анастасии Николаевны и сразу вернулся. Вон он в «Каенне», за рулем сидит.

– Ну, тогда по коням! – махнул рукой Селезнев.

Настя с Валентиной Николаевной убирали со стола. Несколько минут назад Света со своей мамой унесли пьяного мистера Боума. Сам он идти не хотел или не мог, сопротивлялся всем усилиям по вытаскиванию его из-за стола, отбивался и смотрел на окружающих непонимающими глазами. Он не узнавал никого, не понимал обращенных к нему слов – ни английских, ни русских.

Время от времени мистер Боум начинал хмурить брови, переводил взгляд с жены на Свету, со Светы на Валентину Николаевну или Анастасию. И спрашивал строго: «Who are you?», при этом в его голове, вероятно, возникали какие-то русские ассоциации, и Майкл начинал смеяться, повторяя: «Ху… ху… а-а». После чего захлебывался смехом. Смех заканчивался так же внезапно, и он снова начинал сурово хмурить брови и морщить лоб…

Тогда-то и было принято решение уложить его в постель. От помощи Валентины Николаевны и Насти обе Воронины отказались, сказав, что это дело семейное. О чем потом пожалели, потому что Майкл, несмотря на небольшой рост, оказался неподъемным и очень неудобным для транспортировки. Его пробовали нести за руки и за ноги, а он пытался выскользнуть. До лестницы, ведущей на второй этаж, мистера Боума кое-как дотащили, а потом начались настоящие мучения. Воронины напрягали все свои силы, но Майклу было еще хуже, потому что в процессе волочения его тела вверх бухгалтер-консультант ударялся затылком о каждую ступеньку. И все же оставался в сознании. После каждого касания ступеньки Майкл вскрикивал: «Bang!» – потом пытался нахмуриться, но не успевал, потому что надо было снова говорить «Bang»…

Всего ступенек было двадцать одна, и на последней американский муж вместо «Bang!» произнес «Ой!», а потом удивился по-русски:

– Почему вы меня все время роняете?

– Протрезвел, наконец, – устало выговорила Нина Петровна.

Она отпустила ноги мужа, после чего выдохнула и вытерла ладонью вспотевший лоб. Ноги Майкла ударились о пол.

– Thank you, – шепнул мистер Боум и начал переворачиваться на бок, намереваясь поскорее уснуть.

Так его и потащили дальше – лежащего на боку и умиротворенного.

Воронины больше не спустились, и тогда Настя и Валентина Николаевна начали убирать посуду и складывать в мойку.

В этот момент кто-то вбежал в дом. Настя поспешила навстречу и увидела Севу, который потянул ее к выходу и зашептал:

– Мы с Игорем Егоровичем на часок по делам смотаемся. А вы пока из дома не выходите. А на всякий случай возьмите вот это… Только вашей маме не показывайте.

Он протянул Насте пистолет «Глок».

– К сожалению, вы не успели из него пострелять… Ну да ладно, опыт у вас есть. Только у этого мягкий спуск и долго на крючке палец не держите – пистолет автоматический. Но я думаю, это не понадобится… А мы скоро вернемся…

Сева рванул к выходу.

– А что случилось? – только и успела спросить Настя. – Надеюсь, ничего страшного?

– Да ничего особенного. Надо генералов до города проводить… В какой-нибудь клуб их поместим. Вы же знаете Игоря Егоровича. Он человек гостеприимный… То есть… Ну вы поняли. А мне бежать надо. Маме привет. Завтра я к ней зайду чаю попить.

После этих слов он убежал.

Настя держала в руках пистолет, не зная, куда его спрятать. Пыталась просунуть под пояс юбки, как в фильмах мужчины прячут оружие под ремень брюк, но ничего не получилось. Тогда она поспешила к лестнице, чтобы спрятать пистолет в спальне, но из кухни выглянула мама.

– Кто приходил? – спросила она.

– Сева заглянул, хотел с нами посидеть, но я сказала, что уже поздно.

– Почему поздно! – возмутилась Валентина Николаевна. – Одиннадцатый час всего, а в Нью-Йорке как раз обеденное время.

– Прости, я об этом совсем забыла. Догнать Севу?

Мама задумалась, а потом махнула рукой:

– Лучше завтра, а то сегодня я уже устала, конечно, и плохо выгляжу.

– Я так ему и сказала… То есть я сказала, чтобы он приходил завтра. А выглядишь ты замечательно – лет на тридцать с небольшим.

Валентина Николаевна вернулась на кухню, а Настя, оглядевшись, заметила свою джинсовую куртку, висящую в прихожей, подошла и спрятала пистолет во внутреннем кармане.

Глава 23

«Каенн» подлетел к трассе и остановился.

– Будем ждать звонка, – произнес Селезнев и показал на мобильник Божко, который держал в руке.

Через пару минут раздался звонок.

– Ну че, артист, скоко тебе еще до трассы гнать?

– Я на ней уже стою.

– А это ты? А то уж голос какой-то…

– Просто я с бодуна, – объяснил Селезнев.

– А-а… Кончай стоять, поворачивай направо и вперед.

– Направо в смысле на север? – уточнил Игорь Егорович.

– Ты че, совсем тупой? Раз сказали направо, значит, направо, а свой север засунь знаешь куда…

Вызов прервался. Селезнев развернул карту.

– Едем на север. Дорога прямая, примыкающих немного. Все поселки в стороне. На трассе нас, конечно, встречать не собираются. За Ягодным есть съезд, и там начинается массив, в котором…

В кармане Селезнева зазвонил теперь уже его мобильник. Игорь Егорович ответил на вызов и услышал голос генерала.

– Все поняли? – спросил он.

– А чего не понять: едем прямо, – ответил Селезнев. – Откуда звонили?

– На этот раз из Выборга.

– Откуда у них столько людей?

– Скорее всего, втемную кого-нибудь используют. Но мы разберемся. Кстати, со своей второй машиной вы как связь поддерживаете? Это я к тому, что, если вдруг частоты закроем, проблем не будет?

– Все нормально: жили же когда-то и без мобильных телефонов.

Трубка замолчала, и Сева продолжил:

– В Ягодном, насколько я помню, проживает следователь Гуров. Интересно узнать, как прошел его день рождения.

– Весело. Приехали певицы с продюсером, аппаратурой и светоустановками. Сбежались соседи, а поселок – не что иное, как садоводство, организованное прокуратурой и следственным комитетом. Долго женский коллектив не отпускали. Была, правда, пара инцидентов: вроде того, что кто-то из соседей опознал в продюсере своего бывшего осведомителя – содержателя подпольного борделя. Устроили несчастному допрос с пристрастием. На следующий день он срочно вылетел в Москву, явился в Генеральную прокуратуру и подал заявление, в котором указал, что над его подопечными жестоким образом издевались, унижали, заставляя девочек петь вживую, а его самого под угрозой применения физической силы заставили подписать бумагу, в которой он обязуется не вести черную бухгалтерию и отдавать десятую часть прибыли детским домам. Гурова вызвали на ковер и наложили устное взыскание за то, что он не пригласил начальство.

Сева улыбнулся и вздохнул:

– Вот уж действительно, как упоительны в России вечера…

Машина летела в ночь. Столбов освещения вдоль дороги не было. Два кругляша света бежали впереди автомобиля, который пытался догнать их и не мог.

– Очень хочется узнать, кто же это организовал, – продолжил Сева. – По всем раскладам выходит, что Макс, но уж больно он малахольный, чтобы такое придумать. Возможно, ему предложили раскрутить тебя в счет погашения карточного долга, а потом уж так завертелось, что он и сам не рад был. Олеську только жаль – ни за что под раздачу попала.

– Если честно, я поначалу Жору Баландина подозревал, – ответил Игорь Егорович. – Он был влюблен в Руденскую, как злой мальчик, который думает, что другой любви у него в жизни не будет, и меня ненавидел за то, что она со мной… Олеся рассказывала, как он ее домогался и угрожал, говорил, что если Селезнев про нее все узнает, то она никогда больше на экране не появится, а потому обещал молчать, если она ответит на его чувства… На моем дне рождения она из-за стола ушла с Максимом, а пьяного Жору это унизило, и он… Алиби себе придумал безотказное, будто бы он в этот момент с другой девушкой был… Опять же стреляли они с Максом накануне по шарикам. И со следствием Баландин активно сотрудничал.

Игорь Егорович замолчал. Сева на секунду отвлекся от дороги и бросил взгляд на босса.

– Я краем уха слышал про медведя. Ты мне раньше про это не рассказывал.

– А чем хвастаться? Напал на меня молодой мишка. Я догадался по склону вниз от него уходить. Мишка следом разогнался. Уже бросился на меня, но я увернулся. У него же масса больше моей, и он мимо пролетел. Так я позади него и оказался. Ножом попал удачно, и уходить вверх начал, он за мной, а потом боль почувствовал и закричал… Но он на мне ватник все равно в клочья порвал и самого ободрал немного. С опытным медведем шансов не было бы вовсе, а так… Все равно жалко зверя.

Снова зазвонил телефон Божко.

Селезнев посмотрел на экранчик.

– О, на сей раз номер высветился: теперь и я вижу, что из Москвы звонят.

– Слушай сюда, артист. До Ягодного тебе далеко еще?

– Километров десять осталось.

– Чего ползешь, как… Тебе же сказали: побыстрее надо. Так вот, за Ягодным второй поворот направо, а там не промахнешься. Только перед виадуком притормози.

На этом разговор был закончен.

Селезнев взял рацию и нажал кнопку:

– Вас там не растрясло еще? Мы проезжаем Ягодное. Сейчас сбросим скорость, а вы нас обходите. Второй съезд направо. Проезжайте виадук над железкой – на нем или возле нас ждут. Минуете их машину и десантируетесь. Будем надеяться, что там темно и лес вплотную к дороге подходит. А потом уж и мы подъедем.

Сева сбросил скорость, пропуская идущий следом бортовой грузовик.

– С этой развалюхой ты здорово придумал, – одобрил он, – кто подумает, что в кузове спецы едут. Пропустят машину и даже не обернутся. Ребята там через пару минут будут, а еще через десять и мы. И менты за нашей второй машиной идут, соблюдая дистанцию. А что там за виадук? Над чем он проходит?

– Над узкоколейкой. Неподалеку промышленные карьеры – гравий и щебенку по железке вывозят.

Проскочили первый поворот, и Селезнев вдруг приказал:

– Тормози!

Автомобиль остановился.

– В чем дело? – удивился Сева.

Но Игорь Егорович уже говорил с кем-то по рации:

– Максимально быстро ко мне. Я в полукилометре перед вторым съездом. Поедем обратно, – и, повернувшись к Севе, объяснил: – Что-то на душе неспокойно. Без меня управитесь. Телефон Макса тебе оставляю, ответишь на звонок, если что. Сумка с деньгами – сам знаешь где и что делать, тоже знаешь.

Игорь Егорович выскочил из машины и перешел дорогу. Ждать пришлось недолго. Через минуту показался летящий на большой скорости черный внедорожник, который, резко затормозив, сделал полицейский разворот и остановился возле Селезнева. Только после этого автомобиль, в котором остался Сева, тронулся с места.

Оказавшись в салоне, Селезнев спросил сидящих в машине парней:

– Из нашего дома все менты уехали?

– А чего им там делать? – ответил один из ребят. – Тем более такая великая операция. Полный автобус спецназа. Потом машины с генералами – все отправились поучаствовать, но мы сейчас их увидим – красиво идут. Не хватает только мигалок, телевидения и музыки из фильма «Миссия невыполнима».

И почти сразу после его слов навстречу выскочил освещенный фарами кортеж. А потом раздался звонок.

– Игорь Егорович, – прозвучал голос генерала, – это не ваша ли машина назад пошла?

– Какая машина? – удивился Селезнев. – Наши все здесь. Через восемь минут будем на позиции. Надеюсь, минут за пять-семь управимся. Так что встречаемся на виадуке через четверть часа.

– Добро! – произнес генерал и закончил разговор.

Игорь Егорович посмотрел на водителя и сказал:

– Прибавь газку!

Перед виадуком Сева сбросил скорость. На виадуке стоял внедорожник, водитель которого, увидев «Каенн», дважды мигнул фарами дальнего света. Сева взял рацию и спросил:

– Вы где?

И услышал в ответ:

– Вас вижу. Мы на позиции, готовы поддержать вас.

– Я один. Так что смотрите, чтобы ко мне с тылу никто не подобрался.

– Вас понял, прикроем, ежели что.

Сева включил в салоне свет, чтобы те, что находятся во внедорожнике, могли видеть, что в машине только один человек. После этого он снова начал движение, медленно приблизился к виадуку и перед самым въездом на него остановил машину. Выбрался из «Каенна» и стал дожидаться. Из внедорожника вышел парень и начал не спеша приближаться. Не дойдя десяти шагов, остановился и спросил:

– А где артист?

– Так страшно ему – руки трясутся. Как машину вести? Тут ведь, в сумке, лимон бакинских.

– Так бабло при тебе?

– Сейчас покажу. Только вы мне девушку покажите.

– Сначала бабки предъяви.

Сева открыл заднюю дверь, достал спортивную сумку, открыл молнию и, наклонив, продемонстрировал содержимое.

Парень вытянул шею, но все равно не разглядел.

– Темно, – признался он, к фарам поднеси.

– Иди и смотри. Чего тебе бояться? Я один, а вас небось четверо.

– С чего ты взял, что четверо?

Парень приблизился и увидел деньги.

– Не фуфло?

– Что дали, то и привез, но при мне из банка забирали.

– А ты вообще кто?

– Олигарха охраняю. Он мне доверяет, а потому и послал к вам – знает, что я с его деньгами не сбегу. Где Яна?

– Пойдем покажу.

– Зачем мне ходить, вы мне по башке дадите, деньги возьмете и девушку увезете. Выведи ее и покажи.

Парень развернулся и помахал рукой. Никто из машины не вышел. Миновало еще несколько мгновений. И тогда Сева, который прекрасно понимал, что Яну никто отдавать не собирается, проявил нетерпение:

– Что они, спят там, что ли?

Парень достал из кармана рацию и сказал в нее:

– Чел просит девку предъявить. Бабло у него.

Из рации вместе с треском и хрипом вылетел голос:

– Он точно один?

– Вроде да. Сказал, что его дело только сумку передать и девку забрать. Ему олигарх так приказал.

– Сейчас решим.

– Решайте скорее! – крикнул Сева. – А то олигарх ждет моего звонка и, если не позвоню сейчас, решит, что вы меня кинули. Там же ментов полный дом. Он их пока сдерживает, боится, что с Яной что-то случится… А им сюда подскочить – плевое дело.

– …Я слышал, – сказал голос в рации. – Встретимся на середине мостика. Ты нам лимон, а мы тебе бабу.

Рация отключилась. Из темноты прилетел звук ползущего по узкоколейке состава.

– Ну ладно, на мостике так на мостике, – спокойно согласился Сева и удивился: – Как у вас связь хорошо работает, вроде лес вокруг и живых людей не видно.

Они направились к внедорожнику, из которого вышли двое парней. Они вытащили с заднего сиденья девушку, которая едва держалась на ногах. Потом, подхватив Яну под руки, двинулись навстречу.

Не дойдя до середины виадука, Сева остановился.

– В «Каенн» отведите, а то она сама идти не может, а мне ее не дотащить.

– Сумку отдай, – ответили ему.

Сева поставил сумку возле своих ног.

– Можете пересчитать: сто пачек по десять тысяч.

Один из парней подхватил сумку, заглянул в нее и сказал другому:

– Вроде здесь.

И двинулся назад, а тот, кто первым подходил к Севе, подхватил Яну под руки и повел к «Каенну». Сева пропустил их и направился следом, поглядывая на того, кто забрал деньги. Звук поезда, приближаясь из темноты, становился все громче и громче. Стучали на стыках колеса.

Человек с сумкой стоял на середине виадука, как будто вовсе не собираясь возвращаться в машину, которая его привезла. Стоял спокойно, держа сумку за переброшенный через плечо ремень. Из внедорожника вышел водитель и вгляделся в темноту. Один из парней, тащивший Яну, посмотрел на другого, и тут оба остановились. До «Каенна» оставалось не более пяти шагов.

– Что-то поезд раньше времени, – негромко удивился другой, опуская вниз одну руку.

Тут же они отбросили Яну на обочину и резко обернулись.

Сева стремительно ушел в сторону, выбрасывая вперед руку с пистолетом. Он опередил их на мгновение, но этого хватило. Прозвучало три выстрела, потом еще два. Один из парней осел на землю, а второй, выронив пистолет, бросился к «Каенну» и, словно споткнувшись о невидимую преграду, полетел головой вперед.

Услышав выстрелы, двое стоящих у ограждения виадука заметались. Водитель бросился к машине, но, увидев, что ее окружают люди в темной униформе и с автоматами в руках, повернул обратно. А тот, что держал сумку, уже перебрался через перила и смотрел вниз, ожидая, когда вагоны с гравием окажутся под ним. Приятель его подбежал и тоже перекинул ногу.

Сева прицелился и выстрелил. Водитель внедорожника, так и не успев перебраться через ограду, рухнул на дорогу. А ко второму подбежали бойцы.

– Сумку верни, – сказал один, – я с ней в спортзал хожу.

Он протянул руку, но парень отстранился от него, почти повиснув над железной дорогой, в расчете, что состав вот-вот подойдет. А до платформ с гравием было уже не более полусотни метров.

– Не дури, – попросил человек в униформе и показал глазами на свой автомат, – пуля все равно догонит. Так что…

Не договорив, неуловимым движением он выбросил вперед руку, схватил ремень сумки и дернул на себя.

– Ну, все уже, – сказал он, – поехали с нами.

– Да пошел ты! – крикнул парень и прыгнул вниз.

Глава 24

Управившись с мытьем посуды, Валентина Николаевна решила прибрать в комнате.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала ей Настя. – А ты ложись отдыхай, а завтра я приду пораньше и все сделаю сама.

– Пораньше, – усмехнулась мама. – Да ты здесь и днем из постели не вылезаешь. Что у тебя за привычки появились!

Настя только улыбнулась, потом обняла и поцеловала маму.

Она вышла на крыльцо. Было прохладно, а потому девушка вернулась в прихожую, надела джинсовую курточку; только тогда почувствовала тяжесть в кармане и вспомнила о пистолете.

Снова оказавшись на крыльце, она увидела двух охранников.

– Нам сказали проследить, чтобы вы из дома никуда не выходили.

– Сева так сказал? – поинтересовалась она.

Ребята дружно кивнули.

– Так Сева, вероятно, имел в виду другой дом, ведь я отсюда уже переехала. Но если вы хотите охранять этот, можете продолжать, а я пойду в дом Селезнева.

Она направилась к калитке, и оба охранника двинулись по пятам.

– Там кто-то еще остался? – поинтересовалась Настя.

Ей ответили, что посторонние все уехали. Тогда Анастасия прибавила шагу, но, когда уже прошли калитку, остановилась и попросила:

– Пусть кто-нибудь из вас поохраняет и этот дом. Мало ли что – время нынче тревожное. А в доме Игоря Егоровича охраны и так много.

Ребята возражать не стали. Один тут же вернулся во двор, а другой продолжил свой путь рядом с ней, поглядывая по сторонам. Когда до дома Иволги оставалось совсем небольшое расстояние, сопровождающий указал на стоящий за березами автомобиль:

– Полиция не вся уехала, вон их машина, – и тут же удивился: – Вроде это не полицейская машина! У них желтые, а этот «уазик» зеленый, как у военных.

Парень подошел к автомобилю и положил ладонь на капот.

– Теплый еще, видать, только что подъехали. А мы-то как проморгали? И я не слышал, как мимо нас машина прошла. Через поле, что ли, этот «уазик» проскочил? Может, теперь посторонние здесь крутятся – надо вокруг поглядеть.

Он проводил ее до ворот и остался возле забора, глядя по сторонам. Настя вошла во двор, в котором было пусто. Поднялась на крыльцо, где ее никто не встретил, открыла дверь, шагнула в темноту и остановилась – в доме не горел свет, что случалось разве что ночью, да и то крайне редко. Уличные фонари хотя и бросали свет внутрь дома, но его было явно недостаточно: освещались лишь пятачки возле самых окон, а все остальное пространство тонуло в потемках. Настя прошла к лестнице, ведущей на второй этаж, начала подниматься и замерла: ей послышался какой-то звук – она даже не поняла, что это был за звук и откуда он доносился… Прислушалась, но вокруг стояла тишина. Осторожно ступая, вошла в просторный коридор второго этажа, миновала гостевую комнату и заметила полоску серого света, пробивающуюся сквозь неплотно прикрытую дверь кабинета. Подошла к ней… И в этот момент звук повторился. Это был скрип половиц, как будто кто-то, осторожно ступая, двигается ей навстречу… Настя приоткрыла дверь кабинета и нырнула внутрь. Прижалась к стене и в тот же самый момент услышала какой-то ускоряющийся стук. И стук этот исходил как будто из нее самой. Настя замерла и вдруг поняла – это колотится ее испуганное сердце. Она стояла у стены, осознавая, что в этом доме ей ничто не может угрожать, бояться глупо. И вдруг вспомнила Полину, так и не сделавшуюся женой Селезнева. Ведь и она тоже наверняка знала, была уверена, что в этом доме ей ничто не угрожает. И Олеся Руденская, которая привела Максима Божко в гостевую спальню, тоже чувствовала себя в безопасности, не сомневалась, что ничто ей не грозит даже в случае, если хозяин дома застанет ее в постели с любовником…

Определенно кто-то медленно двигался мимо двери кабинета… Показалось даже, что идущих двое: один вышел из гостиной, а второй из спальни, и сейчас эти люди находились возле двери кабинета. Настя посмотрела на хромированную ручку двери, тускло мерцающую в темноте, и ей показалось, что ручка начинает медленно двигаться, как будто кто-то хочет опустить ее плавно, без стука и щелчка замка. Настя не спеша отступила от двери, чтобы ее силуэт не был виден на фоне серого окна… И вдруг вспомнила о лежащем в кармане пистолете, достала его, опустила предохранитель…

Дверь открылась, кто-то заглянул и тут же вошел. Настя видела, как в комнате движется темное пятно, потом это пятно повернуло обратно и почти исчезло во мраке коридора… Еще секунда – и все закончится: незнакомцы спустятся вниз и уйдут. Кто это? Воры, узнавшие о богатом доме? Но если они следили за домом, то наверняка видели, сколько здесь было полиции… Секунда растянулась до вечности, которая не кончится никогда… И вдруг Настя услышала громкий шепот:

– Она здесь!

Шаги прозвучали уже отчетливо, и тут же вспыхнул свет, в первую секунду ослепивший ее. Перед ней стояли двое мужчин: одному было около тридцати и, видимо, это он только что изучал темноту кабинета, а другой выглядел заметно старше – лет сорока пяти или больше. У него было жесткое лицо и улыбка – злобная и ехидная. Обоих она раньше не видела, но теперь стояла перед ними, как провинившаяся школьница, спрятав руки за спину.

– Настя? – с удивлением и почти с восхищением произнес старший. – Какая большая девочка! Трудно поверить…

Мужчина улыбнулся и спросил, стараясь произносить слова как можно мягче, точно так ведут себя квартирные воры, взломав дверной замок и застав дома ребенка:

– Ты здесь одна?

Он не ждал ответа, но Настя понимала, что надо что-то говорить, причем спокойно и уверенно, чтобы не показать свой страх, однако не могла произнести ни слова – горло ее пересохло от страха, и голова была переполнена лишь ужасом, в котором трепыхалась какая-то мысль, что-то знакомое, какая-то фраза, которую она знала, но не могла вспомнить. Мужчина медленно выставил ногу вперед, еще не сделав шаг, а изображая, будто подкрадывается. Кто-то уже делал подобное… Но ведь не может она знать этого человека! Ей неизвестно его имя, только почему-то кажется, что они встречались прежде… С того самого мгновения, как он появился в ореоле внезапно вспыхнувшего света, она неотрывно смотрит ему в лицо, как будто пытаясь вспомнить и узнать, даже не обращая внимания на его опущенную руку, в которой зажат пистолет с глушителем.

– Пойдем, девочка, – сказал он, – я не сделаю ничего плохого, я только уложу тебя спать… Ты ляжешь в постельку, и я уйду…

Не оборачиваясь, он обратился к своему спутнику:

– Сколько у нас?

– Минуты три, а то и мень…

Он не успел договорить, потому что его старший товарищ решительно шагнул вперед, и тогда Настя быстро подняла руку с пистолетом и выстрелила. Грохот разорвал тишину дома. Обоих мужчин отбросило к дверному проему.

Сева предупреждал, что пистолет автоматический. А потому вместо одного выстрела прозвучала автоматная очередь. Почти все пули попали в того, что стоял позади – он вывалился в коридор, а тот, что был старше, выронил пистолет с глушителем и пятился теперь назад – правый рукав его куртки был прострелен в двух местах; мужчина, морщась от боли, смотрел на Настю удивленными и злыми глазами…

– Что ты творишь, ведь я…

– На пол! – приказала Настя и удивилась спокойствию своего голоса, удивилась тому, что вообще говорит, ведь всего несколько секунд назад ее разрывал панический страх. – Ложитесь на пол и не двигайтесь!

Мужчина продолжал улыбаться и отступать спиной вперед, споткнулся о труп своего приятеля, посмотрел вниз, перешагнул через убитого, входя в темноту, и вдруг, быстро развернувшись, побежал к лестнице, ведущей вниз.

Анастасия перевела дух. Услышала грохот шагов на лестнице, потом звук окрываемой входной двери, два выстрела, вскрик, еще один выстрел… Хлопнула дверь…

Настя выскочила из кабинета. Побежала к лестнице, выскочила на площадку, включила свет… Посмотрела через перила вниз – никого. Быстро спустилась и увидела лежащего на полу прихожей молодого охранника – того самого, который провожал ее сюда и остался перед воротами. Она бросилась к нему и опустилась на колени. Парень был жив.

– Не двигайтесь! – крикнула она. – Я сейчас врача вызову.

– Не надо, – попросил раненый, – я в бронежилете. Только все равно больно. Вы сами-то как?…

– У меня все в порядке.

Охранник попытался подняться, но сделать это ему было трудно. Настя положила пистолет на пол и помогла ему сесть. Молодой человек пытался отдышаться. Как будто только что пришел к финишу после длинной и трудной дистанции.

– Ушел, гад! – наконец произнес он. – Я со двора выстрелы услышал, побежал сюда, только дверь открыл, а он сразу стрелять начал, я даже не успел ничего сделать… Надо сообщить, чтобы…

Он, наконец, поднялся. Настя помогла ему дойти до кресла и сесть. Опустила руку в карман куртки, надеясь обнаружить там свой мобильник, но его не было – очевидно, она забыла телефон дома. Открылась дверь, и Анастасия вздрогнула: пистолет остался на полу. Побежала туда, где только что лежал охранник, и увидела вошедшего в дом Селезнева, а он заметил лежащий на полу пистолет. Обнял обхватившую его руками девушку и спросил пытающегося подняться ему навстречу охранника:

– Что здесь произошло?

– Кто-то проник в дом, выстрелил в меня и убежал, – волнуясь, доложил парень.

– Давно это было?

– Минуты три назад. Я не успел… Простите.

– Все живы – и слава богу, – успокоил его Игорь Егорович.

Он достал из кармана рацию, связался с кем-то и произнес жестко:

– Кто-то проник в дом и теперь где-то рядом. Прочешите все вокруг. Давай всех свободных сюда… Только быстро. Как там у Севы? А кто бы сомневался.

Селезнев погладил Настю по голове, а потом наклонился и поцеловал ее волосы.

– Не бойся… Все закончилось. Пойдем отсюда.

Он повел ее к лестнице…

А она, вдруг вспомнив, остановилась.

– Там еще один!

– Где? – не понял Игорь.

– На полу возле кабинета. Мертвый. А второго я ранила, но он убежал.

Селезнев метнулся наверх, переступая через ступеньки.

В дом влетел парень, который оставался во дворе дома Стрижак, а потом еще кто-то в темной униформе и каске…

Они замерли посреди комнаты с поднятыми вверх головами. Потому что на втором этаже, возле перил стоял их босс. На лице его читалось удивление.

– Полицию вызывайте, – приказал он, – и скажите, что у нападавших был похищенный у меня пистолет.

Настя давала показания в беседке. Находиться в доме она не могла, но не потому, что там снова были посторонние – работала следственная группа, фотографировали, эксперты смазывали ручки черным порошком, снимали отпечатки пальцев, дактилоскопировали убитого, – а потому, что у нее не получалось сказать там ни слова. А в беседке она была почти спокойна. Показания брал следователь Гуров, который расспрашивал ее, почти не скрывая своего восхищения. Он задавал вопросы, стараясь не смотреть в дальний конец длинного стола, где расположились два полицейских генерала и один полковник ФСБ, которых Селезнев угощал французским коньяком. Генералы тоже непонятно чему радовались. В мангале, установленном возле крыльца беседки, тлели угли, над которыми готовился шашлык из барашка.

– Вы сказали, что один из нападавших показался вам знакомым? – спрашивал Гуров. – Почему вы так решили?

– Послушай, – обратился к нему генерал, – хватит мучить девушку. Ночные допросы, кстати, запрещены. Ты подъезжай сюда завтра с утречка, а сейчас дай ей успокоиться.

– Я спокойна, – возразила Настя.

– Так меня вызвали, вот я и приехал, – объяснил Гуров, – мог бы дома оставаться… На даче у себя, тут неподалеку.

– А ты не тот ли ухарь, который к себе на дачу девиц привез и заставлял петь? О тебе по всему городу уже легенды слагают…

Настроение у генералов было хорошее, и не только от коньяка. Резонансное преступление было раскрыто. Правда, в убийстве Олеси Руденской пока еще никто не сознался, но, по общему генеральскому мнению, это был только вопрос времени. Конечно, полицейские начальники немного пожурили Селезнева за то, что он уговорил их послать на задержание своих непрофессионалов, из-за чего все так нескладно получилось. По правилам полицейской тактики, особо опасных преступников следовало окружить, потом предложить им сдаться, потом пустить дымовую завесу и какой-нибудь усыпляющий газ, тогда бы потерь у противной стороны оказалось меньше. А так трое раненых, двое из которых тяжело, и один убитый. Правда, он сам бросился под поезд, но не надо было так пугать нервного человека – надо было послать к нему опытного психолога, специалиста по переговорам. Так, по крайней мере, делают в Штатах. А непрофессионалы сразу начинают захват. Или сразу стрелять начинают, не спросив даже, что за человек зашел к вам в дом.

При этих словах генералы покосились на Настю, а один осуждающе покачал головой:

– Где вы только находите такие непрофессиональные кадры, уважаемый Игорь Егорович?

– Так они сами ко мне приходят. В полиции они в очередях на квартиру по десять лет стоят, а очередь только увеличивается. Ордена им даете, а квартиры нет. Вот они и обижаются.

Генералы спорить не стали и претензий больше не предъявляли – коньяк был уж очень хороший. К тому же когда легко раненный бандит рассказал, что они собирались делать, сами же генералы, включая полковника ФСБ, признали, что план был хорош. Бандиты хотели получить деньги, убить тех, кто эти деньги им передаст, взорвать свой автомобиль вместе с похищенной Яной, залезть на платформы с гравием и уехать. Полиция перекрыла бы автомобильные дороги, а они, проехав двадцать километров, спрыгнули бы возле моста через реку, где их ждала лодка… И потом отсиделись бы в деревенском домике, куда прибыли день назад якобы на рыбалку. Преступная группа, по уверению задержанного, состояла из десяти человек. Но и в этом он не был уверен наверняка, потому что все вместе никогда не собирались – каждый играл свою роль. Двое из участвовавших в похищении Капустина сразу уехали к себе домой, в Москву и Выборг. А он со своими приятелями участвовал, потому что не знал, что английского барыгу будут мочить. Убивал тот, кто их всех на это дело собрал, – жестокий и очень умный человек. Вообще-то это человек в законе, и зовут его Баня. Так его называют промеж себя бандиты, а вообще он Бангкок и прибыл откуда-то с Дальнего Востока – то ли из Владика, то ли вообще с Колымы. По словам раненого бандита, Бангкок сначала отпустил Капустина, а когда тот начал удаляться, вероятно, передумал, достал волыну и шмальнул. При этом Баня был спокоен, словно ничего особенного не сделал. Нормальные люди даже червяков давят с какими-то эмоциями, а потому привычным к разборкам пацанам стало немного не по себе. Но Баня, вероятно, очень богатый человек, потому что машины для дела предоставил, оружие дал и на деньги не скупился. Он даже сказал пацанам, чтобы лимон, полученный от олигарха, а в том, что Селезнев деньги даст, Бангкок не сомневался, – так вот, этот миллион он разрешил ребятам разделить между собой по коэффициенту трудового участия. А для себя не попросил ни копейки.

Задержанный описал лидера преступной группы. Лет сорока пяти, ухоженный и хладнокровный, никогда не повышает голос, а если улыбается, то от этой его улыбки становится не по себе.

– Вот такой у нас противник, – подытожил генерал и почему-то посмотрел на Анастасию. – Но мы его найдем, вы не беспокойтесь.

По всему выходило, что в дом Иволги проник именно Бангкок. Подъехал он на «уазике», в котором находись удочки, сачки для ловли рыбы и надувная лодка, очевидно, на случай, если на трассе машину остановит полиция. Но полиции нигде не было, все уехали к виадуку, даже те сотрудники, которые до этого находились в доме и во дворе Селезнева. Когда никого не осталось, невесть откуда и появился «уазик». Внедорожник так и стоял теперь на том же месте, где его увидела Настя. А как и куда исчез опасный преступник, было непонятно. Можно, конечно, добежать до речки, переправиться на другой берег и уйти через лес. Но для этого надо хорошо знать местность. И даже человек, хорошо знающий местность, ночью все равно заблудится. По крайней мере, и полицейские, и люди Селезнева, которые с фонариками прочесывали окрестности, сказали, что сейчас искать бесполезно.

Селезнев внимательно слушал и подливал генералам коньяк. Потом посмотрел на Гурова и спросил:

– Ты закончил? Тогда давай-ка со мной съездим в одно место, тут неподалеку.

Он поцеловал Настю и пообещал вернуться через полчаса. Попросил ее коньяк не пить, а лучше пойти и успокоить маму, если та, конечно, волнуется.

Домой ее отвез Сева, который тут же вернулся. Генералам принесли еще коньяка и на всякий случай виски. Как раз поспели шашлыки.

Когда сели в «Каенн», Гуров поинтересовался, куда все-таки они едут.

Селезнев ответил весьма странно:

– Это я дурак: ведь видел фоторобот и не понял сразу…

И повернулся к Севе:

– Давай в Лесное заскочим.

– Так куда все-таки? – недоумевал следователь.

– На конспиративную квартиру. Вам дать «парабеллум»? Не обижайтесь и скажите: вы помните адрес Ершова, который пару дней работал сторожем на съемочной площадке?

– Вы думаете, он причастен?

Машина остановилась возле блочного пятиэтажного дома. Несмотря на позднее время, в некоторых окнах еще горел свет, но все эти окна были на первом.

– Сева, вы с Гуровым звоните в дверь, – распорядился Селезнев. – Не будет открывать, взламывай. Учти, он вооружен, потому что ко мне в дом он приходил с двумя пистолетами. Но я не думаю, что он будет ждать, когда вы вломитесь. Будет уходить через окно, а там уж я его встречу.

– Может, еще кого-нибудь вызвать? – спросил Сева.

– А ты не справишься?

– Понял, – согласился бывший опер.

– Через пять минут начинаем.

Окна квартиры Ершова выходили на другую сторону, поэтому Селезнев обогнул дом, посчитал окна и пристроился у стены возле густого куста барбариса.

На площадке первого этажа было тихо, пахло щами и недавно выкрашенными стенами. Сева держал в одной руке пистолет, а в другой монтировку, которую прихватил в машине. Рукой с пистолетом нажал кнопку звонка. Подождал немного и снова нажал. Прислушался. За дверью было тихо. После третьего звонка в квартире раздались шаги и мужской голос спросил:

– Какого черта?

– Нам не черт, нам гражданин Ершов нужен, – ответил Сева, – это следователь Гуров к нему пришел…

– Мы с ним уже встречались, – шепотом подсказал следователь.

– Вы меня помните, я вас опрашивал по поводу убийства актрисы Руденской.

– Ночью зачем приходить? Повесткой вызывайте, а если невтерпеж, то приходите в рабочее время.

– Вскрылись новые обстоятельства, – продолжал бывший опер, – которые нуждаются в срочной проверке. Без вашей помощи никак, гражданин Ершов. Открывайте дверь. Мы ведь все равно войдем…

Сева повернулся к Гурову и шепнул:

– Пошел в окошко поглядеть: в глазок он видел, что нас двое. А по ночам менты вдвоем не ходят, только толпой.

И крикнул:

– Давайте все культурненько сделаем, чтобы потом вам не пришлось новую дверь вставлять.

Снова нажал на кнопку.

– Я, кстати, без оружия, – шепотом напомнил Гуров.

Сева достал из кармана пистолет и протянул следователю.

– Пользоваться умеете?

– Обижаете.

– Ну, все! – крикнул бывший опер. – Ломаем дверь.

Он вставил монтировку в узкую дверную щель возле замка и попытался отжать. Дверь не поддалась. Сева сделал еще одну попытку с тем же результатом.

– И что они ее так крепят? – вздохнул он.

С третьей попытки дверь немного отошла. А после еще некоторых усилий показались отошедшая планка и согнутый ригель.

– Мы заходим! – крикнул Сева. – Кто не спрятался, я не виноват!

И рванул дверь на себя…

Селезнев стоял за кустом и прислушивался. Из квартиры Ершова не доносилось никаких звуков. А вот наверху разговаривали. Там было открыто окно, возле него курил мужчина, и звучал женский голос:

– Мне просто интересно, что ты в ней нашел такого? Я не скандалю, нет. Я просто знать хочу, что ты в ней нашел такого, чего нету у меня? Разве что младше меня на четырнадцать лет. Так через четырнадцать лет она будет старше меня выглядеть. А ведь она наверняка еще растолстеет. Все бабы толстеют, это только я такая у тебя…

– Да успокойся ты, – ответил мужской голос, – ничего у меня с ней нет, а звонит она по работе…

– Ага, полпервого ночи звонит! Накладную она на товар найти не может… Врать-то не надо… Через четырнадцать лет тебе пятьдесят восемь будет, и турнет она тебя, куда пойдешь? Ни кола ни двора… Магазин – и тот на меня записан… Вот возьму и вышибу ее оттуда! И тебя заодно…

Сверху в куст барбариса прилетел непогашенный окурок, и раздался звук закрываемого окна. Селезнев придавил окурок ногой. И вдруг вспомнил, что через четырнадцать лет и ему будет пятьдесят восемь… Хотя нет, только пятьдесят семь. Снова стало открываться окно. На этот раз на первом этаже отворилась одна створка, из нее высунулся человек и оглядел темное пространство. Потом человек перелез через подоконник и осторожно, стараясь устоять на ногах, спрыгнул. Рука мужчины была забинтована и болталась не перевязи, перекинутой через шею. На ногах он устоял, хотя и пригнулся до самой земли. А когда выпрямился, стоящий от него в полутора метрах Селезнев позвал негромко:

– Леша!

Мужчина повернул голову, и тогда Игорь Егорович ударил. Коротко и хлестко. Человек, не пытаясь устоять, рухнул на спину. Из окна высунулся Сева и спросил:

– Взял его?

– Вон лежит, отдыхает.

– А мы тут врача прихватили, который дырки ему штопал.

– Вызывай ментов, только проследи, чтобы протокол задержания на Гурова оформили. Мне кажется, орден и повышение по службе ему не помешают.

– Это точно, – подтвердил выглянувший из окна следователь, счастливый от того, что провел эту ночь не дома.

Глава 25

Лешка Воронин дураком себя не считал, да и другие не считали его дураком. Но ему этого было мало, он хотел, чтобы все знали, что он самый лучший. Лучшим учеником класса он стать не мог, потому что лучшей была Поля Иволгина. Самым сильным стать тоже не получилось – сильнее всегда оказывался Селезнев. Но с Игорем он дружил, а потому силой они не мерились. Третий их друг, Коля Стрижак, на многое не претендовал, ссориться не любил, а потому всегда и во всем соглашался с Ворониным, даже тогда, когда знал, что Лешка неправ.

Ссор не было и разногласий особых, только потом, когда у сплоченной троицы появился совместный бизнес, Воронин начал жаловаться Стрижаку, что Селезнев делится прибылью не совсем честно. Колька слушал, не опровергая, и вздыхал. Но в открытую Селезневу замечаний никто не делал. Игорь пахал на их совместную фирму больше других. И времени свободного у него почти не было. А Воронин уже ухаживал за Полиной Иволгиной – с размахом, прекрасно зная, как относится к ней Игорь, зная, что он переживает, и надеясь, что Селезнев завидует. То, что Полина всего лишь бывшая одноклассница, может быть, друг, но никак не возлюбленная или любовница, не смущало. Другого-то у нее нет и не должно было быть. Если бы она нашла кого-нибудь, если бы кто-то, кем бы он ни был, осмелился подойти к ней, то Воронин его размазал бы, превратил в пыль – не сам, разумеется, но нашел бы людей, которые сделали бы это за небольшое вознаграждение с удовольствием. Но никто к ней не подходил, никто не смотрел, а если Иволга и думала о Селезневе, то это была ее ошибка: он никаких шагов на сближение с ней не делал, Игорь по тупости своей был предан школьной дружбе.

Воронин как раз думал, как сделать ей предложение. Знал, что Полина откажется, но если сделать предложение так, чтобы наверняка исключить всякую возможность отказа, то успех возможен. Шанс есть всегда, надо только выбрать момент. Как это сделать, Воронин знал: пригласить в гости, напоить, а если много пить не будет, то можно что-нибудь подсыпать в вино – некоторые так делают. А потом, после всего, что случится, признаться в любви, сделать предложение, подарить кольцо с брильянтом, сказать, что Селезнев подонок – не вылезает из сауны, куда водит самых отъявленных шлюх. Возможно, Полина согласится не сразу, поплачет, возможно, какое-то время, но Лешка не оставит ее, будет все время рядом, окружая заботой и вниманием… Плохо только, что она вообще не пьет вина и в гости к нему приходить отказывается, как он ни упрашивает… Но шанс ждал его: Колька Стрижак внезапно решил жениться и пригласил на свою свадьбу всех одноклассников. Воронин весь вечер сидел рядом с Иволгой, подливал ей шампанское, замечал, как розовеет ее лицо, как она смеется, как отказывается пить, но он подливал и ждал, когда у нее закружится голова и она захочет уйти. Тогда он усадит ее в такси, сядет рядом и увезет ее домой. Все радовались, орали, а у Лешки от нетерпения дрожала нога.

А потом она исчезла. Воронин видел, как Полина танцует с Селезневым, отвлекся на пару минут, повернулся, а ее уже нет. Подумал: вышла куда-то, сейчас вернется, но ее не было. Лешка пошел ее искать, спрашивал подруг – видел ли кто… И вдруг понял, что и Селезнева тоже нет. Начал искать Игоря глазами и вдруг содрогнулся, догадавшись, что они уехали вместе. И отправились наверняка к Селезневу! Воронин представлял, что сейчас между ними происходит… И ему так захотелось все изменить, повернуть время на несколько минут назад, чтобы не отпускать ее от себя ни на шаг! А теперь она в руках друга, точнее, злейшего врага…

И тогда он решил убить Селезнева. Убить в любом случае – было у него что-то с Полиной или не было, потому Селезнев – это вечная угроза. И даже не потому, что считает, будто во всем превосходит Воронина. Игорь спокойно и без трепета общается с крупными предпринимателями, ментами, бандитами – он ведет себя так, словно весь мир отдан ему и он управляет этим миром. Даже Коля Стрижак это заметил.

Именно Коля предложил потребовать свои доли и полагающуюся прибыль, после чего заняться собственным бизнесом. Разумеется, Селезнев пытался их отговаривать, потому что все деньги в обороте и вытащить их оттуда, конечно, можно, но тогда их совместному бизнесу будет нанесен такой удар, что оправиться от него не удастся. Воронина это не убедило, но он спорить не стал, так как понял: бизнес – это все, что у них со Стрижаком есть. Хотя, если честно, бизнес от начала и до конца – Селезнева, а они с Колькой сбоку припека. Разваливать дело нельзя. Куда как проще убрать Игоря, и тогда бизнес будет уже их собственный до последней копеечки – Воронина и Стрижака. Они имеют на это право: надо только убрать человека, который забрал у них все: веру в себя, в свое будущее. А у Лешки забрал еще и Полину. Самое противное, что пришлось притворяться, делать вид, что он простил их обоих. Пришлось даже на Нинке жениться, чтобы они поверили в его искренность.

Но убить Селезнева надо было так, чтобы никто и никогда не мог даже представить, кто все это организовал. Убить мог и сам Алексей; он даже получил бы от этого удовольствие. Останавливала только возможность быть осужденным, провести какое-то время в тюрьме, а потом вернуться оттуда постаревшим, больным и нищим.

С Капустиным Лешка познакомился случайно и свел его с Селезневым без всякой задней мысли. Просто хотел показать, что и он для фирмы что-то делает. Прибыли не получилось. Капустин оказался хорек еще тот. Но тогда Воронин меньше всего думал о Капустине.

Но однажды Борис пригласил его к себе. Вдвоем они провели вечер: не вдвоем, а в компании двух весьма симпатичных девушек. И, не стесняясь присутствия этих профессионалок, Капустин вдруг спросил:

– А почему бы тебе, Алексей, не возглавить фирму? От твоего старшего партнера можно и нужно избавиться. Он тормоз. Без него фирму можно раскрутить невероятно. Необязательно его убивать, можно сделать так, что для него жизнь станет пыткой и он сам не сможет заниматься делами… Понимаешь?

Лешка не понимал. И вообще это могло быть провокацией. Воронин молчал, а Борис подначивал:

– Ты очень хорошо меня понимаешь. Ты даже желаешь этого. Ведь там большие деньги, которыми надо уметь управлять, а твой Селезнев придумывает какие-то долгосрочные прожекты, открывает производства, которые и сейчас никому не нужны, а потом будут еще большей обузой. Дело идет к тому, что через год-полтора, самое большее через два, вы разоритесь. Хотя что я говорю? Разоритесь скорее вы со Стрижаком, а Селезнев будет блаженствовать, потому что деньги в его руках, он управляет ими, а значит – своего он не упустит. Я таких людей повидал немало.

Они беседовали о будущем, и Воронин делал вид, будто это его, не волнует. Но слова Капустина хлестали его как пощечины. Зачем притворяться, прикидываться непонимающим, ведь он и сам думал точно так же?

– Сейчас на первые места по доходности выходит банковский сектор, – разглагольствовал Капустин, – на коротких деньгах можно быстро сколотить огромное состояние, если, конечно, вкладывать не две копейки. Две копейки вложил, получил два рубля, но это не прибыль. А если вложил миллион баксов, то… Считай сам. А ведь у вас… Прости, у Селезнева не один миллион…

– Поможешь? – тихо спросил тогда Алексей. – У тебя есть люди?

Капустин взял со стола бокальчик коньяка, поднес к носу, понюхал, задумался на пару секунд и покачал головой:

– Могу оказать только моральную поддержку. Люди, разумеется, у меня есть. Но ты должен сделать это сам. Не просить кого-то, а сам, своими руками наказать гада. Наказать так, чтобы ему было во сто крат больнее, чем от пули в сердце. Ты хоть самому себе докажешь, что ты личность. Если у него есть жена или невеста…

Борис замолчал, а Лешка понял, о ком говорит Капустин, которому было хорошо известно, что у Селезнева есть Полина.

– …Так вот, если у него есть девушка, любимая им больше жизни, то достаточно убрать ее, но сделать это так, чтобы все – ты понимаешь? – чтобы все знали, что это он сам, своими собственными руками, из глупой ревности или по пьянке… Чтобы все отвернулись от него! Чтобы он надолго сел и вышел сломленным и искалеченным.

– Игорь не пьет, – напомнил Воронин.

– Думай, – кивнул Капустин и отхлебнул из бокальчика.

Колю Стрижака посвящать во все это не было смысла. Рано или поздно он не выдержит и расскажет все Игорю. Но привлечь Кольку на свою сторону было необходимо, хотя он и так был недоволен своим местом на предприятии. Должность Стрижака, хоть и называлась вице-президент, не давала никаких преимуществ – ничего Николай не решал. А ему очень хотелось принимать значимые решения.

Алексей поделился с Николаем своими планами, признался, что готовит подписание контрактов, сулящих более чем хорошую прибыль, потому что это финансовые операции, приобретение ценных бумаг, которые, по расчетам биржевых аналитиков, должны резко подорожать. Селезнев, который мало что смыслит в биржах и фондовом рынке, возражает, а потому надо все сделать без него. Стрижак инициативу поддержал и даже предложил свое содействие. Посоветовал переводить деньги мелкими траншами, задержав выплаты партнерам и поставщикам. Сам он права финансовой подписи не имел, а Воронин мог подписывать платежки лишь на небольшие суммы, все остальные проводки должен был визировать Игорь.

Стрижак и предложил провернуть задуманное, когда Селезнева не будет. Дождались его отлета в Германию. Надеялись, что он пробудет там несколько дней, но Игорь обернулся очень быстро. Ничего они сделать не успели. То есть это наивный Колька был уверен, что они ничего не успели, а у Воронина все было готово. Надо было только уговорить Стрижака встретить Селезнева в аэропорту и задержать как можно дольше. Полина была дома не одна. То есть одна, но под охраной. Охрана слабая – один человек, который сидит или во дворе в беседке, или в доме за столиком в прихожей.

Охранник этот отрабатывал последние дни: Игорь застукал его пару раз ночью распивающим в беседке украденный в селезневском баре дорогой алкоголь. Своего работодателя охранник ненавидел, и, когда Воронин предложил ему на часок отлучиться, сказав, что хочет побыть с Полиной наедине, согласился без раздумий.

Спросил только, что говорить боссу, если тот спросит, где был.

– Скажи, что хозяйка послала за икрой и шампанским. Привезешь товар и покажешь чек из магазина. А потом, тебе на Игоря глубоко плевать – ведь ты на него больше не работаешь.

Алексей дал охраннику денег с избытком, и тот, ничего не заподозрив, согласился. Потом только позвонил и сообщил, что в доме в его отсутствие произошло убийство. Правда, задержали хозяина, но ведь следователи могут кое-что сопоставить. Воронин, конечно, ужаснулся от услышанного, сказал, что провел весь день с семьей на яхте, и посоветовал охраннику показать следователям чек и товар.

– Я так и сделал, – сообщил тот.

– Ты умный человек, а потому заскочи как-нибудь в офис, придумаем, как тебя пристроить при фирме, а если не хочешь трудиться, получишь хорошее выходное пособие.

Тупой парень согласился на пособие. Воронин дал ему десять тысяч долларов, сказав, что это плата за неудобство, за то, что он все правильно сделал, не сообщив следователям, что Воронин хотел заглянуть, но так и не заглянул.

Разумеется, Капустин оказался подлецом: деньги на счета его фирм были переведены, но ценные бумаги, на которые эти средства были истрачены, принесли одни убытки. Тогда Воронин решил действовать самостоятельно… Однако удача отвернулась от него… К тому же кое о чем начал догадываться Стрижак. А потом Колька прибежал со счастливой улыбкой. Оказалось, что он случайно встретил адвоката Игоря, и адвокат сообщил ему, что дело в скором времени будет пересмотрено, потому что всплыли ранее неизвестные обстоятельства.

– Игорь вернется, и все опять будет хорошо, – радовался Колька, – опять будет прибыль, а то сплошные убытки. На жизнь приходится со счетов снимать, там скоро вообще ничего не останется. Зачем я только тебя послушал? А вдруг и в самом деле это не Селезнев Полину убил?

– А зачем тогда на суде врал?

– А ты? Говоришь, к берегу не приставал весь день. Нинка твоя подтвердила это, а мне сказала, что после обеда на яхте легла спать и проснулась только ночью. А какой нормальный человек может столько времени без просыпу?..

– На волнах знаешь как укачивает, – улыбнулся тогда Воронин, понимая, что Стрижака надо убирать…

У Коли, вполне возможно, на счетах уже почти ничего не осталось, а у Лешки было кое-что. Следовало только выбрать место, куда бежать. Европа и Штаты отпадали. Подумал Воронин и о том, чтобы купить виллу на Маврикии. И купил бы, но предложили совершенно роскошную в Таиланде, и дешевле в три раза. Остров Чанг. Прозрачные изумрудные воды Сиамского залива, пальмы, подходящие к самой воде, солнце, бриз, стройные тайки, а главное, никаких русских туристов.

Виллу он приобрел, а заодно и отель в недалекой от острова Чанг Паттайе. Приобрел не на свое имя, разумеется, а по паспорту какого-то бездомного, работавшего сторожем на автомобильной стоянке. Этого сторожа он взорвал в своем автомобиле, предварительно подарив ему свою одежду, в которой в тот день ушел из дома. По дороге к стоянке зашел в магазин и приобрел для себя шмотки попроще. Отдал пакет с дорогим костюмом, рубашкой и галстуком сторожу, сказав, что растолстел и не влезает. Отдал ему и обувь, а потом попросил подвезти его в одно место. Заехали на пустырь, Воронин вышел, предварительно вытащив из лежащей бомжацкой куртки паспорт. Отошел подальше, посмотрел в последний раз на свой автомобиль, после чего «Мерседес» взлетел на воздух. Полыхнуло хорошо, потому что за спинкой водительского кресла стояла двадцатилитровая канистра с бензином.

Фамилия бездомного была Ершов. При нем находился еще и паспорт моряка.

Остров Чанг оказался страной его мечты. Здесь душу ласкало все: солнце, море, пальмы, тайская кухня, тайский массаж и молоденькие смуглые девочки, порой даже слишком молоденькие. Но для Воронина, или уже Ершова, ничего слишком теперь не было. Конечно, порой все это начинало надоедать, и тогда Лешка мотался в Паттайю, езды-то всего три часа. Очень скоро он завел знакомства с русскими, обитающими там постоянно. Не со всеми, конечно, а с такими, которые, как и он, проживали на дорогих виллах, окруженные прислугой и негой. Как выяснилось, многие из этих людей были не в ладах с российским законом. Приняв в свой круг Ершова, они стали считать его равным. Почти у всех был в Таиланде бизнес: гостиницы, мебельные фабрики, торговля морскими моллюсками. А кое-кто промышлял и наркотиками. Этот бизнес был очень прибыльным, и Алексей решил подключиться. Тем более что со сбытом можно было не заморачиваться – в Паттайе он познакомился с людьми, которые сами приезжали туда в поисках партий товара и контактов. Деньги повалили.

Кончилось все плохо. Сдала его проститутка-метиска, умело скрывающая знание русского языка и то, что работает на полицию. Обыск на вилле ничего не дал – и это спасло. Но четыре года пришлось просидеть в тюрьме. Его не ломали, как остальных: начальство знало его возможности, и Алексей не скупился. Но все равно было больно… Было мучительно больно от того, что в то самое время, когда он парился, отбиваясь от мух и тюремных попрошаек, в России блаженствовал и процветал Селезнев.

Четыре года такой пытки, хотя впаяли десятку. Тюрьма ничего не дает человеку, кроме татуировок и спокойной уверенности в своей правоте. Отбывавший срок за убийство японец, мастер ирэдзуми, выколол на его теле кондзеу – татуировки якудзы: на спине – символ власти «рю», огромного дракона. А на руках – изображения «якши», демона ночи. Мастер, правда, посоветовал никогда не показывать свое тело членам якудза, а то будут проблемы. Алексей и не собирался.

Потом, уже в Хабаровске, в массажном салоне, его тело увидела молоденькая китайская массажистка. Он заметил страх и угодливость в ее глазах, почувствовал, как дрожат ее старательные пальцы: она работала на износ, спрашивая время от времени: «Господина довольна?» Массажистка вымоталась до изнеможения и позвала себе на смену другую, такую же нежную и дрожащую от страха. Иногда в кабинку заглядывали местные авторитеты, пригласившие его туда, заглядывали и восхищались искусством, хотя читать язык татуировок могут немногие.

Он вернулся в Россию, чтобы отомстить, приехал в родной город и даже заходил несколько раз в ресторан, некогда ему принадлежавший. Видел свою дочь и даже разговаривал с нею, не испытывая никаких чувств – вполне смазливая девица с коровьими глазами, в которых не было ничего – никаких мыслей. Он не любил дочь, не любил жену. С Ниной случайно столкнулся в аэропорту Нью-Йорка, не узнал жену издали, а то бы обошел стороной. Нина стояла с Валей Стрижак, но он сделал вид, что не знаком с обеими. Кто такая Нина, чтобы ее помнить? В мире была только одна женщина, которая стоила того, чтобы не забывать ее и любить вечно, – Иволга. Любовь – единственное счастье, которое может быть дано человеку, но он убил свое счастье собственными руками. И не мог этого простить Селезневу, из-за которого так случилось.

Он снял квартиру в Лесном, чтобы следить за своим врагом. Смотрел на него издали, украдкой, чувствуя, как ненависть смешивается в нем с радостной яростью: он прибыл вовремя – в тот самый момент, когда Селезнев полюбил снова, полюбил, вероятно, так же сильно, как любил Полину. А в этом Воронин не сомневался, потому что Игорь двигался, разговаривал, как и прежде, много лет назад… Селезнев смотрел на незнакомую Воронину девушку точно так же, как когда-то на Иволгу, предназначенную не для него. Алексея трясло от предстоящей радости события, которое он запланировал: он решил не убивать врага, а повторить то же, что уже сделал однажды: убить девушку, чтобы стереть в душе Селезнева всякие мечты о возможном счастье.

Он устроился сторожем на площадку, откуда можно было легко добраться до дома Иволги. И во вторую ночь решился. Прокрался в его двор, когда толпа гостей стала расходиться; увидел подъехавший белый «Каенн», из которого в обнимку вышла влюбленная парочка. Они прошли в полумраке в полусотне метров от него, затаившегося в тени забора… Прошли, не представляя, откуда придет ужас ночи. Тогда он зачем-то подошел к машине, двери которой оказались незапертыми, осмотрел салон… А когда открыл бардачок, понял, что лучшего времени не будет – именно в эту ночь. Подождал еще немного, проверяя, есть ли поблизости охрана. Слышал, как кто-то вышел из дома, выглянув из-за угла, увидел мужчину, который взял из беседки стоявшую под столом бутылку. Селезнев это был или нет, Воронин определить не мог, но именно этот человек, взявший бутылку, вернулся на «Каенне»…

И тогда Алексей пробрался в дом, поднялся на второй этаж, заглянул в приоткрытую дверь одной из спален и увидел обнаженную девушку, лежащую на кровати. Она лежала, утомленная вином и любовью, даже не пытаясь прикрыть свою наготу, уверенная в том, что ее тело прекрасно. Воронин вошел в комнату, она наверняка слышала его шаги, но даже не повернула головы… И тогда он выстрелил.

Потом, правда, выяснилось, что он убил какую-то актрису, но это не особенно огорчило. Селезнев был влюблен в младшую Стрижак, которую всегда можно было подкараулить… Только надо сдерживать себя, улучить момент, сделать все так, чтобы Селезнев уже никогда не смог отмазаться.

Убийцу актрисы искали. Но про сторожа вряд ли кто вспомнил. И все же следователь что-то почуял и начал копать. В новом паспорте Ершова уже красовалась фотография Воронина, паспорт был получен законно, и вряд ли кто мог искать пропавшего когда-то бомжа – спившегося матроса тюлькиного флота. Но все равно лучше было не рисковать. Алексей на некоторое время уехал из Лесного в снятую городскую квартиру. От скуки зашел в свой бывший ресторан – не для того, конечно, чтобы посмотреть на дочь, а просто чтобы лишний раз поглядеть на то, что строил для себя. И тут повезло: Светка рассказала о Капустине, который должен приехать. А проверить, в каком отеле будет забронирован номер, труда не составило.

Бориса он не планировал убивать вот так сразу. Надо было раскрутить его по полной, выжать из него все, что можно. Но потом Алексей вспомнил, как когда-то внимал советам Капустина, как смотрел ему в рот, как завидовал его связям и огромному состоянию, – и не выдержал…

Похищение Яны было задумано только для отвлечения внимания. Максим Божко, пришедший к нему в сторожку в ночь гибели Руденской, был слишком болтлив, рассказал, что дружит с олигархом, и тот пообещал подарить ему автомобиль стоимостью больше ста тысяч баксов. А потому Воронин решил, что Игорь не поскупится на миллион, чтобы выкупить жену приятеля. И не просто согласится выделить эту сумму, но и сам поедет ее отдавать. Воронин очень хорошо знал своего школьного друга: тот любил все делать сам.

Так и случилось. «Уазик» стоял в березовой роще, когда мимо пролетел белый «Каенн», потом черный внедорожник, потом автобус спецназа и, наконец, полицейская кавалькада. Воронин понял: час настал. Что будет с четырьмя придурками, которые отправились за деньгами на виадук, Алексея не интересовало. С собой он взял только одного человека, да и то на всякий случай, если в доме окажется кто-нибудь из охранников. Прихватил самого отмороженного из тех, кого нанял для этого дела. Грузин, который, по его словам, на родине был объявлен в розыск за несколько убийств, готов был стрелять, не раздумывая. Вдвоем они зашли в дом, в котором не было света, осмотрели первый этаж, поднялись на второй, но и там было пусто. Зашли в спальню хозяина, а когда вышли в темный коридор, Дато показал на одну из дверей и шепнул, что там кто-то есть… Грузин сам заглянул туда, а потом включил свет. Воронин зашел следом и понял, что удача всегда сопутствует ему. Маленькая девочка, которую он видел когда-то, уже выросла и теперь стояла перед ним, испуганная от понимания своей беззащитности и обреченности. Он хотел только завести ее в спальню Игоря, раздеть и положить в постель – так же, как лежала Руденская, – а потом выстрелить… Она стояла такая соблазнительная в своем испуге, пряча руки за спину… Кто же знал?..

Допрашивали его в гараже дома Иволги. Баландин и Божко опознали его как сторожа. Селезнев присутствовал при этом и молчал.

Воронин сидел на стуле без рубашки, и татуировки на его теле, переливаясь в электрическом свете, походили на змеиную кожу. Потом вызвали жену и дочь. Первой в гараж запустили Светку, и она сообщила Гурову, что в представленном ей мужчине опознала постоянного посетителя ее ресторана, уважаемого бизнесмена.

Тогда Воронин не выдержал. Ему, конечно, было глубоко плевать на то, что сказала эта дура. Он посмотрел на Светку, потом на ментов и произнес с усмешкой:

– Это ничего не значит. Вы обязаны проводить процесс опознания в присутствии понятых и показывать не меня одного, а нескольких человек… Не сомневаюсь, что эта шлюшка опознает любого, кого вы ей ночью покажете. И положено снимать весь процесс на видео…

– Перебьешься, – ответил Гуров.

И зевнул.

Следующей запустили Нину, дверь приоткрылась – и в гараж вместе с бывшей женой заглянул дрожащий августовский рассвет.

Нина смотрела на разноцветные татуировки и не узнавала. Так прошла минута или две. Она не поняла, зачем ей показывают этого человека с перебинтованным плечом и рукой.

– Я в первый раз вижу эту бабу! – не выдержал Воронин.

И тогда лицо бывшей жены дрогнуло. Нина узнала голос.

– Леша? – прошептала она и закрыла ладонью рот.

Воронин отвернулся. Нина шагнула к нему.

– Ты жив? А я-то… Где ты был столько времени?

– Уберите эту дуру, – поморщился Воронин.

Нина посмотрела на Селезнева.

– Ну хоть ты скажи: ведь это Леша? Зачем вы его здесь держите? Что он сделал такого?

– Он убил Полю, убил Колю Стрижака, убил Олесю Руденскую, застрелил Капустина, хотел убить Настю…

Бывшая жена затрясла головой.

– Леша, скажи им, что это все неправда! Скажи…

И заплакала.

Воронин отстранился от нее.

– Да пошла ты!

Валя Стрижак узнала его сразу, без всякого колебания, и на лице ее не было удивления или жалости. Зашла, взглянула, опознала, подписала протокол и поспешила выйти из гаража, чтобы успокоить рыдающую подругу.

Глава 26

Через день съемки закончились. То есть закончились они накануне – последний съемочный день и, как определено традициями, банкет. Банкет, правда, получился не очень веселый, потому что все невольно вспоминали Олесю Руденскую и то, что произошло с Максом. И многие сидели за столом лишь потому, что обычай такой. Через час-другой кое-кто стал выбираться из-за стола, чтобы уехать в город. Закончилось все задолго до полуночи. Удивительно, что на столе оставались еще не откупоренные бутылки вина и более крепких напитков.

Жора Баландин, посмотрев на это не радующее глаз изобилие, вздохнул:

– Ну, все, провалится сериал с треском!

Но сам-то он остался сидеть до упора: вместе с режиссером Бурцевым, оператором, осветителем, двумя водителями и Максимом Божко, рядом с которым находилась исполнительница одной из эпизодических ролей, начинающая актриса Светлана Воронина. Божко, кстати, почти не пил. А Светлана и вовсе не прикоснулась к алкоголю.

Ночевать Максим остался в воронинском доме, заваленном коробками с реквизитом и прочим хламом. А Светлана вернулась в дом Стрижак.

Утром она проснулась, начала приводить себя в порядок и решила позвонить возлюбленному, но он пришел сам. Пришел, чтобы проститься. Стоял, мялся на крыльце. Первой его заметила Валентина Николаевна и пригласила в дом. Но Макс отказался и попросил позвать Свету. Так и стоял, ожидая, когда его девушка выйдет, как школьник, который решил пригласить одноклассницу в кино, не имея уверенности в том, что она согласится.

Светлана вышла из дома и схватила Божко за руку.

– Пойдем в дом, ты как раз к завтраку.

Максим покачал головой и тихо произнес:

– Я попрощаться пришел. Съезжу в Москву. Сейчас все равно монтаж будет, а потом вернусь на озвучание.

– Так, может, вместе в Москву рванем? – предложила Воронина, продолжая улыбаться.

Божко молча потряс головой.

– Что-то еще случилось? – спросила Светка.

И улыбка на ее лице постепенно начала таять.

– Мне кажется, нам лучше расстаться, – тихо и печально произнес Макс. – Прости, дело не в тебе… Ты хорошая, красивая, заботливая. Я за тобой как за каменной стеной. Но ведь тебе другой муж нужен. Такой, чтобы ты сама за ним как за стеной. А мне не дано, видать.

– Я тебя люблю таким, какой ты есть! – попыталась возразить Света.

Но Божко махнул рукой.

– Это тебе только так кажется. То есть это тебе сейчас так кажется, а через месяц или два… пусть через год ты сама поймешь, какой я на самом деле. Убогий и слабый. Потом, вдруг я тебе изменять буду?..

– А зачем мне изменять? – удивилась Воронина. – Ты хочешь спать с другими?

– Нет, не хочу, но вдруг, чисто теоретически. Вдруг ты узнаешь, что я тебе изменил. Как тебе будет такое известие?

– Я тебя сразу убью, – попыталась отшутиться Светка.

– Ну вот, – вздохнул Максим и посмотрел в сторону, – я лучше один… Хочу к Яне заехать – она в больнице. Нас заочно как раз вчера развели, но бросить ее одну именно сейчас…

– Ты ее до сих пор любишь?

Божко покачал головой.

– Нет. Но просто сейчас было бы очень некрасиво вот так бросить ее, когда она в беде… На самом деле ты мне нравишься, но надо разобраться, насколько серьезно мое чувство. А вдруг это просто увлечение и, если оно затянется, я сделаю тебя несчастной?

– Пусть, но если ты будешь рядом, то я буду счастлива до конца своих дней.

Божко посмотрел ей в глаза и отвернулся. Опустился на одну ступеньку.

– Прости, но мне надо ехать. Машина с аппаратурой и реквизитом уже ушла. А люди, которые остались, поедут в автобусе. Я с ними… Они, кстати, меня уже ждут.

– Я могла бы тебя довезти, – сделала последнюю попытку Светлана.

Макс покачал головой и опустился еще на одну ступеньку.

– Я поеду со всеми. Ты пойми, я прощаюсь, но не навсегда; в любом случае мы друзья, и у меня останутся о тебе только самые лучшие воспоминания… Я тебе позвоню… Прости.

Он спустился с крыльца, ступил на дорожку. Сделал пару шагов и замер, словно раздумывая. Потом повернулся. Светка уже готова была броситься к нему, но Божко снял со своей шеи массивную золотую цепь и вернулся к крыльцу.

– Чуть не забыл. Возьми обратно.

Светлана подставила ладошку, взяла свой подарок.

– Ты же не позвонишь…

– Пока, – сказал Максим, быстро повернулся и зашагал к калитке.

Светка бросилась следом, догнала и сунула цепь в карман его куртки.

– Это подарок. Хочешь, носи и вспоминай меня, а не хочешь вспоминать, продай – все легче будет: никакой тяжести на шее и обузы вроде меня. Живи легко, дорогой.

– Зачем ты так, ведь я…

Он не успел договорить: Светлана обхватила его шею двумя руками, прижалась к нему, быстро поцеловала и отстранилась.

– Ну ладно, любимый, как говорят у нас в Америке, «Hittheroad, Jack!».

Он не успел дойти до калитки, когда Воронина взбежала на крыльцо, не стала задерживаться, чтобы смотреть ему вслед, тут же влетела в дом, захлопнула за собой дверь и прижалась к ней спиной.

– Светочка и Максим, – услышала она голос Валентины Николаевны, – идите завтракать!

Насте не хотелось вылезать из постели. Она нежилась в ней и проклинала себя за внезапно возникшую лень. Не хотелось ничего делать, а только лежать вот так и нежиться, ожидая, когда придет Игорь. Он поднялся рано, пока она спала, потом вернулся уже одетый и пахнущий растущими во дворе цветами… Тогда она уже не спала, а только-только закончила видеть сны о своем счастье. Лежала с закрытыми глазами на полпути между мечтами и солнечным светом, который ощущала ресницами. Потом почувствовала аромат лилий. Провела двумя руками по лицу, прогоняя сны и одновременно поправляя волосы, открыла глаза и увидела Селезнева с букетом.

– Привет, – шепнул он, – я тебе сегодня не говорил еще, что люблю тебя!

Воронины перебрались в свой опустевший дом. Перебрались быстро, но проветривали комнаты очень долго, чтобы избавиться от киношного духа. Так выразилась Светлана, которая пришла в дом Иволги, чтобы побыть с подругой. Рассказала, что Нина Петровна в себя не может прийти после того, как увидела давно оплаканного мужа живым и почти невредимым. Теперь она все время молчит и то и дело начинает плакать. Плачет тихо, без истерик. Утешать ее некому, потому что Нина Петровна никого не хочет видеть, в первую очередь мистера Боума, у которого если не истерика, то паника. Вместо того чтобы успокаивать жену, он подходит к ней и спрашивает одно и то же:

– Так мы получим свои деньги?

То же самое он пытался выпытать и у Светы, когда она выходила из дома. Света сначала не ответила, а потом, взбешенная, высказала Майклу все, что думает про него, про Америку, про Голливуд, вообще про киноискусство и про американскую налоговую систему.

Может быть, сказала что-то лишнее, но, как оказалось, в покинутом съемочной группой доме остался висеть плакат с портретом Максима Божко, на котором под пожеланиями новых творческих успехов артистке Ворониной расписались все члены съемочной группы, включая водителей и гримершу.

Воронина была грустна и, хотя принесла с собой бутылку шампанского, пить отказалась: радоваться и отмечать было нечего. Просидела она с Настей почти два часа, казалось, ничто в мире ее не интересует. И только перед тем как уйти, вспомнила:

– Купила три теста на беременность. Один остался. Тебе нужно?

Настя отказалась и, как потом выяснилось, напрасно.

Эпилог

Максим вернулся в начале следующего лета. Посигналил у ворот дома Ворониных, а когда Нина Петровна отворила их, осторожно въехал на белом «Каенне», вылез из машины и начал доставать свои чемоданы и сумки.

Потом подошел к Насте и Свете, сидевшим на новой скамеечке, и покосился на детские коляски.

– Можно мне посмотреть?

Content

Екатерина Островская
Встреча, которой не было

Татьяна Устинова Аромат полевых цветов и скошенной травы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог