Виктор Дьяков

Наследство

1

Григорий Кузмич Лепешников родился в 1943 году и по этой причине не знал своего отца. Не подумайте плохого, отец в этом совсем не виноват, просто время было такое, военное. После ранения и госпиталя в 1942 году, он получил краткосрочный отпуск и пробыл несколько дней дома, что и обусловило рождение Григория Кузмича. Сам же отец прямиком отправился на передовую, где и погиб в том же 1943 году, похоронка пришла буквально через несколько дней после рождения сына.

Свою поселковую школу Григорий Кузмич окончил в 1960 году. О, что это были за годы, физико-лирические, чуть не вся мыслящая советская молодежь рвалась что-то осваивать, покорять, вывешивала над своими письменными столами портреты Хемингуэя … Гриша учился хорошо, и ему казалось, что он, имея в аттестате по физике и математике пятерки, непременно поступит в какой-нибудь престижный московский ВУЗ. И «понесло» его аж в МИФИ. Сказалась провинциальная неопытность: Гриша не сомневался, что он, поселковый отличник, непременно поступит в самый лучший институт. Нет, он не был недостаточно способным, и поселковая школа того времени давала неплохие знания, на уровне среднестатистических советских. Просто в те годы как раз началось так называемое «натаскивание», а он не был «натаскан», как большинство поступивших абитуриентов, которые либо занимались на подготовительных курсах при ВУЗе, либо персонально с платными преподавателями. Тройка, полученная на первом же экзамене, письменной математике, сразу отрезвила Гришу. Он решил больше не испытывать судьбу в Москве и успел подать документы в «родной» областной Орехово-Зуевский «пед». Тогда ему казалось, что наука, о которой он мечтал, от него все равно не уйдет, главное вовремя без задержки получить высшее образование. Из всей его родни, и дальней и близкой, такового никто не имел, и именно этим большинство родичей объясняли свою тяжелую и плохо устроенную жизнь. Но, как говорится, человек предполагает … После окончания «педа» Григорий служил в армии, после чего собирался вновь «прорваться» в Москву, попытать счастья в какой-нибудь московской школе, но вмешалась судьба. Мать стала с годами сильно сдавать, и пришлось ему ехать домой и устраиваться в свою поселковую школу, где он и проработал, преподавая физику и астрономию, аж до самой своей пенсии, до 2003 года.

Так уж получилось, но почти вся жизнь Григория Кузмича прошла в этом небольшом подмосковном поселке. Здесь он женился, похоронил мать, здесь у него родился сын. Женился Григорий Кузмич на коллеге, молодой учительнице биологии, приехавшей на отработку диплома. Ее он сначала как местный уроженец и старший товарищ взялся опекать, провожать после уроков до квартиры, чтобы пьяные и местная шпана не привязались. Продолжал он ее опекать и дальше, когда она стала уже его женой и после отработки диплома не поехала к себе на родину в другой «угол» Подмосковья. Что такое учитель биологии в школе? Это, кроме уроков согласно расписания, обязательная забота о пришкольном участке. И в этих заботах Григорий Кузмич постоянно помогал жене, сам копал грядки, полол, сажал все, что было положено. И случилось неожиданное – он, сам себя всегда считавший склонным к точным наукам, к технике, вдруг с годами осознал, что его все сильнее «тянет» к земле. Он в охотку стал делать то, к чему с детства, сбитый с толку «физико-лирической» государственной пропагандой, вроде бы и не испытывал особой симпатии – стал разводить сад на своем личном, оставшимся по наследству от матери участке возле дома, величиной в 22 сотки. Проводя свои уроки и лабораторные занятия, он все меньше вкладывал в них «душу», потому как его помыслы все больше занимал сад. Особенно преуспел Григорий Кузмич в разведении яблонь. Перечитав кучу литературы, и соответственно попрактиковавшись, он стал настоящим садоводом-асом. Не менее половины своего участка он выделил под сад, где плодоносили больше десятка яблонь самых разных сортов. Сажать дички и прививать к ним сортовые ветки, обрезать, вносить удобрения, бороться с вредителями, проводить всевозможные садоводческо-биологические эксперименты, придумывать новшества, обмениваться опытом с другими садоводами – этим Григорий Кузмич жил где-то свои последние тридцать лет.

Осознавал ли старый учитель, что смолоду неправильно определил свое призвание и учился не тому? Да он понимал, что долго занимался не тем, к чему имел истинные склонности. Но в то же время он не роптал на судьбу, хоть и не сразу, хоть и с опозданием, хоть и на досуге, но он занимался-таки любимым делом. Он же видел, что большинство окружающих, либо всю жизнь занимались не своим делом, либо вообще не имели такового. Он даже в какой-то степени считал себя счастливым человеком, хотя со стороны могло показаться иначе. Разве это нормально, всю жизнь прожить хоть и в своем собственном, но без элементарных удобств доме? Да и сам заштатный поселок малопригодное место для интеллигентного человека. Так то оно так, но Григорий Кузмич жил на родине, явление довольно нечасто случавшееся среди его ровесников. Уж кого-кого, а их поносило, побросало по стране Советов, которая в одночасье возьми, да и помри. И остались, эти самые, его ровесники под старость кто где, в чужих местах, а многие и в далеко недружественном окружении, которым любой мальчишка «коренной» национальности мог крикнуть, либо относительно цивилизованно по западному «оккупант», либо совсем нецивилизованно по южному: «русская собака, езжай подыхать в свою Россию, нам нужны белые рабы и белые наложницы, но не такая старая падаль как ты!». И уж совсем обидно было слышать от вроде бы родных братьев-славян: «поналазилы тут, кляти москали, геть!..». И бежать-то бедолагам им было некуда, с Россией связи уже обрублены, да и кому там нужны старые больные люди. Так и доживали, терпя всевозможные моральные, а то и физические оскорбления, как деревья без корней. Так что, несмотря ни на что имелись у Григория Кузмича основания считать себя относительно счастливым.

Хотя, если перейти на частности в семейной жизни особого счастья ему не выпало. Да, с женой они прожили в любви и согласии… но недолго. И биология и педагогика, все это оказалось не для нее. Чтобы быть педагогом в школе … нет, не обязательно досконально знать свой предмет, и уж совсем не обязательно любить детей. Сколько учителей толком не знали и не любили, и ничего, работали, даже умудрялись карьеру делать, возглавлять школы, всевозможные РОНО и Департаменты, командовать теми, кто знал и любил. Для работы в школе в первую очередь надо иметь нервы-канаты и железное здоровье. Вот этих-то качеств и не хватало супруге Григория Кузмича. Уж очень она переживала все школьные перипетии, уж больно принимала все близко к сердцу. А здоровье-то у нее оказалось далеко не железное. В 1985 году после очередного нервного срыва у нее случился инфаркт, потом второй … Так Григорий Кузмич остался один с 16-ти летним сыном.

После смерти жены, только занятия любимым садом позволили Григорию Кузмичу выйти из длительной депрессии. В девяностых он уже стал известным на всю округу поставщиком сортовых саженцев. За ними к нему приходили как местные жители, так и дачники из близлежащего садового товарищества, приезжали и из далека. В родном поселке едва ли не в каждом втором саду-огороде росли яблони привитые Григорием Кузмичем. Его собственный сад тоже разрастался, тесня картошку, морковь, свеклу, огурцы, клубнику. В урожайные годы яблоки уже становилось некуда девать, и он их просто раздавал. Нет, он не был бессеребренником, он бы продавал, если бы имелась такая возможность. Но в советские времена власть почему-то не удосуживалась организовать скупку у отечественного частного производителя плодов той же антоновки и грушовки, прекрасно родящихся в средней полосе, даже за символическую цену, и обеспечить этими прекрасными яблоками хотя бы ту же Москву. Они предпочитали поддерживать венгерского производителя, закупая в огромных количествах тамошние яблоки. Впрочем, эта «болезнь» отечественной торговли сохранилась и после развала Союза. Правда, ассортимент яблок на рыночных прилавках стал неизмеримо богаче, но то опять в основном были импортные яблоки, вплоть до далеких из Австралии и Южной Америки. А свои? Только в период сбора урожая, с августа по октябрь, имелись они в продаже и все, нет их, опять все сплошь импортом забито. Почему? Ведь зимние сорта отечественных яблок можно хранить до весны. Эти вопросы и в советское и в постсоветское время не давали покоя Григорию Кузмичу. Почему не ездят по деревням и поселкам, почему не покупают, не продают на рынках и в магазинах, почему садоводы вынуждены скармливать урожай скоту, зарывать в землю? Да если бы наладили сбыт, в том же Подмосковье и окрестных областях можно такое яблочное производство наладить. Ведь здесь хорошо растут не только традиционные русские сорта. Мелба, мантет, уэлси, лобо, спартан … зимостойкие канадские сорта отличных вкусовых качеств и лежкости. Все эти яблони имелись в саду у Григория Кузмича и прекрасно плодоносили.

И еще один вывод за время своей садоводческой деятельности сделал Григорий Кузмич. Он безо всякой подсказки со стороны осознал величайший миф, сотворенный в свое время советской пропагандой, имя которому Иван Мичурин. У него в саду было дерево сорта «Пепин-шафран». Это лучший сорт яблони, выведенный Мичуриным. Лучший!!! Это недолговечное дерево, некрупные и мельчающие с увеличением возраста яблони плоды, плоды весьма посредственного вкуса. Разве можно этот сорт равнять с «Симеринкой», которую культивируют во всем мире. А кто знает садовода Симеренко, ровесника Мичурина, выведшего это чудо-яблоко. В мире его, конечно, знают, а почему в бывшем СССР и нынешней России он известен только специалистам? Зато здесь все знают Мичурина, даже те, кто бесконечно далек от садоводства, знают его историческую фразу: «нам некогда ждать милостей от природы – взять их наша задача». Громкие, пафосные слова, а что на деле? … Всего лишь «Пепин-шафран» – средний размер, средний вкус, средняя лежкость. Симиренко не произносил громких слов, он вывел свою «симиринку», крупную, чудесного вкуса, сохраняющую твердость и вкусовые качества при хорошем хранении до апреля следующего года. Не бросали громких слов на ветер и те, кто выводил «Мелбу», «Уэлси», «Мантет» … Их имена широко не известны, зато все знают прекрасный вкус этих яблок, как и вкус яблок «народной» селекции, «Антоновки», «Грушовки», «Штрефлинга» … Зачем вообще нужны громкие с политическим подтекстом фразы в таком тихом, мирном, аполитичном деле, как садоводство? Но слова-то как хороши, уж больно они большевикам по душе пришлись. Вот за то они и громогласно провозгласили среднего селекционера великим ученым, преобразователем природы.

Но в последнее время куда больше чем эта «садоводческая» несправедливость душу Григория Кузмича глодал совсем иной «червь». Действительно, если переживать о всех несправедливостях, что творились при большевиках, которые после утраты ими власти стали как подснежники после зимы вылезать на всеобщее обозрение, так никаких нервов, никакого здоровья не хватит. И потому Григорий Кузмич предпочитал «мучиться» своими собственными проблемами, наиболее «больной» среди которых была … Каждому делу нужен продолжатель, как капиталу наследник. Его и дело, и капитал – это сад, который он посадил, столько лет холил и лелеял. Сын? Увы, сын пошел совсем не в отца. Закончив школу, он так же как отец поехал поступать в московский ВУЗ… и поступил. Поступил не потому, что учился лучше, чем в свое время отец, он учился хуже. Просто он ехал в Москву не для того чтобы учиться в лучшем институте и потом заниматься наукой. Он ехал, чтобы просто поступить в любой, но во что бы то ни стало зацепиться в Москве. Он поступил в автомеханический, где конкурс не превышал трех человек на место. И все, он выполнил свою программу-минимум, зацепился в столице. С тех пор отца он навещал не часто, в основном, когда испытывал нужду в деньгах. Куда чаще Григорий Кузмич к нему наведывался, сначала в студенческую общагу, потом в коммуналку… потом в отдельную квартиру. Сын стал полноправным москвичом благодаря женитьбе на москвичке и очень этим гордился. Впрочем, больше ему гордиться особо было нечем. Хоть он и выучился на инженера, но дело свое не любил, специалистом стал так себе, и карьеры не сделал… но в Москве прописался. Он, конечно, не мог стать наследником и продолжателем дела Григория Кузмича. И стало бы совсем тоскливо и безрадостно жить старому учителю на склоне лет, если бы вдруг, до того не очень ласковая судьба ему широко и лучезарно улыбнулась. В 91-м году у сына и его жены родилась дочь Даша, и они где-то с 95-го года стали летом регулярно ее привозить к нему, дышать свежим воздухом, кушать яблоки прямо с яблонь. И вот, когда Даше минуло восемь лет, Григорий Кузмич заметил, что внучка постоянно увязывается за ним, когда он шел работать в сад. А в десять лет она вдруг его попросила:

– Дедушка, научи меня прививать яблоньки…

Откуда ни возьмись у этой городской девчонки проявилась тяга рыться в земле, осваивать технику косого среза, овладевать мастерством колеровки. Она буквально вытягивала из деда, и как губка впитывала все премудрости садового дела, перечитала всю специализированную литературу в его библиотеке, сама стала привозить ему из Москвы новые книги по садоводству. Сын с невесткой были против, хотели даже запретить ей ездить к деду. Но она уже и без всякого разрешения, сама садилась на электричку и ехала к своему любимому деду, в свой любимый сад. Ей не давали денег на билет. Она ездила зайцем, бегая в толпе прочих безбилетников по вагонам от контролеров. Об этом узнал Григорий Кузмич и сам стал давать ей деньги. Но тут возникла новая опасность. Даша росла, превращаясь в весьма привлекательную девушку, и родители обратили на это внимание Григория Кузмича.

– Ты что, хочешь, чтобы с девчонкой что-нибудь по дороге случилось? Она же вон видная какая, в 14-ть на все 18-ть смотрится, сейчас всякой сволочи по электричкам шастает, а она одна к тебе ездит. Запрети, а то нас она уже не слушает, – взывал к разуму отца сын.

Григорий Кузмич, конечно, осознавал эту опасность, но запретить Даше ездить к нему и он не мог, да и не хотел, она ведь наполняла смыслом его собственную жизнь. Он просто поставил перед ней ряд условий и скрупулезно следил за их выполнением. Во-первых, заранее связываться с ним, по мобильнику. И еще ездить только в светлое время и садиться в вагон, где много народа. Даша была не дура и отлично понимала, что к чему, и как легко можно в самом начале испоганить, а то и сломать всю последующую жизнь любой девушке и потому условия деда выполняла строго.

2

Однажды, где-то с год с небольшим назад, а точнее в мае 2005 года Даша приехала к деду… ну можно сказать не в лучшем настроении. Хотя стояла весна, и весь сад в цвету, благоухал, а внучка ничему этому не была рада. На вопрос Григория Кузмича все ли у нее в порядке она ответила:

– Все нормально дед, устала просто, целый учебный год позади…

Григорий Кузмич и сам думал, что, скорее всего, так оно и есть. Как никто другой он знал, как тяжело дается детям, серьезно относящимся к учебе, эта самая учеба. Но в тот же день он уяснил, что не только завершившийся учебный год так повлиял на настроение внучки. Он подглядел из дома, через окно, как Даша ходит по распускающемуся саду, печально гладит яблони и как будто с ними прощается. Старческая дальнозоркость позволила даже разглядеть слезы, катящиеся по ее щекам, когда она нежно оглаживала тоненькие еще не окрепшие стволы яблонек, которые в прошлом и позапрошлом году прививала сама, именно с ними, тремя «своими» яблоньками она любила разговаривать, говорила и тогда. Не выдержал Григорий Кузмич, хоть и не любил ни подслушивать, ни подсматривать, тем не менее, вышел из дома, неслышно подкрался:

– … Милые вы мои, маленькие, как же я буду без вас … А ты Грушенька будешь по мне скучать, а ты Лаймочка? – Даша обращалась сначала к довольно кривенькой маленькой «московской грушовки», первому саженцу, который она удачно привила. Чтобы хоть как-то выпрямить «Грушеньку» пришлось рядом врыть довольно толстую палку и привязать к ней ствол яблони. «Лаймочка», это была прошлогодней прививки саженец сорта «Штрефлинг». Узнав, что этот сорт происходит из Прибалтики, Даша сразу окрестила ее именем певицы Лаймы Вайкуле. Потом Даша принялась с той же грустью в голосе прощаться и с последней своей «дочкой», также привитой в прошлом году «Уэлси», которую окрестила «Мери».

Григорий Кузмич не стал вмешиваться в это слезное прощание, но как только внучка вернулась в дом, он, не откладывая дела в долгий ящик, спросил ее прямо:

– Даша, что случилось? Говори все начистоту. Я же вижу, ты сама не своя. Говори правду, я все равно узнаю…

Педагогический опыт и огромная возрастное преимущество, конечно же, сыграло свою роль. Даша не смогла долго запираться и все выложила. Началось ее признание довольно неожиданно для Григория Кузмича.

– Дед, миленький… только не умирай, я не знаю как я буду жить без тебя… без нашего сада. Пожалуйста, только живи!

Григорий Кузмич не столько встревожился, сколько удивился:

– Ты что, Даша, с чего ты решила, что я умирать собираюсь? Даст Бог, поживу, мы еще с тобой не одну яблоньку привьем.

– А ты… ты разве не болеешь? – в свою очередь удивленно захлопала ресницами внучка.

– Ну, как тебе сказать, в моем возрасте здоровьем хвастать глупо, но вроде ничего смертельного пока нет, – усмехнулся Григорий Кузмич. – Ты все-таки расскажи, с чего это вдруг хоронить-то меня собралась, кто тебе такую чушь внушил, что я чем-то сильно болен, – уже серьезно и настойчиво выспрашивал он Дашу.

Оказалось, что Даша стала свидетельницей очередной родительской перебранки. В семье сына Григория Кузмича после дефолта 1998 года возникали постоянные финансовые проблемы. Нет, ничего особенного, они не голодали, и квартира была обставлена, и евроремонт сделан, и сами одевались неплохо и дочь, соответственно, имела все, что положено в ее возрасте. Но родители, которым уже вплотную подошло к сорока, очень хотелось прежде, чем состариться съездить в шикарное заграничное путешествие, например в круиз вокруг Европы, или что-то в этом роде. Увы, на такое мероприятие денег у них постоянно не хватало, и они очень опасались, что так и не смогут осуществить свою мечту. Они и с дочерью на эту тему не раз заговаривали, но Даша особых восторгов по этому поводу не выказывала. Как это так, на такой длительный срок, да еще летом она уедет от своих «дочек», от «Грушеньки», «Лаймочки» и «Мери»…

А в тот вечер между родителями произошла ссора и опять из-за того, что и в наступающее лето съездить за границу не удастся, и опять из-за хронической нехватки средств. Мать в который раз выразила крайнее возмущение тем, что отец недостаточно зарабатывает. Отец парировал тем, что мать боится взять кредит в банке.

– Кредит … а как отдавать и под чего его брать будем, под квартиру!? Нет, я хочу спать спокойно. Никогда у чужих людей не одалживалась и одалживаться не буду. Ты бы лучше папашу своего попросил помочь, как-никак столько лет в школе оттрубил, заслуженный учитель. Неужто никаких сбережений нет? Не курил, не пил, куда же деньги девал? – выговаривала невестка.

– Да откуда у него. Разве учителя когда-нибудь много получали, – отреагировал сын.

– Не знаю, не знаю. Только я давно уже думаю, что твой папаша далеко не так прост, как кажется. Во всяком случае, не сомневаюсь, что заначка у него есть, – держалась своего невестка.

– А чего ты на моего отца бочку катишь, давай о твоих родителях поговорим. Почему бы тебе к ним за помощью не обратиться, – в свою очередь «пошел в атаку» сын.

– Да как тебе! … Да, мои в Москве, не в селе живут, сам знаешь какая здесь жизнь дорогая. И я у них не одна, не как ты у своего папаши, им брату еще помогать надо. А у твоего, какие расходы? У него все свое, все под боком сад, огород, и пенсию получает …

И пошло, поехало. В конце-концов невестка прибегла к испытанному женскому средству – слезам, и сын таки сдал свои «позиции», согласился попросить у отца денег:

– А если и не даст, он же не вечный, сколько там ему осталось-то. Даже если денег у него и нет, дом с садом продадим. Как думаешь, за сколько можно их продать, там, в саду есть ценные редкие сорта яблонь…

Невестка сразу перестала плакать и принялась прикидывать:

– Дом, он так себе, за него много не дадут. А вот сад, сад это да, да и земли немало, целых двадцать две сотки и вся возделана и от Москвы не очень далеко. Если хорошего покупателя найти, да поторговаться, то не менее чем за десять тысяч зеленых можно продать.

– Ну, за десять вряд ли, а вот тысяч семь-восемь, вполне сторговать можно, – сын был не стол оптимистичен в оценке отцовской собственности.

Родители увлеченно стали обсуждать продажу дома и сада. Потому, даже далеко не все правильно расслышавшая из своей комнаты, Даша решила, что ее деду действительно осталось жить всего-ничего и ее любимый сад с её «дочками» будет неминуемо продан, чтобы на вырученные деньги поехать в этот дурацкий круиз.

Когда Даша все это чистосердечно выложила деду, Григорий Кузмич минуты три беспрерывно смеялся, как бы демонстрируя, что он еще вполне жизнеспособен и к рассказу внучки относится как к шутке. Даша, поверив, что дед искренен в своем весели, и сама обрадовалась, побежала в сад «утешить своих», а заодно и «стариков», таких как тридцатипятилетняя «Антонина Петровна», толстенная раскоряка-антоновка, дававшую в урожайные годы до четырехсот килограммов плодов, или тридцатитрехлетнюю «Грушу Ивановну», высоченную грушовку, славившуюся ранними, сладчайшими, но небольшими яблоками, которыми Даша объедалась с тех самых пор сколько себя помнила. Она их всех успокоила, сообщив, что тревога была ложной, что дедушка вполне здоров и им не грозит смена владельца, и она будет к ним так же как прежде приезжать, проведывать и заботиться.

Григорий Кузмич сделал все, чтобы внучка не догадалась об его истинном состоянии, после того как он узнал, что его родной сын … Впрочем, он и сам догадывался, что сын не то чтобы желал его скорой смерти, он просто очень хотел поскорее продать родительский дом с садом. Да, в этом доме он вырос, эти яблоки ел с детства, и тем не менее никаких чувств к родному гнезду не испытывал, и видел в нем лишь источник получения некоторых денежных средств. То, что Григорий Кузмич узнал от Даши, заставило его серьезно задуматься, и многое пересмотреть в своих дальнейших жизненных планах. Невестка оказалась значительно прозорливее, чем он о ней привык думать. Ведь ее подозрения имели вполне реальные основания – у Григория Кузмича действительно имелась «заначка». Непьющий, умеренный во всем, он всегда откладывал с жалованья, и когда была жива жена и после. Но те несколько тысяч рублей, что он скопил на машину в советское время «сгорели» в инфляции начала девяностых. В дефолт 1998 года «гореть» уже было нечему, но вот после… В свои последние пять лет работы в школе перед пенсией, он вновь сумел кое-что скопить. Средний учитель в поселковой школе зарабатывал немного, но Григорий Кузмич давно уже не был средним, он был ветеран и местный сторожил, более того с 90-го года являлся завучем. А в 99-м мог даже стать директором, ибо старая директриса уходила на пенсию. Но … его уговорила вторая завуч, тоже претендовавшая на директорское кресло и ее аргументы казались более чем убедительные. Действительно, зачем ему перед самой пенсией эта нервотрепка, а за то, что он без борьбы уступит место сравнительно молодой перспективной завучихе, та обещала, что Григорий Кузмич будет «весь в шоколаде». Новая директриса выполнила свои обещания. Во-первых, она «пробила» ему «заслуженного учителя», что давало ощутимую прибавку и к зарплате, и что еще более важно к пенсии. Ну и учебных часов у Григория Кузмича было столько, сколько он хотел. Таким образом, с 99-го по 2003-й Григорий Кузмич зарабатывал в месяц по 12–14 тысяч. При его скромных тратах, не более 4–5 тысяч он имел возможность откладывать и откладывать немало. Сын, мало интересовавшийся жизнью отца, об этом и понятия не имел, а вот невестка, видимо каким-то пятым чувством «унюхала». Ну что ж, хорошо, спасибо внучке, что он в курсе и теперь во всеоружии готов встретить «натиск» с их стороны, с целью выудить из него деньги. А то, что эти попытки последуют сомневаться не приходилось. Если при нем живом уже планируют, как его дом и сад продавать будут.

То что Григорию Кузмичу стало обидно, нет это недостаточно сильное выражение. Он был возмущен до глубины души. Его пот, нервы, кровь, его труд, бессонные ночи, когда он в весенние заморозки спасал яблоневый первоцвет, разводил костры и задымлял сад… Он понимал, что и сын, и тем более, невестка к саду совершенно равнодушны и конечно же продадут, едва отнесут его на кладбище. Весь вопрос в том, когда это случится, и они заинтересованы, чтобы как можно скорее, и нет в том никакого бессовестного сволочизма, чисто практический расчет. Но они не учитывают, что он не просто жив еще, он еще и мыслит. Нет, не дождетесь … Хотя, всякое может быть. Вон та же директриса, что ушла на пенсию в 99-м, всего-то его на четыре года старше, а уже два года как померла, и вроде ни на что не жаловалась, а раз, и нет ее. И тоже после дети городские приехали, дом с огородом делили, чуть не подрались, и тоже продать поспешили. А если и с ним так же, что тогда будет с домом, садом … с Дашей?

3

Написать завещание на внучку? Эта мысль уже не раз приходила Григорию Кузмичу, но все как-то не доходило до ее реального воплощения. Теперь он решил действовать немедля, чтобы исключить всякую случайность. Он съездил в райцентр, пошел в нотариальную контору и по всем правилам оформил завещание на Дашу. Оформил и никому ничего не сказал. Даше, потому, что еще недостаточно взрослая, не к чему ей мозги напрягать в ненужных размышлениях, ей пока и учебных нагрузок хватает. Тем белее нельзя ставить в известность сына и невестку. Пусть себе живут в счастливом неведении, ждут его смерти. Впрочем, вскоре и самому Григорию Кузмичу стало некогда думать о том завещании, ибо с осени того же года произошло ряд событий потребовавших самых активных действий с его стороны…

К участку Григория Кузмича вплотную примыкал еще один. Когда-то еще в пятидесятых годах на нем построил свой дом дорожный мастер Никонов. В те годы был он по местным меркам человек очень состоятельный. А состоятельность в советском обществе прежде всего обуславливалась не деньгами, а возможностью достать дефицитные товары и материалы. Никонов, используя свое служебное положение, мог достать стройматериалы, ибо имел к ним прямой доступ. Потому и смог он построить большой дом-пятистенок на бетонном фундаменте, из отборных бревен, досок и теса. Рядом с ним соседский дом вдовы Лепешниковой смотрелся не более чем убогой хибаркой. Тем не менее, дети, два сына Никонова, после того как выросли, не захотели жить в этих «хоромах», они, как и большинство их сверстников поспешили «разлететься» по городам, в надежде обрести более легкую и сытую жизнь, чем в неперспективном поселке. Григорий Кузмич хорошо их помнил, ведь они учились у него в первые годы его учительской деятельности. И когда умер сам Никонов, а вскоре и его жена, ни один из его сыновей не пожелал возвратиться в родительский дом. Так и стоял уже больше десятка лет соседский дом, большой, крепкий, сиротливо глядя на улицу закрытыми облезлыми ставнями окон. Сыновья Никонова даже не могли договориться, чтобы приехать на родину одновременно, и законно оформить наследство. Таким образом, фактически дом официально никому не принадлежал, ибо ни старик Никонов, ни его жена, завещания не оставили. Вскоре стало известно, что умер и старший из сыновей, бездетный бобыль, и казалось бы процедура наследования для младшего упростилась – приезжай и оформляй все на себя. Но тот, приехав буквально на несколько дней из далекого Мурманска, где имел квартиру и семью, а сам большую часть года болтался по морям-океанам, будучи моряком торгового флота… Так вот, приехал этот Федька и зашел к своему бывшему учителю. А к кому ему еще было зайти, с друзьями детства он связь давно потерял, родственников в поселке не имел, а тут учитель, да еще сосед как-никак. Посидели, помянули родителей, брата. На вопрос Григория Кузмича, почему не оформляет наследство, Федор отмахнулся, мол некогда, скоро назад ехать, в море выходить, и тут же попросил:

– Григорий Кузмич, вы это … если на дом покупатель объявится, дайте телеграмму, вот по этому адресу. Если на берегу буду, приеду. Дом-то вон он какой, ему еще пятьдесят лет стоять, не меньше. А я уж нет, я от сельской жизни отвык, и семья не хочет… не сможем мы здесь жить. Если покупатель найдется, вот тогда я приеду, и все как положено оформлю и продам. Так что я вас как честного, надежного человека, мне знакомого, моего учителя, ну и хорошего соседа, прошу вас, помогите. Отбейте телеграмму, или лучше позвоните в Мурманск по этому вот номеру. Но чтобы меньше пяти тысяч баксов не давали, за меньше не продам…

Укатил Федор, а Григорий Кузмич скептически размышлял: «Дом-то конечно хороший, но с виду этого не скажешь. Запущен он сильно и вида, так сказать, товарного не имеет. Опять же не жилой давно уже. К тому же для богатых москвичей место не престижное, от столицы далековато. А для бедных, уж больно этот дом велик и дорог. Им бы чего поменьше, попроще, да подешевле». Он оказался прав, не больно котировался никоновский дом для продажи. Не раз подходили к нему желающие приобрести «домик в деревне», но посмотрев на истлевший с внешней стороны тес, шелушащуюся и отстающую кусками старую краску, на сгнивший, покосившийся забор, заросший многолетней некошеной травой участок… Некоторые заходили, справлялись, но узнав от Григория Кузмича цену лишь качали головами и отходили. Постепенно и покупатель перестал подходить, один слух о чрезмерной цене отпугивал, да и Григорию Кузмичу некогда было о нем думать – свои заботы одолели. Вспомнить о соседском доме заставила глава поселковой администрации, тоже бывшая коллега Григория Кузмича. Она в свое время сумела из школы перебраться в Управу, сначала на какую-то второстепенную должность, а потом как-то подсуетилась, выставила свою кандидатуру на муниципальных выборах, и вот худо-бедно уже второй год руководила поселком. Она знала про пустующий просторный и документально ни на кого не оформленный дом и решила данным обстоятельством воспользоваться в своих муниципальных интересах. Нет, она не собиралась прихватывать этот дом себе или там кому-то в собственность, она, могло так показаться со стороны, собиралась сделать нечто полезно-благородное. Прознав, что Григорий Кузмич является, чем-то вроде неофициального душеприказчика потенциального наследника, глава поселковой администрации решила насчет этих своих планов сначала посоветоваться с ним.

Гргорий Кузмич не мог понять, зачем он понадобился «мэрше», но изобразил радушие, предложил отведать своих яблок, правда ввиду того, что дело было уже в преддверии весны не свежих, а моченых и в виде варенья и повидла. Поговорили, вспомнили школу, ушедших из жизни коллег-педагогов, посетовали, что молодые учителя сейчас совсем не те пошли и предметы слабенько знают и дисциплину в классах держать не могут, в общем, все как обычно. Но вот «мэрша», наконец, приступила к главному, зачем собственно и пришла.

– Григорий Кузмич, вы с бывшим соседом своим, Никоновым, отношения поддерживаете? – осторожно, издалека осведомилась гостья.

– Какие там отношения, дал он мне свой адрес и телефон, попросил, если найдется покупатель на дом, чтобы ему сообщил. Да кто ж его купит, он ведь за него пять тысяч долларов хочет. Ну, были тут желающие, да как про цену узнают, сразу оглобли поворачивают. Дом-то он хороший, да уж больно запущен, в него кроме того, что он просит еще столько средств вложить надо, чтобы в божеский вид привести. А сам он уже два года как сюда носа не кажет, а дому-то хозяин нужен, чтобы поддерживать, он же потихоньку ветшает.

– Так, понятно. Странно он ведет себя этот Никонов, наследство не оформил, а продать хочет. Он же юридически на это не имеет права, – высказала свое мнение «мэрша».

– Ну, не знаю, легкомысленный он конечно, да и в детстве такой же рос, отец то его куда как серьезнее был, прижимистый, хозяйственный мужик, а этот … – с усмешкой покачал головой Григорий Кузмич.

– Ну, если как вы говорите, он сюда приезжать не собирается, пока покупатель не объявится, а такового не предвидится, то мы, поселковые власти, имеем все законные основания использовать этот дом во благо поселка, пока он действительно не пришел в полную негодность. Я хочу вселить сюда на время одну многодетную семью, там четверо детей, а живут они в бараке в двухкомнатной квартире. Да вы их наверняка знаете, это Фроловы, – поделилась своими планами «мэрша».

– Постойте, постойте, как это вселить? У дома ведь есть хозяин, хоть он официально и не оформил свои права по собственной безалаберности, но он в этом доме родился и вырос, и без его ведома… – начал было возражать Григорий Кузмич.

– Вот именно, официально у дома хозяина нет, хозяева умерли, а наследники не заявляют о себе. Таким образом, фактически дом является муниципальной собственностью, – неожиданно твердо с холодным блеском в глазах изрекла «мерша».

– Да, формально вы может быть и правы, но, знаете, это как-то не по-людски получается, не по совести, – не соглашался Григорий Кузмич.

– А что мне прикажете делать. Мать-одиночка с четырьмя детьми в бараке ютятся, а тут такой домина пустует, гниет. Пусть хотя бы временно здесь, а то в бараке им уже не возможно жить, им от соседей, соседям от них. Там сплошные скандалы, жалобами вон завалили. Здесь они хоть отдельно от всех будут, и вы тут рядом, как никак всеми уважаемый педагог, известный в поселке человек. Потом я очень надеюсь, что пожив тут рядом с вами… ну это скажется на воспитании детей. А то в бараке они озлобляются, а мать с ними совсем не справляется. В общем обстановка в бараке такая, что оттуда дети прямиком в колонию попадут …

Семью Фроловых Григорий Кузмич знал хорошо, как и большинство прочих давно живущих в этом поселке семейств. Та самая мать-одиночка, Зинаида Фролова, глава этой семьи тоже когда-то была его ученицей. Своих четверых детей она прижила не пойми от кого, и судя по их несхожей внешности от разных мужиков. Старшему исполнилось 15 лет и он тоже успел поучиться у Григория Кузмича, а младшему 4-е года. От этих детей давно уже стоном стонали все тамошние барачные жители, буквально осаждая и «мершу» и инспекторшу детской комнаты милиции, требуя лишить пьющую и гулящую Татьяну материнских прав, а детей сплавить в детдом. Естественно Татьяна и ее дети категорически противились. И вот теперь «мэрша», как ей казалась, нашла выход из той патовой ситуации, поселить это маргинальное семейство в большой пустующий, и официально бесхозный дом, рядом со старым авторитетным учителем, чтобы тот, так сказать, оказывал положительное воспитательное воздействие. Григорий Кузмич от перспективы появления таких соседей восторг не выразил. Он упросил «мэршу» чуток обождать, чтобы поставить в известность Федора и соблюсти хоть какие-то моральные нормы. Всем своим видом Григорий Кузмич показывал, что он лично не против «эксперимента» и даже постарается уговорить Федора не лезть в бутылку, потому как дом все одно в обозримом будущем не продать, и не все ли ему равно, будет он так стоять, или кто-то там временно поживет. «Мэрша» этому обстоятельству очень обрадовалась, поверив в искренность намерений Григория Кузмича помочь поселковой администрации, и даже подсказала как себя вести на переговорах:

– Если заартачится, так и скажите, что дом все одно сгниет без пользы, и покупать его никто не хочет…

Григорию Кузмичу этот совет был без надобности, ибо он собирался говорить Федору совсем не то, что обещал «мэрше». Два обстоятельства сейчас диктовали его поведение и поступки. Первое – он опасался за сад. Имея таких соседей, будь он хоть Песталоцци и Макаренко в одном лице, он не смог бы его уберечь от живущих рядом совершенно невоспитанных и отягощенных дурной наследственностью детей-оторв. И второе – Даша. Его внучка не смогла бы полноценно и спокойно отдыхать при таком соседстве. Фроловы дружны и агрессивны, старший состоял на учете в милиции. Когда они жили относительно далеко, на другом конце поселка, это не казалось страшным. Но сейчас он отчетливо вспомнил их несчастных соседей по бараку, у которых они воровали, чьих избивали детей. Нет, он не мог допустить появления таких соседей даже на непродолжительное время, ведь они представляли непосредственную угрозу тому, что он любил и ради чего жил – внучке и саду.

Григорий Кузмич срочно позвонил в Мурманск, трубку взяла жена, сообщила что Федора нет, но через несколько дней он должен прийти из плавания. Это была удача, провидение благоволило Григорию Кузмичу. Через неделю он позвонил вновь, на этот раз трубку взял Федор.

– Федя, я нашел покупателя на твой дом, приезжай, оформляй наследство, чем скорее, тем лучше, – без обиняков перешел к делу Григорий Кузмич.

– Григорий Кузмич, зачем такая спешка, я же только из плаванья, может подождем, отдохну с месячишко. А кто покупатели, москвичи, они согласны на цену?…

Григорий Кузмич и так и эдак намекал, что если тянуть покупатель может «сорваться». Но тот все отнекивался, отдохнуть де хочет после плавания, да и деньги ему сейчас не к спеху, только большую получку получил. Стало ясно, что не приедет Федор, если его не пугнуть чем-нибудь более существенным, нежели возможностью «срыва» покупателя. И Григорий Кузмич на ходу не придумал ничего лучшего, чем сказать правду, в соответствующем «оформлении». Он рассказал о планах «мэрши» и в конце пригрозил:

– Смотри, доотдыхаешься, вселятся эти архаровцы и спалят дом, и никакой суд тебе ничего не присудит, скажут, сам виноват, столько лет наследство не мог оформить.

Расчет оказался верным, Федор струхнул не на шутку, начал возмущаться:

– Да как ей не стыдно так поступать … да кого вы там себе избрали …

Поругав в трубку поселковую власть и своих бывших земляков, Федор вдруг, немного помолчав, спросил несколько изменившимся тоном:

– Постойте, Григорий Кузмич, как же это, вы целых два года не могли покупателя найти, а как только там ваша командирша захотела в мой дом этих многодетных заселить, сразу как по заказу и покупатель нашелся!? Что-то вы темните?

– Да никого я не нашел, я сам твой дом с участком куплю … Понял? – решил больше не «играть в прятки» Григорий Кузмич.

Федор после такого признания молчал секунд двадцать, переваривая услышанное на том конце связи.

– Слышь, Федь, давай быстрей соображай, а то у меня на мобильнике бесплатный лимит мой пенсионный кончается, и так с тобой почти всю месячную норму выговорил, поторопил бывшего соседа и ученика Григорий Кузмич.

– Понял вас… за свой сад опасаетесь, – наконец, кое что сообразил Федор. – Но только это… даже для вас я скидки не сделаю, пять тысяч и ни баксом меньше…

Хоть всех сбережений у Григория Кузмича была больше двухсот пятидесяти тысяч рублей, то есть около десяти тысяч долларов, но пять из них отдавать ему было жалко и он, забыв о «мобильном лимите», начал торговаться:

– Да нет у меня пяти, Федя. Ты уж скинь. Боюсь, спалят архаровцы твой дом и мой заодно, рядом ведь стоят. И ты без наследства родительского останешься, и мой век укоротят …

Федор попросил немного обождать, видимо о чем-то совещался с женой. Наконец заговорил:

– Так и быть, только из уважения к вам, и потому что хочу поскорее с домом этим развязаться, чтобы не думать больше о нем … четыре с половиной. Где хотите берите, у сына займите или еще где, но меньше я не возьму …

4

Покупка Григорием Кузмичем соседского дома с участком, некоторых повергли едва ли не в шок, многие просто удивлялись. Удивлялись в основном рядовые жители поселка, не могущие взять в толк, зачем пенсионеру-учителю такая обуза, как давно уже не возделываемый, заросший травой соседний участок и для чего ему нужен второй дом. Другие недоумевали, откуда у старика нашлись вдруг четыре с половиной тысячи долларов, которые он заплатил Федору, едва тот с немалыми трудностями оформил-таки наследство. Про сумму, весьма немалую по местным меркам, весь поселок узнал от Федора. Он, несмотря на просьбы Григория Кузмича, не стал делать из этого тайны. Шоком это стало для «мэрши». Она вновь самолично явилась к Григорию Кузмичу и, испепеляя бывшего коллегу презрительным взглядом, задала вполне прогнозируемый вопрос:

– Зачем вы это сделали!?

– Ну, уж, конечно, не для того, чтобы открыть благотворительное заведение типа санатория для детей из неблагополучных семей. Я, видите ли, за 35 лет педагогической деятельности достаточно на них насмотрелся и терпеть отдельных юных индивидуумов с так называемой «трудной судьбой» рядом со своим жилищем до самой смерти не намерен, – достаточно ясно дал понять свою позицию Григорий Кузмич, в то же время не раскрывая полностью мотивов своего поступка.

Но, конечно, больше всех оказались шокированы и возмущены сын и невестка. Бедного сына его жена пилила дни и ночи за то, что он, несмотря на ее подозрения, так и не удосужился вовремя разузнать о наличии такой «заначки» отца, которую, приложи он определенные усилия и прояви догадливость, вполне можно было бы выудить. От стресса вызванного осознанием, что от них «уплыли» такие деньги невестка даже как-то не пыталась вникнуть во вроде бы сам собой напрашивающийся вопрос: а для чего тестю соседний участок с домом? Науськанный ею сын устроил отцу скандал, заявив что больше к нему не приедет, и чтобы он к ним больше не ездил… Даша, хоть и не знала всех причин этого, на первый взгляд совершенно непонятного, дедовского «закидона», тем не менее, сразу встала на его сторону и заявила:

– Дедуля, я к тебе как ездила, так и буду ездить, – и хитро улыбнувшись добавила. – А я знаю для чего ты это сделал … Сад хочешь расширить. Верно?… Правильно, на новом месте мы с тобой столько новых яблонь и еще много чего насадим. Мы ведь теперь можем там всякие эксперименты с тобой проводить, сорта скрещивать. Может даже что-то новое, необыкновенный какой-нибудь сорт выведем, – восторженно размечталась Даша.

«Ты-то, может, и выведешь, вон как рано начинаешь, в 15-ть лет свое любимое дело нашла и не сомневаешься чем в жизни заниматься будешь. А я вот полжизни не мог определиться. Я-то уж вряд ли чего успею», – думал про себя Григорий Кузмич. Впрочем, горечи от таких мыслей он не испытывал. То, что Господь в лице Даши дал ему не просто родственную душу, а продолжательницу его дела, казалось ему куда большим позитивом, нежели тот негативный факт, что значительную часть жизни он занимался не своим делом. Для Даши будущее действительно было яснее ясного. После школы она собиралась учиться только на биолога, чтобы в перспективе стать ученым-селекционером. Мысленно Григорий Кузмич такому стремлению только «аплодировал» и готов был всячески помогать и содействовать, и уж, конечно, к ее услугам предоставить «научную лабораторию», то есть его сад. Потому, получив свидетельство о собственности на соседний участок и дом, он первым делом пошел к нотариусу и внес коррективы в завещание, по которому уже оба участка и оба дома и все прочее движимое и недвижимое… он завещал одной Даше. И опять он, конечно, ничего ей не сказал, не мог сказать. Не дай Бог, родителям проговорится и тогда наверняка возникнет новый виток «холодной войны», в которой и сама Даша может пострадать.

Егор Кузмич обошел свои новые владения. Дом действительно оказался еще очень крепок, прочно стоял на фундаменте, нигде не просев. Половые доски толстые, перекрытия и опоры не подгнили, крыша из оцинкованного железа, нуждалась разве что во внешнем марафете, а так никаких изъянов, нигде не течет. Проветрить помещение, очистить подпол, откуда несло запахом тлена от остатков давно сгнивших овощей, заменить кое где стекла в рамах, покрасить полы, побелить печку… И этот дом будет куда лучше чем его собственный. К тому же в нем кроме кухни еще целых четыре комнаты, против двух у него. Одну сделать гостиной, вторую займет он сам, ну, а две отдать Даше, одну под ее спальню, а вторую сделать чем-то вроде рабочего кабинета. Он очень хотел, чтобы здесь у Даши были все условия и для жизни и для учебы, а потом, возможно, и для научной деятельности. Он так хотел, чтобы дом стал для нее желанным, чтобы ее тянуло сюда. Ведь в московской двухкомнатной квартире родители вряд ли будут создавать ей особые условия. И компьютер, в комнате-кабинете обязательно должен стоять компьютер. Даша давно о нем мечтала, а свихнувшиеся на своем круизе родители жадничают. Но он, хоть и человек старого закала, но не ретроград и отлично понимает, что сейчас без компьютера никуда, ни в одной области, тем белее в науке, ничего не достичь. А сейчас, слава Богу, не Советская власть, когда даже печатную машинку в личном пользовании иметь, означало большие проблемы. Сейчас иметь можно абсолютно все. А деньги и силы у него еще есть и он не пожалеет ни того, ни другого ради внучки, ставшей продолжением его самого.

Тем не менее, Григорий Кузмич понимал, что с ремонтом дома придется повременить, где-то до будущего года. Сначала, конечно, надо привести в порядок участок и починить забор. Ну, а первым делом необходимо избавиться от уже лет пятнадцать никем некошеной травы, что каждым летом местами вырастала аж выше человеческого роста. Да, начинать с травы, и выкосить до того как новая «наберет силу», а старую, прошлогоднюю собрать граблями и сжечь. И вот еще, во вновь приобретенном доме давно вышел из строя магистральный водопровод. Вновь проводить его лучше одновременно с ремонтом дома, но на полив, разбитого на новом месте сада, который станет продолжением его старого, вода понадобится очень скоро. Тянуть шланги от колодца, что имелся на его старом участке, слишком далеко, да и воды в нем на два участка просто не хватит, на один-то в обрез. А старый колодец, вырытый еще дорожным мастером, давно завалился, да и расположен на неудобном месте, у входной калитки, его и восстанавливать не стоит. Григорий Кузмич тут же пришел к выводу – необходимо рыть новый колодец и желательно в центре участка. И еще одна мысль мелькнула у него, когда он примерно определил местонахождение будущего колодца… Если примерно на половину нового участка он решил продолжить от своего сада новый, то на второй половине… Копать здесь грядки, сажать картошку, морковку… Зачем? Того, что он собирает со своего старого участка, вполне хватало. «А что если эту вторую половину отдать… под открытый бассейн и новую баню!? Да-да, небольшой такой бассейн, эдак метров двадцать на десять… Эх, размечтался старый, будто у тебя впереди еще как минимум лет тридцать», – грустно усмехнулся Григорий Кузмич, но тут же внутренний голос поспешил вмешаться: «У тебя-то не тридцать, а у внучки твоей, ее будущих детей?…».

Даша очень любила купаться, но ходить на поселковый пруд… То было довольно серьезное испытание. Во-первых, кроме детворы там «купались» и утки, и гуси, забредала и более крупная и не столь чистоплотная живность типа собак, коров, что не могло не сказаться на качестве воды. И во-вторых он был очень запущен, его давно пора чистить от тины, осоки, камыша и того мусора что скопился в нем за не одно десятилетие интенсивной «эксплуатации». Ну и еще это было испытание для ушей и нервной системы тех девочек и девушек, кто плохо переносили народный матерный слэнг и мальчишеско-подростковое хамство, процветавшее в таких вот рабочих поселках. Местное женское население, привыкшее к таковому с детства, свыкалось и смирялось. Многие девицы, да и женщины постарше сами уверенно изъяснялись на том же слэнге, то есть матерились и не видели в том ничего противоестественного. Школа здесь оказалась бессильна, ибо мат, который, как правило, не приветствовали в интеллигентной среде, да и в среде старого патриархального крестьянства, в первую очередь был распространен в среде рабочего класса, а в поселке рабочих, бывших, настоящих и членов их семей насчитывалось примерно восемьдесят процентов населения. Даша, с раннего детства бывавшая в гостях у деда, все это тоже познала, но привыкнуть так и не смогла, потому что и в ее семье и у деда она этого мата не слышала. Возможно, потому у нее так и не сложились отношения с местными девчонками. Знакомых в поселке у нее было много, но настоящей дружбы, так ни с кем и не получилось. И на пруд, после того как Даша сходила туда в последний раз, где-то в десятилетнем возрасте и видя как там по хамски ведут себя местные мальчишки, начиная где-то с 12-ти 14-ти лет, в воде с девчонками соответствующего возраста (лапали и стаскивали с них под водой купальники), она зареклась туда ходить. Но, опять же, слава Богу, сейчас можно и покупать что хочешь, и строить что хочешь, и не обязательно быть при этом дорожным мастером. «Надо, надо сделать бассейн», – окончательно утверждался в своем решении Григорий Кузмич. – «Почему такое удовольствие как купание удел только детей, а взрослые кроме жителей больших городов его напрочь лишены? Не пойдет же взрослый человек на пруд вместе с детьми купаться. Другое дело свой собственный бассейн. Даша уже почти взрослая, и ни на какой пруд никогда не пойдет… так пусть прямо здесь купается и на все сто отдыхает, загорает. И никто ее здесь не увидит и слова не скажет. Да и то, что она здесь хозяйка, пусть с детства таковой себя чувствует, не то что мы, с чувством вечного долга пред кем-то жили. Как этот пьяница написал, Веничка Ерофеев: найти бы место, где нет места подвигу. Не совсем правда то, но подвиг легко заменить на долг. Нам с женой пожить по-человечески не пришлось, дети тоже не живут, пусть хоть внучка поживет как хочет, а не как кто-то там велит…», – размышлял Григорий Кузмич, пробираясь по буеракам и желтеющим останкам прошлогодней травы, прикидывая, где, что будет на его новом участке.

Как ни крути, а расходы предстояли немалые. Поэтому остававшимися у него наличными пяти тысяч долларов и пенсии могло и не хватить. Где-то надо искать дополнительный источник дохода. А куда деваться? Придется заканчивать заниматься благотворительностью, раздавать бесплатно саженцы. Он вспомнил, сколько он уже вот так пораздавал их и односельчанам и дачникам из соседнего садового товарищества. Хотя, конечно, даже если и начать их продавать, больших денег не сделать. Григорий Кузмич посчитал цену на саженцы, что была на рынке в райцентре, умножил ее на количество саженцев, что он в среднем раздавал ежегодно… Получалось не более восьми тысяч рублей в год. Не много, на этом не разживешься. Видимо надо будет найти пути сбыта урожая яблок, который в хорошие годы приходилось частично зарывать в землю. Такие вот «капиталистические» мысли одолевали бывшего советского учителя в условиях резко изменившегося к его старости окружающего мира. Впрочем, в отличие от многих своих ровесников, проживших большую часть жизни в условиях «развитого социализма», Григорий Кузмич о том, что случились все эти перемены, совсем не жалел.

5

Итак, решено, первым делом, которое никак нельзя откладывать, уже со второй половины июня начинать косить траву на новом участке, чтобы не дать ей разрастись. Потом уже на выкошенной площади наметить, где будут расти постоянные плодовые деревья, а где высаживаться саженцы на продажу. И колодец тоже лучше вырыть этим летом. Четырнадцать постсоветских лет не прошли для Григория Кузмича даром, они изрядно «скорректировали» образ его мышления. Если бы эдак в году девяностом перед ним встала такая вот задача скосить многолетнюю траву на участке почти в двадцать соток, так он не раздумывая сам бы взял косу и стал косить, а потом также взял лопату и сам взялся за колодец… Но тогда справиться с такими делами и иной возможности не представлялось. Даже за бутылку нанять косарей было и стыдно и накладно, они бы так тебе накосили, что все одно самому пришлось бы перекашивать, да и общественное мнение проклятущее осудило бы, за такие буржуйские замашки. То же самое с колодцем. Но сейчас 2006 год, времена совсем другие, да и сам Григорий Кузмич постарел, силы уже не те, зато опыта и мудрости больше стало, начал понимать к старости, что сдуру можно и надорваться. Потому и для косьбы и для колодца он решил нанять работников.

Впрочем, найти добросовестных работников и сейчас оказалось не так-то просто. Еще в конце девяностых годов основной «движущей силой» для такого рода мероприятий в поселке служили местные, оставшиеся без работы алкаши. И хоть они почти все когда-то тоже учились у Григория Кузмича, но и он не смог бы со всем своим авторитетом заставить их работать качественно и в срок, даже не за бутылку, а за «живые» деньги. С такими работниками у нанимателей, как правило, возникало много мучений и разочарований, а то и объяснения с подвыпившими пролетариями на повышенных тонах, где обязательно озвучивалась вечная русская «пролетарская» позиция: «я тебе что батрак… дождетесь, опять как в 17-м будет, новую революцию сделаем…». Но после двухтысячного года ситуация на поселковом «рынке труда» кардинально изменилась. В поселке появились люди, которые готовы были за умеренную плату по договоренности производить сельхозработы. Появились и умельцы, специализирующиеся на рытье колодцев. То были несколько семей таджиков, поселившиеся в поселке на птичьих правах и молдоване. Последние приезжали не семьями, а поодиночке и подселялись в качестве примаков к еще нестарым вдовам и разведенкам. Конечно, местные монополисты в области наемной рабсилы, то есть алкаши, появлению конкурентов были крайне недовольны. Те лишили их большей части халявной сезонной работы, на которую они обычно подряжались к дачникам, пенсионерам, одиноким женщинам, вспахивали им по весне участки, косили траву для владельцев коров и прочей травоядной скотины. На «мигрантов», в первую очередь таджиков, несколько раз «наезжали», пытались направить против них и общественное мнение, дескать они, как только чуть здесь закрепятся, станут привозить с собой героин, анашу и насвай, будут насиловать девчонок, захватят торговлю на рынке. Но, ни одно из пророчеств не оправдалось. Приезжие из Средней Азии вели себя совсем не так как их «коллеги» с Кавказа. Жили они тихо, незаметно, работали старательно и брали сравнительно не дорого, и на рынке торговать не пытались, а на зиму все уезжали домой. Молдаване, те вообще вписались в жизнь поселка, ну почти как свои. А пенсионеры, коих в поселке было очень много, вскоре убедились, что тех же таджиков нанимать гораздо выгоднее, чем местных алкашей, они и работали лучше и денег брали не больше, а главное, куда вежливее и уважительнее относились к пожилым людям.

Григорий Кузмич к работе в саду кроме внучки вообще никого не подпускал, а оставленные им под огород несколько соток сам перепахивал миникультиватором, который приобрел несколько лет назад в Москве, на рынке «Садовод». Со временем он так научился с ним работать, что добивался куда лучших результатов, чем при распашке электроплугом. Легким миникультиватором он управлял один, а для электроплуга с его тяжелым мотором и длинным тросом требовалось двое. Таким образом, Григорий Кузмич избавился от необходимости нанимать в помощь какого-нибудь алкаша. И с травой он управлялся сам. Для этого не требовалось даже покупать газонокосилку, ибо на его давно обустроенном, паханном перепаханном участке было минимум свободных проплешен, где росла трава, и ее нетрудно выкосить обыкновенной косой. Но выкосить целых двадцать соток, причем многолетней травы… это ему было тяжеловато.

Для косьбы Григорий Кузмич заприметил нанять таджиков отца и сына, которые уже три года подряд с весны до осени жили в поселке, снимая комнату в доме у одинокой старухи. За выкашивание участка, да еще своими косами таджики запросили сначала шесть тысяч рублей. Григорий Кузмич привычно включился в торг, предложил четыре… и сошлись, естественно, на пяти. Таджики обещали управиться за пять дней. С копкой колодца вышло куда сложнее. Живший в примаках у одинокой местной жительницы 37-летний молдаванин Ион, которого все здесь звали Иваном… В общем, Ион очень долго расписывал Григорию Кузмичу какой он искусный колодезный строитель, как он способен «носом чуять воду».

– Это ты у себя в Молдавии будешь носом ее чуять, – довольно резко перебил его Григорий Кузмич, – а нас тут кругом вода, где ни копай. Углубился на четыре метра, вот тебе и вода. Так что копать будешь, где я тебе укажу…

Иона не обескуражил такой пренебрежительное отношение к его «талантам», и он за свою работу запросил десять тысяч рублей. По местным понятиям деньги просто ломовые.

– Это что, только за яму, да за то, что ты кольца поставишь с моей помощью, и которые я же и куплю, я тебе целых десять тысяч отвалю? Да тут работы, самое большее на неделю…

Ион, который уже шесть лет жил в поселке и, что называется, успел изрядно «опериться», в свою очередь начал возмущаться. К Григорию Кузмичу он обращался без того почтения с каким с ним разговаривали таджики, и в отличии от них именовал его не хозяин, а по свойски:

– Кузмич, ты что… знаешь какой это труд, землю копать, к тому же в глубину, в сырости, в воде? Да труд землекопа вообще должен быть самым высокооплачеваемым.

Ион еще в советское время успел у себя окончить сельхозтехникум и пытался говорить с налетом интеллигентского пафоса, чем он частенько ставил в тупик более малограмотных пенсионеров, но со старым учителем этот номер не прошел:

– Знаю, труд землекопа это тяжелый, но низкоквалифицированный, так что ты мне тут про его сложность не заливай. Вон я двоих таджиков за пять тысяч подрядил, целых двадцать соток многолетних трав, в основном осоки выкосить. Двоих понимаешь и всего за пять тысяч и за пять дней. А тебе, значит, одному десять отвали? Нет, так не пойдет.

Ион оказался речистым и, что называется, политически подкованным. Он стал возмущаться, что такие вот как Григорий Кузмич пользуются тяжелым положением трудовых мигрантов, безработицей на их родине и хотят купить их труд за бесценок…

– Насчет безработицы на твоей родине, все претензии не ко мне, а к вашему президенту Воронину, – бесстрастно отреагировал на эту обличительную тираду Григорий Кузмич.

После споров начали ругаться. Ион несколько раз заявлял, что за меньшие деньги работать не станет, но Григорий Кузмич тут же отрезвлял его угрозами найти другого «копателя»… Сошлись, в конце-концов, на шести тысячах. Ион был крайне недоволен такой ценой, но ни кто больше в поселке не собирался копать новый колодец, и ему скрепя сердце пришлось соглашаться, тем не менее, он попытался «уколоть» старика:

– И откуда у тебя Кузмич эта кулацкая привычка, с рабочих людей три шкуры драть, а платить гроши?

Григорий Кузмич на это совсем не обиделся, даже напротив:

– Кулак, Иоша, это в основном порождение экономической политики великого реформатора Петра Столыпина. И если бы его не убили в одиннадцатом году, то, возможно, ни революции бы не было, ни разрухи, ни голода, кулак бы всех прокормил, но и работать бы тоже своих работников заставил. А замашки… у меня же дед из раскулаченных, так что извини, переплачивать не стану.

Таджики собирались начать свою косьбу в середине июня, но тут неожиданно для первого летнего месяца на среднюю полосу России навалилась 30-35-ти градусная жара. Решили повременить, надеясь, что это не на долго. Но прошла неделя, а жара не спадала и трава на глазах росла, ибо в земле еще было много влаги. В двадцатых числах таджики, уже не глядя на жару, приступили к выкашиванию участка. После того как они скосили траву, там где Гргорий Кузмич наметил вырыть колодец, приступил к работе и Ион.

6

Даша позвонила Григорию Кузмичу на мобильник в субботу 24-го июня. Радостно сообщила, что у нее, наконец, закончилась обязательное после окончания девятого класса пребывание в пришкольном ЛТО, то есть лагере труда и отдыха, что в советское время именовалось производственной практикой… В общем она освобождалась от школьной рутины и на следующий день собиралась ехать к нему. Так же внучка сообщила, что родители, кажется, немножко отошли от «сюрприза», который преподнес им Григорий Кузмич, купив соседский дом с участком. Ещё она пожаловалась, что в Москве настоящее пекло, асфальт под ногами плавится, бетонные коробки многоэтажек раскалены, и в квартирах нечем дышать, что почти все ее подружки тоже разъезжаются кто куда…

Так и не заведя подружек в поселке, Даша в Москве их имела не мало. То были в основном ее одноклассницы. Григорий Кузмич до поры до времени удивлялся тому, что Даша и в поведении и речью своей так сильно отличается от большинства тех поселковых девочек-старшеклассниц, которых ему приходилось учить в последние годы своей учительской работы. Он никогда не слышал от нее ни молодежного слэнга, ни приблатненных словечек, ни какой-то грубости, не говоря уж о мате. Довольно долго он пребывал в полной уверенности, что Даша просто хорошо воспитана, и так далее, и тому подобное… Но однажды, в прошлом году, он неожиданно стал свидетелем как гостившая у него внучка по сотовому телефону разговаривала с одной из своих московских подруг. Оказалась, что она бывает «хорошо воспитанной» только в его присутствии. Уверенная, что ее никто не слышит, Даша так общалась с подругой по телефону… Ну, в общем, словечки типа: «прикольный», «зашибись», «обдолбанный», «мне это фиолетово», и даже о ком-то «пошла она в жопу», вполне естественно вплетались в ее в общем-то довольно грамотную речь. Григорий Кузмич, сделав это открытие, сначала опешил, но потом… Он был опытный педагог и сообразил, что всего лишь сам себя тешил иллюзией. Даша ведь жила в огромном мегаполисе, училась не в институте благородных девиц, а в обычной средней школе, хоть и московской. Так почему же его ученицы, которых он учил по нескольку лет, могли разговаривать на том языке, которым их учила не школа, а жизнь, а его внучка, находясь почти в той же среде, нет. Чуда быть просто не могло. Но то, что Даша может разговаривать и совсем по иному, например, когда общается с ним или с родителями явно говорило в ее пользу. Ведь большинство поселковых мальчишек и девчонок, да и московских тоже владели лишь одним языком, языком улицы, а русский разговорный, не говоря уж о литературном, знали довольно слабо. И если для мальчишек это было более или менее естественно, то резкое падение «языкового» уровня у девочек и молодых женщин Григорию Кузмичу казалось крайне пагубным для общества. И потому он довольно быстро успокоился, «переварив» тот факт, что его внучка тоже владеет «уличным» языком.

– Дед, я приехала, – как всегда с этими словами Даша с разбега налетала на Григория Кузмича, обдавая его благоуханием своих духов, волос… молодого, здорового тела, чмокала в коричневую морщинистую щеку. Григорий Кузмич отступил от внучки, с которой он виделся почти месяц назад, но не от того, что ему было что-то неприятно, а потому, что так с его возрастной дальнозоркостью ему было сподручнее ее рассматривать. Результатом осмотра он остался не очень доволен:

– Никак, Дашенька, в фотомодели собралась, становишься все выше и тоньше, скоро будешь как пресловутая Твигги.

– Какая еще Твигги? – спросила уже из своей комнаты Даша, куда она убежала, чтобы распаковать свою дорожную сумку и переодеться.

– Это английская манекенщица шестидесятых годов, тощая как жердина. С нее и пошла мода на длинных и сухопарых девиц.

– Дед, не вредничай. Я если хочешь знать, одна из самых толстых в классе и жердиной никогда не буду. А похудела немного, так это от того, что в последнее время навалилось все, конец учебного года, экзамены, лагерь этот, а еще жара страшенная. Тут опять наберу, я ведь к тебе надолго, недели на две приехала и потом в августе опять приеду к ранним яблокам, – весело тараторила из своей комнаты внучка.

Переодевшись, она оказалась в короткой кофточке-топ, «рабочих» шортах, переделанных матерью из старых джинсов, и кроссовках.

– Дед, я побегу, своих «дочек» смотреть. С ними все в порядке?

– Да что с ними будет, растут себе. Поела бы с дороги. Я сейчас разогрею. У меня щи на первое, а на второе яичница с утра осталась, и грудинка есть.

– Разогрей пока, а я в сад побегу, соскучилась…

Но, буквально через несколько минут Даша прибежала назад.

– Дед, а кто это там, на нашем новом участке?… Мужики какие-то работают, – недоуменно и с некоторым испугом спросила она у «колдующего» у газовой плиты Григория Кузмича.

– Ох, Дашенька, совсем голова дырявая стала, забыл тебя предупредить… Это я работников нанял, двоих косить, а одного колодец рыть, – виновато поспешил прояснить ситуацию Григорий Кузмич.

– Ну, ты даешь… и не сказал ничего. Я-то выскочила, там со своими разговариваю, а тут мужики эти нерусские, на меня косятся, – с явным недовольством выговаривала Даша деду.

– Ну что ж теперь, прости милая, как-то из головы вон. Да ты их особо-то не стесняйся, ты здесь хозяйка и разговаривать можешь с кем хочешь и как хочешь, – неожиданно резко и твердо обозначил позицию Григорий Кузмич. – Садись, поешь.

Даша удивленно на него взглянула и послушно уселась за небольшой кухонный стол, накрытый клеенкой и все-таки недовольно спросила:

– Дед, зачем ты черных-то нанял?…

Во время и после обеда Григорий Кузмич поговрил с Дашей о наемных рабочих, прочитал ей «лекцию» про разницу между кавказцами и среднеазиатами… Потом подробно расспросил про экзамены, и про лагерь труда и отдыха, ну и конечно про обстановку в доме. Как и следовало ожидать, сын с невесткой продолжали возмущаться и его покупкой, и тем, что имея такие деньги он это скрывал от них. Но, судя по всему «градус напряженности» уже начал снижаться. Об том свидетельствовал сам факт, что Даша приехала к нему безо всяких препятствий со стороны родителей.

– Даже если бы они и не разрешили, я бы и без их разрешения обошлась, – задиристо заверила она деда. – В такой духотище там париться, когда у меня тут дедушка есть любимый и садик, яблоньки мои любимые, – Даша хитро улыбнулась и, перегнувшись через стол, еще раз чмокнула деда в щеку.

– Ладно уж, подлиза. Знаю я тебя, от жары сбежала, да на саженцы свои полюбоваться приехала, а дед, это так, в качестве бесплатного приложения, – улыбаясь, отмахнулся польщенный Григорий Кузмич.

– Вот и не только… Ты что не веришь мне!? – начала изображать возмущение Даша…

Протяжно зазвонил входной звонок. Григорий Кузмич выглянул в окно. У входной калитки стоял молодой мужик в светлых брюках и рубашке и почти столь же светлой бейсболке. Приглядевшись, он узнал нежданного гостя.

– Его-то зачем еще нелегкая принесла… Ну-ка, Дашенька, иди в сад, займись там чем-нибудь. Это ко мне пришли…

То пришел некий Евгений Митрохин. Пятнадцать лет назад он был учеником того класса, где Григорий Кузмич являлся классным руководителем. Немало нервов попортил Женя в те годы всем учителям и более всего, конечно, Григорию Кузмичу. Однажды, ранней осенью, он даже организовал с корешами ночной налет на сад своего классного руководителя. То, что поворовали яблоки, было не так накладно, их и без того уродилось много, хулиганы серьезно попортили яблони. Особенно тогда пострадала только-только вошедшая в силу яблоня сорта Штрефлинг, на которой в тот год уродились как никогда крупные яблоки в среднем по двести граммов каждое. Именно на этой красавице ночные грабители беспощадно обломали много веток. Дерево полностью оправилось только через четыре года. Митрохин после окончания им девяти классов из поселка куда-то пропал. Года через три приехал на иномарке, весь упакованный в кожу с модной стрижкой. Хвастал, что живет, не тужит в Москве, делает легкие деньги и «вкалывать» как его родители и земляки никогда не будет. Потом он опять исчез, а через некоторое время от родителей стало известно, что Женька «сел». Сидел он пять лет, после чего капитально вернулся на родину. После отсидки Евгений стал намного тише, но поговаривали, что, тем не менее, он входит в какую-то ОПГ и является чем-то вроде ее представителя в районе. Хотя теперь по внешнему виду он уже не производил впечатление «крутого», иномарки не имел, и одевался он весьма неброско. После того как Евгений распрощался с родной школой, Григорий Кузмич ни с ним, ни с его родителями не общался, и зачем он пожаловал, было совершенно непонятно.

– Добрый день Григорий Кузмич… Узнаете меня?… Вот к вам по делу, – Митрохин широко улыбался золотом фикс, блестевших у него во рту.

– Узнал… Тебя разве забудешь, – Григорий Кузмич сразу дал понять, что не рад визиту бывшего ученика.

Но Евгения это совсем не обескуражило, он словно прилепил улыбку к лицу, и так и не «снимая» ее, проследовал вслед за хозяином в дом.

– Ну, так что же за дело у тебя ко мне, вроде бы не должно таковых быть у нас с тобой Женя? – сурово вопрошал Григорий Кузмич.

– Вы… это… Может присядем? Дело-то не минутное, в стояка его не удобно обсуждать, – так вот, не делая напрямую замечания своему бывшему учителю за недостаточное гостеприимство, Евгений дал понять, что зашел не по пустякам.

– Ну что ж, садись, раз не минутное, – не желая приглашать гостя в комнату, Григорий Кузмич кивнул на тот же маленький стол на кухне.

Кухня находилась рядом с выходом. Этим он в свою очередь как бы подчеркивал, что желает как можно скорее незваного гостя к этому выходу и направить. Но Евгений, перед тем как сесть, из принесенного с собой пакета достал бутылку дорогого импортного коньяка и поставил ее на стол, с которого еще не была убрана посуда, из которой ела Даша.

– Это еще зачем? Не, я пить с тобой не буду, забирай свою бутылку, – сразу стал в «позу» Григорий Кузмич.

– Да подождите, вы, не ругайтесь, выслушайте меня, – в несвойственной ему просяще-миролюбивой манере заговорил Евгений. – У меня к вам просьба. Дело в том, что я прохожу по одному уголовному делу в соседнем районе. Я совершенно не при чем, просто знаком с ребятами, которые совершили там ограбление. Таскают меня в основном потому, что я ранее уже был судим. Понимаете?

– Это-то я понимаю. Если, конечно, все что ты говоришь, правда. Но, я то тут при чем, – недоуменно пожал плечами Григорий Кузмич.

– Помните, когда у меня первая судимость была, на школу пришел запрос на характеристику. Тогда же ведь вы ее писали, хоть и директор подписывала. Разве не так?

– Так, отрицать не буду, а ты что с ней не согласен? – вопрос прозвучал вызывающе.

– Да, как вам сказать… Ну ладно, что было то было, чего старое ворошить, хотя как минимум в лишний годик мне та характеристика обошлась. Но понимаете, сейчас… сейчас опять будут сюда запросы слать насчет меня. А у меня, понимаете, сейчас все в ажуре, из колонии, где я срок отбывал, хорошо напишут, из фирмы, где числюсь на работе, тоже… Вот боюсь, если к вам обратятся, как знающего меня с детства… ну там как встал я на путь исправления или нет… а вы того, опять меня как тогда охарактеризуете и получится как ложка дегтя в бочке меда… Не хотелось бы… – тон Евгения стал прямо-таки елейно-молящим.

– Ах, вон оно что. Так ты что, хочешь, чтобы я тебе снова характеристику выдал, да такую, с которой прямо в отряд космонавтов взяли, – саркастически улыбнулся Григорий Кузмич.

– Григорий Кузмич… пожалуйста… Сейчас везде люди новые, в милиции, в школе, меня никто не помнит, старая директисса Мария Михайловна, сами знаете, умерла… в общем мне сказали, когда я обратился за характеристикой с места жительства, что опять вас спросят, как… ну в общем вы лучше всех меня знаете и можете охарактеризовать. Так что, к вам наверняка придут… Григорий Кузмич, ну что вам стоит, ну не настолько уж я был и отпетый… да и отсидел, понес так сказать заслуженное, твердо встал на путь исправления…

Григорий Кузмич с искренним удивлением смотрел на бывшего «грозу школы». Удивлен он был переменам произошедшим с Евгением. Некогда наглый, уверенный в своей безнаказанности, сейчас он, судя по всему, чуть не панически боялся заработать второй срок и, что называется, обжегшись на молоке, дул на воду.

– Не знаю, не знаю, что я могу сказать? Какой ты сейчас я не знаю, а какой ты был в школьные годы… Разве это сейчас кому-то интересно? Не знаю… если меня опять попросят писать на тебя что-то вроде характеристики, напишу все как есть, что до 6-го класса был ты вроде нормальным мальчишкой, а потом как подменили тебя, учиться совсем перестал, со шпаной стал водиться… Ну, не знаю, что я еще могу для тебя сделать.

– Можете, Григорий Кузмич… Вы… вы не говорите пожалуйста, что я к вам в сад залез тогда. Понимаете, это может на суде произвести плохое впечатление. Ведь судить нас будут присяжные, а там, я узнавал, в основном женщины, пенсионеры… ну у них у многих свои сады-огороды… Понимаете, если подумают, что с детства воровал, да сады разорял. А насчет вашего сада, то ведь по глупости и малолетству случилось, я ведь на вас зла никогда не держал, ей Богу, Григорий Кузмич, я вас всегда больше всех учителей уважал, – продолжал чуть не канючить Евгений.

– Ну, не знаю… Я вообще то и когда тебя в первый раз судили, про сад в характеристике ничего не писал.

– Спасибо, но тогда это было не так важно как сейчас, поверьте. Тогда ведь судья судил, а сейчас, я же говорю, присяжные. А что у них на уме… Вот я и решил, на всякий случай с вами переговорить.

– Ладно, так и быть… Если уж случится, спросят соответствующие органы про тебя, не буду я сад поминать, но и ангела из тебя делать не буду, скажу все как было на самом деле, – согласился таки с уговорами гостя Григорий Кузмич, тем более, что не сомневался – Евгений перестраховывается, ибо вряд ли сейчас станут на суде интересоваться школьными годами уже ранее судимого фигуранта уголовного дела.

– Спасибо Григорий Кузмич… большое спасибо. Если вам что-то от меня… я всегда готов помочь… Я слышал, вы никоновский дом с участком прикупили, и там сейчас «черные» работают. Это вы их наняли?

– Да, а что тебя интересует? – насторожился Григорий Кузмич.

– Да нет, ничего, просто если у вас с ними какие-нибудь непонятки возникнут, обращайтесь прямо ко мне. Это на случай если они залупаться начнут. Я их быстро на место поставлю.

– Не Женя, у меня с ними трений нет, так что не беспокойся, – с усмешкой отверг такого рода помощь Григорий Кузмич.

– Ну, раз так, тогда извините за беспокойство, я пойду, – Евгений поднялся.

– Женя, бутылку-то забери.

– Ну что вы, Григорий Кузмич, это же презент… подарок. А разве подарки уносят? Тем более вы мне не чужой человек, вы мой учитель…

– Кто это у тебя был? – Даша сразу впорхнула, едва за гостем закрылась входная калитка.

– Да так, ученик бывший, – не стал вдаваться в подробности Григорий Кузмич.

– Это он тебе принес?… Ух ты, какая крутая бутылка… Дед, это же «Хеннеси», дорогущий коньяк. Я такой в фирменном магазине «Ароматный мир» видела, – Даша с восхищением рассматривала красивую этикетку и крутила в руках бутылку необычной формы…

7

Таджики и Ион работали по разным, так сказать, графикам. Если первые приходили в шесть часов утра, по холодку, и, ни слова не говоря, начинали косить, а Григорий Кузмич сквозь свой некрепкий сон слышал, как они то и дело точат наждачными брусками свои косы. Ион же приходил только к девяти, когда Григорий Кузмич сам уже два часа как поднялся, позавтракал, и приступил к своим огородным или садовым делам. Ион его безо всякого стеснения от этих дел отрывал и вел на свой объект, чтобы там что-то уточнить, или просто заводил разговор далекий от «колодезной» темы. Таким образом работать он начинал не ранее половины десятого. И в конце рабочего дня он обязательно приходил и вел Григория Кузмича показать, что сделал, постоянно жалуясь, как тяжело и мучительно ему это далось… С таджиками все проще, они просто косили и ни на что не жаловались, хотя косьба действительно нелегко давалась даже им, привычным к жаре. Это было видно по тому, как медленно они продвигались, часто останавливались и точили затупившиеся косы. Трава, в основном густая осока, росла от многолетних мощных корней, к тому же сильно мешала перезимовавшая под снегом прошлогодняя, пожухлая трава. Тем не менее, они неспешно, сотка за соткой чисто выкашивали полтора десятка лет никем не кошенный участок, эту траву, которую, наверное не взяла бы ни одна газонокосилка – рвались бы лески, выходили из строя двигатели.

На следующий день по приезду Даши все обстояло как обычно, таджики с шести утра начали косить, Ион пришел в девять. Григорий Кузмич встретил его во дворе и, говоря вполголоса, чтобы не разбудить спавшую в доме Дашу, поспешил увести копателя на «объект».

– А чего это ты Кузмич, говоришь, как шепчешь? – осведомился Ион.

– Да внучка спит… Вчера приехала, устала с дороги, – нехотя объяснил Григорий Кузмич.

– Во… да она у тебя прямо как барыня, уже десятый час, а она все спит. Молодежь надо в строгости воспитывать, с молодых лет к труду приучать, и поднимать раньше, а то!.. – начал было «воспитательный» разговор Ион.

– Ладно, не ори… это не твое дело. Твое дело – колодец рыть, вот ты и рой, а то, боюсь, в обговоренные сроки не уложишься. Смотри, санкции применю, – резко оборвал «копателя» Григорий Кузмич, показывая, что не намерен выслушивать от него рассуждения на педагогическую тему, и так в свое время их наслушался и в институте и потом от всевозможных педагогических начальников и проверяющих.

Спровадив Иона, Григорий Кузмич вернулся в дом, и как только услышал шевеление в комнате Даши, поставил разогревать завтрак…

– Доброе утро, красавица, как спала? – приветствовал он вышедшую на кухню внучку.

– Спасибо. Спала как убитая. Дед, а чего это ты меня не разбудил? Уже десять… Знаешь же как я тут сплю, я бы и до обеда могла продрыхнуть, – вроде бы выговаривала деду она, но как-то без осуждения с доброй улыбкой.

– Ну, и спи на здоровье. Где и не поспать, как не здесь, на таком воздухе. Успеешь еще, рано навстаешься, и от бессонницы намучаешься. Пока спиться, спи вволю. Давай умывайся и садись завтракать, я с утра свежей клубники собрал, на десерт поешь, прямо с куста…

После завтрака Даша собралась, было, прополоть грядки с луком, уже заметно заросшие сорняком, но дед не позволил:

– Нет, лучше ты в сад ступай и там займись чем-нибудь, а я тебе пока там же и гамак повешу.

– Дед, лук полоть уже пора, да и клубнику пройтись не мешало бы, я вчера смотрела, там травы, – попыталась возразить Даша.

– Успеется, я сказал, в саду сегодня побудь, приствольные круги лучше прополи да прорыхли. А потом ложись в гамак и отдыхай… учебный год целый позади, отойди чуть-чуть.

Григорий Кузмич, не хотел, чтобы Даша выходила работать на огород. Ведь по такой жаре она, конечно, будет совмещать приятное с полезным, одновременно и работать и загорать. Но огород хорошо просматривался с бывшего никоновского участка, и ее вполне может увидеть в одном купальнике молодой таджик, да и тот же Ион, когда вылезет перекурить из своей ямы. А этого Григорий Кузмич не хотел. Таджикам оставалось косить от силы день-два, Иону копать больше, но он решил его постоянно подгонять. А Даша пока пусть работает и загорает в саду – так оно спокойнее. Здесь за деревьями и листвой, ходи она как хочет, ее никто не увидит.

Повесив гамак на свое обычное место, привязав к стволам двух самых мощных яблонь, которые Даша именовала Антониной Ивановной, и Грушей Петровной, то есть между старыми антоновкой и грушовкой, Григорий Кузмич пошел в сарай готовить к работе свой миникультиватор. Он собирался подвесить к нему окучиватель, чтобы проверить, как это агроновшество будет вести себя на картофельной делянке. Раньше он окучивал картошку дедовским способом, вручную с помощью тяпки, что было делом весьма трудоемким. Возясь со своей техникой, он в открытую дверь сарая наблюдал, как Даша старательно ползала на коленях в приствольных кругах яблонь, выдергивала редкие травинки и рыхлила землю маленьким разрыхлителем-мотыжкой.

– Даша, не становись коленками на землю, артроз заработаешь! – крикнул Григорий Кузмич.

– Ничего… земля теплая… почти горячая, – отозвалась внучка.

– Встань, я тебе сказал! – уже строго прикрикнул дед.

Даша нехотя поднялась, отряхивая налипшую на ноги землю, а затем вновь принялась за работу уже присев на корточки…

Большую часть жизни Григорий Кузмич имел дело с детьми, вернее с подростками, ведь он преподавал физику, предмет, который изучают в старших классах. Каких только подростков ему не приходилось видеть, и опережающих и отстающих от сверстников в своем физическом или умственном развитии, шустрых и медлительных, тупых зубрил и способных лентяев, тупых лентяев, изредка встречались и способные зубрилы. Он потаенно надеялся, что именно к такому редкому типу относится и его внучка. Много выводов сделал для себя старый учитель из своей большой педпрактики. И один из них: внешность девочек-подростков куда в большей степени зависит от уровня жизни в той семье, в которой она растет, чем внешность подростка-мальчика. В советские времена, когда в обществе в основном царила уравниловка и зарплата у основной массы рабочих и служащих была примерно одинакова… Так вот, тогда все зависело от госснабжения конкретного населенного пункта промышленными и продовольственными товарами. Ну, а так как, тогда в первую очередь снабжались столичные города Союза, союзных республик, во вторую областные, в третью районные, то до рабочих поселков очередь доходила если не в последнюю, то в предпоследнюю очередь. Таким образом, жители поселка, где Григорий Кузмич фактически прожил жизнь, снабжались очень плохо, за исключением, конечно, всевозможных начальников и торговых работников – обычная советская картина. Потому, для того чтобы хорошо питаться и одеваться, и хорошо кормить и одевать детей, жителям поселка в то советское время ничего не оставалось как в выходные дни набиваться с утра в электрички, ехать в Москву, и выстаивать там длиннущие очереди… Это конечно не улучшало общую ситуацию, ибо были лишь разовые акции. Таким образом, жили весьма неважно, но зато имело место некое подобие социальной справедливости – все жили одинаково бедно. И ученики в школе тоже были примерно одинаково одеты и все остальное… После крушения СССР и произошедшего социального расслоения, дети в школе уже не выглядели одинаково… особенно девочки. У кого родители имели деньги, они соответственно и кормили и одевали своих детей, покупали им всякие дорогостоящие модные вещицы и не только одежду, обувь, электронику и косметику, но и даже предметы роскоши в виде всевозможных ювелирных украшений. Но таковых насчитывалось относительно немного. Основная масса поселкового «пролетариата» вписаться в рыночную экономику не сумела, и их дети… Ну, мальчишки есть мальчишки, если он даже ходит этаким «Гаврошем» в рванье и разбитой обуви, это как-то не считалось постыдным, другое дело девочки. Особенно жалко выглядели ходящие в старых обносках дочери безработных и пьяниц, и взгляд их становился либо горестным, либо злым при виде очередных обнов и косметичесеких ухищрений своих одноклассниц-богатеек.

Григорий Кузмич сравнивал Дашу с самыми состоятельными ученицами из поселковой школы. И в этом плане ему не в чем было упрекнуть ни сына, ни невестку. Они не экономили ни на питании дочери, ни на ее одежде. У Даши имелось все, что могла иметь девочка ее возраста из семьи среднего достатка. Но средний московский достаток, это, конечно, далеко не среднепровинциальный, даже подмосковный. У нее все было: платья, туфли, кроссовки, босоножки, всевозможные джинсы, модное белье… и обязательно, кофточки-топ, сотовый телефон и ауди-плеер, – на которых буквально свихнулись все девчонки, да и не только девчонки. Григорий Кузмич в последние годы своей работы в школе нещадно боролся с этим поветрием. На его уроки никто не приходил ни с плеерами, ни с сотовыми телефонами. Впрочем, это было не так уж трудно, ибо поддерживалось большинством самих учеников, тех кому были не по карману эти изыски. Куда труднее оказалось бороться с топ-модой. Здесь уже почти все девчонки исхитрялись опускать юбки и брюки как можно ниже на бедра, а кофточки поднимать почти под грудь. Тем не менее, на его уроках девчонки даже в относительно теплые учебные месяцы, в мае и сентябре не смели ходить с голыми пупками. Но другие учителя, увы, давали слабину и единым фронтом с ним так и не выступили. С Дашей он тоже проводил соответствующую разъяснительную работу. Нет, он не был против новой топ-моды, тем более что девушки с красивыми животиками встречаются куда чаще, чем с красивыми ногами. Он отлично помнил как в шестидесятые, годы его молодости, возникла мода ни мини-юбки. Многим девушкам эта мода явно не шла, ведь недаром еще Пушкин писал: «…только вряд, найдете вы во всей России целой три пары стройных женских ног». Здесь гений, конечно, хватил лишку, в угоду рифме, но действительно красивые женские ноги, если и не редкость, то встречаются не так уж часто. А вот обладательниц привлекательных девичьих и женских животиков действительно куда больше, и при соответствующей «подаче»… Но Россия, страна холодная, с голыми поясницами, как во Флориде и в Калифорнии особо не разгуляешься. Как-то уже в конце сентября прошлого года Даша приехала к нему в довольно экзотическом виде: в джинсовых брюках и из того же материала топ-курточке, то есть и живот и вся поясница были обнажены, соблазнительно привлекая загорелым юным телом. Смотрелась внучка, если говорить по-тинейджерски просто обалденно-потрясно. Но на дворе стояла хоть и ранняя, но осень, температура не превышала 12-ти – 14-ти градусов.

– И тебе мать позволяет так ходить? – осуждающе спросил Григорий Кузмич.

– Дааа, – отмахнулась рукой Даша, – покричала да замолчала…

Битый час Григорий Кузмич объяснял внучке, что такое смолоду застудить почки, что это скажется на всей ее дальнейшей жизни. Приводил жуткие примеры, правда женщин пострадавших не от моды, а от колхозного сельхозтруда, когда доярки и скотницы из близлежащего колхоза застудились во время ударного перевыполнения плана, чтобы председатель орден получил и звание Героя соцтруда. В результате некоторые из тех молодых колхозниц остались бесплодными или так мучились по-женски, что от них даже уходили мужья. Удивительно, но этот его «колхозный», и казалось бы бесконечно далекий от понимания городской девочки-подростка пример оказал на Дашу просто ошеломляющее впечатление. Во всяком случае, куда большее, чем истерические упреки матери. Вот уже более полугода прошло с тех пор, а Григорий Кузмич теперь видел внучку в «топе» только в теплые дни.

Но сейчас было даже не тепло, а очень жарко и Даша экипировалась для работы в саду соответственно: светлая косынка, бюстгалтер от купальника и те же джинсовые почти в обтяг шорты. Глядя на внучку, Григорий Кузмич не мог не любоваться ею. Ее фигура, еще не женская, но уже и не девичья, как и полагается нормально развивающейся девушке в 15-ть лет. Григорий Кузмич проживший жизнь фактически в сельской местности имел возможность многократно убедиться, как уродуют женщину «в зародыше» чрезмерный физический труд в детстве и отрочестве. Такое случалось, когда родители с утра уходили на работу, а на послушную и безответную дочь наваливали домашние заботы. В таких случаях выигрывали не трудолюбивые и послушные, а лентяйки и неслухи. В последнее время в большинстве поселковых семей уже не держали ни скотину, ни даже птицу, многие покупали хорошие импортные пылесосы и стиральные машины… И все равно часто девочки росли внешне похожие на мальчишек, костистые, плечистые, узкобедрые. Причину этого Григорий Кузмич видел в проявлении многовековой наследственности – при крепостном праве на девочек слишком рано наваливали домашнюю работу, а в советское время в детстве вроде стало полегче, зато как подрастали, нагрузка увеличилась, помимо домашней работы навалили и производственную часто чисто мужскую работу. В результате такой «селекции» и выпестовался такой вот тип «я и баба и мужик». И теперь эти «бабы-мужики» уже сами производили себе подобных. Но, слава Богу, Даша уродилась не такой, она росла очень даже складной, уже сейчас видно, что и девушкой она будет видной, и женщиной, что надо. Бедра пока что не широкие, но не уже плеч, а со временем, конечно, будут шире. Главное, что плечи у нее не «прут» в стороны, и не прямые как у мальчишки, а аккуратные, округленькие. Грудь пока что первый номер, но опять же, какие ее годы, ноги стройные длинные, но коленки не острые, а тоже с приятным закруглением. Это говорит, что они тоже будут полнеть. При длинных ногах это не страшно, когда девушка здорова и входит в силу, у нее и должны в первую очередь полнеть грудь, бедра и ноги выше колен. Хоть отдельные особи мужского рода и именуют это презрительно бабьими ляжками, но как раньше, так и теперь, так и в будущем… мужики всегда в первую очередь засматриваются на округлые и сочные женские ноги «выше колен».

Пока Даша рыхлила землю возле яблонь, Григорий Кузмич время от времени бросал взгляды то на нее, то в сторону своего нового участка, слыша, как там лязгают бруски, точившие косы, или едва слышно шлепалась земля, вынимаемая из недр новой колодезной ямы. Он же за это время, наконец, определил, почему ни с того ни с сего начал «чихать» и плохо заводится двигатель культиватора. Еле различимый, микроскопический кусочек продукта сгорания топлива попал в зазор свечи зажигания, и именно он «портил всю малину». Как раз в тот момент, когда этот кусочек был удален и движок заработал стабильно, подошла Даша и сообщила, что разрыхлила все приствольные круги под яблонями. Она пожаловалась, что «Груша Петровна» уже дала такие длинные молодые побеги, что они частично затеняют посаженную недалеко от нее «Лаймочку».

– Я думала раз грушовка хороший опылитель, так «Лаймочке» от нее лучше будет, а она её, маленькую, забивать начинает. Дед, можно я подрежу её немного, она и без того вон какая большая, ей хуже не будет, а «Лаймочке» больше солнышка достанется…

– Я же предупреждал тебя, что близко посадила, – недовольно отозвался Григорий Кузмич. – Ладно, возьми секатор, обрежь, только аккуратно… Потом в магазин сходи, хлеба и сала купи, а на обратном пути к Костыговым забеги, молока у них возьми от утренней дойки. Да смотри, вчерашнее не возьми, только утреннее. В обед молока с клубникой поешь…

8

Даша сходила в магазин, где купила хлеба и большой кусок соленого свиного сала, которое продавал частный мясоторговец в помещении поселкового продуктового магазина. К салу ее приучил дед, постоянно с малых лет втолковывая, какой это полезный и калорийный продукт. В этих «пропагандистских» рассказах особой его «коронкой» опять же стало повествовании из времен его молодости, о соперничестве силачей-штангистов русского Власова и украинца Жаботинского. «Сошлись они в Токио на Олимпиаде, равных им не было, все остальные силачи, там, американцы, немцы много уступали им. У Власова были невероятно сильные руки и ноги, но собственный вес он имел не так, чтобы очень уж большой, потому что с детства не мог досыта наестся. Ему же много надо было, большой, здоровый рос, а Россия при советской власти плохо, почти хуже всех прочих союзных республик жила. И мать не могла столько продуктов достать, чтобы прокормить такого здоровяка. Отдала в суворовское училище, ну а там казенное питание, продукты уворовывали, молоко и сметану разбавляли. Что такое сало он вообще не знал. Тем не менее, от природы много ему было отпущено, богатырем вырос, но вот весил сравнительно немного. А Жаботинский он на Украине, в селе вырос, в хлебной и свиноводческой Запорожской области. Правда и там большевики умудрились голод организовать в начале тридцатых годов, но он то уже после родился, а самую силу набирал, когда у власти уже Хрущев был, сам с Украины родом, он уже своим землякам поблажки делал за счет остальной страны. Так что там зажили едва ли не лучше всех в Союзе. И рос Жаботинский на вольных хлебах, и сало ел невпроед, и тоже богатырем вырос, но весил много больше Власова, почти на тридцать килограммов. Ну, вот, сошлись они на Олимпиаде, сначала Власов вперед вышел, когда они штангу одними руками жали, он на десять кило больше Жаботинского выжал. Потом рвать штангу стали, с помоста одним махом на вытянутые руки. Тут Власову не повезло, два раза штанга у него через голову перелетала, и Жаботинский пять кило отыграл. А в последнем упражнении надо было толкать штангу вверх всем своим весом. А ведь веса то того у Жаботинского больше, сала-то он много за жизнь свою съел. Вот и вытолкнул на семь кило больше и чемпионом стал.»

Даша с интересом слушала эту историю, которая имело место в действительности, но излагалась дедом, как некая былина из жизни сказочных богатырей.

– А мне-то зачем сало есть, я же не собираюсь ни толстой, ни спортсменкой быть, – со смехом возражала она деду.

– Да я тебе совсем не о том сказать хочу. Толстеют и здоровье гробят, не оттого что едят много, а от того, что однообразно питаются, мучного, например, слишком много едят, а того же мяса, фруктов, овощей мало, с этим в России всегда проблемы были. Оттого и организм ненормально работает и как следствие продолжительность жизни у нас невысокая. Привыкли все на водку списывать, дескать, пьем много. Ерунда, у нас и непьющие долго не живут. А про то, что питалось большинство народа всегда плохо о том как-то не принято говорить. Организм он сам из всего, что человек потребляет, берет только то, что ему нужно и сколько нужно, остальное отфильтровывает. Но ему нужен выбор, весь спектр необходимых питательных веществ. А в том же сале их как раз очень много. Мне еще в советское время приходилось бывать на Украине. На много там народ здоровее нашего выглядел и мужчины и женщины. Поинтересовался, как они питаются, намного разнообразнее у них тогда пища была, чем у нас. И яблок они куда больше потребляли, там почти перед каждым домом сады разведены, причем такая традиция у них с давних пор. Ну, а про сало и говорить не приходится, это у них на столе первый продукт…

Подействовала или нет эта «пропаганда», но Даша понемногу тоже пристрастилась к салу, хотя отец его не очень любил, а мать так и вообще терпеть не могла. И вот сейчас она уже со знанием дела выбрала кусок сала без мясных прожилок, именно такое обычно было наиболее нежным и мягким, буквально тающим во рту. И молока Даша принесла такого, как дед наказывал, утренней дойки, почти парного, да тут же по приходу в охотку поллитра и выпила. После чего дед приказал ей отдыхать и она, взяв привезенную с собой книжку, и оставшись в одном купальнике пошла в сад, легла в гамак и, слегка раскачиваясь, погрузилась в чтение.

Григорий Кузмич перед тем как внучка собралась идти в сад мельком взглянул на то что она читает:

– Опять эти ужасы привезла? И как тебе после такого чтения кошмары не снятся?

– Зато читать интересно, не оторвешься, – обычно возражала Даша, но сейчас промолчала.

А ужасы то были не какие-нибудь заграничные. Нет, Даша не читала ничего «импортного», даже сверхмодные Джоан Роулинг с ее «Гарри Поттером» и Толкиен с его «Властелином колец» ее совершенно не интересовали. По своим литературным пристрастиям она была патриоткой, и запоем читала свои доморощенные ужастики, где описывались подвиги профессионалов-спецназовцев в Чечне. Автором целого сериала таких романов был бывший офицер-спецназовец Лев Пучков. Григорий Кузмич как-то заметив, что внучка буквально «проглатывает» уже не первую книгу одного и того же автора, попросил ее и ему дать «на пробу». Книга называлась «Джихад по русски». По прочтению у старого учителя чуть глаза на лоб не полезли. Он помнил, как в восьмидесятые годы в стране вошел в моду американский автор дедективов Чейз. Пустое чтение – охарактеризовал он тогда это поветрие. Потом, когда в девяностые началась «эра» отечественных детективщиков, вернее в большей степени дедективщиц, он тоже иногда брал у коллег и читал Маринину, Донцову… Это был в основном тот же Чейз, но с русской спецификой. И вот Пучков… Нет, это уже совсем не Чейз, это было что-то ни на что не похожее. Григорий Кузмич, конечно, понимал, что война вообще и тем более на Кавказе не может быть не жестокой. Его любимыми произведениями были «Хаджи-Мурат», «Казаки», «Кавказский пленник» Толстого, более того он понимал, что кавказские нравы вряд ли претерпели большие изменения за полтораста лет. И, тем не менее, воспитанный на прозе Толстого, который каким-то чудесным образом умел корректно избегать наиболее «звериных» сцен… Его просто шокировало, что Пучков этих сцен не избегает и пишет без всякой политкорректности. Он понимал, что автор наверняка описывает события, основанные на реальных фактах, но не мог согласиться, что писать надо именно так, ведь эти книги и дети и подростки читают. Как скажется подобная «правдивая литература» на их психике? Одно дело, когда они смотрят западные фильмы ужасов, типа «Кошмар на улице вязов» и отлично знают, что эти ужасы придуманы и с реальностью не имеют ничего общего, другое, когда в это можно поверить, что эти невероятные жестокости происходили и происходят на самом деле. Ведь у молодежи нет иммунитета против такой правды, и лучше ей о ней, о такой, во всяком случае, не знать. То ли дело в наше время…

И тут Григорий Кузмич, как бы обрывал самого себя, задумывался. А что в наше время? Кем тогда зачитывались, Аксеновым? Ох как тогда «раскрутился» он, благодаря журналу «Юность», аж до сих пор «крутится», никак не остановится. И чем отличается та «раскрутка», что осуществляли «Юность» и «Новый мир» от теперешних, осуществляемых издательствами типа «Эксмо», «Олма» и тому подобных. Уровень литературы был выше? Ой ли? Сейчас на склоне жизни Григорий Кузмич стал отчетливо ощущать, что и в области литературных пристрастий долго «плыл по течению» и считал хорошим то, что пропагандировали радио, телевидение, те же толстые журналы. После падения Союза, правда, многие из тех распропагандированных корифеев развенчаны. И Симонов на поверку оказался писатель так себе, и Марков, и Карпов. В девяностых, когда происходила эта переоценка ценностей Григорий Кузмич перечитал этих авторов… и согласился с борзыми переоценьщиками, действительно далеко им до Толстого. Но почему только этих переоценили? Потому что были коммунистами и руководили Союзом писателей? А чем их лучше тот же Аксенов и иже с ним Гладилин, или более молодой, той же «Юностью» раскрученный Поляков? Тем, что Союзом писателей поруководить не успели? А если чисто с литературной точки зрения, разве они ближе к Толстому? Так почему же, как были, так и остались «метрами»? Григорий Кузмич перечитал и их и удивился: чему он когда-то восхищался в унисон со всеми? Неплохо, забористо, но ничего особенного в тех произведениях нет, русская литература знала куда более значительных писателей, которых никто никогда так не «пиарил». Один Андрей Соболь чего стоит, оставшийся совершенно неизвестным автор времен гражданской войны. Наверняка и еще были, канувшие в пучине времени.

И что делать ему сейчас, что предложить внучке в качестве эталона чтения, как ее приобщить к настоящей литературе… какой? Тех шестидесятников, которые ему вдруг разонравились? Авторов девятнадцатого и серебряного века? Но современной пятнадцатилетней девочке вряд ли будут интересны и Толстой и Достоевский и Чехов, и ему они были не интересны в том же возрасте. Ведь этих авторов надо постигать попозже, имея определенный жизненный и образовательный багаж. А что же читать в юнешеско-подростковом возрасте просто так, для души? Джека Лондона? Вот это писатель так писатель, несомненно лучший для подростков. Но он несовременен и, как ни крути, не наш. А нашего такового, увы, как не было, так и нет. Вот и заполнили свободную нишу Роулинг с Толкиеном. Хотя и они скорее детские чем подростковые писатели. А Аксенов, Поляков, или вот эта Петрушевская… нет, только не они. Вот и получается востребованной даже та жуть, что пишет Пучков. Даже если назвать ту жуть, жестокой правдой жизни, лучше ее не читать, старшеклассникам во всяком случае. Хотя некоторую пользу можно извлечь даже из такого чтения. То что Даша стала с опаской относится к «лицам кавказской национальности» по всей видимости имело «пучковские» корни. Вот даже вчера, когда Даша обежав сад, «поздоровавшись и поговорив» с яблоньками, увидела работающих таджиков и, садясь за стол, чтобы перекусить с дороги, спросила:

– Дед, зачем ты черных-то нанял?

Григорий Кузмич понял, что начитавшись «пучковских» ужасов о чеченцах, которые целыми аулами насилуют русских матерей, приехавших вызволять попавших к ним сыновей, мало того насилуют трупы русских солдат павших на поле боя… После такого чтива внучка, конечно, уже заочно боится людей с южной внешностью.

– Да нет, Дашенька, это не те «черные», про которых твой любимый писатель романы штампует. Это таджики, они в основном смирный, работящий и неагрессивный народ.

– Ой, я их не различаю, и мама говорит, все они с одного места и на одно лицо.

– Двоечница твоя мама, как была, так и осталась. Как это с одного места? Кавказ и Средняя Азия это две большие разницы. Ты же географию изучала, должна это понимать, – уже с плохо скрываемым раздражением пояснил Григорий Кузмич.

– Я это знаю… что чечены и всякие там дагестанцы и азербайджанцы – это кавказцы, а узбеки и таджики со Средней Азии. А разве между ними всеми есть какая-то разница? – смущенно-простодушно улыбалась Даша.

– Говоря твоими же словами, ну ты даешь. Ты что в жизни одной биологией заниматься собираешься, а на все остальное внимания не обращать? Запомни, кавказцы и среднеазиаты имеют только более или менее схожую внешность, но ментальность и культура у них совершенно разные. Не стану тут тебе длинных лекций читать, скажу проще и короче, со среднеазиатами, с большинством во всяком случае, жить можно и ладить можно, с кавказцами – очень нелегко. Почему так, не знаю, видимо, все дело в историческом пути, которые проходят те или иные народы, условия в которых формирует их национальный характер. Ведь и нас, русских очень многие не любят. Мне такое приходилось наблюдать, когда мы еще с твоей бабушкой ездили отдыхать в Прибалтику по путевке от РОНО. Там буквально во взглядах местных жителей можно было прочитать, как они не любят русский. Хотя я лично, ничего плохого ни про латышей, ни про эстонцев не скажу, спокойные, чистоплотные и очень вежливые люди. За что не любят? Думаю не только за «оккупацию», как сейчас говорят, наверное и в нашем национальном характере есть что-то, что другим не нравится, сами то мы этого не видим, а со стороны заметнее. Может даже немало таких черт…

9

День близился к полудню. Наладив культиватор, Григорий Кузмич стал приготавливать раствор для борьбы с тлёй, мельчайшими насекомыми-паразитами, которые особенно любили питаться листьями плодовых деревьев, «высасывать» их, свертывать в трубочки. У него имелся свой особый рецепт раствора, настоянного на чесноке, в котором надо было «выкупать» пораженные тлей листья, после чего все эти сосущие вредители незамедлительно гибли. Вот и сейчас он достал из темного чулана уже несколько дней «томящийся» раствор чеснока и начал крошить в него мелко нарезанные кусочки хозяйственного мыла. Он все это делал на застекленной веранде, с которой открывался хороший обзор как на сад, где покачиваясь в гамаке загорала одновременно погрузившись в очередной пучковский роман Даша, и соседний участок, где в отдалении махали косами таджики, а ближе в яме сидел Ион, и выбрасывал на поверхность землю, вернее песок в перемешку с глиной. Искрошив более половины мыльного бруска, Григорий Кузмич заметил, что Ион вылез из ямы и, вытирая пот, даже на расстоянии заметно несвежим носовым платком, пошел в его сторону. «Не иначе опять с разговором каким-нибудь идет. Понятно, жарко, устал. Ну так вылези да отдохни, нет обязательно с болтовней своей приставать будет, жаловаться, как ему тяжело приходится… Задолбал. Знал бы, про его словоохотливость, другого копальщика нанял», – недовольно думал Григорий Кузмич, помешивая раствор, и отводя взор от идущего к дому Иона. Когда он вновь взглянул через застекленную веранду, Иона в поле видимости почему-то уже не было. Вроде только что шел и вдруг пропал. «Может, куда-нибудь под куст смородины или терна прилег и отдыхает?» – пришло в голову наиболее вероятное объяснение.

Григорий Кузмич уже растворил все мыло в трех литрах чесночного раствора, отчего он стал походить на плохоотстоявшийся самогон. В этот момент на веранду буквально влетела Даша. Она была, что называется, сама не своя, с поджатыми губами и, казалось, что вот-вот расплачется. Не говоря ни слова, она прошмыгнула мимо деда в дом, в свою комнату, и там затихла. Ошарашенный Григорий Кузмич пошел следом.

– Дашенька… что случилось?

– Ничего… – каким-то не своим голосом ответила внучка, быстро накидывая поверх купальника домашний халат.

– Как ничего, я же вижу… Чего ты прибежала-то… тебя кто-то обидел, что ли?

Даша молчала. И тут до Григоря Кузмича дошло – Ион. Вот он куда исчез с его глаз. По дороге к дому он увидел загорающую в гамаке Дашу и… свернул в сад.

– Этот… этот молдаванин… Он, что подходил к тебе? Что… что он сделал!? – вдруг громко необычно для себя высоким голосом заговорил Григорий Кузмич.

Голос деда заставил Дашу выйти из мира своих собственных переживаний и поднять на него глаза. Его вид, неестественная бледность, выражение его лица, трясущийся подбородок… Она никогда его таким не видела, даже когда он ругался с ее родителями. Видимо, каким-то внутренним уже пробуждающимся женским чувством, которое имеет природное или даже животное начало, Даша поняла, о чем подумал дед, и поспешила его успокоить:

– Да нет… ничего он со мной не сделал.

– Не сделал… а что? – Григорий Кузмич продолжал пребывать во «взведенном» состоянии.

– Он… он мне сказал… – Даша замолчала.

– Что сказал?…

Случилось следующее. Даша лежала в своем гамаке и, под едва слышимый шелест листвы, сопереживала лихим спецназовцам, кочевавшими в романах Пучкова из одного в другой. Она так увлеклась, что не сразу поняла, что рядом с ее гамаком кто-то стоит. Когда подняла глаза от книги… Ей показалось, что явь и только что прочитанное перемешалось. Перед ней стоял персонаж из романа Пучкова, иссиня-черноволосый, небритый, голый по пояс мужик лет 35-ти – 40-ка. Его смуглое, местами в волдырях от комариных укусов тело было перепачкано землей, как и щетинистое лицо явно нерусского типа. Он смотрел на загорающую девушку таким взглядом… Такие взгляды Пучков смачно «рисовал» у тех своих чеченских персонажей, которые, казалось, только для того и родились на свет чтобы убивать, мучить, запугивать, резать, обращать в рабство и самое вожделенное… насиловать русских женщин. Автор описывал всю эту жуть так увлекательно и с таким знанием «материала», что верилось почти безоговорочно. И она не могла оторваться, хоть и ежилась от ужаса и отвращения и всяких раз покупала новый роман этого автора, буквально «заболев» им, став зависимой от них, как наркоман от наркотиков.

Даша лежала в вальяжно-расслабленной и весьма фривольной позе – голые ноги выше головы. Увидев этот немигающий жуткий взгляд, недвусмысленно направленный ей ниже пояса, взгляд совершенно незнакомого взрослого человека, так напомнившего ей те звероподобные пучковские персонажи… Она подскочила и буквально вылетела из гамака. Все тем же уже проснувшимся «бабьим» чувством она ощущала энергетику этого взгляда на своих ногах, животе. Но прикрыться, одеть было нечего, она всегда в жаркую погоду так ходила по саду и, конечно, никак не ожидала что «гостарбайтер» нанятый дедом копать колодец, вдруг так неслышно к ней подкрадется.

– Вы… вы… что вам надо? – растерянно лепетала Даша, держа перед собой раскрытую книгу и используя ее как прикрытие.

Незнакомец помолчал, продолжая пристально с усмешкой рассматривать девушку. Даша осторожно покосилась в сторону дома, явно готовая в случае чего, либо бежать, либо звать деда.

– Да вот смотрю на тебя и думаю, – наконец со вздохом и чисто по-русски заговорил «персонаж». – Ох, и балованная сейчас молодежь пошла. Спят до десяти, потом в гамаках лежат, книжки почитывают. А за них кто-то рано встает, работает. Совесть, девочка, иметь надо. Разве можно вот так в гамаке валяться, когда вокруг тебя все работают. Пошла бы, в доме прибралась, или грядки прополола, еду бы деду приготовила. А то разлеглась тут. Плохой, видать, твой дед был учитель, раз родную внучку не смог воспитать, лентяйкой вырастил…

И чего это вдруг Иона понесло «толкать» такую речь? Видать в яме, в низу было сыро, а сверху голову ему солнце пекло. От такой разницы температур в его мозгах начался какой-то процесс, сподобивший его на такой вот воспитательный пассаж в адрес совершенно ему незнакомой молоденькой девчонки, которая несомненно сначала привлекла его внимание своей юной свежестью. Минут десять без перерыва «воспитывал» Дашу Ион. Она же, покраснев как маковый цвет, причем не только лицом, все это молча выслушала – она же была не урла, а домашняя городская девочка и послать подальше взрослого человека все же не могла. В конце Ион как бы подвел итог:

– Я знаю, зачем вы москвички к своим дедам в деревни ездите. Все лето здесь не работать, а вот так загорать, а потом у себя в Москве хвастаете, что на заграничных курортах отдыхали. Да кто же тебе поверить, южный загар он другой. У вас тут разве так загоришь? Так что зря стараешься, иди лучше делом займись. Работать надо, а не книжки читать. Дед вон умрет, кто здесь все делать будет? Учись работать, пока время есть…

Григорий Кузмич слушал Дашу молча, только бледность сменялась нездоровым старческим румянцем на аскетичном лице, да острый кадык обтянутый морщинистой кожей нет-нет да и дергался в такт со сглатываемой слюной.

– Знаешь… я…я так растерялась, что даже возразить ему не смогла, стою как дура и слушаю, как он меня парафи… то есть поносит. И когда он меня послал… работать, так и пошла, только возле дома уже опомнилась. Я, наверное, вообще себя не правильно вела, да? – Даша спрашивала с такой интонацией в голосе, которая указывала, что она не знает, как воспринимать случившееся.

– Сиди дома и никуда пока не выходи, – не отвечая на вопрос, приказал Григорий Кузмич и пошел к выходу.

К своему новому участку он шел стиснув зубы и шевеля желавками – рослый жилистый, худой, но еще очень крепкий старик, в котором ни что не указывало на так называемого деревенского интеллигента, даже очков не было – обычный пожилой крестьянин, вернее колхозник на пенсии. Подходя к яме, увидел, что лопата лежит сверху, на вынутой из «недр» песчано-глинистой почве. Яма была уже довольно глубокой, где-то два с половиной метра и Ион долбил ее дно ломом, предварительно выбросив лопату наверх, чтобы не мешала. Эту лопату и подобрал Григорий Кузмич. Присев на край ямы, он резким движением приставил отточенное до зеркального блеска лезвие лопаты к горлу вставшего в яме в полный рост Иона. Тот от неожиданности выронил лом и непроизвольно отступил, упершись голой спиной в край ямы. Дальше отступать было некуда, а лопата, казалось, вот-вот перережет ему горло.

– Ты что… Кузмич… с ума… убери, порежешь ведь, – Ион, не мог не понимать, что дед не оставит его «воспитательной лекции» в отношении внучки без внимания, придет и выскажет свое недовольство. И вот тут-то он и ввяжется со старым учителем в свою любимую дискуссию и докажет на примере той же внучки, всю несостоятельность его как педагога. Но вот такого рода поступка, проявления недовольства со стороны вроде бы интеллигентного старика он никак не ожидал.

– Ты, что сученок… мамалыжник… внучке моей сказал, ааа!? Не дергайся гад, а то башку на хер отстригу, тебя в этой же яме закопаю, а головенку в твою Мамалыгию родичам отправлю… Ну, говори, зачем ты там в саду за девчонкой подсматривал, зачем напугал ее, гнус ты поганый!? – Григорий Кузмич вспомнил все более или менее приблатненные слова услышанные им когда-то у своих учеников, но только те, которые не были, так сказать совсем уж нецензурными. Он все-таки был учитель, и даже в минуты сильного гнева, не мог себе этого позволить, хоть и ох как подмывало. И все же одно слово вырвалось, относящееся к той неотъемлемой части русского языка, что именуется матом. Но и оно у Григория Кузмича вылетело как-то непроизвольно, скорее случайно.

– Кузмич… ты это… я ж ничего… я ж только поучить хотел немного… я… убери лопату, – лепетал, боясь лишний раз шевельнуться, прижатый к стенке ямы Ион.

– Учить!? А ты кто такой, гад, чтобы учить ее!? У нее, слава Богу, отец с матерью есть, и я еще жив. У нее есть, кому ее учить. Ты-то здесь с какого боку припек, а!? – грозно вопрошал Григорий Кузмич, всем своим видом показывая, что сейчас сделает то, что недвусмысленно обещал.

– Кузмич… ты эт… не волнуйся только… выслушай меня… мы же все старшие должны учить молодых, – пытался перевести столь нервный и неравноправный «диалог» в теоретическое русло Ион.

– Ты здесь кто, тебя что, в качестве воспитателя нанимали? Тебя, гада, колодец рыть нанимали, вот и рой. Понятно!? Вон, видишь, как косари работают? Они на хозяйский двор лишний раз без надобности шагу не сделают, а ты шляешься, вместо того чтобы работать!.. Ты меня понял!? – Григорий Кузмич чуть приподнял лопату, и она коснулась подбородка Иона, заставив его приподнять голову, так что теперь он стоял в яме как солдат по стойке смирно, а его глаза смотрели с недоуменным страхом. Он искренне не мог понять, с чего это старик так взбеленился.

– Не понимаешь!? – теперь Григорий Кузмич и сам как бы удивился и отпустил своего «собеседника», убрал лопату от его горла. – Ты же моложе меня почти на тридцать лет, а не понимаешь!? Союз, в котором я почти всю жизнь прожил, а ты родился и вырос, благополучно скончался аж четырнадцать лет назад. Все, социальный эксперимент закончился полным провалом, социализм и колхозы кончились. Не знаю как у вас, а у нас кончились навсегда. Да и у вас наверняка кончились, раз ты из своего солнечно-виноградного края к нам в сырость и холод прибежал, и никто тебя там не удерживал – свобода. Это тогда при советской власти один хозяин был, государство, а сейчас хозяев много. У нас в России каких только хозяев нет, все больше не наших, но и русским иногда что-то разрешают свое иметь, и я вот тоже хоть и маленький, но хозяин. Это моя земля, понимаешь моя, не колхозная, не совхозная, не государственная, а моя, моя и внучки моей. Она тоже хозяйка здесь. А ты… ты наемный работник, которого наняли. И как же ты посмел что-то хозяйке сказать, на ее земле, да еще такое?… Ты хоть сейчас-то меня понял, Иоша, мамалыжная твоя душа? – казалось Григорий Кузмич, так же как когда-то на своих уроках пытается достучаться до разума непонятливого ученика, и хоть втолковывал то, что сам осознал сравнительно недавно, но верил в это настолько безоговорочно, что не мог понять как такая вроде бы прописная истина до него не доходит.

Но до Иона, слова старика, похоже, так и не дошли. Потирая кадык, и чуть отойдя от столь неожиданного стресса, он, тем не менее, вновь попытался прямо из ямы завести дискуссию:

– Подожди Кузмич… давай разберемся. Тебе что, внучка пожаловалась? Но я ей ничего плохого не сказал, ей Богу. Я ей чего сказал-то, что надо не в гамаке лежать, книжки читать, а делом заняться каким-нибудь, тебе помочь по хозяйству, вон сорняк как прет…

– Это не твое дело, что и как у нас, на нашей земле, прет. Мы здесь хозяева, мы, понимаешь, я и она, и мы сами решим, что и когда нам делать! – вновь повысил голос Григорий Кузмич. – Да если хочешь знать ее пробабки и за нее и ее детей будущих на сто лет вперед наработались. Моя мать всю свою жизнь в колхозе не разгибая спины вкалывала и ничего от него не имела. Даже этот участок, не ее, а колхозный был, за трудодни, палочки в книжке бригадирской вкалывала. А когда немец к Москве подходил, в поселке всех молоденьких девчонок, в том числе и мать мою в полуторки погрузили и под Наро-Фрминск повезли, окопы рыть, рвы противотанковые, опять же конечно за дарма. Ломы и лопаты дали, понимаешь бабам, девчонкам молодым, ломы… Ты вот мужик молодой еще, а весь изнылся пока яму копал, а там женщины и ныть не смей, долби землю, да не летом, а в октябре месяце.

– Так то война была, надо было Родину спасать, – уверенно вклинился в монолог Григория Кузмича Ион.

– Ух ты, какой! – изумленно протянул Григорий Кузмич. – Прямо как юный пионер рассуждаешь, тимуровец хренов. – А твои бабки-пробабки, где в это время были, в октябре сорок первого, а? На оккупированной территории виноград и яблоки собирали, да посмеивались, радовались, что конец москалям пришел, и гадали, под кем им теперь лучше жить, под немцами, или под румынами. Но над ними, наверное, за всю войну вот так не издевались, ни немцы, ни румыны, как над нашими наша родная власть. Мать моя много про тот трудовой фронт рассказывала. Думаешь, только здесь так было… везде по всей России. Вот теща моя не отсюда родом, саратовская она. Так и ее в сорок втором, так же вот в машину и под Сталинград, на левом берегу окопы рыть заставили, на случай если немцы город возьмут, так на другом берегу обороняться. Так что не вас, а нас власть та в первую очередь гнобила, да и не только советская. Так что за внучку мою все ее прародители столько отпахали задарма и при крепостном и при советском праве, что она имеет полное моральное право целыми днями в гамаке валяться. Вон дворянам как отплатили за то же крепостничество, фактически всех извели и выгнали в слепой ненависти, да не самих крепостников, а их потомков, фактически не винных, а советская власть прежде всего русскому народу не меньше, если не больше задолжала, а сдохла и расплатится уже не может. Потому ни мне, ни внучке моей впереди легкой жизни, увы, не предвидится. Но пока я жив, она тяжело работать не будет, а только в охотку и уж тем более я не позволю всяким посторонним ее тут воспитывать…

10

– Ты меня понял Иоша!? – вновь вызывающе поинтересовался Григорий Кузмич.

Но Ион был совсем сбит с толку столь продолжительным монологом с экскурсом в Историю, которую старик трактовал совсем не так как учили его в бытность шольником и студентом сельскохозяйственного техникума, пионером, комсомольцем, и даже не так как трактовали некоторые его земляки, антикоммунистически настроенные старики-модоване. Последние вообще во всем винили Россию и русских, уверяя что из-за них ввели эти проклятые колхозы, которые окончательно разорили Молдавию. Потому он лишь недоуменно таращил глаза и кривил перемазанную физиономию.

– Ладно, вылезай… Вижу ничего ты не понял. Я с тобой договор разрываю. Хватит, задолбал ты меня своей простотой. Прикину, сколько ты здесь нарыл, и соответственно заплачу, – махнул рукой Григорий Кузмич и, тяжело опершись о землю, поднялся.

– Эээ… как же так, Кузмич? Тут уже почти все сделано, осталось то чуть-чуть, – по-прежнему, не вылезая из ямы, пытался возражать Ион.

– Чего маленько, ты и половины не сделал, три с половиной дня работал, а толку. Нет, мне такая работа не нужна. Вылезай! – вновь повысил голос Григорий Кузмич.

На этот раз Ион проворно выбрался из ямы, его лицо выражало крайнюю растерянность.

– Кузмич… ты это… я все понял… ты это, в общем, я сегодня-завтра закончу… Клянусь!

– Все дебаты закончили. Пошел отсюда и чтобы тебя я больше здесь не видел! Расчет я тебе завтра выдам.

Ион стоял, вид его был жалок: всклокоченный, перемазанный с выступившей на лбу испариной. А на ум Григория Кузмича пришла услышанное им когда-то высказывание некого ученого не то историка, не то социолога: «На Западе свобода и достоинство отдельной личности имеет давние имущественные корни. В той же Америке собственник-фермер еще в 19-м веке встав на своей земле с винчестером в руках чувствовал себя полноправным хозяином, и никто, не шериф, ни губернатор штата, ни сам президент не имели права посягнуть на него и его собственность. А у нас до сих пор люди не чувствуют себя полноправными хозяевами нигде, даже в своих квартирах, потому что любой хулиган, не говоря уж о властьимущих, может почти безнаказанно посягать в первую очередь на мелкого собственника, который фактически не имеет ни права, ни возможности даже защищать свою собственность». Григорий Кузмич усмехнулся, он вдруг сам себя почувствовал таким вот хозяином, только вместо винчестера в руках у него была лопата, а в качестве оппонента не шериф или губернатор, или даже хулиган, а относительно молодой продукт той самой коллективистской системы, которая десятилетиями вытравливала из советских людей это самое чувство собственника, хозяина. Он понимал, что она же в значительной степени лишило его возможности жить своей жизнью, вывихнула мозги смолоду, заставив поверить в эту шестидесятническую физико-лирическую химеру, прожить не свою жизнь… «Ну нет, внучка моя так жить не будет, она ведь такая как я, хозяйка по натуре и будет хозяйкой. Слава Богу, не с голого места начинать будет, ей есть чего наследовать», – подумал Григорий Кузмич и тут же подогнал переминавшегося в нерешительности Иона:

– Ну что встал? Забирай свои манатки и вперед, да не через старый участок, иди прямо через новый. Не хочу, чтобы моя внучка тебя еще раз увидала…

Ион подобрал свою рубаху, майку и понуро, оглядываясь, в надежде, что старик передумает, пошел прочь. Григорий Кузмич шел сзади, провожая Иона до границ своего нового участка, как бы отрезая ему путь назад. Краем глаза он заметил, что таджики прекратили косьбу и прислушивались к их перепалке… и не только они. Проходившие мимо по прогону люди, тоже слышали довольно громогласное выступление, прежде всего Григория Кузмича. Наверняка не все поняли, расслышали, но замедляли шаг, прислушивались, некоторые даже останавливались. Едва Ион покинул пределы участка, а таджики возобновили косьбу, откуда ни возьмись, нарисовался изрядно запыхавшийся Митрохин.

– Григорий Кузмич, что тут у вас случилось? Сестра моя тут мимо проходила, говорит, что вы с этим… как его, с молдаваном ругаетесь, вот-вот подеретесь. Он что, залупается? Вы только скажите, я его быстро на уши поставлю, будет знать, как на местных хвост поднимать, – подошел к забору и с ходу предложил свои услуги бывший «гроза школы».

– Да нет… иди ты Женя домой, тебя только тут не хватало, – вновь наотрез отказался от его «услуг» Григорий Кузмич.

– А то смотрите, мне ведь это ничего не стоит, поговорю, мозги вправлю. А он что, к внучке вашей, что ли приставал? – вдруг высказал догадку Митрохин.

– Да нет, не фантазируй. Это наше, производственное дело, работал он плохо, медленно, в сроки не укладывался, ну вот я его, так сказать, и рассчитал. Все, иди Женя, иди, ничего мне от тебя не требуется…

Когда пошел назад в дом, увидел в саду Дашу. Она пряталась за деревьями и по всему стояла там уже давно, скорее всего сразу пошла вслед за дедом и все слышала от начала до конца. Она уже была в сарафане и без книги. Незваный воспитатель все-таки испортил ей отдых под любимыми яблонями.

– Ты чего здесь? – строго спросил Григорий Кузмич.

– Да так, вот… – не смогла с ходу придумать причину «подслушивания» Даша.

– Я же тебе сказал дома быть.

Даша виновато понурилась и густо покраснела.

– Ладно, раз уж ты слышала, так знай все до конца. Я к нотариусу ездил, завещание оформил… на тебя. Понимаешь, эти два участка и оба дома… твои. Ты моя наследница, – акцентировал последние слова Григорий Кузмич.

– Как же это… а папа… а мама? – окончательно растерялась Даша.

– Они им не нужны, ни дома, ни сад, ни земля. Они их продадут сразу же, как меня не станет. А я в этом доме вырос, сад этот выращивал, сколько труда вложил, и, надеюсь, еще вложу. Не хочу, чтобы все это чужим людям досталось. А ты… ты ведь это не продашь… верно Дашенька? – с надеждой не то спросил не то подтвердил Григорий Кузмич.

– Нее… никогда… здесь ведь и мои яблоньки, я их очень люблю, и твои тоже люблю, я же с ними росла, весной любовалась как они цвели, яблоки их ела. Как же я все это продам? – по-прежнему несколько растерянно, но уже без колебаний говорила Даша.

– Ну вот и хорошо, вот и славно… А я еще поживу… мне теперь обязательно надо дожить пока ты школу закончишь, в институт, в Тимирязевку поступишь и закончишь, замуж выйдешь…

– Ну, а замуж-то при чем здесь, – смущенно отреагировала Даша.

– А как же для такого сада, который здесь будет, мужские руки обязательны… ты уж извини, но в этом деле я посторонним быть не собираюсь, хочу знать, кто тут будет вместе с тобой хозяйничать, и достоин ли он. Бог даст, такого парня встретишь, которому это дело тоже в охотку, в радость будет. Вот тогда уж все вам передам и умру спокойно, – на полном серьезе говорил Григорий Кузмич.

– Да ну тебя дед, – вновь покрылась краской Даша. – И вообще, зачем умирать, живи долго-долго, – с этими словами Даша бросилась на шею Григория Кузмича и вдруг начала жалобно всхлипывать.

– Ну все-все… не висни на мне, ты уже не маленькая, и не легкая, не в голодные годы росла, и я уж не так крепко на ногах стою… Ну-ка, иди в дом, а то вон косарь, чего то к нам идет, а ты тут мокроту ни с того ни с сего развела.

Даша шмыгнула носом и, утирая слезы, поспешила в дом, а к Григорию Кузмичу подошел старший из таджиков:

– Хозяин, обед… Мы пойдем, через час опять придем.

В предыдущие дни они самопроизвольно как приходили, так и уходили на обед и в конце рабочего дня. То, что сейчас старший косарь пришел, как бы просить разрешения у нанимателя, явилось прямым следствием того, что Григорий Кузмич «наглядно» прогнал Иона. Видимо, таджики решили на всякий случай таким вот образом подчеркнуть, что они не такие нерадивые и работой дорожат.

– Давайте ребята… Да чего там час, за час как следует не поедите, да и самая жара будет. Два часа отдыхайте, а потом приходите, – великодушно предложил Григорий Кузмич…

– Даша пойдем, я тебе наши новые владения покажу, – Григорий Кузмич решил воспользоваться моментом, пока на новом участке никого нет, показать его внучке, заодно и посвятить ее в «громадье планов» которые он замыслил. Даша успела умыться, и на ее лице не осталось следов недавних слез. Свежая, улыбающаяся, она с интересом пошла осматривать свою новую собственность. Пока шли к «зеленой изгороди», линии терновых кустов разделявших участки, она спросила:

– Дед, а что действительно, обе мои пробабушки окопы в войну рыли?

– Да, все чистая правда. Мою мать… то еще до моего рождения было, прямо из этого дома забрали, не посмотрели, что отец мой на фронте был, сутки на сборы дали и в полуторку чуть не силком погрузили, молодых девчонок от 17-ти до 25 лет. Привезли, а там голое поле, даже от дождя укрыться негде. За ночь землянки вырыли, чуть передохнули и тут же с утра подняли и погнали окопы и рвы противотанковые рыть. В первые же дни чуть не половина слегла. Потом многие всю жизнь мучились, и родить не могли, и замуж никто не брал, кому больные нужны. У нас-то тут еще более менее по-божески поступили, не всех под ряд, а по списку, детных, больных и совсем слабых не брали, да и за сутки предупредили, собраться хоть успели. А вот вторую твою пробабку, которая саратовская, это теща моя, там вообще полчаса на сборы дали, НКВедешники наехали, председателю сказали, что от деревни двадцать девок надо и первых попавшихся похватали и повезли. Там еще хлеще было, большинство даже теплых вещей взять не успели, разве за полчаса соберешься. Тещи моей мать умная видать баба была, не еду ей совать стала в первую очередь, а валенки, да одежду теплую. Только благодаря этому и выжила. А из тех двадцати здоровых деревенских девок и половины не вернулось, там их и схоронили, рядом с теми окопами, которые после и не понадобились вовсе. Немцы-то Волгу так и не перешли.

– А почему, они собраться-то даже не разрешили? – недоумевала Даша. – Я вон, когда к тебе еду за час собраться не успеваю.

– Власть та была уж больно сволочная. Теща рассказывала, что там у них на Саратовщине в коллективизацию творилось, нигде такого не было. О том потом и писатели многие писали, Алексеев и другие – нигде так на селе коммунисты не издевались над народом как в Саратовской области. Всех запугали до нельзя, никто ослушаться не смел. Ну, а НКВДешники эти подметки рвали, чтобы выслужиться, вернее заслужить право в тылу остаться, на передовую не попасть, вот и старались, спешили. Когда тебе будут говорить, а то, что будут это точно, что от советской власти всякие там нацмены больше всех пострадали, не верь. Мы, русские сильнее всех от коммунистов натерпелись, никого больше они так не мучили все эти 70-т лет. Потому и не вышел никто ее защищать, когда она подыхала… Ну, ладно хватит об этом. Давай о более приятном.

Они стояли на середине нового участка, неподалеку от ямы под колодец, которую так и не дорыл незадачливый Ион. Григорий Кузмич увлеченно объяснял:

– Вот смотри… эти кусты терна я планирую вырубить под чистую и вот до сюда продолжить наш сад. Как видишь, он увеличится более чем вдвое, и общая площадь уже будет где-то двадцать – двадцать одна сотка. Представляешь, сколько мы сможем здесь всего посадить? И не только яблони и груши, но и редкие сорта сливы, даже виноград попробовать можно. А что, я знаю есть такие зимостойкие сорта, некоторые выращивают, правда возни с ним больно много, лозу надо в землю на зиму глубоко зарывать.

– Здорово! – глаза Даши горели от восхищения.

– Здесь же будем экспериментировать, как ты хочешь, различные сорта скрещивать и новые заграничные яблони культивировать, – продолжал Григорий Кузмич.

– Я… я буду новые сорта прививать. Дед, а какие ты новые хочешь развести?

– Каких у нас нет. Медуницу надо обязательно привить. Я знаю у одного мужика в райцентре она растет, возьму у него ветку, а ты в августе от нее почки на дичку привьешь. Годится?

– Конечно, годится.

– Ну, я еще в питомник съезжу, там посмотрю, может какие-нибудь новые заграничные сорта у них появились. Привьем, главное, что места у нас сейчас достаточно куда сажать.

– Дед, давай «Симиринку» привьем, такие яблоки обалденные, – с горящими глазами предложила Даша.

– Давай, только с ней не так все просто, она же южанка, потому для нее надо такое место найти, чтобы с Севера и Востока от ветров закрыта была. Ее же Симеренко для Украины, а не для наших холодов выводил. Это тебе не антоновка и не грушовка, те куда ни посади, везде расти будут.

– А колодец, дед, ты его для нового сада хочешь здесь вырыть, да? – кивнув на желтеющую кучку выброшенного песка, спросила Даша. – А на остальной земле грядки будут?

– Да нет, Дашенька, не грядки. Я здесь вообще огород делать не хочу, да и колодец этот не только для полива, – загадочно произнес Григорий Кузмич.

– А для чего же? – теперь уже заинтригованная Даша покосилась на свежескошенную часть участка с другой стороны ямы.

– Как ты думаешь, если здесь большую яму вырыть метров на двадцать пять в длину и на десять в ширину, – Григорий Кузмич для наглядности шагами отмерил границы этой пока что несуществующей ямы.

– Ты что, пруд здесь собрался вырыть и рыбу разводить? – предположила Даша.

– Да нет, не пруд и не рыбу. Ты же современная девушка, живешь в двадцать первом веке, а мыслишь, как будто в СССР много лет прожила и ни о чем хорошем не слышала и помыслить не можешь. Бассейн, Дашенька, понимаешь, бассейн я хочу здесь устроить. Яму забетонируем, сток с крышкой сообразим, стенки и дно плиткой черной выложим, чтобы вода скорее нагревалась от солнца. А воду как раз из колодца с весны понемногу качать будем, чтобы к июню, вот как сейчас, его и наполнить. Хоть и не больно жаркое у нас лето, а где-то месяца полтора-два купаться в нем вполне можно. Смотри, как он здесь будет хорошо спрятан, с этой стороны кусты, отсюда наш старый участок, отсюда наш новый сад, а с последней стороны новый дом закрывает. Здесь ты сможешь и купаться и загорать сколько захочешь и никто тебя здесь не увидит не помешает. Еще и дети твои в этом бассейне плавать научаться.

Глаза Даши за короткое время претерпели столько метаморфоз: восхищение, недоумение, непонимание, неверие… желание, чтобы все это случилось в действительности. Все это как в калейдоскопе одно сменялось другим и вновь по кругу. Наконец, она смогла кое как разобраться со своими чувствами и осознать услышанное.

– Ну, дед, ты даешь! Да разве это… это же сколько денег надо… это же быстро не сделать, – приложив руки к щекам, к которым периодически приливала кровь, она покачала головой.

– Быстро не сделать… и деньги нужны. Но у нас главное есть, своя земля, достаточно земли и желание. А все остальное… Кстати, не так уж и долго и денег не так уж много надо. Во всяком случае забор, чтобы все наши владения огородить, выйдет, может, даже подороже чем бассейн, а его ставить обязательно придется. А пока забора здесь нет, я Федю Ивашова, бульдозериста-экскаваторщика яму попрошу вырыть. Это тоже мой бывший ученик. Он сюда свой агрегат пригонит и яму за день выроет в эту же осень, и выроет такую, какую надо, и денег много не возьмет, думаю не дороже двух тысяч рублей обойдется. А стенки и дно я и сам выровняю. Ну, а доски-горбыль на опалубку, это вообще копейки, а может и вообще на нашей лесопилке договорюсь за бесплатно, только за доставку уплачу, там у меня тоже знакомый есть, родитель моего недавнего ученика. Вот цемента много потребуется, за него действительно заплатить придется, но опять же продается он свободно, в нашем хозмаге мешками. Но тоже думаю это не более шести-восьми тысяч, ну максиму десять. К следующей весне все приготовлю, и Бог даст, как только талая вода сойдет опалубку сделаю, стенки и дно цементом залью. А летом мы с тобой на эти стенки плитку положим. Плитка тоже в продаже любая есть – это еще тысяч пять, если дешевую брать, ну еще клей плиточный тысячи две. Я тут прикинул, тысяч в двадцать пять – тридцать нам этот бассейн обойдется, ну может я что-то упустил и чудь дороже выйдет. Все это вполне реально, лишь бы Бог здоровья дал…

Даша смотрела на деда и будто впервые его видела. Она уже безоговорочно ему верила, ей хотелось сейчас же перенестись из этого года в будущий, хотя бы взглянуть на этот бассейн, качать в него воду из, пока что лишь в «зародыше» существующего, колодца. Григорий Кузмич, без труда определил состояние внучки, и чуть улыбнувшись, продолжил:

– Только вот наша старая баня далековато от бассейна получается. Пожалуй, ее уже и ремонтировать не стоит, а тут же рядом у бассейна новую поставить. Ну, это уже дело более далекого будущего, это своими силами никак не осилить, сруб покупать придется и специалистов нанимать.

– А зачем баню-то сюда… и тогда она от дома будет далеко, – не поняла Даша.

– Как зачем, прямо из бани, в бассейн… представляешь. Как это у вас сейчас говорят… кайф?… Нет, не кайф, это в 70-х-80-х так говорили, сейчас у молодежи какое-то другое слово обозначающее высшее наслаждение, забыл, напомни, – попросил Григорий Кузмич морща лоб в усилии памяти.

– Ой, наверное, клево, круто… Нет, тут лучше всего подходит супер… да это было бы супер, из жаркой бани в прохладную воду, – Даша теперь закатывала глаза чуть не в экстазе. – Так наверное только наши нынешние миллионеры живут.

– Миллионеры, не миллионеры, а может и у нас получится, как думаешь? Вон твои мать с отцом, на круизе своем свихнулись, тоже для них это супер своего рода. А я вот думаю своя собственная баня с бассейном, куда больший супер, чем болтаться где-то по морям и от морской болезни в каюте блевать. Главное это собственность, своя земля, а на ней все что угодно построить можно. Вон, какое у тебя наследство уже есть, сорок пять соток, два дома и сад. А если здесь еще бассейн с новой баней построить, то при таком наследстве за тобой женихи в очереди стоять будут, к тому же ты еще и сама по себе красавица. Выбирать будешь.

– Ну, ты тут наговорил дед, – вновь зарделась Даша, – сейчас на все это, что ты сказал, не смотрят, сейчас счет в банке значение имеет.

– Что такое счет? Сегодня он один, завтра инфляция съела или банк лопнул, а недвижимость она всегда в цене, а земля вообще вечна, наставительно поднял палец Григорий Кузмич.

– Земля это понятно, но недвижимость, дед, здесь же столько работы… потом недвижимость, это, наверное, в первую очередь дом, а он такой старенький, – засомневалась в большой ценности данной недвижимости Даша.

– Ты, Дашенька, забываешь, что у нас есть еще один дом, а он-то совсем не старый и вообще не так построен как наш старый. Ты не смотри, что он внешне выглядит неважно, его только сверху подремонтировать, старый тес отодрать, финской вагонкой обить, и он как игрушечка новенькая смотреться будет. Там такой сруб, такие бревна… его же на века строили. Пойдем, посмотришь.

Они вошли в дом. Сначала застоявшаяся, давно не проветриваемая атмосфера нежилого помещения произвела на Дашу удручающее впечатление, так же как и все старомодное убранство брошенного жилища.

– Ты на эту рухлядь не смотри, мы это все выкинем, проветрим. Ты смотри, стены какие, бревна… им же сносу нет. А половые доски, чувствуешь мощные какие. Тут же лучший лес отобран и настоящие специалисты работали. Как сейчас помню, я студентом еще был, к матери на каникулы приехал и иду вот по этому прогону. А он вот здесь на кухне, окно отворил перед самоваром сидит и чай пьет. Окликнул меня и говорит: я, вот, всего четыре класса школы окончил, нигде больше не учился, а вон какой дом сумел для себя построить. А ты вот ученый, а сумеешь такой построить? Я молчу, не знаю, что и ответить, а нутром, понимаю, не смогу. А вот сейчас я бы сказал ему: да, Николаич, не в прок тебе твой дом пошел, и сам в нем не долго пожил и детям твоим он не нужен оказался. Ну, уж если твоим не нужно, так я, так сказать, по-соседски попользуюсь. Все лучше, чем архаровское семейство сюда вселится, да еще сожжет его ненароком. Чужое, даром полученное, оно легко уничтожается. А я нет, я знаю цену труду, самому все трудом досталось…

– Дед, ты о чем это, – с удивлением восприняла непонятное ей «лирическое отступление» деда Даша.

– Да это я так, не бери в голову, – отмахнулся Григорий Кузмич, не собираясь сейчас рассказывать внучке все перипетии предшествующие покупке этого дома.

– Какой большой… кухня больше чем у нас и целых четыре комнаты… веранда большущая, – ходила по дому и теперь уже удивлялась Даша. – Ой, а тараканов-то сколько. Тут надо все эти обои сдирать, представляю, что под ними творится.

– Конечно, все обдирать, мебель на дрова и провести полную санобработку, тут же всякого шматья в шкафах гнилого, моль вон чуть не стаями летает, – Григорий Кузмич попытался прихлопнуть пролетавшее мимо насекомое, но неудачно.

– А то, что дом крепкий, и я теперь чувствую, полы под ногами совсем не ходят, – смотрела себе под ноги Даша.

– Тут фундамент цементный залит, не то что в нашем, на сваях. Дом отличный, хоть с улицы и смотрится старым. Я ж говорю, старый тес отодрать, сайдинг вместо него и он как новенький смотреться будет.

– Значит, и жить здесь будем?… А как же наш старый дом, я к нему так привыкла, мне жалко его, – как-то вдруг погрустнела Даша.

– Ну, что ж теперь. Тот мы будем использовать как гостевой, или под склад. Яблоки там хранить будем. У нас же их теперь ох как много будет. Если с десяти яблонь вон сколько, то представь сколько, например с двадцати будет?

Даша ходила из комнаты в комнату и уже без брезгливой осторожности, по-хозяйски прикидывала, где что устроить, какие повесить шторы, в ней проснулось то, что присуще любой женщине – тяга к благоустройство своего жилища. Ведь у нее такового еще не было. В московской квартире хозяйкой была мать, в старом доме деда все хранило память об умершей еще до ее рождения бабушки. А здесь… здесь она впервые хозяйкой ощутила себя…

А Григорий Кузмич прошел в заднюю комнату и, протерев запыленное стекло в оконной раме, взглянул на участок, как раз туда, где он планировал построить бассейн и рядом новую баню. В его воображении вдруг возникло… Он увидел нечто, что, наверное, хотел бы увидеть, заглянув в будущее… Бассейн с прозрачной голубоватой водой, выложенный плиточной мозаикой, а за ним баня. Он не только видел, он и слышал… Из бани доносился детский смех и визг, потом оттуда выскакивают двое голеньких, маленьких, розовых и с криками с разбегу бултыхаются в воду, барахтаются, восторженно визжат. За ними, в банном халате выбегает женщина… В ней трудно, но можно узнать Дашу. Ей лет около тридцати, под халатом угадываются роскошные формы зрелой, дважды родившей и кормившей женщины. Она что-то кричит малышам, не то ругает, не то уговаривает. А те отплыли на середину бассейна и не торопятся выполнять то, что говорит им мать. А сбросить халат, кинуться в воду, чтобы отшлепать озорников, она не может, ведь это мальчишки (да-да оба мальчишки-погодки) и им лет по пять-шесть, и им уже нельзя видеть мать голой…

Больше в том видении никто не появился. Что за муж будет у Даши, будет ли он в той же бане парится, пока она бегает за сыновьями, и будет ли он вообще?… Этого Григорий Кузмич в своем кратком «экскурсе» в будущее так и не увидел. Когда очнулся, рядом стояла Даша и трясла его за рукав:

– Ты что, дед, увидел кого-то?

– Что?… Да, увидел… Значит где-то через пятнадцать лет… мне будет семьдесят девять… совсем старый… если и доживу, то на ладан дышать буду… но как хочется дожить… как хочется все это увидеть… наяву.

– Ты это, чего дед, опять сам собой говоришь, – насторожилась Даша. – С тобой все в порядке?

– Да все нормально… все отлично Дашенька. Пойдем, обедать пора, и потом… у нас с тобой очень много дел…

Content

Виктор Дьяков
Наследство

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10