В.Л. Исраэлян

ДИПЛОМАТИЯ В ГОДЫ ВОЙНЫ (1941–1945)

Москва • Международные отношения • 1985

«Внешняя политика. дипломатия»

ПРЕДИСЛОВИЕ

Советским дипломатам – бойцам внешнеполитического фронта Великой Отечественной войны посвящается.

Война и дипломатия. Два этих понятия по своему содержанию являются как бы антиподами. Не случайно издавна повелось считать, что, когда говорят пушки – молчат дипломаты, и, наоборот, когда говорят дипломаты – пушки молчат. В действительности все обстоит значительно сложнее: в ходе войн активно продолжается дипломатическая деятельность, так же как порой различные дипломатические переговоры идут под аккомпанемент военных конфликтов.

Дипломатия в годы второй мировой войны – крупнейшей во всей истории человечества – является тому ярким подтверждением. Хотя ее судьбы решались на полях сражений, и в первую очередь на главном фронте второй мировой войны – советско-германском, дипломатические переговоры, переписка, конференции в период войны сыграли немалую роль как в достижении победы над фашистскими агрессорами, так и в определении послевоенного устройства мира.

О важности, которую придавали дипломатии участники двух противоборствовавших в годы войны военно-политических союзов, свидетельствуют, в частности, многочисленные двусторонние и многосторонние переговоры. Московская, Тегеранская, Ялтинская, Потсдамская конференции сыграли выдающуюся роль в развитии и укреплении антигитлеровской коалиции. Этой же цели служили и важные двусторонние встречи руководящих деятелей СССР, США и Англии. Внешнеполитическая деятельность государств, объединившихся в борьбе против фашистского блока, представляет собой яркую страницу в истории мировой дипломатии.

Отчетливо проявились в этот период и уродливые черты фашистской дипломатии. Ведя грабительскую войну против народов Европы, Азии, Африки, главари фашистских государств активно использовали и дипломатические рычаги. Временами они пытались протянуть свои дипломатические щупальца и в лагерь антифашистских государств, с тем чтобы ослабить их сотрудничество, добиться сепаратного мира с капиталистическими участниками антифашистской коалиции.

Одним из выдающихся достижений внешней политики Советского Союза и советской дипломатии в годы Великой Отечественной войны явилось создание антигитлеровской коалиции. Коммунистическая партия и Советское правительство делали все для расширения фронта антифашистских народов, для укрепления советско-англо-американского сотрудничества. Внешняя политика Советского Союза во время войны служила укреплению боевого союза свободолюбивых народов, добивавшихся разгрома агрессоров, освобождению народов от фашистского ига.

Враги Советского Союза стремились к его внешнеполитической изоляции. Они много потрудились, чтобы сколотить единый антисоветский фронт капиталистических стран. Однако эти расчеты не оправдались. Используя противоречия между главными империалистическими державами, Советский Союз сумел совместно с США и Англией создать антигитлеровскую коалицию. Коммунистическая партия всегда руководствовалась указанием В.И. Ленина о том, что завоевать победу над сильным врагом «можно только при величайшем напряжении сил и при обязательном, самом тщательном, заботливом, осторожном, умелом использовании как всякой, хотя бы малейшей, «трещины» между врагами, всякой противоположности интересов между буржуазией разных стран…, так и всякой, хотя бы малейшей, возможности получить себе массового союзника, пусть даже временного, шаткого, непрочного, ненадежного, условного»[1].

Факт создания антигитлеровской коалиции, ее характер и деятельность непосредственно вытекали и определялись антифашистским содержанием второй мировой войны, решающей ролью Советского Союза и небывалой активностью народных масс в этой войне.

Объединенный фронт свободолюбивых народов, военнополитический союз СССР, Англии и США выполнил ту задачу, ради которой он был создан: объединенными усилиями антигитлеровской коалиции, ведущую роль в которой играл. Советский Союз, фашистский блок во главе с Германией был разгромлен. Все попытки фашистской дипломатии расколоть советско-англо-американскую коалицию, играя на различиях в социальном строе его участников, закончились полным провалом. Плодотворное сотрудничество Советского Союза, США и Англии обеспечило принятие согласованных решений и осуществление ряда совместных мероприятий по важнейшим вопросам ведения войны и послевоенного устройства мира.

Вместе с тем обсуждение ряда вопросов между союзниками зачастую выявляло серьезные, порой принципиальные расхождения и разногласия в позициях СССР, с одной стороны, США и Англии – с другой. Эти разногласия определялись главным образом различием в целях войны, которые ставили перед собой правительства этих стран и которые, в свою очередь, вытекали из самой природы государств – участников антигитлеровской коалиции. В их дипломатической деятельности расхождения также нашли яркое проявление. Наконец, дополнительный интерес дипломатическая история второй мировой войны представляет тем, что главными действующими лицами в ней были видные политические деятели, оставившие заметный след в истории своих стран. Отстаивая классовые интересы своих государств, проводя в этих целях линию на обеспечение наиболее благоприятных внешнеполитических условий, каждый из них делал это, так сказать, своим почерком. Об этом свидетельствует переписка между главами правительств СССР, США и Англии в период Великой Отечественной войны, опубликованная в Советском Союзе. Два тома этой переписки, наряду с шеститомным изданием «Советский союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны», не только являются ценнейшим историческим источником, но и дают представление о проблемах, обсуждавшихся в годы войны между ведущими державами антигитлеровской коалиции, о тактике и стиле ведения дипломатических дел, о характере международных переговоров как одного, так и другого военно-политического союза.

В годы второй мировой войны ярко проявились характерные черты советской дипломатии – принципиальность и твердость в отстаивании интересов советского народа и вместе с тем гибкость, готовность к поискам компромиссов в целях достижения взаимоприемлемых решений. Советский Союз свято относился к своему союзническому долгу, всегда оказывал самую широкую помощь и поддержку своим союзникам, выступал решительным сторонником развития дальнейшего сотрудничества с народами антигитлеровской коалиции. Однако с приближением победоносного окончания войны западные державы, и в первую очередь США, взяли курс на разрыв союзнических отношений с СССР, а после ее окончания стали проводить «жесткий курс», политику «с позиции силы» и т. д. Результаты этой политики общеизвестны: гонка вооружений, обострение международной напряженности, «холодная война», военные авантюры.

На пути к развитию и укреплению взаимопонимания между Советским Союзом и странами капиталистического мира и сейчас все еще стоят сторонники проведения в отношении СССР политики «с позиции силы». Эта политика не имела никакого успеха в прошлом и тем более обречена на полный провал в новых условиях возросшего могущества Советского Союза. Чем скорее эта политика будет отброшена, тем больше выиграет дело мира. Об этом, в частности, свидетельствует история международных отношений, дипломатия в годы второй мировой войны.

Если сотрудничество между государствами с различными системами было возможно в условиях минувшей войны, если народы сумели объединиться перед угрозой фашистского порабощения, то в настоящее время, когда новая мировая война с применением ядерного оружия привела бы к невиданным разрушениям материальных и духовных ценностей, гибели величайших творений человеческого гения, неисчислимым человеческим жертвам, все люди доброй воли независимо от их расовой и национальной принадлежности, от их политических и религиозных убеждений, все миролюбивые государства, невзирая на их социальный строй, тем более могут и должны объединиться в интересах мира и человечества. Любые, даже самые острые, вопросы, возникающие в нынешний многосложный век, должны решаться не войной, а за столом переговоров, путем дипломатии.

Глава I

У ИСТОКОВ АНТИГИТЛЕРОВСКОЙ КОАЛИЦИИ

Нападение Германии на СССР

На рассвете 22 июня 1941 г. гитлеровская Германия вероломно, без предварительного объявления войны напала на Советский Союз. Гитлеровцы бросили против Советской страны почти всю огромную мощь военной машины германского империализма, а также вооруженные силы сателлитов фашистской Германии. К моменту нападения у границ было сосредоточено 190 дивизий Германии и ее союзников, включая отборные танковые соединения, насчитывавшие 3500 танков, 50 тыс. орудий и минометов. Против СССР были направлены почти все сухопутные силы фашистской Германии, а также сосредоточено более 3900 боевых самолетов, что составляло тогда около 60% воздушной мощи Германии. Советско-германский фронт сразу же стал, таким образом, решающим фронтом второй мировой войны. В первой половине дня 22 июня состоялось заседание Политбюро ЦК ВКП(б). В связи с начавшейся войной был составлен и утвержден текст Обращения к советскому народу, который был оглашен по радио в 12 часов дня.

«Эта война, – подчеркивалось в обращении, – навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии…»[2].

Ленинскими мыслями и идеями о защите социалистического Отечества была пронизана директива ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР, принятая 29 июня, – основной программный документ перестройки партии и страны в соответствии с требованиями войны. «Все для фронта, все для победы!»[3] – такова была главная идея директивы.

С началом Великой Отечественной войны вторая мировая война вышла за пределы капиталистической системы и приобрела новое политическое и социальное содержание. Развернулось вооруженное противоборство социалистического государства и ударных сил мировой реакции. Оно носило ярко выраженный классовый характер, было чрезвычайно острым проявлением борьбы двух противоположных общественных систем. Фашистской Германии, проводившей политику неограниченных захватов чужих земель и массового истребления народов, противостояла страна социализма – Союз Советских Социалистических Республик, олицетворявший самый передовой общественно-политический строй, гуманные идеи братства и равенства трудящихся всех стран, поддерживающий законную и справедливую борьбу угнетенных народов за социальное освобождение и национальную независимость. Советский народ, руководимый Коммунистической партией, поднявшись на защиту завоеваний социалистической революции, свободы и независимости Родины, одновременно выполнял свой интернациональный долг – оказывал братскую помощь трудящимся стран, ставших жертвами фашистской агрессии.

Борьба Советского Союза явилась главным и решающим фактором коренного изменения политического содержания второй мировой войны, превращения ее со стороны участников антифашистской коалиции в справедливую, освободительную.

Начавшаяся Великая Отечественная война изменила военно-политическую обстановку в мире. Она открыла качественно новый период второй мировой войны. В войну была вовлечена могучая социалистическая держава, занимавшая шестую часть территории земного шара с населением около 200 млн. человек, располагавшая огромным военно-экономическим и морально-политическим потенциалом и крупными вооруженными силами, способными не только остановить агрессора, но и нанести ему поражение.

Отечественная война Советского Союза против гитлеровской Германии и ее сообщников по агрессии явилась могучим стимулом к дальнейшему подъему антифашистского, национально-освободительного движения народов, видевших в Советском государстве надежного союзника, способного избавить их от нацистского порабощения. Не могли не считаться с реальной силой, которую представляла собой страна социализма в борьбе с гитлеровской агрессией, и правящие круги ведущих капиталистических государств, противостоявших фашистскому блоку. Оставаясь идеологическим противником коммунизма, они вместе с тем под влиянием возраставшей угрозы их национальным интересам со стороны фашистской Германии и ее союзников выразили прямую заинтересованность в объединении усилий с Советским Союзом для разгрома агрессоров.

Что касается трудящихся масс, то они безоговорочно встали на сторону Советского Союза. Движение в поддержку справедливой борьбы советского народа против фашистской Германии возглавили коммунистические партии. В декларациях, воззваниях, заявлениях, обращениях к своим народам центральные комитеты компартий Югославии, Англии, США, Франции, Китая, Италии, Болгарии, Венгрии, Румынии и других государств гневно осудили фашистскую агрессию против СССР и призвали трудящихся, все национальные прогрессивные силы выступить в защиту страны социализма.

С началом Великой Отечественной войны новые важные задачи встали перед советской внешней политикой, главной из которых являлось обеспечение наиболее благоприятных международных условий для организации отпора врагу, а в дальнейшем – для освобождения оккупированной им территории и полного разгрома фашистских захватчиков.

Советская дипломатия прежде всего должна была позаботиться о том, чтобы буржуазные государства, уже воевавшие с фашистскими Германией и Италией, стали возможно более прочными союзниками СССР. Для этого нужно было добиться создания и укрепления коалиции государств, воевавших против фашистской Германии, и скорейшего открытия второго фронта в Европе. Необходимо было также приложить все усилия к тому, чтобы предотвратить нападение со стороны государств, сохранявших пока нейтралитет в войне Германии против СССР: Японии, Турции, Ирана и др. Наконец, целью внешней политики СССР была помощь народам Европы, оказавшимся под игом германского фашизма, в целях освобождения и восстановления их суверенных прав.

Общие задачи войны против государств фашистского блока были сформулированы в выступлении председателя образованного в первые дни войны Государственного комитета обороны И.В. Сталина 3 июля и в декларации правительства СССР на межсоюзной конференции в Лондоне в сентябре 1941 года.

Правительства Англии и США тоже стремились нанести поражение фашистской Германии и ее союзникам, устранить опасность германской мировой гегемонии, отстоять свою независимость. Но правящие круги этих стран думали лишь об ослаблении Германии как империалистического соперника и опасного конкурента на мировом рынке. Они вовсе не стремились к уничтожению фашизма и реакции в Германии и других странах. Военно-политическая верхушка США и Англии намеревалась использовать войну для распространения своего влияния на возможно большее число стран во всех частях земного шара, установить в послевоенном мире свое собственное господство. Эти империалистические мотивы усиливались в политике западных держав по мере того, как приближался разгром Германии. Это подтверждает, например, письмо премьер-министра Англии У. Черчилля своему министру иностранных дел А. Идену от 8 января 1942 г., в котором он писал:«Никто не может предвидеть, каково будет соотношение сил и где окажутся армии-победительницы к концу войны. Однако представляется вероятным, что Соединенные Штаты и Британская империя далеко не будут истощены и будут представлять собой наиболее мощный по своей экономике и вооружению блок, какой когда-либо видел мир, и что Советский Союз будет нуждаться в нашей помощи для восстановления страны в гораздо большей степени, чем мы будем тогда нуждаться в его помощи»[4].

Первые шаги на пути англо-советского сотрудничества

Нападение гитлеровской Германии на Советский Союз не явилось неожиданным для английских руководителей. «Судя по сведениям из всех источников, имеющихся в моем распоряжении, – писал Черчилль президенту США Ф. Рузвельту 15 июня 1941 г., – в том числе и из самых надежных, в ближайшее время немцы совершат, по-видимому, сильнейшее нападение на Россию»[5].

Агрессия гитлеровской Германии против Советского Союза превратила, по выражению Черчилля, уверенность англичан в неизбежности советско-германского конфликта в действительность. Как только известие о новом акте гитлеровской агрессии было сообщено Черчиллю, последний вызвал к себе в загородную резиденцию в Чекерсе своих наиболее приближенных сотрудников – членов кабинета Идена, Бивербрука, начальника имперского генерального штаба Дилла и находившегося в Англии посла Великобритании в СССР Криппса и совместно с ними обсудил создавшуюся ситуацию. Хотя в то время среди правящих кругов Англии преобладали скептики, не верившие в возможность длительного сопротивления Советского Союза гитлеровской Германии, тем не менее на совещании было принято решение выступить с заявлением о поддержке СССР в войне против Германии. Как свидетельствовал один из ближайших сотрудников Черчилля Бивербрук, на совещании в Чекерсе господствовало приподнятое настроение – все его участники хорошо понимали, что, напав на Советский Союз, гитлеровская Германия намного ослабит фашистское давление на Англию[1]. Такие же эмоции вызвало это известие и среди многих американских деятелей. «Для меня, – вспоминает личный представитель Рузвельта при Черчилле А. Гарриман, – новость о гитлеровском повороте на Восток пришла как самое приятное облегчение, хотя мы еще не были в состоянии войны»[6].

В своем выступлении по радио вечером 22 июня Черчилль заявил, что нападение гитлеровской Германии на Советский Союз, которое он квалифицировал как очередной акт агрессии и вероломства со стороны гитлеровцев, является одним из поворотных моментов всей мировой войны. Хотя Черчилль и подтвердил свои антикоммунистические взгляды, вместе с тем он совершенно определенно высказался за поддержку Советского Союза в войне против гитлеровской Германии.

В заявлении английского премьер-министра особенно подчеркивалось то обстоятельство, что нападение гитлеровской Германии на Советский Союз является прелюдией к попытке вторжения на Британские острова. Черчилль отметил, что Гитлер, несомненно, надеется осуществить это свое намерение до наступления зимы. «Поэтому опасность, угрожающая России, – заявил Черчилль в заключение своего выступления, – это опасность, грозящая нам и Соединенным Штатам, точно так же, как дело каждого русского, сражающегося за свой очаг и дом, – это дело свободных людей и свободных народов во_ всех уголках земного шара»[7].

Принимая во внимание заявление Лондона, Советское правительство решило направить в конце июня 1941 года в Англию военную миссию во главе с генералом Ф.И. Голиковым для установления непосредственного контакта с английским военным командованием. Одновременно Советское правительство дало свое согласие на прибытие в Москву английских военной и экономической миссий, которые и прибыли в советскую столицу 27 июня. В ходе начавшихся переговоров советская сторона предложила англичанам подписать двустороннюю декларацию, которая включала бы два пункта: взаимопомощь и обязательство каждой стороны не заключать сепаратного мира. Черчилль ответил согласием на это предложение в послании Сталину, полученном 10 июля[8]. Переговоры привели к заключению 12 июля 1941 г. соглашения о совместных действиях в войне против фашистской Германии. Первая статья соглашения обязывала оба правительства оказывать друг другу помощь и поддержку всякого рода в войне; вторая – не вести на протяжении всей войны, кроме как с обоюдного согласия, переговоров, не заключать перемирия или мирного договора.

Быстрота, с которой было достигнуто соглашение, свидетельствовала о твердом намерении и взаимной заинтересованности обоих правительств в установлении союзнических отношений. Правда, во время московских переговоров не были ликвидированы расхождения между СССР и Англией по ряду вопросов, еще не была выработана конкретная программа взаимопомощи. Тем не менее соглашение широко открывало двери для установления дружественных, союзнических отношений между СССР и Великобританией. Оно имело важное значение в образовании союза государств, борющихся против фашизма.

Заключение англо-советского соглашения было с большим удовлетворением встречено как в Советском Союзе, так и в Англии. Выступая на пресс-конференции, заместитель начальника Совинформбюро С.А. Лозовский назвал упомянутое соглашение документом большого исторического значения, «в корне меняющим международную обстановку».

Подписание англо-советского соглашения о совместных действиях в войне против Германии предопределило и успешное завершение советско-английских переговоров по экономическим вопросам. Англо-советское соглашение о товарообороте, кредите и клиринге, подписанное 16 августа 1941 г., предусматривало поставки в значительных размерах английских товаров в СССР, а также поставки некоторых советских товаров в Англию. По указанному соглашению Англия предоставляла Советскому Союзу для оплаты товаров кредит в 10 млн. ф. ст. из расчета 3% годовых, сроком на пять лет. В соответствии с соглашением платежи между сторонами регулировались на основе клиринга[9].

Англо-советское соглашение о совместных действиях в войне против Германии и соглашение о товарообороте, кредите и клиринге явились первыми документами союзнических отношений между СССР и Великобританией. Английское правительство пошло на установление этих отношений потому, что это значительно укрепляло международное положение Англии и улучшало перспективы войны против гитлеровской Германии.

Другим важнейшим фактором, определившим создание англо-советского союза, явилась позиция английской общественности, английского народа по вопросу об англосоветских отношениях.

Сразу же после вероломного нападения гитлеровской Германии на СССР по всей Англии прошли митинги в поддержку освободительной борьбы советского народа. В стране создавались комитеты англо-советской дружбы. Во главе кампании по оказанию быстрейшей и эффективной помощи СССР находились английские рабочие. Так, на годичной конференции профсоюза шотландских горняков в июле 1941 года была принята поддержанная другими горняцкими профсоюзами «чрезвычайная резолюция», в которой говорилось, что «нашей центральной задачей в настоящее время является принятие новых мер для объединения всех усилий Англии с усилиями Советского Союза для защиты наших народов и совместной победы над общим врагом»[10].

Огромной популярностью пользовались в Англии так называемые недели дружбы с СССР, основной задачей которых являлось ознакомление английской общественности с жизнью советского народа. В программу этих недель входило проведение концертов из произведений советских и русских композиторов, организация лекций, демонстрация кинофильмов и т. д. Недели дружбы играли положительную роль в укреплении сотрудничества народов и государств антигитлеровской коалиции и способствовали разоблачению клеветы о Советском Союзе, распространявшейся буржуазной пропагандой на протяжении многих лет.

Однако с началом советско-германской войны антисоветские тенденции не перестали оказывать влияние на политику Англии. Многие английские военные руководители и некоторые члены правительства продолжали высказывать мнение, что Советский Союз окажется не в состоянии вести войну длительное время. В первые дни войны даже английский посол в Москве Криппс считал, что Советский Союз сумеет противостоять гитлеровскому вторжению не более нескольких недель[11]. В основе скептической оценки возможностей Советского Союза в войне против гитлеровской Германии лежали неверие многих буржуазных политических деятелей в силы советского общественного и государственного строя, их антикоммунизм и антисоветизм.

Имели место отдельные антисоветские вылазки английской пропаганды. Так, например, реакционная газета «Католик геральд» призывала англичан отказаться от какого бы то ни было сотрудничества с Советским Союзом. Британская радиовещательная корпорация Би-би-си в нарушение существовавшей традиции транслировать гимны всех союзников Англии не передавала советский гимн («Интернационал»). Однако не эти настроения и не эти тенденции определяли развитие политической жизни Англии в тот период. Мощное движение в поддержку Советского Союза, горячее стремление английского народа совместно со всем прогрессивным человечеством бороться до победного конца против фашизма – вот что оказывало существенное влияние на внешнюю политику Англии. Союз с СССР являлся жизненно необходимым для национальных интересов Англии. И как бы ни стремились враги Советского Союза в Англии преуменьшить значение англо-советского боевого содружества и опорочить Советский Союз, время было для этого явно неподходящее. Отдельные эпизодические выступления антисоветского характера встречали решительный отпор со стороны английской общественности и вынуждали врагов сотрудничества с Советским Союзом уходить за кулисы политической жизни Англии.

Расширение международных связей СССР

Вступление Советского Союза в войну привело не к ослаблению международных позиций СССР, на что надеялись правители гитлеровской Германии, а наоборот, к их усилению, к расширению международных связей нашего государства. Советская дипломатия добивалась привлечения к антигитлеровской коалиции всех сил, заинтересованных в борьбе против фашистской тирании. Так, в начале июля 1941 года Советское правительство заявило о своей готовности нормализовать отношения с Польшей, Чехословакией, Югославией и оказывать народам этих стран все стороннюю помощь в борьбе против фашизма.

Политика СССР в отношении этих государств была четко сформулирована в телеграмме советскому послу в Лондоне И.М. Майскому от 3 июля 1941 г.: «По вопросу о восстановлении национальных государств Польши, Чехословакии и Югославии Вам следует придерживаться еле дующей позиции:

а) мы стоим за создание независимого Польского государства, в границах национальной Польши, включая некоторые города и области, недавно отошедшие к СССР, причем вопрос о характере государственного режима Польши Советское правительство считает внутренним делом самих поляков;

б) мы стоим также за восстановление Чехословацкого и Югославского государств с тем, что и в этих государствах вопрос о характере государственного режима является их внутренним делом»[12].

На пути нормализации советско-польских отношений, однако, возникли большие трудности, чинившиеся как антисоветски настроенными польскими эмигрантскими кругами, так и их покровителями в Лондоне и Вашингтоне. Ими, например, был искусственно раздут в ходе советско-польских переговоров, проходивших в Лондоне летом 1941 года, вопрос о границах Польши. Тем не менее 30 июля 1941 г. в Лондоне было подписано соглашение между СССР и Польшей, в основу Которого были положены советские предложения. Соглашение содержало обязательства по взаимной помощи, а также согласие Советского правительства на создание польской армии на территории СССР.

Подписывая соглашение с польским эмигрантским правительством, Советский Союз стремился прежде всего к укреплению и расширению антигитлеровской коалиции, к восстановлению суверенитета Польши, проявлял свое горячее желание оказать всемерное содействие освободительной борьбе польского народа. «…Соглашение, предусматривающее восстановление дипломатических отношений, создание на территории СССР польской армии и т. д., является прежде всего выражением воли народов СССР и Польши довести совместно до победного конца борьбу против варварского гитлеризма, – было заявлено на пресс-конференции Совинформбюро 31 июля 1941 г. – Этим соглашением Советский Союз открыто заявил перед всем миром, что он за создание свободной, независимой Польши и что он с оружием в руках будет драться за свою свободу и за свободу Польши, за то, чтобы Польша обрела свою независимость и польский народ освободился от кровавого режима фашистских правителей»[13].

18 июля 1941 г. по инициативе Советского правительства было подписано соглашение о взаимной помощи в войне против гитлеровской Германии между СССР и Чехословакией. Соглашение предусматривало восстановление дипломатических отношений и взаимную помощь в войне против общего врага. Оно также предусматривало согласие Советского правительства на формирование национальных чехословацких частей на территории Советского Союза[14]

Советско-чехословацкое соглашение имело огромное значение для укрепления международных позиций чехословацкого государства. Благодаря инициативе Советского Союза Чехословацкая республика «снова вышла, – писал руководитель Коммунистической партии Чехословакии К. Готвальд, – на международную арену как законно признанное самостоятельное государственное образование со всеми атрибутами государственной суверенности»[15].

Советское правительство проявляло готовность и к установлению сотрудничества с силами Сопротивления Франции. 24 июня 1941 г. глава Французского комитета национального освобождения (ФКНО) генерал де Голль дал указание своему лондонскому представителю профессору Кассену заявить советскому посольству, что «французский народ поддерживает русский народ в борьбе против Германии и что в связи с этим мы желали бы установить военное сотрудничество с Москвой»[16].

Параллельно с этим де Голль через своего представителя в Анкаре Ж. Жува известил посла СССР в Турции С.А. Виноградова о своем желании установить прямой контакт с Советским правительством, направив в Москву нескольких своих представителей. На вопрос Виноградова, чем вызвано желание де Голля установить такой контакт, Жув ответил: «Генерал де Голль считает, что это было бы полезным, принимая во внимание тот факт, что Советский Союз и Франция являются континентальными державами и что поэтому у них имеются другие цели и задачи, чем задачи англосаксонских государств, являющихся в первую очередь морскими державами»[17].

26 сентября того же года произошел обмен нотами между Советским правительством и Французским комитетом национального освобождения, что явилось официальным признанием комитета со стороны СССР. В своей ноте Советское правительство выражало готовность оказать французским патриотам всестороннюю помощь и содействие в общей борьбе против гитлеровской Германии и ее союзников. Советское правительство выразило твердую решимость после достижения совместной победы над общим врагом «обеспечить полное восстановление независимости и величия Франции»[18]

Совместные акции СССР и Англии на Ближнем и Среднем Востоке

Установление советско-английских союзнических отношений позволило правительствам Англии и СССР осуществить летом и осенью 1941 года ряд важных совместных мер в районе Ближнего и Среднего Востока, который имел в тот период особое экономическое и стратегическое значение. Роль этого района еще более возросла в связи со вступлением СССР в войну. Через Ближний и Средний Восток проходили коммуникации Советского Союза с Великобританией и США.

Фашистская Германия собиралась использовать некоторые граничащие с Советским Союзом государства для нанесения с юга удара по СССР. Летом 1941 года гитлеровцы активизировали свою подрывную, антисоветскую деятельность в Турции, Иране, Афганистане. И хотя правительства этих государств сразу же после гитлеровского нападения на Советский Союз заявили о своем нейтралитете в войне, тем не менее позиция правящих кругов Турции, Ирана и Афганистана вызывала серьезные опасения. Взять, к примеру, Турцию. За несколько дней до развязывания гитлеровцами советско-германской войны в Анкаре был подписан турецко-германский пакт «о дружбе и ненападении». Заключение указанного договора в тех конкретных международных условиях не могло не означать открытого присоединения Турции к антисоветской политике гитлеровской Германии. Само нападение фашистской Германии на СССР, как свидетельствует германский посол в Анкаре Папен, было с одобрением встречено правительством Турции. Некоторые же турецкие круги стремились использовать тяжелое положение СССР летом 1941 года для осуществления своих агрессивных целей. Имея в виду эти круги, Папен сообщал в Берлин 5 августа 1941 г., что они склонны, по-видимому, «присоединить к себе… ценнейшие бакинские месторождения нефти[19].

Летом 1941 года заметно активизировалась подрывная деятельность гитлеровской агентуры и в Иране, где к этому времени находилось около четырех тысяч тайных агентов германской разведки, гестапо и пропагандистского аппарата. Особенно большое скопление немецкой агентуры наблюдалось в Тегеране и в близких к СССР городах, откуда подготовлялась засылка диверсионных групп в район бакинских нефтепромыслов и в Советский Туркменистан. Немало германских и итальянских агентов окопалось и в различных учреждениях и ведомствах Афганистана. Особенно активизировалась деятельность немецких и итальянских фашистских групп на территории Афганистана после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз. Различные германские «эксперты», «экономические советники» усилили свою подрывную деятельность по организации террористических и диверсионных банд, которые нападали на советские пограничные посты, пытались забрасывать шпионов и диверсантов в Туркменистан, Узбекистан, Таджикистан. Все это требовало от Советского правительства проявления исключительно высокой бдительности в отношении развития обстановки в Турции, Иране и Афганистане. С одной стороны, Советское правительство разоблачало клеветническую антисоветскую кампанию, проводившуюся в этих странах, и осуждало антинациональную политику профашистских, антисоветских турецких, иранских и афганских кругов; с другой стороны, подчеркивая свое неизменное уважение к суверенитету этих государств, Советское правительство всячески стремилось предотвратить вовлечение их в фашистский блок.

Меры Советского Союза против вовлечения Турции, Ирана и Афганистана в фашистский блок встретили одобрение в Англии, где с опаской следили за событиями в этих странах. Этим и обусловливалось то обстоятельство, что оба правительства – Советское и английское – предприняли летом 1941 года ряд согласованных шагов в странах Ближнего и Среднего Востока. Так, 10 августа 1941 г. Советское и английское правительства сделали аналогичные представления турецкому правительству, в которых заявляли, в частности, готовность уважать территориальную неприкосновенность Турции и оказать ей «всякую помощь и содействие в случае, если бы она подверглась нападению со стороны какой-либо европейской державы»[20]. Предпринятый демарш ослаблял позиции профашистских кругов Турции, спекулировавших на клеветнических измышлениях о якобы агрессивных намерениях антигитлеровских государств в отношении Турции.

Совместные шаги были предприняты Советским Союзом и Англией и в отношении Ирана. 19 июля 1941 г. правительства СССР и Англии поставили перед иранским правительством вопрос о прекращении ведущейся немцами враждебной деятельности, угрожающей как Ирану, так и соседним с ним государствам. Советский Союз и Англия настаивали на высылке из Ирана гитлеровцев, пребывание которых здесь было несовместимо с интересами как иранского государства, так и Советского Союза и Великобритании. 16 августа 1941 г. СССР и Англия вновь поставили перед иранским правительством вопрос о необходимости принять срочные меры к прекращению подрывной деятельности германских агентов в Иране и настаивали на их скорейшей высылке из Ирана. Однако иранское правительство не приняло никаких мер для пресечения деятельности гитлеровских агентов. 25 августа 1941 г. Советское правительство направило иранскому правительству новую ноту, в которой обращало внимание последнего на то, что враждебная Советскому Союзу и Ирану деятельность германских фашистских заговорщических групп на территории Ирана приняла угрожающий характер. «Это требует от Советского Правительства, – указывалось в ноте, – немедленного проведения в жизнь всех тех мероприятий, которые оно не только вправе, но и обязано принять в целях самозащиты, в точном соответствии со ст. 6 Договора 1921 г.»[21]. В соответствии с этим договором, для устранения опасности, угрожавшей национальным интересам как Ирана, так и Советского государства, правительство СССР 26 августа 1941 г. ввело свои войска в северную часть Ирана.

Одновременно с советской нотой 25 августа 1941 г. английский посол в Иране Буллард вручил иранскому правительству ноту с изложением всех обстоятельств, побудивших английское правительство ввести свои войска в южную часть Ирана. 8 сентября в Тегеране было подписано соглашение, основные положения которого были развиты впоследствии в договоре о союзе между СССР, Великобританией и Ираном, подписанном 29 января 1942 г.

Ввод советских и английских войск в Иран и англо-советско-иранское соглашение привели к ликвидации гитлеровской агентуры в Иране, сорвали планы Германии, направленные к созданию нового очага войны на Среднем и Ближнем Востоке, способствовали укреплению связей между Ираном и государствами – участниками антигитлеровской коалиции, и в частности советско-иранскому сотрудничеству, обеспечили необходимые коммуникации между союзниками и явились свидетельством эффективности англо-советского сотрудничества.

Положительное значение имели и совместные англосоветские меры в отношении Афганистана. По предварительной договоренности советский и английский представители в Афганистане вручили 11 октября 1941 г. одновременно ноты афганскому правительству. В ноте СССР говорилось, что Советское правительство, руководствуясь чувством дружбы к афганскому народу и уважения его национальной независимости, выразило в свое время готовность оказывать всемерное содействие дальнейшему процветанию Афганского государства, а также укреплять и развивать экономические отношения между СССР и Афганистаном[22]. В ноте еще раз подтверждалось, что «Советский Союз не питает никаких агрессивных намерений в отношении политической и территориальной неприкосновенности Афганистана и неизменно стремится осуществлять политику дружбы и сотрудничества с Афганистаном в интересах обеих стран». Далее в ноте указывалось, что развитию советско-" афганской дружбы, однако, угрожает подрывная деятельность немецкой и итальянской агентуры на территории Афганистана.

Учитывая сложившуюся международную обстановку и основываясь на советско-афганском договоре 1931 года, Советское правительство сочло необходимым рекомендовать афганскому правительству высылку членов немецкой и итальянской колоний из Афганистана и взятие под строгое наблюдение деятельности германской и итальянской миссий в Кабуле.

Сделанные представителями СССР и Англии заявления были рассмотрены афганским правительством, и 16 октября министр иностранных дел Афганистана сообщил послу СССР в Кабуле, что афганское правительство, «исходя из дружественных отношений, существующих между Афганистаном и СССР, и желая еще раз показать Советскому Правительству, что дружба Афганистана к его соседям и, в частности, к СССР является искренней, решило принять совет правительства СССР и удалить из Афганистана немцев и итальянцев»[23].

В конце октября началась высылка немецких и итальянских агентов из Афганистана.

Таким образом, в результате совместных действий СССР и Англии в течение короткого времени удалось значительно улучшить политическую обстановку на Ближнем и Среднем Востоке. Гитлеровской агентуре в Иране и Афганистане был нанесен сокрушительный удар. Деятельность пронемецких кругов в Турции была в определенной степени ограничена.

Постановка Советским правительством вопроса о втором фронте

Важнейшим вопросом советско-английских отношений, который впоследствии стал главным и в отношениях между СССР, Англией и США, был вопрос о втором фронте. Он закономерно вытекал из самого факта установления союзных отношений между СССР и Англией. Было совершенно ясно, что в условиях войны усилия союзников должны быть направлены на оказание друг другу эффективной взаимной помощи. Такой неоценимой помощью Англии со стороны Советского Союза, которая привела к большому облегчению ее военного положения, явилось героическое и стойкое сопротивление СССР гитлеровскому нашествию. Казалось, что и со стороны Англии будут предприняты максимальные военные усилия, которые облегчили бы положение Советского Союза.

Подписание советско-английского соглашения от 12 июля 1941 г. рассматривалось в Советском Союзе как предвестник открытия второго фронта.

Вопрос о втором фронте занял важнейшее место в переписке глав правительств СССР и Англии. Уже в первом же своем письме Черчиллю И.В. Сталин подчеркивал большое значение организации новых крупных военных операций союзников против гитлеровской Германии. «Мне кажется…, – писал он 18 июля 1941 г., – что военное положение Советского Союза, равно как и Великобритании, было бы значительно улучшено, если бы был создан фронт против Гитлера на Западе (Северная Франция) и на Севере (Арктика)»[24].

Касаясь возможности организации десанта на Севере, Советское правительство ставило вопрос о совместной англо-советской военной операции. «Здесь потребуются только действия английских морских и воздушных сил без высадки войскового десанта, без высадки артиллерии. В этой операции примут участие советские сухопутные, морские и авиационные силы»[25].

Проведение крупных военных операций на Западе в 1941 году представляло, несомненно, немалые трудности. В упомянутом послании Советского правительства признавались эти трудности. Вместе с тем высказывалось мнение, что, несмотря на трудности, такие операции следовало бы предпринять не только ради общего дела, но и ради интересов самой Англии. Легче всего было создать фронт на Западе именно тогда, «когда силы Гитлера отвлечены на Восток и когда Гитлер еще не успел закрепить за собой занятые на Востоке позиции»[26].

Английское правительство, однако, не использовало благоприятную возможность, открывшуюся в связи с ослаблением фашистских сил на Западе, для высадки на Европейский континент. «…В настоящее время нет никакой возможности, – писал Черчилль в Москву в начале сентября 1941 года, – осуществить такую британскую акцию на Западе (кроме акций в воздухе), которая позволила бы до зимы отвлечь германские силы с восточного фронта»[27].

Инструктируя английского посла в Советском Союзе Криппса, Черчилль пояснил, что побережье Франции укреплено немцами якобы «до предела» и что Германия все еще располагает в Западной Европе большим количеством войск, чем Англия на Британских островах[28]. Аргументация главы английского правительства была построена на песке. Немецкие укрепления на побережье Франции представляли собой в 1941 году, по признанию самих гитлеровских генералов, в большей степени «пропагандистский вал». Что касается численности английских вооруженных сил, то к осени 1941 года на Британских островах были расквартированы 33 полностью отмобилизованные дивизии с многочисленными частями усиления. Если вспомнить, что в 1944 году англо-американское командование организовало высадку силами 35 дивизий, то станет ясной малообоснованность доводов английского премьера.

Советское предложение о проведении совместной англосоветской операции на Севере английский премьер обошел полным молчанием, сообщив лишь в весьма туманной форме о планируемой англичанами операции на Севере, которая якобы должна была облегчить положение советских войск. «…Если говорить о какой-либо помощи, – писал премьер-министр 21 июля 1941 г., – которую мы могли бы оказать быстро, то нам следует обратить наши взоры на Север. Военно-морской штаб в течение прошедших трех недель подготавливал операцию, которую должны провести самолеты, базирующиеся на авианосцы, против германских судов в Северной Норвегии и Финляндии, надеясь таким образом лишить врага возможности перевозить войска морем для нападения на Ваш фланг в Арктике»[29].

Вскоре англичане действительно произвели указанную операцию. 30 июля английские самолеты, взлетевшие с авианосцев, подвергли бомбардировке вражеские базы в Киркенесе и Петсамо. Однако эффект английской операции был незначительный, а потери англичан велики, так как бомбардировщики попали под сильный зенитный огонь и под удары фашистских истребителей. Английское командование явно недооценило противовоздушную оборону противника. «Реальной помощи удар английской авиации нам, конечно, не принес, что понимали и сами англичане, – вспоминает об этой операции бывший командующий Северным флотом адмирал А. Головко. – Однако они придавали ему дипломатическое значение, судя по сообщениям, появившимся в их печати. В сообщениях были указаны потери, и, поскольку потери были большие, тем самым подчеркивалось, что эти жертвы понесены ради союзников, то есть ради нас»[30].

Советское правительства, безусловно, понимало, что кроется за позицией Англии по вопросу о втором фронте. В телеграмме от 30 августа 1941 г. И.В. Сталин давал ориентировку послу СССР в Лондоне: «По сути дела, Английское правительство своей пассивно-выжидательной политикой помогает гитлеровцам… То обстоятельство, что Англия нам аплодирует, а немцев ругает последними словами, нисколько не меняет дела… Чего же хотят они? Они хотят, кажется, нашего ослабления»[31].

Учитывая тяжелое положение на советско-германском фронте, сложившееся к осени 1941 года, и то, что СССР продолжал нести основную тяжесть войны, Советское правительство вновь обращало внимание Лондона на крайнюю необходимость открытия второго фронта. В своем послании английскому премьер-министру от 3 сентября 1941 г. Сталин, охарактеризовав трудное положение Советского Союза, писал: «…Существует лишь один путь выхода из такого положения: создать уже в этом году второй фронт где-либо на Балканах или во Франции, могущий оттянуть с восточного фронта 30-40 немецких дивизий, и одновременно обеспечить Советскому Союзу 30 тысяч тонн алюминия к началу октября с. г. и ежемесячную минимальную помощь в количестве 400 самолетов и 500 танков (малых или средних)» [32].

К сожалению, указанное заявление не произвело ожидаемого эффекта. Среди правящих кругов Лондона и Вашингтона все еще преобладали скептики, не верившие в силы Советского Союза и выступавшие против посылки материалов в СССР, которые могли, по их мнению, попасть в руки немцев. Так, например, осенью 1941 года английский премьер-министр писал своему послу в Москву об «агонии России», а, по свидетельству премьер-министра, английское правительство допускало даже возможность того, что СССР пойдет на заключение сепаратного мира.

В другом послании на имя английского премьера Советское правительство предлагало в качестве иного средства активной военной помощи Советскому Союзу участие английских войск на советско-германском фронте. Английское правительство на все советские предложения ответило отказом[33]. В беседе с Иденом посол СССР в Великобритании отметил, что в своем послании Черчилль на конкретные предложения советской стороны «…сначала говорит о Норвегии и признает эту операцию сейчас невозможной ввиду недостатка тоннажа. Потом он переходит к Турции и высказывает надежду, что, может быть, обещание значительной военной помощи и снабжения толкнет Турцию в лагерь союзников. И затем в конце он произносит неясную фразу о том, что готов изучать всякие другие формы полезной помощи СССР…». Создается впечатление, подчеркнул советский посол, что Черчилль хочет как-то замолчать и заморозить советские предложения[34]. Впоследствии английская сторона предложила СССР вывести войска из Ирана, что, по словам английского посла в Москве Криппса, «…следует рассматривать как мероприятие, равносильное посылке английских войск на помощь… (советскому. – В.И.) фронту»[35]. Правительство Черчилля вновь упускало возможность скрепить на поле боя англо-советский военный союз и на деле показать свою готовность сражаться с гитлеровской Германией. Вместо этого в нескольких своих посланиях на имя главы Советского правительства Черчилль приводил различные малоубедительные возражения и доводы против советских предложений. Так, в послании, датированном 21 сентября, Черчилль писал: «Мы никогда не можем надеяться иметь армию или военную промышленность, которые можно было бы сравнить с армией и военной промышленностью великих континентальных военных держав»[36]. Это заявление не соответствовало действительности. По многим важнейшим показателям Англия уже в 1941 году превосходила Германию. Как свидетельствуют американские статистические обзоры, опубликованные после войны, производство самолетов, грузовиков, танков, самоходной артиллерии и ряда других материалов в Англии в 1940-1942 годах было выше, чем в Германии[37]. Малоубедительно звучал и другой английский довод о том, что британские войска не были в то время еще достаточно подготовлены и оснащены. Весьма непоследовательной и противоречивой оказалась позиция английского правительства и по вопросу о возможном участии английских войск на советско-германском фронте. В письме Идену Черчилль назвал предложение о посылке на восточный фронт 25-30 английских дивизий «практически неосуществимым»[38]. Вместе с тем через несколько недель после этого, впадая в противоречие с самим собой, премьер-министр предложил направить английские войска на южный участок советско-германского фронта. Правда, он затем сам отказался от этого, но такая возможность в тот период была, видимо, практически осуществима.

Любопытно отметить, что английское высшее командование, и в первую очередь генерал А. Брук, проявило такую прыть в выдвижении различных «аргументов» против даже небольшой операции в Северной Норвегии, что сам Черчилль вынужден был на одном из военных совещаний бросить упрек своим военачальникам: «Мне иногда кажется, что некоторые мои генералы не желают воевать с немцами»[39].

Позиция, занятая английским правительством по вопросу о втором фронте, не могла не вызвать разочарования и озабоченности Советского правительства. Не случайно в одном из своих посланий У. Черчиллю в середине сентября 1941 года И.В. Сталин отмечал, что отсутствие второго фронта льет воду на мельницу общих врагов[40].

Реакция Вашингтона на нападение Германии на СССР

Вероломное нападение гитлеровской Германии на Советский Союз вызвало широкое возмущение в США. Многие политические, общественные и профсоюзные организации США сразу же выступили с декларациями, в которых объявлялось о всяческой поддержке ими мужественной борьбы советского народа. «Защитим Америку, оказывая полную поддержку Советскому Союзу, Великобритании и всем странам, борющимся против Гитлера» – в таких словах выразил настроение широких народных масс Америки манифест, принятый 28 июня 1941 г. Национальным комитетом Коммунистической партии США в связи с нападением гитлеровской Германии на Советский Союз.

В поддержку Советского Союза выступили также виднейшие представители американской интеллигенции. «Ничто не имеет большего значения для либеральной и демократической Америки, – писал в те дни прогрессивный писатель США Т. Драйзер, – чем успех России в борьбе против Гитлера. Дело русских является всегда и везде подлинным делом демократии, ибо Россия уже сделала для простого человека больше, чем какая-либо другая страна в истории»[41]. Советское посольство в Вашингтоне ежедневно получало большое количество телеграмм и писем с выражением солидарности с СССР.

Многие видные американские государственные и политические деятели понимали значение советско-американского сотрудничества в условиях дальнейшего расширения фашистской агрессии. Они высказывались за скорейшее установление контактов с Советским правительством и за оказание широкой помощи Советскому Союзу. К их числу относились президент Ф. Рузвельт, специальный помощник президент Г. Гопкинс, министр внутренних дел Г. Икес, министр финансов Г. Моргентау, сенаторы Пеппер, Смит и др.

Однако реакционная изоляционистская верхушка – Гувер, Трумэн, Тафт, Фиш, Линдберг – была недовольна выступлениями американской общественности в поддержку Советского Союза. Она продолжала считать, что интересы США не должны выходить за пределы Западного полушария, и требовала, чтобы США остались в стороне от советско-германской войны. Антисоветские настроения сохранялись в ряде правительственных учреждений, включая госдепартамент, военное и морское министерства. Были в США, впрочем, как и в Англии, официальные деятели, которые предлагали вести дело так, чтобы СССР воевал с Германией один на один, с тем чтобы и Советский Союз и Германия возможно больше обескровили друг друга. Такие планы с откровенным цинизмом изложил американский сенатор, впоследствии президент США Г. Трумэн. «Если мы увидим, – говорил он, – что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше»[42].

В одном из политических писем Советскому правительству советник посольства СССР в Вашингтоне А.А. Громыко давал следующую оценку позиции правящих кругов США: «Подавляющее большинство из генералитета армии США питали надежду… на истощение и гитлеровской Германии, и Советского Союза. Эти надежды совпадают с надеждами руководящих промышленных кругов… Они не хотят победы Гитлера. Но еще больше они не хотят победы Советского Союза. И вот эти люди сейчас стоят во главе американской армии и ее подготовки. Эти люди представляют собой военное окружение американского правительства и его главы Рузвельта… Еще хуже настроения среди командного состава флота США»[43].

Первое официальное заявление правительства США по поводу нападения Германии на СССР было сделано исполняющим обязанности государственного секретаря С. Уэллесом, выступавшим 23 июня перед представителями печати. Назвав нападение Германии на Советский Союз «предательским», он заметил, что перед американским народом стоит неотложный вопрос, будет ли успешно остановлен, а затем и сорван гитлеровский план завоевания мира, что этот вопрос в данный момент самым непосредственным образом затрагивает оборону и безопасность Соединенных Штатов Америки.

На пресс-конференции в Белом доме 24 июня президент Рузвельт заявил, что США предоставят Советскому Союзу всю возможную помощь. Тут же он, правда, добавил, что значительная часть поставок будет по-прежнему направляться в Англию и что американская помощь Советскому Союзу может быть эффективной только в случае длительной войны. Одновременно было опубликовано сообщение правительства, в котором, в частности, говорилось: «По мнению правительства США, …всякая оборона против гитлеризма, всякое объединение с силами, противостоящими гитлеризму, какой бы характер эти силы ни носили, будет способствовать возможному свержению нынешних германских лидеров и будет служить на пользу нашей собственной обороне и безопасности. Гитлеровские армии являются в настоящее время главной угрозой американскому материку»[44].

Вместе с тем американское правительство давало приять, что занятая им позиция ни в коей мере не изменит общего отношения США к войне и не приведет к их активному участию в ней. Через два дня после заявления Рузвельта было опубликовано новое сообщение Белого дома, в котором говорилось, что «президент не стал бы ограничивать применение закона о нейтралитете в отношении Советской России на том основании, что, хотя Гитлер и объявил войну Советскому Союзу, война не подвергает опасности Соединенные Штаты или американских граждан»[45]. Это заявление предназначалось главным образом «изоляционистам» и отражало расхождения и внутреннюю борьбу в США по внешнеполитическим вопросам.

26 июня 1941 г. посол СССР в США К.А. Уманский посетил исполняющего обязанности госсекретаря Уэллеса и попросил его официально сформулировать отношение американского правительства к нападению Германии на СССР. Уэллес заявил, что «американское правительство считает СССР жертвой неспровоцированной, ничем не оправданной агрессии» и что отпор этой агрессии, который дается сейчас советским народом и его армией, «соответствует историческим интересам Соединенных Штатов Америки». «Исходя из этого, – сказал он, – правительство США заверяет, что оно готово оказать этой борьбе всю посильную поддержку в пределах, определяемых производственными возможностями США и их наиболее неотложными нуждами». «Свою решимость проводить эту линию, – сказал Уэллес, – американское правительство уже доказало двумя актами: отменой блокирования советских финансовых операций и, что более важно, решением не применять к СССР ограничений, предписанных актом о нейтралитете»[46]. Несмотря на заявление американского правительства о готовности оказывать помощь Советскому Союзу в его войне против фашистской Германии, подавляющее большинство политических и военных руководителей США сходилось на том, что советские вооруженные силы не сумеют оказать длительного сопротивления гитлеровским полчищам. Так, при определении американской политики в отношении СССР военный министр США Стимсон в меморандуме от 23 июня 1941 г. советовал президенту Рузвельту исходить из следующих предпосылок:

«1. Действия Германии (нападение на СССР. – В.И.) представляются как ниспосланные богом.

2. Для нанесения поражения Советскому Союзу немцы будут основательно заняты минимум один и максимум три месяца.

3. Это время должно быть использовано нами со всей энергией для того, чтобы направить наши соединения к атлантическому театру операций»[47].

Аналогичной была точка зрения военно-морского министра Нокса и некоторых других военных деятелей США.

Другого мнения придерживался Рузвельт, который имел большую уверенность в «силе русского сопротивления», чем военные деятели. В связи с тем, что оптимистов в оценке советской боеспособности летом 1941 года в правительственных кругах США было меньшинство, то практических шагов для реализации обещания о поддержке Советского Союза в первое время в Вашингтоне почти не предпринималось. В начальный период Великой Отечественной войны даже закон США о ленд-лизе не был распространен на Советский Союз. По свидетельству министра внутренних дел США Г. Икеса, когда в конце лета 1941 года на заседании правительства США зашел разговор о золотых запасах, которыми располагал Советский Союз, участники заседания добивались того, «чтобы русские передавали нам свое золото в уплату за поставки, пока их золотой запас не будет исчерпан. Тогда мы и применим закон о ленд-лизе к России»[48]. Первоначально американские поставки в СССР были невелики и проводились за наличный расчет в соответствии с американо-советским торговым соглашением 1937 года.

Советское правительство уже в конце июня через своего посла в Вашингтоне представило правительству США список поставок, в которых нуждался Советский Союз. Одновременно был поднят вопрос и относительно предоставления Соединенными Штатами пятилетнего кредита Советскому Союзу. Со своей стороны Уэллес предложил осуществлять советские поставки сырья в обмен на американские поставки.

10 июля 1941 г. состоялась беседа Уманского с Рузвельтом и Уэллесом, посвященная главным образом вопросу об американских поставках Советскому Союзу. Для ускорения победы над гитлеровской Германией и сокращения лишений и жертв, вызываемых войной, подчеркнул в беседе советский посол, «нужно крепкое согласованное сотрудничество между всеми антигитлеровскими силами». «Немцы, – отметил он, – обрушили на нас буквально всю мощь своей военной машины, перебросив силы из Франции, авиацию, действовавшую против Англии, и, наверное, из ряда других районов, где антигитлеровские силы благодаря нашему отпору получили известную передышку. Поэтому следует ожидать, что эти антигитлеровские силы, с полным пониманием всей важности нашего фронта, для нашего дела и для их национальной безопасности согласятся с необходимостью немедленных и широких поставок нам по нашей заявке, невзирая на возможное нарушение существовавших планов и расписаний».

Рузвельт согласился, что необходимо теснейшее сотрудничество антигитлеровских сил и уступки ряда видов американского снабжения той стране, которая в данный момент имеет наибольшее значение с точки зрения успеха общего дела[49]. Касаясь советского списка американских поставок, Рузвельт заявил, что правительство предпримет необходимые шаги с тем, чтобы срочно осуществить Советскому Союзу те поставки, заказы на которые Советское правительство пожелало разместить в США и которые можно было бы отгрузить. «Президент подчеркнул тот факт, – говорится в американской записи беседы, – что любые поставки, носящие срочный характер, должны прибыть в Советский Союз не позднее 1 октября». Уэллес добавил, что он разделяет мнение президента о том, что «если русским удастся выстоять перед немцами до 1 октября, это имело бы огромную ценность в поражении Гитлера, так как после этой даты никакие эффективные военные операции против России не могли бы быть осуществлены и последующее оковывание некоторого количества германских войск и техники на протяжении этого периода имело бы большую практическую ценность в обеспечении полного поражения Гитлера»[50]. Уманский принял к сведению заявление о готовности американского правительства осуществить поставки и выразил признательность за позицию, занятую Рузвельтом и американским правительством «в отношении нынешнего положения и нашей борьбы против гитлеровской агрессии»[51].

В результате этих переговоров 2 августа 1941 г. состоялся обмен нотами между советским послом К. Уманским и С. Уэллесом о продлении сроком на один год действовавшего между СССР и США торгового соглашения и относительно экономического содействия Советскому Союзу со стороны США. Стороны договорились о том, что советско-американское торговое соглашение, вступившее в силу 6 августа 1937 г., будет продлено до 6 августа 1942 г.

Несмотря на достигнутую договоренность и многочисленные заверения правительства Соединенных Штатов, осуществление помощи Советскому Союзу со стороны США находилось летом 1941 года в неудовлетворительном состоянии. Соединенные Штаты тянули время, и отправка в Советский Союз необходимых товаров задерживалась. Это и не удивительно, если учесть, что государственный департамент, по сути дела, препятствовал осуществлению советских заказов. Уэллес, ссылаясь на заявления различных агентств, рекомендовал «лишь очень скромные, если не сказать незначительные, поставки» Советскому Союзу даже на период более чем на год[52].

Подводя итоги трудностям, возникшим в переговорах с американской стороной по вопросу о поставках, Уманский писал в Москву 31 июля 1941 года: «Вопросы решают невероятно медленно, без учета темпов и размаха войны… Поныне, ровно через месяц после вручения нашей вооруженческой заявки, мы не имеем ответа на нее, если не считать прямого отказа в зенитках намеченных нами калибров… Каждый практический вопрос решается с невыносимыми проволочками, при сопротивлении аппарата, особенно военного министерства и госдепартамента, после бесконечных непроизводительных совещаний»[53].

Проволочки в осуществлении поставок Советскому Союзу вызвали недовольство Рузвельта. На заседании правительства 1 августа он подверг критике различные ведомства, затягивающие поставки СССР. Описывая данное заседание правительства, министр финансов Г. Моргентау отметил, что президент «сказал, что он не хочет слышать о том, что находится в стадии заказов, он хочет слышать о том, что уже спущено на воду (т. е. направлено в Советский Союз. – В.И.)[54]. Рузвельт 2 августа 1941 г. сказал У. Кою, занимавшемуся вопросами поставок, что «почти шесть недель прошло после начала русской войны, а мы практически ничего не сделали, чтобы доставить необходимые им материалы»[55].

В основе проволочек с отправкой поставок в СССР лежал антисоветизм некоторых американских деятелей, их неверие в силу сопротивления Советского государства фашистскому нашествию.

Для того чтобы активизировать советско-американские отношения и получить более полную информацию о СССР, Рузвельт решил направить в Москву в качестве своего личного представителя одного из своих ближайших сотрудников – Г. Гопкинса. Официально задачей миссии Гопкинса являлось выяснение потребностей СССР в американских поставках; однако если учесть, что Советское правительство уже передало через своих представителей в Вашингтоне соответствующие заявки, то представляется наиболее вероятным, что Гопкинс прибыл в Москву главным образом для того, чтобы убедиться в дальнейшей боеспособности СССР.

Не случайно в первом же отчете Рузвельту о беседах в Москве Гопкинс писал: «Я очень уверен в отношении этого фронта… Здесь существует безусловная решимость победить»[56].

Московские переговоры Гопкинса проходили 30 и 31 июля. Он был дважды принят И.В. Сталиным, имел беседы в народном комиссариате иностранных дел, народном комиссариате обороны, встречался со многими советскими руководителями.

В ходе переговоров Гопкинс получил широкую информацию о положении на советско-германском фронте, о перспективах боевых действий Советской Армии в зимнюю кампанию, о твердом намерении СССР сражаться до победного конца. Советское правительство выразило готовность к самому широкому военному сотрудничеству с США. По утверждению Гопкинса, ему было сказано, что Москва приветствовала бы участие американских войск в военных операциях против немцев на любом участке советско-германского фронта[57].

По поручению президента Гопкинс подтвердил, что США считают, что тот, кто сражается против Гитлера, является союзником Соединенных Штатов, и последние будут оказывать всяческую помощь этой стране. Были обсуждены также вопросы снабжения, включая типы и количество материалов, которые США могли бы поставить Советскому Союзу. Советское правительство передало Гопкинсу список тех военных поставок, в которых СССР был крайне заинтересован. Гопкинс, однако, утверждал, что даже имевшееся в наличии у США снаряжение, по всей вероятности, не сможет поступить на советско-германский фронт в оставшееся «до наступления плохой погоды время»[58].

Ссылка на всякие трудности была лишь отговоркой. Это подтверждает и сам Гопкинс в пояснениях американской позиции относительно сроков созыва конференции представителей СССР, США и Англии по вопросам взаимных военных поставок. «Я помнил о важности того, – писал он в своем отчете Рузвельту, – чтобы в Москве не было никакого совещания, пока мы не узнаем об исходе нынешней битвы. Я считал чрезвычайно неразумным проводить совещание, пока исход ее не известен. На этом и основывалось мое предложение о том, чтобы совещание состоялось возможно позже. Тогда мы знали бы, будет ли существовать какой-нибудь фронт, а также где приблизительно будет проходить линия фронта в предстоящие зимние месяцы»[59]

Советское правительство придавало большое значение переговорам с Гопкинсом. Одна из бесед Гарри Гопкинса в Кремле длилась, например, почти четыре часа. Гопкинс уехал из Москвы удовлетворенным результатами своей миссии – он получил информацию о военном положении СССР из самых авторитетных источников. Миссия Гопкинса имела положительное значение в развитии советско-американского сотрудничества.

Вместе с тем непосредственного влияния на характер, объем и сроки американских поставок Советскому Союзу она не оказала. Еще долгое время объем экономической помощи, оказываемой Советскому Союзу со стороны США, не соответствовал тому огромному вкладу, который советский народ вносил в войну против гитлеровской Германии. В течение июля 1941 года экспорт в СССР из США составлял несколько более 6,5 млн. долл., к октябрю того же года он вырос всего лишь до 29 млн. долл.[60] 26 сентября министра финансов Г. Моргентау посетил А.А. Громыко, который обратил внимание министра на вопросы финансирования программы поставок[61].

Задержка в поставках военных материалов объяснялась главным образом все тем же неверием некоторых американских руководителей в силы СССР и нежеланием определенных монополистических кругов США содействовать усилению военной мощи Советского Союза, их стремлением затянуть войну и обескровить СССР и Германию.

Встреча Рузвельта и Черчилля в Арджентии

Первая встреча президента США и премьер-министра Англии в годы второй мировой войны состоялась в бухте Арджентиа у берегов Ньюфаундленда с 9 по 12 августа 1941 г. Рузвельт и Черчилль прибыли на конференцию в сопровождении военных советников и представителей министерств иностранных дел.

Вопрос, который более всего интересовал англичан на данной конференции, – это участие США в войне. На первой же встрече английских и американских руководителей Черчилль подробно обрисовал ход войны, рассказал о положении Англии, о ее трудностях, откровенно признался в том, как близка была Англия к своему поражению. Черчилль высказался в пользу скорейшего вступления Соединенных Штатов в войну.

Англичане предложили положить в основу ведения войны с европейскими державами, оси морскую блокаду, воздушные бомбардировки, отдельные десантные операции, которые должны были, по замыслам англичан, постепенно обескровить противника. Английский план операции «Раундап» предусматривал высадку больших соединений союзных войск на Европейский континент практически лишь после поражения Германии[62].

Накануне конференции в Арджентии Черчилль заявил: «Мы усилили за последний месяц наши систематические, искусные, методические бомбардировки в больших масштабах германских городов, морских портов, промышленных центров и других военных объектов. Мы верим в то, что нам удастся развивать этот процесс во все возрастающих масштабах месяц за месяцем, год за годом, до тех пор, пока нацистский режим либо будет уничтожен нами, либо, что лучше, растерзан на куски самим немецким народом»[63].

Таким образом, стратегическая концепция англичан, изложенная на встрече Рузвельта и Черчилля в Арджентии, нацеливала на исключительно затяжной, изнурительный характер войны. США отнеслись весьма сдержанно к стратегическим соображениям своих английских коллег. Во-первых, Рузвельт высказался против немедленного вступления США в войну; кроме того, американские военачальники выразили большое сомнение относительно того, что война может быть выиграна одними воздушными бомбардировками и морской блокадой; не верили американские руководители также и в возможность свержения гитлеровского режима силами немецкого народа. Считаясь с возможностью вовлечения США в войну, американцы предупредили англичан о том, что в этом случае им пришлось бы существенно сократить военные поставки другим государствам, в том числе и Англии.

На конференции в Арджентии не было достигнуто конкретного соглашения по вопросам военной стратегии. Определение союзной стратегии было, разумеется, неразрывно связано с оценкой правительствами Англии и США возможностей советских вооруженных сил, хода сражений на советско-германском фронте, иными словами, роли Советского Союза во второй мировой войне. Этот вопрос не стоял в повестке дня конференции, однако различные высказывания и некоторые косвенные признания участников конференции, равно как и отдельные документы, позволяют сделать вывод, что участники конференции исходили из того, что Советский Союз не сможет оказать длительное сопротивление гитлеровской Германии. Взять, например, хотя бы планы ведения войны и ее перспективы, столь детально изложенные англичанами. Эти планы совершенно не учитывали Советский Союз как фактор сопротивления германским вооруженным силам. То обстоятельство, что англйчане рассчитывали вести войну в течение длительного времени и считали, что война может быть выиграна либо путем бомбардировок и морской блокады, либо в результате свержения фашистского режима самим немецким народом, показывает, что авторы британской стратегической концепции рассматривали советско-германскую войну не более как непродолжительный эпизод. Американские военачальники также проявляли крайнюю сдержанность в оценке перспектив развития событий на советско-германском фронте.

Большое внимание было уделено на конференции в Арджентии дальневосточным проблемам. Вторжение японских вооруженных сил в Южный Индокитай и подписание правительствами Японии и Виши «протокола о совместной обороне Индокитая» летом 1941 года усиливали угрозу военного конфликта между Японией, с одной стороны, и США и Англией – с другой. Это положение открывало новую стадию в переговорах между правительствами США и Японии, которые велись с начала 1941 года.

Политика Японии вызвала особое беспокойство у английского правительства. Правящие круги Англии опасались нападения японцев на английскую военно-морскую базу Сингапур, а также угрозы разрыва коммуникаций между английскими доминионами и Британскими островами. Вот почему английское правительство, в том числе и на конференции в Арджентии, добивалось вовлечения США в войну против Японии, что, по замыслу Англии, создало бы серьезные преграды для Японии в ее дальнейшей агрессии против английских стратегических баз и колоний в Юго-Восточной Азии. Английское правительство полагало, что вступление США в войну против Японии привело бы к консолидации англо-американского союза и облегчило бы положение англичан на европейском театре военных действий. Что касается США, то они всячески уходили от взятия на себя каких-либо конкретных обязательств, связанных с активным их участием в войне в тот момент.

Следует обратить внимание на тот факт, что на конференции в Арджентии довольно подробно обсуждались меры, которые могли быть предприняты США, Англией и даже Советским Союзом в случае дальнейшего распространения японской агрессии в юго-западном и южном направлениях. Вместе с тем и в Лондоне, и в Вашингтоне было известно, что Япония усиленно готовилась к нападению на Советский Союз. И тем не менее ни на этой конференции, ни до, ни после нее как Англия, так и США не ставили вопрос о том, чтобы дать гарантии Советскому Союзу на случай нападения на него Японии. Это обстоятельство не может не навести на мысль о том, что, проявляя особую заинтересованность в обеспечении своих позиций в Юго-Восточной Азии и в районе Тихого океана, английское и американское правительства оставляли для японского агрессора двери открытыми на север.

Одним из важнейших результатов встречи Рузвельта и Черчилля в Арджентии явилось опубликование так называемой Атлантической хартии – англо-американской декларации о целях в войне и принципах послевоенного устройства мира. В хартии было, в частности, заявлено о необходимости «окончательного уничтожения нацистской тирании» и был отражен ряд прогрессивных, демократических принципов послевоенного устройства мира[64].

Программа послевоенного устройства мира, провозглашенная Рузвельтом и Черчиллем, не давала, однако, ответа на вопрос о том, каким образом авторы хартии намереваются претворить в жизнь свои надежды «на лучшее будущее для мира». Англо-американский документ не указывал конкретных путей ликвидации фашистских порядков, восстановления независимости и суверенитета народов, в нем полностью был обойден вопрос о необходимости максимальной мобилизации всех сил на борьбу против фашистской тирании.

Туманный характер носила формулировка положения хартии, в котором говорилось, что США и Англия «стремятся к восстановлению суверенных прав и самоуправления тех народов, которые были лишены этого насильственным путем».

Отношение Советского правительства к Атлантической хартии было изложено в специальной декларации, зачитанной советским послом в Англии 24 сентября 1941 г. на межсоюзной конференции в Лондоне. В советской декларации прежде всего определялся характер войны и разоблачались агрессивные цели гитлеровского блока. «В этой войне, навязанной гитлеровским фашизмом демократическим странам, решаются судьбы Европы и всего человечества на многие десятилетия, – говорилось в декларации. – Нельзя допустить, чтобы судьбам мирных и свободолюбивых народов угрожало иго нацизма, чтобы шайка вооруженных до зубов гитлеровских разбойников, возомнивших и объявивших себя высшей расой, безнаказанно громила города и села, опустошала земли, истребляла многие тысячи и сотни тысяч мирных людей во имя осуществления бредовой идеи господства гитлеровской банды над всем миром»[65].

Далее в декларации четко формулировалась главная задача, стоявшая перед свободолюбивыми народами, осуществление которой обеспечило бы установление послевоенного мира на демократических началах. Задача всех народов и всех государств, указывалось в декларации, вынужденных вести навязанную им войну против гитлеровской Германии и ее союзников, состоит в том, чтобы добиться скорейшего и решительного разгрома агрессоров, мобилизовать и отдать для наиболее полного решения этой задачи все свои силы, все свои средства, определить наиболее эффективные способы и методы осуществления этой цели. Советское правительство подчеркивало при этом, что указанная задача объединяла страны и правительства государств, выступавших против гитлеровской коалиции.

Выражая убеждение в том, что задача разгрома агрессоров будет успешно решена, Советское правительство заявило, что в результате полной и окончательной победы над гитлеризмом будут заложены основы правильных и отвечающих желаниям и идеалам свободолюбивых народов отношений международного сотрудничества и дружбы.

Касаясь вопроса послевоенного устройства мира, в частности важнейшего вопроса о восстановлении суверенных прав народов, Советское правительство заявило: «Советский Союз осуществлял и осуществляет в своей внешней политике высокие принципы уважения суверенных прав народов. Советский Союз в своей внешней политике руководствовался и руководствуется принципом самоопределения наций… Исходя из этого принципа, Советский Союз отстаивает право каждого народа на государственную независимость и территориальную неприкосновенность своей страны, право устанавливать такой общественный строй и избирать такую форму правления, какие он считает целесообразными и необходимыми в целях обеспечения экономического и культурного процветания всей страны».

В своем заявлении Советское правительство выступило не только против фашистской перекройки мира, но и решительным сторонником признания за всеми народами права на государственную независимость и самостоятельность. Таким образом, важнейшие вопросы послевоенного устройства мира были поставлены в советской декларации значительно шире, чем в соответствующих пунктах Атлантической хартии.

Для обеспечения эффективных средств борьбы за торжество принципов мира на демократических основах Советское правительство подчеркивало необходимость коллективных действий против агрессоров. Идея коллективной безопасности, которую Советский Союз твердо отстаивал накануне войны, была вновь выдвинута Советским правительством в качестве одного из главных условий длительного и прочного мира. – Напомнив о своей борьбе за полное и всеобщее разоружение, Советское правительство подчеркивало важность этой проблемы для послевоенных международных отношений.

В заключение декларации Советское правительство заявляло, что оно выражает свое согласие с основными принципами Атлантической хартии, оговорив, однако, что их практическое применение «неизбежно должно будет сообразовываться с обстоятельствами, нуждами и историческими особенностями той или другой страны».

На конференции в Арджентии Рузвельт и Черчилль приняли текст совместного послания Советскому правительству. В этом послании они сообщали о своей готовности оказывать помощь Советскому Союзу максимальным количеством тех материалов, в которых СССР более всего нуждается. Вместе с тем Рузвельт и Черчилль заявляли о том, что «наши ресурсы (США и Англии. – В.И.) хотя и огромны, тем не менее они ограничены, и речь должна идти о том, где и когда эти ресурсы могут быть наилучшим образом использованы в целях максимального содействия нашим общим усилиям»[66].

Для согласования вопроса о совместном использовании экономических ресурсов всех держав антигитлеровской коалиции Рузвельт и Черчилль предложили созвать англо-советско-американскую конференцию. Это предложение было принято Советским правительством, и местом конференции была избрана Москва.

Московская конференция 1941 года

Приняв решение о трехсторонних переговорах по вопросам поставок, правительства Англии и США начали усиленно готовиться к ним. Руководителями американской и английской миссий были назначены, соответственно, специальный представитель президента США Аверелл Гарриман и министр поставок Великобритании лорд Бивербрук. Последние провели перед отъездом в Москву многочисленные переговоры с представителями различных английских и американских ведомств. «Подготовка к отъезду миссии Гарримана в Москву, – свидетельствует американский автор Р. Шервуд, – была чрезвычайно сложной. Она влекла за собой исчерпывающие переговоры и подчас горячие споры с руководством армии и флота, с органами, занимавшимися производством (намечаемых к поставке видов продукции – В.И.) и судоходством, а также с английскими представителями в Вашингтоне о длинных списках материалов, какие можно было обещать Советскому Союзу»[67].

Если же учесть, что противниками оказания эффективной и быстрой помощи Советскому Союзу являлись подчас весьма влиятельные деятели Лондона и Вашингтона, то не приходится удивляться тому, что они оказывали отрицательное влияние на ход подготовки к московской конференции. Нежелание оказать необходимую помощь Советскому Союзу нашло свое выражение и в инструктивном письме Черчилля главе английской делегации Бивербруку, направленном последнему незадолго до его визита в Москву. Черчилль указывал в этом письме, что поставки Советскому Союзу могут начаться не раньше середины или конца 1942 года, а основные поставки будут планироваться на 1943 год[68].

28 сентября 1941 г. американская и английская миссии прибыли в Москву. Гарриман привез с собой рекомендательное письмо президента на имя главы правительства Советского Союза. В этом письме Рузвельт, в частности, писал: «…Г-ну Гарриману хорошо известно стратегическое значение Вашего фронта, и он сделает, я уверен, все, что сможет, для успешного завершения переговоров в Москве.

…Я уверен, что будут найдены пути для того, чтобы выделить материалы и снабжение, необходимые для борьбы с Гитлером на всех фронтах, включая Ваш собственный.

Я хочу воспользоваться этим случаем в особенности для того, чтобы выразить твердую уверенность в том, что Ваши армии в конце концов одержат победу над Гитлером, и для того, чтобы заверить Вас в нашей твердой решимости оказывать всю возможную материальную помощь»[69].

В день своего прибытия главы делегаций Англии и США были приняты И.В. Сталиным, который сделал подробный обзор военного положения, не скрывая того, что оно является критическим. Особенно подчеркнул он жизненную важность обороны Москвы. Сталин информировал своих собеседников о соотношении вооруженных сил и боевой техники СССР и Германии и подробно остановился на необходимых Советскому Союзу поставках, заявив, что больше всего «он нуждается в танках, а затем в противотанковых орудиях, средних бомбардировщиках, зенитных орудиях, броне, истребителях и разведывательных самолетах и, что довольно важно, в колючей проволоке»[70].

Представители США и Англии вначале не соглашались удовлетворить скромные заявки Советского правительства на алюминий, автомашины марки «Виллис», стальные бронеплиты и ряд других важнейших материалов. Они сделали на конференции попытку обусловить эти поставки получением всеобъемлющей информации о состоянии советской экономики, об оборонном потенциале и т. д., всячески стремились уменьшить объем поставок Советскому Союзу, ссылаясь при этом на большие трудности, связанные с поставками.

Позиция американском и английской делегаций вызвала явное недовольство советской стороны. На втором заседании конференции в Кремле Сталин прямо заявил: «Незначительность ваших предложений прямо показывает, что вы хотите видеть Советский Союз побежденным»[71]. Когда Гарриман попытался объяснить, что США не в состоянии обеспечить поставки Советскому Союзу необходимых материалов ограниченными возможностями американской промышленности, Сталин прервал его, заметив: «Почему это США могут дать мне только тысячу тонн стальной брони для танков, когда страна производит свыше пятидесяти миллионов тонн?»[72].

В ходе московских переговоров Советское правительство поставило перед своими союзниками ряд важных вопросов: было высказано пожелание о расширении англо-советского соглашения в союзный договор не только на время войны, но и на послевоенный период; о переброске некоторых контингентов английских войск на советско-германский фронт и некоторые другие. Однако при всей важности данных вопросов по ним произошел только обмен мнениями, практических же решений принято не было.

Со своей стороны Гарриман коснулся вопроса о свободе вероисповедания в СССР. Постановку этого вопроса представители США объясняли соображениями чисто внутриполитического порядка. «Имея в виду огромную важность этого вопроса с точки зрения общественного мнения в Соединенных Штатах, – писал Рузвельт Гарриману, – я надеюсь, что Вы будете в состоянии получить от высших органов Советского правительства какое-либо заявление, которое могло бы быть опубликовано в американской печати»[73]. Рузвельт полагал, что такое заявление Советского правительства поможет президенту США преодолеть сопротивление католической церкви в осуществлении его политики в отношении СССР. Рузвельт выступил по вопросу о свободе отправления религиозного культа в СССР на одной из своих пресс-конференций. При этом президент ссылался на соответствующие статьи Конституции СССР[2].

Несмотря на отдельные разногласия, участникам переговоров удалось договориться по основному вопросу конференции – о поставках. Представители СССР, США и Англии детально рассмотрели списки товаров, подлежащих взаимным поставкам.

1 октября 1941 г. было подписано первое в период войны трехстороннее соглашение – протокол о поставках. На конференции правительства США и Англии отказались от многих требований, в том числе касающихся всеобъемлющей секретной информации. Первый руководитель американской миссии в Москве по поставкам в порядке ленд-лиза генерал Фэймонуил получил от Рузвельта указание о том, что американская помощь СССР не должна быть поставлена в зависимость от каких бы то ни было условий и не должна использоваться как средство для получения информации «о русских и от русских…»[74].

Советско-англо-американский протокол предусматривал взаимные поставки начиная с 1 октября 1941 г. по 1 июля 1942 г. Протоколом оговаривалось свыше 70 основных видов поставок и свыше 80 предметов медицинского снабжения.

По ряду пунктов протокола была достигнута конкретная договоренность. Так, США обещали поставить Советскому Союзу за указанный период 900 бомбардировщиков, 900 истребителей, 1125 средних и столько же легких танков, 152 зенитные пушки с боеприпасами, 756 противотанковых орудий, 5000 разведывательных автомобилей и т. д. Часть поставок удовлетворялась Англией. Что же касается большинства пунктов протокола, то делегации США и Великобритании обязались изучить вопрос о поставках этих предметов в Вашингтоне и Лондоне и затем дать ответ. Заявки по военно-морскому флоту и по медицинскому снабжению также должны были быть рассмотрены в Вашингтоне и Лондоне[75].

Американский и английский представители заверили Советское правительство, что свои обязательства по поставкам они выполнят в кратчайшие сроки. По настоянию представителей западных держав на конференции была зафиксирована оговорка о том, что в случае изменения военной обстановки и перемещения бремени войны на другие театры военных действий достигнутые соглашения должны быть пересмотрены.

Впоследствии США и Англия не раз ссылались на эту оговорку, чтобы оправдать срывы в осуществлении поставок Советскому Союзу.

Далее, на московской конференции было принято решение о советских сырьевых поставках Англии и США. Несмотря на напряженное военное и экономическое положение СССР, вызванное оккупацией части территории, Советское правительство взяло на себя обязательство направить в США и Англию крупные партии сырья, необходимого для военного производства.

На московской конференции Гарриман, выступая от имени правительства США и Англии, подтвердил «получение от Советского правительства крупных поставок русских сырьевых материалов, которые значительно помогут производству вооружения в наших странах»[76]. Наконец, на конференции был разрешен вопрос о транспортных возможностях и разработан план увеличения объема грузопотоков.

Гарриман и Бивербрук в своих итоговых сообщениях в Вашингтон и Лондон высказывали полное удовлетворение результатами конференции. Гарриман, в частности, писал Рузвельту:

«Заседание сразу же началось в самой дружественной атмосфере. Сталин не скрывал своего энтузиазма. У меня сложилось впечатление, что он был полностью удовлетворен деловым подходом Великобритании и США… У меня осталось чувство, что он был откровенен с нами и что если бы мы рассмотрели все, что было предусмотрено, и личные отношения со Сталиным сохранились бы, то подозрение, существовавшее между Советским правительством и нашими двумя правительствами, вполне можно было бы устранить»[77].

В аналогичном духе высказывался о работе конференции и ее итогах и Бивербрук.

На англо-американских участников конференции произвело также большое впечатление, что, несмотря на критическое положение на советско-германском фронте и приближение германских войск к Москве, Советское правительство не выступало на конференции в виде просителя, а вело активную, наступательную линию, нацеленную на укрепление советско-англо-американского сотрудничества. Так, в книге американских авторов о советской дипломатии отмечается:

«Несмотря на то что Советский Союз сталкивался в то время с самой большой опасностью в его непродолжительной истории, поскольку немецкие войска находились в 30 милях от Москвы, и несмотря на то что он весьма остро нуждался в немедленной и значительной помощи со стороны союзников, тем не менее Сталин проявил себя как жесткий партнер по переговорам, который мог использовать и использовал тактику нажима, выводящую из себя его партнеров по переговорам. Заставляя их защищаться, он вынуждал поставщиков играть роль просителя, создавая, таким образом, психологический настрой и отношения, которые с большей гарантией обеспечивали выполнение его требований. Вероятно, ни разу Сталин не демонстрировал столь отчетливо подобную историческую тактику ведения переговоров русскими, когда столь успешно применялось дипломатическое искусство с целью создания из слабой позиции на переговорах позиции сильной»[78].

Конференция в целом успешно решила все поставленные перед ней задачи, однако объем определенных на ней англо-американских поставок составлял лишь небольшую часть потребностей Советского Союза, о чем глава правительства СССР писал в своем послании английскому премьер-министру вскоре после окончания московской конференции:

«Не скрою от Вас, – говорилось в послании, – что наши теперешние потребности военного снабжения ввиду ряда неблагоприятных обстоятельств на нашем фронте и вызванной этим эвакуации новой группы предприятий не исчерпываются согласованными на конференции решениями, не говоря уже о том, что ряд вопросов отложен до окончательного рассмотрения и решения в Лондоне и Вашингтоне, но и сделанная Московской конференцией работа обширна и значительна»[79]. Скромный характер советских заявок был отмечен и членами английской и американской делегаций. «Большое впечатление на гостившие (в Советском Союзе. – В.И.) делегации, – писала в начале октября газета «Таймс», – произвела умеренность русских заявок, факт, который с очевидностью показывает, что экономика страны с успехом смогла справиться и оправиться от потрясения, полученного первоначальным германским ударом. Эта умеренность в русских требованиях являлась одним из главных конструктивных факторов, определивших скорость, с которой совещание сумело завершить свою работу»[80].

Сообщая 13 октября о результатах конференции временному поверенному в делах СССР в США А.А. Громыко, нарком иностранных дел писал: «Конференция трех держав прошла и закончилась в общем успешно. Главная работа была проведена во время ежедневных приемов глав делегаций у тов. Сталина, где и были уточнены размеры и сроки основных военных поставок для СССР. Наша сентябрьская заявка о ежемесячных поставках самолетов, танков и другого вооружения в основном принята, хотя наши заявки на самой конференции на более значительные размеры этих поставок, ввиду изменившейся обстановки, не были удовлетворены. Размеры и сроки других поставок вооружения и материалов также были в ряде случаев уточнены, но значительная часть этих поставок хотя и указана в подписанном Бивербруком, Гарриманом и мной обширном секретном протоколе, но без окончательного уточнения размеров и сроков». «Бивербрук и Гарриман, – сообщал далее нарком, – явно стремились показать, что они приехали оказать СССР широкую помощь, и если по ряду вопросов (например, по станкам и некоторому другому оборудованию и сырью) пока не были установлены точные размеры и сроки, то и мы не считали нужным уточнять все эти детали, чтобы не затягивать конференцию, считая важным подчеркнуть политический эффект соглашения быстротой работы конференции»[81]

30 октября 1941 г., спустя четыре с лишним месяца после нападения Германии на СССР, когда всему миру стало ясно, что гитлеровцам не удалось осуществить «блицкриг» и что Красная Армия к зиме 1941 года остановила продвижение немецко-фашистских войск, Рузвельт сообщил в Москву о решении правительства США предоставить Советскому Союзу беспроцентный заем на сумму до 1 млрд. долл. в порядке применения закона о предоставлении взаймы или в аренду оружия и военных материалов (ленд-лиз).

4 ноября И.В. Сталин ответил, что Советское правительство расценивает это решение как «исключительно серьезную поддержку Советского Союза в его громадной и трудной борьбе с нашим общим врагом, с кровавым гитлеризмом», а также выражает полное согласие с изложенными условиями предоставления Советскому Союзу этого займа[82].

7 ноября 1941 г. А.А. Громыко вручил Ф. Рузвельту это послание. При этом он отметил, что весь советский народ вместе с Советским правительством «благодарен американскому правительству за решение о предоставлении Советскому Союзу миллиардного займа». «А мы это сделали потому, что помощь Советскому Союзу считаем своей важнейшей задачей», – ответил американский президент А.А. Громыко сообщал в Народный комиссариат иностранных дел: эта беседа «не оставляет сомнения, что Рузвельт ненавидит немцев и твердо, по крайней мере в данное время, занял линию на оказание нам помощи»[83]

Глава II

РАСШИРЕНИЕ ВОЙНЫ И КОНСОЛИДАЦИЯ ДВУХ ПРОТИВОБОРСТВУЮЩИХ ВОЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИХ СОЮЗОВ

Европейские союзники Гитлера

В агрессивных планах германского фашизма в борьбе за установление мирового господства подготовка и осуществление захватнической войны против Советского Союзя занимали важнейшее место. Глава германского фашистского государства следующим образом охарактеризовал задачи внешней политики нацистской партии: «Когда мы сейчас в Европе говорим о новых землях, то мы можем в первую очередь думать только о России и подвластных ей пограничных государствах. Кажется, что сама судьба указывает нам путь».[84]

Многочисленные акты гитлеровской агрессии, осуществленные накануне войны, являлись этапами на пути подготовки Германии к войне против Советского Союза. За день до заключения советско-германского пакта о ненападении на совещании высших военачальников вермахта Гитлер подтвердил неизменность своих агрессивных планов в отношении СССР. Не понимая характера и природы Советского государства, фюрер допустил фатальный для него просчет. Как рассказывал один из его приближенных Шпеер, Гитлер внушал своим единомышленникам, что война против Советского Союза будет «детской забавой».[85]. Об этом же он говорил накануне нападения на Советский Союз. «Ваши армии, – разглагольствовал он перед руководителями вермахта, – сокрушат русский колосс… Вы должны сделать все, чтобы ваши войска оставили в стороне все свои чувства сдержанности и гуманности. Я намереваюсь переломить хребет Красной Армии в великих битвах на границе… Это будет последняя кампания этой войны, и она обеспечит безопасность рейха на многие поколения»[86]. Нападение гитлеровской Германии на Советский Союз было действительно последней крупной агрессией Гитлера, завершившейся полным разгромом вермахта и уничтожением фашистского строя в Германии.

Советское правительство пыталось дипломатическими средствами затруднить нападение Германии на СССР. С этой целью 14 июня 1941 г. в советской печати было опубликовано сообщение ТАСС, текст которого накануне был передан германскому послу в Москве. В нем говорилось, что, «по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы»[87]. Сообщение было выдержано в успокоительном и миролюбивом тоне. Оно было официально передано в виде ноты правительству Германии с просьбой высказать свое мнение по поводу содержания этого документа.

Но германское правительство не реагировало на сообщение ТАСС. Оно даже не опубликовало его в Германии,, Это еще раз убедительно свидетельствовало о том, что гитлеровская Германия уже приняла решение напасть на СССР и считала излишними какие-либо объяснения с Советским Союзом.

Советское правительство вечером 21 июня предприняло еще одну попытку предупредить немецкое нападение, завязав переговоры с германским правительством. Народный комиссар иностранных дел В.М. Молотов пригласил к себе германского посла в Москве графа Шуленбурга и сообщил ему содержание советской ноты по поводу многочисленных нарушений границы германскими самолетами, которую советский посол в Берлине должен " был вручить Риббентропу. После этого нарком тщетно попытался побудить посла обсудить с ним состояние советско-германских отношений и выяснить претензии Германии к Советскому Союзу.

В ту же ночь, 22 июня в 0 часов 40 минут, советскому послу в Берлине была отправлена срочная телеграмма, в которой сообщалось содержание беседы Молотова с Шуленбургом, перечислялись вопросы, поставленные советской стороной в ходе этой беседы. Послу предписано было встретиться с Риббентропом или его заместителем и поставить перед ним те же вопросы. Но выполнить поручение из Москвы послу не пришлось: во время встречи, состоявшейся в германском министерстве иностранных дел около 4 часов утра 22 июня, Риббентроп не пожелал обсуждать поставленные Советским правительством вопросы и в течение двадцати минут нудно зачитывал полную клеветы и фальсификации ноту, в которой содержалось объявление Германией войны СССР. Очевидец встречи переводчик Шмидт пишет, что он никогда не видел Риббентропа таким взволнованным, как в течение пяти минут, предшествовавших прибытию советского посла. «Как зверь в клетке, – вспоминает Шмидт, – ходил он большими шагами из угла в угол своего кабинета. «Фюрер абсолютно прав, предпринимая сейчас нападение на Россию», – неоднократно повторял он скорее для себя, чем обращаясь ко мне, желая как-то успокоить себя этими словами»[88].

Совместно с Германией войну Советскому Союзу 22 июня объявили Италия и Румыния, а через несколько дней – Финляндия и Венгрия. В состоянии войны с СССР оказалось и марионеточное словацкое государство, полностью зависимое от гитлеровцев. Испания, Япония и некоторые другие государства, заявившие о своем нейтралитете, на самом деле тесно сотрудничали с Германией в политической, военной и экономической областях. Испания, например, направила против СССР так называемую «голубую дивизию». Союзником Германии была правящая монархическая клика Болгарии, а также правительство Петэна во Франции.

Несмотря на отсутствие каких-либо малейших поводов к советско-итальянскому военному конфликту, Муссолини сразу же принял решение объявить войну Советскому Союзу. Он поручил своему послу в Берлине Альфиери срочно довести до сведения германского правительства, что ь соответствии со Стальным пактом Италия считает себя в состоянии войны с СССР с 3 часов утра 22 июня 1941 г. Вскоре на советско-германский фронт был направлен «итальянский экспедиционный корпус в России».

В дальнейшем на протяжении более чем года, пока Муссолини окончательно не разуверился в возможности победы на советско-германском фронте, он неоднократно выдвигал предложения об увеличении итальянских войск на восточном театре войны. «Этим путем наши военные усилий смогут выгодно сравниваться с германскими, – говорил он осенью 1941 года, – это также не даст возможности Германии в момент окончательной победы диктовать нам, как она это будет делать в отношении завоеванных народов»[89].

Стремлением закрепить за собой место главного партнера Германии в войне на советско-германском фронте объяснялась и поездка Муссолини в ставку Гитлера в конце августа 1941 года. На следующий день после прибытия дуче в Германию фашистские диктаторы отправились в Брест-Литовск, затем предприняли новый вояж из ставки Гитлера в район Кракова, а оттуда специальным самолетом – на Украину, в Умань, недалеко от которой, в селении Ладыжинка, дуче встретил на марше колонну итальянских войск, направлявшихся на фронт.

Серьезного значения переговоры Муссолини с Гитлером во время утомительного путешествия дуче не имели, да они, по существу, и не велись. Большая часть совместно проведенного времени была затрачена на всевозможные парады, смотры, инспекционные поездки и т. д. В те немногие часы, которые перепадали для бесед, «Гитлер заводил свою излюбленную пластинку, – вспоминает Шмидт, – о наших перспективах на победу, о силе нашей позиции и слабости России и Англии, равно как и с неотвратимой конечной победе, потрясал своего визитера цифрами и техническими подробностями, заставлял его слушать военные лекции фон Клюге или Рундштедта и демонстрировал ему новейшие немецкие артиллерийские орудия»[90]. Сам Муссолини признавал, что он предоставил фюреру возможность «совершенно свободно» излагать свои соображения[91], чем последний воспользовался с лихвой.

Попытка Муссолини сыграть роль полноправного стратега в войне держав оси против СССР не увенчалась успехом. Гитлеровцы приняли его скорее как экскурсанта. Что же касается итальянских войск, то они с первых же дней участия в военных действиях на советско-германском фронте показали весьма слабые качества. Итальянские солдаты не понимали целей войны против СССР и не хотели воевать. Кроме того, итальянский экспедиционный корпус был плохо подготовлен к войне. Наконец, германское командование явно третировало итальянские войска. Все это привело к заметным трениям между участниками оси Берлин – Рим уже в 1941 году.

Отрицательно сказывалось на итало-германских отношениях и то обстоятельство, что гитлеровцы не выполняли ряда своих экономических обязательств перед Италией, в результате и так напряженное положение итальянской экономики обострялось еще больше. Издевательским было и отношение германских властей к итальянским рабочим, направленным для работы в Германии. В конце 1941 года итальянское посольство в Берлине представило вербальную ноту германскому правительству, в которой приводились многочисленные случаи расстрелов, арестов и других репрессий в отношении итальянских граждан в Южном Тироле[92]. Гитлеровцы настолько распоясались, что во время официального банкета в октябре 1941 года германский министр просвещения, хвативший лишнего, сболтнул своему итальянскому коллеге, что после того, как Гитлер покончит с Россией, он разделается и с Муссолини[93].

Столь вызывающее отношение гитлеровцев к своему партнеру вынудило Муссолини направить в конце октября 1941 года для объяснений в Германию министра иностранных дел Чиано. В беседе с последним Гитлер стал отрицать факты антиитальянской позиции германских официальных лиц, приписывая их «различным антифашистам и антинацистам», которые стремятся отравить атмосферу германо-итальянского сотрудничества.

Неудивительно поэтому, что первые поражения гитлеровцев на советско-германском фронте были встречены со злорадством в Риме. «Муссолини удовлетворен развитием событий в России, – записал в своем дневнике 20 декабря Чиано, – сейчас он не скрывает, что счастлив в связи с неудачами германских войск»[94].

В различных беседах с германскими представителями, в переговорах с другими участниками фашистского блока итальянцы всячески подчеркивали промахи гитлеровского командования и возлагали на него всю ответственность за затяжку войны на восточном фронте. «У меня нет никаких сомнений в своей правоте в отношении хода войны, – разглагольствовал позднее Муссолини. – Не будет никаких сюрпризов, ни вторых фронтов, но, если мы проиграем войну, – это произойдет из-за политической тупости немцев»[95].

Явные шероховатости в германо-итальянских отношениях гитлеровская дипломатия пыталась сгладить разговорами об общности «великих идей» государств – участников нападения на Советский Союз и скрепить эту общность в договорной форме.

Соучастие клики Антонеску в Румынии в нападении на Советский Союз явилось логическим завершением политики самого широкого экономического, дипломатического и военного сотрудничества с гитлеровской Германией, осуществлявшейся на протяжении длительного времени румынскими правящими кругами.

Одной из главных целей этой клики в войне против СССР явилось стремление захватить советские территории, нажиться на грабеже Советского государства. Румынские правители хорошо понимали обещания Гитлера, данные им румынскому диктатору незадолго до начала войны против Советского Союза, о том, что с помощью гитлеровской Германии Румынии удастся включить в состав румынского государства не только Бессарабию и Северную Буковину, но и оккупировать другие советские территории вплоть до Днепра[96]. С помощью обширных территориальных захватов клика Антонеску пыталась разрешить глубокие внутренние социальные противоречия в стране. Она направила значительную часть своих вооруженных сил на советско-германский фронт. 13 румынских дивизий и 9 бригад приняли участие в нападении на СССР. Количество румынских войск на советско-германском фронте постоянно возрастало.

Первые успехи фашистских войск на восточном фронте вскружили голову Антонеску. Захват Бессарабии и Северной Буковины, который первоначально был объявлен единственной целью войны, теперь рассматривался как часть территориальных притязаний. Советские земли между Днестром и Бугом, объявленные «Транснистрией», также были превращены в румынскую провинцию. Уверенный в близкой победе Германии, Антонеску решил продолжать войну, надеясь завоевать себе право активного участия в установлении «нового порядка». Гитлер в письме Антонеску от 27 июня выразил полное одобрение его политики и заявил, что ближайший захват важнейших промышленных центров СССР окончательно решит исход кампании на Востоке.

Под знаком спесивой самоуверенности происходила встреча Гитлера с Антонеску в ставке главного командования группы армий «Юг» в Бердичеве 7 августа 1941 г. Здесь Гитлер вручил румынскому диктатору высшую германскую военную награду – «Рыцарский крест» и обсудил с ним перспективы военных действий на советско-германском фронте. Фюрер высказал уверенность в том, что до наступления плохой погоды гитлеровцам удастся захватить важнейшие центры СССР, в том числе Москву и Ленинград, и тем самым выиграть войну. Антонеску разделял эти иллюзии фюрера и, в свою очередь, выразил желание осуществить захват Одессы, Севастополя и всей территории Крыма. В последовавшей за встречей переписке Гитлера и Антонеску неоднократно поднимались вопросы взаимодействия германских и румынских войск и распределения административных функций на различных оккупированных советских территориях.

Первые нотки пессимизма в оценке операций на восточном фронте появились в суждениях румынских правителей осенью 1941 года. Героическое сопротивление защитников Одессы заставило Антонеску отказаться от первоначальной мысли захвата Одессы исключительно румынскими войсками. Однако, несмотря на тяжелые поражения осенью 1941 года и полный провал планов молниеносной войны, румынские правители продолжали самое широкое и активное участие в агрессии против Советского Союза.

Венгерские фашисты преследовали в войне против Советского Союза такие же агрессивные цели, как и другие участники гитлеровского блока, хотя не имели никаких территориальных споров с СССР. Своим участием в «крестовом походе против большевизма» клика Хорти стремилась не только закрепить за собой полученные в 1938-1941 годах с помощью держав оси земли соседних стран, но и добиться новых территориальных захватов. Для осуществления этих целей правители Венгрии были готовы предоставить в распоряжение гитлеровской Германии венгерские вооруженные силы и экономические ресурсы страны. При этом они стремились выторговать у гитлеровцев как можно более высокую плату за свое участие в агрессии против Советского Союза. В первые дни нападения гитлеровской Германии на СССР клика Хорти с нетерпением выжидала выгодного предложения из Берлина. Однако гитлеровцы, уверенные в своей «молниеносной победе» на восточном фронте, не спешили с запросами в Будапешт. В этих условиях венгерское правительство, возглавляемое Бардоши, опасаясь опоздать к разделу пирога, решило вступить в войну против Советского Союза и без соответствующего официального обращения со стороны гитлеровской Германии.

Мотивы этого решения можно найти во многих дипломатических документах венгерского правительства. «Румыния и Словакия, – писал, например, венгерский посланник в Берлине Стояи, – могут настолько оказаться объектом интереса и симпатии с германской стороны, что мы потеряем преимущество, которым до сих пор располагали по сравнению с ними в Центральной Европе как первый друг Германии, или по крайней мере частично лишимся этого преимущества»[97].

27 июня венгерские войска перешли советскую границу и в составе гитлеровской группы войск «Юг» под командованием Рундштедта приняли участие в агрессии против Советского Союза. Вскоре число венгерских войск, участвовавших в антисоветской войне, было доведено до 84 тыс.[98]

Вступив в войну против Советского Союза, правители хортистской Венгрии подчеркивали свою верность «братству по оружию и духу» с державами оси, в первую очередь с Германией. Они добивались того, чтобы гитлеровцы рассматривали Венгрию как наиболее надежного и традиционного союзника, прошедшего испытания многих предвоенных лет. Эти идеи повторились во многих посланиях Хорти, Бардоши и других венгерских деятелей, адресованных в Берлин. Это же положение подчеркивал Хорти во время встречи с Гитлером в ставке последнего, состоявшейся 8-9 сентября 1941 г.

С вступлением Венгрии во вторую мировую войну увеличилась ее экономическая зависимость от Германии. С одной стороны, Германия превращалась в единственный рынок сбыта венгерской промышленности, а с другой – венгерская промышленность все больше зависела от немецких поставок топлива и сырья.

В августе 1941 года завершились очередные венгерско-германские экономические переговоры. «Венгерское правительство сделало все возможное, – писал об этих переговорах в Берлин глава германской делегации Клодиус, – чтобы учесть германские пожелания в экономической области»[99].

Одной из важнейших тем всех венгерско-германских переговоров в период войны являлось дальнейшее расширение венгерских экономических обязательств. Так, во время встречи Риббентропа с Бардоши в конце ноября 1941 года гитлеровский министр потребовал нового увеличения поставок нефти и зерна. Он сказал: «Положение сейчас таково, что даже сравнительно малые количества, такие как, например, дополнительные поставки 40 тыс. т нефти, имеют особое значение». Бардоши заверил Риббентропа, что будут использованы все возможности для удовлетворения запросов Германии[100]. Аналогичные требования гитлеровцы выдвигали и в ходе других венгерско-германских переговоров.

Финляндское правительство объявило войну Советскому Союзу 25 июня 1941 г. Некоторая оттяжка во вступлении в войну потребовалась финским правителям для того, чтобы придать этому акту «вынужденный», «оборонительный» характер, хотя еще задолго до нападения Германии на Советский Союз между германскими и финскими политическими и военными деятелями была достигнута полная договоренность о германо-финском сотрудничестве в случае войны с СССР. В соответствии с этой договоренностью в мае – июне 1941 года в Финляндии был проведен ряд важнейших мобилизационных мероприятий, которые не оставляли сомнения относительно намерений финских правителей принять активное участие в нападении на Советский Союз.

Версию о «вынужденном» характере вступления Финляндии в войну, которую широко распространяли в Хельсинки, опровергает и тот факт, что финское правительство отклонило предложение Советского правительства 0 сохранении мира в советско-финских отношениях. В беседе с финским посланником в Москве Хюнниненом В.М. Молотов 23 июня заверил, что Советский Союз не стремится нарушать самостоятельность и территориальную неприкосновенность Финляндии и не имеет к ней никаких претензий. На запрос Советского правительства относительно позиции Финляндии в начавшейся советско-германской войне в Хельсинки предпочли отмолчаться. Министр иностранных дел Виттинг, уклонившись от ответа, заявил советскому посланнику в Хельсинки Орлову, что вопрос о позиции Финляндии в конфликте будет обсуждаться на заседании финского парламента 25 июня[101]. В этот день финский премьер-министр объявил о состоянии войны между Советским Союзом и Финляндией. Таким образом, ответом на советское мирное предложение было объявление войны со стороны финского правительства.

Позиция финских правящих кругов по вопросу об активном участии Финляндии в нападении на Советский Союз была настолько очевидной, что Гитлер в своем обращении к войскам 22 июня 1941 г. прямо заявил о союзе между германскими и финскими вооруженными силами в совместной войне против СССР[102]. А финский президент Рюти в своем послании Гитлеру, врученном адресату 1 июля, с удовлетворением отмечал, что никогда ранее не чувствовалась так отчетливо общность судеб Германии и Финляндии. «…Я выражаю твердую надежду, – писал он, – что эта последняя битва против большевизма гарантирует процветание и мир в новой Европе»[103]. Мысль об общности судеб развивал в своем длинном монологе и Гитлер во время переговоров Виттинга с руководителями Германии в ноябре 1941 г. Выражением особой благосклонности Гитлера к своему финскому союзнику являлось награждение главнокомандующего финскими – войсками Маннергейма «Рыцарским крестом» в сентябре 1941 года и особенно посещение Гитлером ставки Маннергейма в день 75-летия последнего – 4 июня 1942 г. Этому визиту Гитлера придавалось особое значение, учитывая, что фюрер никого из своих союзников, кроме Муссолини, не удостаивал такой чести.

Война Финляндии против Советского Союза носила с самого начала агрессивный, захватнический характер. Маннергейм в своем приказе от 7 июля 1941 г. прямо заявлял, что задачей войны является отторжение от Советского Союза Восточной Карелии и создание «Великой Финляндии»[104]. Более детально излагал захватнические планы финской верхушки Рюти в различных доверительных беседах с германским посланником Блюхером и специальным уполномоченным германского правительства Шнурре. Так, в беседе с Шнурре в октябре 1941 г. Рюти следующим образом определил территориальные претензии Финляндии: весь Кольский полуостров с городом Мурманск должен войти в состав финского государства, далее граница должна будет проходить по берегу Белого моря до города Онеги, отсюда, включая всю Карелию и часть Архангельской области, до южного побережья Онежского озера, далее по р. Свирь, южному побережью Ладожского озера и р. Неве до ее впадения в Финский залив. Рюти «великодушно» не претендовал на Ленинград, советуя немцам ликвидировать его как промышленный и политический центр, превратив в германский торговый и транзитный порт. Территорию восточнее предполагавшейся финской границы («Архангельское губернаторство») Рюти рекомендовал гитлеровцам превратить в «лесную колонию», а население – ненцев и других, которых он характеризовал как примитивные народности, – использовать для «колониального труда»[105].

Гитлеровцы в целом одобряли захватнические планы финской верхушки. Гитлер в упомянутой беседе с Виттингом считал, что Финляндия должна закрепиться на Кольском полуострове и в Восточной Карелии. Территориальными посулами гитлеровцы стремились покрепче связать Финляндию с фашистским блоком. «Для нас может быть только желательным, – писал Риббентроп Блюхеру в письме от 17 сентября, – чтобы финны теперь хотели бы также расшириться за счет бывшей русской территории»[106].

Лживость утверждения о том, что Финляндия была якобы заинтересована лишь в восстановлении линии границы 1939 года, которым широко спекулировали финские правители, стала особенно очевидной осенью 1941 года, когда финские и германские войска достигли этой линии. Финское правительство, вопреки своим заявлениям об «оборонительном» характере войны, решило продолжать войну против СССР В приказе Маннергейма в начале сентября отмечалось: «Граница достигнута, война продолжается»[107]. Во многих беседах с германскими военными и политическими руководителями Рюти, Маннергейм, Виттинг подчеркивали, что будут продолжать войну на стороне Германии до тех пор, пока не будет одержана победа.

Финские правители не пожелали прекратить участие в агрессии против Советского Союза и после того, как Советское правительство выразило готовность заключить новый мирный договор с Финляндией и пойти на некоторые территориальные уступки Финляндии, о чем И.В. Сталин сообщил в своем послании президенту Рузвельту 4 августа 1941 г.[108] Не возымели действия на финское правительство и отдельные дипломатические демарши Англии и США.

Болгарское правительство Б. Филова не объявило войны Советскому Союзу и не присоединилось к Германии в момент ее нападения на СССР. Однако оно открыто поддерживало антисоветскую агрессию фашистского блока.

Несмотря на сохранение дипломатических отношений между Советским Союзом и Болгарией, члены правительства Филова и другие официальные лица выступали с публичными антисоветскими речами и поздравляли гитлеровцев с победами на восточном фронте.

Прикрываясь флагом нейтралитета в советско-германской войне, правительство Филова на самом деле превращало Болгарию в плацдарм для развертывания военных действий против Советского Союза со стороны Германии и других напавших на СССР государств. Уже 10 сентября 1941 г. Советское правительство в своей ноте указывало, что на территории Болгарии сосредоточены немецкие и итальянские дивизии, накопляемые для десантных операций против Одессы и Крыма; черноморские порты Бургас, Варна и ряд других пунктов побережья, а также порт Рущук на Дунае были переданы немцам и приспособлены для базирования немецких подводных лодок и военных судов. Болгарский флот был использован немцами для переброски войск и боеприпасов, предназначенных против Советского Союза[109].

В рассматриваемый период состоялся ряд важных германо-болгарских переговоров на высшем уровне. В ноябре 1941 года в Берлин для присоединения к «антикоминтерновскому пакту» выезжала болгарская правительственная делегация во главе с Б. Филовым. В ходе состоявшихся в Берлине бесед нацистские главари подчеркивали важность скорейшего завершения войны против СССР, с тем чтобы окончательно закрепить «новый порядок» в Европе.

Таким образом, с момента нападения Германии на Советский Союз, когда судьба войны и участь фашистского блока в целом решались на советско-германском фронте, все усилия держав оси и союзников были подчинены задачам войны против Советского Союза. Роль и авторитет каждого члена фашистского блока находились в прямой зависимости от доли и активности его участия в антисоветской войне.

Агрессия Японии на Тихом океане и консолидация фашистского блока

Нападение гитлеровской Германии на СССР вызвало острую дискуссию в Токио относительно дальнейшего курса внешней политики Японии. Среди японских правящих кругов было немало сторонников немедленного нападения на Советский Союз. Были, однако, и такие, которые считали необходимым использовать сложившуюся обстановку для продолжения агрессии на южном направлении, отложив на время войну против СССР.

В начале июля 1941 года после многочисленных совещаний ведущих политических и военных деятелей в Токио был принят документ, определявший военно-стратегическую концепцию правителей Японии в связи с началом советско-германской войны. В этом документе говорилось: «Хотя наше отношение к советско-германской войне основывается на духе «оси» трех держав, мы в настоящее время не будем вмешиваться в нее и сохраним независимую позицию, секретно завершая в то же время военную подготовку против Советского Союза… Если германо-советская война будет развиваться в направлении, благоприятном для империи, она, прибегнув к вооруженной силе, разрешит северную проблему и обеспечит стабильность положения на Севере»[110].

Гитлеровцы со своей стороны, несмотря на уверенность в своей «молниеносной победе» над советскими вооруженными силами, проявляли большую заинтересованность в быстрейшем втягивании Японии в войну против Советского Союза. С этой целью они стали предпринимать различные шаги: в Токио широко распространялась информация об «огромных успехах» германских войск, внушалась мысль о «близком крахе» Советского государства, публиковались всякого рода фальшивки о «массовой» переброске советских войск из Сибири на советско-германский фронт и т. д. Риббентроп дал 10 июля 1941 г. указание германскому послу в Токио Отту: «Я прошу Вас продолжать прилагать усилия к тому, чтобы добиться скорейшего участия Японии в войне против России… Используйте все имеющиеся в Вашем распоряжении средства, потому что, чем раньше осуществится это участие в войне, тем лучше. Как и прежде, цель, естественно, должна заключаться в том, чтобы Германия и Япония встретились на транссибирской железной дороге до наступления зимы»[111].

Под влиянием нажима гитлеровцев в Токио активизировалась разработка различных вариантов нападения на СССР. Однако мужественное сопротивление, которое оказывали гитлеровским армиям советские вооруженные силы, срывало расчеты японских милитаристов. Заверения гитлеровцев о том, что к осени 1941 года «русская кампания», по существу, закончится, не сбывались. Время шло, а коренное изменение на советско-германском фронте в пользу вермахта не наступало. В этих условиях в Токио было решено отложить нападение на СССР до более благоприятного времени.

Приняв это решение, японские правители форсированно добивались осуществления своих планов на южном направлении: захвата новых территорий в районе Южной Азии и Тихого океана. С этой целью японское правительство вело активные переговоры с Вашингтоном, пытаясь дипломатическими средствами добиться уступок со стороны западных держав – США и Англии. Требования, принятия которых японские представители должны были добиться на этих переговорах, были сформулированы в сентябре 1941 года следующим образом: «США и Англия не должны вмешиваться в мероприятия империи по урегулированию китайского инцидента или мешать этим мероприятиям»;

«Америка и Англия не должны предпринимать действий, могущих создавать угрозу обороне империи»; «Америка и Англия должны сотрудничать с Японией в обеспечении ее необходимыми ресурсами»[112].

США, однако, не собирались отказываться от своих позиций в Китае и районе Тихого океана и уступать без борьбы дешевые источники сырья и обширные рынки сбыта своему японскому империалистическому конкуренту. И хотя по вопросу о совместной «обороне против коммунизма» позиции участников переговоров были довольно близки, примирить разногласия по коренным проблемам было невозможно. Переговоры между Японией и С!ША становились бесперспективными, а война все более неизбежной.

К такому выводу пришли осенью 1941 года в Токио:

5 ноября было принято решение открыть военные действия против США в начале декабря. Военные приготовления к нападению на США лихорадочно завершались, а 26 ноября в 6 часов утра японский флот в боевом порядке вышел с базы на Курильских островах и взял курс на Гаваи, несмотря на то, что формально японо-американские переговоры в Вашингтоне все еще продолжались. Теоретически японскую эскадру можно было бы в любой момент отозвать обратно, но практически войну отвратить было уже нельзя.

Потеряв всякие надежды на возможность осуществления своих агрессивных целей на юге путем дипломатических переговоров и взяв курс на войну с США, японская дипломатия решила закрепить военно-политический союз с другими участниками фашистского блока. Со своей стороны гитлеровская Германия, ревностно следившая за японо-американскими переговорами, опасаясь, что они могут привести к нежелательному для нее сговору между Японией и США, сама была заинтересована в том, чтобы покрепче привязать Японию к фашистской колеснице. Вот почему согласие Японии на возобновление на следующие пять лет «антикоминтерновского пакта», с помощью которого в Токио надеялись привлечь Германию к войне против США, было с удовлетворением встречено в Берлине. В ответ на это решение японского правительства германский посол в Токио заявил в министерстве иностранных дел Японии, что Германия «не оставит Японию в случае ее конфликта с США»[113].

Взаимная заинтересованность главных участников фашистского блока в укреплении их военно-политического сотрудничества привела к тому, что 25 ноября 1941 г. в торжественной обстановке в Берлине был возобновлен «антикоминтерновский пакт». Хотя условия этого пакта не содержали определенных обязательств военного и политического характера, а лишь обязательство бороться против Коммунистического Интернационала, под которым, как это разъясняло секретное приложение, имелся в виду Советский Союз, возобновление «антикоминтерновского пакта» должно было цементировать блок агрессоров. В церемонии подписания документа о возобновлении пакта приняли участие представители Германии, Италии, Японии, Румынии, Венгрии, Финляндии, Маньчжоу-Го и других фашистских сателлитов.

Не ограничившись этим, японская дипломатия в преддверии войны с США стала добиваться от своих основных союзников – Германии и Италии четких обязательств об их участии в такой войне. В начале декабря Япония предложила Германии и Италии подписать договор о незаключении сепаратного мира.

Пока в Берлине шло согласование текста договора, японская эскадра подошла к Гавайским островам, и 7 декабря вооруженные силы Японии совершили нападение на Перл-Харбор, высадились в Малайе, подвергли бомбардировке американскую военно-морскую базу на острове Мидуэй и другие английские и американские владения. Война между Японией, с одной стороны, США и Англией – с другой, стала реальностью.

Уже после нападения на Перл-Харбор японские представители в Вашингтоне явились на очередную встречу с государственным секретарем США Хэллом для продолжения японо-американских переговоров и как ни в чем не бывало вручили ему ответ на последние американские предложения. Просмотрев японский ответ, Хэлл, осведомленный о японской агрессии, сказал: «За все пятьдесят лет моей государственной службы я никогда не видел документа, полного такой отвратительной лжи и извращений», и указал японским представителям на дверь[114].

11 декабря 1941 г. войну Соединенным Штатам объявили Германия и Италия. В соответствующем заявлении гитлеровского правительства утверждалось, что США «нарушили» нейтралитет и перешли к действиям, создавшим практически состояние войны между Германией и США. В тот же день между Германией, Италией и Японией был подписан новый трехсторонний договор, дополнявший тройственный пакт 1940 года. В договоре указывалось, что его участники будут вести войну против США и Англии всеми средствами, имеющимися в их распоряжении, совместно до победы; не заключать сепаратного перемирия или мира без полного и взаимного согласия; тесно сотрудничать в «установлении справедливого нового порядка в духе тройственного пакта» после победоносного окончания войны[115].

Вскоре после этого, 18 января 1942 г., в Берлине было заключено военное соглашение, которое должно было «обеспечить действенное сотрудничество трех держав в целях возможно скорого уничтожения военной силы противника». Военное соглашение предусматривало разделение зон операций между Германией, Италией и Японией. Заключением трехстороннего договора от 11 декабря 1941 г. и военного соглашения от 18 января 1942 г. было завершено политико-правовое оформление блока фашистских агрессоров. Участники этого блока и не скрывали, что их конечная цель заключается в завоевании и порабощении всего мира.

В послевоенный период события, приведшие к образованию двух военно-политических союзов, неоднократно подвергались критическому анализу. Утверждалось, в частности, что если бы не скоропалительное объявление Гитлером войны Соединенным Штатам 11 декабря 1941 г., то конечная расстановка сил в ходе войны могла бы быть совершенно иной. К этому выводу приходит, например, американский автор Дж. Григг, считающий, что нападение Японии на Перл-Харбор еще далеко не предопределяло вступление США в войну против Германии. Наоборот, по его мнению, это нападение потребовало концентрации всех усилий США на отражении японской агрессии и проведении более корректной нейтральной линии в отношении Германии. Поэтому объявление Гитлером войны США, прямо не вытекавшее из обязательств Германии по тройственному пакту 1940 года и подтолкнувшее вхождение Соединенных Штатов в антигитлеровскую коалицию, было, как утверждает Григг, «вероятно, наиболее фатальным решением за всю войну»[116].

Такая интерпретация генезиса образования двух военно-политических союзов в годы второй мировой войны не выдерживает критики. Разумеется, те или иные волюнтаристские решения Гитлера имели определенное, порой немалое влияние на ход событий. Однако участие Германии, Италии, Японии в фашистском блоке, их совместная агрессия с целью установления «нового порядка», передела политической карты мира определялись более глубокими причинами – интересами правящей монополистической верхушки этих государств, стремившейся к ликвидации последствий Версальского мира и установлению своего мирового господства. Не объяви Гитлер, а вслед за ним и Муссолини войны США 11 декабря 1941 г., военное столкновение между Германией и ее сателлитами и США в силу указанных причин было бы все равно неотвратимым.

Победа под Москвой и расширение сотрудничества антифашистских государств

С наступлением зимы советское Верховное главнокомандование, несмотря на неблагоприятные метеорологические условия, сумело организовать ряд наступательных операций на советско-германском фронте. 6 декабря 1941 г. советские войска перешли в контрнаступление на центральном участке фронта и вскоре разгромили немецко-фашистские войска под Москвой. Победа советских войск под Москвой явилась первым крупным контрнаступлением Красной Армии в Великой Отечественной войне и первым серьезным поражением гитлеровской армии во второй мировой войне. Вооруженные Силы СССР окончательно сорвали вражеские планы молниеносной войны и развеяли созданную гитлеровцами легенду о непобедимости германской армии. Начинался коренной перелом в войне. Даже многие высшие военачальники вермахта понимали всю сложность создавшейся ситуации. Генерал Хойзингер записал в своем дневнике: «Наш провал захватить Москву положил конец надеждам нанести решающий удар на Востоке»[117].

В результате успешного наступления Красной Армии гитлеровские войска понесли огромные потери в живой силе и технике, особенно на московском направлении. Только в январе – апреле 1942 года советские войска полностью разгромили в общей сложности 30 дивизий врага. В ходе зимнего наступления советские войска продвинулись на запад местами на 100-350 км.

Разгром немцев под Москвой и зимнее контрнаступление советских войск имели огромное международное значение. Они оказали исключительное влияние на весь ход второй мировой войны. Победы Красной Армии способствовали укреплению антифашистского фронта народов, боровшихся против фашистской тирании. Они опрокинули и пессимистические прогнозы относительно перспектив военных действий на советско-германском фронте, которые столь нерасчетливо делались весьма ответственными деятелями Лондона и Вашингтона. Позиции сторонников сотрудничества с Советским Союзом, реалистически оценивавших возможности СССР, значительно укрепились как в Англии, так и в США. А это обстоятельство не могло не способствовать улучшению союзнических советско-англо-американских отношений, решению ряда спорных вопросов, созданию необходимых предпосылок для международно-правового закрепления антигитлеровской коалиции.

Среди спорных вопросов в отношениях между Советским Союзом и его союзниками на Западе был вопрос о границах СССР. Английское и американское правительства не признавали западных границ СССР в том виде, в каком они существовали к моменту нападения Германии на Советский Союз. Более того, они, по сути дела, косвенно оправдывали действия сателлитов гитлеровской Германии, которые предъявляли Советскому Союзу территориальные претензии. Все это не могло не беспокоить Советское правительство, которое обратилось к английскому правительству с посланием, в котором подчеркивало: «…Нужно внести ясность, которой сейчас не существует во взаимоотношениях между СССР и Великобританией. Эта неясность есть следствие двух обстоятельств: первое – не существует определенной договоренности между нашими странами о целях войны и о планах организации дела мира после войны; и второе – не существует договора между СССР и Великобританией о военной взаимопомощи в Европе против Гитлера»[118]. В Москве считали, что, пока нет договоренности по этим двум главным вопросам, не обеспечено и взаимное доверие между союзниками.

В Лондоне согласились с мнением Советского правительства о необходимости устранения неясностей в англосоветских отношениях. Во второй половине ноября Черчилль обратился с посланием к Сталину, в котором, в частности, сообщал о готовности английского правительства направить в Советский Союз своего министра иностранных дел Идена для того, чтобы широко рассмотреть проблемы войны Черчилль при этом сделал важное заявление о том, что Иден «сможет обсудить любой вопрос, касающийся войны, включая посылку войск не только на Кавказ, но и на линию фронта Ваших армий на Юге (курсив мой. – В.И.)»[119].

Предложение Лондона направить Идена в Москву было всемерно поддержано Советским правительством. «Обсуждение вместе с ним, – писал Сталин Черчиллю о переговорах с Иденом, – и принятие соглашения о совместных действиях советских и английских войск на нашем фронте и осуществление этого дела в срочном порядке имели бы большое положительное значение. Совершенно правильно, что обсуждение и принятие плана послевоенной организации мира должно исходить из того, чтобы помешать Германии и прежде всего Пруссии снова нарушить мир и ввергнуть снова народы в кровавую бойню»[120].

Однако не прошло и двух недель после заверения Черчилля о готовности Англии направить несколько дивизий на советско-германский фронт, как английское правительство само же отказалось от этого предложения. В директиве Черчилля Идену, датированной 5 декабря 1941 г., английский премьер-министр, ссылаясь на затягивание военных действий в Ливии, сообщал министру иностранных дел о невозможности использовать английские войска на советско-германском фронте. «Лучший способ каким мы можем помочь (не считая поставок), – говорилось в директиве, – это разместить на южном фланге русских армий сильное авиационное соединение, скажем, десять эскадрилий, которые могли бы, в частности, помогать защите русских военно-морских баз на Черном море»[121]. Но и от этой скромной военной помощи Советскому Союзу англичане отказались. 10 декабря Черчилль телеграфировал Идену в Москву: «…Вы в настоящий момент не должны предлагать десять эскадрилий»[122].

Причины, побудившие Черчилля изменить свое первоначальное решение, лежали, видимо, в том, что, делая его, английское правительство опасалось дальнейшего продвижения гитлеровцев на юг СССР, на Кавказ, что могло угрожать английским интересам на Ближнем и Среднем Востоке. Однако разгром Красной Армией в конце ноября ростовской группировки врага и освобождение Ростова, а затем выдающаяся советская победа под Москвой развеяли эти опасения Англии, в связи с чем английское правительство и решило не посылать в СССР воздушные подразделения. Это косвенно признает и Черчилль в очередной телеграмме Идену от 12 декабря 1941 г.[123] Одним словом, Иден ехал в Москву с пустыми руками.

Цели визита Идена в Москву были изложены в английском меморандуме от 4 декабря 1941 г., адресованном в Вашингтон. В нем говорилось, что главная цель визита – по возможности ослабить подозрения и недовольство со стороны Сталина; пойти возможно дальше навстречу его пожеланиям, не беря на себя обязательств[124]. Среди вопросов, которые Иден предполагал поставить перед Советским правительством, были англо-советские отношения; будущее разоружение Германии; образование федеративных государств в Европе и некоторые другие.

Накануне Иден получил детальные инструкции от Черчилля по вопросам послевоенного устройства Европы, в обсуждении которых с Советским правительством английская сторона была весьма заинтересована. 5 декабря 1941 г. в беседе с послом СССР премьер-министр Великобритании уже затрагивал эту проблему, уделив основное внимание образованию федераций после войны (Балканской, Центральноевропейской, Скандинавской), созданию центрального органа безопасности в Европе, что-то вроде «Европейского совета»[125]. Эту тему Черчилль развивал впоследствии неоднократно.

Сообщение о предстоящем визите Идена в Москву вызвало беспокойство в Вашингтоне, где опасались, что между Советским и английским правительствами может быть достигнута договоренность как по европейской, так и мировой политике без участия США. Послу США в Лондоне Вайнанту была дана инструкция немедленно повидаться с Иденом и сделать ему устное заявление о том, что, по мнению американского правительства, «было бы нежелательным для любого из трех правительств (США, Англии и Советского Союза. – В.И.)… вступать в соглашения, касающиеся специфических вопросов послевоенного устройства»[126].

Переговоры Идена в Москве происходили 16-18 декабря 1941 г. На них советская сторона предложила прежде всего рассмотреть вопрос о заключении двух англо-советских договоров: военного – о союзе и взаимопомощи в войне и политического – о послевоенном сотрудничестве. Последний должен был разрешить спорные вопросы о границах и содержать признание Англией после окончания войны западных границ Советского Союза, существовавших к моменту нападения гитлеровской Германии на СССР, то есть к 22 июня 1941 г. Идену были представлены советские проекты договоров. Ссылаясь на необходимость «дополнительного изучения» данного вопроса, английский министр от заключения договоров, однако, отказался, указав при этом, что английское правительство не может решить эту проблему без предварительных консультаций с США и доминионами. Ссылка на необходимость консультаций была чистой отговоркой. Черчилль был решительным противником признания западных границ Советского Союза в том виде, в каком они существовали к началу Отечественной войны. Это косвенно подтвердил Иден, который, будучи поставлен в тяжелое положение жесткими инструкциями своего правительства и по поводу открытия второго фронта, и по поводу признания западных границ СССР в том виде, в каком они были в 1941 году, был вынужден на переговорах со Сталиным и Молотовым апеллировать к своему прошлому сторонника англо-советского сближения, ссылаясь к тому же на ограниченные возможности министра иностранных дел[127]. Позиция Черчилля строилась на том расчете, что Советский Союз выйдет из войны ослабленным и при новом, выгодном для Англии соотношении сил западным державам удастся навязать СССР угодные им послевоенные границы. Хотя, по свидетельству некоторых источников, среди членов английского правительства были сторонники безотлагательного урегулирования спорных территориальных вопросов с Советским правительством, не их точка зрения определила линию английского правительства в этом вопросе[3].

Отказываясь признать западные границы СССР, существовавшие до вероломного нападения Германии на Советскую страну, Англия ссылалась на Атлантическую хартию. Такая постановка вопроса не могла не вызвать справедливого удивления Советского правительства. Глава Советского правительства подчеркнул в беседе с Иденом: «Невольно создается впечатление, что Атлантическая хартия направлена не против тех людей, которые стремятся установить мировое господство, а против СССР»[128]. С этой позицией Советское правительство, разумеется, не могло согласиться. Было решено, что переговоры об англо-советском союзном договоре будут продолжены в обычном дипломатическом порядке.

Во время московских переговоров советская сторона поставила на обсуждение важнейшие проблемы, связанные с ликвидацией последствий фашистской перестройки карты Европы. По вопросу о материальной ответственности агрессоров за ущерб, причиненный союзникам, Советское правительство заявило о том, что гитлеровцы должны будут возместить ущерб, причиненный агрессией против свободолюбивых народов. Касаясь, например, частного вопроса – возможного потопления советского флота в районе Ленинграда, правительство СССР писало в Лондон осенью 1941 года, что «ущерб должен быть возмещен после войны за счет Германии»[129]. Отчитываясь о своих переговорах в Москве, Иден отмечал, что Советское правительство согласилось с тем принципом, что Германия должна будет возместить ущерб, причиненный ею оккупированным странам, товарами, в частности станками и т. п., и исключило репарации в денежной форме как нежелательные[130].

Вновь был обсужден и вопрос о втором фронте. Английский министр ограничился общим заявлением об усилиях Англии, направленных к открытию второго фронта в ближайшее время.

Хотя московские переговоры не устранили всех разногласий в англо-советских отношениях, визит Идена в Москву позволил установить непосредственный контакт между правительствами и выяснить точки зрения по важнейшим международным вопросам. «Обмен мнений по вопросам послевоенной организации мира и безопасности, – говорилось в заключительном коммюнике о переговорах Идена, – дал много важного и полезного материала, который в дальнейшем облегчит возможность разработки конкретных предложений в этой области»[131].

Во время своего пребывания в СССР Иден и его коллеги могли лично убедиться в огромных усилиях советского народа в борьбе против гитлеровских захватчиков. Они получили возможность посетить действующую армию в районе города Клина и ознакомиться с результатами наступления Советской Армии под Москвой. Неизгладимое впечатление на английскую делегацию произвел боевой дух советских воинов. «Английская делегация вернулась с чувством веры в своего русского союзника»[132], – пишет биограф Идена Л. Броод.

Подвергшись нападению Японии на Тихом океане, США и Англия объявили, в свою очередь, войну Японии. На стороне Соединенных Штатов и Англии против Японии выступили Австралия, Новая Зеландия, Канада, Южно-Африканский Союз, Индия, Голландия, ряд латиноамериканских стран. Французский комитет национального освобождения, правительства Польши, Греции, Ирака, Египта, Чехословакии и Китая[4] либо объявили войну Японии и ее союзникам, либо порвали с ними дипломатические отношения.

В декабре 1941 года после интенсивных консультаций между Москвой и Лондоном английское правительство приняло решение объявить войну сателлитам гитлеровской Германии, участвовавшим в агрессии против Советского Союза.

Таким образом, к концу 1941 года окончательно определились участники двух воюющих коалиций: с одной стороны, фашистский блок во главе с Германией, Японией и Италией, с другой – антигитлеровская коалиция во главе с Советским Союзом, США и Англией. В этих условиях, естественно, встал на очередь вопрос о юридическом оформлении военного союза всех государств, борющихся против фашистских агрессоров. Таким документом явилась подписанная 1 января 1942 г. в Вашингтоне Декларация 26 государств, получившая впоследствии наименование Декларации Объединенных Наций. Среди 26 государств – Объединенных Наций, подписавших декларацию, – были СССР, США, Англия, Китай, Чехословакия, Польша, Индия, Югославия и др.

Во вступительной части декларации ее участники заявляли прежде всего о своем присоединении к Атлантической хартии. В ней содержится чрезвычайно важное положение о том, что для защиты жизни, свободы, независимости и религиозной свободы, для сохранения человеческих прав и справедливости необходима полная победа над врагом. Это положение важно прежде всего потому, что в Атлантической хартии правительства США и Англии не указывали путей осуществления целей, провозглашенных хартией. При формулировке соответствующей части декларации была принята во внимание позиция СССР в этом вопросе, изложенная в заявлении от 24 сентября 1941 г. Позиция Советского Союза нашла свое отражение и в другой части Декларации Объединенных Наций, где говорилось о необходимости употребить все ресурсы – военные и экономические – для войны с фашизмом.

Декларация содержала всего два обязательства ее участников. В соответствии с первым пунктом декларации каждое правительство обязалось употребить все свои ресурсы против тех членов «тройственного пакта» (Германии, Японии, Италии) и присоединившихся к нему государств (Румынии, Венгрии, Финляндии, Болгарии), с которыми это правительство находилось в войне.

Второй пункт возлагал на каждое правительство Объединенных Наций обязательство сотрудничать друг с другом и не заключать сепаратного перемирия или мира с врагами. Это обязательство являлось одним из важнейших признаков коалиции, ибо сущность любой коалиции – широкое военное, политическое и экономическое сотрудничество входящих в нее государств, коллективность действий ее участников. В этой связи уместно напомнить следующую выдержку из заявления Советского правительства от 24 сентября, в котором было сказано: «Советский Союз неустанно и решительно отстаивал и отстаивает в качестве одного из эффективных средств борьбы… необходимость коллективных действий против агрессоров»[133].

Таким образом, Декларация Объединенных Наций в международно-правовом порядке закрепляла военно-политический союз антифашистских государств, сохраняя, разумеется, возможность для присоединения к нему и других стран.

Создание антигитлеровской коалиции во главе с СССР, США и Англией явилось выдающимся событием в истории второй мировой войны, крупнейшим завоеванием свободолюбивых народов, объединившихся в борьбе против фашистских агрессоров, событием, в значительной степени предопределившим исход всей войны. Вместе с тем образование коалиции следует рассматривать как серьезный успех Советского Союза и его внешней политики. Оно означало прежде всего окончательный провал политики изоляции СССР и создания единого антисоветского фронта капиталистических держав, политики, проводившейся на протяжении всего периода существования Советского социалистического государства правительствами капиталистических стран. В 1941 году ведущие государства капиталистического мира – США и Англия – не только не примкнули к грабительскому походу фашистских держав против СССР, но оказались на стороне СССР, предоставляя ему определенную материальную и военную помощь. Установление советско-англо-американских союзнических отношений означало также серьезное поражение наиболее реакционных, антисоветских элементов среди правящих кругов США и Англии, которые вынуждены были по крайней мере на время прекратить или ограничить свою антисоветскую деятельность. Образование коалиции способствовало укреплению и расширению взаимопонимания и сотрудничества между народами крупнейших антифашистских мировых держав – СССР, США, Англии, Франции и Китая и значительно расширяло социальную базу всемирной борьбы против фашизма, содействовало консолидации всех антифашистских сил внутри каждой страны.

С начала 1942 года агрессивному блоку противостоял мощный фронт стран антигитлеровской коалиции. Однако на данном этапе войны произошло лишь резкое возрастание потенциальных возможностей стран антигитлеровской коалиции в борьбе против держав оси, поскольку развертывание мощного военно-политического потенциала Советского Союза еще не завершилось, а мобилизация огромных экономических и военных ресурсов США, по существу, только начиналась. Тем не менее с этого времени неуклонно нарастал необратимый процесс количественного и качественного укрепления сил антифашистской коалиции.

Расширение масштабов второй мировой войны привело к резкому увеличению численности вооруженных сил воюющих стран. Если в 1939 году под ружьем находилось 14-15 млн. человек, то к весне 1942 года уже более 35 млн. Особенно значительно возросла численность армий и флотов крупнейших держав. Соответственно увеличился состав действующих армий. Если в 1939-1940 годах на фронтах действовало от 100 до 200 дивизий, то зимой 1941/42 годов – более 800 дивизий. На советско-германском фронте протяженностью более 4 тыс. км с обеих сторон вели противоборство свыше 500 дивизий, насчитывавших около 8 мил. человек.

Глава III

ДВА ПОДХОДА К ВЕДЕНИЮ ВОЙНЫ ПРОТИВ ФАШИСТСКОГО БЛОКА

Не форсирование победы, а затяжка войны

1942 год открывал хорошие перспективы для совместных военных операций государств антигитлеровской коалиции. Поражение гитлеровцев под Москвой и успехи Красной Армии, достигнутые в зимнем наступлении 1942 года, привели к освобождению значительной территории, оккупированной немцами. Гитлеровские войска в результате наступательных ударов советских вооруженных сил понесли тяжелые потери. Но германское командование имело возможность пополнить свои силы на восточном фронте посредством переброски войск из Западной Европы. С декабря 1941 года по апрель 1942 года гитлеровское командование перебросило на советско-германский фронт 39 дивизий и 6 отдельных бригад, в том числе 16 дивизий из Франции[134].

Если бы Германия была лишена возможности свободно маневрировать своими стратегическими резервами, то перелом на фронте, которого добилась Красная Армия в битве под Москвой, мог бы быть закреплен и развит уже весной-летом 1942 года.

Новая военная обстановка, созданная победами советских войск под Москвой, с одной стороны, и консолидация политического союза между СССР, США и Англией – с другой, требовали безотлагательных решений по вопросам коалиционной стратегии. Этим вопросам были посвящены многие важные дипломатические переговоры в первой половине 1942 года. Они проходили лейтмотивом и через всю переписку между правительствами Советского Союза, США и Англии. Так, главным вопросом повестки дня конференции Рузвельта и Черчилля в Вашингтоне (22 декабря 1941 г. – 14 января 1942 г.) был вопрос «Основы совместной стратегии». Черчилль со своими советниками представил три документа по данному вопросу. Первый документ содержал анализ положения на европейском театре войны и выдвигал задачи вооруженных сил Англии и США на этом театре на 1942 год. Второй касался мероприятий, которые необходимо было провести на Тихом океане, и, наконец, третий – рассматривал перспективы военных операций на 1943 год.

В первом документе признавалось огромное значение, которое оказало на ход войны успешное контрнаступление советских войск. «В настоящий момент, – говорилось в нем, – фактором первостепенной важности в ходе войны является провал планов Гитлера и его потери в России. Мы еще не можем сказать, насколько велика катастрофа для германской армии и нацистского режима»[135]. Исходя из двух предпосылок – провал гитлеровских планов на советско-германском фронте и предполагаемая победа англичан в Ливии, авторы документа предлагали сосредоточить основное усилие англо-американских вооруженных сил на Северной Африке. Предложенную англичанами североафриканскую операцию, названную вначале «Гимнаст», «Супергимнаст», а затем «Факел», планировалось осуществить в начале марта 1942 года. Однако ввиду провала английского наступления в Ливии операция была отменена.

Второй документ предусматривал проведение ряда совместных мероприятий с целью восстановления англо-американского господства на Тихом океане, причем в качестве срока достижения этой цели указывался май 1942 года. В этом документе особо подчеркивалась необходимость увеличения количества имевшихся у Англии, США и других союзных государств авианосцев и предусматривались другие меры по укреплению стратегических позиций союзников на тихоокеанском театре войны[136].

В случае если намечаемые англичанами на 1942 год операции удалось бы успешно осуществить, они предлагали в своем третьем документе подготовиться к высадке на Европейский континент летом 1943 года. «…Мы должны готовиться к освобождению захваченных немцами стран Западной и Южной Европы, говорилось в этом документе, – путем высадки в удобных для этого пунктах – последовательно или одновременно – английских и американских войск, способных помочь порабощенным народам организовать восстание»[137]. Никаких дальнейших деталей «массового вторжения на Европейский континент» союзников в 1943 году английский документ не содержал.

Опасения англичан относительно возможного изменения позиции США в связи с началом войны на Тихом океане на конференции быстро рассеялись. На одном из ее первых заседаний генерал Маршалл заявил, что решающим театром военных действий по-прежнему следует считать районы Атлантики и Европы. «…Независимо от вступления Японии в войну, – говорилось в американском документе, представленном на конференции, – мы продолжаем считать Германию все еще главным противником, и ее разгром явится ключом к победе. За победой над Германией должно последовать падение Италии и поражение Японии»[138]. Что касается английских предложений о проведении крупной операции в Северной Африке и отсрочки высадки войск в Европе, то американцы согласились с этим планом. Рузвельт сразу же одобрил предложение англичан относительно североафриканской операции. Несколько позднее, 13 февраля 1942 г. в беседе с послом СССР в США М.М. Литвиновым Рузвельт согласился с тем, что прежде, чем разгромить Японию, необходимо разбить Германию, но в качестве второго фронта назвал североафриканский[139].

Несмотря на то что наступательные операции советских войск отчетливо показали всему миру возможность относительно быстрой победы над фашистской Германией при условии выполнения всеми государствами антигитлеровской коалиции своих союзнических обязательств и максимального напряжения сил, вашингтонская конференция наметила, по существу, курс на оборонительные операции. В стратегической линии, принятой Рузвельтом и Черчиллем на 1942 год, Англия и США ограничивали свои задачи главным образом бомбардировками и морской блокадой. Были разработаны также планы десантных операций в Северной Африке, намеченные на весну 1942 года. Этим самым в Вашингтоне было положено начало так называемой «стратегии малых дел», характеризовавшейся постоянными задержками в деле открытия второго фронта.

Не посвященные в политическую подоплеку предложенной Черчиллем стратегии многие профессиональные военные – участники конференции высказывали отрицательное отношение к принятому плану действий. Среди них были американские генералы Эйзенхауэр, Стилуэлл и Арнольд, которым не нравились так называемые «отвлекающие маневры», и в частности запланированная высадка в Северной Африке. Они не видели смысла в высадке в Северной Африке не только потому, что это могло бы привести к нежелательным для союзников военным осложнениям (например, к вступлению Испании в войну на стороне фашистских держав), но и потому, что считали эту операцию совершенно нецелесообразной с военной точки зрения. Генерал Арнольд заявил Рузвельту и Черчиллю, что единственный способ выиграть войну – ударить по наиболее уязвимому для Германии месту, там, где сосредоточена ее мощь, «организовав высадку через Ла-Манш из Англии, используя кратчайшую и самую прямую дорогу на Берлин»[140]. Генерал Эйзенхауэр, комментируя обсуждение вопросов стратегии на вашингтонской конференции, писал 22 января 1942 г.: «Нам необходимо высадиться и воевать в Европе, нам нужно прекратить разбрасывание своих ресурсов по всему свету и, что еще хуже, терять время»[141]. Военные деятели хорошо понимали несостоятельность, с военной точки зрения, стратегической концепции ведения войны в Европе, принятой правительствами Англии и США. Тем не менее по соображениям чисто политического характера эта концепция была принята.

На конференции было принято также важное решение о создании объединенного англо-американского комитета начальников штабов с местопребыванием в Вашингтоне. Задачей объединенного комитета было «вырабатывать и осуществлять под руководством глав соответствующих государств политику и планы, касающиеся стратегии ведения войны, распределения вооружения, определения потребностей вооруженных сил и транспортных потребностей»[142]. Членами объединенного комитета являлись президент США, премьер-министр Великобритании и высшие офицеры трех видов войск США и Англии. Президента США в объединенном комитете постоянно представлял адмирал Леги, английского премьер-министра – фельдмаршал Дилл. В ходе войны было проведено восемь конференций объединенного комитета с участием Рузвельта и Черчилля. В промежутках между конференциями объединенный комитет продолжал свою повседневную работу в Вашингтоне.

Большой спор разгорелся на конференции по вопросу о создании объединенного комитета по распределению боеприпасов и вооружения. Это предложение исходило со стороны английских представителей, которые хотели, чтобы Англия играла самую активную роль в распределении материальных ресурсов Объединенных Наций на нужды войны. Предложение Англии не нашло поддержки со стороны представителей США, которые хорошо понимали, что англичане, обладавшие значительно меньшими, чем США, материальными ресурсами, добивались паритетных с американцами прав. Споры по этому вопросу были завершены компромиссным соглашением, в соответствии с которым комитет делился на две совершенно равнозначные части Первая, возглавляемая Гопкинсом, должна была находиться в Вашингтоне; вторая, во главе с Бивербруком, – в Лондоне. Гопкинс и Бивербрук должны были отчитываться непосредственно перед президентом и премьер-министром. Ведущую роль в этом комитете занял все же Гопкинс, который согласовывал деятельность комитета с объединенным комитетом начальников штабов в Вашингтоне.

Компромисс, однако, не устранил весьма острых англо-американских разногласий по вопросам распределения материальных ресурсов. Являясь главным поставщиком вооружения и других важнейших видов военных материалов, США не хотели уступать в этом деле своего ведущего положения. Англия со своей стороны всячески добивалась, хотя в большей части и безрезультатно, права распределять материалы среди целого ряда государств, находящихся, по ее мнению, в сфере британских интересов.

Рузвельт и Черчилль обменялись мнениями и по другим вопросам, в том числе по французской и германской проблемам. Черчилль поставил на обсуждение вопрос о расчленении Германии. С учетом этих соображений в государственном департаменте вскоре были составлены планы разделения Германии после войны на три, пять или семь отдельных государств и проанализированы возникающие в этой связи политические, экономические и демографические проблемы.

Вашингтонские решения, несомненно, укрепили сотрудничество между Англией и Соединенными Штатами Америки, но они вряд ли способствовали сплочению антигитлеровской коалиции в целом. Нельзя не отметить, что, принимая важные решения, касающиеся хода всей второй мировой войны, правительства Англии и США не согласовывали их с Советским Союзом, несшим основную тяжесть войны против гитлеровской Германии и ее европейских союзников. Создавая объединенный комитет начальников штабов, Рузвельт и Черчилль также не предусмотрели участия в нем, хотя бы в качестве наблюдателя, советского представителя.

Что касается Советского правительства, то оно, как известно, предлагало, чтобы английские и американские войска приняли участие в боях на советско-германском фронте, и выражало согласие на проведение совместной с англичанами десантной операции в Европе. Это говорило о том, что СССР был готов к широкому военному сотрудничеству и являлся сторонником осуществления коалиционной стратегии. Создание англо-американского объединенного комитета начальников штабов не способствовало установлению военного контакта с Советским Союзом, а наоборот, англо-американская стратегия противопоставлялась советской[5].

Решения, принятые на конференции в Вашингтоне по стратегическим вопросам, не внесли изменений в ход военных операций на различных театрах военных действий. Положение союзников в районе Тихого океана продолжало быстро ухудшаться. Японцы по-прежнему наступали по всем направлениям. Во второй половине января они пересекли бирмано-таиландскую границу и, не встречая организованного сопротивления, двинулись к столице Бирмы. Менее чем за пять месяцев боев вся территория Бирмы была занята японскими войсками, которые подошли к границам Индии. К концу января японцам удалось оккупировать Малаккский полуостров и приступить к захвату крупнейшей английской военно-морской базы – Сингапур.

14 февраля Сингапур был блокирован, а на следующий день его гарнизон численностью до 70 тыс. человек капитулировал. В руки японцев попали не только военно-морская база и порт, но и Сингапурский пролив – один из важнейших мировых морских путей.

Одновременно с боями в Малайе Японии удалось захватить в феврале 1942 года индонезийские острова Борнео, Целебес, Бали, Тимор и Суматру. В развернувшихся в конце февраля морских сражениях были полностью уничтожены американский и голландский флоты в Азии.

Используя успех, японские вооруженные силы высадились на острове Ява и в начале марта в основном завершили его оккупацию. Таким образом, важнейшие острова Индонезии с их богатейшими запасами стратегического сырья перешли в руки японских империалистов. Успешно развивалось наступление японцев и в юго-западной части Тихого океана.

В январе 1942 года захлебнулось наступление английских войск и в Северной Африке, на которое большие надежды возлагал Черчилль. К 10 января 1942 г. итало-немецким войскам удалось организованно отойти в Северной Африке на рубеж южнее Эль-Агейла, а 21 января эти войска перешли в контрнаступление. В начале февраля они заняли Бенгази и достигли рубежа Эль-Газаля.

Дальнейшее ухудшение военно-стратегического положения Англии и США побудило американское правительство внести весной 1942 года поправки в совместные решения по стратегическим вопросам, принятые на конференции в Вашингтоне. Они были изложены в послании Рузвельта английскому премьер-министру. Главная идея этих предложений заключалась в необходимости организации массированных ударов против гитлеровской Германии. Наилучшим местом для нанесения такого удара американцы считали Западную Европу. В упомянутом послании президент отмечал, что он «все больше интересуется планами создания на европейском континенте нового фронта этим летом»[143].

Конкретный план вторжения в северо-западную Францию был разработан оперативным отделом штаба американской армии, возглавляемым Эйзенхауэром. Он предусматривал форсирование Ла-Манша в его самом узком месте и высадку войск на французском побережье между Кале и Гавром. Срок осуществления этого плана (операция «Болеро») – не позднее 1 апреля 1943 г. Наряду с подготовкой этого плана предусматривалась возможность нанесения удара в Европе меньших масштабов уже в 1942 году (операция «Следжхэммер») в любом из двух случаев: «Спасать русских, если они ослабнут, или извлечь выгоду из любого непредвиденного шанса на победу, который может создаться в результате событий в самой Германии».

Выдвигая свои новые предложения, американцы исходили из военной целесообразности осуществления военных операций прежде всего против гитлеровской Германии. В их основе лежало, несомненно, также стремление США добиться господствующего положения в Европе в послевоенный период. В Вашингтоне учитывали, очевидно, и позицию Советского правительства, которое неоднократно высказывалось в пользу того, чтобы Германия и ее союзники на Европейском континенте были зажаты в тиски двух фронтов – восточного и западного. Наконец, мнение общественности Соединенных Штатов, все более решительно выступающей за оказание эффективной помощи Советскому Союзу, также оказывало влияние на позицию американского правительства по вопросам военной стратегии.

Ваш народ и мой, – писал Рузвельт Черчиллю в апреле 1942 года, – требуют создания фронта для того, чтобы ослабить давление на русских, и эти народы достаточно осведомлены, чтобы видеть, что русские сегодня убивают больше немцев и разрушают больше оборудования, чем мы с Вами, вместе взятые»[144]. Эту же мысль Рузвельт высказал и в своем письме Макартуру 6 мая 1942 г., признав, что вклад Советского Союза в войну превосходит усилия остальных 25 Объединенных Наций, вместе взятых. «Поэтому казалось вполне логичным, – отмечал Рузвельт, – поддержать огромные усилия русских в 1942 году, пытаясь передать им все снаряжение, которое мы только можем выделить, а также разработать планы, направленные на отвлечение немецких сухопутных и воздушных сил от русского фронта»[145]. Все эти обстоятельства в совокупности привели к тому, что Рузвельт решил направить своих специальных представителей Гарри Гопкинса и генерала Маршалла в Лондон для переговоров с английским правительством по поводу американского плана, окончательно утвержденного 1 апреля 1942 г.

Гопкинс и Маршалл прибыли в Лондон 8 апреля и имели здесь многочисленные встречи с английскими руководителями. В ходе этих встреч у представителей правительства США создалось впечатление, что их английские партнеры полностью разделяют план американского штаба по осуществлению высадки вооруженных сил союзников в Европе в 1943 году, а в случае необходимости – в 1942 году. Через несколько дней после совещания с Гопкинсом и Маршаллом Черчилль писал Рузвельту: «Кампания 1943 года – ясное дело, и мы немедленно начнем составление совместных планов и подготовку. Однако, возможно, мы будем вынуждены действовать в этом году»[146].

Никто из присутствовавших на совещании не возражал против заявления Маршалла о том, что еще до осени 1942 года, возможно, придется начать чрезвычайную операцию, известную под названием «Следжхэммер». Внешне сочувственная позиция английского правительства послужила поводом к тому, что Гопкинс и Маршалл отправили ликующую телеграмму в Вашингтон.

Удовлетворенные результатами переговоров, Гопкинс и Маршалл вернулись в США. На самом же деле согласие английского правительства носило насквозь фальшивый характер. Английский генеральный штаб никогда серьезно не допускал и мысли об открытии второго фронта в 1942 году[147]. Это подтвердил несколько месяцев спустя и сам Черчилль, который заявил Рузвельту, что он не знает «ни одного более или менее ответственного представителя своего штаба, который допускал бы возможность высадки на Северо-Западе в 1942 году»[148]. Черчилль в своих мемуарах, по существу, признается в том, что он занимал двуличную позицию на лондонских переговорах весной 1942 года. «…Мне приходилось использовать влияние и дипломатию, – пишет он, – чтобы добиться согласованных и гармоничных действий с нашим дорогим союзником, без помощи которого миру угрожала только гибель»[149].

В стратегических планах Англии и США наметились некоторые расхождения. Эти расхождения определялись стремлением США и Аиглии к установлению своего собственного господства в послевоенный период. Вместе с тем следует отметить, что невзирая на указанные расхождения правительствам Англии и США удалось согласовать в начале 1942 года общую стратегическую линию, направленную не на форсирование войны, а наоборот, на ее затяжку. Главным противником открытия второго фронта в Европе в 1942 году выступало английское правительство. По существу, такой же позиции придерживались и Соединенные Штаты Америки, обусловливавшие высадку во Франции в 1942 году такими обстоятельствами, которых в действительности не существовало. Советский Союз продолжал в 1942 году стойкое сопротивление гитлеровцам, и «спасать» его не приходилось; в самой же Германии не произошло в 1942 году ничего такого, что могло бы создать «шанс» на легкую победу.

Переговоры в Лондоне и англо-советский договор

Правительства США и Англии еще в начале марта 1942 года хорошо знали об огромных масштабах предстоящих боев на советско-германском фронте. При этом они признавали, что на восточном фронте решается исход войны. В беседе с советским послом Черчилль подтвердил, что, согласно информации, которой он располагает, Гитлер готовит весной сильный удар против Советского Союза. На восток, сказал он, идут бесконечные поезда с войсками. Есть много и других симптомов. «Вам придется, – признал он, – выдержать страшную атаку. Мы должны вам помочь, чем только можем»[150].

Однако именно этого и не было сделано, хотя союзники СССР имели реальные возможности начать вторжение в Западную Европу весной 1942 года. Посольство СССР в США сообщало в Москву, что в то время американцы располагали полуторамиллионной армией, а в Англии бездействовала двухмиллионная армия. В этом документе подчеркивалось: «Если… имеются средства для переброски американских войск на Ближний Восток, на Север Ирландии и в Мурманск, как Рузвельт предлагал, то почему бы не использовать эти средства для более серьезной цели? Если Америка еще не готова принять участие в военных операциях, то американские войска могли бы быть отправлены для защиты Великобритании, с тем чтобы английские войска переправились через Канал на континент»[151].

В результате бездействия союзников гитлеровской армии удалось не только избежать катастрофы, но и перейти весной 1942 года в новое наступление, дойти на юге до берегов Волги. К лету 1942 года на советско-германском фронте было сосредоточено 237, а к осени – 266 вражеских дивизий.

В этот период вопрос о втором фронте встал с новой силой. Его значение хорошо понимали и в Англии, и в США. Характерной для настроений английской общественности являлась реакция в Англии на речь советского посла Майского в Лондоне при вручении советских орденов английским летчикам. В этой речи советский посол говорил о необходимости укрепления наступательного духа союзников. «Союзникам не помогут, – отмечал он, – никакие, даже самые грандиозные цифры их потенциальных человеческих, индустриальных и естественных ресурсов, если они не будут мобилизованы с быстротой, соответствующей требованиям современной войны, и если союзники не научатся в решающий момент на решающем участке концентрировать силы, превосходящие силы противника». Призывая к быстрейшей организации крупных военных операций на Западе, советский посол заявил в заключение своей речи: «Важно лишь то, чтобы вся работа штабов была проникнута одной мыслью, одним лозунгом – 1942 год, а не 1943»[152].

Речь Майского была помещена под крупным заголовком во всех ведущих английских газетах. «1942 год, а не 1943!» – стал популярнейшим лозунгом среди англичан.

Центральное место в англо-советских переговорах весной 1942 года также заняло обсуждение возможностей открытия второго фронта в Европе в 1942 году. 20 мая в Лондон прибыла советская делегация во главе с В.М. Молотовым. На переговорах с Черчиллем народный комиссар поставил вопрос, «могут ли союзники Советского Союза, и в первую очередь Великобритания, оттянуть с нашего фронта летом и осенью 1942 года хотя бы 40 германских дивизий и связать их боями в Западной Европе. Если это будет сделано, – сказал нарком, – тогда вопрос разгрома Гитлера был бы решен в 1942 году»[153].

Перечислив ряд условий и оговорок, Черчилль заявил, что английское правительство рассчитывает произвести эту операцию в 1943 году, когда для этой цели как Англия, так и США будут располагать от одного до полутора миллионов американских и английских войск, и далее сказал, что «различий во взглядах обоих правительств на этот вопрос не имеется»[154]. Он всячески преувеличивал «технические» трудности, которые якобы стояли на пути организации крупного десанта на Европейский материк, и никаких гарантий в этом отношении не давал. Он предложил обсудить вопрос об открытии второго фронта после возвращения советской делегации из Вашингтона. В то же время Черчилль цинично заявил, что благополучие Великобритании «зависит от сопротивления Советской Армии»[155].

Важное место в англо-советских переговорах занял вопрос о союзном договоре между СССР и Великобританией. Решающая роль Советского Союза в войне, необходимость укрепления союзнических отношений, позиция английской общественности – все это привело к тому, что Черчилль весной 1942 года проявил некоторую, по крайней мере внешнюю, склонность к положительному решению вопроса о признании западных границ Советского Союза. Он направил послание Рузвельту, в котором писал: «Возрастающая серьезность войны заставила меня прийти к выводу, что принципы Атлантической хартии не следует истолковывать таким образом, будто они лишают Россию границ, которые она занимала, когда на нее напала Германия. Это было основой, на которой Россия присоединилась к хартии, и я полагаю, что русские, заняв эти районы в начале войны, провели суровый процесс ликвидации враждебных элементов в прибалтийских государствах и т. п. Поэтому, надеюсь, вы сможете предоставить нам свободу рук для подписания договора, которого Сталин желает как можно скорее»[156]. Черчилль сообщил также Сталину о своем послании Рузвельту с просьбой «одобрить подписание между нами соглашения относительно границ России по окончании войны»[157].

Однако в представленном англичанам в ходе переговоров проекте договора не содержалось положений о признании западных границ СССР. Так, ссылаясь на свои обязательства по англо-польскому договору, английские представители отказывались признать воссоединение Западной Украины и Западной Белоруссии с УССР и БССР[158]. Такая позиция английского правительства, поддержанная правительством США, могла лишь усложнить всю проблему западных границ СССР в целом, и поэтому английский проект не был принят советской делегацией.

Ставя перед собой главной задачей укрепление советско-англо-американского союза и стремясь к быстрейшему решению неотложных задач совместной войны против фашизма, Советское правительство сочло возможным принять новый английский проект, по которому вопросы территориального порядка вообще не включались в договор. Это, разумеется, нисколько не означало изменения позиции СССР по вопросу о его западных границах. Как во время лондонских переговоров, так и после них Советское правительство неоднократно заявляло о незыблемости советских государственных границ, нарушенных вероломным нападением гитлеровской Германии.

В результате англо-советских переговоров вместо предполагавшихся ранее двух договоров (о союзе и взаимопомощи в войне и отдельно – о послевоенном сотрудничестве) было решено подписать один договор, объединив в нем как обязательства, относящиеся к войне, так и обязательства, относящиеся к послевоенному времени.

Подписанный 26 мая 1942 г. договор между СССР и Англией о союзе в войне против гитлеровской Германии и ее сообщников в Европе и о сотрудничестве и взаимной помощи после войны[159] состоял из двух частей. Первая часть касалась взаимоотношений СССР и Великобритании в период войны. В соответствии с ней стороны взаимно обязались оказать друг другу военную и другую помощь и поддержку всякого рода в войне против Германии и всех тех государств, которые связаны с ней в актах агрессии в Европе, а также не вступать ни в какие переговоры с гитлеровским правительством или любым другим правительством, состоявшим в блоке с фашистской Германией, если на это не будет согласия договаривающихся сторон.

Вторая часть договора определяла взаимоотношения между СССР и Англией в послевоенный период. Стороны договорились сотрудничать между собой в послевоенный период для сохранения мира и сопротивления агрессии. Договор был заключен на двадцать лет. Он явился важной политической вехой в развитии англо-советских отношений. Договор был встречен с широким одобрением как в Советском Союзе, так и в. Англии[6].

Было немало и других вопросов в англо-советских отношениях, которые были рассмотрены в ходе переговоров в Лондоне.

Хотя английские поставки в Советский Союз стали постепенно возрастать, Англия сплошь и рядом не выполняла своих обязательств по протоколу московской конференции, и Красная Армия битву под Москвой осенью и зимой 1941 года вела без какой-либо существенной поддержки со стороны союзников. Как свидетельствует справка НКВТ СССР о выполнении Англией обязательств по московскому протоколу за октябрь, ноябрь и декабрь 1941 года, «из 800 самолетов, которые Англия должна была поставить за эти месяцы в Советский Союз, фактически было доставлено 669, танков – 487 вместо 1000, а танкеток – 330 вместо 600». На это было обращено внимание английского правительства.

В целом победы Красной Армии зимой 1941 года явились благоприятной предпосылкой для дальнейшего развития советско-английских отношений. В начале 1942 года был подписан договор о союзе между СССР, Великобританией и Ираном, расширялись политические и экономические связи Советского Союза с некоторыми английскими доминионами, развивалось сотрудничество в области взаимной информации. Непрерывно расширялась деятельность различных обществ англо-советской дружбы. Огромной популярностью пользовались недели дружбы между СССР и Великобританией, проводившиеся во многих английских городах по инициативе друзей Советского Союза.

Советско-американские переговоры и договоренность об открытии второго фронта в 1942 году

После завершения лондонских переговоров советская делегация направилась в Вашингтон для переговоров с правительством США по вопросам советско-американских отношений. Эти отношения развивались в первой половине 1942 года в целом удовлетворительно. Между Москвой и Вашингтоном установился регулярный обмен мнениями по вопросам мировой политики, завязались связи между различными советскими и американскими организациями, расширялась взаимная информация.

Важное место в отношениях между СССР и США занимали поставки. Американские поставки Советскому Союзу имели большое значение для общего дела Объединенных Наций и представляли собой некоторую помощь советским вооруженным силам в их единоборстве с фашистскими полчищами. Но в осуществлении программы американских поставок обнаруживались и весьма серьезные недостатки. Советские представители в США встречались с большими трудностями при размещении заказов – многие подрядчики отказывались от заключения сделок по ним. Немалые трудности возникали и в транспортировке в Советский Союз закупленных в США военных материалов. Все это приводило к тому, что программа американских поставок, согласованная между правительствами СССР и США, выполнялась лишь частично. Так, США обязались поставить с октября 1941 г. по 30 июня 1942 г. 900 бомбардировщиков, 900 истребителей, 1125 средних и столько же легких танков, 85 тыс. грузовых машин и т. д. Фактически Советский Союз получил от США за это время только 267 бомбардировщиков (29,7%), 278 истребителей (30,9%), 363 средних танка (32,3%), 420 легких танков (37,3%), 16 502 грузовика (19,4%) и т. д.[160] Легко понять, как сильно затрудняла советскому командованию планирование военных операций невозможность положиться на обещания союзников. К тому же поставляемое союзниками вооружение зачастую было устаревших образцов или с дефектами.

Правительство США вынуждено было признать ненормальным нарушение программы поставок и обещало предпринять необходимые меры для своевременной доставки грузов из США в Советский Союз. 17 марта президент Рузвельт потребовал от руководителя управления по ленд-лизу Стеттиниуса список материалов, подлежащих отправке в СССР, с точным указанием сроков отправки и транспортных возможностей. Одновременно он направил председателю управления по снабжению сырьем и распределению Д. Нельсону указание, в котором писал: «Я желаю, чтобы все материалы, предусмотренные протоколом, были готовы к отгрузке в самые кратчайшие сроки, независимо от того, какое это окажет влияние на какую-либо часть нашей военной программы». Адмирала Лэнда Рузвельт инструктировал: «Выполнение русского протокола должно иметь приоритет в транспортировке. Я хочу, чтобы вы обеспечили для этого дополнительные суда, затребовав их с карибской и южноамериканской линий, невзирая на любые другие соображения»[161]. Во время первой беседы нового посла США в СССР адмирала Стэндли в Кремле 23 апреля 1942 г. он передал Сталину «сожаление» президента в связи с затяжкой американских поставок Советскому Союзу и сообщил ему о том, что президент «издал инструкции, чтобы осуществлению поставок России отдавался наивысший приоритет»[162].

Результаты мер, предпринятых Рузвельтом, не заставили себя долго ждать. Тоннаж грузов, отправленных в СССР из Соединенных Штатов, возрос с 91 тыс. т в феврале до 214 тыс. т в марте. 43 корабля с грузами лая СССР отчалили из портов США в марте. Это было столько, сколько в январе и феврале, вместе взятых. В апреле 1942 года мартовский тоннаж был более чем удвоен. Из 78 кораблей, отправленных в этом месяце, 62 следовали северным маршрутом. Правда, не все грузы, отправлявшиеся из США, достигали Советского Союза. По утверждению Стеттиниуса, в период март – май 1942 года 1/4 всех судов, следовавших северным маршрутом, была потоплена немцами[163].

При всем значении американских поставок они, разумеется, никак не могли оказать решающего влияния на ход второй мировой войны. Только совместные, объединенные военные усилия государств антигитлеровской коалиции были способны изменить ее ход. Со всех концов Соединен ных Штатов Белый дом получал тысячи резолюций, писем, петиций, в которых американцы требовали открытия второго фронта с целью скорейшей победы в войне.

В противоположность Черчиллю, являвшемуся решительным противником высадки союзных войск в Европе, Рузвельт высказывался за открытие второго фронта. Так, например, в начале марта 1942 года он заявил советскому послу в США, что «нажимает на англичан», добиваясь создания второго фронта, и готов для этого послать американские войска в Англию. В начале апреля 1942 года Рузвельт направил главе Советского правительства послание, в котором указывал, что имеет «весьма важное военное предложение, связанное с использованием наших вооруженных сил таким образом, чтобы облегчить критическое положение на Вашем западном фронте»[164]. Подчеркивая, что он придает этому большое значение, Рузвельт просил направить в Вашингтон для переговоров соответствующих советских представителей. Этими заявлениями, которые делались Рузвельтом, видимо, под влиянием все нараставших требований американской общественности об активизации военных усилий США и Англии, президент стремился показать себя сторонником скорейшего открытия второго фронта.

В связи с апрельским посланием американского президента Советское правительство поручило своему послу в Вашингтоне уточнить, какие конкретные вопросы президент хотел бы обсудить при встрече с советскими представителями. В ответ на это Рузвельт сообщил, что он со своими советниками пришел к выводу о необходимости открытия второго фронта против Германии путем высадки во Франции, но что план этот еще не одобрен Англией и что он хотел бы, чтобы Советское правительство помогло ему «укрепить этот план»[165].

20 апреля 1942 г. в ответном послании президенту правительство СССР заявило, что согласно направить в Вашингтон советских представителей «для обмена мнений по вопросу об организации второго фронта в Европе в ближайшее время». В послании указывалось, что эти представители побывают также в Лондоне для обмена мнениями с английским правительством[166].

Во время беседы, которая состоялась при вручении этого послания, Рузвельт информировал советского посла о миссии Маршалла и Гопкинса в Англию. Он сказал, что англичане за второй фронт только «в принципе», но практически стремятся отложить его открытие на 1943 год, тогда как он настаивает на том, чтобы создать второй фронт теперь же. Рузвельт сказал также, что ему представляется желательным, чтобы советские представители на обратном пути из Вашингтона остановились в Лондоне, с тем чтобы, выступая как от своего, так и от его имени, оказать двойное давление на правительство Англии[167].

Молотов и сопровождающие его лица прибыли в Вашингтон 29 мая. С американской стороны в переговорах участвовали Рузвельт, Хэлл, Гопкинс, Маршалл и др. Хотя правительство США аргументировало поездку советской делегации в Соединенные Штаты необходимостью обсудить важные военные проблемы, на деле оказалось другое. Вопросы, выдвинутые правительством США на переговорах, носили весьма второстепенный характер. Вот, например, перечень вопросов, которые государственный департамент предложил обсудить с советскими представителями:

«А. Создание авиатрассы Соединенные Штаты – Советский Союз через Аляску и Сибирь для переброски самолетов.

Б. Открытие линии, обслуживаемой гражданской авиацией, между Соединенными Штатами и Владивостоком или каким-нибудь другим железнодорожным узлом в Сибири через Аляску.

В. Открытие гражданской авиационной линии между Соединенными Штатами и Советским Союзом через Африку и Средний Восток.

Г. Открытие пути для доставки снаряжения через Советский Союз и Китай.

Д. Финляндия.

Е. Экономические вопросы.

Ж. Иран.

3. Турция.

И. Женевская конвенция 1929 года об обращении с военнопленными»[168].

Гопкинс справедливо комментировал эту программу переговоров следующим образом: «…Ни один из этих вопросов (программы госдепартамента. – В.И.) не имел ни малейшего отношения к войне на русском фронте, хотя первые четыре имели важное значение для нас, но очень малое для русских, если бы мы не поднимали их всерьез»[169].

Придерживаясь программы госдепартамента, представители США потратили много времени для изложения своих взглядов по упомянутым вопросам. Они, в частности, предлагали свои «добрые услуги» в разрешении «трудностей» в советско-иранских и советско-турецких отношениях, рекомендовали произвести обмен списками военнопленных между СССР и Германией и т. д.

Тем не менее центральным вопросом переговоров в Вашингтоне, так же как и в Лондоне, являлся вопрос о втором фронте. Упорно отказываясь принять на себя какие-либо конкретные обязательства об открытии второго фронта, Черчилль стремился удержать и Рузвельта от подписания соответствующего конкретного обязательства в этом вопросе. В телеграмме от 28 мая 1942 г. он предупреждал Рузвельта о том, чтобы последний в переговорах с советскими представителями не слишком оптимистически смотрел на возможность осуществления крупной военной операции в Европе, подчеркивая, что «мы никогда не должны забывать о «Гимнасте» (т. е. о высадке в Северной Африке). Все другие приготовления будут полезны в случае необходимости для достижения этой цели»[170].

Во время переговоров в Вашингтоне Рузвельт утверждал, что хорошо понимает серьезность положения на советско-германском фронте и что он «убеждает американских военных пойти на риск и произвести высадку 6-10 дивизий во Франции. Пусть не будет гарантии, что эта операция будет успешной, – говорил Рузвельт. – Надо идти на жертвы, чтобы помочь СССР в 1942 году. Возможно, что придется пережить Дюнкерк и потерять 100-120 тыс. человек»[171].

Однако, когда Молотов прямо спросил Рузвельта, как «ответить в Лондоне и Москве на вопрос, что он привез с собой из Вашингтона?», Рузвельт сказал, что «в Москве он заявил бы, что американское правительство стремится и надеется на создание второго фронта в 1942 году… Одним из способов ускорения организации второго фронта было бы сокращение поставок из США в СССР в целях высвобождения дополнительного тоннажа для переброски американских войск и вооружений в Англию. В Лондоне он, Рузвельт, сказал бы, что американское правительство ожидает приезда Маунтбэттена и Портала, с тем чтобы получить их согласие на второй фронт в этом году». Рузвельт заявил, что «он один не может решить вопрос о втором фронте. Необходимо проконсультироваться с Англией…»[172]. В американской записи беседы Молотова с Рузвельтом в Белом доме 30 мая 1942 г. говорится: «Советская делегация поставила вопрос прямо – можем ли мы предпринять такие наступательные действия, которые отвлекли бы 40 германских дивизий?» Для ответа на этот вопрос Рузвельт спросил генерала Маршалла, «достаточно ли ясно ему положение дел и можем ли мы сказать Сталину, что мы готовим второй фронт». «Да», – ответил генерал. Тогда Рузвельт попросил советских представителей «уведомить Сталина, что мы надеемся на создание второго фронта в этом году»[173].

Через два дня, 1 июня 1942 г., во время прощальной беседы накануне своего отъезда из Вашингтона советская делегация во избежание каких-либо недоразумений опять официально поставила тот же вопрос. Цитируем американскую запись: «Каков ответ президента в отношении второго фронта?».

На этот прямой вопрос президент ответил, что «мы надеемся открыть второй фронт»[174].

Советское правительство было готово ради открытия второго фронта в 1942 году пойти на предложенное Рузвельтом сокращение заявки Советского Союза на тоннаж и на то, чтобы ограничиться вывозом из Америки главным образом вооружения и оборудования для заводов[175].

В телеграмме Черчиллю, направленной после завершения советско-американских переговоров, Рузвельт писал: «…Я больше, чем когда-либо, хочу, чтобы «Болеро» (под, этим Рузвельт подразумевал высадку в Западной Европе. – В.И.) началась в августе и продолжалась до тех пор, пока позволит погода»[176].

В результате энергичных усилий советской дипломатии в коммюнике о советско-английских и советско-американских переговорах было указано, что «достигнута полная договоренность в отношении неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 году»[177]. Правда, в Лондоне по возвращении советской делегации из Вашингтона ей была вручена памятная записка, в которой содержались следующие фразы: «Невозможно сказать заранее, будет ли положение таково, чтобы сделать эту операцию (высадку на Европейский континент. – В.И.) осуществимой, когда наступит время. Следовательно, мы не можем дать обещания в этом отношении; но если это окажется здравым и разумным, мы не поколеблемся претворить свои планы в жизнь»[178]. Но если учесть безоговорочное согласие Вашингтона на открытие второго фронта в 1942 году, а также то обстоятельство, что Черчилль на первом этапе советско-английских переговоров придавал позиции Вашингтона в этом вопросе решающее значение, и, наконец, согласие английского правительства на опубликование коммюнике с предложенной советской делегацией формулировкой о втором фронте, то оговорка англичан приобрела подчиненное значение. Советское правительство, да и вся мировая общественность рассматривали итоги советско-английских и советско-американских переговоров как полную договоренность в отношении того, что второй фронт будет открыт в 1942 году.

В связи с тем, что вашингтонские переговоры происходили в период истечения срока действия первого протокола о поставках, советские и американские представители рассмотрели итоги осуществления программы поставок и согласовали основные вопросы второго протокола на период с 1 июля 1942 г. по 30 июня 1943 г. Было решено, что со второй половины 1942 года военные поставки и снабжение для СССР со стороны США будут улучшены и ускорены. В новой программе поставок Соединенные Штаты определяли общую их сумму в размере 3 млрд. долл. Правда, представители США отказались удовлетворить полностью заявки Советского Союза как в отношении тоннажа, так и видов поставок. Сокращение тоннажа поставок они мотивировали трудностями транспортировки в связи с подготовкой второго фронта в Европе. Сокращение тоннажа «высвободило бы большое число судов, – говорил Рузвельт, – которые мы смогли бы использовать для отправки в Англию боеприпасов и снаряжения для второго фронта, ускорив тем самым его открытие»[179]. Важно вместе с тем отметить, что сокращение объема поставок не затрагивало таких видов вооружения, как танки, самолеты и боеприпасы. На совещании были также согласованы ежемесячные квоты некоторых важнейших поставок.

Наконец, в результате переговоров, уже после отъезда советской делегации из США, 11 июня 1942 г. Хэллом и Литвиновым было подписано соглашение «О принципах, применимых к взаимной помощи в ведении войны против агрессии», которое в своих главных чертах повторяло обычные соглашения по ленд-лизу, заключенные в годы войны Соединенными Штатами. Хотя это соглашение затрагивало в основном вопрос о взаимных поставках, его подписание явилось серьезным шагом на пути развития дружественных союзнических отношений между СССР и США. В основу этого соглашения был положен «принцип взаимной выгодности помощи, оказываемой друг другу обеими странами». Соглашение исходило не только из признания факта установившегося боевого сотрудничества Советского Союза и Соединенных Штатов Америки в войне против гитлеровской Германии, но и предусматривало согласованность действий между обеими странами в послевоенный период.

В ходе вашингтонских переговоров президент Рузвельт высказал свои соображения относительно будущего разоружения Германии и Японии, о контроле над их военной промышленностью, о будущих действиях «четырех главных держав» (СССР, США, Англии и Китая) по поддержанию безопасности и мира. Подробно изложил он свои взгляды и по вопросу о будущем колониальных и зависимых стран. Состоялся обмен мнениями по некоторым другим вопросам.

Черчилль бьет отбой. Визит в Москву

Летом 1942 года обстановка на советско-германском фронте была чрезвычайно тяжелой. Гитлеровское командование, создав превосходство в живой силе и технике на юго-западном участке советско-германского фронта, начало крупное наступление и вновь временно захватило инициативу в свои руки. Без всякого риска и опасения за свой западноевропейский тыл немецко-фашистское командование бросило все свои резервы против Советского Союза. Достаточно сказать, что за период с марта по ноябрь 1942 года на советско-германский фронт было дополнительно переброшено более 80 дивизий. Осенью 1942 года противник имел здесь 262 дивизии и 16 бригад.

Советский Союз по-прежнему был.вынужден вести войну против гитлеровской Германии и всех ее сателлитов один на один. Летом 1942 года на советско-германском фронте развернулись гигантские сражения. Казалось бы, в этот период союзники незамедлительно приступят к осуществлению высадки в Европе. Все необходимые для этого предпосылки были: английский и американский народы показали себя твердыми сторонниками активного, наступательного ведения войны; боевой дух личного состава вооруженных сил США и Англии был достаточно высок; экономика союзников уже в течение длительного времени была переведена на военные рельсы; военное командование США и Великобритании имело более чем достаточно времени для того, чтобы подготовить детальные планы военных операций и осуществить необходимые для этого мобилизационные мероприятия; наконец, была достигнута договоренность между правительствами трех держав – СССР, Англии и Соединенных Штатов Америки – об открытии второго фронта в 1942 году.

Во всех уголках земного шара каждый день ожидали открытия второго фронта, – кто с надеждой и верой, кто с тревогой и страхом. В политписьме из Вашингтона от 14 августа 1942 г. А.А. Громыко сообщал: «Вопрос о втором фронте в Европе, безусловно, волнует миллионы людей США. Обсуждение этого вопроса не сходит со страниц американской печати. Рабочие крупных городов США собираются на митинги, на которых выражают свое отношение к данному вопросу, выносят резолюции, призывающие правительство Рузвельта ускорить открытие второго фронта…»[180]. Повсеместно господствовало убеждение, что союзники самым энергичным образом готовятся к осуществлению крупной десантной операции. Но время шло, а высадка союзников на западноевропейском побережье Европы все задерживалась.

Что же происходило в это время за кулисами политической сцены США и Англии? Вскоре после отъезда советской делегации из Соединенных Штатов в Вашингтон прибыл Черчилль. Главной целью его визита в Вашингтон – как он признался впоследствии сам – было добиться согласия американского правительства на отказ от открытия второго фронта в Европе в 1942 году. Имея точные данные о Том, что у американцев отсутствуют конкретные планы форсирования Ла-Манша, английский премьер-министр задал своим собеседникам много вопросов, относящихся к практическому решению проблемы открытия второго фронта. Так, например, Черчилль спрашивал: «Имеют ли какой-либо план американские штабы? В каких пунктах они хотят нанести удар? Какие имеются десантные и транспортные суда? Кто из офицеров мог бы взять на себя командование этой операцией? Какие требуются английские войска и какая помощь?»[181]. Американские представители не готовы были вразумительно ответить на поставленные вопросы. Этого и добивался Черчилль.

Сославшись на неподготовленность английского и американского высшего военного командования к высадке десанта в Европе, Черчилль предложил вернуться к своему старому плану – к высадке в Северной Африке. Американские представители не дали своего формального согласия на английское предложение, и переговоры Черчилля с Рузвельтом зашли в тупик.

Бездеятельность высшего военного руководства Англии и США вызывала растущее недовольство среди английской и американской общественности. «Именно сейчас следует открыть второй фронт», – писали многие английские и американские газеты, отражая настроения общественности в Англии и США. Большой интерес в этой связи представляет опрос, проведенный газетой «Ньюс кроникл» летом 1942 года. На вопрос, «каково Ваше мнение, должны ли союзники попытаться высадиться в Европе в этом году или нет?», 60% ответили положительно, 28% ответили «не знаю» и всего лишь 12% – отрицательно[182].

Критика официальной позиции по вопросу о втором фронте явилась одной из главных причин политического маневра, предпринятого правительством Черчилля, организовавшим летом 1942 года ряд мелких десантных операций на западном побережье Франции (Дьепп, Сен-Назер). Большие потери в этих операциях, предпринятых ничтожными силами, были использованы в качестве «аргумента» не только в дипломатических переговорах, но и для борьбы против сторонников немедленного открытия второго фронта как в Англии, так и в США. «Это был удар, направленный против нас», – рассказывал лорд Бивербрук, являвшийся одним из сторонников скорейшего открытия второго фронта, автору книги. По его мнению, дьеппская операция была политически направлена лично против него, она должна была ослабить его престиж и влияние в английском правительстве. Из-за серьезных разногласий по вопросам ведения войны Бивербрук был вынужден уйти в отставку в 1942 году.

Для окончательного согласования плана действий на вторую половину 1942 года Рузвельт направил в середине июля в Лондон Гопкинса, Маршалла и командующего военно-морским флотом адмирала Кинга. Они имели с собой инструкцию Рузвельта, в которой излагалась точка зрения американского правительства по вопросам военной стратегии союзников в 1942 году. В этом важном документе президент трезво оценивал значение открытия второго фронта как для советско-германского фронта, так и для всего хода второй мировой войны. В одном из пунктов инструкции по этому поводу говорилось следующее: «Что касается 1942 года, то вы тщательно изучите возможности проведения операции «Следжхэммер». Такая операция определенно поддержала бы Россию в этом году. Она могла бы создать перелом в ходе войны, и в результате Россия была бы спасена в этом году. «Следжхэммер» имеет такое огромное значение, что по всем соображениям ее необходимо провести. Вы должны энергично настаивать на немедленной широкой подготовке к этой операции…»[183]. Вместе с тем в этом же документе допускалась возможность того, что высадка в Европе в 1942 году будет отложена ввиду позиции англичан.

Приехав в Лондон, американские представители встретились с английскими начальниками штабов, которые наотрез отказались рассматривать возможность открытия второго фронта в Европе в 1942 году. Новое совещание, в котором принял участие Черчилль, не принесло никаких результатов. Переговоры грозили закончиться полным провалом. 22 июля представители США сообщили президенту о создавшемся положении. Рузвельт ответил им, что «он не особенно удивлен разочаровывающим исходом лондонских переговоров», и, по существу, согласился с английским предложением по поводу операции в Северной Африке. Переговоры возобновились, и предложенный англичанами план высадки главным образом американских войск в Северной Африке (операция «Факел») был согласован.

Давая оценку позиции английского правительства в этом вопросе, посол СССР в Великобритании сообщал в НКИД СССР 16 июля 1942 г., что на основании бесед с Черчиллем, Иденом, Бивербруком и другими английскими деятелями становится ясным, что в кампании 1942 года Советскому Союзу придется рассчитывать только на свои силы. «Таким образом, – писал посол, – необходимо констатировать, что в самый критический для нас момент мы оказались по существу брошенными на произвол судьбы нашими союзниками. Это очень неприятная правда, но нет никакого смысла пытаться смягчить ее. Ее необходимо также запомнить на будущее»[184]. Одностороннее решение Англии и США являлось грубым нарушением их союзнического долга перед Советским Союзом в период, когда советский народ переживал тяжелейшие испытания.

По-иному к своим союзническим обязательствам относилось Советское правительство. В качестве примера следует привести такой факт. Летом 1942 года англичане потерпели тяжелое поражение в Северной Африке. 20 июня итало-немецкие войска овладели Тобруком и захватили при этом более 30 тыс. английских пленных. Преследуя поспешно отступающие английские войска, итало-немецкие соединения вступили на территорию Египта; 28 июня они овладели городом Мерса-Матрух и в первых же числах июля достигли рубежа к югу от Эль-Аламейна. «Это был один из самых тяжелых ударов, – вспоминал впоследствии Черчилль, – которые я перенес во время войны»[185].

В связи с критическим положением, создавшимся в Египте, Черчилль обратился к Рузвельту со следующей просьбой: он спрашивал, не согласится ли президент сообщить в Москву, что 40 американских бомбардировщиков, которые находились в то время в Ираке на пути в Советский Союз, «отчаянно» нужны англичанам. Черчилль писал: «В то время, когда бои в России в самом разгаре, это будет тяжелая просьба…»[186]. Президент обратился с телеграммой к правительству СССР, в которой упомянул о просьбе Черчилля относительно 40 американских бомбардировщиков. Глава Советского правительства ответил на эту просьбу незамедлительно: «Ввиду создавшегося для союзных войск положения в Египте, не возражаю против передачи 40 бомбардировщиков А-20 из числа находящихся в Ираке для СССР на египетский фронт»[187]. Получив сообщение о решении Советского правительства, английский премьер-министр выразил глубокую благодарность за «быстрое и великодушное» решение Советского правительства[188]. Это – небольшой эпизод, но он весьма характерен для отношения Советского Союза к своим партнерам. СССР всегда выражал готовность помочь союзникам, в особенности тогда, когда они оказывались в тяжелом положении. Не так, очевидно, понимали свой союзнический долг правительства Англии и Соединенных Штатов.

Приняв сепаратное решение по важнейшим вопросам стратегии второй мировой войны, английское и американское правительства лишь задним числом известили Советское правительство о том, что второго фронта в 1942 году не будет. В телеграмме английского премьера на имя главы Советского правительства от 18 июля 1942 г. ничего даже не говорилось о причинах принятого решения, равно как и не сообщалось об англо-американских планах ни на 1942, ни на 1943 год. Это сообщение не могло, разумеется, не вызвать резкого протеста со стороны Советского правительства. В одном из своих посланий английскому правительству оно указывало, что вопрос о втором фронте начинает принимать несерьезный характер. Исходя из создавшегося положения на советско-германском фронте, Советское правительство заявляло самым категорическим образом, что оно не может примириться с откладыванием организации второго фронта в Европе на 1943 год[189].

Желая ослабить неблагоприятное впечатление от своего послания, Черчилль решил направиться в Москву для объяснения с Советским правительством. «Мы все были озабочены реакцией Советского правительства на неприятное, хотя и неизбежное сообщение о том, что в 1942 году не будет произведено вторжение через Ла-Манш»[190], – писал Черчилль в своих мемуарах.

Английский премьер-министр прибыл в Москву в середине августа 1942 года, его сопровождали представитель президента США Гарриман и группа военных советников. О настроении, с которым Черчилль летел в СССР, свидетельствуют его собственные воспоминания: «Я размышлял о моей миссии в это угрюмое большевистское государство, которое я когда-то так настойчиво пытался задушить при его рождении и которое вплоть до появления Гитлера я считал смертельным врагом цивилизованной свободы. Что должен был я сказать им теперь? Генерал Уэйвелл, у которого были литературные способности, суммировал все это в стихотворении, которое он показал мне накануне вечером. В нем было несколько четверостиший, и последняя строка каждого из них звучала: «Не будет второго фронта в 1942 году». Это было все равно, что везти большой кусок льда на Северный полюс»[191].

Черчилль имел ряд встреч со Сталиным, во время которых были рассмотрены ход военных операций и международное положение в целом. Поставив в известность Советское правительство об англо-американском решении не открывать второго фронта в Европе в 1942 году, Черчилль от имени правительства Англии и США вновь заверил Сталина в том, что второй фронт в Европе будет, безусловно, открыт в 1943 году. Для этой цели к весне 1943 года в Англии, по его словам, будет сосредоточено 48 дивизий.

Черчилль утверждал, что к августу 1942 года в Великобритании находилось всего две с половиной американские дивизии и что союзное командование располагало транспортными возможностями лишь для высадки шести дивизий. Черчилль сообщил о намеченной в 1942 году англо-американцами высадке в Северной Африке и детально обосновывал ее мнимые преимущества перед десантной операцией в Западной Европе в 1942 году.

Советское правительство выразило свое решительное несогласие с позицией союзников по вопросу о втором фронте. «…Мы спорили почти два часа, – рассказывает Черчилль об одной из своих встреч с советской делегацией, – за это время Сталин сказал очень много неприятных вещей, особенно о том, что мы слишком боимся сражаться с немцами и что если бы мы попытались это сделать, подобно русским, то мы убедились бы, что это не так уж страшно; что мы нарушили наше обещание относительно «Следжхэммера»; что мы не выполнили обещаний в отношении поставок России и посылали лишь остатки после того, как взяли себе все, в чем мы нуждались»[192]. На второй день переговоров англичанам был вручен советский меморандум, в котором указывалось, что организация второго фронта в Европе в 1942 году имела бы своей целью отвлечение немецких сил с восточного фронта на Запад и облегчение, таким образом, положения советских войск на советско-германском фронте в 1942 году.

«Легко понять, – говорилось в упомянутом меморандуме, – что отказ Правительства Великобритании от создания второго фронта в 1942 году в Европе наносит моральный удар всей советской общественности, рассчитывающей на создание второго фронта, осложняет положение Красной Армии и наносит ущерб планам Советского Командования»[193].

Сталин доказывал Черчиллю, что 1942 год представляет наиболее благоприятные условия для создания второго фронта в Европе, так как почти все силы немецких войск, и притом лучшие силы, были отвлечены на восточный фронт, в то время как в Европе оставались незначительные, слабо подготовленные соединения. «Неизвестно, будет ли представлять 1943 год такие же благоприятные условия для создания второго фронта, как 1942 год, – отмечалось в советском меморандуме. – Мы считаем поэтому, что именно в 1942 году возможно и следует создать второй фронт в Европе»[194].

Тем не менее Черчилль в памятной записке, врученной Советскому правительству 14 августа, подтвердил отказ Англии и США открыть второй фронт в Европе в 1942 году. Союзники ограничились обещанием начать операцию «Факел» в Северной Африке и открыть там новый фронт войны. Гарриман полностью поддержал английского премьер-министра.

Давая оценку позиции Черчилля, И.В. Сталин телеграфировал послу СССР в Лондоне: «У нас у всех в Москве создается впечатление, что Черчилль держит курс на поражение СССР»[195].

Несмотря на очевидные факты, Черчилль заявил в ходе московских переговоров, что ни Великобритания, ни Соединенные Штаты не нарушили якобы никакого обещания в отношении второго фронта, сославшись при этом на оговорку, сделанную английским правительством во время англосоветских переговоров в июле 1942 года.

Английский премьер-министр всячески стремился доказать, будто англо-советские и советско-американские переговоры о втором фронте весной 1942 года носили сугубо предварительный характер и что само по себе сообщение о достигнутой договоренности уже сыграло свое положительное значение тем, что ввело в заблуждение противника.

Эту своеобразную версию Черчилль развивал и в своем выступлении в английском парламенте осенью 1942 года, ее же он приводит в своих мемуарах. Так, в парламенте британский премьер-министр говорил: «Почему же тогда, спрашивают нас, вы позволили зародиться ложным надеждам в сердцах русских? Почему же вы согласились вместе с Соединенными Штатами и Россией опубликовать коммюнике о втором фронте в Европе в 1942 году? Я должен заявить совершенно откровенно, что считал вполне оправданным обмануть противника, даже если бы одновременно пришлось ввести в заблуждение собственный народ»[196].

Можно ли считать убедительной версию английского премьера? На самом ли деле совместное англо-советско-американское коммюнике имело положительный эффект в том смысле, что вынудило командование вермахта в ожидании высадки перебросить часть войск с Востока на Запад? В действительности командование вермахта сосредоточило на советско-германском фронте летом 1942 года максимальное количество своих войск. Если к 1 января 1942 г. на советско-германском фронте было сосредоточено 70% сухопутных войск гитлеровской армии, то к 1 июля того же года немецкие войска на восточном фронте составляли уже 76,3% от общего количества сухопутных войск гитлеровской Германии[197]. Никогда ни до, ни после этот процент немецких войск на советско-германском фронте не был так велик, как летом 1942 года.

Грешит против истины Черчилль и в том, что изображает достигнутую договоренность о втором фронте как некий камуфляж, а свою оговорку – как абсолютную истину. Соглашение по вопросу о втором фронте явилось результатом длительных англо-американских, англо-советских и советско-американских переговоров в апреле-июне 1942 года, в ходе этих переговоров ни Советское, ни американское правительства вообще никаких оговорок не делали, а английское, сделав, присоединилось к согласованному коммюнике. Нельзя забывать и того, что в английской памятной записке содержалось заверение о подготовке к высадке на континент в августе или сентябре 1942 года. А этого как раз и не было сделано.

Следует обратить внимание еще на одну «деталь»: афишируя свою верность союзническому долгу и принципиальность, Черчилль «забывает» упомянуть в своих мемуарах, что пресловутая памятная записка от 10 июня 1942 г. содержала и такой пункт: «Наконец, и это является наиболее важным из всего, мы концентрируем наши максимальные усилия на организации и подготовке вторжения на континент Европы английских и американских войск в большом масштабе в 1943 году. Мы не устанавливаем никаких пределов для размеров и целей этой кампании, которая вначале будет выполнена английскими и американскими войсками в количестве свыше 1 миллиона человек при соответствующей авиационной поддержке»[198]. Следуя черчиллевской логике, видимо, и это заявление следовало рассматривать как сделанное в расчете на обман противника. В 1943 году, так же как и в 1942, второй фронт в Европе не был открыт. Так обстояло дело с вопросом о союзническом долге и о втором фронте в 1942 году.

Причины позиции английского правительства в отношении открытия второго фронта определялись старой стратегической концепцией британского империализма – вести войны чужой кровью. Исходя из этой концепции, английские правящие круги полагали, что поскольку Советский Союз продолжал вести гигантские сражения с гитлеровскими полчищами, то время работало на них. Но так как оставаться дальше в стороне от активного участия в войне было невозможно, в частности из-за позиции английской общественности, было принято решение организовать под видом второго фронта высадку в Северной Африке (не случайно Черчилль всячески уговаривал своих собеседников в Москве назвать эту операцию вторым фронтом). Осуществление этой операции планировалось провести силами американских войск на территории французских колоний в Северной Африке. Таким образом, по расчетам Лондона, Соединенные Штаты вовлеклись бы в затяжные военные операции, враг был бы ослаблен (заодно истощились бы и силы США), а тем временем британские империалисты занялись бы восстановлением и укреплением своих былых мировых позиций.

В Вашингтоне разделяли в целом политику английского правительства в отношении открытия второго фронта, и поэтому американские руководители не были до конца настойчивы в осуществлении собственных предложений относительно военных операций на 1942 год. Что касается североафриканской операции, то она оказалась хорошей приманкой для Вашингтона, политики которого с осуществлением этой операции связывали далеко идущие планы США на новое «урегулирование» колониальной проблемы в послевоенный период.

Согласившись на проведение операции «Факел», США тем самым разделили с Англией ответственность за отсрочку открытия второго фронта, за затяжку войны. Это было ярким проявлением империалистических тенденций в политике Англии и США. Явно кривит душой английский премьер-министр, когда пишет в своих мемуарах о том, что ему не пришлось якобы выступать против плана «Следжхэммер», то есть высадки в Европе в 1942 году, так как этот план отпал сам по себе из-за собственной слабости[199]. Факты говорят о другом – возможности для осуществления такой операции в 1942 году были, не было лишь готовности руководителей Англии, а также американских лидеров провести эту операцию.

Высказывая свое мнение относительно планировавшейся высадки союзников в Африке, Сталин отмечал в беседе с Черчиллем в Москве, что она не имела непосредственного отношения к Советскому Союзу. С военной точки зрения она имела второстепенное значение[200].

Особенно беспокоила Сталина политическая сторона операции. Он считал, что если бы во главе этой операции стоял де Голль, то французы оказали бы ему поддержку, но если эта операция будет «проводиться американцами и англичанами, то народ мог бы быть против этого». Сталин подчеркнул, что «очень важно показать, что операция «Факел» предпринималась в интересах Франции, а не Соединенных Штатов»[201]. Он отметил также некоторые возможные положительные последствия: в результате этой операции могли бы быть открыты коммуникации через Средиземное море, союзники могли получить базы для бомбардировки Италии, выйти в тыл армии Роммеля и закрыть оси путь на Дакар[202].

В ходе московских переговоров Сталина с Черчиллем был затронут и вопрос о поставках союзников Советскому Союзу.

Несмотря на исключительно напряженную обстановку на советско-германском фронте, английское правительство, сославшись на большие потери конвоя с военными грузами для СССР, следовавшего в конце июня из Исландии в Архангельск, решило приостановить вообще снабжение Советского Союза военными материалами северным путем. Об этом Черчилль сообщил в Москву в своем послании в середине июля 1942 года[203].

Решение английского правительства, ставившее под серьезную угрозу снабжение СССР по важнейшему северному маршруту, вызвало решительное возражение со стороны Советского правительства. В своем ответном послании английскому премьер-министру глава Советского правительства писал: «Наши военно-морские специалисты считают доводы английских морских специалистов о необходимости прекращения подвоза военных материалов в северные порты СССР несостоятельными. Они убеждены, что при доброй воле и готовности выполнить взятые на себя обязательства подвоз мог бы осуществляться регулярно с большими потерями для немцев. Приказ Английского Адмиралтейства 17-му конвою покинуть транспорты и вернуться в Англию, а транспортным судам рассыпаться и добираться в одиночку до советских портов без эскорта наши специалисты считают непонятным и необъяснимым. Я, конечно, не считаю, что регулярный подвоз в северные советские порты возможен без риска и потерь. Но в обстановке войны ни одно большое дело не может быть осуществлено без риска и потерь. Вам, конечно, известно, что Советский Союз несет несравненно более серьезные потери. Во всяком случае, я никак не мог предположить, что Правительство Великобритании откажет нам в подвозе военных материалов именно теперь, когда Советский Союз особенно нуждается в подвозе военных материалов в момент серьезного напряжения на советско-германском фронте. Понятно, что подвоз через персидские порты ни в какой мере не окупит той потери, которая будет иметь место при отказе от подвоза северным путем»[204].

Несмотря на высказанные Советским правительством веские аргументы, снабжение Советского Союза военными материалами по северному пути было приостановлено. В этой связи Сталин со всей остротой поставил этот вопрос перед Черчиллем в ходе московских переговоров. Он указал на то, что западные союзники нарушают график военных поставок. Сталин отклонил объяснения Черчилля, утверждавшего, что действия противника привели к сокращению поставок. Он заявил, что Англия и США недооценивают значение русского фронта и направляют туда лишь остатки. Как вспоминает Гарриман, Сталин.потребовал больших усилий от западных держав, отметив, что проблема заключается не в отсутствии доверия со стороны русских, а в нежелании англичан воевать так, как это делают русские[205]. Черчилль обещал приложить все усилия для возобновления в полном объеме поставок в СССР.

Несмотря на напряженную атмосферу на московских переговорах и на выявившиеся разногласия, они в целом имели положительное значение – был установлен личный контакт между руководителями СССР и Англии, между ними состоялся откровенный, прямой разговор. Гарриман вспоминает о переговорах следующее: «Сталин, как обычно, пытался оказать максимальное давление на Черчилля. И он оказывал это максимальное давление до тех пор, пока не понял, что никакие дополнительные усилия не приведут к открытию второго фронта в 1942 году. Он проявил достаточную мудрость, с тем чтобы не позволить Черчиллю вернуться в Лондон с чувством какого-то надлома».

Лично убедившись в непреклонной решимости Советского Союза разгромить гитлеровскую Германию, Черчилль был весьма удовлетворен московскими переговорами. «Премьер-министр, который впервые встретился со Сталиным, – свидетельствует Гарриман, – считал, что это была самая важная конференция за всю его долгую жизнь»[206].

В ходе переговоров Сталин неоднократно подчеркивал заинтересованность в развитии дружественных отношений между СССР и Англией. Он сказал, что всегда надеялся на подобное развитие отношений, но это оказалось невозможным во времена, когда на Даунинг-стрит был Н. Чемберлен. В качестве примера он привел неудавшиеся переговоры между Англией, Францией и СССР в 1939 году, отметив, что, по его впечатлению, западные державы хотели лишь предупредить Гитлера, а затем достичь с ним договоренности. Черчилль после этого разговора сказал Гарриману, «что он не мог не согласиться с тем, что английская и французская делегации не были достаточно весомыми»[207].

В последний вечер пребывания Черчилля в Москве Сталин пригласил его к себе в кремлевскую квартиру, где в течение нескольких часов с глазу на глаз оба лидера откровенно поделились своими мыслями по широкому кругу вопросов. Черчилль в своих мемуарах довольно подробно описывает эту встречу.

Осенью 1942 года англо-американское командование приступило к осуществлению запланированной операции «Факел». К тому времени в Северной Африке было временное затишье. Несмотря на то что итало-немецкие войска находились в этот период в непосредственной близости от Суэца и Александрии, предпринять серьезное наступление с целью захвата важных стратегических пунктов они уже не смогли. Главная причина временного затишья в Северной Африке состояла в том, что гитлеровцы вынуждены были сосредоточить все свое внимание и ресурсы на восточном фронте.

Положение фашистских войск в Африке осложнялось и тем, что основные средиземноморские коммуникации находились под эффективными ударами английской авиации. В целом стратегическая обстановка в Северной Африке осенью 1942 года складывалась не в пользу гитлеровской Германии. Это позволило английской 8-й армии начать в ночь на 23 октября 1942 г. наступление на египетском фронте. В течение десяти дней в районе Эль-Аламейна происходили ожесточенные бои с германскими и итальянскими дивизиями. Фронт противника был прорван, и фашистские войска начали отступление в западном направлении. Это были первые успехи союзников во второй мировой войне. 8 ноября 1942 г. в Алжире, Оране и Касабланке высадились американские, а затем и английские войска.

Военные руководители США и Англии сумели использовать тяжелое положение немцев под Сталинградом и отсутствие у гитлеровского командования возможности усилить свои войска в Африке и развернули там успешное наступление против сил врага.

Некоторые органы английской и американской печати попытались представить высадку в Северной Африке как второй фронт. Однако общественность США и Англии хорошо понимала, что происходившие на Африканском материке военные действия по своей эффективности никак не могут приравниваться к высадке в Западной Европе. Многие открыто высказывали свое разочарование и даже недовольство тем, что новый фронт против фашизма оказался весьма далеко от жизненных центров держав оси, и выражали совершенно справедливое беспокойство по поводу того, что военные операции в Северной Африке вряд ли окажут влияние на военные действия на советско-германском фронте.

Не переоценивая значения североафриканской кампании союзников, следует вместе с тем отметить, что удачная высадка англо-американских войск и хорошо организованная сложная военная операция показали еще раз, что англо-американские руководители способны предпринять крупную военную операцию и имеют для этого все возможности, а английские и американские солдаты и офицеры могут с успехом драться с фашистскими войсками. Таким образом, утверждения союзников о том, что они не готовы к осуществлению крупных военных операций, были опровергнуты самой жизнью. После успешной высадки в Северной Африке английские и американские войска еще в течение нескольких недель теснили гитлеровцев и их итальянских союзников.

Подготовка и проведение североафриканской кампании сопровождались весьма активной закулисной дипломатической игрой. В этой игре США и Англия заботились не столько о подготовке условий для проведения военных операций, сколько о закреплении своих политических позиций на занимаемых территориях. Представление о характере и задачах американской и английской дипломатии дает соперничество Лондона и Вашингтона в решении так называемой французской проблемы.

В то время как английское правительство признало Французский комитет национального освобождения, Вашингтон, наоборот, поддерживал дипломатические отношения с вишистским режимом.

Критика американской политики по отношению к Франции как в США, так и в других странах антифашистской коалиции, с одной стороны, и укрепление международных позиций ФКНО – с другой, повлекли за собой некоторое изменение позиции правительства США. В октябре 1941 года представитель движения «Свободная Франция» был впервые официально принят в государственном департаменте.

Предпринимая эти шаги, правительство США, однако, не собиралось серьезно учитывать интересы движения французских патриотов. 13 декабря американское правительство задержало в портах США французский пароход «Нормандия» и 13 других судов, не предупредив об этом ФКНО.

В конце же 1941 года в отношениях между правительством США и Французским комитетом национального освобождения наступило ухудшение из-за того, что комитету удалось распространить свою власть на два небольших французских острова вблизи Ньюфаундленда – Сен-Пьер и Микелон.

Английское правительство разрешало деятельность комитета на территории Великобритании и в некоторых вопросах поддерживало его. Вместе с тем правительство Англии не порывало своих связей и с правительством Виши. По существу же английская политика во французском вопросе была направлена к тому, чтобы ослабить мировые позиции Франции как великой державы и стать наследником французской колониальной империи. К этому же стремились и США. Различие позиций США и Англии по французской проблеме было лишь тактическим. Американское правительство так и не решилось первым сделать шаг к разрыву с петэновской кликой. Дипломатические отношения США с правительством Виши были прерваны в ноябре 1942 года по инициативе последнего. Вместе с тем, поняв, что ставка на Петэна и его сторонников является бесперспективной, американские правящие круги стали лихорадочно искать какую-либо креатуру и в конце концов выбрали малоизвестного генерала Жиро, много лет прослужившего в провинции.

Касаясь американских планов в отношении Франции, представитель ФКНО в Москве Гарро заявил заместителю народного комиссара иностранных дел, что госдепартамент США намеревается сохранить режим Виши, его административную, военную и пропагандистскую машину, передав ее в руки Жиро, который первым со своей армией должен будет высадиться во Франции и при поддержке США захватить всю государственную власть, чтобы «помешать свободному волеизъявлению французского народа»[208].

Однако затруднения возникли и с самим Жиро. Когда за несколько дней до высадки в Касабланке, Алжире и Оране Жиро на подводной лодке был доставлен тайно из Франции в Гибралтар для окончательного урегулирования всех вопросов с командующим операцией по высадке Эйзенхауэром, он неожиданно потребовал себе большего, чем ему предназначалось. «Давайте внесем ясность в мое положение, – заявил он Эйзенхауэру и его заместителю Кларку. – Насколько я понимаю, когда я высажусь в Северной Африке, я приму на себя командование всеми союзными войсками и стану верховным командующим союзников в Северной Африке». «Я разинул рот, – рассказывает Кларк, – и подумал, что Айк (Эйзенхауэр. – В.И.) никогда, очевидно, не был так потрясен, хотя и проявил свои чувства очень мало. Это было чем-то вроде взрыва бомбы. «Тут, очевидно, какое-то недоразумение», – сказал Айк осторожно»[209]. Этим, однако, злоключения американской дипломатии в Северной Африке не кончились. Незадолго до высадки в Северную Африку прибыл адмирал Дарлан – правая рука Петэна, который после успешного осуществления союзниками операции в Касабланке, Оране и Алжире переметнулся на сторону союзников. США решили переориентироваться на Дарлана, кандидатура которого их вполне устраивала, так как Дарлан был настроен открыто антибритански. Что касается англичан, то они, разумеется, с недовольством восприняли известие о готовности Дарлана сотрудничать.

Активная деятельность Дарлана и его сторонников в Северной Африке, поддержанная американцами, вызвала резкую критику в Лондоне. Дарлан явно не устраивал англичан. Его карьера прекратилась быстро и трагически: 24 декабря 1942 г. он был убит в своей официальной резиденции в Алжире. Убийца Дарлана был схвачен и расстрелян с подозрительной поспешностью. Дипломатическая борьба между США и Англией по французскому вопросу продолжалась.

По-иному относился Советский Союз к движению «Свободная Франция». Признание правительством СССР Французского комитета национального освобождения в сентябре 1941 года означало, что теперь движение «Свободная Франция» становилось союзником Советского Союза в борьбе против общего врага – фашистского бловд. В лице СССР все патриотические силы Франции получали твердого и надежного союзника в своих усилиях отстоять интересы французского народа. Установление прямого контакта между Советским правительством и ФКНО закладывало основы для развития дружественных советско-французских отношений в будущем и создавало хорошие предпосылки восстановления международного престижа Франции.

Установление и развитие отношений с СССР де Голль стремился использовать для укрепления своих позиций перед лицом Англии и в особенности США. Эти соображения, а также правильная оценка комитетом решающего значения советско-германского фронта в общей борьбе против фашистской коалиции легли, очевидно, в основу его предложения направить отдельные воинские формирования движения «Свободная Франция» на восточный фронт. Французское предложение было одобрительно встречено советской стороной. В конце декабря 1941 года посол СССР при союзных правительствах в Лондоне А.Е. Богомолов заявил де Голлю, что Советское правительство согласно принять в ряды действующей армии французскую дивизию, находившуюся в Сирии[210]. После этого комитет решил согласовать вопрос о посылке французских соединений в СССР с английским правительством. Последнее отнеслось отрицательно к французской инициативе. Тем не менее де Голль направил в феврале 1942 года представителю комитета на Ближнем и Среднем Востоке генералу Катру указание переправить одну дивизию в Иран и на Кавказ[211].

Намерение свое де Голль, однако, так и не осуществил. После того как англичане разрешили участие французских частей в союзнических операциях на Ближнем Востоке, де Голль изменил свое первоначальное решение и направил в Советский Союз лишь группу летчиков-истребителей «Нормандия» (позже – эскадрилья «Нормандия-Неман»), которая, кстати говоря, являлась единственным воинским подразделением западных держав на советско-германском фронте.

В марте 1942 года в СССР прибыли представители движения «Свободная Франция» Гарро, Пети и Шмитлейн. Во время бесед в наркоминделе они информировали Советское правительство о делах ФКНО, о положении во Франции и т. д. Участники переговоров отметили взаимную заинтересованность в деле скорейшего разгрома гитлеровской Германии и в установлении тесного сотрудничества между СССР и движением «Свободная Франция». В этих беседах французские представители давали весьма критическую оценку политике США и Англии во французском вопросе. Так, в частности, 20 мая в беседе с заместителем наркома иностранных дел Вышинским Гарро заявил, что политика американского правительства в отношении Виши свидетельствует о наличии косвенного соглашения между Берлином и Вашингтоном[212].

В ходе советско-французских переговоров, происходивших в Лондоне 24 мая во время визита В.М. Молотова в английскую столицу, генерал де Голль также жаловался на политику Лондона и Вашингтона. Он указывал на трудности, которые встречает движение «Свободная Франция» со стороны Англии и США, «которые сводят значение движения свободных французов до уровня чисто военной организации, избегая всячески политической квалификации этого движения».

Де Голль информировал советских представителей о разногласиях между ФКНО и западными державами относительно заморских владений Франции, а также затруднениях, которые могут возникнуть в связи с «империалистическими тенденциями, проявляющимися в Америке»[213]. Советские представители еще раз подтвердили желание Советского правительства видеть Францию свободной и способной вновь занять в Европе и в мире свое место великой демократической, антифашистской державы. При этом была подчеркнута роль ФКНО в растущем сопротивлении французского народа и в утверждении прав французского народа на победу путем его участия в общей борьбе.

Советско-французские переговоры в Лондоне в значительной степени способствовали укреплению авторитета ФКНО. Вскоре после переговоров английское министерство иностранных дел заявило, что французский порт Дакар не будет занят союзниками без предварительного согласования с ФКНО, а США сообщили даже о своем намерении признать ФКНО как руководителя движения «Свободная Франция». Комиссар по иностранным делам ФКНО Дежан в беседе с советским послом Богомоловым прямо признавал, что указанные англо-американские заявления являлись результатом советско-французских переговоров[214].

Особенно ярко дружественное отношение Советского Союза к Франции проявилось в вопросе о статуте движения «Свободная Франция», который имел важнейшее значение для укрепления международных позиций этого движения. Французский комитет еще весной 1942 года поставил перед союзниками вопрос о признании его временным правительством, что позволило бы комитету занять надлежащее положение в антигитлеровской коалиции и лучше отстаивать интересы борющейся Франции. Однако из-за резко отрицательного отношения к этому вопросу со стороны Вашингтона и Лондона ФКНО вынужден был отказаться от этой идеи.

В июне 1942 года Французский комитет национального освобождения представил Великобритании, Соединенным Штатам и Советскому Союзу формулы, определяющие само понятие Сражающаяся Франция (так предлагалось отныне именовать движение «Свободная Франция»). Французы хотели, чтобы под понятием «Сражающаяся Франция» – «Франс комбатант» – понималась совокупность французских территорий и граждан, которые не признают капитуляции и активно борются за освобождение Франции и общее дело союзников. «Французский национальный комитет – руководящий орган Сражающейся Франции, – говорилось в формулировке комитета, – лишь один имеет право организовывать участие французов в войне и представлять при союзниках французские интересы, особенно в той мере, в какой эти интересы затрагиваются ведением войны»[215].

Английское правительство внесло в предложения комитета такие поправки, которые существенно изменяли французскую формулу. Оно, по существу, не желало выходить за пределы формулы «движения свободных французов», считая, что «Сражающаяся Франция» – это символ сопротивления французов державам оси. Кроме того, правительство Англии стремилось сохранить за собой свободу рук для установления отношений с другими органами французской власти, которые могли бы быть созданы в будущем[216].

Правительство США также внесло в проект комитета формулу, которая еще более отличалась от французского проекта. В американском документе вовсе не упоминалось о «Сражающейся Франции». Американцы продолжали упорно придерживаться старого термина – движение «Свободная Франция». Французский комитет национального освобождения определялся как «символ французского сопротивления вообще державам оси»[217].

Лишь Советское правительство полностью приняло предложенную французами формулу. Это решение правительства СССР 24 сентября 1942 г. посол Богомолов сообщил комиссару по иностранным делам ФКНО Дежану. Оно было высоко оценено французами, видевшими в этом «важный этап на пути, который должен все больше объединять Францию и Советскую Россию в едином стремлении разгромить агрессию и фашизм и вместе трудиться для восстановления мира, в условиях военной безопасности и экономического процветания»[218].

Глава IV

ДИПЛОМАТИЯ АГРЕССОРОВ НА ПЕРЕПУТЬЕ

Трещины в оси Берлин-Рим

Чем упорнее становилось сопротивление советских войск на восточном фронте и призрачнее победоносное для фашистского блока окончание войны, тем более выявлялась непрочность хищнической основы этого блока. Провал планов молниеносной войны против Советского Союза, которые так широко рекламировались гитлеровской пропагандой в 1941 году, заставил Гитлера и его сообщников призадуматься над дальнейшими перспективами войны.

Завершение создания коалиции антигитлеровских государств во главе с СССР, США и Англией, обладавшими огромными материальными и людскими ресурсами, не сулило ничего хорошего участникам фашистского блока. Было ясно, что как только эти ресурсы будут в полном объеме и эффективно пущены в действие, поражение гитлеровской Германии и ее союзников станет неотвратимым.

Это понимали, видимо, и заправилы фашистской Германии. Заметно изменились в 1942 году содержание и характер переговоров, которые Гитлер вел с другими фашистскими главарями. Если в 1941 году в сентенциях Гитлера звучали исключительно бравурные ноты, а его собеседники, поддакивая фюреру, спешили заручиться своей долей при будущем разделе добычи, то после поражения германских войск под Москвой Гитлер все настойчивее требовал более активного участия своих союзников в боях на советско-германском фронте. Он все еще бахвалился, расточал обещания, но все чаще и чаще прибегал к угрозам, запугиванию. Так, в одной из бесед с фашистским диктатором Румынии Антонеску он прямо заявил, что существует лишь одна альтернатива – полная победа или полное поражение[219].

В первой половине 1942 года гитлеровская верхушка все еще питала надежду на возможность завершения войны против Советского Союза крупным наступлением на восточном фронте. В этот период Гитлер продолжал предаваться иллюзиям о слабости советских вооруженных сил. Он заверял своих военачальников, что «с русскими покончено – у них ничего не осталось, чтобы бросить против нас»[220]. Однако по мере того, как становилась очевидной тщетность надежд на быструю победу, настроение главарей гитлеровской Германии заметно менялось. Так, министр вооружений гитлеровского «рейха» Шпеер в своих мемуарах вспоминает, что после двух месяцев тяжелых боев на советско-германском фронте летом 1942 года выражение на лицах участников ежедневных трапез у Гитлера становилось все угрюмей и «Гитлер также начал терять свою самоуверенность»[221].

Что касается союзников Гитлера, то и в 1942 году их войска вели бои на многих участках советско-германского фронта, а экономика в значительной мере работала на нужды Германии. Однако делали они это порой с оглядкой, стараясь переложить ббльшую ношу военного бремени на других. Стали предприниматься даже попытки взвалить ответственность фашистского блока за поражения и неудачи на советско-германском фронте исключительно на военное руководство Германии и на самого фюрера.

Этими чертами характеризовалась вся довольно активная дипломатическая деятельность фашистских государств в 1942 году, и прежде всего германо-итальянские отношения.

В начале 1942 года германское посольство в Риме с беспокойством сообщало в Берлин о том, что в различных итальянских кругах довольно откровенно й безбоязненно высказывают критику и недовольство германским руководством войной. Итальянский посланник в Дании Канинно, например, открыто выражал пораженческие настроения и заявлял о своем неверии в германскую победу, за что, по требованию немцев, был отозван из Копенгагена[222].

Гитлер был встревожен этими сообщениями и предложил Муссолини встретиться. Переговоры двух фашистских главарей состоялись в Зальцбурге 29 и 30 апреля 1942 г. В который уже раз повторилась знакомая картина. Присутствовавший на встрече диктаторов Чиано записал в своем дневнике: «Гитлер говорит, говорит, говорит. Муссолини, который привык сам говорить, а здесь был вынужден почти все время молчать, страдал. На второй день после завтрака, когда уже все было сказано, что можно было сказать, Гитлер проговорил непрерывно 1 час 40 мин. Он ничего не упустил, он говорил о войне и мире, религии и философии, искусстве и истории. Муссолини машинально посматривал на свои часы и думал о своих делах»[223]. Оснований же для печальных размышлений у дуче было более чем достаточно – сообщения о низких боевых качествах итальянских войск на советско-германском фронте, тревожные вести из самой Италии о быстро растущем антифашистском движении итальянского народа.

За всей многословной тирадой Гитлера крылось его желание оправдаться в глазах своего партнера по оси за поражения и неудачи в зимнюю кампанию на советско-германском фронте. Гитлер договорился даже до того, что расценил провал немецкого наступления под Москвой как несомненное «счастье», так как это «позволило сократить коммуникации, растянутость которых в условиях суровой зимы создавала большую опасность и могла привести к катастрофе»[224].

Гитлер убеждал своих итальянских собеседников, что в ближайшее время германские войска захватят все нефтяные источники Советского Союза на юге и что этим самым будет предрешено поражение СССР в войне. После этого будут предприняты меры, которые заставят капитулировать Англию. Что же касается Америки, то она, по мнению фюрера, не представляла серьезной опасности. Однако разглагольствования Гитлера в Зальцбурге произвели на Муссолини и его спутников значительно меньшее впечатление, чем раньше.

Во время этих переговоров рассматривались также предстоявшие операции в районе Средиземного моря, вопросы согласования политики Германии и Италии в отношении Турции, Индии и арабских государств. По утверждению Гитлера, «Турция медленно, но верно двигалась по направлению к оси». Несмотря на широкий круг вопросов, рассмотренных во время переговоров в Зальцбурге, они не сыграли важной роли ни в политическом, ни в стратегическом руководстве войной со стороны фашистского блока.

Сознавая, что сила находится на стороне гитлеровской Германии, итальянская дипломатия пыталась уравновесить положение фашистской Италии в оси Берлин – Рим различными политическими маневрами. К числу последних следует отнести заигрывание Муссолини с японцами.

Муссолини неоднократно подчеркивал в беседах с Чиано и другими своими приближенными желательность итало-японского сотрудничества, давал высокую оценку политике Японии, всячески преувеличивал значение ее военных успехов и т. д.

Главные надежды на восстановление престижа фашистской Италии в оси Муссолини все же возлагал на военные успехи итальянской армии, в частности на Африканском континенте, где итало-германские войска возобновили в первые месяцы и летом 1942 года наступление. Как отмечалось выше, в результате наступательных действий итало-германские войска вытеснили англичан на территорию Египта и достигли в начале июля рубежа к югу от Эль-Аламейна.

Муссолини был в восторге от новостей, поступивших из Африки, и всячески силился преувеличить роль итальянских частей в этой кампании. В середине июля Муссолини совершил поездку в Африку, где принял парад войск. Он демонстративно оставил там свой личный багаж в качестве гарантии своего быстрого возвращения в Африку после полного завоевания Египта. Вся эта буффонада имела, однако, обратный результат: авторитет Муссолини упал еще более, так как с его африканским вояжем совпало прекращение наступательных операций итало-германских войск. Вскоре же после этого, осенью 1942 года, английские войска перешли в контрнаступление, которое в конце концов окончилось полным изгнанием фашистских войск из Африки.

Успешная операция англичан у Эль-Аламейна и высадка американских войск в Марокко и Алжире в ноябре 1942 года застигли державы «оси» врасплох. Чиано был срочно вызван на переговоры в Мюнхен, где он вместе с Гитлером и Риббентропом обсуждал создавшееся положение. Интерес представляло заявление Гитлера о том, что высадка союзных войск в Африке в целом облегчила стратегическое положение Германии и Италии, опасавшихся открытия второго фронта в Европе. «Тепер.ь нет необходимости, – говорил Гитлер, – держать большое количество войск на огромном фронте, в отношении которого не было известно, в каком месте произойдет нападение». Сообщив Чиано, что в связи с возможностью высадки союзников в Европе немецкое командование сосредоточило во Франции 52 танковые и пехотные дивизии, Гитлер заявил: «В настоящий момент, когда стало ясно, что угроза больше не существует, можно будет рассредоточить эти сконцентрированные войска»[225].

Во время мюнхенских переговоров Гитлер изложил Чиано планы полной оккупации Франции и высказал свои предложения относительно участия Италии в этой операции. Собеседники согласились с тем, что Корсика, в частности, будет оккупирована Италией. Чиано сообщил Гитлеру мнение Муссолини,, который считал необходимым «с величайшей внимательностью следить за развитием событий» и «быть готовым к любым неожиданностям», хотя в целом ни в коей мере не расценивал обстановку как трагическую[226].

На мюнхенские переговоры был затребован и глава вишистского правительства П. Лаваль, которому было сообщено решение гитлеровцев оккупировать всю территорию Франции. Было принято также решение создать предмостные укрепления в Тунисе и Бизерте и с их помощью добиться разгрома англо-американских войск. Однако в условиях, когда Сталинградская битва вступала в решающую фазу и приковывала к себе львиную долю всех вооруженных сил фашистского блока, проведение крупных военных операций против союзных войск в Африке оказалось делом невозможным.

Грызня в фашистском стане

В 1942 году ось Берлин – Рим все еще продолжала функционировать. Участники оси по-прежнему пыжились, стремясь создать впечатление о наличии значительных потенций для достижения победы.

Усиление военных приготовлений на советско-германском фронте – такова была важнейшая тема переговоров Антонеску с Гитлером в феврале 1942 года. Фюрер подробно охарактеризовал военные операции на восточном фронте в зимнюю кампанию и попытался объяснить все неудачи германских войск сильными морозами. Однако привычка к хвастовству не покинула Гитлера и на этот раз. Он стал выдавать как большой успех то, что немецкую армию не постигла судьба наполеоновской армии. Главное внимание он уделил военным операциям 1942 года, которые имели бы своей целью «окончательное уничтожение русского могущества». При этом речь шла «не об оккупации каких-то новых территорий, а о разгроме и обезоруживании последних русских соединений». Гитлер нарисовал настолько радужные перспективы летней кампании, что Антонеску вновь подтвердил свою полную уверенность в германской победе и заявил, что «Румыния со всеми своими военными и экономическими возможностями находится распоряжении Германской империи»[227].

Готовность румынского диктатора к самому активному участию в военных действиях на советско-германском фронте вызывала полное удовлетворение Гитлера. Гитлеровская Германия рассматривала румынского союзника не только как поставщика живой силы, но и как важнейший источник стратегического сырья и продовольствия. С вступлением Румынии в войну против Советского Союза румынская экономика, по существу, была полностью подчинена интересам фашистского рейха.

Хищническая политика гитлеровцев в отношении Румынии, ставившая под угрозу все хозяйство страны, вызывала дальнейшее обострение внутренних противоречий и усиливала недовольство румынского населения правительством Антонеску. Этого не могла не понимать клика Антонеску. Поэтому в ходе многочисленных румыно-германских переговоров правительство Антонеску оказалось вынужденным поставить перед различными германскими представителями вопрос об облегчении экономического бремени Румынии. Так, в октябре 1941 года оно жаловалось на дезорганизацию румынского рынка, вызванную «многочисленными немецкими покупателями и немецкой армией, а также другими экспортерами, которые не соблюдают существующих соглашений»[228]. Этой же темы коснулся в своих переговорах с Гитлером, Герингом и Риббентропом в ноябре 1941 года другой фашистский главарь Румынии – М. Антонеску. Он особенно жаловался на чрезвычайно большие расходы, вызванные содержанием германских оккупационных войск в Румынии. Гитлеровцы, однако, продолжали выкачивать из Румынии необходимые для германской военной машины товары и сырье.

В связи с провалом гитлеровской стратегии «молниеносной войны» против Советского Союза между фашистскими лидерами Германии и Румынии стали проявляться и разногласия по военным вопросам. Особенно отчетливо эти разногласия выявились в период Сталинградской битвы. Гитлеровцы считали, что одной из главных причин их поражения под Сталинградом являлась низкая боеспособность войск союзников Германии, в том числе и румынских.

«Германия и ее союзники, – заявлял Гитлер во время упомянутой выше встречи с Антонеску в феврале 1942 года, сидят все вместе в одной лодке, которую никто не может покинуть по пути». Гитлер вместе с тем подчеркнул, что наибольший вклад в войну вносят германские вооруженные силы. Эта констатация понадобилась Гитлеру для того, чтобы отказать Антонеску в просьбе о некотором облегчении финансового и экономического бремени, возложенного на Румынии. Ссылаясь на большие технические трудности, Гитлер не удовлетворил и просьбу относительно поставки различного роенного оборудования для совершенствования противовоздушной обороны нефтеносных районов Румынии.

Одним из излюбленных приемов, к которым клика Антонеску прибегала с целью оправдания «невозможности» сосредоточения всех румынских вооруженных сил на советско-германском фронте, были ссылки на напряженность на румыно-венгерской границе, «провокационную политику Будапешта», наличие у венгерских правителей агрессивных намерений в отношении соседней Румынии и т. д. Правительство Антонеску всячески стремилось очернить в глазах Гитлера своего венгерского.союзника по войне против СССР и таким образом с помощью немцев добиться пересмотра решений Венского арбитража 1940 года.

Хотя Гитлер и не дал твердых обещаний относительно пересмотра Венского арбитража, он вместе с тем намекнул, что решение венгерско-румынского спора будет зависеть от степени участия в войне против Советского Союза. Он заверил своего собеседника, что в результате произведенного им на венгров нажима участие Венгрии в войне на советско-германском фронте будет значительно активнее[229].

Гитлеровцы пытались прекратить грызню между своими союзниками, так как хорошо понимали, что она может привести к ослаблению усилий участников фашистского блока в войне против Советского Союза. В этой связи Гитлер даже издал в начале 1942 года официальное распоряжение, в котором предлагал проявлять крайнюю осторожность в публичных высказываниях о союзниках Германии и их военных усилиях. Эти меры, однако, не сумели предотвратить процесс распада фашистского блока, вызванный победами советских войск. И как бы настойчиво ни применяли правители гитлеровской Германии различные методы фашистской дипломатии – угрозы, шантаж, подкупы и т. д., желаемых результатов они не давали.

В начале 1942 года, вскоре после разгрома гитлеровских войск под Москвой, на хортистское правительство был произведен «массированный» нажим с целью добиться направления на фронт новых венгерских войск. В январе в венгерской столице побывал Риббентроп, вскоре после него в Будапешт прибыл Кейтель. Одновременно с Риббентропом гостем венгерского регента был Чиано. Все высокопоставленные визитеры решительно потребовали от правительства Бардоши новых военных обязательств. В результате, желая продемонстрировать свою преданность идее «крестового похода против большевизма», венгерское правительство приняло в 1942 году решение направить на советско-германский фронт 2-ю венгерскую армию, насчитывающую около 180 тыс. человек. Кроме того, на восточный фронт были направлены десятки тысяч человек, находившихся в трудовых ротах. В течение года венгерское правительство продолжало увеличивать численность венгерских контингентов на советско-германском фронте.

Удовлетворяя требования Гитлера, подчеркивая «традиционную верность» немцам, правители хортистской Венгрии вместе с тем стремились выпросить у гитлеровцев новые территориальные подачки, добиваясь передачи Венгрии части Западной Украины и Сербского Баната[230]. Однако острие венгерских территориальных претензий было направлено против Румынии. Не удовлетворенные решениями Венского арбитража, венгерские правители надеялись добиться передачи Венгрии и части Трансильвании, остававшейся в составе Румынии. Любая встреча с германскими представителями использовалась венграми для резкой критики позиции румынского правительства. Бардоши во время переговоров с Риббентропом в Берлине в ноябре 1941 года заявил, что позиция Румынии рано или поздно приведет к вооруженному румыно-венгерскому конфликту[231]. Во время беседы с Гитлером в его ставке в 1942 году новый венгерский премьер Каллаи подробно остановился на венгерско-румынских Отношениях и, сославшись на антивенгерскую речь Антонеску, заявил, что Венгрия в ответ на это вынуждена воздержаться от посылки своих войск на советско-германский фронт и концентрировать их на румыно-венгерской границе в ожидании нападения Румынии[232].

Обостренные отношения у хортистской Венгрии были не только с Румынией, но и с другими участниками фашистского блока – марионеточными государствами Словакией и Хорватией. Так же как и Антонеску, диктаторы Хорватии и Словакии своим прислужничеством перед Гитлером стремились заручиться поддержкой последнего на случай нового пересмотра границ в Центральной и Юго-Восточной Европе и добиться ревизии территориальных изменений в этом районе Европейского континента, произведенных в 1938-1941 годах с большой выгодой для хортистской Венгрии.

В результате создалась благоприятная почва для румыно-словацко-хорватского сближения, образования в годы второй мировой войны нового варианта «малой Антанты» против Венгрии. С этой целью в январе 1942 года начались секретные румыно-словацко-хорватские переговоры. Правительства Румынии, Словакии и Хорватии исходили при этом также и из того, что гитлеровские правители проявляли определенное недовольство размерами участия Венгрии в войне против Советского Союза. Весной 1942 года в Словакии усилилась кампания против венгерского национального меньшинства, в этот же период была частично закрыта венгерско-румынская граница. Румынские дипломаты в Швейцарии информировали германскую разведку о секретных переговорах венгров с англичанами; со своей стороны венгерские представители обращали внимание немцев на подозрительную деятельность отдельных румынских дипломатов, в частности Гафенку. Одним словом, отношения между участниками фашистского блока накалялись с каждым днем[233].

Однако румыно-словацко-хорватские переговоры не привели к оформлению планировавшегося союза. Провал германских планов в весенне-летней кампании 1942 года потребовал от всех участников фашистского блока сосредоточения своих сил на восточном фронте. Это хорошо понимали прежде всего в Берлине. Во время упомянутой встречи с Каллаи в апреле 1942 года Гитлер заявил, что не возражает против того, чтобы румыно-венгерский спор был бы решен военным путем, но он подчеркнул при этом, что не позволит, чтобы этот конфликт помешал бы планам войны против России. Исходя из этого, Гитлер рекомендовал найти временное решение, которое оттянуло бы начало румыно-венгерского конфликта до окончания войны с Россией[234]. В связи с поражением немецко-фашистских войск под Сталинградом гитлеровцы стали проявлять все возрастающее недовольство по поводу внутренних распрей в фашистском блоке, которые отвлекали часть вооруженных сил блока от советско-германского фронта.

Важное значение придавало гитлеровское руководство расширению германо-финского сотрудничества. В 1942 году оно продолжало укрепляться, особенно в военной области. Находившийся в ставке Маннергейма в Миккели представитель германского командования генерал Эрфурт пользовался полным доверием финского верховного главнокомандующего. Гитлеровские генералы, командовавшие германскими войсками на севере советско-германского фронта, без каких-либо затруднений решали возникавшие вопросы со своими финскими коллегами. Важными шагами в германо-финском сближении являлись визит Гитлера в Финляндию 4 июня 1942 г. и ответный визит Маннергейма в ставку Гитлера 27 июля того же года, в ходе которых были согласованы планы новых совместных военных операций.

Экономические связи между двумя странами, учитывая ограниченные возможности экономики Финляндии, не имели для Германии такого значения, как с другими участниками фашистского блока. Тем не менее финские поставки никеля, молибдена, меди и других видов важного стратегического сырья представляли большой интерес для Германии. В свою очередь, в связи с тяжелым продовольственным положением в Финляндии, ей были направлены некоторые сельскохозяйственные продукты из Германии, что всячески рекламировалось гитлеровцами как проявление их «бескорыстия» и «союзнического долга».

Значительно ухудшившееся международное положение Германии после образования широкой антигитлеровской коалиции привело к тому, что гитлеровская дипломатия стала протягивать свои щупальца в различные нейтральные страны.

Так, учитывая формальный нейтралитет Болгарии, гитлеровцы стремились использовать в своих интересах ее внешнеполитические связи, в том числе и с Советским Союзом. Они бесцеремонно вмешивались в эти связи, а правительство Филова, как правило, безропотно принимало к исполнению все указания Берлина. Так, в мае 1942 года директор политического отдела германского министерства иностранных дел Верман писал германскому посланнику в Софии Бекерле: «Учитывая сохранение дипломатических отношений между Болгарией и Советской Россией, мы не возражаем против временного сохранения миссии (СССР. – В.И.) в Софии, но мы приветствовали бы закрытие консульства (советского. – В.И.) в Варне»[235]. Через несколько дней после получения директивы Берлина Бекерле посетил Филова и высказал ему точку зрения германского правительства, с которой Филов полностью согласился. Вскоре советское консульство в Варне было закрыто.

6 октября 1942 г. в специальной советской ноте отмечалось, что правительство Филова «по каким-то мотивам покровительствует клерете на народы Советского Союза, что в корне расходится с традициями взаимоотношений между русским и болгарским народами и является лишь повторением подобных же инсценировок против народов СССР в фашистской Германии». «Советское правительство, – говорилось в ноте, – заявляет против этого Болгарскому Правительству решительный протест и квалифицирует образ действия Болгарского Правительства, как проявление его враждебного отношения к народам Советского Союза»[236].

В 1942 году поддерживались контакты гитлеровской Германии с Болгарией на различных уровнях. В марте в ставке Гитлера побывал царь Борис, который подтвердил свою полную готовность к сотрудничеству и поддержке Германии в осуществлении ее агрессивной политики.

Отношения же Болгарии с другими участниками фашистского блока, несмотря на неоднократные взаимные заверения в дружбе и заявления об общности целей, носили довольно напряженный характер. Особенно напряженными были болгаро-румынские отношения. Многие трения между двумя соседними странами возникали в связи с обоюдным стремлением правящих клик Софии и Бухареста оговорить, очернить своего соседа и тем самым добиться большей благосклонности Берлина. В марте 1942 года германский посланник в Румынии Каллингер сообщал в Берлин, что румынское министерство иностранных дел распространило меморандум о предстоящей высадке советских войск в районе между Варной и Бургасом, за которой якобы последует переворот в. Болгарии. В меморандуме подчеркивалась неустойчивость внутреннего положения в Болгарии, что, по мнению авторов меморандума, должно было скомпрометировать правителей Софии в глазах Гитлера. Информированный о документе министерства иностранных дел Румынии Бекерле решительно опроверг содержащиеся в нем утверждения. «Меморандум румынского правительства, – говорилось в телеграмме Бекерле Риббентропу от 6 марта 1942 г., – опирается, очевидно, на донесения здешнего румынского посланника Каранфила, который настроен в отношении Болгарии недружественно и которого не любит болгарское правительство»[237].

Острый конфликт разыгрался в болгаро-румынских отношениях в конце 1942 года, когда болгарское правительство по совету немецкой разведки арестовало по обвинению в шпионаже двух румынских дипломатов – генерального консула и вице-консула в Софии. Дело дошло до резких дипломатических представлений и грозило разрывом отношений[238].

Серьезные трения в рассматриваемый период имелись и в отношениях Болгарии с Италией. Главной причиной этих трений являлась демаркационная линия между итальянскими и болгарскими оккупационными войсками в Югославии. Эта линия была установлена немцами и итальянцами весной 1941 года и впоследствии была признана болгарским правительством. Однако итальянские войска систематически нарушали линию и стремились к захвату районов, богатых залежами хромовой руды (северо-западнее Скопле).

Дело иногда доходило, как это было в октябре 1942 года, до вооруженных столкновений между итальянскими и и болгарскими войсками.

Новый нажим Берлина на Токио

Поражение германских войск под Москвой привело к усилению нажима гитлеровцев и на Японию с целью вынудить ее начать военные действия против СССР. В марте 1942 года Риббентроп в беседе с японским послом в Берлине Осима подчеркнул трудности, «перед которыми стоит Советский Союз», и настроения подавленности среди руководящих политических деятелей США и Англии. Исходя из этого, Риббентроп считал, что главным направлением для Японии «должен быть поход японских армий против Владивостока, затем по направлению к озеру Байкал». Гитлеровский министр убеждал своего собеседника: «Если бы в этом году Япония была достаточно сильной, чтобы напасть на Россию, это способствовало бы быстрому и окончательному уничтожению России, учитывая ее все ухудшающееся положение»[239]. Аналогичные представления делались гитлеровцами неоднократно в течение 1942 года.

Подталкивая японцев к нападению на Советский Союз и касаясь перспектив этой войны, Риббентроп в телеграмме от 15 мая 1942 г. в Токио писал: «Без сомнения удобный случай захвата сибирских приморских провинций и Владивостока, так жизненно необходимых для безопасности Японии, никогда не будет настолько благоприятен, как в настоящий момент, когда комбинированные силы России предельно напряжены на европейском фронте»[240].

Летом 1942 года оживленная дискуссия по вопросу о вступлении Японии в войну против СССР между Токио и Берлином продолжалась. В июле премьер-министр Японии Тодзио посетил немецкого посла в Токио Отта и гер майского военного атташе Петерсдорфа и обсудил с ними вопросы координации военных операций. Тодзио говорил, что Россия – смертельный враг Японии, что Владивосток является настоящей угрозой с фланга для Японии и что в ходе советско-германской войны имеется удобная возможность для того, чтобы устранить эту опасность. Тодзио заявил, что это сделать не так трудно, так как имеется Квантунская армия, в которую включены лучшие войсковые части[241].

Однако к лету 1942 года выявилось, что вермахт оказался неспособным добиться решающего перевеса над советскими вооруженными силами и что война приобретала затяжной характер. С другой стороны, одержав первые победы, Япония также не сумела развивать наступательные операции против США и Англии, и начинать в этих условиях войну против СССР было явно рискованно. Ей также было известно, что дальневосточная армия Советского Союза прочно стоит на охране советских рубежей. Все это оказывало сдерживающее влияние на японских правителей.

Гитлер же продолжал нажим на Токио. 9 июля 1942 г. Риббентроп пригласил к себе японского посла Осима и сообщил ему мнение Гитлера, который «ввиду успешного осуществления военных действий в России и полученного там опыта… пришел к выводу, что настал благоприятный момент для того, чтобы Япония вступила в общую борьбу с Россией в том случае, если она считает себя достаточно сильной»[242].

30 июля 1942 года японский посол Осима сообщил Риббентропу, что, как ответили на его запрос в Токио, выступление Японии против Советского Союза приведет к чересчур большому распылению японских сил и поэтому в сложившейся ситуации следует ограничиться военными операциями на юге и в Китае. Осима добавил далее, что он лично является сторонником немедленной войны против СССР и уже сообщил японскому правительству свое мнение о необходимости «произвести быстрейшую интервенцию в России». Поэтому, заявлял Осима, ответ, который он передал министру, не является окончательным, так как, «может быть, выступление против России окажется возможным еще до октября, а если нет, то не ранее следующей весны»[243].

Тем временем подготовка к войне против Советского Союза в Японии продолжалась. Разрабатывались планы оккупации советского Дальнего Востока, шла подготовка кадров для оккупационной администрации и т.д. Параллельно с этим японское правительство стремилось помешать военным усилиям Советского государства, в частности всячески препятствуя советскому судоходству на Дальнем Востоке. Советские суда подвергались обстрелу и бомбардировкам, задерживались на пути следования через проливы и т.д. За период с августа 1941 по 1944 год включительно японскими кораблями было задержано 178 советских торговых судов, в том числе три – с применением оружия[244]. Только в 1942 году японская военщина около 100 раз нарушала советскую границу. Все эти провокации японской военщины против Советского Союза до предела обостряли напряженность в пограничных районах Дальнего Востока.

Готовясь к войне против СССР, Япония в 1942 году продолжала держать в прилегающих к СССР районах около 35% всех своих сухопутных сил и около половины – военно-воздушных сил. Квантунская армия получила новую военную технику, строила стратегические дороги и укрепленные районы вблизи границ Советского Союза. Все эти действия японского правительства находились в полном противоречии с буквой и духом советско-японского пакта о нейтралитете. Советское правительство неоднократно обращало внимание Токио на враждебные действия Японии.

Несостоятельность надежд на победу Германии и опасность провокационной, антисоветской политики Токио сознавали некоторые японские деятели. Так, бывший посол в СССР Татекава в ноябре 1942 года в беседе с советским послом в Токио Я.А. Маликом сказал: «В силе и крепости Советского Союза и в стойкости духа советского народа просчиталась не только Германия, но и Япония. Ожидаемого краха Советского Союза не получилось»[245].

В 1942 году довольно ярко проявились особенности дипломатии агрессоров. Несмотря на единство антисоветских, антикоммунистических целей всех фашистских государств, все очевиднее проявлялась непрочность этого блока, преследовавшего в войне исключительно захватнические, грабительские цели. Неудачи и поражения государств фашистского блока на советско-германском и других фронтах войны немедленно отражались на характере отношений внутри этого блока: все более в нем усиливались раздоры и углублялись противоречия.

Суровый 1942 год подходил к концу. Осенью бои на советско-германском фронте принимали все более ожесточенный характер. Оборона Сталинграда превращалась в решающую битву всей второй мировой войны. Стремясь захватить волжскую твердыню, гитлеровские войска предпринимали одну атаку за другой. Тысячи самолетов ежедневно бомбили город. Гитлеровцы вновь начали трубить о близком поражении Советского Союза, о своем намерении уничтожить Советский Союз как государство.

Но и на этот раз планы фашистских агрессоров полностью провалились. Под руководством Коммунистической партии и Советского правительства был подготовлен сокрушительный удар Красной Армии по немецко-фашистской группировке войск под Сталинградом.

Глава V

КОРЕННОЙ ПЕРЕЛОМ В ВОЙНЕ И МЕЖСОЮЗНИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ

Международные последствия Сталинградской битвы

Бои, которые вела Красная Армия в начальный период Отечественной войны, серьезно подорвали силы немецко-фашистских войск. В ходе этих боев было уничтожено большое количество вражеских солдат и офицеров и нанесен значительный урон в боевой технике противника. Гитлеровская армия окончательно потеряла те преимущества, которые она имела в начале войны, в том числе свое былое превосходство в технике.

19 ноября 1942 г. советские войска перешли в контрнаступление на сталинградском направлении, вскоре завершившееся полным окружением вражеской группировки и разгромом ее войск на флангах. Уже 23 ноября в районе Калача было замкнуто кольцо окружения немецкой группировки, в составе которой находились 22 дивизии общей численностью в 330 тыс. человек.

Все попытки противника спасти окруженные войска потерпели неудачу, и после того, как 10 января 1943 г. гитлеровцы отказались от капитуляции, советские войска приступили к окончательной ликвидации немецко-фашистских соединений под Сталинградом.

27 января 1943 г. вражеская группировка была расчленена на две части. Через несколько дней была уничтожена южная группа войск, а 2 февраля ликвидацией северной группы противника закончилась историческая Сталинградская битва. В ходе своего контрнаступления советские войска за период с 19 ноября 1942 г. по 2 февраля 1943 г. разгромили пять вражеских армий. Противник потерял полностью 22 дивизии и 3 бригады, 16 дивизий понесли значительные потери. Только за период с 10 января по 2 февраля войска Донского фронта взяли в плен 91 тыс. солдат и офицеров противника. Пленена была также большая группа генералов во главе с фельдмаршалом Паулюсом.

Советские вооруженные силы взяли в свои руки инициативу в военных действиях и уже не выпускали ее до конца войны. Успешно развивая наступление, начатое на волжской земле, советские войска добились в феврале – марте 1943 года новых крупных успехов, отодвинув линию фронта на сотни километров на запад.

Военные операции советских вооруженных сил зимой 1943 года были отмечены как событие, имеющее решающее значение для всего дальнейшего хода войны. В своей телеграмме Советскому правительству президент США Ф. Рузвельт отмечал, что эпическая борьба у Волги и достигнутый Красной Армией результат будут одной из самых прекрасных глав в истории второй мировой войны. В телеграмме говорилось, что командиры и бойцы советских войск на фронте, мужчины и женщины, которые поддерживали их, работая на заводах и на полях, объединились не только для того, чтобы покрыть славой оружие своей страны, но и для того, «чтобы своим примером вызвать среди всех Объединенных Наций новую решимость приложить всю энергию к тому, чтобы добиться окончательного поражения и безоговорочной капитуляции общего врага»[246].

Победа Советской Армии под Сталинградом высоко подняла международный и военный престиж Советского государства. Ее последствия вышли далеко за пределы советско-германского фронта. Сталинградская битва оказала огромное влияние на дальнейший ход всей второй мировой войны, а также на систему международных отношений, решительно склонив чашу весов в пользу Объединенных Наций. Она привела к глубокому кризису фашистской коалиции, серьезно подорвала влияние гитлеровской Германии в других фашистских государствах и в нейтральных странах, значительно ослабила политические и торговые связи последних с фашистским блоком, сорвала планы военного нападения на южные и дальневосточные границы СССР, наконец, создала чрезвычайно благоприятные условия для дальнейшего расширения и укрепления межсоюзнических отношений, для быстрейшего победоносного завершения войны. Победа под Сталинградом вызвала новую мощную волну солидарности с советским народом трудящихся всего мира.

Испытывая тревогу перед возрастающей мощью Советского Союза, Лондон и Вашингтон еще больше старались переложить на Советский Союз основное бремя войны, с тем чтобы ослабить его. В телеграмме посольства СССР в Лондоне от 13 февраля 1943 г. отмечалось, что в связи с военными успехами Советского Союза английские правящие круги испытывают двойственные чувства: «С одной стороны, очень хорошо, что русские так крепко бьют немцев, – нам, англичанам, легче будет. Сэкономим потери и разрушения. Еще раз используем наш извечный метод – воевать чужими руками. Но, с другой стороны, нам, англичанам, страшно, а не слишком ли в результате усилятся большевики?»[247].

Несмотря на высадку союзников в Северной Африке и их успешное наступление в октябре – декабре 1942 года, эти операции, разумеется, не могли оказать решающего влияния на исход войны. Однако, когда советские войска перешли в решительное контрнаступление на волжской земле, союзники резко замедлили темп наступления в Тунисе и вскоре почти полностью прекратили военные операции в Северной Африке. Тем временем немцы сумели перебросить подкрепления в Северную Африку и в начале декабря 1942 года силами до пяти немецких дивизий даже пытались потеснить союзников от Туниса и Бизерты на запад. В ответ на высадку союзников в Северной Африке фашисты оккупировали всю территорию Франции. Кроме того, немецкое командование предприняло попытку захватить французский военно-морской флот в Тулоне, но французские моряки потопили весь свой флот в составе около 60 кораблей.

С начала декабря 1942 года до середины февраля 1943 года союзники готовились к новым наступательным операциям и не вели серьезных боев на Африканском континенте. Наступившую длительную оперативную паузу выгодно использовали немцы, перебросив часть своих войск и авиации на советско-германский фронт.

Советское правительство сообщало в Лондон в феврале 1943 года, что, по имеющимся у него достоверным сведениям, «немцы за период времени с конца декабря, когда действия англо-американских сил в Тунисе почему-то приостановились, перебросили из Франции, Бельгии, Голландии и самой Германии на советско-германский фронт 27 дивизий, в том числе 5 танковых дивизий. Таким образом, вместо помощи Советскому Союзу путем отвлечения германских сил с советско-германского фронта получилось облегчение для Гитлера, который ввиду ослабления англо-американских операций в Тунисе получил возможность перебросить дополнительные свои войска против русских»[248].

Конференция в Касабланке. Де Голль или Жиро?

Перед лицом грандиозного наступления Красной Армии на восточном фронте и учитывая все возрастающие требования об активизации действий английских и американских вооруженных сил, руководители Англии и США решили провести в начале 1943 года совместную конференцию, которая имела своей целью выработку стратегического плана на 1943 год. На конференцию был приглашен и глава Советского правительства, но Сталин, сославшись на занятость руководством военными операциями, в конференции участия не принял.

Встреча Рузвельта и Черчилля произошла в Касабланке с 14 по 23 января 1943 г. Президента США и премьер-министра Англии сопровождали высшие военные руководители двух государств. Желая подчеркнуть, что конференция будет заниматься лишь вопросами военной стратегии, Рузвельт и Черчилль не взяли на конференцию министров иностранных дел.

Важнейшим вопросом на конференции в Касабланке было обсуждение перспектив военных действий союзников. Каждый из участников совещания понимал, что от союзников требуется вторжение в Европу через Ла-Манш. Тем не менее Черчилль и Рузвельт вновь уклонились от решения этого вопроса.

Еще до официального открытия конференции (Рузвельт приехал на конференцию на два дня позднее Черчилля) в Касабланке происходили совещания военных руководителей, на которых в качестве объектов для следующих атак были названы Сардиния, Сицилия, Крит, Родос, Додеканес и, наконец, Греция[249].

На военных совещаниях выявились весьма серьезные разногласия по поводу дальнейшего планирования войны. Так, адмирал Э. Кинг (США), поддержанный некоторыми другими высшими американскими офицерами, настаивал на том, чтобы главное внимание было уделено тихоокеанскому театру[250]. Маршалл, по свидетельству ряда источников, отдавал предпочтение открытию военных операций на Европейском континенте (так называемому «плану Раундап»[251]). Однако основу обсуждения всего комплекса стратегических вопросов, касавшихся европейского театра военных действий, было положено следующее программное положение, сформулированное Черчиллем: «Главной задачей, стоящей перед нами, является, во-первых, завоевание африканского побережья Средиземного моря и создание там военно-морских и авиационных баз, которые необходимы для открытия эффективного пути через Средиземное море для военных транспортов, и, во-вторых, использование баз на африканском побережье для нанесения удара по уязвимому подбрюшью держав оси крупными силами и в кратчайший срок»[252].

Точка зрения Черчилля была подробно изложена им еще накануне конференции в двух меморандумах – от 25 ноября и 3 декабря 1942 г. Из них вытекало, что Черчилль предлагает направить главный удар союзников против Сицилии и Италии; осуществление этого удара предполагалось произвести силами союзных войск, находившихся в Северной Африке. Второй удар Черчилль планировал осуществить в районе восточной части Средиземного моря. Здесь английский премьер-министр рассчитывал использовать Турцию для открытия на Балканах театра военных действий. Он намеревался также перебросить на этот новый театр войны английские вооруженные силы, находившиеся в Иране. И только последнее место отводил Черчилль организации десанта на западном побережье Европы, причем он оговаривал высадку в Западной Европе рядом условий, в том числе успешным осуществлением военных операций в Средиземном море, эффективным осуществлением стратегических бомбардировок и т. д.[253] Из этого следовало, что английские политические деятели не были сторонниками организации крупных военных операций в Западной Европе и в 1943 году.

На конференции в Касабланке стратегическая концепция Черчилля была в целом поддержана Рузвельтом. «…Я удовлетворен тем, – писал Черчилль из Касабланки в Лондон, – что президент считает, что приоритетом должен пользоваться средиземноморский театр военных действий. Он также, по-видимому, все больше склоняется в пользу операции «Хаски» (высадка в Сицилии. – В.Я.)»[254].

В конечном счете на конференции были приняты следующие основные решения: в июле или по возможности в июне занять Сицилию (операция «Хаски»); ускорить стратегическое наступление на Германию с применением бомбардировщиков; продолжать снабжение СССР продовольствием, промышленным сырьем и оружием в осуществление всех американских и английских обязательств; активизировать боевые действия на море и с воздуха против гитлеровских подводных лодок с целью обеспечения безопасности морских коммуникаций; продолжать наращивание американских войск на Британских островах (до 938 тыс. человек к 31 декабря 1943 г.) для обеспечения высадки во Франции[255].

Вопрос о вторжении в Европу через Ла-Манш в 1943 году так и остался на совещании в Касабланке открытым. Американские военные руководители, не говоря уже об английских, согласились с очередным переносом срока открытия второго фронта в Европе. По свидетельству американского историка Мак-Нейлла, представители американских ВМФ и ВВС накануне конференции в Касабланке «благожелательно относились к любому предложению о том, чтобы отложить крупные операции в Европе до 1944 года»[256].

Решения Черчилля и Рузвельта по вопросам стратегии явились логическим продолжением той линии, которая была принята американскими и английскими руководителями на предыдущих конференциях. Вместо массированных ударов по жизненным центрам Германии – отдельные отвлекающие маневры, которые, как впоследствии рассказал Маршалл, должны были скорее свидетельствовать о том, что союзники все время что-то предпринимают[257].

Планируемая высадка в Сицилии с последующим вторжением в Италию не могла, разумеется, сравниться по своей эффективности с открытием второго фронта в Западной Европе. Р. Шервуд, пытающийся всячески приукрасить политику США, пишет: «Что касается Гопкинса, то он опять был разочарован и удручен дальнейшей отсрочкой операции «Раундап»; он, как и Маршалл, был всегда твердо убежден, что не может быть никакой действительно равноценной замены открытия фронта во Франции»[258].

Договорившись, что второго фронта в 1943 году не будет, Рузвельт и Черчилль не рискнули зафиксировать это решение. Более того, они почти в течение полугода держали в неведении об этом решении Советское правительство.

На конференции был принят также план «Анаким», предусматривавший проведение в 1943 году операций в Северной Бирме и освобождение Рангуна. На конференции были рассмотрены и другие вопросы, связанные с ведением войны на Тихом океане.

Хотя задачей конференции в Касабланке было рассмотрение чисто военных вопросов, Рузвельт и Черчилль уделили большое внимание и политическим проблемам. По-прежнему одной из наиболее важных среди них была французская. Как свидетельствуют материалы конференции, ее участников отнюдь не занимали вопросы восстановления международного престижа Франции как великой державы, оказания французским патриотам помощи в их тяжелой борьбе против оккупантов. Участников совещания интересовали вопросы совсем иного порядка. Каждый из них пытался выдвинуть на роль руководителя французской администрации угодную для себя кандидатуру. США делали ставку на генерала Жиро, Англия – на де Голля. После убийства Дарлана правящие круги США наибольшие надежды возлагали на Жиро. Во время конференции в Касабланке состоялась встреча Рузвельта с Жиро, на которой последний изложил свои планы новой организации французской администрации. Во главе этой организации должен был стоять Жиро, на втором месте – де Голль. По свидетельству присутствовавшего при этой встрече Гопкинса, Рузвельт разрешил все проблемы, поставленные Жиро, к полному удовлетворению последнего, «но в вопросе о верховной власти он (Рузвельт. – В.И.) был непреклонен и настаивал на том, чтобы Жиро в данный момент действовал только как представитель Франции в Северной Африке». «Жиро и президент питают друг к другу взаимное доверие»[259], – отметил Гопкинс. Иное отношение со стороны США было к де Голлю. Когда он впервые прибыл на свидание с Рузвельтом, апартаменты последнего кишмя кишели агентами службы безопасности, которые зорко следили за французским генералом, предполагая всякие неожиданности. «Позже я узнал, – вспоминает де Голль, – что нашу беседу скрытно слушали Гарри Гопкинс и несколько секретарей…»[260].

Зная о враждебном к себе отношении правящих кругов Соединенных Штатов и считая, что занятие американцами и англичанами колониальных владений Франции в Африке ущемляет авторитет Французского комитета национального освобождения, генерал де Голль вначале даже отказался от поездки в Касабланку. Де Голль, который находился в Лондоне, считал, что если Рузвельт желал его видеть, то он мог бы поехать в Вашингтон, однако отказался встречаться с Жиро как француз с французом на французской территории в обстановке англо-американского господства. Рузвельту и Черчиллю пришлось несколько дней ждать приезда де Голля. Р. Шервуд рассказывает, что «упрямство» де Голля все больше и больше раздражало Рузвельта. В своей телеграмме Хэллу президент отмечал, что если бы французская политическая проблема представляла собой лишь «сравнительно пустякорое дело, то он был бы только рад отделаться смехом от всего этого и забыть об этом, предоставив де Голлю дуться у себя на Карлтон-Хауз-Террас (резиденция де Голля в Лондоне. – В.И.)». «…Но Рузвельт знал, – пишет Р. Шервуд, – какой поднялся бы шум, если бы он вернулся в Вашингтон, не добившись никакого сближения между де Голлем и Жиро. В виллах, где жили участники конференции в Касабланке, шутили о том, как бы соединить «жениха» с «невестой», но положение было, несомненно, серьезное, и все сознавали это»[261].

Черчилль был особенно заинтересован в достижении компромисса между де Голлем и Жиро, так как в случае отказа де Голля от сотрудничества управление французами колониальными владениями могло бы оказаться в руках американской креатуры, в связи с чем Черчилль оказывал давление на де Голля, призывая его к пересмотру занятой им позиции. Английский премьер-министр предупреждал руководителя движения «Свободная Франция», что в случае упорства лишит его поддержки Англии. «Позицию Правительства Его Величества в отношении Вашего движения, – писал Черчилль де Голлю из Касабланки, – до тех пор пока Вы будете его главой, также придется пересмотреть. Если Вы совершенно твердо и сознательно отвергаете эту единственную в своем роде возможность, то мы обойдемся без Вас. Дверь все еще открыта»[262].

Де Голль расценивал как «прямой шантаж» подобную линию Черчилля, который хочет помириться с американцами за его счет и «может пойти на признание за петэновцами вроде Пейрутона права представлять Францию в этой войне»[263]. Однако перед опасностью немедленного разрыва с Англией и США ему пришлось все же поддаться давлению.

Де Голль прибыл в Касабланку 22 января. В беседах с Рузвельтом и Черчиллем он высказал свою точку зрения по поводу французского руководства, в котором ему должна была принадлежать ведущая роль. В конце концов были достигнуты временное примирение и договоренность о необходимости создания в будущем единой французской администрации.

Однако реально удалось договориться лишь по таким второстепенным вопросам, как местное снабжение, почта, переезд французских граждан из одной колонии в другую и т. д.

Марокко оставило у де Голля тягостное впечатление: во всех учреждениях висели портреты маршала Петэна, петэновских чиновников. Во время переговоров его принуждали фактически сдаться Жиро, а его противодействие «приводило Черчилля в ярость»[264].

Впоследствии Гарриман вспоминал, что «Черчилль и Рузвельт, по существу, согласились с тем, чтобы убрать де Голля до освобождения Франции. Однако они так и не смогли договориться относительно сроков… В целом Рузвельт был больше Черчилля заинтересован в том, чтобы избавиться от де Голля. Однако даже Черчилль подумывал как-то о том, чтобы посадить его под домашний арест за неподчинение». «Мы, конечно, ошиблись, – продолжает Гарриман, – сделав ставку на Жиро, точно так же, как англичане – на де Голля. Жаль, что не появилось какого-нибудь другого француза, который обладал бы храбростью де Голля, однако был бы в меньшей степени эгоцентричен»[265].

На конференции в Касабланке обсуждался также вопрос о позиции Турции. Государственный секретарь К. Хэлл в своих воспоминаниях рассказывает о соглашении, достигнутом в Касабланке, в соответствии с которым Турция рассматривалась в качестве сферы влияния Англии, а Китай – в качестве сферы влияния США; Хэлл, однако, тут же подчеркивает, что, хотя США и согласились с тем, что Турция явится сферой влияния Англии, тем не менее они не отказались от своих притязаний в отношении Турции, которую рассматривали в качестве «полезной помощницы» в решении послевоенных проблем на Балканах[266].

Особенно острые противоречия возникали между участниками конференции по вопросу о судьбе колоний в послевоенный период. В многочисленных беседах Рузвельта с Черчиллем первый постоянно подвергал критике британскую колониальную систему, высказывал надежду на то, что в послевоенный период все будет устроено «по-новому», что с помощью американской экономики будет перестроена жизнь колониальных стран и т. д. Из рассуждений Рузвельта становилось ясно, что американские монополисты стремятся вытеснить британского конкурента йз колоний и установить свое собственное господство в них. Черчилль хорошо понимал, к чему клонит Рузвельт, и возмущенно отвергал все американские планы.

Забавный инцидент произошел, по рассказу Э. Рузвельта, в конце конференции. 22 января президент Рузвельт в присутствии Черчилля принял марокканского султана. Во время беседы Рузвельт рисовал перед глазами зачарованного султана картину небывалого расцвета Марокко, который наступит якобы в результате помощи США в послевоенный период. Султан выразил согласие с американскими планами и тут же заверил Рузвельта, что сразу же по окончании войны обратится к США за помощью. Черчилль с нескрываемым раздражением следил за беседой Рузвельта и султана и в конце концов, не выдержав, вышел из комнаты[267].

На конференции были рассмотрены и некоторые другие вопросы, в том числе и организационные. Генерал Эйзенхауэр был назначен главнокомандующим вооруженными силами союзников в Северной Африке, английский генерал Александер – его заместителем.

На пресс-конференции в Касабланке 24 января 1943 г. по окончании переговоров Рузвельт заявил: «Объединенные Нации убеждены в том, что мир может быть достигнут только в результате безоговорочной капитуляции держав оси». Он предложил именовать совещание в Касабланке Конференцией по вопросу о безоговорочной капитуляции.

Многие политические деятели и исследователи в послевоенный период и даже во время войны критиковали Рузвельта за выдвинутую им формулу безоговорочной капитуляции. Они утверждали, что эта формула дала хороший козырь в руки фашистской пропаганды, которая толковала ее как стремление государств антигитлеровской коалиции добиться уничтожения Германии, Японии и Италии. Такое толкование формулы безоговорочной капитуляции, по мнению ее критиков, помогло фашистским главарям продолжить войну.

С такой точкой зрения, однако, согласиться нельзя. Ни на самой конференции в Касабланке, ни до, ни после нее никто из руководителей государств антифашистской коалиции не заявлял о намерении ликвидировать Германию, Японию и Италию вообще и уничтожить их население. Формула безоговорочной капитуляции имела в виду полное искоренение фашизма, ликвидацию его последствий и отказ от каких бы то ни было переговоров и сделок с главными фашистскими державами. Она означала решительное осуждение мирового фашизма и несомненно сыграла положительную роль в годы войны.

По окончании конференции Рузвельт и Черчилль направили в Москву совместное послание, в котором сообщали Советскому правительству отдельные результаты переговоров в Касабланке. Послание не содержало сведений о политических переговорах и ограничивалось информацией о решении насчет военных операций, которые должны были быть предприняты американскими и британскими вооруженными силами в течение первых девяти месяцев 1943 года.

В пространном послании Рузвельта и Черчилля был, однако, полностью обойден главный вопрос межсоюзнических отношений – об открытии второго фронта. Оно было составлено в нарочито туманной форме. В своих мемуарах Черчилль признает, что указанное послание должно было состоять из общих намерений и не должно было включать никаких обещаний[268]. Американский посол в СССР Стэндли рассказывал, что когда он вручал текст упомянутого послания главе Советского правительства, то первое, что бросилось ему в глаза, – это полное отсутствие упоминания о втором фронте. Это обстоятельство вынудило Советское правительство настаивать на дополнительных разъяснениях по поводу принятых в Касабланке решений. «Понимая принятые Вами решения в отношении Германии, – писал глава Советского правительства союзникам в январе 1943 года, – как задачу ее разгрома путем открытия второго фронта в Европе в 1943 году, я был бы Вам признателен за сообщение о конкретно намеченных операциях в этой области и намечаемых сроках их осуществления»[269].

Такая постановка вопроса вынудила правительства Англии и США конкретизировать свои военные планы и дать ответ на вопрос о втором фронте. Однако вместо правдивой информации была сделана попытка ввести Советское правительство в заблуждение. Так, в ответном послании Черчилля от 9 февраля 1943 г. относительно второго фронта говорилось следующее:

«Мы также энергично ведем приготовления, до пределов наших ресурсов, к операции форсирования Канала в августе, в которой будут участвовать британские части и части Соединенных Штатов. Тоннаж и наступательные десантные средства здесь будут также лимитирующими факторами. Если операция будет отложена вследствие погоды или по другим причинам, то она будет подготовлена с участием более крупных сил на сентябрь. Сроки этого наступления должны, конечно, зависеть от состояния оборонительных возможностей, которыми будут располагать в это время немцы по ту сторону Канала»[270].

Вместе с тем хорошо известно, что на конференции в Касабланке не принималось никаких конкретных решений о высадке в Западную Европу в 1943 году. Наоборот, намеченные ею шаги практически исключали возможность организации такой операции. Леги, например, прямо пишет: «Американский план вторжения во Францию через Ла-Манш в 1943 году не был принят англичанами и вместо него (курсив мой. – В.И.) было принято решение о комбинированной операции против средиземноморских островов, в частности Сицилии»[271].

Результаты конференции в Касабланке показали прежде всего, что руководители США и Англии вновь откладывают организацию таких военных операций, которые смогли бы нанести сокрушительный удар по гитлеровской коалиции в ближайшее время. Принятая в Касабланке стратегическая линия вела к затягиванию сроков войны, практически снимала с повестки дня высадку англо-американских войск в Западной Европе в 1943 году.

Решения конференции не только не были согласованы с Советским правительством, но последнее держалось довольно долгое время в неведении о некоторых из них, в частности о втором фронте. Представляется, что участие СССР в конференции могло бы внести определенные изменения в принятые решения и уж во всяком случае исключило бы возможность дезинформации. В этой связи нельзя не отметить, что в период подготовки конференции ее организаторы не поставили вопроса о присутствии представителя СССР на ней, что имело отрицательные последствия. Не был поставлен этот вопрос и с советской стороны. В то же время на двусторонних встречах глав правительств СССР и Англии всегда присутствовал личный представитель президента США. Аналогичная процедура не была соблюдена во время многочисленных англо-американских конференций в верхах. В условиях же возможности англо-американского сговора присутствие советского представителя было бы, несомненно, полезным. Гарриман признает в своих мемуарах: «Отказ Сталина принять участие во встрече по существу избавил Рузвельта и Черчилля от необходимости отклонять выдвигаемые лично Сталиным требования (об открытии второго фронта. – В.И.)»[272].

«Турецкая карта» Черчилля

Немалое место в мировой дипломатии периода войны занимала позиция Турции.

Хотя Турция и провозгласила нейтралитет в войне, ее симпатии были явно на стороне гитлеровской Германии, с которой она поддерживала самые широкие политические и экономические связи. С другой стороны, несмотря на наличие советско-турецкого договора о дружбе и нейтралитете, позиция Турции в отношении Советского Союза была явно враждебной. Некоторые ее деятели разделяли гитлеровские планы в отношении уничтожения Советского Союза и физического истребления его народа. Премьер-министр Турции Сараджоглу заявлял германскому послу фон Папену в августе 1942 года, что он «страстно желает уничтожения России. Уничтожение России является подвигом фюрера… Русская проблема может быть решена Германией, только если будет убита по меньшей мере половина всех живущих в России русских…»[273]. Аналогичную точку зрения излагал и министр иностранных дел Турции Нуман Менемеджиоглу. «…Турция, как прежде, так и теперь самым решительным образом, – говорил турецкий министр германскому послу летом 1942 года, – заинтересована в возможно более полном поражении большевистской России…»[274].

Временные успехи гитлеровской Германии на советско-германском фронте летом 1942 года активизировали деятельность наиболее оголтелых врагов СССР, под влиянием которых Турция стала усиленно готовиться к войне против Советского Союза. Правящие круги Турции, сосредоточив на советско-турецкой границе большую часть своих войск, провоцировали пограничные инциденты, В документе германского министра иностранных дел, относящемся к июню 1942 года, говорилось, что нападение Турции на СССР предполагалось осуществить через Иранское плоскогорье по направлению к Баку. Этот документ, между прочим, показывает, что в Турции были уверены в том, что «англичане в Иране не окажут какого-либо значительного сопротивления…»[275].

Турция произвела летом 1942 года мобилизацию и решила объявить войну СССР сразу же после того, как Берлин объявит о падении Сталинграда. Некоторые источники указывают даже на дату предполагаемого вступления Турции в войну против Советского Союза – 17 октября 1942 г.

Прогерманская политика турецких правителей резко расходилась с той оценкой, которая давалась ей английским правительством. В английском меморандуме, переданном Советскому правительству весной 1942 года, говорилось в отношении позиции Турции следующее: «Турки желают победы союзников, а не победы немцев, так как они отдают себе отчет в том, что при господстве Германии в Европе современная Турция не будет иметь своего будущего.

Турецкое правительство считается с возможностью нападения со стороны Германии и проводит все приготовления, чтобы оказать сопротивление этому нападению»[276].

Провал германских планов на советско-германском фронте в 1942 году и начавшееся успешное контрнаступление Советской Армии на волжской земле привели к тому, что в Турции вновь стали усиленно подчеркивать турецкий нейтралитет в войне.

Изменившуюся в пользу антигитлеровской коалиции ситуацию в конце 1942 года английское правительство решило использовать для оказания давления на Турцию, которая занимала важное место в стратегических планах Черчилля. Турция должна была, по замыслам английского премьера, явиться одним из главных плацдармов для осуществления пресловутого «балканского варианта» второго фронта со всеми вытекающими из этого политическими последствиями.

Осенью 1942 года английский премьер-министр обратился к правительствам СССР и США с предложением активизировать политику союзников в отношении Турции. «Мне кажется, – писал Черчилль Сталину, – что мы все должны были бы сделать новое энергичное усилие, чтобы заставить Турцию вступить весной в войну на нашей стороне. Для этой цели я хотел бы, чтобы Соединенные Штаты присоединились к англо-советской гарантии территориальной целостности и статута Турции. Это поставило бы наши три силы в общий сомкнутый строй, а турки весьма считаются с американцами»[277]. Далее Черчилль сообщал об английских военных поставках Турции, а также о намерении английского правительства сосредоточить в Сирии значительные английские вооруженные силы, что, по его мнению, произвело бы соответствующий нажим на Турцию. «Очевидно, что Ваши операции на Кавказе или к северу от него могут также оказать большое влияние, – продолжал в своем послании Черчилль. – Если бы мы могли вовлечь Турцию в войну, мы могли бы не только приступить к операциям, цель которых состоит в том, чтобы открыть судоходный путь к Вашему левому флангу на Черном море, но мы могли бы также усиленно бомбить с турецких баз румынские нефтяные источники, которые имеют такое жизненно важное значение для держав оси ввиду успешной защиты Вами главных нефтяных ресурсов на Кавказе. Преимущество вступления в Турцию состоит в том, что оно произойдет главным образом по суше и может явиться дополнением к наступательной акции в центральной части Средиземного моря, которая займет наши морские силы и значительную часть нашей воздушной мощи»[278].

Москва положительно отнеслась к идее привлечения Турции к сотрудничеству с антигитлеровской коалицией. Советское правительство разделяло мнение английского и американского правительств о желательности вступления Турции весной 1943 года в войну на стороне союзников. Это имело бы большое значение для ускорения разгрома Гитлера и его сообщников.

«Между Президентом Рузвельтом и мной было условлено, – писал Черчилль Сталину 27 января 1943 г., – чтобы я предложил Президенту Турции встречу со мной для того, чтобы принять меры к лучшему и более быстрому снаряжению турецкой армии, имея в виду возможные события в будущем. Президент Турции ответил, что он сердечно приветствует этот план увеличения «общей оборонительной безопасности» Турции»[279].

Встреча между английскими и турецкими представителями состоялась в Адане 30 и 31 января 1943 г. Черчилль изложил свои соображения по поводу позиции Турции в войне и ее будущей политики в пространном меморандуме, который он подготовил для передачи турецкому президенту Исмету Иненю. «В пути (к Адану. – В.И.) я подготовил заявление, адресованное туркам и написанное с учетом их психологии, – вспоминает Черчилль. – Я решил, что это должно быть уговаривающее письмо, содержащее предложение о платонической женитьбе, исходящее как от меня, так и от президента»[280].

Черчилль сообщил турецкому правительству, что Рузвельт и он хотят, чтобы Турция стала сильной и была тесно связана с Англией и США. Это было особенно необходимо, по мнению Черчилля, поскольку «на Балканах может возникнуть “состояние анархии”, которое “вынудит турецкое правительство вмешаться в целях защиты своих интересов”»[281]. В этом контексте на англо-турецкой встрече самым подробным образом рассматривались различные аспекты, связанные с возможными английскими и американскими поставками вооружения в Турцию, с коммуникациями, с деятельностью английских и американских инструкторов и т. д.

Главное же место в переговорах в Адане заняло обсуждение будущего Балкан. Из рассуждений английского премьер-министра туркам стало ясно, что Черчилль добивается сотрудничества Турции для того, чтобы совместно предотвратить развитие революционного движения на Балканах и освобождение балканских стран Красной Армией.

Точка зрения английского премьер-министра встретила сочувствие и понимание со стороны турецких политиков, которые решили воспользоваться случаем для того, чтобы предложить свое посредничество в установлении мира между Англией и Германией. Как свидетельствует германский посол в Анкаре фон Папен, президент Иненю заявил Черчиллю, что полное поражение Германии привело бы к тому, что Россия стала бы «большой угрозой для Турции и Европы». Он даже запросил мнение Черчилля, не согласится ли английский премьер встретиться с фон Папеном для того, чтобы обсудить возможности англо-германского мира, от чего, по утверждению фон Папена, Черчилль отказался[282].

Что касается «опасений» турецких правителей относительно «советской угрозы», то Черчилль, по существу, был солидарен с антисоветской позицией турецкого правительства, заявив, что «если и случится так, то лучше, чтобы Турция была сильной и тесно связанной с Соединенным Королевством и Соединенными Штатами»[283].

По окончании конференции Черчилль сообщил в Москву некоторые итоги своих переговоров. Он, в частности, писал, что не просил турецких деятелей о каком-либо «точном политическом обязательстве или обещании относительно их вступления в войну на нашей стороне». Однако, по мнению Черчилля, Турция вступит в войну до конца 1943 года.

Свои переговоры с турецким правительством относительно советско-турецких отношений Черчилль изложил следующим образом: «Они (турки. – В.И.), конечно, озабочены тем положением, в котором они окажутся после войны ввиду большой силы Советского Союза. Я сообщил им, что, на основании моего опыта, Союз Советских Социалистических Республик никогда не нарушал ни обязательств, ни договоров, что сейчас для них настало время заключить выгодное соглашение и что самое надежное место для Турции – это место возле победителей, как воюющей страны, за столом мирной конференции. Все это я сказал, исходя из наших общих интересов, в соответствии с нашим союзом, и я надеюсь, что Вы это одобрите». Далее английский премьер-министр рекомендовал осуществить какой-либо дружественный жест в отношении Турции со стороны СССР[284].

Глава Советского правительства в ответном послании Черчиллю охарактеризовал советско-турецкие отношения и позицию Турции в войне. «…Я считаю уместным напомнить, – писал он в начале февраля 1943 года, – что с нашей стороны по отношению к Турции как за несколько месяцев до начала советско-германской войны, так и после начала этой войны был сделан ряд заявлений, дружественный характер которых известен Британскому Правительству. Турки не реагировали на эти шаги, опасаясь, видимо, разгневать немцев. Можно предположить, что предлагаемый Вами жест встретит со стороны турок такой же прием».

Сталин назвал положение Турции довольно щекотливым. «С одной стороны, – отмечал он, – Турция связана с СССР договором о дружбе и нейтралитете и с Великобританией – договором о взаимопомощи для сопротивления агрессии, а с другой стороны, она связана с Германией договором о дружбе, заключенным за три дня до нападения Германии на СССР». В этой связи высказывалось сомнение, как Турция сумеет совместить выполнение своих обязательств перед СССР и Великобританией с ее обязательствами перед Германией. Далее Советское правительство вновь выражало готовность к улучшению советско-турецких отношений в случае, «если турки, со своей стороны, заявили бы о соответствующем желании»[285]. Следует заметить, что начатые весной 1943 года советско-турецкие переговоры не привели, однако, к заметному улучшению отношений между СССР и Турцией, так как турецкое правительство продолжало придерживаться своих антисоветских позиций.

Таким образом, переговоры в Адане не привели к вступлению Турции в войну на стороне антигитлеровской коалиции. Более того, турецкие деятели никаких обязательств на этот счет на конференции так и не дали. Объяснялось это, с одной стороны, тем, что турецкие политические деятели не желали в то время выступать против Германии, а с другой – тем, что Черчилль, собственно, и не оказывал сильного давления на турок, чтобы привлечь их к немедленному участию в войне на стороне антигитлеровской коалиции. Английский премьер-министр стремился скорее к тому, чтобы укрепить позиции Англии в Турции и подготовить ее к будущим политическим и военным акциям на Балканах. На конференции в Адане Черчилль не ставил перед турецкими руководителями вопрос об объявлении Турцией войны Германии в ближайшем будущем. Более того, судя по мемуарам Черчилля, английский премьер-министр сам не особенно верил в возможность того, что Турция выступит против фашистского блока в 1943 году.

Из всего этого явствует, что хотя английский премьер-министр и писал осенью 1942 года, что следует стремиться к тому, чтобы заставить Турцию вступить в войну весной 1943 года, но он в этом направлении ничего, по существу, не сделал. Он довольствовался тем, что изложил туркам свои планы, в частности в отношении Балкан, и пообещал им некоторые виды военных поставок. Что касается военных переговоров, которые велись в Адане между английскими и турецкими военачальниками, то они носили чисто информационный характер.

Сами турки решительным образом опровергали утверждения о том, что аданская встреча привела якобы к сближению Турции с антигитлеровской коалицией. Болгарский посланник Киров в своем донесении в Софию следующим образом охарактеризовал позицию официальных анкарских кругов: «Турки не перестают уверять, что в Адане они не взяли на себя никаких обязательств и что вооружение Турции Англией имеет целью сделать Турцию после войны таким фактором, который в случае поражения Германии был бы в состоянии предохранить от большевизации как Турцию, так и Балканы»[286].

Вопрос о втором фронте. Поставки и межсоюзнические отношения

31 марта 1943 г. советские войска успешно завершили зимнюю кампанию против немецко-фашистских войск. За это время Красная Армия нанесла фашистским войскам крупнейшее поражение на волжской земле, разгромила немцев на Северном Кавказе и Кубани, нанесла ряд ударов врагу в районе Среднего Дона и Воронежа, ликвидировала вражеский плацдарм на центральном фронте (Ржев, Гжатск, Вязьма). За 4 месяца и 20 дней наступления советские войска в труднейших условиях зимы продвинулись на запад на некоторых участках на 600-700 км. Была освобождена большая территория в 480 тыс. кв. км.

К концу зимней кампании советских войск после продолжительной оперативной паузы 21 марта 1943 г. началось наступление союзных войск в Северной Африке. Оно развивалось успешно и привело к тому, что сопротивление немецких и итальянских войск в Тунисе было сломлено. 12 мая главнокомандующий итало-германскими войсками в Африке маршал Мессе заявил о капитуляции итальянских войск, а генерал-полковник фон Арним – германских. По данным союзников, число пленных возросло до 240 тыс. человек.

За сравнительно короткое время фашистский блок потерпел тяжелейшие поражения на всех основных фронтах. Немцы лишились того превосходства, которым они обладали в начале войны. Для союзников становилось все труднее и труднее отказываться от прежних обязательств по открытию военных действий в Западной Европе. Вооруженные силы США и Англии были подготовлены для открытия второго фронта весной 1943 года. Об этом свидетельствовали многочисленные заявления британских и американских военных и политических деятелей.

Обстановка для высадки была в 1943 году настолько благоприятной, что сами гитлеровские главари с большим страхом со дня на день ожидали вторжения. Гитлеровский фельдмаршал фон Рундштедт рассказывал после войны: «Я ожидал вторжения в 1943 году…, ибо понимал, что вы (англо-американское командование. – В.И.) сразу же воспользуетесь тем обстоятельством, что германские войска на западе оказались растянутыми на очень широком фронте»[287]. Геббельс в марте 1943 года после продолжительной беседы с Герингом о военной ситуации записал в своем дневнике: «Он (Геринг. – В.И.) также обеспокоен тем, в какой степени нам пришлось оголить западный фронт для того, чтобы стабилизировать восточный. Страшно подумать, что может случиться, если англичане и американцы внезапно предпримут попытку вторжения»[288].

Однако англо-американские союзники не предприняли этой попытки; более того, они и не готовились к форсированию Ла-Манша и открытию второго фронта в 1943 году, несмотря на многочисленные обещания по этому поводу. Достаточно сказать, что количество американских войск в Англии с двух с половиной дивизий в 1942 году сократилось к маю 1943 года до одной пехотной дивизии. Опытные английские офицеры и солдаты были переброшены на средиземноморский театр военных действий.

Советское правительство и в 1943 году неоднократно напоминало союзникам о необходимости скорейшего открытия второго фронта. Сразу же по получении информации о касабланкской конференции правительство СССР попросило уточнить сроки открытия второго фронта в 1943 году. Тогда союзники назвали в качестве крайнего срока указанной операции август – сентябрь того же года. «…Нынешняя ситуация требует того, – писал глава правительства СССР 16 февраля, – чтобы эти строки были максимально сокращены и чтобы второй фронт на Западе был открыт значительно раньше указанного срока. Для того чтобы не дать врагу оправиться, по-моему, весьма важно, чтобы удар с Запада не откладывался на вторую половину года, а был бы нанесен еще весной или в начале лета». В ответ на это послание Черчилль 11 марта вновь дал заверение об открытии второго фронта в 1943 году, добавив, что «в том случае, если противник достаточно ослабеет, мы готовимся ударить раньше августа, и с этой целью еженедельно вносятся соответствующие изменения в планы»[289].

На самом же деле британский генеральный штаб вовсе не занимался вопросами планирования высадки во Франции в 1943 году. Начальник имперского генерального штаба, главный военный советник Черчилля А. Брук также был решительным противником открытия второго фронта в Западной Европе.

Что касается США, то и они не готовились к высадке в Европе в 1943 году. Все усилия союзников, и главным образом англичан, были направлены на дальнейшее развитие так называемой средиземноморской стратегии, то есть высадку в Италии с последующим распространением военных операций на Балканы.

Время шло, а Советский Союз не получал той действенной поддержки, на которую он вправе был рассчитывать после почти двух лет кровопролитнейшей войны. Воздушные бомбардировки, с помощью которых союзники якобы намеревались уничтожить всю или большую часть германской военной промышленности и таким образом ослабить натиск немцев на восточном фронте и даже выиграть войну, оказались малоэффективными.

Английская и американская общественность по-прежнему горячо поддерживала идею открытия второго фронта в Западной Европе и была твердо уверена, что эта долгожданная операция будет, наконец, осуществлена в 1943 году. Весьма показательным в этом отношении является опрос, проведенный весной 1943 года Британским институтом общественного мнения. 67% опрошенных ответили утвердительно на вопрос: «Ожидаете ли вы высадки союзников на Европейский континент в этом году?». Лишь 14% высказались отрицательно[290].

Для того чтобы ослабить неблагоприятную для правительств Англии и США позицию общественности этих стран по вопросу о втором фронте и отвлечь ее внимание от этого вопроса, в Вашингтоне и Лондоне стали усиленно преувеличивать роль поставок по ленд-лизу в общей борьбе с фашизмом. Характерным в этом отношении явилось нашумевшее заявление американского посла в СССР У. Стэндли. 8 марта 1943 г. на пресс-конференции в американском посольстве в Москве Стэндли, коснувшись вопроса об обсуждении второго протокола о поставках в американском конгрессе, заявил, что, как он полагает, советскому народу не дается полная информация об американской помощи в России. «Я искал в русской печати, – заявил он, – сообщений о том, что русские получают большую материальную помощь от британцев и нас не только по ленд-лизу, но и через Красный Крест и разные благотворительные организации, но я не нашел никакого подлинного признания этого». Кроме того, Стэндли утверждал, что ему якобы не удалось обнаружить, что американские и английские поставки были использованы на советско-германском фронте. В заключение Стэндли даже намекнул на то, что такая якобы позиция Советского правительства может побудить конгресс отказаться от утверждения упомянутого протокола[291].

Заявление Стэндли пришлось по вкусу многим политическим деятелям Лондона и Вашингтона. Гарриман, например, сообщал из Лондона: «Многие из моих здешних друзей, как англичане, так и американцы, как старшие, так и младшие по служебному положению, втайне довольны заявлением Стэндли в Москве, даже если оно и было неосторожным»[292].

Во время беседы Стэндли в народном комиссариате иностранных дел 10 марта 1943 г. ему были приведены факты, свидетельствующие о полной необоснованности его утверждений. Опасаясь, что заявление Стэндли может вызвать отрицательные последствия для советско-американских отношений и учитывая реакцию американской общественности на него, государственный департамент срочно отмежевался от этого заявления. Исполняющий обязанности государственного секретаря США Уэллес на пресс-конференции заявил, что выступление Стэндли было сделано без предварительной консультации с американским правительством и без ссылки на него. Как рассказывает сам Стэндли, как только было получено известие о его заявлении, Уэллес поспешил в Белый дом и с большой тревогой заявил президенту Рузвельту: «Господин Президент, наш посол в Москве совершил огромную дипломатическую ошибку; я боюсь, что мы должны немедленно отозвать его»[293].

Каков же в действительности был объем американских поставок в Советский Союз к марту 1943 года? Подробные данные относительно американских поставок были приведены в отчете об использовании Закона о передаче взаймы или в аренду вооружения, который был сделан руководителем управления по ленд-лизу Стеттиниусом во вторую годовщину действия этого закона. Отчет Стеттиниуса был почти полностью опубликован в советской печати. В этом отчете указывалось, что за первый год действия закона о ленд-лизе, окончившегося 1 марта 1942 г., было отправлено в Англию 68% всех материалов, в Африку и на Средний Восток – 13, в Советский Союз – 6, в Индию, Китай, Австралию, Новую Зеландию – 9 и в другие страны – 4%. За второй год действия этого закона удельный вес Англии начал сокращаться, хотя в Англию по-прежнему отправлялось значительное количество материалов. В течение второго года действия закона – с 1 марта 1942 по 1 марта 1943 г. – около 29% всех материалов, поставленных на его основе, было отправлено в Советский Союз. Общая стоимость этих материалов определялась в 1553 млн. долл.

Из общего количества материалов, которые были переданы на основе закона о ленд-лизе за все время его действия – с марта 1941 по март 1943 года, Англии было предоставлено 46% этих материалов стоимостью 4430 млн. долл., Советскому Союзу – 19% стоимостью 1826 млн., Африке и Среднему Востоку – 16% стоимостью 1573 млн., Китаю, Индии, Австралии и Новой Зеландии – 14% стоимостью 1344 млн. и другим странам – 5% стоимостью 459 млн. долл.[294]

Поставки по ленд-лизу играли, несомненно, положительную роль. Но вместе с тем нельзя забывать и того, что они являлись лишь выполнением Соединенными Штатами Америки своих союзнических обязательств. Не приходится говорить и о том, что эти поставки составляли незначительную часть военного производства Советского Союза, что, кстати, признавалось и в отчетном докладе Стеттиниуса, где отмечалось, что Советский Союз ведет «свою великолепную борьбу против нацистов главным образом при помощи вооружения, произведенного на русских предприятиях»[295].

Приняв решение сменить Стэндли, Рузвельту, однако, нелегко было найти преемника на этот важный пост. Дело в том, что на пути успешного развития советско-американского сотрудничества было немало трудностей и препятствий, создававшихся в США противниками дружественных отношений с Советским Союзом, которых было немало в государственном аппарате Соединенных Штатов. Взять, например, частный вопрос об информировании американской общественности о Советском Союзе. Излишне говорить об огромном интересе, который проявлял американский народ ко всем областям жизни и деятельности своего союзника – советского народа. В этой связи колоссально возросли потребности в соответствующей информации. Естественно, что в Советском Союзе с готовностью откликнулись на запросы многих американских научных и других организаций, а также частных лиц на различную советскую литературу. Однако американские власти стали чинить всевозможные препятствия доставке советской литературы американским адресатам. В течение 1941-1942 годов посольство СССР в Вашингтоне неоднократно делало представления государственному департаменту по поводу недоставки, уничтожения и возвращения отправителям американскими властями советских газет и книг, отправляемых из СССР американским научным, культурным и другим учреждениям и частным лицам[296]. Американской книготорговле «четырех континентов», специализировавшейся в годы войны на покупке и продаже советских книг и газет, было предложено на рассылаемый советский печатный материал наклеивать ярлыки: «Пропаганда, не одобряемая американским правительством». Такое же требование было предъявлено департаментом юстиции телеграфному агентству Интерконтинент Ньюс, доставлявшему ряду американских печатных изданий телеграфную информацию, поступавшую из Советского Союза.

Указанные акции американских властей носили столь недружественный Советскому Союзу характер, что правительство СССР вынуждено было через своего посла в Вашингтоне М.М. Литвинова сделать в марте 1943 года новое представление правительству США. В советском представлении приводились многочисленные факты антисоветской позиции ряда американских органов и деятелей. В заключение в меморандуме говорилось: «Вышеуказанные суждения и действия американских властей не могут не рассматриваться как дискриминационные в отношении СССР и образующие препятствия к поддержанию культурных связей и взаимной информации между обеими странами и не соответствующие нынешним отношениям между обеими странами»[297].

Ухудшение советско-американских отношений могло бы нанести ущерб военно-стратегическим интересам США. Это хорошо понимали в Вашингтоне. Поэтому был принят ряд шагов, направленных на сглаживание шероховатостей, образовавшихся в этих отношениях в 1943 году. Президент Рузвельт назначил в качестве нового посла США в СССР видного политического деятеля, уже хорошо знакомого с вопросами советско-американских отношений А. Гарримана. В этот же период американский президент выступил с инициативой о проведении двусторонней советско-американской встречи в верхах.

Для организации такой встречи Рузвельт направил в СССР сенатора Джозефа Дэвиса, прибывшего в мае 1943 года в Москву. В письме, которое он привез главе Советского правительства, говорилось, что единственной целью миссии Дэвиса является обсуждение возможности советско-американской встречи. «Я хочу избежать трудностей, – писал в указанном письме американский президент, – которые связаны как с конференциями с большим количеством участников, так и с медлительностью дипломатических переговоров. Поэтому наиболее прюстым и наиболее практичным методом, который я могу себе представить, была бы неофициальная и совершенно простая встреча между нами в течение нескольких дней». Рузвельт предлагал организовать советско-американскую встречу на высшем уровне летом 1943 года. Что касается места встречи, то он предлагал организовать ее либо на советской, либо на американской стороне Берингова пролива. Желая придать встрече со Сталиным как можно более неофициальный характер, Рузвельт предлагал ограничить состав участников предполагавшихся переговоров. «Меня сопровождал бы Гарри Гопкинс, переводчик и стенографист, и Вы и я переговорили бы в весьма неофициальном порядке, и между нами состоялось бы то, что мы называем „встречей умов“»[298].

В своем ответном послании глава Советского правительства сообщил президенту, что полностью согласен с ним в отношении необходимости организации советско-американской конференции на высшем уровне и что такую конференцию не следует откладывать. Вместе с тем глава Советского правительства информировал Рузвельта о том, что в связи с предполагавшимся новым летним наступлением немцев советские войска усиленно готовились для отражения возможного наступления. В этой связи он считал затруднительным договориться по всем вопросам, связанным со встречей с американским президентом. «Не зная, как будут развертываться события на советско-германском фронте в июне месяце, – писал глава Советского правительства, – я не смогу уехать из Москвы в течение этого месяца. Поэтому я предложил бы устроить нашу встречу в июле или в августе. Если Вы согласны с этим, я обязуюсь уведомить Вас за две недели до дня встречи, когда эта встреча могла бы состояться в июле или в августе»[299].

Цели миссии Дэвиса были сугубо законспирированы. В течение некоторого времени Рузвельт не сообщал о предпринятой им инициативе даже английскому правительству. Содержание послания американского президента не было известно и послу Соединенных Штатов в Москве. Последний был глубоко убежден в том, что Дэвис приехал для того, чтобы присутствовать на просмотре фильма «Миссия в Москву», поставленного по его одноименной книге.

Лишь в конце июня 1943 года Рузвельт поручил Гарриману устно сообщить Черчиллю о его намерении организовать советско-американскую встречу до конференции глав трех правительств. В Вашингтоне хорошо было известно, что английский премьер-министр отнесется крайне неблагоприятно к такой перспективе. По свидетельству Гарримана, ему пришлось потратить немало времени для того, чтобы объяснить Черчиллю целесообразность советско-американской встречи на высшем уровне[300].

Черчиллю не оставалось ничего иного, как принять к сведению информацию Гарримана, хотя он не мог скрыть того, что был разочарован перспективой встречи глав правительств СССР и США без его участия.

Советско-американская встреча на высшем уровне все же так и не состоялась. Это, разумеется, нельзя объяснить только противодействием Черчилля. Главная причина заключалась в том, что в силу отказа правительств США и Англии от открытия второго фронта в 1943 году, сообщенного Советскому правительству в июне того же года, общая атмосфера в советско-англо-американских отношениях ухудшилась, что не благоприятствовало проведению летом 1943 года советско-американской конференции глав правительств. Определенное значение в этом имел, несомненно, и колоссальный размах летних боев на советско-германском фронте, требовавших от Сталина постоянного участия в руководстве военными операциями.

12 мая 1943 г. в Вашингтоне открылась новая англо-американская конференция на высшем уровне. Инициатива о созыве конференции, имевшей условное обозначение «Трезубец», была проявлена Черчиллем, который взял с собой в Вашингтон большую делегацию. Весь цвет английского верховного командования был представлен на конференции. В первый же день ее работы Черчилль выступил с пространным заявлением, в котором обосновывал преимущества так называемого балканского варианта второго фронта. Он утверждал, что дальнейшее развитие военных операций в направлении Сицилия – Южная Италия даст якобы наилучшие результаты. Всячески преувеличивая и приукрашивая перспективы средиземноморского, или балканского варианта. Черчилль решительно выступал против форсирования Ла-Манша в 1943 году. По свидетельству одного из участников конференции – У. Леги, Черчилль, касаясь открытия второго фронта в Европе, заявил, что «для осуществления такой попытки весной 1943 года не смогут быть произведены необходимые приготовления, но что такое вторжение в Европу должно быть осуществлено когда-нибудь в будущем. Не было сделано и намека на то, что он благосклонно относится к такой попытке в 1944 году, пока Германия не будет разбита в результате русской кампании и возрастающих бомбардировок союзников»[301].

Перенос открытия второго фронта на 1944 год не вызывал каких-либо возражений со стороны Рузвельта. Он лишь высказал сомнения в целесообразности высадки в Италии, так как это, по его мнению, привело бы в конце концов к высвобождению германских дивизий.

Хотя по вопросу о переносе открытия второго фронта участники конференции сошлись во взглядах, по другим вопросам военной стратегии возникли горячие дебаты. Американские представители считали, что англичане вовлекают их в операции, политические результаты которых не представляли для них первостепенного значения. Балканы – Греция, Турция, средиземноморские острова, где Англия имела в течение столетий прочные позиции, интересовали в то время правящие круги США значительно меньше, чем проблемы Западной Европы. Кроме того, США опасались, что принятие английской стратегии могло бы отвлечь их от другого важнейшего участка войны – тихоокеанского. Поэтому, когда Черчилль предложил, чтобы в соответствующем решении было указано, что после завершения операций в Сицилии последует высадка в Италии с дальнейшим распространением военных действий на Югославию и Грецию, американские представители высказались против. Рузвельт лишь дал указание американскому штабу изучить с военной точки зрения возможности нанесения удара Германии через Болгарию, Румынию и Турцию и сказал, что он изучит политическую сторону такой акции. При обсуждении положения на Тихом океане англо-американские противоречия проявлялись еще острее. Американские представители стремились зафиксировать на вашингтонской конференции такие решения, которые обеспечивали бы быстрейшее восстановление позиций американского империализма на Дальнем Востоке и Тихом океане. Английские представители этому всячески препятствовали. На этой почве и возникали дипломатические баталии между англичанами и американцами.

Следует, однако, подчеркнуть, что, несмотря на отдельные разногласия между военачальниками Англии и США, они отнюдь не носили принципиального характера. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что на всех англо-американских конференциях военного времени участникам удавалось достичь взаимопонимания и согласованных решений по всем важным вопросам. В итоге вашингтонской конференции 25 мая было принято согласованное решение о дальнейших военных операциях союзников. Был установлен срок открытия второго фронта (в который раз!?) в Западной Европе – 1 мая 1944 г., хотя вначале английские представители вообще возражали против установления точной даты. Было решено высадиться в Сицилии, чтобы вывести из войны Италию, согласованы планы военных операций на тихоокеанском театре войны, планы воздушных бомбардировок и т. д.

После окончания конференции Рузвельт направил в Москву информацию о принятых решениях. Впервые Советское правительство было поставлено в известность о новой отсрочке высадки в Западной Европе, хотя это решение фактически было принято еще в январе 1943 года. «Это Ваше решение, – писал в ответ глава правительства СССР, – создает исключительные трудности для Советского Союза, уже два года ведущего войну с главными силами Германии и ее сателлитов с крайним напряжением всех своих сил, и предоставляет советскую армию, сражающуюся не только за свою страну, но и за своих союзников, своим собственным силам, почти в единоборстве с еще очень сильным и опасным врагом.

Нужно ли говорить о том, какое тяжелое и отрицательное впечатление в Советском Союзе – в народе и в армии – произведет это новое откладывание второго фронта и оставление нашей армии, принесшей столько жертв, без ожидавшейся серьезной поддержки со стороны англо-американских армий.

Что касается Советского Правительства, – подчеркивалось в послании, – то оно не находит возможным присоединиться к такому решению, принятому к тому же без его участия и без попытки совместно обсудить этот важнейший вопрос и могущему иметь тяжелые последствия для дальнейшего хода войны»[302].

Последовавший за этим обмен посланиями с Черчиллем носил еще более резкий характер. В своем послании от 24 июня 1943 г. Советское правительство напоминало английскому правительству о всех обещаниях, сделанных союзниками по вопросу о втором фронте в течение 1942-1943 годов, цитируя соответствующие выдержки из посланий английского премьер-министра. «После всего этого Советское Правительство не могло предполагать, что Британское и Американское Правительства изменят принятое в начале этого года решение о вторжении в Западную Европу в этом году, – говорилось в послании Сталина. – Напротив, Советское Правительство имело все основания считать, что это англо-американское решение будет реализовано, что должная подготовка ведется и второй фронт в Западной Европе будет, наконец, открыт в 1943 году.

Поэтому, когда Вы теперь пишете, что «Россия не получила бы помощи, если бы мы бросили сотню тысяч человек через Канал в гибельное наступление», то мне остается напомнить Вам о следующем. Во-первых, о Вашем же собственном меморандуме от июня месяца прошлого года, когда Вы заявляли о подготовке к вторжению не одной сотни тысяч человек, а о количестве англо-американских войск свыше 1 миллиона человек уже в начале операции. Во-вторых, о Вашем февральском послании, в котором говорилось о больших подготовительных мероприятиях к вторжению в Западную Европу в августе – сентябре этого года, чем, очевидно, предусматривалась операция не с одной сотней тысяч человек, а с достаточным количеством войск…

Я уже не распространяюсь о том, – писал в заключение глава Советского правительства, – что это Ваше ответственное решение об отмене предыдущих Ваших решений насчет вторжения в Западную Европу принято Вами и президентом без участия Советского Правительства и без какой-либо попытки пригласить его представителей на совещание в Вашингтоне, хотя Вы не можете не знать, что в войне с Германией роль Советского Союза и его заинтересованность в вопросах второго фронта достаточно велики.

Нечего и говорить, что Советское Правительство не может примириться с подобным игнорированием коренных интересов Советского Союза в войне против общего врага.

Вы пишете мне, что Вы полностью понимаете мое разочарование. Должен Вам заявить, что дело идет здесь не просто о разочаровании Советского Правительства, а о сохранении его доверия к союзникам, подвергаемого тяжелым испытаниям. Нельзя забывать того, что речь идет о сохранении миллионов жизней в оккупированных районах Западной Европы и России и о сокращении колоссальных жертв советских армий, в сравнении с которыми жертвы англо-американских войск составляют небольшую величину»[303].

В результате очередной задержки срока открытия второго фронта в Европе гитлеровцы смогли начать свою третью летнюю кампанию против советских войск без какого-либо существенного раздвоения своих вооруженных сил.

Расширение международных связей СССР. Советско-польские отношения

Победа советских вооруженных сил зимой 1943 года способствовала росту международного авторитета СССР и создала хорошие условия для деятельности советской дипломатии. В этот период были установлены и восстановлены дипломатические отношения СССР с Голландией, Австралией, Кубой, Люксембургом, Канадой, Мексикой, Уругваем, Колумбией и рядом других стран. Были достигнуты соглашения между Советским правительством и правительствами некоторых государств о преобразовании на основе взаимности дипломатических миссий в посольства. Значительно расширились контакты между СССР и другими Объединенными Нациями. Весь демократический мир выражал свое восхищение советскому народу в связи с его героической борьбой против фашизма.

Политика националистического и реакционного эмигрантского польского правительства в отношении Советского государства представляла собой резкий контраст на фоне общей тенденции улучшения и укрепления связей с СССР. Заключив с Советским Союзом ряд союзнических соглашений, польское правительство на деле неоднократно уклонялось от выполнения своих обязательств. Заняв с самого начала непримиримую позицию по вопросу о границе между СССР и Польшей, польские реакционные круги в Лондоне превратили указанный вопрос в краеугольный камень всей своей внешней политики. В самый тяжелый для Советского государства период, когда гитлеровские войска достигли берегов Волги и Красной Армии приходилось прилагать гигантские усилия для того, чтобы сдержать натиск врага, польские войска, сформированные на советской территории при поддержке советской стороны, были выведены в Иран.

Одновременно с указанными действиями польское эмигрантское правительство усилило свою дипломатическую активность в США и Англии. Польские представители ходатайствовали перед Вашингтоном и Лондоном, чтобы было оказано давление на Советское правительство с целью передачи Польше ряда украинских и белорусских земель.

Таким образом, не стремление к дружественному взаимопониманию между двумя соседями, не желание ликвидировать историческую несправедливость, допущенную после первой мировой войны при определении судьбы западных украинцев и белорусов, не добрая воля к развитию истинно союзнических отношений между СССР и Польшей, а единственная цель – во что бы то ни стало сохранить за собой украинские, белорусские, литовские земли – вот что руководило польским правительством в Лондоне. Если к этому добавить многочисленные случаи привлечения к ответственности различных польских должностных лиц в СССР за шпионаж, антисоветскую пропаганду, спекуляцию, станет ясным то ненормальное состояние, в котором находились советско-польские отношения по вине польских эмигрантских кругов.

Казалось бы, что после решительных побед советских вооруженных сил зимой 1942/43 года, когда Красная Армия начала свое победоносное продвижение на запад, с каждым днем приближаясь к границам Польши и неся освобождение ее народу, польское правительство должно было серьезно пересмотреть свою позицию и найти пути к улучшению советско-польских отношений. В действительности произошло нечто противоположное. Весной 1943 года польское правительство в Лондоне немедленно подхватило клеветническую кампанию, начатую фашистской пропагандой и имевшую целью вызвать раскол среди союзников, и всячески подогревало антисоветские страсти. При этом польское правительство даже не сочло нужным обратиться к Советскому правительству с какими-либо вопросами или разъяснениями по поводу измышлений гитлеровских палачей, которые стремились клеветой на СССР замести следы своих собственных злодеяний в районе Смоленска.

Учитывая неизменно враждебную позицию польского правительства к Советскому Союзу, правительство СССР решило порвать с ним дипломатические отношения. 25 апреля 1943 г. польскому послу в Москве была вручена соответствующая советская нота. В этой ноте Советское правительство высказало уверенность в том, что «враждебная кампания против Советского Союза предпринята Польским Правительством для того, чтобы путем использования гитлеровской клеветнической фальшивки произвести нажим на Советское Правительство с целью вырвать у него территориальные уступки за счет интересов Советской Украины, Советской Белоруссии и Советской Литвы». За несколько дней до этого правительство Советского Союза известило Черчилля и Рузвельта о принятом им решении. И первый, и второй, в особенности Черчилль, всячески старались отговорить СССР от разрыва с правительством Сикорского. Черчилль для видимости признавал ошибочность действий польского правительства. Он писал в Москву: «Его (польского правительства. – В.И.) обращение к Международному Красному Кресту было явной ошибкой, хотя я убежден в том, что оно не было сделано в сговоре с немцами». Обещав «навести должную дисциплину в польской прессе в Великобритании», Черчилль просил главу Советского правительства «оставить мысль о каком-либо перерыве отношений»[304].

Черчилль счел возможным даже упрекнуть Советское правительство в том, что своим решением оно якобы нарушило дух англо-советского договора 1942 года, в соответствии с которым оба правительства должны были консультироваться друг с другом по важнейшим международным вопросам. Советское правительство отклонило этот упрек как совершенно необоснованный. В своем ответе в Лондон Советское правительство отмечало, что, сообщая англичанам о своем решении прервать отношения с польским правительством, оно исходило из того, что начатая еще 15 апреля поляками известная антисоветская кампания в печати, усугубленная сперва заявлением польского министерства национальной обороны, а затем заявлением польского правительства 17 апреля, «не встретила чьего-либо противодействия в Лондоне, причем Советское Правительство не было предупреждено о готовящейся антисоветской кампании со стороны поляков, хотя трудно представить, что Британское Правительство не было информировано о проектировавшейся кампании». Советское правительство указывало, что с точки зрения духа англо-советского договора было бы вполне естественно удержать одного из союзников от нанесения удара другому союзнику, особенно когда такой удар оказывал прямую помощь общему врагу. В заключение советского послания говорилось: «Поскольку поляки продолжали все больше раздувать клеветническую антисоветскую кампанию, не встречая противодействия в Лондоне, нельзя было ожидать, что терпение Советского Правительства может быть безграничным»[305].

Позиция СССР была принципиальной и непреклонной Она основывалась на горьком опыте отношений с эмигрантским польским правительством в течение почти двух лет. Последнее так до конца и не поняло, что освобождение Польши и ее возрождение в качестве сильного и независимого государства неразрывно связано с делом всемерного укрепления взаимного доверия и дружбы с Советским Союзом.

В мае 1943 года по просьбе Союза польских патриотов (СПП) в СССР началось формирование первой польской пехотной дивизии имени Тадеуша Костюшко. Верное своему интернациональному долгу, Советское правительство придавало большое значение этому польскому регулярному соединению на советской территории и оказывало ему всяческую помощь. Приближение Красной Армии к границам Польши, боевое содружество советских и польских воинов явились мощным стимулом для нового подъема национально-освободительной борьбы польского народа. В ноябре 1943 года Польская рабочая партия опубликовала декларацию «За что мы боремся?», в которой изложила программу строительства народной Польши.

Глава VI

КРИЗИС ФАШИСТСКОЙ ДИПЛОМАТИИ

Бесплодные потуги итальянской дипломатии

Весной и летом 1943 года фашистский блок переживал тяжелый кризис и стоял перед катастрофой. Этот кризис являлся прежде всего результатом тех сокрушительных ударов, которые были нанесены Красной Армией по германской военной машине и по армиям вассальных стран в ходе зимней кампании 1943 года.

В начале февраля 1943 года правительство фашистской Германии сообщило о разгроме своих 22 дивизий под Сталинградом, в связи с чем в стране был объявлен траур. Все более широкие круги немецкого населения понимали пагубность гитлеровской авантюры. Даже некоторая часть промышленников, банкиров и высших офицеров осознала, что война, развязанная Германией против СССР, ведет ее к неизбежному краху. Многие генералы возлагали на Гитлера всю ответственность за поражение германских войск под Сталинградом и были склонны считать себя в этой связи свободными от присяги, которую они дали фюреру, как верховному командующему, каковым Гитлер самозванно провозгласил себя в конце 1941 года[306].

Страх стали испытывать и гитлеровские главари. «Геринг ясно представляет, – записал в своем дневнике в марте 1943 года Геббельс, – что события на восточном фронте в минувшую зиму серьезно подорвали доверие к нам. Генералы делают все возможное, чтобы обвинить в этих событиях фюрера. Они берут реванш за прошлогоднюю зиму, когда фюрер пытался взвалить вину на них»[307].

Десятки лет германские милитаристы воспитывали в среде населения страны уверенность в непобедимости немецкой армии. Даже поражение в первой мировой войне было истолковано ими как политическое, а не военное. Разгром немцев под Москвой был воспринят в кругах вермахта как грозное предзнаменование возможности серьезных поражений в будущем, но не как военная катастрофа. Проигрыш же Сталинградского сражения нельзя было оправдать никакими стратегическими соображениями; всем было ясно, что речь шла о крупнейшем в истории военном поражении германской армии.

Вскоре после поражения под Сталинградом в Германии была проведена первая тотальная мобилизация. В армию были призваны остатки мужского населения, не занятого на квалифицированной работе или в военной промышленности, с тем чтобы хотя бы частично восполнить огромные потери на советско-германском фронте.

После разгрома немецко-фашистских войск под Сталинградом многие руководящие деятели гитлеровской Германии, предвидя неизбежный крах гитлеровской авантюры, стали искать выход из создавшегося положения в достижении сепаратного соглашения с США и Англией. В их числе были руководители гестапо Гиммлер и Кальтенбруннер, глава немецкой разведки адмирал Канарис и др. По их заданию подведомственная им агентура стала налаживать связь с американской и английской разведками.

Со своей стороны разведка США через своего специального уполномоченного Аллена Даллеса также возобновила контакт с группой немецких монополистов и милитаристов, с которой в предвоенное время были тесно связаны американские монополии. Эта группа, руководителями которой являлись Герделер, Бек и др., длительное время подготавливала в Германии государственный переворот. Заговорщики намеревались устранить Гитлера и, взяв власть в свои руки, добиться заключения выгодного для Германии мира, играя на имеющихся между участниками антигитлеровской коалиции различиях в целях и задачах послевоенного устройства мира. Так, заговорщики планировали впустить в Германию англо-американские войска, одновременно бросив всю немецкую армию на советско-германский фронт для того, чтобы остановить продвижение советских войск на запад. А. Даллес, в свою очередь, настаивал на том, чтобы переворот был совершен как можно быстрее, до ликвидации немецко-фашистской группировки, попавшей в «котел» под Сталинградом. Покушение на Гитлера было намечено сначала на январь, затем на март 1943 года. Однако заговорщикам не удалось осуществить свой план.

Важные политические переговоры велись также в феврале 1943 года между А. Даллесом и князем М. Гогенлоэ, близким к правящим кругам гитлеровской Германии. В ходе этих переговоров были затронуты важные вопросы, касавшиеся Австрии, Чехословакии, Польши, Румынии, Венгрии, и, что особенно важно, вопрос о возможности заключения сепаратного мира с Германией. А. Даллес, по существу, высказался за сохранение за Германией захваченных ею территорий. Он сказал, например, М. Гогенлоэ, что «об отделении Австрии не может быть и речи». Касаясь Польши, Даллес заявил, что «путем расширения Польши в сторону востока и сохранения Румынии и сильной Венгрии следует поддерживать создание санитарного кордона против большевизма и панславизма». Далее в записи переговоров отмечается, что Даллес «более или менее согласен с государственной и промышленной организацией Европы на основе больших пространств, полагая, что Федеративная Великая Германия (подобная США) с примыкающей к ней Дунайской Конфедерацией будет лучшей гарантией порядка и восстановления Центральной и Восточной Европы». Даллес также заявил, что он вполне признает притязания германской промышленности на ведущую роль в Европе[308].

Характерным признаком кризиса фашистского блока являлась все нараставшая изоляция гитлеровской Германии на международной арене. За время войны против Советского Союза Германии не удалось завлечь в возглавляемый ею блок ни одного из новых союзников. Наоборот, в ходе войны заметно ослабевали международные позиции Германии. Об этом, в частности, свидетельствует сокращение ее дипломатических связей. Если, например, в августе 1940 года Германия поддерживала дипломатические отношения более чем с 40 государствами, то к лету 1942 года это число сократилось до 21 государства, причем в числе последних были различные марионеточные режимы, существовавшие в условиях германской оккупации, такие как в Дании, Хорватии, Сербии и т. д.

Победы Красной Армии в зимнюю кампанию 1943 года сказались прежде всего на итало-германских отношениях.

Катастрофическое поражение фашистских войск под Сталинградом окончательно подорвало веру итальянских руководителей в возможность победоносного завершения войны. «Сталинград воспринимается и союзниками (Германии. – В.И.) как перелом в войне, после которого она может закончиться лишь немецким поражением, – пишет западногерманский автор Э. Куби. – Оптимизму Муссолини наносится тяжелый удар, который усугубляется широко распространенными слухами о подготовляемом против него заговоре, к которому причастен и Чиано»[309]. Бывший итальянский посол в Берлине Альфиери прямо заявил, что Сталинградская битва сыграла решающее значение для дальнейшего развития итало-германских отношений и позиции Италии во второй мировой войне[310]. Выход из создавшегося для Италии тупика клика Муссолини видела в сосредоточении в Средиземноморье всех сил фашистской коалиции. Этого, однако, достигнуть при наличии восточного фронта, приковывавшего к себе львиную долю фашистских вооруженных сил, было, разумеется, нельзя. Отсюда вытекала и тактика итальянской дипломатии – заключить сначала сепаратный мир с СССР, перебросить все фашистские войска на средиземноморский театр военных действий и при выгодном соотношении сил сговориться с западными державами о новом переделе мира. Впервые эту мысль Муссолини высказал в беседе с германским послом в Риме Макензеном в начале ноября 1942 года, когда стало очевидным, что битва под Сталинградом приобретала явно невыгодный для фашистских держав оборот. «Я хочу сообщить вам мое личное убеждение, – заявил дуче, – что нам нужно заключить сепаратный мир с Россией как можно быстрее, а также урегулировать французский вопрос, иначе дальнейшее ведение войны станет слишком тяжелым»[311]. К этой же теме Муссолини вернулся во время встречи с Герингом в Риме, когда контрнаступление советских войск под Сталинградом было уже в полном разгаре. В беседе, проходившей с глазу на глаз, Муссолини поведал Герингу свои сомнения. Он считал, что война с СССР должна быть завершена заключением договора. Этот договор должен был путем «территориальной компенсации России» в Центральной Азии «создать оборонительную линию, которая расстроила бы любую вражескую инициативу с наименьшей затратой вооруженных сил оси»[312].

Вопрос о прекращении военных действий на восточном фронте был впервые поставлен итальянцами перед германским правительством во время переговоров Чиано с Гитлером в декабре 1942 года. По поручению Муссолини итальянский министр подробно изложил взгляды дуче относительно прекращения войны против СССР, приведя в качестве образца Брест-Литовский мир. Отдавая отчет в том, что заключение такого мира может встретить трудности, итальянцы предложили «занять такую позицию на русском фронте, которая позволила бы державам оси перебросить большое количество войск с Востока на Запад в кратчайшее время». Они высказались также в пользу того, чтобы привлечь Японию «к политическому решению с Россией». «При этом было бы необходимо, – говорил Чиано, – направить русскую экспансию в Центральную Азию»[313].

Гитлер отнесся к предложению Муссолини отрицательно. Он заявил, что не верит в такую возможность, так как, по его словам, все попытки, которые он сам предпринимал в 1940-194 Г годах для того, чтобы «толкнуть русских в Центральную Азию», успеха не имели. Кроме того, Гитлер всячески обосновывал нецелесообразность такого решения с точки зрения интересов оси. Он, в частности, ссылался на то, что мирное урегулирование на Востоке может привести к потере фашистским блоком важного источника сырья на ныне оккупированной советской территории. Кроме того, предлагавшееся решение, по мнению Гитлера, вряд ли привело бы к возможности переброски значительных сил с Востока на Запад, не говоря уже о том, что оно нанесло бы большой моральный ущерб оси. «Что касается Запада, – отметил Гитлер, – то Германия даже при условии политического урегулирования с Россией не смогла бы проявить там активность, так как до тех пор, пока существует русская армия, Германия не смогла бы никогда перебросить свои дивизии с Востока»[314].

Переговоры Гитлера с Чиано происходили в дни, когда советские войска Юго-Западного и Воронежского фронтов вели успешное наступление в районе среднего Дона против 8-й итальянской армии, группы немецких войск и остатков 3-й румынской армии. В ходе этого наступления войска фашистского блока были разгромлены, и германское командование было вынуждено спешно начать переброску в этот район войск с других участков фронта, а также из Франции. «Атмосфера здесь тяжелая, – записал Чиано в своем дневнике, находясь в ставке Гитлера. – К плохим новостям следует, пожалуй, добавить печаль здешнего сырого леса и скуку совместного проживания в бараках верховного командования… С момента прибытия никто не скрывал ни от меня, ни от моих сотрудников тяжелого впечатления, произведенного известием о развале германского фронта в России. Делаются открытые попытки возложить ответственность на нас»[315]. Во время одной из бесед с Чиано Гитлер настаивал на том, чтобы Муссолини направил личную телеграмму итальянским войскам на советско-германском фронте, потребовав от них, чтобы они не отступали ни на шаг. Гитлеровцы подчеркивали особую тяжесть положения на итальянском участке восточного фронта, а Риббентроп укорял своего коллегу тем, что некоторые итальянские части покинули свои позиции слишком поспешно[316].

В ставку Гитлера во время пребывания Чиано приехал и Лаваль. Выразив ему свое полное доверие, Гитлер вместе с тем подверг резкой критике некоторых деятелей вишистского режима. В беседе с Чиано Гитлер определил главную роль совместной политики по отношению к Франции – «сохранить по меньшей мере фикцию французского правительства и Петэна в качестве главы государства»[317].

Вернувшись в Рим, Чиано информировал Муссолини о результатах своего визита к Гитлеру, настаивая на том, чтобы дуче не оставлял попыток убедить фюрера в целесообразности прекращения военных действий на советско-германском фронте. Кроме того, ссылаясь на информацию из Бухареста и Будапешта, Чиано считал целесообразным воспользоваться инициативой румынских и венгерских правителей, направленной на установление контактов с англо-американцами, и присоединиться к ней. Отрицательная позиция Муссолини к этой инициативе, разногласия между дуче и его министром иностранных дел, а также пессимистическая оценка Чиано перспектив фашистского блока сыграли важную роль в отставке последнего в феврале 1943 года.

Отставка Чиано и другие правительственные перемещения, которые Муссолини охарактеризовал как «смена гвардии», вызвали определенное беспокойство в Берлине. Это явилось одной из причин новых итало-германских переговоров во второй половине февраля 1943 года. Прибывший в Рим Риббентроп хотел не только выяснить причину правительственных перемещений и обсудить с Муссолини текущую обстановку, но и подготовить почву для очередной встречи Гитлера с дуче.

При первых же встречах с Муссолини у Риббентропа исчезли всякие опасения – дуче заверил в своей непоколебимой приверженности политике оси. Высказываясь по центральной теме переговоров – положение на восточном фронте, – Риббентроп подчеркнул решающее значение Сталинградской битвы, рассматривая ее как поворотный пункт… к наступлению фашистских войск. Он заявил, что отныне Германия поведет тотальную войну против Советского Союза, ощутимые результаты которой будут уже видны через два-два с половиной месяца. Риббентроп утверждал, что у Гитлера нет намерения продолжать вторжение в безграничные пространства России и он собирается ограничиться оккупацией Украины, которая «обеспечит Германию продовольственными поставками и будет способствовать существенному росту ее военного потенциала»[318]. Для осуществления этого намерения, подчеркивал гитлеровскйй дипломат, необходимо нанести решающее военное поражение Советскому Союзу, а это потребует максимальных усилий со стороны всех участников фашистского блока. Муссолини, однако, считал необходимым сосредоточить все усилия держав оси на африканском театре войны. Тунис является «бастионом Южной Европы», говорил Муссолини своему собеседнику.

Эту же точку зрения Муссолини высказал в двух письмах Гитлеру в марте 1943 года. В одном из них он, в частности, писал: «Я заявляю вам, что русский эпизод мог бы быть теперь закончен. Если возможно, – а я думаю, что это так, – мы должны закончить его заключением сепаратного мира или, если из этого ничего не получится, созданием оборонительной системы – внушительного восточного вала, который Россия никогда не смогла бы преодолеть… Учитывая размеры, которые остаются ее величайшим преимуществом, мы не сможем стереть Россию с лица земли. Ее территории настолько обширны, что их никогда нельзя завоевать и удержать»[319].

Существенные расхождения в определении военнополитической стратегии в условиях разгрома фашистских войск под Сталинградом, выявившиеся между руководством держав осй, потребовали проведения новой встречи фашистских диктаторов.

Очередные переговоры Гитлера с Муссолини состоялись в Зальцбурге 7-10 апреля 1943 г. Сторонникам пересмотра стратегии фашистского блока эта встреча вселяла большие надежды. Накануне свидания с фюрером Муссолини заверил своих приближенных, что он полон решимости добиться желательного решения. Но, как это было всегда, особенно в последние годы существования оси, дуче в присутствии Гитлера терялся и не был в состоянии отстоять свою точку зрения.

Правда, в своих мемуарах, излагая содержание состоявшихся в Зальцбурге переговоров, Муссолини писал: «Я советовал Гитлеру достичь соглашения с Россией, а позднее пойти на это любой ценой, возвратив все, что он захватил, включая Украину… Я ему говорил, что начиная с июня 1942 года мы потеряли инициативу, а нация, которая потеряла инициативу, проиграла войну. Мы не сможем вновь вернуться в Африку, итальянские острова будут захвачены. Существует лишь одна последняя надежда – заключить мир с Россией и переключить весь наш потенциал на Средиземное море. Вы не сможете помочь нам не потому, что вы этого не захотите, а потому, что вы этого не можете сделать до тех пор, пока вы не заключите мир с Россией»[320].

Муссолини не нашел поддержки у Гитлера. Последний хорошо понимал, что судьба всей второй мировой войны решается на советско-германском фронте. Всему миру была также хорошо известна непреклонная воля и решимость Советского Союза сражаться до полного уничтожения фашизма, его торжественный отказ от сепаратного мира. Не случайно во время зальцбургских переговоров Риббентроп выразил сомнение в том, что германские условия мира окажутся приемлемыми для Советского Союза.

Отклонив предложение Муссолини, Гитлер настаивал, наоборот, на концентрации всех военных усилий на советско-германском фронте. Он говорил о необходимости сплотить все «европейские силы» для борьбы против Советского Союза, проявляя при этом некоторую склонность к примирению с западными державами. По мнению некоторых исследователей, говоря о «европейской солидарности против России», Гитлер надеялся на этой основе найти общий язык с Англией[321].

Не сумел добиться Муссолини и согласия Гитлера на опубликование так называемой «европейской хартии», которой итальянская дипломатия придавала большое значение и с помощью которой она надеялась притупить бдительность европейских народов утверждением о том, что «война, которую ведут Германия и Италия, революционна по своему характеру»[322]. Однако Гитлер и его единомышленники отвергли и эту идею, считая, что провозглашение «Европейской хартии» может создать во всем мире впечатление слабости оси и приведет к падению престижа фашистских держав.

Проходившие параллельно итало-германские военные переговоры показали, что немцы не желали рассматривать совместно со своим итальянским союзником ни общей стратегии, ни вопросов снабжения итальянской армии оружием и боеприпасами. Просьба итальянского командования о срочной поставке 500 самолетов была отклонена под тем предлогом, что итальянские аэродромы не в состоянии принять такое количество машин.

В последний день переговоров Гитлер заявил Муссолини на прощание: «Дуче, я гарантирую Вам, что мы защитим Африку. Положение серьезное, но не безнадежное»[323]. Это безапелляционное заявление, как и многие другие заявления фюрера, было пустым хвастовством. Положение фашистской Италии было безнадежным. Не случайно участники конференции были поражены подавленным видом двух диктаторов. «Они выглядят как два инвалида», – заметил один из очевидцев. «Скорее как два трупа»[324], – добавил другой.

Переговоры в Зальцбурге остались безрезультатными. Италия не получила от своего партнера по оси ни танков, ни самолетов. Причину этого откровенно признал на переговорах в Зальцбурге гитлеровский генерал Кессельринг: «Если бы мы не имели катастрофы под Сталинградом, большая часть заявок могла бы быть удовлетворена, но германский генеральный штаб вместо этого оказался вынужденным бросить все свои резервы для того, чтобы остановить советский паровой каток»[325].

Встреча диктаторов выявила наличие глубоких разногласий между Италией и Германией и положила начало военно-политическому кризису оси. Несмотря на то что ось Берлин – Рим все еще существовала, фашистские союзники окончательно потеряли доверие друг к другу.

Новый нажим Гитлера на своих союзников

Потеря участниками фашистского блока на восточном фронте значительной части своих армий привела к серьезному ухудшению их военного положения. В ходе наступления Красной Армии в районе Сталинграда были, например, разгромлены две румынские армии, то есть две трети всех вооруженных сил Румынии на советско-германском фронте. Во время беседы с гитлеровским генералом Ганзеном в июле 1943 года Й. Антонеску, жалуясь на тяжелое положение Румынии, определил потери румынской армии в 300 тыс. человек[326]. В результате крупного наступления советских войск в районе Острогожск – Россошь и Воронеж – Касторная зимой 1943 года была наголову разбита и 2-я венгерская армия; в беседе с Гитлером в апреле 1943 года Хорти определил потери венгерской армии в 146 тыс. убитыми и 30 тыс. ранеными.

Большие потери насчитывались и в финской армии. В одной из бесед с немецким генералом Эрфуртом в 1943 году Маннергейм заявил:«Я больше не буду наступать. Я потерял уже слишком много людей»[327].

Поражения на советско-германском фронте зимой 1943 года привели к резкому обострению внутриполитической обстановки в странах фашистского блока. В них заметно активизировалось антифашистское движение, участились выступления против внешней и внутренней политики правительств, тучи над горизонтом фашистских правителей сгущались. В этих условиях Гитлер считал необходимым проведение консультаций на высшем уровне. В дополнение к переговорам с Муссолини фюрер встретился весной 1943 года с Антонеску, Хорти и другими фашистскими главарями. Центральной темой этих переговоров явилось рассмотрение возможности дальнейшего продолжения войны. Гитлеровцы всеми силами стремились восстановить свой пошатнувшийся авторитет в фашистском блоке. «Эти конференции и визиты, – отмечает западногерманский историк Гёрлитц, – должны были прежде всего помочь преодолеть тяжелый кризис доверия в германской сфере влияния, который был вызван катастрофой под Сталинградом»[328].

Гитлер назойливо повторял всем своим собеседникам, что главная задача состоит в том, чтобы укрепить советско-германский фронт. Все остальное представлялось ему делом второстепенным и несущественным. М. Антонеску следующим образом передал впечатление о переговорах с Гитлером, которого он охарактеризовал как человека, одержимого навязчивой идеей – русской проблемой: «Он рассказывал нам подробно о своем прошлом, о своем одиночестве, о своей революции. Казалось, что он черпает силы из великих воспоминаний о своем прошлом, чтобы нейтрализовать горечь настоящего. Поскольку все его внимание сосредоточено на русском вопросе, он не в состоянии учесть Америку и Англию»[329]. Гитлер уже меньше говорил о наступательных операциях и захвате новых советских территорий, а все больше об укреплении завоеванных позиций. Собеседники Гитлера не могли не заметить серьезной трансформации в стратегических взглядах фюрера от концепции наступательной войны и «блицкрига» к тотальной обороне и созданию «европейской цитадели». Объявив о своем решении вести тотальную войну и проведя ряд мер по мобилизации людских и материальных ресурсов Германии, Гитлер требовал, чтобы и остальные участники фашистского блока придерживались указанной линии.

В первой половине 1943 года И. Антонеску дважды побывал у Гитлера. Первый раз встреча состоялась 10-12 января в ставке фюрера в Восточной Пруссии, во второй – 12-13 апреля в Зальцбурге. Во время этих встреч Гитлер пытался преуменьшить значение Сталинградской битвы и вселял румынскому диктатору убеждение, что эта битва не окажет серьезного влияния на ход войны. Вместе с тем хорошо зная ненависть Антонеску к Советскому Союзу и коммунизму, Гитлер запугивал своего собеседника мрачными перспективами поражения фашистского блока. Он утверждал, что в этом случае победа англосаксов будет носить чисто теоретический характер, «так как в случае поражения оси и ее союзников Россия станет такой сильной на континенте, что англосаксы потеряют там всякое влияние»[330]. В ходе германо-румынских переговоров фашистским диктаторам удалось договориться о переформировании и перевооружении румынских войск на восточном фронте. Было решено, что всего заново будет укомплектовано 19 румынских дивизий[331].

Аналогичные тирады Гитлер высказывал и во время переговоров с Хорти, состоявшихся 17 апреля. «Надо довести борьбу с большевиками до конца, – говорил он венгерскому регенту. – Это величайшая борьба, которая может длиться десятилетия». Гитлер попытался взвалить вину за поражения на советско-германском фронте на войска союзников Германии. «Моральное состояние частей союзных армий, – заявил он Хорти, – было очень плохим». Резкой критике он подверг поведение венгерских войск, сославшись на случаи, когда венгерские солдаты бросали занимаемые позиции и оголяли отдельные участки фронта. Хорти воспринял упреки Гитлера с обидой и заявил, что «венгерские войска своевременно и должным образом не были экипированы и вооружены, несмотря на соответствующие обязательства со стороны Германии»[332]. На это же обстоятельство ссылался и фашистский диктатор Й. Антонеску. В одном из своих писем Гитлеру он отмечал: «Если бы нам вовремя была оказана помощь, другими были бы наши возможности и сегодня».

Летом и осенью 1943 года Гитлер возобновил свои требования дальнейшей мобилизации всех материальных и людских ресурсов на нужды советско-германского фронта. Он обратился к своим союзникам, настаивая на принятии срочных мер. В письме от 25 октября 1943 г. Гитлер строго предупреждал румынских правителей, чтобы они сосредоточили свои усилия на привлечении всех резервов для нужд войны. В августе 1943 года в ходе германо-венгерских переговоров гитлеровцы предложили венграм выставить помимо 100-тысячной армии, находившейся на территории СССР, дополнительные войска для обороны тыла германских дивизий.

Однако, несмотря на сильный нажим Гитлера, его союзники не были уже в состоянии выполнить его требования. Переговоры в верхах в фашистском лагере весной и летом 1943 года не привели к определению общей линии в вопросе о перспективах войны. Сателлиты Германии стали уклоняться от дальнейшего укрепления и развития военно-политического сотрудничества с гитлеровцами.

Мирный зондаж сателлитов гитлеровской Германии

В связи с изменением военно-стратегической обстановки в 1942-1943 годах правящие круги Румынии, Венгрии, Финляндии и Болгарии стали усиленно подчеркивать якобы оборонительный характер войны этих государств и их «историческую роль» как антисоветского барьера, пытались сыграть на противоречиях по вопросам войны, имевшихся у союзников по антигитлеровской коалиции, и опереться на поддержку антисоветских элементов в Лондоне и Вашингтоне. Антонеску, Хорти, царь Борис, Рюти и их единомышленники были уверены в том, что указанные антисоветские элементы сделают все возможное, чтобы остановить наступление Красной Армии и не допустить ее в Восточную Европу. Так, бывший посланник Румынии в Турции Крецеану сообщает в своих мемуарах, что Антонеску был убежден в том, что «западные союзники заинтересованы в предупреждении советского вторжения в Европу больше, чем в ликвидации гитлеровского режима»[333]. Не скрывали своих надежд на разногласия в лагере союзников венгерские правители: премьер-министр Венгрии Каллаи заявил, например, 19 февраля 1943 г. в парламентском комитете по иностранным делам, что участие Венгрии во второй мировой войне ограничивается ее борьбой против Советской России, «в то время как борьба между державами оси, с одной стороны, и Англией и США – с другой, ее не касается»[334].

Политическая линия фашистских правителей стран – сателлитов гитлеровской Германии, рассчитанная на использование разногласий внутри антигитлеровской коалиции, в значительной мере явилась следствием антисоветских высказываний и действий некоторых официальных лиц США и Англии[7].

Самые большие надежды на сохранение своей власти господствующие, эксплуататорские классы стран Восточной Европы возлагали на так называемый балканский вариант второго фронта, выдвигавшийся Черчиллем. Упомянутый Крецеану рассказывал, что на фашистских правителей стран-сателлитов черчиллевское выражение «мягкое подбрюшье держав оси» произвело «огромное впечатление». Результатом намеков английской пропаганды о возможности высадки англо-американских войск на Балканах явилось, свидетельствует Крецеану, то, что в Бухаресте, так же как в Будапеште и в Софии, меньше интересовались значением формулы «безоговорочная капитуляция», которая «была провозглашена в Касабланке, чем возможными последствиями официального визита Черчилля в Турцию, который имел место сразу же после конференции в Касабланке»[335].

Надежды реакционных правителей стран Восточной Европы на сохранение своей власти укрепились еще больше, когда вслед за англо-турецкими переговорами правительство Турции предприняло ряд шагов, которые были направлены на создание политических предпосылок для осуществления черчиллевского плана на Балканах. В феврале 1943 года турецкие представители в Бухаресте и Будапеште передали румынскому министру иностранных дел М. Антонеску и венгерскому премьер-министру Каллаи предложение принять участие в создании «оборонительного блока государств». «Турецкий посол, – рассказывал М. Антонеску итальянскому посланнику в Бухаресте, – специально посетил меня, чтобы сообщить, что Америка и особенно Англия спешат в Европу, чтобы завершить войну, но они хотели бы любой ценой избежать выгодного для России краха европейской системы»[336].

Со своей стороны главари государств – сателлитов гитлеровской Германии стали проводить усиленный зондаж относительно возможности заключения сепаратного мира с западными державами. Теперь центр тяжести дипломатической активности Италии, Финляндии, Венгрии, Румынии, Болгарии и других участников фашистского блока перемещался с усилий по укреплению всестороннего сотрудничества с гитлеровской Германией на установление контактов с правительствами США и Англии с целью выхода из войны.

В начале февраля 1943 года на совещании финского правительства было высказано общее мнение, что война достигла поворотного пункта и что Финляндия должна использовать первую же возможность, чтобы выйти из нее[337].

13 февраля 1943 г. министр финансов финского правительства Таннер обратился с письмом к первому лорду адмиралтейства Англии Александеру, в котором он запрашивал о путях, при помощи которых можно было бы восстановить мир между Англией и Финляндией[338]. Для установления контактов между финнами и англичанами было использовано также и посредничество шведского министра иностранных дел. В этот же период финское правительство произвело первую мирную рекогносцировку через американские каналы.

В середине декабря 1942 года президент Рюти сообщил американскому посланнику в Хельсинки о том, что Финляндия намерена выйти из войны. Американцы тотчас же решили выступить посредниками между СССР и Финляндией. 29 января 1943 г. американский посол в Москве Стэндли в беседе с В.М. Молотовым изложил позицию США в финском вопросе.

В ответ на просьбу правительства США Советское правительство передало американцам свои условия соглашения о перемирии с Финляндией: немедленный разрыв Финляндии с Германией и удаление германских войск из Финляндии; восстановление советско-финского мирного договора 1940 года; демобилизация финской армии и перевод ее на мирное положение; возмещение хотя бы в половинном размере ущерба, причиненного Финляндией Советскому Союзу во время войны[339]. Вместе с тем было подчеркнуто, что Советское правительство не желает брать на себя инициативу в переговорах с Финляндией и сообщает указанные условия перемирия для информации правительства США.

Сообщая американцам условия перемирия с Финляндией, Советское правительство не возлагало, однако, больших надежд на возможность соглашения с тогдашним финским правительством, о чем весьма определенно писал И.В. Сталин в своем послании У. Черчиллю в марте 1943 года. По требованию немцев, которые были информированы о контактах финнов с американцами, дальнейшие переговоры об условиях выхода Финляндии из войны были прерваны.

Летом и осенью 1943 года финские правители вновь возобновили попытки достижения сепаратного мира с Англией и США[340]. Однако и они не имели никаких реальных результатов, так как велись за спиной Советского Союза, наиболее заинтересованного в мирном урегулировании с Финляндией.

Усиленный мирный зондаж провела в 1943 году и Румыния. Этот зондаж шел в двух основных направлениях. С одной стороны, румынские правители стремились выйти из войны в сотрудничестве с Италией, с другой – они предпринимали различные попытки установить непосредственную связь с западными державами. Министр иностранных дел Михай Антонеску в беседе с итальянским посланником в Бухаресте Бова Скоппа в январе 1943 года подчеркнул, например, необходимость как для Италии, так и для Румынии «установить контакт с союзниками».

В целях практического осуществления этих планов Михай Антонеску предпринял в июле 1943 года поездку в Рим, где беседовал с Муссолини. Дуче в принципе согласился со взглядами Антонеску, однако считал, что практическое осуществление предлагаемых планов должно было быть начато при более благоприятной военной обстановке. Договориться о каких-либо совместных практических шагах М. Антонеску в Италии не удалось[341].

Идея сепаратного сговора Румынии с англо-американцами вызывала сочувствие среди определенных кругов США и Англии. Так, американский посол в Мадриде Карлтон Хэйс в беседе с секретарем румынской миссии в Испании 14 ноября 1943 г. заявил, что «единственным способом избежать полной оккупации Румынии Красной Армией явилось бы направление Михаем Антонеску правительству Соединенных Штатов формального заявления о безоговорочной капитуляции»[342]. Американский план был в принципе принят правительством Антонеску, однако претворить его в жизнь не удалось, так как вопрос о выходе Румынии из войны мог быть решен только с участием Советского Союза, вооруженные силы которого стремительно приближались к границам Румынии.

Тяжелые поражения, нанесенные зимой 1943 года венгерским войскам на советско-германском фронте, вынудили искать выхода из войны и правителей Венгрии. При этом в Будапеште, так же как и в Бухаресте, большие надежды возлагались на сотрудничество с Италией в поисках заключения приемлемого мира. Венгерские правители заметно активизировали свою политику в отношении Италии, они подчеркивали традиционную итало-венгерскую дружбу, совпадение, взглядов по важнейшим вопросам мировой политики и т. д. Одно время в Будапеште обсуждался даже вопрос об избрании на венгерский трон герцога Аоста, двоюродного брата Виктора-Эммануила, а впоследствии итальянского короля.

Большую активность в укреплении итало-венгерского сотрудничества развил тогдашний венгерский премьер-министр Каллаи. Во время своего визита к Муссолини в апреле 1943 года Каллаи прямо заявил, что он приехал главным образом для того, чтобы обсудить возможности прекращения Венгрией войны[343]. Не сумев уговорить Муссолини предпринять совместную акцию, направленную на установление контакта с западными державами, Каллаи обратился в Ватикан. В переговорах с Папой и некоторыми кардиналами Каллаи вновь высказался за заключение сепаратного мира с Англией и США.

Важные переговоры между венграми и англичанами завязались летом 1943 года в Стамбуле. В ходе этих переговоров венгерские представители заявили о готовности Венгрии капитулировать и подчеркнули, что капитуляция Венгрии вступит в силу только после того, как англо-американские войска достигнут венгерской границы. Кроме того, венгры просили сообщить им предварительные условия капитуляции Венгрии.

9 сентября английский посол в Турции Нэджбэлл-Хьюджесен встретился с венгерскими представителями на борту английского корабля в Мраморном море и информировал их о принятии предложения о капитуляции Венгрии, сообщив одновременно и предварительные условия. Последние предусматривали сохранение в тайне достигнутого соглашения и опубликование его только тогда, когда союзники подойдут к венгерской границе. Венгры обязались поставлять некоторую информацию англо-американским военным властям. Как подтверждает бывший американский посланник в Венгрии Монтгомери, текст соглашения о перемирии был парафирован английским и венгерским представителями[344]. Клика Хорти установила в 1943 году и ряд других контактов с представителями западных держав в Швейцарии, Португалии, Ватикане.

На сговор с западными державами рассчитывали и некоторые проанглийские и проамериканские круги в Софии Они собирались создать новое правительство, главной задачей которого явился бы выход Болгарии из войны. В Каир направился один из лидеров буржуазной оппозиции Димитров («Гемето»), который установил непосредственный контакт с английскими военными и политическими представителями, заявив о готовности определенных кругов Софии оказать необходимую поддержку в момент высадки англо-американских войск на Балканах[345].

Несмотря на то что победа советских войск под Сталинградом вызвала растерянность среди всех участников фашистского блока, ставших искать пути выхода из войны, им не удалось договориться о совместных действиях. Попытки, предпринимавшиеся в этом направлении, кончались неудачей из-за существовавших между ними разногласий. Мирный зондаж предпринимался участниками фашистского блока сепаратно, как правило, втайне друг от друга. Сведения о тайной дипломатии своих союзников приводили Гитлера в ярость. Во время, например, встречи с Й. Антонеску в Зальцбурге 12-13 апреля 1943 г. Гитлер высказал свое крайнее недовольство внешнеполитической деятельностью румынского правительства и потребовал отставки М. Антонеску с поста министра иностранных дел и отзыва румынских посланников в Мадриде, Лиссабоне и Берне за их «предательство». Особое возмущение Гитлера вызвал тот факт, что, по имевшимся у гитлеровской разведки сведениям, предпринимая некоторые дипломатические шаги, румынские представители утверждали, что делают это с одобрения Гитлера. Фюрер сообщил Антонеску о том, что ему, например, хорошо известно о разглагольствованиях румынского посланника в Мадриде Димитреску, который высказывал мнение, что Гитлер готов якобы к заключению мира и хотел бы договориться с англичанами и американцами, освободив при этом все оккупированные им страны, кроме Украины. Димитреску утверждал также, что Германия в случае необходимости была бы готова согласиться на высадку крупных англо-американских вооруженных сил на Балканах и даже на занятие Рейнской зоны американскими войсками. Гитлер расценил эти разглагольствования как крайне опасные и заявил, что немедленно отозвал бы и арестовал любого германского посла, который позволил бы себе такие высказывания[346].

Гнев германских правителей вызывала и позиция венгерского правительства М. Каллаи. В руки германской разведки попали многочисленные свидетельства о различных контактах венгерских дипломатов с представителями западных государств и сведения о высказываниях и взглядах самого Каллаи. Во время встречи Гитлера с Хорти в Зальцбурге 16-17 апреля 1943 г. фюрер предъявил все эти факты венгерскому регенту и высказал полное недоверие М. Каллаи. Гитлер настойчиво требовал прекращения всяких контактов с англо-американцами и смещения неугодных ему лиц. В знак недовольства тем, что М. Антонеску и М. Каллаи не были в результате переговоров Гитлера немедленно смещены, германским посланникам в Бухаресте и Будапеште было дано указание демонстративно избегать встреч с указанными деятелями и поддерживать контакт непосредственно с И. Антонеску и Хорти[347].

Нескрываемое раздражение в Берлине вызвал и мирный зондаж Финляндии. Недовольство Берлина дипломатическими маневрами финского правительства было в самой грубой форме высказано Риббентропом во время визита в германскую столицу министра иностранных дел Финляндии Рамсея в конце марта 1943 года. Выражением недовольства германского правительства политикой Финляндии явился также демонстративйый отзыв из Хельсинки на некоторое время германского посланника Блюхера.

Глубокое возмущение Гитлера вызвали также планы создания балканского блока, инспирированные Англией и принятые к осуществлению турецкой дипломатией. Он понимал, что помимо антисоветского острия этот план имел своей целью прежде всего вытеснение Германии из стран Юго-Восточной Европы. Во время переговоров с Хорти в апреле 1943 года Гитлер высмеял цели планировавшегося блока. «Если даже 200 немецких дивизий, – говорил он, – не окажутся в состоянии приостановить русских, то, конечно, английские или американские дивизии не могли бы даже и думать о том, чтобы успешно противостоять им… Никакой балканский блок Турции, Румынии и Венгрии не сможет добиться против русских большего, чем Германская империя с ее 240 дивизиями»[348].

Несмотря на угрозы, шантаж и запугивание своих союзников, гитлеровской,дипломатии не удалось предотвратить процесс распада фашистского блока. Дело было, разумеется, не в личных качествах Риббентропа и его сподручных, которых многие гитлеровские главари считали виновниками ослабления внешнеполитических позиций Германии. Попытки участников фашистского блока добиться сепаратного мира вытекали из резко ухудшившейся военнополитической обстановки, которая сложилась для Германии и всего блока в период коренного перелома во второй мировой войне.

Отклонение Гитлером предложений о сепаратном мире с западными державами, исходивших со стороны его союзников, объяснялось прежде всего опасением, что принятие любого варианта в конечном итоге приведет к ослаблению международных позиций Германии. Гитлер не без оснований полагал, что предлагавшаяся его союзниками тактика является лишь первым шагом на пути развала фашистского блока. И действительно, вынашивая планы сепаратного мира, фашистские правители Италии, Румынии, Венгрии проектировали создание новых политических союзов без участия Германии. Так, Каллаи во время переговоров с Муссолини в апреле 1943 года говорил о необходимости создания союза антибольшевистских государств, в который вошли бы Италия, Испания, Португалия, Венгрия, Польша, Турция, Финляндия и некоторые другие страны[349]. 17 мая 1943 г. итальянскому правительству было передано предложение Румынии о создании «средиземноморской антанты», в которой также не предполагалось участие Германии.

Все это, разумеется, никак не входило в расчеты Гитлера. И если он был в определенной степени склонен к сепаратному миру с западными державами, то только при тех условиях и тогда, когда это оказалось бы наиболее целесообразным и выгодным с точки зрения интересов Германии. Наконец, самое важное: готовность Советского Союза, всех свободолюбивых народов мира сражаться против фашизма до победного конца была так велика, решимость искоренить фашизм так тверда, стремление добиться безоговорочной капитуляции настолько ясно выражено, что вряд ли главари фашистского блока, даже при наличии определенных контактов с западными странами, могли серьезно рассчитывать на успех своих планов. Поэтому все попытки выйти из войны, предпринимавшиеся правителями фашистского блока в 1943 году, не дали желательных для них результатов.

Победа под Сталинградом и маневры японской дипломатии

Поражение гитлеровцев под Сталинградом оказало огромное влияние и на изменение военно-политической обстановки в Тихом океане. Оно похоронило надежды японских милитаристов на создание «благоприятной ситуации» для нападения на СССР.

Свою позицию по этому вопросу японское правительство изложило гитлеровскому руководству через своего посла в Берлине Осима в начале марта 1943 года. «Японское правительство полностью сознает желание своего союзника – Германии, чтобы Япония также вступила в войну против России, – сообщал Осима Риббентропу. – Однако ввиду сложившейся в настоящее время военной обстановки японское правительство не может вступить в войну». Объясняя это решение, Осима заявил, что «с давних пор Япония имела намерения обратить свои силы против России. Но пока она не чувствует себя достаточно сильной, чтобы сделать это»[350]. Гитлеровцы решили оказать новый нажим на японское правительство. 18 апреля 1943 г. Риббентроп вызвал к себе Осима и заявил ему: «Для Японии, если она чувствует себя достаточно сильной и обладает достаточным количеством противотанкового вооружения, этот год представляет самую удобную возможность напасть на Россию, которая никогда больше не будет такой слабой, какой она является теперь…» Посол Осима заявил, что хотя он и не знает замыслов правительства, «но одно неоспоримо, что уже 20 лет все планы генерального штаба разрабатывались для наступления на Россию»[351]. Осима заверил Риббентропа, что «если можно будет предвидеть успех в этом направлении, то они, несомненно, начнут наступление». Эти заверения не могли, однако, удовлетворить Риббентропа, но положение Японии было не таким, чтобы она могла рискнуть напасть в тех условиях на СССР, хотя наиболее агрессивные военные круги не теряли надежд на осуществление этих планов.

Продолжая внешнеполитическую ориентацию на союз с Германией, в Токио было решено осуществить в новой обстановке ряд дипломатических маневров с целью оказания практической помощи Германии. Японский дипломатический аппарат разработал серию мероприятий для прекращения войны на главном театре военных действий – советско-германском фронте, которые должны были спасти гитлеровскую Германию от полного разгрома. Вместе с тем Япония рассчитывала на то, что с прекращением войны на этом фронте все силы Германии будут обращены против Англии и США. Таким путем Германия помогла бы Японии добиться коренного изменения обстановки на Тихом океане. Японская дипломатия вела в этом направлении активную подготовительную работу через свои посольства во многих странах.

В сентябре 1943 года японское правительство поставило вопрос о посылке в Москву специальной миссии. Разъясняя сущность задач миссии, японский посол в Москве Сато заявил, что миссия хотела бы не только обменяться мнениями с Советским правительством, но и продолжить поездку в другие страны, изучить там обстановку, а затем снова начать переговоры с Советским правительством[352]. Дело явно шло о посредничестве между СССР и странами «оси».

СССР отказался принять предложение Японии о приезде специальной миссии. В ответе Советского правительства указывалось, что «при существующей обстановке в условиях нынешней войны Советское правительство считает возможность перемирия или мира с гитлеровской Германией или ее сателлитами в Европе совершенно исключенной». Ввиду изложенного «Советское правительство не может принять предложения японского правительства»[353]. Таким образом, маневры японской дипломатии, имевшие целью улучшить положение Японии в войне, спасти гитлеровцев от разгрома и ослабить единство антифашистской коалиции, были сорваны.

Отношение Советского Союза к возне фашистской дипломатии было ясно и четко сформулировано в приказе Верховного Главнокомандующего от 1 мая 1943 г. В нем, в частности, отмечалось, что «болтовня о мире в лагере фашистов говорит лишь о том, что они переживают тяжелый кризис. Но о каком мире может быть речь с империалистическими разбойниками из немецко-фашистского лагеря, залившими кровью Европу и покрывшими ее виселицами? Разве не ясно, что только полный разгром гитлеровских армий и безоговорочная капитуляция гитлеровской Германии могут привести Европу к миру?»[354]

Глава VII

КРАХ ОСИ БЕРЛИН-РИМ И АНГЛО-АМЕРИКАНСКАЯ ДИПЛОМАТИЯ

Победы Красной Армии летом 1943 года и события в Италии

Летом 1943 года гитлеровцы, несмотря на крупное поражение и огромные потери в живой силе и технике, понесенные ими в зимней кампании, предприняли новое наступление в районе Курского выступа, образовавшегося во время зимнего наступления советских войск в 1943 году.

Начав наступление 5 июля и вклинившись в советскую оборону местами до 15-30 км, немецкие войска натолкнулись на непреодолимую стойкость советских войск, которые уже 12 июля, измотав противника в оборонительных боях, перешли в решительное контрнаступление. 5 августа они освободили Орел и Белгород, а 23 августа – Харьков.

В течение трех месяцев советские войска отбросили гитлеровцев на запад местами на 400-500 км. За время летней кампании они очистили от врага левобережную Украину, Донбасс, Тамань, Орловщину, Смоленщину, вступили в правобережную Украину и Белоруссию, заняли подступы к Крыму.

Победа советских войск в Курской битве имела исключительно важное военное и политическое значение. В эту битву с обеих сторон были втянуты огромные силы: более 4 млн. человек, свыше 69 тыс. орудий и минометов, более 13 тыс. танков и самоходных орудий и до 12 тыс. боевых самолетов. В ходе. Курской битвы было разгромлено 30 отборных дивизий противника, в том числе 7 танковых[355].

Провал летнего наступления вермахта навсегда похоронил созданный фашистской пропагандой миф о том, что Красная Армия может наступать якобы только зимой.

Победой под Курском и выводом советских войск к Днепру завершился коренной перелом в ходе Великой Отечественной войны, что оказало огромное влияние на дальнейший ее ход. В результате разгрома значительных сил вермахта на советско-германском фронте создались условия для успешного осуществления военных операций союзников в районе Средиземного моря, для важных политических перемен в этом районе Европы[8].

В 1943 году обстановка в Италии крайне обострилась. Итальянские трудящиеся все настойчивее требовали выхода Италии из войны. Тяжелым было экономическое положение страны. Серьезный кризис переживала итальянская армия. Особенно тяжелое поражение было нанесено ей на советско-германском фронте. Италия потеряла все свои владения в Африке[9].

Несмотря, однако, на критическое положение Италии и на соответствующие обещания, данные итальянцам во время переговоров в Зальцбурге, Гитлер не оказал практически никакой материальной помощи своему союзнику. Взамен танков и самолетов, о которых так настойчиво просил Муссолини, в начале мая 1943 года гитлеровцы предложили ввести в Италию пять германских дивизий. Учитывая ненависть итальянского народа к гитлеровским войскам и опасаясь дальнейшего обострения внутреннего положения в стране, а также репрессий со стороны Гитлера в случае каких-либо неугодных для немцев внешнеполитических акций Италии, Муссолини соглашался на ввод в Италию лишь трех германских дивизий, полагая, очевидно, что тем самым покажет, с одной стороны, готовность к компромиссу, а с другой – проявит твердость. После такого жеста Муссолини в Берлине все больше призадумывались над перспективой военной оккупации всей итальянской территории. В середине мая 1943 года генеральный штаб вермахта даже представил на рассмотрение Гитлера «Обзор положения на случай выхода Италии из войны», в котором содержались предложения об укреплении германских позиций на юге Европы. Одновременно были разработаны планы военной оккупации Италии под кодовым наименованием «Аларик» и «Константин». В Риме, разумеется, об этих планах ничего не знали.

Очередные военные поражения в Африке в апреле – мае 1943 года еще более сгустили тучи над горизонтом оси. В начале мая союзники овладели Тунисом и Бизертой. Не имея транспортных средств для эвакуации, итало-немецкие войска 13 мая полностью капитулировали. Через месяц после этого англо-американские войска высадились на острове Пантеллерия. Десант не встретил, по существу, никакого сопротивления. Теперь ожидалась высадка англо-американских войск на юге Европы. Среди гитлеровского командования имело довольно широкое хождение предположение, что союзники предпримут десантную операцию в районе Балкан. Исходя из этого, гитлеровское командование настаивало на проведении совместных германо-итальянских операций против партизанских отрядов, стремясь таким образом «расчистить» тылы на случай высадки союзников на Балканах. Этому, однако, противилось итальянское командование, уделявшее первостепенное значение обороне собственно итальянской территории. Возражения итальянцев вызвали негодование Гитлера, который в письме Муссолини подверг резкой критике действия и позицию итальянского командования, итальянского губернатора Черногории, обвиняя их в непонимании серьезности положения, вызванной возможной высадкой союзников на Балканах[356].

Гитлер утверждал, что проявил «поистине ангельское терпение», но что его усилия не увенчались успехом в результате повторного саботажа с итальянской стороны, не пожелавшей выполнить соглашение о совместных операциях и «об установлении порядка» в районе, представляющем «жизненно важное значение» для обеих стран.

Муссолини в своем ответном послании пытался оправдать позицию итальянского командования в Черногории и высказал готовность к соглашению относительно совместных операций на Балканах. Он согласился с тем, что Северная Африка была утеряна в результате трудностей в снабжении войск, упрекнув при этом Гитлера в неоднократном нарушении Германией своих обязательств обеспечить господство фашистских держав в воздухе.

Итак, взаимные упреки и недоверие, столь характерные в тот период для отношений между гитлеровской Германией и фашистской Италией, стали подтачивать «дружбу» Гитлера и Муссолини. Целебным средством для спасения оси Берлин – Рим, находившейся в состоянии смертельной агонии, могли явиться лишь военные успехи фашистских держав на фронтах войны, и прежде всего на решающем, советско-германском фронте. Это отчетливо понимали правители гитлеровской Германии, уделявшие кампании на восточном фронте первостепенное внимание. Однако летом 1943 года военные планы гитлеровцев потерпели новую катастрофу.

Победы советских вооруженных сил под Курском и Орлом, преимущественное внимание, которое уделяло восточному фронту немецкое командование, стремившееся во что бы то ни стало взять реванш за поражение под Сталинградом и стабилизировать фронт, – все это в значительной степени облегчило и обусловило успешное осуществление военных операций союзников в районе Средиземного моря.

10 июля 1943 г. англо-американские войска в соответствии с решением конференции в Касабланке высадились в Сицилии.

После начала операций в Сицилии Муссолини немедленно запросил у Гитлера срочную помощь, предупреждая, что в противном случае Италия не сможет удержать остров. Однако, бросив все свои резервы на восточный фронт, Германия была не в состоянии оказать помощь своему союзнику. 13 июля, то есть на другой день после перехода советских войск в контрнаступление на Курской дуге, Гитлер утвердил директиву в отношении Сицилии, в которой, признавая невозможность удержать остров, ставил перед германскими войсками задачу лишь оттянуть его сдачу.

В то же время германское командование по указанию Гитлера втайне от своего союзника приступило к осуществлению практических мер по созданию линии обороны на севере Италии на случай внезапного краха гитлеровского партнера по оси: к границам Италии были переброшены эсэсовские войска, несколько парашютных дивизий и т. д.

Стремясь выжать из своего союзника максимум возможного, гитлеровцы упрекали итальянское командование в нерасторопности и неумении организовать оборону, а итальянские войска – в отсутствии боевого духа. Наглая форма, в которой все это высказывалось, вызывала возмущение даже у приближенных Муссолини.

18 июля из Рима было направлено письмо Гитлеру, в котором Муссолини отвергал выдвинутые против итальянцев упреки. Указывая, что помощь со стороны Германии на средиземноморском театре была недостаточной и что успехи союзников в Сицилии объясняются наличием у них господства в воздухе, Муссолини обращал внимание фюрера на то, что целью англо-американского командования является не только завоевание Италии, но и выход в районе Балкан на фланги Германии. Отмечая, что Италия не согласна быть принесенной в жертву ради отсрочки прямого нападения на Германию, дуче в заключение письма высказывал горькую истину. «Моя страна, – писал он, – которая вступила в войну на три года раньше, чем было предусмотрено, и которая была, таким образом, не подготовлена, постепенно истощила себя, расходуя свои ресурсы в Африке, России и на Балканах.

Я думаю, фюрер, что наступила минута, когда необходимо совместно рассмотреть обстановку, чтобы сделать выводы, наиболее отвечающие интересам обеих стран»[357].

Получив тревожные сведения о возможности скорого краха фашистской Италии, Гитлер согласился с предложением о новой встрече с Муссолини. Накануне этой встречи, 18 июля, в Берхтесгадене на совещании гитлеровских военачальников был принят документ, который должен был явиться основой для переговоров с итальянцами. Суть предложений, содержавшихся в этом документе, сводилась к тому, чтобы, сохраняя номинально положение Муссолини как главы правительства и главнокомандующего, всю фактическую власть в Италии, в первую очередь в военной области, передать германскому командованию, которому подчинить итальянский генеральный штаб и итальянскую армию. Речь шла, таким образом, об узурпации гитлеровцами власти в Италии и о ее полной военной оккупации.

Встречу Гитлера с Муссолини, которая состоялась 19 июля вблизи Вероны, следовало бы назвать не переговорами, а монологом Гитлера в присутствии небольшой группы итальянских и германских фашистских лидеров. Об этом красноречиво свидетельствует следующий факт: все 45 страниц стенографической записи встречи Гитлера с Муссолини, сделанной переводчиком Шмидтом, содержат изложение длинной речи, произнесенной фюрером, и лишь одна фраза (!), согласно этой записи, была произнесена Муссолини: на опасения Гитлера о внутренних беспорядках в Сардинии и на Корсике Муссолини заметил, что «население на Корсике пока остается довольно спокойным»[358].

Вначале Гитлер остановился на характеристике материальных ресурсов держав оси, необходимых для успешного продолжения войны. По его утверждению, Германия, Италия и их союзники обладали всеми необходимыми для военной промышленности сырьевыми источниками. В области мобилизации рабочей силы, по утверждению Гитлера, преимущество было на стороне фашистского блока[359].

Характеризуя обстановку на фронтах войны, Гитлер решительно высказался против дальнейшего отступления на советско-германском фронте – так называемого выравнивания линии фронта, предлагавшегося некоторыми военными советниками. Он косвенно вынужден был признать наличие в Германии лиц, которые считали, что настало время закончить войну и возложить окончательное решение величайшей битвы на грядущие поколения. «Мы не должны соглашаться, – говорил он, – с этой абсолютно неправильной точкой зрения, будто последствия нынешних поражений можно будет исправить будущим поколениям». Со свойственной ему спесивостью он заявил, что «придерживается, может быть, несколько нескромной точки зрения, что после него не будет более великого человека, который смог бы разрешить эти дела лучше него. Поэтому он (фюрер) жертвует все свое время и все свои удобства для того, чтобы еще при своей жизни добиться окончательного решения»[360].

Большую часть своего выступления Гитлер посвятил критике своего партнера. Прежде всего он высказал крайнее недовольство ведением войны со стороны итальянского военного руководства в Сицилии. Главную причину поражений итальянских войск Гитлер видел в низком моральном уровне итальянцев, в отсутствии решимости бороться до конца, в низкой дисциплине. «Речь идет теперь о таком кардинальном вопросе, – говорил Гитлер, – есть ли действительное желание воевать?» Он вновь и вновь говорил о необходимости принятия самых жестких мер в отношении колеблющихся. Возможность оказания военной помощи со стороны Германии он поставил в прямую зависимость от эффективности дальнейших мобилизационных мероприятий в Италии, от укрепления в итальянской армии дисциплины и т. д.

Понурив голову, Муссолини молча выслушивал упреки и разглагольствования фюрера. Нотация Гитлера была прервана сообщением о крупном налете союзной авиации на Рим. После совещания некоторые участники итальянской делегации стремились подбодрить дуче, уговорить его объяснить Гитлеру всю серьезность положения. Начальник генерального штаба итальянской армии Амброзио потребовал от Муссолини, чтобы последний прямо заявил Гитлеру, что Италия не в состоянии продолжать войну. Однако Муссолини никаких решительных заявлений так и не сделал, ухватившись за уверения Гитлера о незыблемости оси, как утопающий за соломинку. «Эта встреча, – рассказывает присутствовавший на ней переводчик Гитлера Шмидт, – была одной из самых удручающих встреч, в которых я когда-либо принимал участие»[361].

Помимо переговоров в присутствии своих советников Гитлер и Муссолини беседовали также с глазу на глаз. Как свидетельствует в своей книге адмирал Маужери, являвшийся в то время начальником итальянской морской разведки, беседа между двумя фашистскими главарями за завтраком проходила весьма «оживленно». Гитлер «несколько раз что-то выкрикивал, стуча кулаком по столу, а дуче пытался его изредка и тщетно перекричать»[362].

Конференция в Вероне закончилась без каких-либо практических результатов. Она лишь свидетельствовала о том, что ось Берлин – Рим доживает свои последние дни. Комментируя конференцию, один из ее участников – представитель гитлеровской ставки при главном командовании итальянской армии Ринтелен в своих воспоминаниях вынужден признать унизительное положение дуче и сопровождавших его лиц на конференции[363].

О характере итало-германского «сотрудничества» в тот период свидетельствует и тот факт, что выступление Гитлера на конференции даже не переводилось на итальянский язык, в результате чего некоторые итальянские участники встречи многое из сказанного Гитлером просто не поняли.

Нерешительность Муссолини и его полное непонимание безвыходности создавшегося для Италии положения привели некоторых из его бывших сторонников к убеждению о необходимости смещения Муссолини. Возникшие в правящих кругах Италии группы заговорщиков преследовали главную цель – сохранить существующий в стране порядок, устранив от власти лишь наиболее скомпрометированных лиц.

24 июля 1943 г. по требованию группы членов «большого фашистского совета» было созвано чрезвычайное заседание. Выступившие на заседании подвергли критике деятельность Муссолини, а один из них, Гранди, поддержанный Чиано, внес резолюцию, которая выражала недоверие Муссолини, хотя формально и не требовала его отставки. При голосовании этой резолюции 19 голосов было подано за нее и только 7 – против. Даже очевидное разложение среди своих же сподвижников не могло отрезвить Муссолини. На следующий день, 25 июля, не проявляя особых признаков беспокойства, он продолжал вести дела. Тем временем группа наиболее ярых соперников Муссолини подготовилась к его устранению. Во второй половине дня он был вызван к королю, который предложил ему уйти в отставку, сообщив о назначении на пост премьер-министра маршала Бадольо. Даже король, в течение 20 с лишним лет поддерживавший Муссолини, вынужден был ему сказать: «В настоящий момент вы являетесь человеком, которого более всех ненавидят в Италии[364]. Сообщение короля об отставке было воспринято дуче как гром среди ясного неба. После аудиенции у короля Муссолини был посажен в полицейскую машину и заключен под стражу.

Когда Гитлеру сообщили о решении «большого фашистского совета», он не поверил этому. «Вы не должны верить этим глупостям», – сказал он генералу Йодлю, сообщившему ему эту новость, и, обратившись к другому участнику совещания, потребовал, чтобы была доложена обстановка на советско-германском фронте[365]. Когда же из Рима пришло известие об отставке Муссолини и создании правительства Бадольо, Гитлер воспринял его как удар в спину. «Это чистейшее предательство!» – восклицал он на совещании в своей ставке[366]. Его первой реакцией было немедленно направить в Рим самолет со специальной группой для ареста короля, правительства Бадольо, всех тех лиц, которые были замешаны в смещении Муссолини. План осуществления этой акции неоднократно обсуждался в ставке фюрера.

Капитуляция Италии

Известие о смещении Муссолини вызвало всеобщее ликование итальянского народа. Когда поздно вечером 25 июля об этом было сообщено по радио, люди стали выбегать на улицу, многие в чем попало, обнимали друг друга, поздравляли, плакали от радости.

Итальянский народ ожидал, что в результате свержения диктатуры Муссолини затеянная им военная авантюра будет прекращена, ось Берлин – Рим окончательно ликвидирована, и мир в стране – восстановлен. Однако новое правительство в первом же своем обращении заявило о намерении продолжать войну. Своей главной задачей оно считало подавление революционного, антифашистского движения итальянского народа. Через день после образования нового правительства Бадольо обратился к Гитлеру с заверением в прочности и незыблемости германо-итальянского союза и предложил организовать встречу с ним. Гитлер, не доверяя бывшему опальному маршалу, высказался за конференцию министров иностранных дел и начальников штабов обеих стран.

Переговоры между Риббентропом и Кейтелем, с одной стороны, и Гуарилья и Амброзио – с другой, состоялись 6 августа 1943 г. на итальянской станции Тарвис.

Об атмосфере, которая царила во время этой встречи, свидетельствовал тот факт, что Риббентроп, пересекая итальянскую границу, распорядился оставить на германской стороне все секретные документы. Гуарилья клялся и божился, что внешняя политика Италии остается неизменной и что правительство не собирается вести с Англией и США никаких переговоров о мире, что смена правительства в Италии была вызвана исключительно внутренними обстоятельствами, а Амброзио выражал удивление по поводу ввода новых германских дивизий в Италию и просил возвращения на родину итальянских дивизий, находившихся во Франции и на Балканах. Гитлеровцы не поверили заверениям представителей правительства Бадольо и не вняли их просьбам. Было очевидно, что они по-прежнему рассматривали Италию как своего бесправного сателлита. Такая позиция гитлеровской Германии способствовала тому, что правительство Бадольо активизировало свои поиски сепаратного выхода из войны. Имевшиеся у него связи с западными державами были использованы для начала переговоров с представителями Англии и США, которые и состоялись летом 1943 года. Однако смена внешнеполитического курса итальянского правительства происходила довольно медленно.

Оттягивая неминуемый разрыв с Германией, правительство Бадольо рассчитывало выторговать наиболее выгодные условия выхода Италии из войны. Оно надеялось, что, оттянув разрыв с Германией, ему удастся добиться отказа Англии и США от применения формулы безоговорочной капитуляции в отношении Италии.

Зондаж об условиях выхода Италии из войны был предпринят правительством Бадольо в начале августа 1943 года. 4 августа советник итальянской миссии в Лиссабоне Дайета встретился с британским послом в Португалии П. Кэмпбеллом и заявил о желании итальянского правительства выйти из войны и порвать с Германией.

Опасаясь, однако, за свою свободу в случае открытого разрыва с Германией, итальянское правительство просило содействия и помощи со стороны союзных войск. Отчитываясь о состоявшейся встрече, Кэмпбелл писал в Лондон: «Дайета ни разу в течение всего разговора не упомянул об условиях перемирия, и весь его разговор представлял собой не больше как мольбу о том, чтобы мы спасли Италию от немцев, равно как и от нее самой, и чтобы мы это сделали как можно быстрее»[367].

Пока в Лондоне и Вашингтоне изучалась информация о мирном зондаже, предпринятом итальянцами в Лиссабоне, в Мадрид прибыл новый посланец правительства Бадольо генерал Кастельяно. С рекомендательным письмом от английской миссии в Ватикане он обратился к английскому послу в Мадриде С. Хору. Кастельяно заявил, что он уполномочен сообщить о готовности Италии безоговорочно капитулировать при условии, что она сможет присоединиться к союзникам. Через несколько дней, 18 августа, Кастельяно встретился с представителями штаба Эйзенхауэра, которые информировали его о.том, что безоговорочная капитуляция Италии будет осуществлена на основе так называемых «кратких» условий перемирия, которые, как и «исчерпывающие», или «развернутые», были подготовлены союзниками летом 1943 года в связи с предстоявшими военными операциями на итальянской территории. «Краткие» условия состояли из 11 статей и касались в основном военных вопросов, таких, например, как немедленное прекращение военных действий со стороны итальянской армии, вывод итальянского флота и авиации в пункты, указанные союзниками; предоставление союзникам всех аэродромов и военно-морских портов на итальянской территории, немедленный отвод в Италию всех вооруженных сил со всех фронтов второй мировой войны и т. д.

«Развернутые» условия капитуляции Италии, состоявшие из 44 статей, содержали не только военные, но и политические, экономические и финансовые условия, связанные с выходом Италии из войны[368].

31 августа на новой встрече с представителями союзного командования в Сицилии Кастельяно заявил, что правительство Бадольо готово принять «краткие» условия перемирия, но оно настоятельно просит не объявлять о перемирии до тех пор, пока союзники не добьются решающего перевеса в Италии и их войска не будут вблизи или севернее Рима, для того чтобы защитить правительство Бадольо. Эта оговорка оказалась неприемлемой для союзников, которые потребовали подписания перемирия, согласившись отсрочить оглашение лишь до высадки в Италии своих основных сил. 3 сентября 1943 г. «краткие» условия были подписаны в Сицилии Кастельяно – от имени Италии и генералом Б. Смитом – от имени всех Объединенных Наций. В этот же день началась высадка союзных войск в Южной Италии – Калибрии.

В самый последний момент, испугавшись возможной германской акции, правительство Бадольо попыталось, однако, забить отбой. 7 сентября Бадольо направил Эйзенхауэру следующую телеграмму: «В связи с изменением положения, вызванным дислокацией и мощью германских сил в районе Рима, более не представляется возможным принятие немедленного перемирия, так как это могло бы вызвать оккупацию столицы и насильственную акцию в отношении правительства со стороны немцев»[369]. Тем не менее по настоянию союзников 8 сентября был опубликован текст «кратких» условий и Бадольо вынужден был выступить по радио и заявить о повсеместном прекращении военных действий итальянских войск. Бадольо, король и их приближенные бежали из столицы в район расположения англо-американских войск и обосновались вскоре в Бриндизи. В этой связи 12 сентября Комитет национального освобождения Италии опубликовал декларацию, в которой осудил бегство главы правительства и короля в ответственный момент борьбы против германских захватчиков[370]. Немцы хорошо были информированы о переговорах представителей правительства Бадольо с англо-американскими военными властями. Им даже удалось подслушать телефонные разговоры Черчилля с Рузвельтом, касающиеся перемирия с Италией. Эта информация, а также нерешительность правительства Бадольо позволили немцам провести ряд военных контрмер. Разоружив основные силы итальянской армии, немецкие войска оккупировали Северную и Центральную Италию и большую часть Южной Италии. На оккупированной территории было объявлено военное положение.

Наступление союзных войск в Италии развивалось медленно. Это возродило у итальянских фашистов надежды на восстановление своей власти. Интернированный после 26 июля правительством Бадольо Муссолини был 12 сентября выкраден немцами, вывезен на самолете и доставлен в Мюнхен. Вскоре он провозгласил в местечке Сало (на берегу озера Гарда) так называемую Итальянскую социальную республику и возглавил «правительство», которое держалось лишь с помощью гитлеровских войск.

Хотя наступление союзных войск в Италии шло замедленными темпами, судьба оси Берлин – Рим была решена.

29 сентября 1943 г. на острове Мальта Эйзенхауэр и Бадольо подписали «развернутые» условия капитуляции Италии. Вскоре после этого, подчиняясь настойчивым требованиям итальянского народа, правительство Бадольо объявило 13 октября 1943 г. войну Германии. В этой связи Италия была признана союзниками – СССР, США и Англией – совоюющей стороной. В специальной декларации правительств СССР, Англии и США о признании Италии совместно воюющей стороной говорилось, в частности: «Три правительства признают обязательство итальянского правительства подчиниться воле итальянского народа после того, как немцы будут изгнаны из Италии, и подразумевается, что ничто не может ущемить абсолютного и неотъемлемого права народа Италии принять конституционными средствами решение о демократической форме правительства, которую он в конечном счете будет иметь»[371].

Таким образом, Италия – главная союзница гитлеровской Германии в Европе – вышла из фашистского блока, присоединилась к Объединенным Нациям и объявила войну Германии. Ось Берлин – Рим перестала существовать. Сам факт выхода Италии из фашистского блока имел серьезное международное значение. «Нет никакого сомнения, что безоговорочная капитуляция Италии произведет сильнейшее впечатление на тех союзников и сообщников Гитлера в Европе, – отмечалось в редакционной статье газеты «Правда», – которые еще состоят в его разбойничьей коалиции». Выход Италии из фашистского блока ухудшил также военное и политическое положение Германии. «Выход Италии из войны, – указывалось в той же статье «Правды», – усиливает международную изоляцию гитлеровской Германии, резко ухудшает ее военное и стратегическое положение. Крупнейшие победы Красной Армии, а также победы англо-американских войск создали все предпосылки для нанесения смертельного удара по гитлеровской Германии и скорейшего завоевания победы»[372].

Конференция в Квебеке

В разгар летних операций 1943 года Черчилль и Рузвельт договорились о новой англо-американской встрече, которая состоялась в Квебеке (Канада) и была посвящена главным образом вопросам войны как на европейском, так и на тихоокеанском театре. Созыв новой, шестой по счету, конференции Рузвельта и Черчилля объяснялся серьезным изменением военной обстановки, обусловленным прежде всего крупнейшими победами Красной Армии под Курском и Орлом, которые крайне обострили кризис в лагере фашистских государств и создали весьма благоприятные условия для полного разгрома общего врага. В результате военных событий на советско-германском фронте летом 1943 года многие ранее разработанные планы союзников значительно устарели[10].

Квебекская конференция, продолжавшаяся с 14 по 24 августа, представляла собой серию совещаний между английскими и американскими военными советниками, министрами иностранных дел, итоги которых рассматривались на пленарных заседаниях с участием президента и премьера.

Споры по вопросам военной стратегии начались с первых же дней работы конференции. Вместо вторжения в Европу через Ла-Манш Черчилль опять предлагал вторжение через Балканы. Он считал, что для осуществления «балканского варианта» летом 1943 года имеется особенно благоприятная обстановка. В конечном счете завершение операций союзников в Сицилии и сосредоточение крупных англо-американских сил и боевой техники в районе Средиземного моря создавали, по мнению Черчилля, хорошие возможности для проведения военных операций на Балканском полуострове. В качестве довода в пользу таких действий Черчилль выдвигал также и то обстоятельство, что в результате возможного выхода Италии из фашистского блока итальянские войска на Балканском полуострове прекратят сопротивление, будут выведены из Балкан, что облегчит положение союзных войск, которые могли бы высадиться в Греции, Югославии и на островах Эгейского моря.

Хэлл в своих мемуарах свидетельствует, что на конференции в Квебеке в 1943 году Черчилль решительно высказался против форсирования Ла-Манша и за высадку на Балканах для того, чтобы помешать «советскому вторжению в этот район, которое нанесло бы ущерб английским и американским интересам». Черчилль утверждал, что высадка в Западной Европе является якобы непосильным бременем для Англии, «она никогда не сумеет оправиться от нее и будет так ослаблена, что Советский Союз станет, несомненно, господствовать в Европе»[373].

Помимо явно антисоветского характера пресловутого «балканского варианта» в планах Черчилля нетрудно было разгадать стремление Англии сохранить за собой господствующее положение в Европе.

На конференции в Квебеке антисоветизм Черчилля стал проявляться все более и более откровенно. Иден, тоже не питавший дружественных чувств в отношении СССР, вскоре после возвращения из Квебека в Лондон сказал своему секретарю, что Черчилль «становится все более угрожающе антирусским»[374]. «Впервые стало очевидным, – отмечает американский автор Григг, – что война на восточном фронте завершится не тупиком, а явной победой русских. Немецкое наступление под Курском в начале июля было сдержано, а через несколько дней русские пошли в наступление. Вполне естественно, что страх Черчилля перед большевизмом возрождался по мере того, как устранялась угроза поражения русских»[375].

Многие политические деятели США, по существу разделяя антисоветские планы Черчилля в отношении Восточной Европы, тем не менее высказывались за открытие второго фронта во Франции, считая, что такая высадка, во-первых, приведет к сравнительно быстрому завершению военных операций в Европе, что позволит американцам перебросить свои силы на тихоокеанский театр, к которому правящие круги США проявляли особый интерес; во-вторых, усилит американское влияние в Западной Европе и существенно ослабит позиции Англии на Европейском континенте[11].

После длительного рассмотрения перспектив отдельных военных операций участники квебекской конференции приняли решение продолжить «итальянскую кампанию» и приступить к практической подготовке открытия второго фронта в Европе 1 мая 1944 г. (операция «Оверлорд»). Значение и место каждой операции, которую собирались осуществить союзники, были определены в заключительном докладе объединенного комитета начальников штабов в последний день работы конференции.

В Квебеке было принято решение дополнить операцию по вторжению в Северную Францию высадкой союзных войск в районе Тулона – Марселя на юге Франции. Это была операция, известная вначале под названием «Энвил», затем – «Драгун», против которой, кстати сказать, Черчилль боролся вплоть до последних дней ее осуществления (15 августа 1944 г.), считая, что она приведет к дальнейшему ослаблению военных усилий в восточном районе Средиземного моря.

При утверждении плана операции «Оверлорд» между американскими и английскими представителями возникли разногласия по вопросу о главнокомандующем. Хотя Черчилль предполагал выдвинуть на этот пост А. Брука, на конференции он согласился с предоставлением этой должности какому-нибудь американскому генералу. Уступка Черчилля была вызвана частично тем, что американские представители, в свою очередь, дали согласие на назначение английских генералов командующими союзными войсками в Средиземном море и в Юго-Восточной Азии.

Утвержденный на конференции в Квебеке план вторжения в Европу через Ла-Манш в 1944 году представлял собой в высшей степени любопытный документ. В нем содержалось такое количество оговорок, которое давало возможность Вашингтону и Лондону в любой момент вновь отказаться от открытия второго фронта. Так, осуществление всего плана «Оверлорд» ставилось в зависимость от следующих факторов: если ветер не будет слишком сильный; если прилив будет как раз такой, какой нужен; если луна будет именно в той фазе, какая требуется; если немецкая оборона за это время – между разработкой плана и его выполнением – не будет усилена; если у немцев к тому времени окажется в Северо-Западной Европе не более 12 подвижных дивизий резерва и при условии, что немцы не смогут перебросить с русского фронта более 15 дивизий за первые 2 месяца и т. д. и т. п.[376]

Много времени на квебекской конференции заняло обсуждение операций на тихоокеанском театре войны. К моменту конференции союзники готовились к открытию военных операций против японских войск в Северной Бирме. Несмотря на то что в Индии в распоряжении английского командования находилось около 15 дивизий, оно не пожелало выставить их на бирманский фронт. Эти войска предназначались для того, чтобы не допустить развития национально-освободительного движения в стране. Комментируя решения квебекской конференции по вопросам военных операций в Тихом океане, Шервуд пишет: «Что касается войны против Японии, то, кроме создания громоздкого и в значительной степени бесплодного (хотя и не по его вине) командования Юго-Восточной Азии, Квебекская конференция, по-видимому, ничего не достигла, если не считать значительного числа отдельных запланированных операций, большинство которых никогда не было осуществлено»[377].

По окончании конференции в Квебеке президент и премьер сообщили в Москву в общих чертах о результатах, достигнутых в ходе англо-американских переговоров относительно военных операций на 1943-1944 годы.

Среди политических вопросов, рассматривавшихся в Квебеке, наибольшие разногласия вызвала опять-таки так называемая «французская проблема». Дело в том, что после длительных переговоров в начале июня 1943 года в Алжире был образован Французский комитет национального освобождения (ФКНО) во главе с двумя председателями – Жиро и де Голлем. Указанный комитет опубликовал заявление, в котором говорилось, что он является центральной французской властью. Исходя из этого, ФКНО обратился к союзникам с просьбой признать его. Советское правительство, как отмечалось выше, отнеслось положительно к этому обращению комитета, однако американское, а вслед за ним и английское правительство заняли недружественную позицию, отказавшись от признания. При этом правительства США и Англии ссылались на то, что военное командование союзников якобы не уверено в том, «какие действия может предпринять генерал де Голль, и не уверено также в его дружественных чувствах к союзникам»[378]. На деле такая позиция логически вытекала из курса, который представитель ФКНО в СССР охарактеризовал как «саботаж попыток объединения де Голля и Жиро»[379].

Советское правительство в своем послании в Лондон от 27 июня 1943 г. указывало, что ему казалось, что английское правительство «до сих пор поддерживало генерала де Голля, и это представлялось вполне естественным, так как с момента капитуляции Франции генерал де Голль возглавлял французские антигитлеровские силы и руководил борьбой французских патриотов, объединенных вокруг «Сражающейся Франции». Последующее развитие событий в Северной Африке с ноября прошлого года и участие в проводившихся англо-американскими войсками операциях французских вооруженных сил, возглавлявшихся генералами Жиро и де Гдллем, создали условия для их объединения. Это объединение считалось целесообразным всеми союзниками, и в данном вопросе не возникало никакого сомнения»[380]. Однако поскольку английское правительство просило отложить признание Французского комитета национального освобождения и обещало не предпринимать никаких сепаратных действий в этом направлении, в Москве выразили согласие подождать с признанием. Тем временем английское правительство пыталось выработать общую формулу признания ФКНО, выдвинув летом 1943 года два варианта указанной формулы (в нотах Советскому правительству от 26 июля и 5 августа 1943 г.). И та и другая формула, по существу, обходила вопрос о признании ФКНО в качестве представителя государственных интересов Франции. Вторая формула отличалась от первой своим введением, из которого явствовало, что англичане предлагали признать ФКНО не как единственный орган, объединяющий французов, а как один из органов[381].

На квебекской конференции американцы занимали откровенно враждебную позицию в отношении де Голля и не желали рассматривать ФКНО в качестве центральной власти. Все попытки добиться какой-либо общей формулы потерпели неудачу. В итоге было решено, что каждое правительство само определит свое отношение к комитету и направит соответствующее обращение к де Голлю и Жиро. В этих условиях 26 августа 1943 г. Советское правительство заявило о своем решении «признать Французский комитет национального освобождения как представителя государственных интересов Французской республики и руководителя всех французских патриотов, борющихся против гитлеровской тирании, и обменяться с ним полномочными представительствами»[382]. Одновременно английское правительство передало Французскому комитету национального освобождения меморандум, а президент США опубликовал декларацию о признании комитета. Однако признание этих правительств содержало ряд оговорок.

В английской и американской формулах подчеркивалось, что ФКНО является лишь органом, действующим в пределах определенных ограничений во время войны и лишь на тех французских территориях, «которые признают его власть»[383]. Данная формулировка давала правительствам Англии и США полную возможность не допускать присоединения к движению «Сражающаяся Франция» тех фран цузских владений, которые представляли особый интерес для английских и американских монополий.

Советская формула признания Французского комитета национального освобождения существенно отличалась от англо-американской – она выражала полное и безоговорочное признание ФКНО со стороны Советского правительства.

Де Голль выразил свое глубокое удовлетворение советской формулой признания. Он подчеркивал в беседах, что стал смотреть оптимистически на возможность укрепления положения ФКНО, особенно после того, как советская формула стала достоянием общественности. (Не было бы лишним заметить в этой связи, что, по словам представителя ФКНО в СССР Гарро, сказанным им советским представителям в Алжире, «союзная цензура препятствует прессе оценить перед общественностью» советское признание[384].)

Хэлл и Иден обсудили в Квебеке и ряд других политических вопросов. Так, они обменялись мнениями о будущем устройстве Германии. «Дискуссия показала, – вспоминает Хэлл, – что британцы также уделяют много внимания возможности расчленения германских государств с помощью нейтральных сил…»[385]. В ходе переговоров Хэлл ознакомил Идена со своим проектом международной опеки над несамоуправляющимися народами, принятие которого,.по мнению английских представителей, привело бы к ослаблению английской колониальной системы. Именно поэтому Идену явно не понравился проект Хэлла.

Американская делегация представила также на рассмотрение конференции свой проект декларации о создании международной организации и об ответственности четырех держав (США, Англии, СССР и Китая) за сохранение мира после окончания войны против фашистских агрессоров. Англичане одобрили американский проект, и было решено обсудить принятую декларацию с Советским правительством. В Квебеке были рассмотрены и некоторые другие вопросы.

Рассмотрение политических проблем на квебекской конференции носило сугубо предварительный характер и не потому, что ее участники не могли договориться по ним, а потому, что решение этих вопросов без Советского Союза не имело бы практического значения.

Главное значение квебекской конференции заключалось в решениях по военным вопросам. Благоприятные условия, созданные грандиозным наступлением советских войск, вновь не были в должной степени использованы союзниками. Решения, принятые в Квебеке, не свидетельствовали о готовности западных держав отказаться от стратегии «малых дел», от затяжной войны. Операции в Средиземном море, на Балканах вновь занимали важнейшее место в стратегических планах Англии и США. Принятый план «Оверлорд» содержал такое количество различных оговорок, что его практическое осуществление оставалось под большим вопросом. И все же успешные боевые операции Красной Армии в 1943 году привели к тому, что наиболее дальновидные политические деятели Запада поняли, что необходимы активные боевые действия западных держав, ибо в противном случае советские вооруженные силы способны одни окончательно разгромить врага и освободить не только страны Восточной, но и Западной Европы. В беседе со своим сыном в конце 1943 года президент Рузвельт заметил: «Ведь если дела в России пойдут и дальше так, как сейчас, то, возможно, что будущей весной второй фронт и не понадобится!»[386].

Глава VIII

ВАЖНЫЕ ВСТРЕЧИ БОЛЬШОЙ ТРОЙКИ.

Московская конференция

В летне-осенней кампании 1943 года советские вооруженные силы последовательно разгромили центральную и южную группировки немецко-фашистских войск и сорвали последнюю попытку врага осуществить большое летнее наступление. Стратегическая инициатива уже бесповоротно перешла в руки Красной Армии. Попытки немецкого командования перехватить ее оказались полностью сорванными.

Однако, несмотря на успехи, одержанные Красной Армией, враг, располагавший ресурсами почти всей Европы, был еще весьма силен и полон решимости взять реванш за поражения. Достижение окончательной победы над опасным противником требовало колоссального напряжения сил и ресурсов всего Советского государства. Поэтому задача сокращения сроков войны, мобилизации с этой целью усилий всех участников антигитлеровской коалиции продолжала занимать приоритетное место в советской внешней политике.

Наряду с этим победы вооруженных сил антигитлеровской коалиции, и в первую очередь Советского Союза, поставившие Германию и ее вассалов перед неминуемой катастрофой, выдвинули в повестку дня международных конференций и переговоров вопрос о послевоенном урегулировании. С целью разработки советской позиции по конкретным вопросам этого урегулирования в начале сентября 1943 года по решению Политбюро ЦК ВКП (б) были созданы Комиссия по вопросам мирных договоров и послевоенного устройства, возглавляемая М.М. Литвиновым, и Комиссия по вопросам перемирия во главе с К.Е. Ворошиловым[387]. Программа Советского правительства, относящаяся к послевоенному устройству мира в целом, была изложена в докладе И.В. Сталина о 26-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Эта программа предусматривала: освобождение народов Европы от фашистских захватчиков и оказание им содействия в воссоздании своих национальных государств; предоставление освобожденным народам полного права и свободы самим решать вопрос об их государственном устройстве; суровое наказание виновников войны; создание необходимых условий для предотвращения возможности новой агрессии со стороны Германии; обеспечение длительного экономического, политического и культурного сотрудничества народов Европы[388]. В своей практической деятельности советская дипломатия исходила из указанной программы.

Важнейшие вопросы, касающиеся сокращения сроков войны и послевоенного устройства мира, были обсуждены в конце 1943 года на ряде международных конференций. Среди них – первая в годы войны встреча министров иностранных дел Советского Союза, Соединенных Штатов и Англии, состоявшаяся с 19 по 30 октября 1943 г. в Москве. Конференция имела широкую повестку дня из 17 пунктов, включавшую все вопросы, предложенные для обсуждения делегациями СССР, США и Англии.

Работа конференции проходила весьма интенсивно: за время конференции было проведено 12 пленарных заседаний, параллельно с которыми работали различные редакционные группы, проходили консультации экспертов. Состоялся также и ряд двусторонних встреч делегаций, в том числе с участием главы Советского правительства. Делегации СССР, США и Англии внесли на рассмотрение конференции значительное количество документов.

В результате обсуждения широкого круга вопросов на конференции по одним из них были приняты решения, по другим – согласованы основные принципы, с тем чтобы дальнейшее изучение их проходило по дипломатическим каналам или же в специально созданных на конференции для этого органах, по третьим – состоялся лишь обмен мнениями.

Главной целью Советского правительства на конференции являлось принятие таких совместных решений, которые были бы направлены на скорейшее завершение войны и дальнейшее укрепление межсоюзнического сотрудничества. Советский Союз предложил рассмотреть на конференции в качестве отдельного пункта повестки дня мероприятия по сокращению сроков войны против Германии и ее союзников в Европе. В первый же день ее работы глава советской делегации В.М. Молотов передал другим участникам конференции конкретные предложения Советского Союза на этот счет. В них, в частности, предполагалось в первую очередь «осуществить такие безотлагательные мероприятия со стороны правительств Великобритании и США еще в 1943 году, которые обеспечат вторжение англо-американских армий в Северную Францию и которые, наряду с мощными ударами советских войск по основным силам германской армии на советско-германском фронте, должны коренным образом подорвать военно-стратегическое положение Германии и привести к решительному сокращению сроков войны»[389]. На конференции четко был поставлен вопрос: остается ли в силе обещание Черчилля и Рузвельта, данное ими в июне 1943 года об открытии второго фронта весной 1944 года. Для ответа на советский запрос глава английской делегации А. Иден получил специальную инструкцию Черчилля, в которой последний всячески уклонялся от прямого ответа, вновь подчеркивая в преувеличенном виде трудности на пути высадки в Западной Франции.

Английский премьер поручил министру иностранных дел информировать главу Советского правительства о сложностях, с которыми приходится сталкиваться англо-американским войскам в Италии и которые могут повлиять на вопрос о дате форсирования Ла-Манша. Исполняя поручение Черчилля, Иден посетил Сталина и ознакомил последнего с содержанием послания английского премьера. В ответ на заверения Идена в том, что «премьер-министр хочет сделать все, что в его силах, для борьбы против немцев», Сталин заметил, что он в этом не сомневается. Однако, продолжал Сталин, «премьер-министр хочет, чтобы ему доставались более легкие дела, а нам, русским, – более трудные. Это можно было сделать один раз, два раза, но нельзя этого делать все время»[390].

В конце конференции на имя Идена поступило еще одно послание – на этот раз от генерала Г. Александера из Италии с предупреждением о том, что неудачи союзников там, вероятно, приведут к задержке высадки войск через Ла-Манш. 27 октября Иден поспешил сообщить эту неприятную новость Сталину.

Выступившие на одном из заседаний конференции, генералы Исмей (Англия) и Дин (США) информировали советскую сторону о решениях, принятых на конференции в Квебеке, и о проводимых в Англии и США в соответствии с этими решениями мероприятиях по подготовке высадки в Западной Франции. Оба военных представителя обусловливали успешное осуществление этой операции различными военными, метеорологическими и другими факторами. Ни американская, ни английская делегации так и не назвали точной даты начала операции по форсированию Ла-Манша. «Советы приняли к сведению наши разъяснения о военных планах, – докладывал с конференции посол США А. Гарриман в Вашингтон, – однако в целом прочные отношения между нами в значительной мере зависят от их удовлетворенности нашими будущими военными операциями. Невозможно переоценить то значение, которое они придают стратегически открытию так называемого второго фронта будущей весной. Я полагаю, что приглашение на следующую (англо-американскую. – В.И.) военную конференцию является существенным для того, чтобы семена, посеянные на этой конференции, дали всходы. Ясно, что они никогда не будут мириться с положением, когда им будет предложено уже готовое англо-американское решение…»[391].

Из обсуждения вопроса о дальнейших военных операциях стало ясно, что, несмотря на заверения Черчилля и Рузвельта, возможность новой отсрочки открытия второго фронта была не исключена. Советское правительство решило вернуться к вопросу о сокращении сроков войны во время намечавшейся встречи глав правительств трех держав. На московской конференции 1 ноября 1943 г. был подписан особо секретный протокол, в котором, в частности, было зафиксировано, что Советское правительство принимает к сведению заявление Идена и Хэлла, а также заявления генералов Исмея и Дина, «и выражает надежду, что изложенный в этих заявлениях план вторжения англо-американских войск в Северную Францию весной 1944 года будет осуществлен в срок»[392].

Так закончилось обсуждение вопроса об открытии второго фронта в Европе. Хотя представители Англии и США так и не дали твердого и точного обязательства по этому пункту повестки дня, они согласились включить в заключительное коммюнике конференции заявление о том, что три правительства признают своей «первейшей целью ускорение конца войны»[393].

Предложение Советского Союза о сокращении сроков войны помимо вопроса о втором фронте содержало еще два пункта: о вступлении Турции в войну на стороне антигитлеровской коалиции и о предоставлении союзникам авиационных баз в Швеции для проведения военных операций против Германии.

Выступая на одном из заседаний конференции, глава советской делегации подчеркнул: «Все, что помогает главному вопросу – о сокращении сроков войны, полезно нашему общему делу». Поэтому Советское правительство предлагало потребовать от имени трех держав, чтобы Турция «немедленно вступила в войну и оказала помощь общему делу»[394]. В этом же плане Советское правительство рассматривало и возможность получения военных баз в Швеции.

Однако делегации Англии и США не проявили интереса к советским предложениям, долго отмалчивались по ним, ссылаясь на отсутствие инструкции, и в конце концов уклонились от принятия каких-либо определенных решений по этим предложениям.

Внимание правительств Англии и США было сосредоточено не на вопросе о сокращении сроков войны, а на рассмотрении предложенных ими мер, которые обеспечили бы за западными государствами максимальные плоды победы над фашистским блоком. Для Лондона и Вашингтона становилось все более очевидным, что недалек тот день, когда Красная Армия, изгнав оккупантов со своей территории, приступит к освобождению стран Европы. Приближение советских войск к государственной границе СССР решительно меняло военно-политическую и стратегическую расстановку сил на международной политической арене. Вот почему стремление побыстрее поставить свою ногу в двери, ведущие в соседние с Советским Союзом страны, сквозило во многих предложениях как английской, так и американской делегации. Не случайно, что многие вопросы, внесенные на рассмотрение московской конференции английской делегацией, касались именно положения и политики в отношении соседних с СССР стран. Вот некоторые из них: «Отношения между СССР и Польшей и политика в отношении Польши вообще»; «Будущее Польши, Дунайских и Балканских стран, включая вопрос конфедераций»; «Политика в отношении территорий союзных стран, освобождаемых в результате наступления вооруженных сил союзников»; «Вопрос о соглашениях между главными и малыми союзниками по послевоенным вопросам», то есть о заключении советско-чехословацкого союзного договора и др.[395]

Ставя эти вопросы, правительство Англии и, как правило, солидаризовавшееся с ним американское правительство руководствовались отнюдь не интересами улучшения отношений между Советским Союзом и его соседями, а заботились прежде всего о том, чтобы обеспечить приход к власти в странах, которые будут освобождаться Красной Армией, различных прозападных политических деятелей и группировок. В беседе с тогдашним польским послом в США Цехановским глава американской делегации К. Хэлл заявил как-то после московской конференции, что он считал одной из главных своих задач на конференции восстановление отношений между СССР и прозападным эмигрантским правительством[396]. Этого же настойчиво добивался в ходе конференции и А. Иден.

Особую активность английская делегация проявляла в продвижении различных вынашивавшихся в Лондоне планов создания федеративных объединений малых европейских государств Центральной и Юго-Восточной Европы. Выступая на одном из заседаний конференции, Иден заявил: «Мы должны обеспечить, чтобы группировки или объединения малых государств, которые могут возникнуть, получили поддержку со стороны всех великих держав»[397].

Из представленного англичанами документа и из всего хода рассуждений английского министра вырисовывалось намерение создать на востоке Европы объединение малых государств, которые следовали бы в фарватере политики Запада.

Еще откровеннее стремление Лондона вмешаться в отношения между Советским Союзом и его соседями проявилось в вопросе о советско-чехословацком договоре, который рассматривался в связи с предложенным Англией специальным пунктом повестки дня.

Дело в том, что летом 1943 года английское правительство возразило против поездки тогдашнего президента Чехословацкой Республики Бенеша в Москву с целью, заключения советско-чехословацкого договора о дружбе, взаимной помощи и сотрудничестве якобы на основании достигнутой в Лондоне во время англо-советских переговоров 1942 года соответствующей договоренности. Позиция англичан была настолько неубедительной, что она не получила поддержки даже американцев.

В этом же плане следует рассматривать и попытки английского правительства вмешаться в характер советско-югославских отношений. На конференции Иден настойчиво рекомендовал Советскому правительству установить контакт и сотрудничество с войсками генерала Михайловича, скомпрометированного сотрудничеством с фашистскими оккупантами.

Советское правительство решительно отклонило попытки создания вокруг Советского Союза антисоветского «санитарного кордона» и препятствий для налаживания дружественных, добрососедских отношений со странами Восточной Европы. Так, на одном из заседаний конференции глава советской делегации подчеркнул, что вопрос о взаимоотношениях между Польшей и СССР – двумя государствами соседями – прежде всего касается самих этих государств и должен быть разрешен ими самими[398]. Таким же образом было отклонено намерение Лондона вмешаться в советско-чехословацкие отношения. Советская делегация указала на то, что никакой договоренности между правительствами Англии и СССР относительно невозможности заключения договора между СССР или Англией, с одной стороны, с каким-либо другим малым государством – с другой, не имелось.

«Советское правительство, – говорилось в заявлении, зачитанном главой советской делегации, – … считает правом обоих государств, как Советского Союза, так и Соединенного Королевства, в целях сохранения мира и сопротивления агрессии, заключать соглашения по послевоенным вопросам с пограничными союзными государствами, не ставя это в зависимость от консультации и согласования между ними, поскольку такого рода соглашения касаются вопросов непосредственной безопасности их границ и соответствующих пограничных с ними государств, как, например, СССР и Чехословакии»[399]. Вскоре, 12 декабря 1943 г. в Москве был подписан советско-чехословацкий договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве.

По вопросу создания конфедераций в Европе советская делегация сделала специальное заявление, в котором подчеркнула, что, по мнению Советского правительства, освобождение малых стран и восстановление их независимости и суверенитета являются одной из важнейших задач послевоенного устройства в Европе. В заявлении отмечалось, что «такой важный шаг, как федерирование с другими государствами, и возможный отказ от части своего суверенитета допустимы лишь в порядке свободного, спокойного и хорошо продуманного волеизъявления народа». Советская делегация заявила об опасности преждевременного, искусственного прикрепления малых стран к теоретически запланированным группировкам. Она указала, что попытки федерирования правительств, не выражавших действительной воли своих народов, означала бы навязывание решений, не соответствующих желаниям и постоянным стремлениям народов. Кроме того, в заявлении подчеркивалось, что «некоторые проекты федераций напоминают советскому народу политику санитарного кордона, направленную, как известно, против Советского Союза и воспринимаемую поэтому советским народом отрицательно»[400]. По этим соображениям Советское правительство считало преждевременным намечать и искусственно поощрять объединения каких-либо государств в форме федерации и т. п.

Советское правительство высказалось также решительно против раздела Европы на отдельные сферы влияния. «Что касается Советского Союза, – заявил на конференции глава советской делегации, – то я могу поручиться, что мы не давали никакого повода предполагать, будто он выступает за разделение Европы на отдельные зоны влияния»[401]. Когда же советский представитель поставил вопрос, не распространить ли идею об отказе от сфер влияния на весь мир, английская делегация предпочла быстро прекратить обсуждение предложенного ею же самой пункта повестки дня. Никакого решения на конференции по вопросу о конфедерациях, да и по другим вопросам, имевшим своей целью вмешаться в отношения между Советским Союзом и его соседями, принято не было. А. Гарриман писал по этому поводу в Вашингтон, что русские «преисполнены решимости добиваться того, чтобы в Восточной Европе не было ничего похожего на старую концепцию «санитарного кордона». Молотов говорил мне, что отношения, которые они ожидают установить с соседними странами, не препятствуют установлению также дружественных отношений с Англией и нами»[402].

Вместе с тем, когда речь заходила о положении в странах Западной Европы, освобождение которых было начато англо-американскими войсками или в которых предполагалась высадка этих войск, то здесь позиция делегаций Англии и США была совершенно иной. Тут они всячески стремились обеспечить такое положение, которое позволило бы Англии и США полностью командовать в этих странах, осуществляя там сепаратную политику по своему собственному усмотрению. Взять, например, положение в Италии, рассматривавшееся на конференции в соответствии с ее повесткой дня.

К моменту конференции значительная часть итальянской территории была очищена от фашистских войск. На освобожденной же части страны американские и английские власти продолжали проводить сепаратную политику, носившую антидемократический характер. Действия англо-американских оккупационных властей в Италии с первых же дней их создания подвергались критике как со стороны демократических кругов Италии, так и со стороны мировой общественности. В этой связи советская делегация выразила пожелание получить всестороннюю информацию о выполнении соглашения о перемирии с Италией и представила конкретные предложения в отношении Италии, направленные на ликвидацию остатков фашизма в стране и ее демократизацию. Англичане и американцы, как и накануне конференции, пытались представить положение в Италии в розовом свете. Однако в результате настойчивости советской делегации ее предложения вошли в подписанную на московской конференции «Декларацию об Италии»[403]. Принятие этого важного документа, а также создание Консультативного совета по вопросам Италии, состоявшего из представителей Англии, США, СССР и Французского комитета национального освобождения с последующим включением в него представителей Греции и Югославии, явилось положительным фактором. Действия американских и английских властей на освобожденной от германских войск части территории Италии были несколько ограничены.

Или взять другой вопрос – о положении во Франции, который также рассматривался на конференции. Английская делегация внесла на конференции документ под названием «Основная схема управления освобожденной Францией». Согласно этой схеме верховная власть в освобожденной Франции должна была принадлежать главнокомандующему союзными войсками; что же касается гражданской администрации, то она осуществлялась бы французскими гражданами, но под контролем союзного главнокомандующего и только в ограниченных объемах. При решении гражданских дел главнокомандующий должен был консультироваться с французской военной миссией, находящейся при его штабе. Таким образом, Французский комитет национального освобождения фактически этой схемой устранялся от управления освобожденной Францией, а на ее территории предусматривалось создание оккупационного режима. Предложение английских представителей было одобрено американской стороной.

Сам Французский комитет национального освобождения не был ознакомлен с английским проектом, и поскольку Иден добивался одобрения этого документа московской конференцией, то становилось очевидным его стремление получить согласие Советского Союза на право безграничной власти англо-американских органов на территории Франции. Советское правительство с этим предложением не могло, разумеется, согласиться, в результате чего «основная схема» не была одобрена конференцией.

Этот документ по решению конференции был передан на рассмотрение созданной Европейской консультативной комиссии.

Позиция правительства США на московской конференции мало чем отличалась от позиции английского правительства. Как правило, американцы поддерживали предложения и соображения, высказываемые англичанами. Вместе с тем между позициями США и Англии проглядывались и некоторые различия. Если интересы Англии были сконцентрированы главным образом на европейских проблемах, то США выдвигали на первое место вопросы, имеющие отношение к установлению послевоенного порядка в мире в целом. Вашингтон стремился прежде всего добиться полного устранения своего потенциально наиболее опасного империалистического противника – Германии. Кроме того, американцы предложили принять на конференции решения по широкому кругу экономических проблем (продовольствие, сельское хозяйство, транспорт, средства связи, финансы, торговля и др.) периода послевоенной реконструкции, которые позволили бы американским монополиям, разбогатевшим в годы войны, распространить свои щупальца на весь земной шар.

Правда, на конференции американская делегация была несколько пассивнее своих английских коллег. Частично это объяснялось тем, что делегацию США возглавлял государственный секретарь К. Хэлл, который впервые принимал непосредственное участие в обсуждении проблем трехсторонних отношений и на котором, видимо, еще лежал груз изоляционизма. Он порой уходил на конференции от высказывания точки зрения по некоторым европейским вопросам, считал их делом, которое должно быть урегулировано между Англией и СССР, очень часто ссылался на отсутствие позиции, не раз предлагал сократить время обсуждения тех или иных вопросов и т. д. На практике все важные переговоры на конференции проходили между главами советской и английской делегаций. Кордел Хэлл, как сообщал в Лондон английский посол в Москве Кларк Кэрр, «выглядел и передвигался как великолепный старый орел» и «его вводили… со всем должным уважением в существо решений, которые принимались» его двумя коллегами. Это была, пожалуй, последняя важная международная встреча, на которой не американцы, а англичане выступали от имени Запада в переговорах с Советским Союзом[404].

Наиболее существенные предложения, внесенные американцами, касались германской проблемы и декларации четырех государств по вопросу о всеобщей безопасности. 23 октября 1943 г. Хэлл представил конференции подробно разработанное предложение об обращении с Германией. Оно состояло из трех частей. Первая – включала основные принципы безоговорочной капитуляции Германии, во второй речь шла об обращении с Германией в течение периода перемирия и, наконец, в третьей излагались основы будущего политического статуса Германии. Американское правительство предложило провести децентрализацию германской политической структуры и поощрять направленные на это различные движения внутри самой Германии, в частности движения «в пользу уменьшения прусского влияния на рейх».

Иден выступил на конференции с одобрением американского предложения, изложив на заседании 25 октября план британского правительства относительно будущего Германии. «Мы хотели бы разделения Германии на отдельные государства, – сказал Иден, – в частности мы хотели бы отделения Пруссии от остальной части Германии. Мы хотели бы поэтому поощрять те сепаратистские движения в Германии, которые могут найти свое развитие после войны. Конечно, сейчас трудно определить, какими возможностями мы будем располагать для осуществления этих целей, и можно ли будет их добиться путем применения силы»[405].

Что касается позиции Советского Союза по вопросу о будущем Германии, то, выступая на одном из заседаний конференции, глава советской делегации подчеркнул, что СССР занимает в этом вопросе особое положение. «Поскольку германские войска все еще находятся на значительной части территории Советского Союза, – заявил он, – мы особенно чувствуем потребность в том, чтобы как можно скорее сокрушить гитлеровскую армию и выбросить ее с нашей территории»[406]. Поэтому Советское правительство считало нецелесообразным в данный момент выступать с какими-либо заявлениями, которые могли бы привести к ужесточению германского сопротивления. Кроме того, как заявил Молотов, Советское правительство еще не пришло к какому-либо определенному мнению по вопросу о будущем Германии и продолжает его тщательно изучать. А. Гарриман докладывал в Вашингтон, что, по его мнению.

«подход русских к Германии, как выяснилось на конференции, в основном является удовлетворительным. Разумеется, несомненно то, что они склонны добиться полного уничтожения Гитлера и нацизма. Они готовы заниматься Германией на основе трехсторонней ответственности…»[407]. Видимо, под влиянием высказанных советской делегацией соображений участник конференции, американец Ф. Мозли констатировал наличие сомнений относительно выгод расчленения; на конференции была выражена «возрастающая склонность держать этот вопрос открытым»[408].

Центральной темой московской конференции было укрепление сотрудничества между главными государствами антигитлеровской коалиции. Особенна подчеркивали необходимость расширения и совершенствования сотрудничества представители Советского Союза. Так, на одном из заседаний глава советской делегации, касаясь этой темы, заявил: «Мы располагаем опытом сотрудничества, имеющим величайшее значение, – опытом совместной борьбы против общего врага. Наши народы и наши государства и правительства заинтересованы в том, чтобы уже теперь принимать такие меры, которые предупредили бы агрессию и нарушение мира в будущем, после этой тягчайшей войны»[409]. Главным условием укрепления сотрудничества между тремя великими державами Советское правительство считало честное, добросовестное выполнение союзнических обязательств. Так, в беседе главы Советского правительства с министром иностранных дел Англии 21 октября 1943 г. был затронут вопрос об англо-американских поставках Советскому Союзу и имёвшей по этому поводу место переписке между Сталиным и Черчиллем. Ссылаясь на эту переписку, Сталин сказал: «Мы поняли это так, что англичане считают себя свободными от своих обязательств, которые они взяли по договору с нами, а отправку транспортов считают подарком нам или милостью. Это непереваримо для нас. Мы не хотим ни подарков, ни милости, но мы просто просим выполнить по мере возможности свои обязательства»[410]. При постановке вопроса о сокращении сроков войны Советский Союз также добивался того, чтобы союзники – США и Англия – выполнили те обязательства, которые они взяли перед Советским Союзом в различных соглашениях и договоренностях.

Несколькими днями спустя, в очередной встрече со Сталиным, когда английский министр иностранных дел назвал англичан «маленьким мальчиком», а СССР и США – «двумя большими мальчиками», глава Советского правительства на это заметил, что такое определение является неправильным выражением. «В этой войне, – говорил он, – нет ни маленьких, ни больших. Все делают свое дело. Мы не развили бы такого наступления, если бы немцам не угрожало бы вторжение на Западе. Уже один страх вторжения, один призрак вторжения не позволяет Гитлеру значительно усиливать свои войска на нашем фронте. На Западе немцев удерживает только призрак. На нашу же долю выпало более трудное дело»[411].

Принятие ряда важных решений конференцией отражало готовность участников московской конференции продолжать политику сотрудничества. К их числу относится прежде всего Декларация четырех государств по вопросу о всеобщей безопасности, заложившая фундамент создания Организации Объединенных Наций[412].

Поскольку речь шла о принятии документа, имевшего значение для всех государств антигитлеровской коалиции, было признано необходимым пригласить представителя Китая подписать принятую декларацию. В ней указывалось, что после окончания войны усилия союзников будут направлены к достижению мира и безопасности, что в ближайшее время будет создана международная организация по обеспечению мира и безопасности и что в послевоенной политике державы не будут применять военных средств в решении спорных вопросов без взаимной консультации. В этой декларации правительства четырех держав торжественно провозглашали, что они будут совещаться и сотрудничать друг с другом и с другими членами Объединенных Наций в целях достижения осуществимого всеобщего соглашения в отношении регулирования вооружений в послевоенный период.

В этом первом совместном заявлении великих держав о необходимости создания международной организации по сохранению мира и безопасности народов нашли свое отражение большие изменения в международной обстановке, происшедшие с начала второй мировой войны. Исторические победы советских вооруженных сил, одержанные в 1942-1943 годах, и возросший международный авторитет СССР привели к тому, что планы создания англо-американских полицейских сил в послевоенный период, вынашивавшиеся Вашингтоном и Лондоном в начале войны, оказались бесперспективными. В предложенной четырьмя державами широкой системе международного сотрудничества и безопасности активное участие должны были принять все миролюбивые государства, большие и малые – принцип, неизменно отстаивавшийся Советским государством с первых же дней его существования.

Советская делегация на конференции внесла важный вклад в решение проблемы создания международной организации безопасности, предложив образовать в Вашингтоне, Лондоне или Москве комиссию в составе представителей трех держав, а через некоторое время на определенной стадии работы и представителей других Объединенных Наций, для предварительной совместной разработки вопросов, связанных с учреждением всеобщей международной организации.

Московская конференция рассматривала также и другие вопросы, в частности об общей линии поведения в случае попыток мирного зондажа со стороны вражеских государств. При обсуждении этого вопроса глава делегации СССР заявил, что Советское правительство категорически возражает против того, чтобы вести с союзниками гитлеровской Германии какие-либо переговоры о половинчатых мерах. «Мы считали и считаем, что переговоры могут быть только о капитуляции, – заявил советский представитель. – Всякого рода другие переговоры – это нестоящие переговоры, они даже могут помешать решению главного вопроса. Во время теперешней войны переговоры могут идти не о перемирии, а только о капитуляции, о сдаче»[413]

Согласно принятому на московской конференции решению, три правительства обязывались «немедленно информировать друг друга о всякого рода пробных предложениях мира», а также проводить консультации друг с другом для согласования действий в отношении подобных предложений[414].

Важно отметить также, что правительства великих держав антигитлеровской коалиции впервые в ходе войны совместно подтвердили формулу безоговорочной капитуляции фашистских государств как единственное условие прекращения войны. В упомянутой декларации по вопросу о всеобщей безопасности правительства антигитлеровской коалиции заявили о своей решимости «продолжать военные действия против тех держав оси, с которыми они соответственно находятся в состоянии войны, пока эти державы не сложат своего оружия на основе безоговорочной капитуляции»[415]. Министры иностранных дел приняли специальную декларацию об Австрии, в которой захват Германией Австрии в 1938 году объявлялся недействительным.

В целях согласования своей политики по важнейшим вопросам послевоенного устройства мира, и в частности по вопросам, связанным с выходом из фашистской коалиции отдельных ее членов, на московской конференции было решено создать две международные комиссии – Европейскую консультативную комиссию (ЕКК) и Консультативный совет по вопросам Италии. На одну из них – Европейскую консультативную комиссию – возлагалась задача «изучать европейские вопросы, связанные с окончанием военных действий, которые три правительства признают целесообразным ей передать, и давать трем правительствам по ним объединенные советы». «Правительства трех держав выражают пожелание, – говорилось в решении московской конференции, – чтобы комиссия в качестве одной из первых своих задач как можно скорее выработала детальные рекомендации по поводу условий капитуляции, которые должны быть предъявлены каждому из европейских государств, с которым любая из трех держав находится в состоянии войны, а также по поводу механизма, необходимого для обеспечения выполнения этих условий»[416].

Наряду с созданными на московской конференции органами союзников министры иностранных дел СССР, США и Англии в целях постоянного сотрудничества по различным политическим вопросам предусмотрели специальную дипломатическую процедуру трехсторонних консультаций. Иден рассказал об этой процедуре следующее: «Мы положили на конференции начало тому, что я считаю в известной мере новшеством в дипломатической практике…, – мы согласились с тем, что могут возникнуть проблемы, которые мы захотели бы поставить на рассмотрение в одной из столиц, где министр иностранных дел данного государства и два посла могли бы встретиться, обсудить проблему и выработать соответствующие рекомендации. Иногда это может происходить в Лондоне, иногда в Вашингтоне, иногда в Москве. Каждая такая встреча будет иметь характер трехсторонней конференции ad hoc…»[417].

Таким образом, московская конференция министров иностранных дел не только создала новые органы международного сотрудничества, такие как Европейская консультативная комиссия и Консультативный совет по Италии, но и предусмотрела новую дипломатическую процедуру с целью обеспечения тесного сотрудничества государств антигитлеровской коалиции по вопросам, связанным с организацией послевоенного мира.

По окончании конференции главы трех делегаций подписали заключительные документы конференции: особо секретный протокол, посвященный внесенному Советским Союзом предложению о сокращении сроков войны, и секретный протокол, в котором были зафиксированы решения по всем остальным пунктам повестки дня. За подписями глав трех держав была принята декларация «Об ответственности гитлеровцев за совершаемые зверства».

Решения московской конференции были с большим одобрением встречены в Советском Союзе, Англии, США и в других странах. В передовой статье газеты «Правда» 2 ноября 1943 г., озаглавленной «Важный вклад в общее дело союзников», говорилось: «Важной стороной всей Московской конференции является то, что она впервые дала возможность прийти к общим существенным решениям трем ведущим союзным государствам. Конференция стояла перед сложной и трудной задачей дальнейшего укрепления англо-советско-американского сотрудничества, которое лежит в основе великой борьбы народов против гитлеровской тирании и которое должно заложить фундамент для широкого и прочного объединения миролюбивых стран в послевоенный период». В статье отмечалось, что конференция добилась успеха в решении важных и неотложных вопросов ведения войны и вместе с тем выработала общие принципы для подготовки послевоенного сотрудничества больших и малых государств, заинтересованных в обеспечении национальной безопасности и всеобщего мира[418].

Высокая оценка работы московской конференции давалась и в США, и в Англии. «Результаты московской конференции, – отмечала газета «Нью-Йорк тайме» 2 ноября 1943 г., – превзошли самые оптимистические ожидания и должны приветствоваться как крупная победа Объединенных Наций».

Конференция в Каире

Московская конференция создала благоприятные условия для проведения встречи руководителей трех союзных держав. Принципиальная договоренность о проведении такой встречи была достигнута между главами правительств СССР, США и Англии осенью 1943 года. Разногласия возникли по вопросу о месте встречи. Рузвельт предлагал провести конференцию либо в Каире, либо в Багдаде. Называл он и другие города. Со своей стороны Сталин, ссылаясь на обязанности верховного главнокомандующего, обязывающие его к повседневному руководству военными операциями на фронте, не видел возможности направляться в отдаленные места, в особенности туда, где установление бесперебойной связи с фронтами вызывает затруднения. Поэтому ort предложил Рузвельту провести встречу в верхах в Тегеране. После длительной советско-американской переписки Рузвельт согласился с предложением Сталина.

Черчилль не возражал против проведения конференции глав трех правительств в любом из предложенных городов, в том числе в Тегеране. Он, однако, настаивал на том, чтобы встрече «большой тройки» предшествовала очередная англо-американская конференция. Необходимость в такой конференции английский премьер обосновывал наличием якобы многих неясных вопросов в запланированной в Квебеке операции «Оверлорд». Он прямо писал президенту о том, что полагает необходимым вновь подробно рассмотреть планы открытия второго фронта в Северной Франции в свете влияния этой операции на военные действия в Средиземном море и внести соответствующие поправки в принятые уже решения. Рузвельт хорошо понимал, чего добивается Черчилль – поддержки американцами его пресловутой «балканской стратегии». Было ясно, что проведение новых англо-американских переговоров могло привести к пересмотру принятых в Квебеке решений.

Идеи Черчилля, однако, не совпадали с планами американского военного командования, отдававшего приоритет операциям на Тихом океане и в Западной Франции. Кроме того, Рузвельт, выступавший за проведение двусторонней советско-американской встречи еще летом 1943 года, полагал нежелательными предварительные переговоры между американцами и англичанами, считая, что такие переговоры могут быть восприняты как сговор против Советского Союза. Такой же точки зрения придерживался и американский посол в Москве А. Гарриман[419].

Однако ввиду того, что Черчилль продолжал настаивать на своем, Рузвельт решил изменить характер намеченной встречи, местом которой был избран Каир. Он пригласил на нее представителей Советского Союза – народного комиссара иностранных дел и военных советников, а также главу китайского гоминьдановского правительства Чан Кай-ши. Черчилль негодовал по поводу принятого Рузвельтом решения. С большой обидой писал английский премьер-министр президенту о том, что англичане и американцы имеют право, как казалось ему, встречаться друг с другом наедине для обсуждения операций их собственных вооруженных сил.

На каирской конференции (22-26 ноября 1943 г.) кроме Рузвельта и Черчилля, сопровождаемых многочисленными советниками, присутствовала китайская делегация во главе с Чан Кайши. Хотя сначала советская сторона дала согласие на участие народного комиссара иностранных дел СССР в конференции, однако позже глава Советского правительства сообщил Рузвельту, что Молотов не сможет прибыть в Каир[420].

Участие советского представителя в каирской конференции накануне встречи в верхах действительно вряд ли было оправданным, Оно могло бы привести к тому, что СССР оказался бы связанным решениями указанной конференции, на которой был бы представлен скорее в качестве наблюдателя, имея в виду как характер обсуждавшихся вопросов (тихоокеанский театр военных операций), так и ранг своего представителя (США, Англия и Китай были представлены главами правительств). Кроме того, это могло бы вызвать нежелательные осложнения в советско-японских отношениях, которые и без того были напряженными из-за постоянного нарушения Японией советско-японского пакта о нейтралитете от 13 апреля 1941 г.

Работа каирской конференции была сосредоточена в основном вокруг дальневосточных проблем. Английские представители не скрывали свое недовольство этим обстоятельством. Черчилль вспоминает в своих мемуарах: «Присутствие Чан Кайши, – пишет он, – привело как раз к тому, чего мы опасались. Китайский вопрос, длинный, запутанный и второстепенный, сильно мешал переговорам английских и американских штабов. Кроме того, …президент, преувеличивавший значение индийско-китайской сферы, вскоре оказался поглощенным продолжительными совещаниями с генералиссимусом. Надежда убедить Чан Кайши и его супругу посмотреть пирамиды и развлечься до тех пор, пока мы не вернемся из Тегерана, оказалась тщетной, и в результате китайские дела заняли в Каире не последнее, как это должно было быть, а первое место»[421].

Переговоры в Каире по вопросам дальневосточной стратегии не привели к каким-либо существенным результатам из-за англо-американских разногласий. И хотя Рузвельт дал обещание Чан Кайши осуществить морской десант в Юго-Восточной Азии, ввиду отрицательной позиции Англии в отношении указанной операции она не была осуществлена в срок.

В беседах между Рузвельтом и Чан Кайши были также рассмотрены некоторые политические вопросы, относящиеся к Дальнему Востоку и Юго-Восточной Азии. Они касались будущего Индокитая, Гонконга, Северо-Восточного Китая, Малайи, Бирмы и др.

Участники каирской встречи согласовали коммюнике, которое было опубликовано после окончания Тегеранской конференции, 1 декабря 1943 г. Оно представляло собой заявление США, Англии и Китая о целях войны против Японии и позже стало известно под названием Каирской декларации.

В ней указывалось, что США, Англия и Китай ведут войну против Японии, чтобы «остановить и покарать» агрессоров и принудить их к безоговорочной капитуляции. Цель США, Англии и Китая заключается в том, чтобы лишить Японию всех островов на Тихом океане, которые она «захватила или оккупировала с начала первой мировой войны 1914 года, и в том, чтобы все территории, которые Япония отторгла у китайцев, как, например, Маньчжурия, Формоза и Пескадорские острова, были возвращены Китайской Республике». Далее в декларации говорилось, что «они не стремятся ни к каким завоеваниям для самих себя и не имеют никаких помыслов о территориальной экспансии»[422].

Вторая мировая война показала всю слабость колониальной системы империализма, привела к дальнейшему обострению противоречий внутри ее, к расширению и усилению национально-освободительного движения народов Азии против колонизаторов. Война обнажила также и слабые стороны колониальных держав. Сравнительно легкие победы Японии над западными колониальными державами продемонстрировали азиатским народам возможность успешной борьбы против ненавистного колониального ига. В Вашингтоне и Лондоне не могли игнорировать все эти факторы: продолжать политику старыми средствами становилось все менее перспективным. Поэтому авторы Каирской декларации пытались придать ей привлекательную форму, сделать ее созвучной с настроениями народов азиатского материка. Она должна была сгладить тот отрицательный эффект, который имело заявление Черчилля о том, что Атлантическая хартия не распространяется на Азию.

Другим мотивом, которым руководствовались авторы Каирской декларации, было, несомненно, их стремление ослабить позиции своего империалистического конкурента на Дальнем Востоке – Японии. В этом вопросе Англия и США были единодушны. Что же касается будущего Дальнего Востока, то здесь их цели расходились. В Вашингтоне не скрывали намерения потеснить другие колониальные державы в районе Тихого океана и Дальнего Востока и занять здесь господствующее положение с помощью гоминьдановской клики. Этим, между прочим, и объясняется позиция США по вопросу о китайских территориях. В Лондоне же помышляли главным образом о возвращении захваченных японцами английских колониальных владений и полном восстановлении британской колониальной империи.

В Каирской декларации Рузвельт и Черчилль впервые за годы войны принимали решения по конкретным территориальным вопросам. До этого они отвечали отказом на неоднократные обращения Советского правительства об официальном признании США и Англией западных границ Советского Союза, существовавших к началу Великой Отечественной войны, ссылаясь на Атлантическую хартию. В свете принятого в Каире решения становилась очевидной тенденциозность и фальшивость утверждения Лондона и Вашингтона о невозможности для них рассмотрения территориальных вопросов до окончания войны.

По настоянию английских представителей на каирской конференции были обсуждены и некоторые вопросы англо-американской стратегии в Европе. Точка зрения Черчилля и английского командования по этим вопросам была изложена в ряде документов, в которых проводилась мысль о неизбежности новой оттяжки открытия второго фронта в Северной Франции. Однако на конференции в Каире не было принято никаких решений по вопросам стратегии союзников в Европе. Руководители США и Англии, видимо, отдавали отчет в том, что решение такого рода вопросов в самый канун конференции «большой тройки» было бы справедливо расценено как недружественный Советскому Союзу акт.

Тегеранская конференция

Закончив переговоры в Каире, Рузвельт и Черчилль отправились в Тегеран, где встретились с советской делегацией, возглавляемой Сталиным.

В течение четырех дней – с 28 ноября по 1 декабря 1943 г. – главы правительств СССР, США и Англии обменивались мнениями по важнейшим вопросам войны и мира. В составе делегаций были министры иностранных дел и военные советники. Вместо государственного секретаря США К. Хэлла в Тегеранской конференции принял участие Г. Гопкинс. Конференция не имела заранее согласованной повестки дня, каждая из делегаций сохраняла за собой право затрагивать любые интересующие ее вопросы. Участники излагали свои точки зрения не только на совместных пленарных заседаниях, но и во время двусторонних встреч, а также бесед на протокольных мероприятиях.

Учитывая дальность расположения американского посольства от места конференции и вытекающие отсюда неудобства и угрозу безопасности американского президента, глава советской делегации пригласил президента остановиться в советском посольстве. Английское посольство находилось по соседству с советским. Президент с удовлетворением принял приглашение.

Диалог «большой тройки» начался в Тегеране с беседы Сталина с Рузвельтом, состоявшейся 28 ноября, еще до официального открытия конференции. В течение часа собеседники затронули значительное число вопросов: обстановка на советско-германском фронте, подготовка к открытию второго фронта в Европе, военные операции против Японии (Сталин: «…Войска Чан Кайши плохо дерутся»), перспективы советско-американских отношений (Рузвельт: «…Американцам после войны потребуется большое количество сырья, и поэтому… между нашими странами будут существовать тесные торговые связи»), положение в Ливане, будущая роль Франции (Рузвельт: «Французам придется много поработать, прежде чем Франция действительно станет великой державой»), судьба колониальных территорий (Сталин: «…Нужно подумать о том, как заменить старый колониальный режим режимом более свободным»), послевоенное развитие Индии (Рузвельт: «Было бы лучше создать в Индии нечто вроде советской системы…»[12].), распределение торгового флота и некоторые другие [423].

Участники беседы не стремились к поиску взаимоприемлемых решений. Они скорее прощупывали друг друга, кратко и лаконично излагали свои мысли, обнаружив, что многие их оценки совпадают. Это касалось и отношения собеседников к позиции Черчилля по ряду вопросов: о будущем колониальных народов, о судьбе Индии, о роли Франции.

Черчилль был крайне недоволен самим фактом этой беседы Сталина с Рузвельтом. Английский премьер-министр просил Рузвельта встретиться с ним в тот же день утром, для того чтобы обговорить заранее военные вопросы, которые предстояло обсудить со Сталиным на первом пленарном заседании конференции, открывшемся в 4 часа дня. «Однако Рузвельт был непреклонен, – отмечает А. Гарриман. – В первую очередь он хотел встретиться со Сталиным и поговорить с ним наедине в присутствии лишь переводчика»[424].

Широкий круг вопросов, рассматривавшихся на конференции, можно разбить на две категории: относящиеся к ведению войны и к послевоенному устройству мира.

Основное внимание на конференции было уделено военным вопросам. На первом же пленарном заседании главы делегаций подробно изложили свою оценку положения на фронтах и дальнейших перспектив военных операций. Несмотря на то что на советско-германском фронте произошел коренной перелом и Красная Армия успешно изгоняла немецко-фашистских оккупантов с территории СССР, Советское правительство выступало в пользу полного и эффективного использования огромного военного и экономического потенциала союзных держав, настойчиво требуя организации крупных военных операций в Западной Европе. Оно считало, что это приведет к сокращению сроков войны, к сохранению миллионов человеческих жизней, огромных материальных ценностей.

«Я думаю, – говорил на первом заседании Тегеранской конференции Сталин, – что история нас балует. Она дала нам в руки очень большие силы и очень большие возможности. Я надеюсь, что мы примем все меры к тому, чтобы на этом совещании в должной мере, в рамках сотрудничества, использовать ту силу и власть, которые нам вручили наши народы»[425].

Хотя на предыдущих англо-американских совещаниях решение о высадке во Франции в 1944 году как будто было принято, тем не менее впоследствии, на московской конференции, а также из переписки между главами правительств становилось очевидным, что английское правительство вновь стремится поставить под сомнение открытие второго фронта в Европе в 1944 году. Эти опасения подтвердились и на Тегеранской конференции. Выступая с анализом военной обстановки на фронтах, Черчилль отдавал явное предпочтение развитию военных операций на Балканах, в восточной части Средиземного моря. Особое место в этих планах Черчилль отводил участию Турции в войне. «Если бы нам удалось склонить на свою сторону Турцию, – рекламировал он свою идею, – тогда можно было бы, не отвлекая ни единого солдата, ни единого корабля или самолета с основных и решающих фронтов, установить господство над Черным морем с помощью подводных лодок и легких военно-морских сил, протянуть правую руку России и снабжать ее армии гораздо менее дорогим и более быстрым путем и гораздо обильнее, чем через Арктику и Персидский залив»[426].

Все свое красноречие Черчилль употребил для того, чтобы поставить открытие второго фронта в Западной Европе в зависимость от успеха предлагавшейся им акции в юго-восточной части Европейского континента. Он не раз пускался в длинные рассуждения на одну и ту же тему – об операциях в Италии, десанте в Югославии, на острове Родос, в Турции.

Политическая подоплека стратегии Черчилля была очевидна. «Всякий раз, – рассказывал впоследствии своему сыну Эллиоту президент Рузвельт, – когда премьер-министр настаивал на вторжении через Балканы, всем присутствовавшим было совершенно ясно, чего на самом деле он хочет. Он прежде всего хочет врезаться клином в Центральную Европу, чтобы не пустить Красную Армию в Австрию и Румынию и даже, если возможно, в Венгрию»[427].

Итало-балкано-турецкие планы Черчилля, нацеленные, по существу, на воссоздание антисоветского «санитарного кордона», не отвечали ни общим целям борьбы антигитлеровской коалиции, ни объективным условиям ведения войны в Европе. Перенесение центра тяжести операций союзников в район Средиземного моря, расположенный вдали от важнейших стратегических, экономических и политических центров гитлеровской Германии, имело бы своим следствием дальнейшее затягивание войны и увеличение числа ее жертв. Начальник штаба армии США генерал Маршалл прямо заявил на совещании у президента Рузвельта накануне Тегеранской конференции, что результатом проведения операции на Балканах явилось бы продление сроков войны как в Европе, так и на Тихом океане.

Сталин выступил на конференции против плана Черчилля. Он сказал, что если конференция призвана обсудить военные вопросы, то СССР рассматривает в качестве наиболее важного и решающего из них осуществление операции «Оверлорд», то есть высадки в Западной Европе. Он подчеркнул: «Мы, русские, считаем, что наилучший результат дал бы удар по врагу в Северной или Северо-Западной Франции». Глава Советского правительства настаивал на том, чтобы операция «Оверлорд» была для союзников основной в 1944 году и чтобы одновременно с этой операцией был предпринят десант в Южной Франции в качестве отвлекающего маневра в поддержку операции «Оверлорд».

По мнению советской делегации, на конференции должны были быть решены следующие три основных вопроса: во-первых, установлен срок начала операции «Оверлорд»; во-вторых, принято решение об одновременной высадке союзного десанта на юге Франции и, в-третьих, решен вопрос о главнокомандующем операцией «Оверлорд». Что касается срока проведения операции «Оверлорд», то советская делегация считала, что она должна начаться не позднее мая 1944 года[428].

Американское правительство также не разделяло мнения британского премьер-министра относительно операции на Балканах. «Любая операция, предпринятая в восточной части Средиземного моря, – говорил на конференции Рузвельт, – повлекла бы за собой отсрочку операции «Оверлорд» до июня или июля». Поэтому он предложил, чтобы «военные эксперты рассмотрели возможность организации высадки на юге Франции в сроки, предложенные Сталиным»[429].

Еще более откровенно свою точку зрения по этому вопросу Рузвельт изложил в беседе со своим сыном Эллиотом. «Я уверен в одном, – говорил он. – Если путь к скорейшей победе ценой минимальных потерь со стороны американцев лежит на западе, и только на западе, и нам нет нужды понапрасну жертвовать своими десантными судами, людьми и техникой для операций в районе Балкан, – а наши начальники штабов убеждены в этом, – то больше не о чем и говорить…

Я думаю, я надеюсь, Черчилль понял, что наше мнение именно таково и что оно не изменится»[430].

Черчилль, однако, продолжал настаивать на своем. Не имея возможности отклонить операцию «Оверлорд», он, тем не менее, всячески цеплялся за свою «балканскую стратегию» и просил на одном из заседаний конференции отметить в протоколе, что он ни при каких обстоятельствах не согласится «приостановить операции средиземноморских армий, включающих двадцать английских и подчиненных англичанам дивизий, к тому же только для того, чтобы точно выдержать срок – первое мая – начало операции «Оверлорд»[431].

На какие только хитрости не пускался Черчилль, чтобы добиться принятия угодного ему решения. Так, на одном из заседаний конференции он пытался изобразить позицию своих оппонентов как призыв к бездействию многочисленных британских войск, дислоцированных в районе Средиземного моря. С такой якобы постановкой вопроса Черчилль» не соглашался. «Мы должны оказывать помощь нашим русским друзьям», – с пафосом восклицал он. На это Сталин с сарказмом заметил: «По Черчиллю выходит, что русские требуют от англичан того, чтобы англичане бездействовали»[432].

Наконец, для того чтобы затянуть принятие решения по вопросу об операции «Оверлорд», Черчилль предложил поручить весь комплекс сложных военных вопросов на окончательное согласование военных советников. Сталин решительно возразил и против этого, понимая, что это очередная уловка английского премьер-министра. Он сказал, что указанный вопрос эффективнее и быстрее могут решить сами главы правительств.

Несговорчивость и упрямство премьера заставили Сталина спросить Черчилля в упор: «…Верят ли они (англичане. – В.И.) в операцию «Оверлорд» или они просто говорят о ней для того, чтобы успокоить русских». На этот прямой вопрос Черчиллю пришлось дать заверения в том, что англичане будут обязаны перебросить все возможные силы против немцев, когда начнется осуществление операции «Оверлорд»[433].

В конце концов английский план военных операций в восточной части Средиземного моря был отклонен и было утверждено важнейшее решение об открытии второго фронта в Западной Европе в мае 1944 года («Оверлорд»). На одном из последних пленарных заседаний Тегеранской конференции А. Брук зачитал собравшимся единогласно принятое объединенным комитетом начальников штабов решение о том, что начало операции «Оверлорд» состоится в течение мая и что она будет поддержана операцией в Южной Франции. Масштабы последней зависели от количества десантных судов, которые к тому времени имелись бы в наличии у союзников.

Желая помочь осуществлению плана «Оверлорд», делегация Советского Союза заявила, что советские вооруженные силы начнут наступление одновременно с высадкой союзников во Франции. «Чтобы не дать немцам возможности маневрировать своими резервами и перебрасывать сколько-нибудь значительные силы с восточного фронта на запад, – заявил глава советской делегации на конференции, – русские обязуются к маю организовать большое наступление против немцев в нескольких местах, с тем чтобы приковать немецкие дивизии на восточном фронте и не дать немцам возможности создать какие-либо затруднения для “Оверлорда”»[434]. Это заявление было с одобрением и благодарностью встречено другими участниками конференции.

Правительства Англии и США приняли на себя обязательства также и относительно численности армии вторжения, определив ее в 35 дивизий. По настоянию советской делегации президент и премьер дали согласие на быстрейшее решение вопроса о главнокомандующем операцией «Оверлорд», с тем чтобы союзники в ближайшее время приступили к практической подготовке десанта.

В декларации, опубликованной после Тегеранской конференции, руководители трех держав заявили, что они согласовали планы уничтожения германских вооруженных сил и «пришли к полному соглашению относительно масштабов и сроков операций, которые будут предприняты с востока, запада и юга».

«…Никакая сила в мире, – заявляли авторы декларации, – не сможет помешать нам уничтожить германские армии на суше, их подводные лодки на море и разрушать их военные заводы с воздуха»[435].

Трудно переоценить значение решений о согласованных операциях, об открытии второго фронта в Западной Европе и отклонении различных «балканских вариантов» Черчилля. Комментируя военное решение Тегеранской конференции, газета «Известия» 7 декабря 1943 г. писала: «Это решение является величайшим торжеством принципа согласованной коалиционной стратегии против общего врага. Осуществление подобного принципа во все времена считалось самой трудной среди всех задач, выдвигаемых ведением совместной войны. Ныне военные штабы союзников разработали планы решительных операций, согласовали их между собой в объемах и сроках, получили санкцию руководителей трех держав, утвердивших эти планы и сроки»[436].

На первом заседании конференции, комментируя заявление Рузвельта относительно войны в районе Тихого океана, Сталин сделал важное заявление: «Мы, русские, приветствуем успехи, которые одерживались и одерживаются англо-американскими войсками на Тихом океане. К сожалению мы пока не можем присоединить своих усилий к усилиям наших англо-американских друзей потому, что наши силы заняты на западе и у нас не хватит сил для каких-либо операций против Японии. Наши силы на Дальнем Востоке более или менее достаточны лишь для того, чтобы вести оборону, но для наступательных операций надо эти силы увеличить, по крайней мере, в три раза. Это может иметь место, когда мы заставим Германию капитулировать. Тогда – общим фронтом против Японии»[437]. Намерение Советского Союза активно участвовать в военных действиях на Дальнем Востоке, его решимость объявить войну Японии глава Советского правительства подтвердил и накануне закрытия конференции.

Сообщение об этом намерении было встречено с большим удовлетворением другими участниками. Черчилль назвал упомянутое заявление Сталина историческим. Оно свидетельствовало о решимости Советского Союза в тесном сотрудничестве с другими государствами антифашистской коалиции добиться ликвидации основных очагов второй мировой войны и установления прочного и длительного мира как в Европе, так и на Дальнем Востоке.

При обсуждении военных вопросов на конференции английская делегация, как уже отмечалось, неоднократно поднимала вопрос о вступлении Турции в войну. Подоплека позиции Англии с предельной ясностью раскрыта в документе Форин Офиса, в котором говорится, что «вступление Турции в войну явилось бы наилучшим, если не единственным, средством удержать русских от установления контроля над Балканами… Если турки сохранят нейтралитет, британские силы не смогут, по-видимому, попасть на Балканы до того, как оттуда уйдут немцы, или до того, как там утвердятся русские»[438].

В ходе конференции стало ясно, что в случае вступления Турции в войну союзники отвлекут от проведения главных военных операций часть своих сил, что приведет к очередной затяжке открытия второго фронта. Советский Союз был против такой отсрочки. Поэтому советская делегация указывала, что планирование всех других военных операций не должно мешать основной операции, а напротив, всячески содействовать ей. Это в полной степени относилось и к военным акциям, связанным с обеспечением вступления Турции в войну.

Ввиду положительного решения конференцией основного вопроса – об открытии второго фронта в Западной Европе – советская делегация согласилась на включение в военные решения Тегеранской конференции договоренности о желательности, с военной точки зрения, вступления Турции в войну на стороне союзников до конца 1943 года. На конференции была также достигнута договоренность направить приглашение президенту Турции прибыть в начале декабря 1943 года в Каир для проведения переговоров с Рузвельтом и Черчиллем[13].

В рамках обсуждения военных вопросов Рузвельт передал в Тегеране Сталину меморандумы, в которых ставился вопрос о возможности использования вооруженными силами США советских военно-морских и авиационных баз. При этом американский президент просил, чтобы военной миссии США в Москве была в срочном порядке передана необходимая информация, касающаяся аэродромов, жилищ, снабжения, средств связи и метеорологических условий в Приморском крае. Поставленный американцами вопрос не был разрешен на Тегеранской конференции. Советская сторона проявляла в этом деле вполне оправданную осторожность, чтобы не дать повода к новым провокациям с японской стороны.

Что же касается вопроса об использовании американцами авиационных баз в Советском Союзе для сквозной бомбардировки Германии, также поставленного на Тегеранской конференции делегацией США, то Советское правительство вскоре после конференции выразило согласие на эту просьбу американцев. В ноте правительства СССР от 25 декабря 1943 г. говорилось, что «с советской стороны в принципе не имеется возражений к предоставлению на территории СССР для американских военных самолетов воздушных баз в целях осуществления сквозной бомбардировки Германии». Соответствующим советским военным органам было дано указание начать переговоры по данному вопросу с военными представителями Соединенных Штатов в Москве.

На Тегеранской конференции были рассмотрены также многочисленные вопросы международной жизни. Наиболее важными из них были: создание Организации Объединенных Наций, будущее Германии и польский вопрос. Обсуждение этих ключевых вопросов послевоенного устройства мира имело особое значение, так как заложило основу последующих решений по ним.

Особый интерес к вопросу о создании будущей международной организации безопасности проявлял американский президент. Участник конференции А. Гарриман в своих воспоминаниях отмечает, что «главной политической целью Рузвельта в Тегеране было добиться согласия Сталина на создание Объединенных Наций в конце войны»[439].

Во время беседы со Сталиным Рузвельт нарисовал схему этой организации, из которой следовало, что международная организация будет, по мнению США, состоять из трех основных органов. Одним из этих органов должна быть Ассамблея, в состав которой вошли бы все Объединенные Нации. Ассамблея «собиралась бы в разных местах в определенное время для обсуждения мировых проблем и дачи рекомендаций для их разрешения».

Вторым органом будущей международной организации должен был быть Исполнительный комитет в составе СССР, США, Англии и Китая, двух европейских стран, одной латиноамериканской, одной средневосточной, одной дальневосточной и одного из британских доминионов. Этот Исполнительный комитет имел бы своей задачей рассмотрение всех невоенных вопросов – экономических, продовольственных, вопросов здравоохранения и т. д.

Рузвельт не сумел дать четкого ответа на вопрос о характере решений, принимаемых указанным Исполнительным комитетом.

Третий орган будущей международной организации президент назвал «полицейским комитетом», состоящим из представителей СССР, США, Англии и Китая. Этот орган должен был быть органом принуждения, который располагал бы полномочиями немедленно принимать меры против угрозы миру или в случае возникновения чрезвычайного положения[440].

На самой конференции Рузвельт не высказывался определенно относительно порядка принятия великими державами – главными участницами будущей международной организации тех или иных решений. Однако в беседе со своим сыном он изложил точку зрения по этому вопросу более определенно. Он сказал: «…Мир до такой степени зависит от единства действий этих трех государств (СССР, США и Англии. – В.И.), что в важных вопросах отрицательная позиция хотя бы одного из них должна будет налагать вето на «спорное предложение в целом». «Отец сказал, – вспоминает Эллиот Рузвельт, – что вопрос о праве вето подлежит еще тщательному обсуждению, но, что, вообще говоря, он поддерживает этот принцип, учитывая бесспорную необходимость сохранения единства «тройки» в будущем»[441].

Соображения Рузвельта относительно будущей международной организации, высказанные им в Тегеране, мало чем отличались от того, что президент говорил другим своим собеседникам, в частности Идену в марте 1943 года. Главное отличие заключалось в том, что теперь речь уже шла о «четырех полицейских», тогда как ранее США считали, что главная ответственность за «порядок в мире» должна находиться в руках двух держав – Соединенных Штатов и Англии.

Сталин с интересом слушал разъяснения Рузвельта и в целом поддержал идею создания международной организации по сохранению мира и безопасности. Он назвал схему, изложенную президентом, хорошей и высказал вместе с тем мнение о целесообразности создания не одной, а двух организаций: одной – европейской, а второй – дальневосточной или, может быть, мировой. Эти соображения свидетельствовали, в частности, о том особом значении, которое Советский Союз всегда придавал обеспечению мира в Европе, европейскому сотрудничеству. Большое внимание уделяла советская сторона предотвращению новой агрессии со стороны Германии и Японии. «Для того, чтобы предотвратить агрессию, – говорил Сталин Рузвельту, – тех органов, которые намечается создать, будет недостаточно. Необходимо иметь возможность занять наиболее важные стратегические пункты с тем, чтобы Германия не могла их захватить. Такие пункты нужно занять не только в Европе, но и на Дальнем Востоке для того, чтобы Япония не смогла начать новой агрессии»[442].

Вопрос об установлении контроля над стратегическими пунктами в целях «предупреждения новой большой войны» был рассмотрен на совещании министров иностранных дел 30 ноября. В результате обсуждения этого вопроса участники совещания пришли к выводу о необходимости установления контроля со стороны Объединенных Наций над германскими и японскими базами, которые были использованы агрессорами для нападения и развязывания войны.

Хотя дальнейшего углубленного обсуждения вопроса о будущей международной организации на конференции так и не состоялось, тем не менее главы трех правительств пришли к единому мнению о целесообразности создания одной мировой международной организации гш сохранению мира и безопасности.

Участники конференции обменялись мнениями о будущем Германии. Этот вопрос занимал особое место в союзнических планах послевоенного устройства мира. От его решения во многом зависела судьба Европы и всего мира. Развязывание германским империализмом на протяжении жизни одного поколения двух мировых войн с особой остротой ставило вопрос о создании условий, которые исключали бы возможность новой германской агрессии. На конференции столкнулись, по существу, два подхода к решению проблемы: один – англо-американский, направленный на раскол, расчленение Германии, а другой – советский, имевший своей целью ликвидацию германского милитаризма, фашизма и создание условий для демократического развития миролюбивой Германии.

Глава Советского правительства в беседе с президентом США 29 ноября говорил, что через 15-20 лет Германия сможет восстановить свои силы и начать новую войну, если ее ничто не будет сдерживать. Чтобы не допустить этого, сказал И.В. Сталин, союзники должны создать сильный орган, который будет иметь право занимать стратегически важные пункты. В случае угрозы агрессии со стороны Германии эти пункты должны быть немедленно заняты, чтобы окружить Германию и подавить ее. Рузвельт ответил, что он полностью согласен с этим мнением. Английский премьер-министр считал долгом США, Англии и СССР обеспечить безопасность в мире по крайней мере на 50 лет путем разоружения Германии, предотвращения перевооружения, установления контроля над германскими предприятиями, запрещения авиации и путем далеко идущих территориальных изменений.

На Тегеранской конференции американская и английская делегации изложили свои планы расчленения Германии. В последний день работы конференции Рузвельт выдвинул предложение о разделе Германии на пять автономных государств: 1) Пруссию, уменьшенную в размерах; 2) Ганновер и северо-западную часть Германии; 3) Саксонию и область Лейпцига; 4) Гессен-Дармштадт, Гессен-Кассель и область к югу от Рейна; 5) Баварию, Баден и Вюртемберг. Кроме того, Гамбург, Кильский канал, Рурскую область и Саар предлагалось поставить под международный контроль[443]. Американский план послевоенной организации Германии имел в своей основе сохранение и упрочение связей между американскими и германскими монополиями на условиях, выгодных для разбогатевшей на войне американской финансовой олигархии[14].

Английское правительство также стояло за расчленение Германии. Основу планов Черчилля составляла, однако, идея не американского, а английского господства в Германии. Английские правящие круги надеялись поставить под свой контроль рурскую промышленность и, опираясь на нее, занять господствующее положение в Европе. Черчилль предложил в целях ослабления Германии изолировать Пруссию, отторгнуть Баварию и ряд других южногерманских земель, объединив их с некоторыми странами Центральной Европы в Дунайскую конфедерацию.

Подход Советского Союза к германской проблеме коренным образом отличался от американских и английских планов расчленения Германии. С первых же дней войны Советский Союз провозгласил своей задачей не уничтожение германского государства и народа вообще, а ликвидацию гитлеровского государства и его армии, суровое наказание их руководителей. Эту же самую линию проводила советская делегация и на Тегеранской конференции. Как в ходе двусторонних бесед с Рузвельтом и Черчиллем, так и на заседаниях конференции, Сталин подчеркивал необходимость создания условий, которые исключали бы возможность повторения германской агрессии. В этом плане он говорил и о необходимости сурового наказания военных преступников, создания стратегических баз союзников в Европе для принятия необходимых военных мер для предотвращения германской агрессии, дальнейшего укрепления фронта антифашистских государств и т. д.

Что касается планов расчленения Германии, изложенных Рузвельтом и Черчиллем, то у Сталина возникли на этот счет серьезные сомнения. После выступления Черчилля на одном из заседаний глава советской делегации прямо сказал, что ему не нравится английский план расчленения Германии. В итоге на конференции не было принято решения по германскому вопросу; он был передан на дальнейшее рассмотрение в Европейскую консультативную комиссию.

Польский вопрос обсуждался в Тегеране главным образом между советской и английской делегациями. Американцы в целом солидаризировались с англичанами, но большой активности в этом вопросе не проявляли. Рузвельт в беседе со Сталиным прямо признался, что для него польский вопрос имеет значение главным образом с точки зрения избирательной кампании в США. «В Америке имеется шесть-семь миллионов граждан польского происхождения, – говорил он, – и поэтому я, будучи практичным человеком, не хотел бы потерять их голоса»[444].

Еще незадолго до конференции правительства Англии и США предприняли попытку добиться восстановления отношений между СССР и польским эмигрантским правительством[15]. А накануне самой конференции они запаслись дополнительной аргументацией указанного правительства, которая должна была служить «ориентиром» для Рузвельта и Черчилля при определении их позиции по польскому вопросу в Тегеране.

Вот какие «ориентиры» намечали авторы указанных документов: необходимость в «постоянной настороженности по поводу советского влияния, которое становится все возрастающим в союзных. странах», нежелание польского правительства вступать в какие бы то ни было дискуссии по вопросу о границах, подготовка «политической акции против СССР» в случае, если к моменту вступления советских войск на территорию Польши советско-польские отношения не будут восстановлены, и т. д. В одном из документов польское эмигрантское правительство ставило Лондон и Вашингтон в известность о том, что восстание в Польше против Германии запланировано осуществить во взаимном согласии с Англией и США либо накануне, либо в тот самый момент, когда советские войска вступят в Польшу[445].

Несмотря на эту неприкрыто антисоветскую позицию польской эмиграции, Рузвельт в начале обсуждения польской проблемы на Тегеранской конференции выразил надежду, «что Советское правительство сможет начать переговоры и восстановить свои отношения с польским правительством». Аналогичные надежды высказал и Черчилль. В ответ на это советская делегация подчеркнула особую заинтересованность СССР в наличии дружественных отношений с Польшей, ибо это связано с безопасностью западных границ Советского Союза. Вместе с тем советская делегация вновь указала на враждебную позицию, которую занимают польские эмигранты в отношении Советского Союза, и на подрывную деятельность польской подпольной реакции, которая наносит немалый ущерб как Советскому Союзу, так и освободительному движению польского народа.

Советское правительство подтвердило свое стремление видеть Польшу независимым, демократическим и сильным государством и свое желание развивать дружественные отношения с ней. «Мы – за восстановление, за усиление Польши»[446], – говорил на конференции Сталин. Было, однако, совершенно очевидно, что политика эмигрантского польского правительства исключала возможность развития таких отношений.

Главное внимание при обсуждении польской проблемы было уделено вопросу о границах Польши. Позиция советской делегации по данному вопросу сводилась к тому, чтобы обеспечить польскому народу справедливые, исторически обоснованные границы, которые явились бы границами мира с соседними с Польшей государствами.

На заседании 1 декабря Сталин разъяснил, что советская позиция по этому вопросу заключается в том, что «украинские земли должны отойти к Украине, а белорусские – к Белоруссии», то есть между СССР и Польшей должна существовать граница 1939 года. Советское правительство, сказал он, «стоит на точке зрения этой границы и считает это правильным»[447]. По той же причине Советский Союз считал справедливым возвращение Польше ее исконных земель на западе.

Со своей стороны Черчилль изложил Сталину свою позицию по вопросу о польских границах. Во время беседы после обеда, устроенного делегацией СССР в честь делегаций США и Англии, английский премьер-министр показал на трех спичках, какими он представляет границы между СССР, Польшей и Германией после войны. Одной спичкой он обозначил Германию, другой – Польшу и третьей – Советский Союз. По мнению Черчилля, все три спички должны быть передвинуты на запад с целью обеспечения защиты границ СССР. Глава английской делегации внес предложение, в соответствии с которым «очаг польского государства и народа должен быть расположен между так называемой линией Керзона и линией реки Одер, с включением в состав Польши Восточной Пруссии и Оппельнской провинции»[448].

В ответ на это Сталин указал, что Советский Союз не имеет незамерзающих портов в Балтийском море. Поэтому ему нужны были бы незамерзающие порты Кенигсберг и Мемель и соответствующая часть территории Восточной Пруссии[449].

Англия и США в принципе согласились удовлетворить советское пожелание. В послании Сталину, полученном в Москве 27 февраля 1944 г., Черчилль указал, что передачу СССР Кенигсберга и прилегающей к нему территории английское правительство считает «справедливой претензией со стороны России… Земля этой части Восточной Пруссии обагрена русской кровью, щедро пролитой за общее дело… Поэтому… русские имеют историческую и хорошо обоснованную претензию на эту немецкую территорию»[450].

Согласие Черчилля с изменениями границ Польши объяснялось рядом причин. Во-первых, английское правительство стремилось договориться по этому вопросу до того, как Красная Армия приступит к освобождению Польши от немецко-фашистских захватчиков. Иден в своих мемуарах признает это, отмечая, что «если эти вопросы (о границах Польши. – В.И.) оставались бы нерешенными до вступления советских войск в Польшу, то было бы еще труднее разрешить советско-польские проблемы»[451]. Другой причиной английской позиции была надежда на то, что в послевоенный период в Польше установится власть прозападных, антисоциалистических сил, что «линия Керзона» явится границей двух систем[16]. Наконец, передача Советскому Союзу части Восточной Пруссии укладывалась в рамки планов ослабления германского государства, за что ратовали в Тегеране как Рузвельт, так и Черчилль.

Руководители трех держав рассмотрели и другие вопросы. Они приняли декларацию об Иране, в которой заявляли о «желании сохранить полную независимость, суверенитет и территориальную неприкосновенность Ирана». Советская делегация информировала своих союзников о мирном зондаже, предпринятом финляндским правительством летом и осенью 1943 года. Состоялся обмен мнениями относительно передачи Советскому Союзу части итальянского флота и по ряду других вопросов.

Вечером 1 декабря закончилось последнее, четвертое пленарное заседание Тегеранской конференции. На следующий день ее участники стали разъезжаться.

Тегеранская конференция занимает особое место в истории международных отношений, внешней политики и дипломатии Советского Союза. Это была первая конференция руководителей трех ведущих держав антифашистской коалиции – СССР, США и Англии, в ходе которой был рассмотрен ряд важнейших вопросов войны и послевоенного устройства мира. Впервые в истории антигитлеровской коалицией была согласована коалиционная стратегия против общего врага. Это способствовало принятию совместных решений, важнейшим из которых было одобрение операции «Оверлорд» – открытие второго фронта в Европе.

Решения Тегеранской конференции были проникнуты оптимизмом, верой в победу. Это было одной из самых характерных особенностей конференции. Закрывая конференцию, Рузвельт заявил: «Наши обычаи, философия и образ жизни отличаются друг от друга. Каждый из нас разрабатывает свою схему действий в соответствии с желаниями и идеями своих народов.

Однако здесь, в Тегеране, мы доказали, что различные идеалы наших стран могут идти вместе как гармоничное целое, продвигаясь совместно вперед на общее благо наших стран и всего мира»[452].

Встреча в Тегеране оказала весьма положительное влияние на межсоюзнические отношения. Между СССР, США и Англией укреплялось и расширялось сотрудничество во многих областях. Так, например, в декабре 1943 года между советским и американским правительствами было достигнуто соглашение об обмене информацией, которое способствовало расширению политических и культурных связей между двумя государствами. Расширялись также и контакты между военными органами союзных держав.

Первая встреча руководителей трех союзных держав вызвала исключительно благоприятные комментарии в странах антигитлеровской коалиции, среди всех борцов против гитлеровской тирании. Ее результаты получили высокую оценку в докладе главы Советского правительства о 27-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Сообщая о реакции официальных и дипломатических кругов Вашингтона на итоги Тегеранской конференции, посол СССР в США А.А. Громыко писал, что «в качестве первостепенного по важности факта подчеркивается достижение единства в вопросе военных операций в Германии» и что, по мнению вернувшихся из Тегерана членов делегации, «соглашение было достигнуто легко ввиду того, что СССР четко продолжает свою политику, исключающую стремление к территориальным захватам»[453].

Важное значение Тегеранской конференции заключалось и в том, что она показала всю бесперспективность расчетов фашистской дипломатии на раскол среди союзников.

Встреча в Тегеране была также первой международной конференцией, в которой приняло участие высшее руководство Советского государства. Успехи советских вооруженных сил на фронтах второй мировой войны, а также последовательная и настойчивая борьба советской дипломатии за упрочение антигитлеровской коалиции благоприятствовали осуществлению линии советской делегации на конференции, нацеленной на принятие решений, способствующих сокращению сроков войны[17].

На конференции произошло знакомство главы Советского правительства с президентом Соединенных Штатов. Рузвельт был удовлетворен своими беседами со Сталиным, о чем он впоследствии рассказывал своему окружению. И со стороны Сталина был проявлен интерес к встречам с американским президентом, его подходу к вопросам войны и мира. Гарриман вспоминал в своих мемуарах: «Когда говорил президент, Сталин слушал внимательно и с большим уважением. В то же время он мог без колебаний прервать Черчилля или пошутить над ним, когда представлялась возможность»[454].

Глава Советского правительства, разумеется, помнил, что в установлении дипломатических отношений между СССР и США в 1933 году личную роль сыграл президент Рузвельт. Имело значение и то, что в ходе Тегеранской конференции выявилась близость позиций Советского и американского правительств по вопросу о военных операциях на 1944 год.

Черчилль на протяжении всей конференции стремился к проведению совместной англо-американской линии. Вместе с тем он приложил немало усилий, чтобы добиться поддержки своего подхода, в частности, по вопросам военной стратегии, со стороны советской делегации. Тут он пускался даже на попытки дискредитации американцев. Так, в одной из бесед со Сталиным Черчилль, хотя и заверял своего собеседника в том, что «относится с большой любовью к американцам» и «не хочет унизить их», тем не менее стремился создать впечатление о некомпетентности американского руководства в вопросах стратегии[455].

Обсуждение вопросов на Тегеранской конференции проходило не всегда гладко, дело иногда доходило до горячей полемики, до острейших политических дискуссий и споров, некоторые вопросы так и остались нерешенными. Но главное было не в этом. Тегеранская конференция вошла в историю международных отношений как свидетельство решимости СССР, США и Англии продолжать и развивать сотрудничество между государствами, объединившимися в антифашистскую коалицию, в целях разгрома общего врага.

Глава IX

ДИПЛОМАТИЯ СОЮЗНИКОВ В ПЕРИОД ОСВОБОЖДЕНИЯ ЕВРОПЫ ОТ ФАШИСТСКОЙ ОККУПАЦИИ

Крепнущее сотрудничество

Отношения между главными союзниками по антигитлеровской коалиции к началу 1944 года продолжали укрепляться. Согласованные решения правительств трех держав, принятые в 1943 году, давали свои положительные результаты. Надежды гитлеровцев на раскол между союзниками рушились. Несмотря на некоторые, порой немалые, трудности в решении отдельных политических проблем, общность интересов свободолюбивых народов в их борьбе против фашизма и растущая мощь и авторитет Советского Союза определяли к началу 1944 года прочность и единство антигитлеровской коалиции.

Высокая оценка сотрудничества великих держав антигитлеровской коалиции давалась в начале 1944 года во многих заявлениях государственных деятелей СССР, США и Англии, в органах печати и среди широких кругов общественности. В докладе народного комиссара иностранных дел на сессии Верховного Совета СССР в феврале 1944 года отмечалось: «Впервые за время существования Советской власти мы установили не только дружественные, но и союзные отношения с Великобританией. Такие же хорошие отношения у нас установились с Соединенными Штатами Америки. Создалась мощная антигитлеровская коалиция, возглавляемая Советским Союзом, Великобританией и Соединенными Штатами Америки, военное и политическое значение которой для всего круга демократических государств трудно переоценить»[456].

В своем приветственном послании по случаю 26-й годовщины Красной Армии президент Рузвельт писал: «В результате победоносного наступления Красной Армии освобождены от рабства и угнетения миллионы советских граждан. Эти достижения вместе с сотрудничеством, о котором было достигнуто соглашение в Москве и Тегеране, обеспечивают нашу окончательную победу над нацистскими агрессорами»[457]. Оптимистическую оценку сотрудничеству великих держав в период войны и после давал в своих выступлениях и премьер-министр Англии Черчилль. Так, в своем выступлении в парламенте в апреле 1944 года он заявил: «Я никогда не предполагал, что братское сотрудничество с США может быть каким-нибудь образом направлено против единства Британского содружества наций и империи или породит какие-либо трудности в отношениях с нашим великим русским союзником, с которым мы связаны 20-летним договором. Я не думаю, что нам нужно было бы выбирать одно из двух. С мудростью и терпением, энергией и мужеством мы должны извлекать наилучшее из обоих этих союзов»[458].

Понеся в 1943 году тяжелейшие потери на советско-германском фронте, гитлеровцы вынуждены были отказаться в дальнейшем от наступательной стратегии. Они стремились любой ценой стабилизировать фронт на Востоке и затянуть войну против Советского Союза. Гитлеровское командование, как и прежде, уделяло главное внимание советско-германскому фронту. Из 315 дивизий и 10 бригад немецко-фашистской армии на советско-германском фронте к началу 1944 года находилось 198 дивизий и 6 бригад; в Италии же англо-американским войскам противостояло всего лишь 19 дивизий и 1 бригада. К началу 1944 года против Красной Армии действовало также 38 дивизий и 18 бригад сателлитов Германии.

Новое крупное наступление Красной Армии, начавшееся зимой 1944 года, сорвало надежды гитлеровского командования на ведение затяжной оборонительной войны на Востоке. Этому не помогли ни мощная система укреплений под Ленинградом, ни «восточный вал» на Днепре, ни многочисленная передислокация войск.

В ходе успешного осуществления стратегического плана Верховного Главнокомандования Красная Армия весной и летом 1944 года подошла к государственно.й границе СССР. В связи с этим, а также высадкой союзных войск в Италии перед главными государствами антигитлеровской коалиции – СССР, США и Англией – со всей остротой встал вопрос о судьбе освобождаемых от фашизма стран.

Правда, союзники не раз заявляли в ходе войны о своем намерении предоставить освобожденным народам полное право самоопределения. Но то были декларации. Каковы же будут дела? Как будет осуществляться согласованная политика в освобожденной Европе? Вот те вопросы, которые занимали все более важное место в советско-англо-американских отношениях. Для того чтобы получить правильное представление о позиции СССР, США и Англии по этим вопросам, было бы полезно вновь обратиться к польской проблеме, ознакомиться с некоторыми закулисными переговорами, которые велись весной 1944 года с сателлитами гитлеровской Германии, посмотреть, что проис ходило в ту пору в Италии. Это помогло бы также правильнее оценить то, что произошло в Европе значительно позднее описываемых событий.

Начало освобождения Польши и польский вопрос

Победоносное наступление советских вооруженных сил приближало час освобождения Польши. В этой освободительной борьбе уже выполняли свои задачи Союз польских патриотов в СССР и созданный им польский армейский корпус, действовавший рука об руку с Красной Армией. Перспективы возрождения Польши как независимого и сильного государства становились все более реальными.

Советское правительство по-прежнему стояло за создание сильной, независимой, демократической, дружественной Польши. 11 января 1944 г. Советское правительство вновь заявило, «что оно стремится к тому, чтобы установить дружбу между СССР и Польшей на основе прочных добрососедских отношений и взаимного уважения и, если этого пожелает польский народ, – на основе союза по взаимной помощи…»[459]. При этом подчеркивалось, что возрождение Польши должно произойти не путем захвата украинских и белорусских земель, а путем возвращения в состав польского государства занятых ранее немцами исконных польских земель. Советское правительство не считало при этом неизменными восточные границы Польши 1939 года. Оно полагало, что в эти границы могли быть внесены исправления в пользу Польши и что советско-польская граница могла бы в этом случае пройти примерно по так называемой «линии Керзона». «Справедливое стремление польского народа к своему полному объединению в сильном и независимом государстве, – говорилось в заявлении Советского правительства, – должно получить свое признание и поддержку»[460].

В заявлении правительства СССР содержалось резкое осуждение антинародной, антисоветской политики эмигрантского польского правительства. В нем указывалось, что лондонские эмигранты оказались неспособными организовать активную борьбу против германских захватчиков в самой Польше и своей неправильной политикой нередко играли на руку немецким оккупантам. «Между тем интересы Польши и Советского Союза заключаются в том, – отмечалось в советском заявлении, – чтобы между нашими странами установились прочные дружественные отношения, и чтобы народы Польши и Советского Союза объединились в борьбе против общего внешнего врага, как этого требует общее дело всех союзников»[461].

Заявление Советского правительства вызвало широкий резонанс. В официальных комментариях английского министерства иностранных дел по поводу советского заявления отмечалось, что оно рассматривается как «важнейший вклад для окончательного разрешения спора»[462].

Однако ответ польского эмигрантского правительства на советское заявление, опубликованный 15 января, свидетельствовал о том, что польская реакция обходит и игнорирует главный вопрос – признание «линии Керзона» в качестве советско-польской границы. В ноте польского эмигрантского правительства говорилось также, что оно «обращается к британскому и американскому правительствам, надеясь при их посредничестве обеспечить переговоры между польским и Советским правительствами с участием английского и американского правительств по всем основным вопросам…»[463].

В Советском Союзе польская нота была расценена как еще одна демонстрация нежелания польского эмигрантского правительства устанавливать добрососедские отношения с Советским Союзом. Оторванное от своего народа, оно в новой обстановке, когда час освобождения Польши советскими войсками был уже близок, не прекращало враждебных выступлений против СССР, открыто заявляя о своих претензиях на украинские и белорусские земли. В различных печатных изданиях этого правительства, распространявшихся на территории Польши, содержалась всевозможная клевета на СССР и призывы к вооруженной борьбе с советскими войсками. Один из экземпляров такого рода клеветнического издания Советское правительство вручило в феврале 1944 года американскому послу Гарриману для ознакомления правительства США, часто выступавшего в международных делах адвокатом польского лондонского кабинета. Гарриман писал в своем меморандуме в Вашингтон 24 марта: «По-моему, нет сомнений в том, что политика (польского. – В.И.) правительства определяется группой офицеров, которые убеждены, что война с Советской Россией – неизбежна»[464].

Оголтелую антисоветскую кампанию эмигрантские польские круги развернули и в Лондоне. Новый посол СССР в Лондоне Ф.Т. Гусев в беседе с Иденом указывал на то, что некоторые статьи польских эмигрантов «по своей враждебности в отношении СССР превосходят все то, что изготовляет Геббельс и его ведомство»[465].

Приближение советских войск к польской границе и вовлечение в освободительную борьбу польского народа все новых и новых сил сделали очевидным, что возрождение независимой и сильной Польши произойдет помимо эмигрантских кругов в Лондоне. Это обстоятельство сильно беспокоило английское и американское правительства. Особое беспокойство в этой связи проявлял Черчилль. В начале 1944 года он пытался взять на себя роль посредника в отношениях между СССР и польским эмигрантским правительством. Черчилль хорошо понимал, что в случае освобождения Польши советскими войсками и частями польской армии, созданной Союзом польских патриотов в СССР, авторитет и влияние лондонского эмигрантского правительства падут еще более, и оно может оказаться за бортом событий в Польше. В этом случае будет создано новое польское демократическое правительство из представителей прогрессивных кругов Польши, чего Черчилль боялся более всего.

Это же беспокойство разделял и Гарриман, который писал в Вашингтон в начале 1944 года: «Казалось бы, что сейчас поляки могли бы заключить более выгодную сделку, чем впоследствии, причем им, по-видимому, пришлось бы жить в надежде, что в конце концов мы и англичане будем таскать для них каштаны из огня»[466].

В одном из своих посланий в Москву английский премьер детально изложил точку зрения английского правительства по польскому вопросу. Из этого послания вытекало, что, хотя Черчилль и считал возможным принять в качестве основы советско-польской границы «линию Керзона», он стремился затянуть решение этого вопроса и обусловить его всякими оговорками. Что касается характера и деятельности эмигрантского правительства, то Черчилль высказывался против каких-либо изменений его состава. Он категорически отвергал право польского народа на создание нового правительства, угрожая в противном случае расколом антигитлеровской коалиции. «Создание в Варшаве, – писал он в Москву, – иного польского правительства, чем то, которое мы до сих пор признавали, вместе с волнениями в Польше поставило бы Великобританию и Соединенные Штаты перед вопросом, который нанес бы ущерб полному согласию, существующему между тремя великими державами, от которых зависит будущее мира»[467].

В своем ответе в Лондон 4 февраля 1944 г. Советское правительство вновь подтвердило свою точку зрения как по вопросу о польских границах, так и по вопросу о характере эмигрантского правительства. Устранение из состава этого правительства «профашистских империалистических элементов и включение в него людей демократического образа мысли, – говорилось в ответе, – можно надеяться, создало бы надлежащие условия для установления хороших советско-польских отношений, решения вопроса о советско-польской границе и вообще для возрождения Польши как сильного, свободного и независимого государства»[468].

Эта же точка зрения была доведена и до сведения Вашингтона. После одной из бесед в Кремле Гарриман сообщал.своему правительству: «Сталин убежден в том, что нельзя надеяться на дружественные отношения с Польшей, если у власти будет правящая группировка из Лондона, поэтому он и не желает, чтобы Красная Армия восстанавливала их власть. Я полагаю, что в основном он прав»[469].

В течение января – февраля 1944 года Черчилль и Иден провели ряд совещаний с польским эмигрантским правительством якобы для того, чтобы сблизить точки зрения и найти компромиссное решение вопроса. На самом же деле в результате этих переговоров Черчилль сам отошел от позиции, которую он занимал на Тегеранской конференции по ряду вопросов советско-польских отношений, о чем свидетельствовала новая попытка Лондона оказать давление на Советское правительство, с тем чтобы последнее изменило свою позицию по польскому вопросу. 19 марта 1944 г. английский посол в Москве посетил народного комиссара иностранных дел СССР и сделал заявление, в котором, в частности, содержалось требование, чтобы Советское правительство пришло к соглашению с польским эмигрантским йравительством на основе предложения Черчилля – отложить решение вопроса о советско-польской границе до созыва мирной конференции. Разногласия по польскому вопросу, заявил посол, могут создать затруднения в отношениях между СССР и западными союзниками и отразиться на осуществлении крупных военных операций, согласованных в Тегеране.

В таком же угрожающем тоне было составлено и послание У. Черчилля И.В. Сталину от 21 марта. Черчилль писал: «В весьма скором времени мне придется сделать заявление в Палате общин по польскому вопросу. Это приведет к тому, что я должен буду сказать, что попытки достигнуть договоренности между Советским и Польским Правительствами потерпели неудачу; что мы продолжаем признавать Польское Правительство, с которым мы были в постоянных отношениях с момента вторжения в Польшу в 1939 году; что мы теперь считаем, что все вопросы о территориальных изменениях должны быть отложены до перемирия или до мирной конференции держав-победительниц и что тем временем мы не можем признавать никаких передач территории, произведенных силой»[470].

Советское правительство дало достойный отпор подобного рода угрозам. В послании от 23 марта И.В. Сталин напомнил У. Черчиллю, что тот в Тегеране согласился с правомерностью «линии Керзона». «Позицию Советского правительства в этом вопросе, – писал И.В. Сталин, – Вы считали тогда совершенно правильной, а представителей эмигрантского польского правительства Вы называли сумасшедшими, если бни откажутся принять линию Керзона… Я не сомневаюсь, что если бы Вы продолжали твердо стоять по-прежнему на Вашей тегеранской позиции, конфликт с польским эмигрантским правительством был бы уже разрешен»[471].

В ответ на заявление У. Черчилля, что вопрос о советско-польской границе придется отложить до созыва конференции о перемирии, И.В. Сталин писал: «Я думаю, что мы имеем здесь дело с каким-то недоразумением. Советский Союз не воюет и не намерен воевать с Польшей. Советский Союз не имеет никакого конфликта с польским народом и считает себя союзником Польши и польского народа. Именно поэтому Советский Союз проливает кровь ради освобождения Польши от немецкого гнета. Поэтому было бы странно говорить о перемирии между СССР и Польшей. Но у Советского Правительства имеется конфликт с эмигрантским польским правительством, которое не отражает интересов польского народа и не выражает его чаяний. Было бы еще более странно отождествлять с Польшей оторванное от Польши эмигрантское польское правительство в Лондоне».

В связи с сообщением английского премьер-министра о намерении выступить в палате общин И.В. Сталин отмечал: «Конечно, Вы вольны сделать любое выступление в Палате общин – это Ваше дело. Но если Вы сделаете такое выступление, я буду считать, что Вы совершили акт несправедливости и недружелюбия в отношении Советского Союза». «…Метод угроз и дискредитации, – заключил глава Советского правительства, – если он будет продолжаться и впредь, не будет благоприятствовать нашему сотрудничеству»[472].

Что касается польского эмигрантского правительства, то оно не только отказалось принять «линию Керзона», но и претендовало на то, «чтобы районы, которые будут переданы в ведение польской администрации, включали бы такие пункты, как Вильно и Львов»[473]. Во время переговоров Черчилля с премьер-министром польского эмигрантского правительства С. Миколайчиком 20 января 1944 г. последний прямо заявил, что его правительство рассматривает линию границы, установленную Рижским договором, в качестве отправной точки для переговоров. Польское эмигрантское правительство возражало также против передачи Советскому Союзу Кенигсберга (хотя надо прямо сказать, что к решению этого вопроса лондонская эмигрантская клика никакого отношения не имела) и требовало, чтобы ряд советских земель, которые это правительство считало спорными, были поставлены под международный контрол ь.

Разумеется, что такие домогательства не могли быть приняты Советским правительством к обсуждению. Они лишь свидетельствовали о том, что польское эмигрантское правительство не было способно встать на путь нормализации советско-польских отношений. Об этом же говорили и попытки этого правительства добиться угодного для себя посредничества Вашингтона и Лондона.

«Польское правительство в Лондоне обращается за посредничеством к Правительствам США и Великобритании, – писал В.М. Молотов К. Хэллу, – не для того, чтобы добиться соглашения с Советским Правительством, а для того, чтобы углубить конфликт и втянуть в него союзников, ибо ясно, что отсутствие общей базы для соглашения обрекает переговоры, как и посредничество, на провал»[474].

Задачу коренного улучшения советско-польских отношений могли выполнить лишь демократические, патриотические силы польского народа.

В июне-июле 1944 года, наголову разбив немецкие войска под Витебском, Бобруйском, Могилевом и освободив Минск, советские войска вступили на территорию Польши и, продвигаясь на запад, достигли рубежей реки Вислы. Первым польским освобожденным городом был Хелм. Вместе с советскими вооруженными силами на территорию Польши вступили части польской армии, сформированные в СССР.

В связи с началом освобождения Польши Крайовой Радой Народовой (Польским национальным советом), созданной демократическими силами польского народа в конце 1943 года, был образован Польский комитет национального освобождения (ПКНО). 22 июля 1944 г. комитет обратился с манифестом к польскому народу, в котором излагал основные принципы своей внутренней и внешней политики. Касаясь внешней политики польского государства, ПКНО призывал к прочному союзу с непосредственными соседями Польши – Советским Союзом и Чехословакией, к укреплению дружбы и союза с Великобританией, США и другими государствами – членами Объединенных Наций. По вопросу о советско-польской границе ПКНО заявлял, что эта «граница должна быть линией добрососедской дружбы, а не преградой между нами и нашим соседом; она должна быть урегулирована согласно принципу: польские земли – Польше, украинские, белорусские и литовские земли – Советской Украине, Советской Белоруссии и Советской Литве»[475].

26 июля 1944 г. было опубликовано заявление Советского правительства, в котором указывалось, что советские войска вступили в пределы Польши, преисполненные одной решимостью – «разгромить вражеские германские армии и помочь польскому народу в деле его освобождения от ига немецких захватчиков и восстановления независимой, сильной и демократической Польши»[476].

Советское правительство подчеркивало, что «оно рассматривает военные действия Красной Армии на территории Польши как действия на территории суверенного, дружественного, союзного государства». Было учреждено представительство СССР при ПКНО, который обосновался в Люблине.

В тот же день, 26 июля, между правительством СССР и ПКНО было подписано соглашение об отношениях между советским главнокомандующим и польской администрацией после вступления советских войск на территорию Польши. Отличительной чертой соглашения являлось то, что оно» всемерно обеспечивая боевое содружество СССР и Польши в войне против общего врага, в то же время предусматривало немедленное установление польской администрации на освобожденной от гитлеровской оккупации территории.

Глава Советского правительства информировал союзников о начале освобождения Польши и развитии советско-польских отношений. В своем послании английскому премьеру он писал 23 июля 1944 г.: «События на нашем фронте идут весьма быстрыми темпами. Люблин, один из крупных городов Польши, занят сегодня нашими войсками, которые продолжают двигаться вперед.

В этой обстановке перед нами встал практический вопрос об администрации на польской территории. Мы не хотим и не будем создавать своей администрации на территории Польши, ибо мы не хотим вмешиваться во внутренние дела Польши. Это должны сделать сами поляки. Мы сочли поэтому нужным установить контакт с Польским Комитетом Национального Освобождения, который создан недавно Национальным Советом Польши, образовавшимся в Варшаве в конце прошлого года из представителей демократических партий и групп, о чем Вы, должно быть, уже были информированы Вашим Послом из Москвы… Польский Комитет Национального Освобождения намерен взяться за создание администрации на польской территории, и это будет, я надеюсь, осуществлено. В Польше мы не нашли каких-либо других сил, которые могли бы создать польскую администрацию. Так называемые подпольные организации, руководимые Польским Правительством в Лондоне, оказались эфемерными, лишенными влияния. Польский Комитет я не могу считать правительством Польши, но, возможно, что в дальнейшем он послужит ядром для образования временного польского правительства из демократических сил»[477].

В этом же письме глава Советского правительства выражал готовность принять премьер-министра польского эмигрантского правительства С. Миколайчика, о чем усиленно ходатайствовало британское правительство, по-прежнему пытавшееся посредничать в советско-польских отношениях. С целью создания условий для возможного возвращения в Польшу англичане советовали Миколайчику в ходе переговоров в Москве, куда он прибыл в конце июля, согласиться на определенную реорганизацию своего правительства, некоторое соглашение с ПКНО, отказаться от своей позиции по так называемому «катынскому делу» и т. д.

Встречи Миколайчика со Сталиным состоялись в начале августа. Во время этих встреч Советское правительство высказало пожелание, чтобы вопросы положения в Польше были решены самими поляками и чтобы они были обсуждены Миколайчиком с Польским комитетом национального освобождения. Советская сторона сообщила Миколайчику ряд фактов, свидетельствующих о подрывной деятельности подпольных отрядов польской эмиграции в самой Польше, направленной против Красной Армии. Перед лицом неопровержимых фактов Миколайчик был вынужден признать наличие такого рода организаций. Что касается советско-польской границы, то советская сторона еще раз подтвердила, что в этом вопросе она будет исходить из права наций на самоопределение и что поляки, украинцы, белорусы должны жить на основе дружбы.

Через несколько дней после встречи в Кремле состоялась беседа Миколайчика и его коллег с представителями Польского комитета национального освобождения. Во время этой беседы представители ПКНО внесли конкретные предложения по объединению комитета с демократическими представителями польской эмиграции в Лондоне. Они также предложили, чтобы в Польше было восстановлено действие конституции 1921 года. Конкретные предложения представителей ПКНО, по существу, не были приняты Миколайчиком, и беседа положительных результатов не дала.

Глава правительства СССР информировал о ходе переговоров с поляками английское правительство. В своей телеграмме английскому премьеру он писал следующее: «Хочу информировать Вас о встрече с Миколайчиком, Грабским и Ромером. Беседа с Миколайчиком убедила меня в том, что он имеет неудовлетворительную информацию о делах в Польше». Касаясь бесед Миколайчика с представителями ПКНО, Сталин отмечал: «К сожалению, эти встречи еще не привели к желательным результатам. Но они все же имели положительное значение, так как позволили как Миколайчику, так и Моравскому и Беруту, только что прибывшему из Варшавы, широко информировать друг друга о своих взглядах и особенно о том, что как Польский Национальный Комитет, так и Миколайчик выражают желание совместно работать и искать в этом направлении практических возможностей. Можно считать это первым этапом во взаимоотношениях между Польским Комитетом и Миколайчиком и его коллегами. Будем надеяться, что дальше дело пойдет лучше»[478].

Несмотря на наметившееся некоторое сближение в переговорах по польскому вопросу летом 1944 года, польская реакция произвела еще одну политическую диверсию, суть которой заключалась в том, чтобы до вступления советских войск на польскую территорию провозгласить в важнейших центрах Польши и в ее столице Варшаве власть лондонского эмигрантского правительства (операция «Буря»).

1 августа 1944 г. в соответствии с директивой лондонского эмигрантского правительства в Варшаве вспыхнуло восстание, инициаторы которого преследовали исключительно политические задачи: предотвратить освобождение польской столицы советскими войсками, в случае неудачи восстания свалить всю вину на СССР, обвинив его в том, что он отказал восставшим в помощи.

Руководителей восстания совершенно не интересовал вопрос о его своевременности с точки зрения общих военных операций против гитлеровских войск. Поэтому, разумеется, организаторы этой авантюры не согласовали, да и не собирались согласовывать свои планы с планами советского командования.

Касаясь этого вопроса на советско-французских переговорах в Москве 1944 года, советские представители рассказывали французам о том, что «если бы советское командование спросили, сможет ли оно оказать военную помощь восстанию, то оно заранее сказало бы, что оно к этому не готово». Красная Армия в то время прошла 600 км с боями от Минска до Варшавы, и к тому времени, когда она подошла к Варшаве, ее артиллерия и снаряды отстали на 400 км[479]. «Я думаю, что если бы Сталин чувствовал, что у него достаточно сил для преодоления немецкой обороны, – докладывал летом 1944 года Гарриман в Вашингтон, – то он пошел бы на форсирование Вислы, не задумываясь о том, какой эффект это произвело бы на лондонское польское правительство. В данном случае военные соображения превалировали»[480].

Организаторы варшавского восстания не согласовали свое выступление не только с советским командованием; они не поставили в известность о восстании Крайову Раду Народову и командование Армии Людовой.

По мере развития событий все очевиднее становились безрассудность и преступность авантюры, затеянной в Варшаве польской реакцией. Во имя своих политических козней против СССР организаторы варшавской авантюры решили пожертвовать десятками тысяч жизней патриотов лольской столицы. Рузвельт и Черчилль забили тревогу только через некоторое время после начала восстания, когда уже не оставалось шансов на успех плана «Буря». В совместной телеграмме в Москву от 20 августа 1944 г. они настаивали на принятии срочных мер для спасения положения в польской столице. Советское правительство ответило на указанное обращение: «Рано или поздно, но правда о кучке преступников, затеявших ради захвата власти варшавскую авантюру, станет всем известна. Эти люди использовали доверчивость варшавян, бросив многих почти безоружных людей под немецкие пушки, танки и авиацию.

Создалось положение, когда каждый новый день используется не поляками для дела освобождения Варшавы, а гитлеровцами, бесчеловечно истребляющими жителей Варшавы».

В ответе Советского правительства указывалось далее, что с военной точки зрения создавшееся положение, привлекшее особое внимание немцев к Варшаве, было невыгодно как для советских войск, так и для поляков. Несмотря на это, советское командование предприняло все необходимые меры к тому, чтобы ликвидировать немецкие контратаки и перейти в решительное контрнаступление под Варшавой. «Не может быть сомнения, – говорилось в заключение советского ответа, – что Красная Армия не пожалеет усилий, чтобы разбить немцев под Варшавой и освободить Варшаву для поляков. Это будет лучшая и действительная помощь полякам-антинацистам»[481].

Командованию советских вооруженных сил было дано указание интенсивно сбрасывать с самолетов вооружение в район Варшавы. Кроме того, был отдан приказ ускорить продвижение советских войск к Варшаве. 14 сентября 1944 г. войска 1-го Белорусского фронта овладели крепостью Прага. Даже руководители антисоветского польского правительства вынуждены были признать большую помощь, оказанную советскими войсками восставшим варшавянам. В своем обращении к повстанцам, переданном по лондонскому радио 19 сентября, Миколайчик заявил: «Сегодня советские военно-воздушные силы создают вам воздушное прикрытие и снабжают зенитной артиллерией. Русские подвергают врага артиллерийскому обстрелу и уже сбрасывают некоторое вооружение и продовольствие, делая таким образом возможной дальнейшую борьбу.

По поручению польского правительства я признаю эту помощь с благодарностью…»[482].

Но ни беззаветный героизм варшавян, ни посильная помощь советских войск не могли изменить положения. Немцы бросили против повстанцев огромные силы, большое количество танков и самолетов. По приказу Гитлера началось методическое уничтожение Варшавы. Восстание было потоплено в крови.

Советские войска помогли значительной части варшавян выбраться из осажденного немцами города. Под прикрытием огня советской артиллерии тысячи повстанцев переправились на другой берег Вислы, где им была оказана вся необходимая помощь. Из Советского Союза уже в августе-сентябре 1944 года в освобожденные районы Польши были направлены медикаменты, продовольствие и другие необходимые товары. В октябре 1944 года было подписано первое торговое соглашение между СССР и Польшей, в соответствии с которым СССР брал на себя обязательство по снабжению Польши основными видами сырья.

Югославский вопрос в англо-советских отношениях

В сентябре 1944 года советские войска подошли к границам Югославии. Время полного освобождения Югославии от фашистской оккупации приближалось.

Советский Союз оказывал братскую помощь югославскому народу на протяжении всей войны. Эта помощь касалась не только военной области. Уже в октябре 1941 года с территории Советского Союза начались регулярные передачи радиостанции «Свободная Югославия». Эти передачи сыграли большую роль в правдивом информировании мировой, особенно югославской, общественности о развитии народно-освободительной борьбы югославского народа против фашистских оккупантов.

На международной арене, в ходе различных дипломатических переговоров Советское правительство выступало твердым защитником интересов югославского национально-освободительного движения, которое возглавлялось Коммунистической партией Югославии во главе с И. Броз Тито. Это было особенно важно, учитывая, что Англия не только односторонне поддерживала четников, предавших интересы югославского народа и ставших пособниками фашистских оккупантов, но и делало все, чтобы ликвидировать партизанское движение.

Мало того, на всем протяжении войны английское правительство постоянно пыталось оказывать нажим на правительство СССР, стремясь добиться от него то оказания соответствующего воздействия на руководство народно-освободительного движения Югославии, то поддержки различных своих шагов в югославском вопросе.

Еще в ноябре 1941 года английское правительство предложило правительству СССР предпринять совместные шаги, направленные якобы к предупреждению «вырождения восстания (антифашистской борьбы в Югославии. – В.И.) во внутреннюю борьбу…»[483]. Для этого Лондон предлагал подчинить все национально-освободительное движение Югославии Михайловичу – военному министру эмигрантского югославского правительства. Вместе с тем уже тогда было известно, в том числе, разумеется, и английскому правительству, что отряды Михайловича, при штабе которого находились английские представители, вступили в сотрудничество с оккупантами, что единственной силой, решительно выступившей против немецко-итальянских фашистских захватчиков, были партизанские отряды, руководимые Коммунистической партией Югославии. В ходе боев против оккупантов, усташей, югославских фашистов Павелича и четников Михайловича партизанские отряды впоследствии объединились в Народно-освободительную армию Югославии (НОАЮ).

Несмотря на эти факты, осенью 1941 года английским послом Криппсом от имени правительства Великобритании «была высказана мысль о том, что Советское правительство, возможно, будет склонно убедить коммунистические элементы в Югославии предоставить себя в военном отношении в распоряжение генерала Михайловича…». Несколько позднее английское правительство сделало через советского посла в Англии новое предложение о том, чтобы из Москвы были организованы такие радиопередачи для партизан, «которые убеждали бы их сотрудничать с генералом Михайловичем…»[484].

Советское правительство, разумеется, никак не могло пойти на удовлетворение английских домогательств, которые, по существу, представляли собой попытку ликвидации антифашистского движения в Югославии. Оно не сделало ни единого шага, который хотя бы в малейшей степени мог ущемить интересы народно-освободительной борьбы югославских партизан. Советское правительство неизменно и последовательно срывало различные планы и замыслы английского империализма, направленные против руководимого коммунистами народно-освободительного движения и в конечном счете имевшие целью реставрацию старых буржуазных порядков в Югославии.[485] Об этом красноречиво свидетельствует меморандум английского правительства от 9 марта 1943 г., в котором содержатся жалобы и сетования англичан по поводу того, что в течение всего периода войны политика Англии в югославском вопросе не находила понимания и поддержки в Советском Союзе и что все попытки английского правительства добиться проведения согласованной политики с правительством СССР в отношении Югославии не увенчались успехом[486].

В документе признается, что английскому правительству не удалось склонить Советское правительство к тому,. чтобы оно согласилось «убедить коммунистические элементы Югославии предоставить себя в распоряжение генерала Михайловича как национального вождя». Не дала результатов и попытка Лондона добиться согласия Советского правительства повлиять на руководство партизанским движением с целью его сотрудничества с Михайловичем.

Последующие события в самой Югославии полностью подтвердили правильность позиции, занятой Советским правительством. В то время как национально-освободительное движение югославского народа продолжало неуклонно нарастать, предательское сотрудничество четников Михайловича с гитлеровскими захватчиками, получившее широкую известность, наносило все больший вред как борьбе народов Югославии, так и общему делу союзников. Михайлович был настолько скомпрометирован в глазах мирового общественного мнения сотрудничеством с фашистскими оккупантами, что английское правительство стало искать возможность установления контакта с партизанскими отрядами.

В мае 1943 года англичанин Дикин появился при штабе Народно-освободительной армии Югославии, а через несколько месяцев английское правительство направило в штаб Тито новую группу во главе с Фицроем Маклином. Таким образом, англичане имели теперь миссию как при штабе сотрудничавшего с оккупантами генерала Михайловича, так и при штабе Народно-освободительной армии Югославии.

Предпринятые Черчиллем шаги станут ясными, если иметь в виду общую стратегическую концепцию английского правительства, одной из основных целей которой явилось стремление превратить Балканы, в том числе и Югославию, в сферу английского влияния. В случае же открытой поддержки Михайловича Англии пришлось бы при осуществлении планируемой высадки на Балканы столкнуться с решительным сопротивлением Национального комитета освобождения Югославии. Черчилль хорошо понимал, что ориентироваться на Михайловича, значит делать ставку на битую карту.

К такого рода выводам английское правительство пришло на основе донесений многих своих агентов. Так, например, еще 6 июня 1943 г. комитет начальников штабов доложил Черчиллю: «Из данных, имеющихся в военном министерстве, явствует, что четники безнадежно скомпрометировали себя своими связями с осью в Герцеговине и Черногории. Во время недавних боев в районе Черногории силы держав оси сдерживали организованные партизаны, а не четники»[487]. К такому же неутешительному для Михайловича выводу пришли и миссии Дикина и Маклина. Несмотря на это, Лондон продолжал сотрудничество с королем и его правительством, военным министром которого был Михайлович.

В Советском Союзе поддержкой пользовалось лишь национально-освободительное движение югославского народа, возглавляемое коммунистами. Когда на московской конференции министров иностранных дел СССР, США и Великобритании А. Иден призвал к координации общей политики в отношении Югославии и поставил перед делегацией СССР вопрос, «не намекнет ли советская сторона партизанам о том, что мы не хотим, чтобы Михайлович и партизаны боролись друг против друга», В.М. Молотов прямо заявил, что «Михайлович поддерживает оккупантов и даже действует с ними заодно»[488]. В результате твердой позиции Советского правительства, неоднократно заявлявшего о своем отказе вступать в какие бы то ни было связи с группой Михайловича, югославский вопрос был снят с повестки дня конференции.

Новым свидетельством советской позиции в отношении судеб развития Югославии явилось заявление Советского правительства, сделанное в конце 1943 года в связи с созданием Национального комитета освобождения Югославии, исполнявшего функции временного правительства, во главе с И.Б. Тито.

«Эти события в Югославии…, – говорилось в заявлении информбюро наркоминдела, – рассматриваются Правительством СССР как положительные факты, способствующие дальнейшей успешной борьбе народов Югославии против гитлеровской Германии. Они свидетельствуют также о серьезном успехе новых лидеров Югославии в деле объединения всех национальных сил Югославии.

С этой же точки зрения в Советском Союзе рассматривается и деятельность четников генерала Михайловича, которая, по имеющимся сведениям, до сих пор не способствовала, а скорее наносила вред делу борьбы югославского народа против немецких оккупантов, и потому не могла не встречать отрицательного отношения в СССР»[489]. В этом же заявлении было объявлено решение Советского правительства направить в Югославию советскую военную миссию.

Когда вскоре после упомянутого заявления Советского правительства югославское эмигрантское правительство предложило заключить между СССР и Югославией договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве, Советское правительство отклонило это предложение, показав тем самым еще раз, что не считает эмигрантское правительство представителем югославского народа.

С целью сохранить политическое влияние Англии в Югославии Черчилль решил весной 1944 года «примирить» командование Народно-освободительной армии Югославии с эмигрантским правительством в Лондоне. Он обратился к королю Петру с советом «организовать небольшое правительство, состоящее из людей, не особенно неприятных для маршала Тито, но еще поддерживающих честные отношения с сербским народом»[490]. Черчилль инструктировал Идена проявить максимальную быстроту в решении югославского вопроса, так как его, Черчилля, очень беспокоило то обстоятельство, что между командованием Народно-освободительной армии Югославии и советской военной миссией установился прочный контакт[491].

В деле «примирения» Тито с королевским правительством Черчилль хотел заручиться поддержкой Советского правительства, в связи с чем в апреле 1944 года он направил письмо народному комиссару иностранных дел СССР. 22 апреля 1944 г. Советское правительство ответило Черчиллю, что «изменения в Югославском правительстве, если они не будут пользоваться соответствующей поддержкой маршала Тито и Народно-освободительной армии Югославии, вряд ли могут принести какую-нибудь пользу. Следовало бы добиться по этому вопросу соглашения с маршалом Тито, у которого действительно имеются реальные силы в Югославии. Такое решение было бы в интересах союзников, – особенно в настоящее время»[492].

Дипломатическая поддержка Советским правительством национально-освободительного движения Югославии получила полное признание со стороны его руководства. В своем письме от 5 июля 1944 г. в адрес народного комиссариата иностранных дел СССР Тито благодарил «за дипломатическую поддержку и материальную помощь» со стороны Советского правительства и выражал надежду и уверенность, что эта помощь будет оказываться и в будущем, ибо она, писал Тито, «нам в эти решительные дни необходима больше, чем когда бы то ни было»[493].

Свидетельством крепнущих связей между Советским Союзом и национально-освободительным движением в Югославии явилось также решение Советского правительства о создании на советской территории югославской воинской части. В конце 1943 года был сформирован отдельный югославский батальон, на базе которого вскоре была сформирована отдельная югославская пехотная бригада.

Дружественное отношение Советского Союза к освободительному движению югославского народа проявилось и в том, что, когда весной 1944 года создалось очень тяжелое положение для Народно-освободительной армии Югославии и гитлеровцы готовили выбросить десант с целью уничтожения руководителей национально-освободительного движения, советские люди сорвали запланированную фашистскую диверсию. В исключительно сложных метеорологических условиях, ночью, с маленькой площадки среди гор советские летчики вывезли руководителей верховного штаба НОАЮ на остров Вис.

Советское правительство пошло навстречу национально-освободительному движению Югославии и во время советско-югославских переговоров, состоявшихся в сентябре 1944 года, когда Тито прилетел в Москву и встретился со Сталиным и другими советскими руководителями для согласования вопросов взаимодействия наступающих войск Красной Армии с НОАЮ.

Вот как оценивает эти переговоры И. Тито:

«В сентябре месяце 1944 года я выехал в Москву, чтобы попросить помощи в целях скорейшего изгнания Оккупантов из нашей страны. Поскольку Красная Армия уже почти достигла границ нашей страны, необходимо было договориться о координации боевых действий, а кроме того, я попросил Советское правительство, чтобы войска Красной Армии перешли границу в Восточной Сербии и оказали помощь нашим силам в освобождении Сербии и Белграда». «Особенно важно было, – продолжает И. Тито, – как можно скорее освободить Белград и тем самым создать условия для деятельности как Национального комитета, так и всех других органов гражданских и военных властей. Это было необходимо и ради более эффективного ведения войны, и для более быстрого освобождения нашей страны. Мы договорились, что крупные соединения Красной Армии форсируют Дунай и вступят на территорию Восточной Сербии с тем, чтобы совместно с нашими войсками освободить Белград. Кроме того, Советский Союз предоставил нашей Армии большое количество различного рода вооружения, начиная от винтовок и кончая танками и самолетами, которым мы смогли вооружить многие наши дивизии»[494].

В Москве была достигнута договоренность о совместных операциях советских и югославских вооруженных сил против немецко-фашистских войск в Югославии. В ходе переговоров с советской стороны было заявлено, что на югославской территории, в районах расположения советских войск, гражданская администрация останется в руках Национального комитета освобождения Югославии и что советские войска после выполнения своих оперативных задач будут выведены из Югославии[495]. Советский Союз еще раз продемонстрировал, что он рассматривает Национальный комитет освобождения Югославии в качестве единственного законного правительства страны и уважает ее суверенитет как независимого государства.

Вступив в Югославию, Красная Армия повела наступление через Восточно-Сербские горы и 8-9 октября вошла в долину реки Моравы; 20 октября 1944 г. советские войска совместно с войсками югославской Народно-освободительной армии завершили ликвидацию немецкого гарнизона в Белграде.

Помощь советских войск Народно-освободительной армии в освобождении Восточной Сербии и Белграда имела важное значение и в политическом отношении. Дело в том, что и во второй половине 1944 года англо-американцы продолжали оказывать поддержку Михайловичу, стремясь предотвратить окончательный распад и ликвидацию четничества, на которое они все еще возлагали надежды в деле восстановления буржуазных порядков в Югославии. С этой целью они добивались, чтобы на территории Югославии были созданы две военные зоны: западная – партизанская и восточная – четническая. В этих условиях поездка Тито в Советский Союз, его переговоры с советским руководством и подписание соглашения с правительством СССР приобретали особое значение. Эти переговоры, по существу, предотвратили провал планов западных государств, направленных на раскол Югославии, и способствовали скорейшему освобождению всей югославской территории от фашистских оккупантов и их пособников.

Различия в политике союзников в отношении освобожденной Италии

Различия в методах подхода к освобождаемым от фашизма странам, к вопросам мирного урегулирования со стороны главных государств антигитлеровской коалиции стали довольно отчетливо проявляться на примере Италии.

В 1943 году правительствам СССР, США и Англии удалось договориться по многим вопросам, связанным с выходом Италии из фашистского блока. Среди согласованных документов по этому вопросу видное место занимала декларация по Италии, принятая на московской конференции. В соответствии с решением конференции в ноябре 1943 года приступил к своей деятельности Консультативный совет по Италии.

К этому моменту Италия оказалась разделенной на две части – северную, оккупированную гитлеровцами, с «правительством» Муссолини, и южную, оккупированную союзными войсками, с правительством Бадольо, обосновавшимся в Бриндзини. Правительство Бадольо было, по существу, лишено какой бы то ни было реальной власти на освобожденной от гитлеровцев территории.

Хотя функции англо-американской военной администрации (АМГОТ) должны были распространяться лишь на прифронтовую полосу, в действительности же эта администрация осуществляла широкую деятельность на всей освобожденной территории, всячески ограничивая работу итальянских органов. АМГОТ и Союзная контрольная комиссия организовали планомерный вывоз из Италии дефицитного сырья, ценного промышленного оборудования, осуществили реквизицию предприятий, продукция которых могла бы в будущем конкурировать с американской или английской продукцией. Кроме того, широко практиковалась скупка через подставных лиц за бесценок акций наиболее выгодных для американского или английского капитала предприятий. Хотя США и Англия осуществляли функции оккупационных властей совместно, между ними происходила острая борьба за захват итальянской экономики, за утверждение своего господства в Италии.

На одном из заседаний Консультативного совета по Италии 10 января 1944 г. Бадольо жаловался на ограниченность власти итальянского правительства. «Союзная оккупация, тяжелые условия перемирия, остающиеся до сих пор почти полностью в силе, приводят… к созданию почти всюду второго административного аппарата, который издает законы, контролирует…». Бадольо высказал надежду, что в скором времени «управление той национальной территорией, которая может быть возвращена», будет передано итальянским властям[496].

Ограничивая реальную власть правительства Бадольо, Англия и США вместе с тем всячески поддерживали его. Сохранение савойской монархии и правительства Бадольо, в котором не были представлены главные демократические силы Италии, вполне отвечало планам правительств Англии и США. Королю и Бадольо были даны неоднократные заверения в полной поддержке их со стороны англо-американских властей. Все это настолько вскружило голову итальянским монархистам, что они даже всерьез помышляли о сохранении королевской власти на всех территориях итальянской империи, захваченных в годы фашизма. Они по-прежнему именовали Виктора-Эммануила «королем Италии и Албании и императором Эфиопии». Опасаясь, что такая позиция итальянских монархистов, поддерживаемых англо-американцами, может нанести ущерб политике Англии и США в Италии, даже Черчилль счел необходимым вмешаться и умерить пыл монархистов. В своей телеграмме представителю Англии в Консультативном совете по Италии Г. Макмиллану, он писал 25 сентября 1943 г.: «Здесь вызвала удивление передача по радио из Бари от имени «короля Италии и Албании и императора Эфиопии». Мне едва ли нужно говорить, что всякое повторение подобных глупостей дискредитирует здесь всю нашу политику. Как понравится королю, если его отправят обратно в его империю, в Эфиопию, для коронации?»[497].

Советские представители в Консультативном совете неоднократно поднимали важные вопросы, касающиеся пблитического положения Италии. Так, в конце 1943 года к советским представителям стали поступать сведения о том, что Англия ведет в Сицилии большую работу по отделению острова от Италии. Под английским покровительством в Сицилии была создана сепаратистская партия, ставившая своей целью.полный разрыв с Италией. Остальные партии были запрещены, компартия действовала в подполье. Демократические свободы на острове не были восстановлены, многие антифашисты продолжали томиться в тюрьмах. В этой связи советские представители вынесли на рассмотрение Консультативного совета вопрос о положении в Сицилии и добились принятия решения, в котором содержалась, в частности, рекомендация главнокомандующему союзными войсками дать указание АМГОТ в Сицилии немедленно освободить всех антифашистов, которые были арестованы по политическим мотивам, и впредь не допускать их ареста за политическую деятельность.

Однако, несмотря на наличие Консультативного совета, западные державы предпринимали действия, которые не являлись результатом совместных решений трех союзных держав по Италии. Так, например, со стороны различных официальных представителей Англии и США делались не согласованные с советскими представителями заявления о том, что существовавшее в то время итальянское правительство не могло быть якобы заменено каким-либо другим правительством, что было бы несвоевременным ставить вопрос о существовании монархии в Италии или вопрос об отречении итальянского короля Виктора-Эммануила и т. д.

«Нельзя не признать, – говорилось в меморандуме Советского правительства правительству Великобритании от 19 марта 1944 г., – что в настоящее время положение в Италии развивается не по пути улучшения в желательном для союзных стран направлении, а, наоборот, по пути ухудшения. Дела в Италии зашли в данное время в тупик, а экономический и политический развал Италии усиливается»[498].

Ненормальность положения усугублялась и тем, что в то время как на территории Южной Италии имелось большое количество английских и американских военных и гражданских органов с многочисленными представителями в различных учреждениях Италии, Советский Союз не имел никаких непосредственных отношений с итальянским правительством и располагал в Италии весьма небольшим персоналом, связанным только с Консультативным советом по Италии. Поэтому, когда 7 марта 1944 г. итальянское правительство обратилось через советского представителя в Консультативном совете по Италии к Советскому правительству с просьбой об установлении непосредственных отношений и об обмене представителями, Советское правительство ответило на это согласием. В специальном итальянском коммюнике, опубликованном по этому поводу, правительство Италии заявляло: «В соответствии с желанием, высказанным королевским правительством Объединенным Нациям, Советская Россия протянула нам руку, несмотря на ошибки старого режима. Без сомнения, это такой жест, который итальянский народ будет долго помнить и который сделан в один из наиболее трагических моментов нашей истории»[499].

Установление непосредственных отношений между Советским Союзом и Италией вызвало нескрываемое недовольство западных держав. Многие буржуазные газеты США и Англии выражали «недоумение», «удивление» и даже «беспокойство» в связи с этим фактом, а глава Союзной контрольной комиссии в Италии Макфарлан заявил Бадольо протест по поводу установления непосредственных советско-итальянских отношений. Бадольо в ответ на ътот демарш заявил, что советская инициатива была первым проявлением дружбы по отношению к Италии со стороны государств-победителей и что такую инициативу было бы невозможно отвергнуть.

Посол Великобритании в Москве в беседе с заместителем народного комиссара иностранных дел 13 марта 1943 г. сделал даже специальное представление, в котором утверждалось, в частности, «что акция Советского правительства, если за ней последуют другие союзные правительства, неизбежно подорвала бы всю основу Консультативного совета и Союзной контрольной комиссии»[500]. В действительности же предпринятый Советским правительством шаг являлся ярким свидетельством уважения СССР суверенитета итальянского государства. Результатом советской дипломатической инициативы явилось и то, что западные державы – Англия и США – были вынуждены заявить 5 апреля 1944 г. также об установлении официальных дипломатических отношений с итальянским правительством.

Важнейшей задачей итальянской демократии в тот период являлась консолидация всех антифашистских сил и активное участие Италии в войне против гитлеровской Германии. Учитывая это, Советское правительство поставило в Консультативном совете вопрос «о мерах к объединению всех демократических и антифашистских сил освобожденной Италии на базе соответствующего улучшения состава правительства Бадольо путем введения в него представителей антифашистских партий». В результате советской инициативы совет принял в начале апреля 1944 года решение, рекомендовавшее расширить правительство Бадольо путем включения в него представителей антифашистских партий. 22 апреля 1944 г. правительство Бадольо было реорганизовано – в него вошли представители шести партий антифашистской коалиции, в том числе и Коммунистической партии Италии. Политика СССР в отношении Италии, направленная на защиту ее независимости и суверенитета, вызывала горячее одобрение итальянской общественности. Это было ярко продемонстрировано, в частности, во время поездки советской делегации по Италии, которую итальянские газеты называли триумфальной.

Жизнь с каждым днем выдвигала перед союзниками – СССР, США и Англией все новые и новые вопросы. И если союзникам, как правило, удавалось договориться в отношении принципов совместной политики по тому или иному конкретному вопросу, то при проведении в жизнь согласованной политики возникали значительные трудности. Правящие круги США и Англии искажали демократическое существо принятых трехсторонних решений, подчиняя свою политику интересам монополий. Советский Союз, с другой стороны, придерживаясь буквы и духа принятых решений, добивался свободы и демократии для народов, для трудящихся освобождаемых стран.

Глава X

РАЗРЫВ БОЛГАРИИ, ВЕНГРИИ, РУМЫНИИ И ФИНЛЯНДИИ С ГИТЛЕРОВСКОЙ ГЕРМАНИЕЙ

Советско-финские контакты в начале 1944 года

Выход советских войск на государственную границу СССР со всей остротой поставил вопрос о дальнейшей судьбе союзников Германии, всего фашистского блока в целом. В течение 1943 года одна лишь Италия вышла из него, объявив войну Германии. Остальные участники этого блока продолжали бессмысленное сопротивление, хотя не оставляли мысли о том, как бы выбраться из того тупика, в который их завела война против Советского Союза и других антифашистских государств.

Мирный зондаж предпринимали в конце 1943 – начале 1944 года все без исключения участники фашистского блока. Каждый из них при этом стремился добиться таких условий мира, которые обеспечили бы сохранность не только существующего капиталистического уклада, но и находившихся у власти правящих клик.

По мере дальнейшего ухудшения военно-стратегического положения фашистского блока требования о разрыве союза с Германией и выходе из войны становились все более настойчивыми в Финляндии. Осенью 1943 года 33 видных политических и общественных деятеля обратились к президенту Финляндии с предложением принять необходимые меры для своевременного заключения мира, а в ноябре того же года руководство социал-демократической партии, повинуясь явно выраженному стремлению финской общественности к миру, в специальном заявлении подчеркнуло не только право Финляндии на выход из войны в момент, когда она сочтет это для себя наиболее удобным, но и потребовало немедленного заключения мира[501].

Все более пессимистически оценивали перспективы войны против Советского Союза военные круги Финляндии. По мнению генерала Эрфурта, в январе 1944 года в ставке верховного главнокомандования финской армии уже не было ни одного человека, который верил бы в победу Германии в случае, если англо-советско-американская коалиция сохранится до конца войны. Он свидетельствует, что впервые услышал разговоры о сепаратном мире Финляндии в финской ставке в начале 1944 года [502].

Несмотря, однако, на все возрастающие антивоенные настроения в стране, финские правители не использовали возможностей для выхода Финляндии из войны. В ноябре 1943 года советский посланник в Швеции А.М. Коллонтай заявила, что в случае, если Финляндия желает вести переговоры о мире, то Советское правительство приветствовало бы приезд ее представителей в Москву. При этом было подчеркнуто, что Финляндия не должна требовать территории, которые ей не принадлежали. Особенно подчеркивалось, что Советский Союз не имеет намерений угрожать независимости Финляндии. Однако, выдвинув требование о восстановлении границы 1939 года, финское правительство, по существу, отклонило советские предложения о заключении перемирия[503].

Интересно отметить, что еще в мае 1943 года советский посол в Лондоне Майский докладывал в Москву о том, что, когда заместитель госсекретаря США Семнер Уэллес «с некоторой тревогой спрашивал у Идена, не стремится ли СССР к протекторату над Финляндией», английский министр отрицал наличие такого стремления у СССР и говорил, что «СССР заинтересован лишь в обеспечении своей безопасности с этой стороны»[504].

В середине января 1944 года советские войска взломали долговременную оборону немцев под Ленинградом и Новгородом и отбросили их в Прибалтику. В течение одного месяца наступательных боев Красная Армия продвинулась на 150-250 км, очистила от противника побережье Финского залива до устья р. Нарвы и всю территорию восточнее Нарвы и Чудского озера.

Только под воздействием этого мощного наступления советских войск финское правительство решило вступить в непосредственные переговоры с СССР. В середине февраля 1944 года в Стокгольме через посредство видного шведского промышленника М. Валенберга была организована встреча А.М. Коллонтай с прибывшим в Стокгольм представителем Финляндии Ю. Паасикиви. Во время этой встречи Паасикиви заявил Коллонтай, что он уполномочен финским правительством выяснить условия Советского правительства относительно прекращения Финляндией военных действий и выхода Финляндии из войны. На этот запрос Советское правительство заявило 16 февраля 1944 г., что, хотя оно и не имело оснований доверять тогдашнему финскому правительству, в интересах мира оно готово вести переговоры о прекращении военных действий. Тогда же финскому представителю были вручены советские условия перемирия. Одновременно с опубликованием 1 марта 1944 г. советских условий перемирия были опровергнуты слухи о том, что «Советское правительство предъявило Финляндии требование о безоговорочной капитуляции, а также о том, что Советский Союз потребовал от Финляндии согласия на оккупацию советскими войсками Хельсинки и других крупных финских городов»[505]. Вернувшись из поездки в Стокгольм, Паасикиви объективно оценил советские мирные предложения как «неожиданно мягкие»[506]. Тем не менее, рассмотрев советские условия, финское правительство ответило, что ему якобы неясны многие пункты этих условий. На самом же деле речь шла о стремлении финских правителей затянуть переговоры в надежде на более выгодную военно-стратегическую ситуацию. Такая нереалистическая позиция шла лишь во вред самой Финляндии.

Советское правительство дало согласие на прибытие в Москву делегации финляндского правительства для уточнения упомянутых условий. 26 марта в Москву прибыла финская делегация в составе Паасикиви и Энкеля. В ходе переговоров в Москве финской делегации были переданы уточненные советские предложения мира с Финляндией, основное содержание которых сводилось к следующему.

Разрыв отношений с Германией и интернирование или изгнание немецких войск и кораблей; восстановление советско-финского договора 1940 года; немедленное возвращение советских и союзных военнопленных; демобилизация 50% финской армии, осуществляемая в течение мая 1944 года, и перевод на мирное положение всей финской армии, осуществляемый в течение июня и июля того же года; возмещение убытков Советскому Союзу в размере 600 млн. долл., выплачиваемых в течение пяти лет товарными поставками; возвращение Советскому Союзу Петсамо и Петсамской области, добровольно уступленных Советским Союзом Финляндии по мирным договорам 1920 и 1940 годов. При условии принятия первых шести пунктов Советское правительство отказывалось в пользу Финляндии от права на аренду полуострова Ханко без какой-либо компенсации. Следует особо подчеркнуть, что Советское правительство не ставило вопроса об оккупации Финляндии, так как это не вызывалось необходимостью военных операций против гитлеровской Германии[507].

Советские условия перемирия С Финляндией были расценены многими газетами, в том числе и некоторыми финскими, как великодушные. Настаивая на принятии советских предложений, Ю. Паасикиви, однако, не нашел поддержки у кабинета. Финское правительство отвергло их и продолжало участвовать в антисоветской войне. Свою отрицательную позицию финские правители пытались объяснить «невыполнимостью» советских условий. Дело заключалось, однако, не в «невыполнимости», а в нежелании правительства Рюти – Линкомиеса наладить мирные добрососедские отношения с СССР. По свидетельству многих источников, дипломатическая инициатива, предпринятая финским правительством весной 1944 года, имела своей основной целью нейтрализовать деятельность антивоенной оппозиции[508].

Определенное влияние на позицию финских правителей оказывало, несомненно, давление Берлина. Германское правительство предпринимало различные действия для того, чтобы сорвать успешное завершение советско-финских переговоров. Так, в начале 1944 года германский посланник в Хельсинки Блюхер в различных беседах с финскими деятелями, в том числе и президентом Рюти, неоднократно подчеркивал, что заключение сепаратного мира Финляндией явится «абсолютным предательством» в отношении Германии. «Если Финляндия заключит сепаратный мир с Россией, – запугивал он министра иностранных дел Рамсея всякими небылицами, – то это приведет к большевизации страны, к истреблению интеллигенции и правящих классов, переселению народа в качестве рабов в Сибирь»[509]. В беседе с начальником финского генерального штаба Хайнриксом Эрфурт 28 марта прямо говорил о возможности оккупации Финляндии гитлеровской Германией[510].

В середине апреля Гитлер решил в качестве меры наказания за дипломатическую инициативу финнов приостановить поставки оружия в Финляндию. Он распорядился в будущем оказывать лишь такую помощь, которая будет абсолютно необходима для проведения совместных операций на финском фронте.

12 мая 1944 г. Маннергейм направил Гитлеру письмо, в котором пытался убедить фюрера в надежности финского союзника. Гитлера, однако, письмо Маннергейма не удовлетворило, и в своем ответном послании он резко критиковал весенний мирный зондаж Финляндии. «Нет никакого сомнения, – писал Гитлер, – что если бы Германия в 1940 году заняла такую же позицию, какую ныне занимают Финляндия и определенные румынские и венгерские круги, то сегодня не существовало бы никакой Румынии и никакой Финляндии». Гитлер подчеркнул, что мирные переговоры, которые ведет Финляндия с противником, не являются чисто финским делом, а затрагивают все воюющие страны. Россия должна быть разбита, назойливо твердил фюрер, а с западными державами соглашение может быть достигнуто только после того, как они попытаются высадиться на континент и потерпят сокрушительное поражение[511].

Сорвав советско-финские мирные переговоры весной 1944 года, финское правительство продолжало сотрудничать с гитлеровской Германией. С одной стороны, полагая, что Красная Армия, преследуя немецкие войска, уйдет на запад и ослабит свой натиск против финских войск, с другой, – рассчитывая на поддержку своих друзей в США, финская реакция надеялась закрепить некоторые плоды своей агрессивной политики.

Двуличная дипломатия правителей Румынии

Военные поражения фашистских войск на советско-германском фронте вызвали растерянность и среди румынских правителей, которые в начале 1944 года предприняли аналогичный мирный зондаж.

Чем ближе подходили советские войска к границам Румынии, тем лихорадочнее стремились ее правители сговориться с западными державами на антисоветской основе. 31 января 1944 г. Антонеску поручил румынскому военному атташе в одной из нейтральных стран связаться с военным атташе США и заявить ему, что сотрудничество Румынии зависит от политических гарантий. Он указал, что Румыния не может последовать примеру Италии, «так как это приведет лишь к оккупации ее германскими войсками, которые вскоре будут заменены советскими. Когда английские и американские армии подойдут к Дунаю, румынская армия будет стоять у Днестра и отбивать атаки Красной Армии»[512].

В феврале 1944 года румынское правительство сделало еще одну попытку договориться с западными державами. Однако в условиях стремительного продвижения советских войск на запад план румынской реакции был настолько нереален, что ни Англия, ни США, связанные обязательством не заключать сепаратный мир или перемирие с любым участником фашистской коалиции и решением московской конференции, не пожелали идти на сепаратный сговор с Румынией.

Несмотря на провал добиться сепаратного мира с Англией и США и на необходимость обращения ко всем трем главным державам антигитлеровской коалиции, в первую очередь к СССР, клика Антонеску, преисполненная ненавистью к СССР, не только не искала контакта с Советским правительством, но, по существу, и отвергала всякую реальную возможность начать переговоры о перемирии.

В феврале – марте 1944 года развернулось крупное наступление советских войск в районе р. Буг. В результате этого наступления вся правобережная Украина была освобождена, и в начале апреля советские войска вышли на государственную границу СССР с Румынией и Чехословакией. В связи с этим Советское правительство сделало заявление, вновь подтвердившее советскую политику невмешательства во внутренние дела других стран. В этом заявлении говорилось: «Верховным Главнокомандованием Красной Армии дан приказ советским наступающим частям преследовать врага вплоть до его разгрома и капитуляции. Вместе с тем Советское Правительство заявляет, что оно не преследует целей приобретения какой-либо части румынской территории или изменения существующего общественного строя Румынии и что вступление советских войск в пределы Румынии диктуется исключительно военной необходимостью и продолжающимся сопротивлением войск противника»[513]. С ходу форсировав реки Прут и Серет, Красная Армия повела бои на румынской территории.

В этой резко ухудшившейся для румынской правящей клики военно-стратегической обстановке клика Антонеску Пустилась на своеобразный маневр – она вступила в контакт с оппозицией, возглавляемой буржуазными деятелями Маниу и Братиану, и договорилась с ней о посылке для тайных переговоров делегации во главе с бывшим румынским премьер-министром князем Штирбеем, имевшим большие связи в Англии. По указанию союзников группа Штирбея направилась в Каир, где с середины марта 1944 года начались переговоры между ней и представителями правительств СССР, США и Англии.

Как во время различных встреч в Анкаре по пути следования в Каир, так и в ходе каирских переговоров Штирбей стремился убедить своих английских и американских собеседников в необходимости вывести Румынию из войны путем ее оккупации войсками Англии и США. Желая воспользоваться антисоветской позицией румынского правительства, западные державы предпринимали определенные шаги, которые могли бы привести к прекращению военных действий между Советским Союзом и Румынией.

Советское правительство заявило союзникам, что «оно имеет мало надежд на эффективность возможного контакта» с правительством Антонеску[514]. Однако, желая использовать любую возможность для скорейшего завершения войны и прекращения дальнейших кровопролитий, Советское правительство высказало готовность предъявить свои условия перемирия с Румынией. 12 апреля посланник СССР в Каире вручил Штирбею шесть условий перемирия с Румынией, которые были предварительно согласованы с правительствами Англии и США. Коротко эти условия сводились к следующему: разрыв с немцами и включение Румынии в войну против гитлеровской Германии в целях восстановления ее независимости и суверенитета; восстановление советско-румынской границы 1940 года; возмещение убытков, причиненных Советскому Союзу Румынией; возвращение военнопленных и интернированных; обеспечение советским войскам, так же как и другим союзным войскам, возможности свободного передвижения по территории Румынии; согласие Советского правительства на аннулирование решения Венского арбитража о Трансильвании и оказание помощи в освобождении Трансильвании[515].

Антонеску отклонил советские условия перемирия с Румынией, заявив о своем желании продолжать войну на стороне гитлеровской Германии. По существу отклонил эти условия и Маниу, так как в своей телеграмме Штирбею он оговорил принятие советских условий такими требованиями, которые свидетельствовали лишь о желании Маниу затянуть выход Румынии из войны. В конце апреля правительства трех держав вновь обратились к Антонеску и группе Маниу с ультиматумом безоговорочно ответить на предъявленные условия перемирия с Румынией. Правительство Антонеску никаких позитивных действий не предприняло, таким образом окончательно отказавшись от принятия предъявленных требований.

Зондируя возможности заключения сепаратного мира, правительство Антонеску вместе с тем продолжало военнополитическое сотрудничество с гитлеровской Германией. 9 февраля 1944 г. были подписаны румыно-германские соглашения, предусматривавшие главным образом порядок размещения и снабжения германских войск на румынской территории. Тогда же было достигнуто соглашение о транзите через Румынию лиц, насильственно вывозимых гитлеровцами с оккупированной советской территории.

Вопросам дальнейшего расширения военного сотрудничества между Германией и Румынией были посвящены две встречи Гитлера и Антонеску в Зальцбурге в начале 1944 года. На первой из них, состоявшейся 26-27 февраля, Гитлер подробно говорил о многочисленных промахах итальянского военного руководства и весьма низко оценил вклад в войну своего бывшего партнера по оси. Вместе с тем он утверждал, что «предательство Италии» вызвало серьезное ослабление германских сил на восточном фронте. «Если бы мы могли сегодня располагать теми 46 дивизиями, которые были оттуда (с восточного фронта. – В.И.) переброшены, – утверждал он, – то русским не удалось бы продвинуться вперед…»[516]. Это заявление Гитлера, имевшее целью как-то оправдать немецкие поражения на советско-германском фронте летом 1943 года, разумеется, не соответствовало действительности. Во-первых, сокрушительное поражение немецких войск под Курском и Орлом произошло намного раньше выхода Италии из войны и, во-вторых, по многочисленным данным верховного командования вермахта, выход Италии из войны «не застал врасплох германские вооруженные силы» и не привел к какой-либо существенной перегруппировке этих сил.

Много разглагольствовал Гитлер по поводу неприступности германских укреплений на побережье Атлантики, что, по его утверждению, делало любую попытку англо-американского командования открыть фронт в Западной Европе бесперспективной. Он даже силился внушить Антонеску, что будет рад англо-американскому десанту, так как это приведет к разгрому вражеских сил на Западе и к высвобождению германских дивизий для переброски их на Восток.

Видимо, сомнительная аргументация Гитлера и туманные перспективы войны, нарисованные фюрером, не произвели ободряющего эффекта на Антонеску, поэтому он использовал последний разговор с Гитлером для выяснения конкретного вопроса – намерен ли Гитлер удерживать Крым? Антонеску подчеркнул огромное стратегическое и политическое значение военных операций в Крыму не только для Румынии, но и для всего Балканского полуострова. В ответ на это Гитлер заверил румынского диктатора, что он «сделает все возможное, чтобы как можно дольше удерживать Крым»[517].

Вторая встреча Антонеску с Гитлером состоялась 23-24 марта. Большое место в этой встрече заняло обсуждение мероприятий по укреплению фронта германских и румынских армий на случай нового советского наступления. В качестве важнейшего условия укрепления позиций румынской армии на советско-германском фронте Антонеску выдвинул эвакуацию венгерских войск из Северной Трансильвании, ссылаясь на угрозу, которую последние создают в тылу румынской армии. Было ясно, что удовлетворение этих требований создало бы необходимую предпосылку для решения в пользу Румынии венгерско-румынского территориального спора. Хотя Гитлер и заметил во время беседы с румынским диктатором, что для него «Венский арбитраж более не существует», тем не менее, опасаясь нежелательных осложнений в тылу германской армии, Гитлер не пошел навстречу пожеланию Антонеску. Он ограничился тем, что объявил спорную территорию оперативной зоной и подчинил находившиеся в этом районе венгерские войска германскому верховному командованию.

Для того чтобы усилить давление на руководителей Румынии и исключить возможность каких-либо нежелательных политических осложнений в стране, Гитлер направил в Бухарест крупного фашистского дипломата Клодиуса, хорошо знакомого с внутриполитической обстановкой и экономикой Румынии. Клодиус вскоре фактически устранил германского посланника Киллингера от ведения важных политических, экономических и военных дел и быстро завоевал доверие и расположение Антонеску и его окружения.

Гитлеровская оккупация Венгрии

Несколько иначе, чем в Финляндии и Румынии, сложилась весной 1944 года обстановка в Венгрии. Так же, как и среди других сателлитов гитлеровской Германии, в правящей верхушке хортистской Венгрии сомнение в победе фашистского блока зародилось после поражения немецких войск под Сталинградом и разгрома немецкой армии под Воронежем зимой 1943 года. В течение всего 1943 года правительство Каллаи предпринимало неоднократные попытки наладить контакт с западными державами, которые в конце концов увенчались успехом: в сентябре 1943 года было достигнуто предварительное соглашение об условиях капитуляции Венгрии, которое базировалось на предпосылке оккупации Венгрии англо-американскими войсками. Указанное соглашение так и не вступило в силу, так как «балканская стратегия» Черчилля, на основе которой, собственно, и строилось соглашение с Венгрией, потерпела фиаско, и англо-американские войска так и не подошли к венгерским границам. «Сепаратный мир был неосуществим, – признавал Хорти, – так как все наши границы находились на слишком большом расстоянии от границ западных держав»[518].

Расчет венгерских правителей на раскол внутри антигитлеровской коалиции не оправдался. Венгерское правительство, однако, никаких решительных шагов не предпринимало для того, чтобы прекратить войну против Советского Союза. Наоборот, оно заявило о своем намерении продолжать эту войну. В сентябре 1943 года в связи с тем, что тройственный пакт утратил силу в результате выхода Италии из войны, правительство Каллаи в специально принятом решении подчеркнуло, что оно не делает из этого факта никаких выводов и не видит причин для изменения венгеро-германских отношений. Однако, желая несколько ослабить свое непосредственное участие в военных действиях на советско-германском фронте, венгерское правительство стало предпринимать попытки добиться отзыва с восточного фронта хотя бы части вооруженных сил. Оно выразило также пожелание, чтобы германские военные перевозки осуществлялись через территорию Венгрии, минуя ее важнейшие промышленные центры.

Все это, а также сведения о контактах Будапешта с западными державами, участившиеся антивоенные выступления в Венгрии не на шутку встревожили Берлин, где стали опасаться, что Венгрия может последовать по стопам Италии. Учитывая такую возможность, оперативный штаб вермахта подготовил в сентябре план оккупации Венгрии и разоружения ее армии («Маргаретта-1»). Хотя венгерское правительство знало о планах гитлеровцев, оно практически не предприняло никаких мер по отражению германского вторжения.

Помимо плана «Маргаретта-1» существовал и другой план «усмирения» Венгрии, родившийся в недрах германского министерства иностранных дел. Штандартенфюрер СС Веезенмайер и другие эксперты по венгерским делам считали, что можно было бы ограничиться в отношении Венгрии политической акцией, не прибегая к оккупации. Главной целью указанной акции явилось бы изменение состава правительства в пользу наиболее последовательных прогерманских деятелей среди венгерских правящих кругов при сохранении власти Хорти. На совещании Гитлера с Риббентропом и Гиммлером 15 марта было принято решение использовать оба плана – военную оккупацию и смену правительства.

18 марта 1944 г. Хорти был вызван в Зальцбург для переговоров с Гитлером. Немцы подготовили к германовенгерским переговорам протокол, который отражал все требования Гитлера. Вот его содержание:

«1) Венгерское правительство с согласия имперского правительства будет заменено новым правительством, которое даст гарантии вести войну на стороне союзных европейских держав до победного конца и мобилизовать для этой цели все силы и экономические средства страны. В качестве премьер-министра следует иметь в виду Имреди, в качестве военного министра – генерала Раца. Остальные ведущие гражданские и военные должностные лица в Венгрии также будут заменены с согласия имперского правительства.

2) Для того, чтобы оказать содействие новому правительству в проведении его внутренних задач и для того, чтобы защитить Венгрию извне, в стране будут размещены германские войска.

3) Новое венгерское правительство будет вести свои дела в теснейшем согласии с имперским правительством. Для облегчения этой задачи фюрер назначил посланника с чрезвычайными полномочиями, который будет одновременно именоваться «полномочным представителем империи в Венгрии».

4) Венгерские вооруженные силы в настоящей войне будут использованы в соответствии с указаниями германского верховного командования…

5) Регент сразу же после вступления германских войск обратится к венгерскому народу с посланием, в котором будет сообщено о создании нового венгерского правительства и предложено всему населению и всем властям оказывать дружественную встречу германским войскам и поддерживать их действия. Одновременно регент отдаст соответствующий приказ венгерским вооруженным силам»[519].

В ходе германо-венгерских переговоров Гитлер упрекал Хорти в том, что позиция Венгрии становится все более ненадежной, что она стремится к сговору за спиной Германии, что в ее правительстве находятся лица, враждебные к Германии, и т. д. В этой связи Гитлер заявил о принятом решении – оккупации Венгрии. В ходе переговоров Гитлер, Риббентроп, Кейтель вели себя в отношении своих союзников откровенно грубо, цинично. Достаточно привести такой пример: когда Хорти заявил Гитлеру, что выход Венгрии из войны и переход ее на сторону противника по итальянскому образцу он считал бы бесчестием и в этом случае пустил бы себе пулю в лоб, Гитлер на это заметил: «А что это мне даст?»[520]. Требование Гитлера, чтобы Хорти одобрил оккупацию «в интересах совместной борьбы против большевизма», последний после некоторых колебаний, по существу, принял. Приняты были также и другие условия упомянутого протокола.

Итак, спасая свою шкуру, Хорти дал согласие на оккупацию Венгрии германскими войсками и образование нового правительства. О характере нового правительства свидетельствовал тот факт, что «полномочный представитель и посланник Германии» в Венгрии Веезенмайер получил специальные инструкции от Риббентропа проконтролировать «назначение нового правительства, которое должно быть лояльно настроено по отношению к Германии»[521].

Таким образом, весной 1944 года Венгрия потеряла последние остатки независимости, подпав под господство гитлеровских оккупантов. Веезенмайер получил самые широкие полномочия и превратился в фактического хозяина положения в Венгрии.

19 марта в 4 часа утра германские войска начали оккупацию Венгрии с севера и юга. 21 марта северная и южная группировки без каких-либо происшествий или трудностей соединились. С вступлением германских войск в Венгрию в Будапеште были арестованы представители правительства Бадольо, ряд венгерских деятелей и «лиц, заподозренных в связях с противником». 23 марта было создано новое венгерское правительство во главе с бывшим венгерским посланником в Берлине Стояи. Состав правительства был согласован с Веезенмайером. Деятельность последнего в значительной степени сосредоточивалась на карательных функциях и в силу этого осуществлялась в тесном сотрудничестве с Кальтенбруннером, находившимся также в Будапеште.

После «наведения порядка» в стране и выполнения всех гитлеровских требований Стояи явился 6 июня к Гитлеру. Он доложил ему о том, что «в Венгрии никогда не было никакого другого настроения, как довести войну до победного конца на стороне немецкого союзника», и уверял Гитлера в том, что вступление германских войск в Венгрию приветствовалось венгерским населением. Единственная просьба, с которой Стояи обратился к Гитлеру, сводилась к некоторому ограничению деятельности гестапо в Венгрии, принявшей под руководством Кальтенбруннера фантастический размах. Просьба Стояи мотивировалась тем, что в противном случае будет нанесен ущерб авторитету Хорти, который «всегда являлся величайшим сторонником Германии и величайшим противником большевизма». Гитлер наотрез отказался удовлетворить даже скромные пожелания своего собеседника, заявив, что сейчас не время считаться с формально-юридическими соображениями относительно суверенитета.

Еще более откровенно о своей решимости превратить Венгрию в бесправного вассала Гитлер высказался в беседе с личным представителем Хорти генералом Миклошем 21 июля 1944 г., которому заявил, что как «штурман корабля «Европа» намерен управлять оккупированными странами, в том числе и Венгрией, так долго, как это он сочтет необходимым»[522].

Сотрудничество болгарских правителей с Берлином

Продолжали участвовать в фашистском блоке и правители Болгарии. Летом 1943 года в болгарской правящей верхушке обострилась борьба за власть, вызванная внезапной смертью царя Бориса. Для того чтобы подтвердить приверженность нового болгарского руководства фашистскому блоку, Гитлер пригласил болгарских регентов, а затем премьер-министра Божилова и министра иностранных дел Шишманова в свою ставку. Во время встречи с регентами, которая состоялась 18 и 19 октября 1943 г., Гитлер по обыкновению дал пространную характеристику политического и военного положения, которая, однако, базировалась не на фактах, а на основе собственных измышлений. Болгарские представители почти все время молчали. Главный вопрос, который их беспокоил, – перспективы англо-американской высадки на Балканах. Отвечая на этот вопрос, Гитлер заявил, что, по имеющимся у него сведениям, «Сталин запретил англо-американцам» осуществлять этот десант[523]. Коснувшись позиции Турции, Риббентроп в одной из бесед охарактеризовал ее как неустойчивую и ненадежную.

Встреча Гитлера с Божиловым и Шишмановым, состоявшаяся 5 ноября, также никаких практических результатов не имела. Коснувшись операций в Италии, Гитлер заметил, что ему непонятны действия или скорее бездействие англо-американского командования в районе Средиземного моря. По его утверждению, в период «переворота в Италии» англо-американцы могли бы с большими шансами на успех занять целый ряд пунктов на итальянском побережье, высадиться в районе Специа, Ливорно и Рима. Гитлер критиковал англо-американскую стратегию и вновь высказал уверенность, что нет оснований опасаться десанта английских или американских войск на Балканах. Гитлер настаивал на том, чтобы Болгария оказала Германии всю возможную помощь, в частности в экономической области, подчеркнув, что она должна предоставляться в кредит, пообещав при этом щедро рассчитаться после войны.

Ничего нового в германо-болгарские отношения не внесла и встреча Гитлера с болгарскими регентами в Зальцбурге 16-17 марта 1944 г. В длинном монологе Гитлера о военном положении заслуживало внимания лишь признание, что если бы англо-американские войска высадились осенью 1943 года на Западе, «то создалась бы тяжелая ситуация». В действительности же, продолжал Гитлер, «противник сам предоставил Германии время, необходимое для подготовки к любым возможностям»[524].

Несмотря на все возраставшее антифашистское, антигерманское движение в Болгарии, ее правители продолжали сотрудничество с нацистской Германией. Они предоставляли немцам возможности для организации на болгарской территории германских военных баз, поставляли им необходимые материалы и информацию и т. д.

Такая политика болгарских правителей вынудила Советское правительство весной 1944 года самым серьезным образом предупредить их. В ноте от 17 апреля 1944 г. Советское правительство обращало внимание болгарского правительства на несовместимость с нормальными отношениями между СССР и Болгарией таких фактов, когда, в связи со все ухудшающимся военным положением Германии, болгарские портовые города Варна и Бургас наряду с румынским портом Констанца были превращены в германские базы, где сосредоточивались германские военно-морские силы в Черном море, действовавшие против СССР[525]. Советское правительство предложило болгарским представителям немедленно прекратить использование Германией болгарской территории и болгарских портов против Советского Союза. Кроме того, Советское правительство выразило пожелание восстановить советское консульство в Варне, закрытое по настоянию болгарского правительства, а также учредить советские консульства в Бургасе и Русе.

Болгарские представители в ходе завязавшейся весной 1944 года советско-болгарской переписки стали огульно отрицать приведенные в советском заявлении факты.

Проводя враждебную Советскому Союзу политику, болгарское правительство Божилова и пришедшее ему на смену правительство Багрянова вместе с тем вновь стали искать возможности заключения сепаратного мира с Англией и США. Так, в начале 1944 года упорно муссировались слухи о том, что бывший руководитель пресс-бюро царя Бориса Севов в январе 1944 года выезжал в Стамбул и вел там важные политические переговоры. «Полагают, что эти переговоры, – доносил 23 февраля германский посланник Бекерле в Берлин, – имеют своей задачей подготовку сепаратного мира между Болгарией и союзниками»[526]. В июле 1944 года правительство США получило из официальных болгарских источников сообщение о том, что болгарское правительство готово начать переговоры о сепаратном мире. Однако все эти зондажи не привели к выходу Болгарии из войны.

Перемирие с Румынией

Вступление Красной Армии на территорию Румынии содействовало мощному подъему борьбы румынских трудящихся за прекращение войны и разрыв с гитлеровской Германией. Коммунистическая партия Румынии проводила в тот период усиленную подготовку к вооруженному восстанию.

Несмотря на то что дни военно-фашистского режима в Румынии были сочтены, германские представители в Бухаресте продолжали поддерживать диктатуру Антонеску, проявляя полное непонимание того, что происходило внутри самой Румынии. Да и сам Антонеску, продолжая верить в прочность своей власти, во время своей последней встречи с Гитлером 5 августа 1944 г. в германской ставке в Восточной Пруссии детально обсуждал с фюрером планы совместных оборонительных боев на южном участке советско-германского фронта. Немцы обещали своим румынским партнерам ввести в ближайшее время в бой мифическое «секретное оружие», которое якобы изменит весь ход войны. После возвращения в Бухарест Антонеску заявил, что не предвидит в ближайшее время никаких особых событий в Румынии. Антонеску надеялся главным образом на то, что ему удастся осуществить стратегический план, состоявший в том, чтобы организовать оборону на линии Галац – Нэмелоаса – Фокшаны, куда Гитлер обещал послать новые дивизии. Правительство Антонеску и реакционные буржуазные партии надеялись, замедлив советское наступление, дать время англо-американским войскам осуществить «балканский вариант» Черчилля, обеспечив переход балканских стран из-под германской оккупации к англо-американской. В заявлении Антонеску, переданном западным державам румынским посланником в Турции, говорилось, что «он не будет против англо-американского вторжения, и в случае, если это произойдет, он будет сотрудничать»[527].

Прорыв советскими войсками южного участка фронта развеял в прах эти планы. Перед наметившейся перспективой окончательного поражения нацистской Германии дворцовые круги Румынии не желали до конца связывать свою судьбу с Антонеску и гитлеровцами. Они видели в действиях короля Михая по выводу страны из фашистского блока единственный путь для того, чтобы снять с монархии тяжелую ответственность, лежавшую на ней в связи с поддержкой антисоветской войны.

Используя благоприятную обстановку, созданную военными успехами антигитлеровской коалиции, в первую очередь победами Красной Армии, патриотические силы во главе с Коммунистической партией Румынии свергли 23 августа 1944 г. фашистскую диктатуру Антонеску. Сам Антонеску и его ближайшие сообщники были арестованы.

События в Румынии вызвали панику среди гитлеровцев. Командующий группой армий «Южная Украина» Фриснер связался в день вооруженного восстания в Румынии с Гитлером и доложил последнему о свержении диктатуры Антонеску. Сообщение Фриснера привело Гитлера в ярость; он приказал немедленно разогнать правительство, организованное в Румынии в результате вооруженного восстания, и создать новое правительство из немецких агентов[528]. Однако все эти потуги в создавшейся в Румынии конкретной военной и политической обстановке не имели ни малейшего шанса на успех.

25 августа румынский посланник в Анкаре Крецеану посетил советского посла в Турции Виноградова и вручил ему ноту, в которой новое румынское правительство сообщало, что оно решило немедленно подписать перемирие и приступить с помощью всех сил страны к полному удалению германских войск, находящихся на румынской территории[529]. Вскоре после этого в Москву была приглашена румынская правительственная делегация, которая и подписала 12 сентября 1944 г. соглашение о перемирии. Проект соглашения о перемирии с Румынией, так же как и аналогичные документы, касающиеся Финляндии, Болгарии и Венгрии, был подготовлен в тесном сотрудничестве между советским, американским и английским правительствами. Решающая роль СССР в подготовке указанных проектов предопределила демократический характер соглашений о перемирии с вышеназванными странами и облегчила в дальнейшем борьбу народов этих стран против фашистских, реакционных элементов. Одной из основных статей всех четырех соглашений о перемирии являлась статья, запрещавшая деятельность фашистских организаций. Соглашения о перемирии предусматривали также возмещение ущерба, нанесенного государствами фашистского блока своими агрессивными действиями. Однако, желая облегчить народам быстрейшее восстановление своей экономики, Советское правительство при определении репарационных претензий руководствовалось принципом частичного возмещения ущерба.

Соглашения о перемирии с Румынией, Финляндией, Болгарией и Венгрией содержали и целый ряд территориальных постановлений. При решении территориальных вопросов Советский Союз исходил прежде всего из необходимости ликвидации последствий фашистской перекройки карты Европы, а также из желания установить такие справедливые границы, которые создавали бы наилучшие условия для дружественных отношений между соседними государствами.

Оценивая соглашение о перемирии с Румынией, подписанное в Москве, и подчеркивая роль СССР в этом деле, передовая статья румынской газеты «Скынтейя» 17 августа 1946 г. писала, что это соглашение выражало великодушие и глубокое понимание народов Советского Союза, «которые сделали различие между режимом Антонеску и румынским народом, втянутым в войну, вопреки своим интересам и чаяниям».

В июне 1944 года советское командование приступило к осуществлению крупной военной операции на северном участке советско-германского фронта, в районе Карелии. Здесь войска Ленинградского фронта прорвали оборонительную линию финнов на Карельском перешейке, освободили Териоки, Выборг и другие населенные пункты, отбросив финские войска в глубь Финляндии. Военно-политическое положение страны становилось критическим. Даже самые преданные сторонники Гитлера в Финляндии не могли не видеть бесперспективность дальнейшего сопротивления.

Для того чтобы предотвратить выход Финляндии из фашистского блока, Гитлер решил направить в Хельсинки Риббентропа с целью навязать Финляндии военный союз. Риббентроп прибыл в финскую столицу 22 июня 1944 г. и в течение нескольких часов убеждал президента Рюти в конечной победе Германии, запугивая его мрачными перспективами сепаратного мира, резко критиковал Паасикиви за его деятельность, обвинил финские власти в попустительстве шпионской, антигерманской деятельности в Финляндии и т. д.

На следующий день Риббентроп продолжил свою дипломатическую атаку. В беседе с министром иностранных дел Рамсейем он потребовал, чтобы финское правительство сделало публичное заявление о том, что Финляндия будет сражаться на стороне Германии до конца. В случае если это требование не было бы выполнено, германское правительство угрожало прекратить любые формы помощи Финляндии. Для того чтобы подсластить горькую пилюлю, Риббентроп высказал предположение о возможности назначить Маннергейма главнокомандующим объединенными германо-финскими силами на севере восточного фронта.

В течение нескольких дней финские руководители обсуждали германское требование и в конце концов приняли его.

26 июня Рюти выступил с публичным заявлением, проект которого был подготовлен немцами и в котором, в частности, содержалось требуемое немцами обязательство. «Учитывая товарищескую помощь, – говорилось в заявлении Рюти, – которую Германия оказывает Финляндии в ее нынешнем тяжелом положении, я как президент Финляндской Республики заявляю, что не заключу мира с Советским Союзом иначе, как по соглашению с Германской империей, и не разрешу никакому правительству Финляндии, назначенному мной, и вообще никому предпринимать переговоры о перемирии или мире, или переговоры, преследующие такую цель, иначе как по согласованию с правительством Германской империи»[530].

Получив необходимое заверение, Риббентроп, удовлетворенный результатами своего визита, вернулся в Берлин. Как, однако, показали последовавшие события, заявление Рюти оказалось пустой бумажкой.

В конце июля 1944 года Рюти, который после драматических переговоров с Риббентропом на некоторое время даже занемог, ушел в отставку с поста президента.

1 августа на этот пост вступил Маннергейм, а через несколько дней было сформировано новое правительство. Хотя мировая печать комментировала смену руководства в Финляндии как предвестник выхода ее из войны, новое правительство медлило с проведением решительных мер в этом направлении. Однако ряд внешних и внутренних событий летом 1944 года – прежде всего новые успешные операции советских войск на различных участках советско-германского фронта, выход Румынии из войны, настойчивые требования финской общественности о немедленном прекращении войны – заставили финское правительство поторопиться.

«Ввиду изменения военно-политической обстановки для нашей страны и большого стремления нашего народа к миру, – вынужден был заявить новый финский премьер-министр Хакцелль, – правительство сочло своим долгом установить в возможно кратчайший срок контакт с Советским Союзом»[531].

25 августа финский посланник в Стокгольме Гриппенберг передал Коллонтай просьбу, «чтобы Москва приняла финскую правительственную делегацию, чтобы договориться о перемирии или заключении мира, или о том и другом, между Финляндией и Советским Союзом»[532].

В ответе от 29 августа Советское правительство заявило о своем согласии встретиться с финской делегацией лишь в случае принятия финнами предварительного условия, а именно: «Финское правительство должно публично заявить, что оно разрывает отношения с Германией, что оно предъявляет Германии требование о выводе Германией войск из Финляндии в течение 2 недель со дня принятия финским правительством настоящего предложения Советского правительства и во всяком случае не позже 15 сентября с. г. и что если Германия не выведет своих войск в указанный срок из Финляндии, немецкие вооруженные силы будут разоружены и переданы союзникам в качестве военнопленных»[533]. Перед тем как направлять эти условия финнам, Советское правительство информировало о них Лондон и Вашингтон. В ночь на 4 сентября 1944 г. финское правительство заявило, что оно принимаем советские условия и прекращает военные действия.

За несколько дней до этого, 2 сентября 1944 г., финское правительство официально информировало своего германского союзника о принятом решении прекратить войну против Советского Союза. Министр иностранных дел Энкель пригласил к себе германского посланника Блюхера и зачитал ему соответствующее заявление. Реакция Блюхера на сообщение о предполагавшемся выходе Финляндии из войны была весьма характерна для отношений, царивших внутри фашистского блока. «И вы смеете заявить мне об этом!»[534], – воскликнул разбушевавшийся гитлеровский дипломат. В этот же день Маннергейм в окружении своих генералов принял германских военных представителей. На встрече царило похоронное настроение. «Было такое чувство, – вспоминает Эрфурт, – что находишься в доме, из которого еще не вынесли покойника»[535].

Маннергейм направил пространное посла-ние Гитлеру, в котором извещал фюрера о решении Финляндии прекратить участие в войне. Все послание Маннергейма было проникнуто чувством сожаления по поводу конца «германо-финского братства по оружию» и создавало впечатление, что автор письма просит прощения за предпринимаемый вынужденный шаг. Послание заканчивалось словами: «…Оружие, которое было поставлено нам так великодушно, я не смогу и не хочу в какой бы то ни было форме по собственному желанию направить против немцев. Я питаю надежду, что если вы и не одобряете мой шаг, то все же сохраните, как я и все финны, желание и стремление осуществить расторжение существовавших до сих пор отношений без каких-либо осложнений, которых можно было бы избежать»[536].

Маннергейм и его единомышленники действительно стремились осуществить разрыв союзнических отношений с гитлеровской Германией в самой дружелюбной форме. Позиция же Гитлера и Риббентропа носила совершенно иной характер. 3 сентября 1944 г. германские представители в Финляндии получили указание из Берлина прекратить всякие деловые и личные контакты с финнами, которые отныне рассматривались как предатели[537]. Гитлеровское руководство серьезно помышляло об оккупации Финляндии. Еще задолго до описываемых событий германский генеральный штаб выработал планы захвата важнейших стратегических районов Финляндии – Петсамской области, Аландских островов и др. Эти операции гитлеровцам так и не удалось осуществить из-за продолжавшегося ухудшения общего военно-стратегического положения Германии в результате непрекращавшегося наступления Красной Армии. Хотя в середине сентября немецкие войска высадились на острове Сууршаари, они были изгнаны оттуда действиями советской авиации и усилиями финской армии.

14-19 сентября в Москве проходили переговоры между представителями СССР и Англии, действовавшими от имени Объединенных Наций, с одной стороны, и финской правительственной делегацией – с другой. Переговоры закончились 19 сентября 1944 г. подписанием соглашения о перемирии с Финляндией.

Перемирие с Болгарией

В августе 1944 года Красная Армия, преследуя отступающие немецкие войска и освобождая от них Румынию, приближалась к границам Болгарии.

В этой обстановке международное положение Болгарии приобретало особо важное значение. Под флагом так называемого нейтралитета тогдашнее болгарское правительство давало возможность отступавшим немецким войскам укрыться на территории Болгарии. Болгарский военный министр отдал приказ не препятствовать проходу германских войск. В военном дневнике германского верховного командования отмечается, что в этот период лишь в районе Добруджи румыно-болгарскую границу пересекли немецкие части в составе 16 тыс. человек. Глава германской военной миссии в Софии генерал Шекенбургер вел по этому вопросу успешные переговоры с болгарским правительством. «Немцы хотели выиграть время, – отмечалось в упомянутом дневнике, – для того чтобы вывезти из Болгарии как можно больше товаров»[538].

Несмотря на все реальные возможности порвать с Германией, болгарские правители продолжали свою прогерманскую политику, иначе говоря, фактически продолжали участвовать в войне против Советского Союза и других государств антифашистской коалиции. Вместе с тем, отдавая себе отчет в том, что участь Гитлера решена, они стали искать выхода из создавшегося тупика в установлении контакта с американским и английским правительствами.

В августе 1944 года представитель болгарского правительства С. Мушанов был направлен в Каир для переговоров с представителями США и Англии относительно возможности выхода Болгарии из войны. В этом же направлении действовал в Стамбуле летом 1944 года один из видных руководителей буржуазной оппозиции Димитров («Гемето»). Имели место и другие контакты с правительствами Англии и США, которые со своей стороны проявляли интерес к возможной оккупации Болгарии англо-американскими войсками. О наличии таких намерений свидетельствует, в частности, тот факт, что в английском и американском проектах соглашения о перемирии с Болгарией, которое обсуждалось в Европейской консультативной комиссии весной и летом 1944 года, содержались статьи, предусматривавшие указанную возможность. Так, в п. 3 американского проекта упомянутого соглашения говорилось: «Союзные правительства, подписавшие документ о капитуляции, должны иметь право оккупировать любыми вооруженными силами… любую или все части болгарской территории и пользоваться во всей стране законным правом оккупирующей державы»[539].

Переговоры С. Мушанова и других болгарских представителей с англо-американцами не дали никаких практических результатов ввиду быстро нарастающей волны антифашистских выступлений в самой Болгарии и предпринятых в начале сентября 1944 года Советским правительством дипломатических мер.

В условиях продолжавшегося военно-политического сотрудничества болгарского правительства с гитлеровской Германией Советское правительство потребовало от болгарских правителей летом 1944 года, в период, когда военные действия перенеслись на Балканы, решительного разрыва с Германией. Однако ввиду фактического отказа от выполнения этого требования Советское правительство 5 сентября 1944 г. было вынуждено объявить войну болгарскому правительству, указав, что последнее фактически ведет войну против Советского Союза уже с 1941 года. «…Правящие круги Болгарии, – говорилось в сообщении информбюро наркоминдела СССР от 7 сентября 1944 г., – вступив на путь военного сотрудничества с гитлеровской Германией, втянули болгарский народ, вопреки его коренным национальным интересам, в войну сначала против Англии и США, а затем и против Советского Союза, против братского русского народа, пролившего свою кровь за освобождение Болгарии»[540]. Советское правительство информировало о своем решении США и Англию, представители которых выразили удовлетворение решением Москвы.

8 сентября войска 3-го Украинского фронта пересекли румыно-болгарскую границу и начали освобождение Болгарии. Болгарский народ восторженно встречал Красную Армию – армию-освободительницу. В ночь с 8 на 9 сентября 1944 г. в Болгарии под руководством Коммунистической партии произошло всенародное восстание и было образовано правительство Отечественного фронта, которое порвало с Германией и объявило ей войну.

Новое болгарское правительство обратилось к союзникам с просьбой о заключении перемирия. Переговоры между представителями СССР, Англии и США, с одной стороны, и правительственной делегацией Болгарии – с другой, проходили 26-28 октября 1944 г. и закончились подписанием в Москве соглашения о перемирии с Болгарией.

В ходе этих переговоров представители Англии и США пытались дискриминировать Болгарию. «Надо сказать, – писал замнаркома иностранных дел Вышинский послу СССР в Англии Гусеву, – что вообще во время переговоров ясно обнаружилось стремление англичан и американцев ужесточить условия перемирия для Болгарии по сравнению с румынскими и финскими. Мы же руководствовались принципом, чтобы болгарское соглашение не только не было более жестким, чем румынское, а было бы в некоторых отношениях более мягким, чем румынское»[541].

Перемирие с Венгрией

К осени 1944 года единственной союзницей Германии в Европе оставалась Венгрия. В условиях резкого ухудшения военного положения Германии и обострения внутриполитической обстановки в самой Венгрии Хорти и его окружению также не оставалось ничего иного, как искать прекращения проигранной войны.

В начале сентября на одном из совещаний в кругу своих приближенных Хорти заявил, что при создавшейся обстановке он решил просить перемирия у западных держав. Все участники совещания одобрили это решение регента. Затем были обсуждены условия, на которых Венгрия готова была заключить такое перемирие: «1) Западные союзники оккупируют только стратегически важные центры Венгрии; 2) румынские и югославские войска не должны принимать участия в оккупации Венгрии;

3) в Венгрии сохраняется венгерская полиция и администрация; 4) западные союзники должны разрешить немецким войскам беспрепятственно покинуть Венгрию»[542].

Было решено направить условия перемирия через венгерские дипломатические представительства в Швеции и Турции. 8 сентября состоялось новое заседание совета министров Венгрии, на котором обсуждался вопрос о военном положении страны. Выступившие министры высказались за продолжение войны против Советского Союза. С этой целью было признано необходимым добиваться срочной помощи со стороны гитлеровской Германии. Имелось в виду, что Германия и Венгрия будут сдерживать продвижение советских войск, в то время как англо-американские войска вступят на территорию Венгрии.

Одновременно регент Хорти вел переговоры с немецким посланником, передавшим ему письмо Риббентропа, в котором говорилось, что немцы «считают Венгрию настолько входящей в сферу немецких интересов, что они не сдадут Венгрию». В послании также указывалось, что если в Венгрии произойдут внутренние беспорядки, то немцы всеми средствами выступят против этого и подавят войсками и полицейскими отрядами, переброшенными из Вены, всякую попытку переворота[543]. Очередная угроза гитлеровцев, видимо, возымела свое действие. В ответ на это венгерский регент заверил немецкого главнокомандующего, что венгерское правительство поддержит все военные мероприятия гитлеровцев.

Тем временем Красная Армия продолжала успешное наступление против германских и венгерских войск и подходила к границам Венгрии. В этих условиях венгерские правящие круги решили обратиться к Советскому Союзу. В конце сентября 1944 года в Москву для переговоров о возможном заключении перемирия между Венгрией и Советским Союзом была направлена группа из трех представителей во главе с бароном Э. Ацелом. В Москве группе Ацела было предложено, чтобы Венгрия перешла на сторону антигитлеровской коалиции и сражалась против Германии. Венгерскому правительству было также сообщено, что Советский Союз не собирается вести никаких переговоров за спиной своих союзников и что соглашение о перемирии с Венгрией будет подготовлено совместно с представителями главных держав антигитлеровской коалиции. Вместо того чтобы принять решительные меры по незамедлительной реализации советских предложений, венгерское правительство стало тянуть время и предпринимать новые попытки договориться с западными державами, помимо Советского Союза.

22 сентября Хорти направил своего представителя генерала Надаи в район Неаполя, где он встретился с командующим союзными войсками на средиземноморском театре военных действий генералом Вильсоном, которому и передал послание Хорти западным державам. В этом послании, в частности, говорилось: «Было бы желательно, чтобы Антанта смогла убедить Советы не переходить границы Венгрии; в этом случае мы могли бы снять с границ наши войска и сделать решающие шаги. Или пусть Антанта спешно высадит несколько дивизий в Фиуме и вторгнется в Западную Венгрию»[544].

Участники встречи, однако, убедились в беспредметности сепаратных переговоров с Венгрией в условиях, когда на ее территорию вступили советские войска. Хорти, наконец, решился направить делегацию в Москву. В начале октября венгерские представители во главе с генералом Фараго прибыли в Москву, где начались переговоры о выходе Венгрии из войны. Хорти поручил Фараго добиться заключения соглашения о перемирии на следующей основе: немедленное прекращение военных действий и готовность Венгрии вместе с советскими войсками воевать против немцев, обеспечение свободного передвижения советских войск, скорейшее занятие Будапешта советскими войсками. Вместе с тем в одном из условий выхода из войны, предложенных венгерской делегацией, содержалось требование о сохранении некоторых территориальных захватов, совершенных Венгрией накануне и в ходе второй мировой войны[545]. Советское правительство сразу же информировало Лондон и Вашингтон о венгерском зондаже и со своей стороны предложило предъявить венграм следующие условия: Венгрия должна эвакуировать все свои войска и гражданскую администрацию с территории Чехословакии, Румынии и Югославии в пределы границ Венгрии, существовавших на 31 декабря 1937 г.; Венгрия разрывает все отношения с Германией и немедленно объявляет ей войну, причем Советское правительство готово оказать помощь Венгрии своими войсками; для проверки выполнения этих условий правительства СССР, США и Англии направят своих представителей в Венгрию[546]. На основе этих условий 11 октября было подписано предварительное соглашение, которое, однако, в силу не вступило, так как Хорти и его клика, среди которой было все еще много сторонников продолжения войны, тянули время, колебались и не решались действовать. Гитлеровцы же, узнав о намерении Хорти прекратить войну, потребовали передачи им командования всеми вооруженными силами Венгрии. Принимая германский ультиматум, Хорти заверил Веезенмайера, передавшего ультиматум, что «мы не нанесем удара в спину»[547]. Вместе с тем, понимая, что нет никаких надежд на получение серьезных подкреплений от немцев, Хорти сообщил германскому посланнику, что собирается просить перемирия, и о своем намерении выступить по этому поводу по радио.

После этого гитлеровцами в Будапеште был организован путч. В течение 15-16 октября немцы арестовали Хорти и его сторонников и сформировали правительство Салаши, открытого гитлеровского наймита, провозгласившего себя «фюрером нации».

Вступление Красной Армии на территорию Венгрии осенью 1944 года активизировало освободительное, антифашистское движение венгерского народа. На освобожденной Красной Армией территории Венгрии, по инициативе и под руководством Коммунистической партии Венгрии, стали создаваться органы народной власти. В декабре 1944 года в Дебрецене из представителей политических партий и организаций, выступивших против хортистского режима, было создано временное национальное собрание, образовавшее 22 декабря временное национальное правительство, которое объявило войну Германии.

20 января 1945 г. в Москве представители временного национального правительства подписали соглашение о перемирии, которое в основном повторяло условия перемирия с Румынией, Финляндией и Болгарией.

Таким образом, в 1944 году в результате побед Красной Армии окончательно распался фашистский блок. Германия лишилась всех своих союзников в Европе, а Румыния, Болгария и Венгрия объявили ей войну, присоединившись тем самым к фронту свободолюбивых народов.

Глава XI

ЗАПОЗДАЛОЕ ОТКРЫТИЕ ВТОРОГО ФРОНТА. ОБСУЖДЕНИЕ ВОПРОСОВ ПОСЛЕВОЕННОГО УСТРОЙСТВА МИРА

Политика США и Англии в отношении освобожденной Франции

После Тегеранской конференции Англия и США приступили, наконец, к реальной подготовке крупной десантной операции в северо-западной части Франции. Однако и в этот период Черчилль не оставлял мысли об осуществлении своей «балканской стратегии». Не рискуя выступить открыто против «Оверлорда», он всячески преувеличивал значение операций на средиземноморском театре. В своей переписке с Рузвельтом английский премьер-министр настойчиво требовал активизации военных действий в Италии, утверждая, что неудачи союзников на Апеннинском полуострове создали якобы обстановку, требующую новых решений. В соответствии с линией Черчилля британские начальники штабов предложили отменить предполагавшуюся одновременно с «Оверлордом» высадку в Южной Франции и перебросить все запланированные для этой операции войска на средиземноморский театр.

Международная и военная обстановка в 1944 году складывалась, однако, таким образом, что дальнейшая отсрочка открытия второго фронта привела бы к освобождению всей Европы силами СCCP. Об этом прежде всего говорили замечательные победы советских войск в начале 1944 года, свидетельствовавшие о том, что фашистская Германия неизбежно потерпит полное поражение на советско-германском фронте.

Наступление советских вооруженных сил имело и другое важнейшее последствие. Гитлеровское командование вынуждено было перебросить на советско-германский фронт свои дивизии не только из Италии и Скандинавии, но и из Западной Европы.

Желая создать благоприятные условия для высадки союзников в Северной Франции, СССР готовился весной 1944 года к новым крупным военным операциям. Советское правительство сообщило союзникам, что в соответствии с договоренностью в Тегеране «Красная Армия предпримет к тому же сроку (к моменту высадки союзников во Франции. – В.И.) свое новое наступление, чтобы оказать максимальную поддержку англо-американским операциям»[548].

Итак, б июня 1944 г. и в течение нескольких последующих дней на северо-западном побережье Франции, в Нормандии, высадилось большое количество английских, американских и канадских войск. Им противостояли ограниченные силы гитлеровской Германии, отборные дивизии которых находились на советско-германском фронте.

Через несколько дней немцам удалось подтянуть к месту высадки свои войска, и на полях Нормандии развернулись кровопролитные бои. Несмотря на сравнительно медленный темп англо-американского наступления, высадка союзных войск в Нормандии представляла собой серьезный удар по всему фашистскому блоку. Открытие второго фронта в середине 1944 года не могло, конечно, оказать того влияния на дальнейший ход войны, которое оно имело бы в случае его осуществления в 1942 или 1943 годах.

Отрицательное значение имела оттяжка открытия второго фронта в Западной Европе и для судеб Франции. Продление оккупации Франции гитлеровскими захватчиками стоило дополнительных сотен тысяч человеческих жизней. В результате Франция понесла наибольшие среди западных государств потери среди гражданского населения – 400 тыс. человек, в то время как потери Англии составляли 70 тыс., в США – примерно 1 тыс. [549] Освобождение 40-миллионного населения Франции «означало бы решающий сдвиг в балансе сил между Германией и западными союзниками, – справедливо пишет американский автор Дж. Григг. – Оккупация Италии помимо того, что она была связана с чисто физическими й военными трудностями, означала тяжелое бремя управления, не дающее взамен никаких преимуществ, а наступление на Францию принесло бы союзникам богатые дивиденды новой боевой мощи»[550].

Одним из крупнейших военно-политических просчетов США и Англии в годы второй мировой войны являлось то, что Вашингтон и Лондон игнорировали национально-освободительное движение, в частности во Франции. И американское, и английское верховное командование при планировании военных операций во Франции совершенно не учитывали движение Сопротивления французского народа, его поддержку Французского комитета национального освобождения. На важность этого фактора указывал, в частности, Сталин во время его встречи с Черчиллем в Москве в 1942 году.

Высокая оценка советской стороной роли движения Сопротивления подтвердилась при высадке союзников во Франции в июне 1944 года. Во время проведения операции «Оверлорд» гитлеровцы были вынуждены держать в тылу 8 дивизий. По данным главнокомандующего союзными войсками в районе Средиземного моря генерала Вильсона, в движении Сопротивления на юге Франции участвовало 150 тыс. человек, что привело к сокращению на 60% эффективности действий гитлеровских войск в этом районе.

Почти одновременно с высадкой союзников в Северной Франции в точном соответствии с договоренностью в Тегеране советские войска начали наступательные операции на восточном фронте. 10 июня 1944 г. в наступление Перешли войска Ленинградского фронта, в результате которого была прорвана долговременная оборона финнов на Карельском перешейке. Грандиозный размах операций на восточном фронте способствовал успешным боевым действиям войск союзников на Западе. 7 июля 1944 г. в своем письме американскому послу в Москве Гарриману Эйзенхауэр писал: «Я отмечаю продвижение Красной Армии на своей карте. Естественно, я испытываю колоссальный трепет от той стремительности, с которой они уничтожают вооруженную мощь врага». Далее генерал запрашивал посла, «как должным образом» выразить его «глубокое восхищение и уважение» советскому военному руководству[551].

В беседе с главой Советского правительства Гарриман заметил как-то, что «все руководящие деятели Америки… были настолько уверены в том, что советское наступление начнется в соответствии с обещаниями, что они даже не запрашивали сведения относительно масштабов и места наступления»[552].

Наступательные операции советских войск на Востоке и высадка союзников в Северной Франции активизировали национально-освободительное, антифашистское движение в Западной Европе. 19 августа вспыхнуло вооруженное восстание в самой столице Франции. Парижские повстанцы своей героической борьбой нанесли огромный урон германскому гарнизону. Антифашистское движение усилилось также в Бельгии, Норвегии, Голландии и других странах Западной Европы, где патриоты осуществляли обширный план саботажа и диверсий против германских оккупантов.

Изгнание немецко-фашистских захватчиков с французской территории западные державы стремились использовать для установления режима оккупации Франции союзными войсками. Исходя из этого, правительства Англии и США всячески противодействовали привлечению Французского комитета национального освобождения к активному участию в подготовке второго фронта в Северной Франции.

В беседе с заместителем народного комиссара иностранных дел СССР С.И. Кавтарадзе 1 декабря 1943 г. представитель ФКНО в Москве Гарро заявил, что «союзники не разрешают французским войскам, находящимся в настоящее время в Северной Африке, начать дело освобождения Франции, мотивируя это отсутствием необходимого для переброски на европейский материк морского транспорта… Но главное не в отсутствии транспортных средств, продолжал он, а в каком-то непонятном для него сгенеральном плане», в силу которого англичане и американцы считают переброску французских частей в данный момент нецелесообразной»[553].

Американское правительство проявляло особую настойчивость в том, чтобы решение вопроса о французском правительстве всячески затянуть и не связывать себя обязательствами поддерживать де Голля и его комитет. Рузвельт был полон решимости, выражаясь его словами, не дать возможности де Голлю «въехать на белом коне» во Францию и возглавить какое-либо правительство[554]. Президент предоставил Эйзенхауэру право решать, с кем он будет сотрудничать во Франции по освобождении французской территории.

Внесенное на утверждение американского президента предложение о признании ФКНО в качестве временной власти по управлению французской территорией Рузвельтом не было утверждено. Представитель ФКНО в Вашингтоне Оппено в беседе с послом СССР в США А.А. Громыко заявил 27 марта 1944 г., что такая позиция объясняется отрицательным отношением Рузвельта лично к генералу де Голлю[555].

Рузвельт действительно питал неприязнь к де Голлю. Сведения, поступающие из Алжира от представителей «Сражающейся Франции», свидетельствовали, что недовольство де Голлем объяснялось главным образом в связи с линией последнего на тесное сотрудничество с СССР и из-за участия французских коммунистов в его движении. Первостепенное значение имели и планы Вашингтона, направленные на низведение Франции в послевоенный период до роли второстепенной державы.

Не случайно, обсуждая в марте 1943 года с Иденом будущее Европы, Рузвельт предложил создать новое государство под названием Валлония, в состав которого вошли бы Валлонская область Бельгии вместе с Люксембургом, Эльзас-Лотарингией, а также часть Северной Франции[556].

Позиция английского правительства в отношении Французского комитета национального освобождения мало чем отличалась от позиции США. Еще летом 1943 года в документе, составленном для членов английского правительства, Черчилль изложил суть политики Англии в отношении ФКНО. Он писал: «Даже если Советская Россия признает де Голля в результате его недавнего заигрывания с коммунистическими элементами, мы все же должны действовать разумно и согласовывать свой курс с курсом Соединенных Штатов. И в этом случае было бы еще важнее не оставлять их в изоляции и не создавать впечатления, что мы действуем вместе с Россией против них…»[557]. Когда же весной 1944 года в прессе появились сообщения о том, что Французский комитет национального освобождения готовит закон, согласно которому он примет на себя функции временного правительства Франции, постоянный заместитель министра иностранных дел Великобритании Кадоган в беседе с советским послом в Англии Гусевым заявил: «…Президент Рузвельт высказал мнение о невозможности для правительства Соединенных Штатов признать в какой-либо форме Французский комитет национального освобождения в качестве правительства Франции, и до сего времени… позиция правительства США остается неизменной». В этой беседе Кадоган сообщил Гусеву, что «правительство Великобритании также не намерено признавать Французский комитет национального освобождения в качестве правительства Франции»[558].

Отношение правительств США и Англии к Франции проявилось в их переговорах с представителями Французского комитета национального освобождения. Вспоминая, например, о своих встречах с Черчиллем в начале 1944 года, де Голль пишет: «Послушать Черчилля, так сразу стало бы ясно (если кто раньше этого не знал), что президент Соединенных Штатов и английский премьер-министр считают Францию своей вотчиной, где они могут распоряжаться, как им угодно, а генералом де Голлем они недовольны главным образом из-за того, что он не хочет с этим мириться»[559].

Глава Французского комитета национального освобождения де Голль держался в неведении относительно характера, деталей и срока осуществления «Оверлорда» до самого последнего момента. Лишь за день до высадки он был приглашен из Северной Африки в Лондон, где ему было сообщено о предстоящей операции. В ходе состоявшейся в Лондоне беседы де Голля с Черчиллем генералу стало ясно, что единственной целью, с которой его пригласили в английскую столицу, было желание английского и американского командования, чтобы де Голль выступил в день высадки с обращением к французскому народу о поддержке высадившихся англо-американских войск. В этой беседе, проходившей в весьма напряженной атмосфере, де Голль заявил Черчиллю, что его тревожит вопрос о том, кто будет управлять освобожденной Францией. Это замечание заставило Черчилля высказаться откровенно. «Если возникнет расхождение между Комитетом национального освобождения и Соединенными Штатами, – сказал он де Голлю, – то мы почти наверняка будем на стороне американцев. Что касается управления освобожденной французской территорией, то если генерал де Голль хочет, чтобы мы попросили президента предоставить ему неограниченные права в отношении Франции, то мы не можем пойти на это»[560].

Через несколько дней после высадки союзных войск во Франции, 12 июня, в беседе с послом СССР в Англии Гусевым де Голль, отвечая на вопрос посла, почему основные французские войска не участвуют в борьбе за освобождение Франции, сказал: «Об этом надо спросить Рузвельта», а затем после паузы добавил: «и Черчилля»[561].

С начала освобождения французской территории правительства США и Англии пытались сосредоточить в своих руках всю власть во Франции и взять на себя решение вопроса о характере политического устройства страны. Об этом, между прочим, свидетельствует директива Рузвельта, направленная с одобрения Черчилля Эйзенхауэру, согласно которой верховный командующий союзными войсками был наделен исключительной властью во Франции и «неограниченным правом решения вопроса о том, где, когда и как гражданская администрация… будет осуществляться французскими гражданами»[562].

Действия США и Англии вызвали протест со стороны ФКНО и широких кругов французской общественности. «Решение американцев и англичан предоставить генералу Эйзенхауэру возможность самому определять, – говорил Гарро в беседе с заведующим 1-м Европейским отделом НКИД СССР в мае 1944 года, – с какими политическими группами он может сотрудничать во Франции, и предоставить ему возможность делать выбор в части назначения тех или иных лиц в качестве администраторов на различные гражданские посты вызвало волну возмущения среди французских патриотов. Это возмущение является вполне естественным, так как в действительности трудно себе представить, чтобы генерал Эйзенхауэр, который должен заниматься военными вопросами, одновременно занимался бы сложными политическими вопросами, к числу которых относится проблема гражданского управления освобожденной Францией»[563].

При высадке союзников в Северной Франции в первое время фактическое управление освобожденной французской территорией находилось в руках АМГОТ, а в своем воззвании к французскому народу Эйзенхауэр ни словом не обмолвился о существовании Французского комитета национального освобождения, который указом от 2 июня 1944 г. был переименован во временное правительство Французской республики.

Игнорируя временное французское правительство де Голля, англичане и американцы еще более отрицательно относились к освободительному движению французского народа и его органам на местах. Это проявилось и при подготовке к вторжению во Францию и в особенности после высадки. Англо-американское командование не только не искало контакта и поддержки движения Сопротивления, но, наоборот, всячески стремилось дезорганизовать его и как можно скорее распустить.

Позиция Советского правительства в отношении Франции и ФКНО в период открытия второго фронта оставалась такой, какой она была на протяжении всей войны. Советский Союз руководствовался стремлением восстановить независимость и суверенитет Франции, оказать всестороннюю помощь французскому народу в его борьбе за возрождение Франции как великой державы. Эта позиция была вновь подтверждена народным комиссаром иностранных дел в его беседе с представителем ФКНО в СССР

9 июня 1944 г. В этой беседе народный комиссар заявил, что события, которые развернулись в Западной Европе и на советско-германском фронте, имеют большое историческое значение прежде всего для Франции, а также для всех европейских государств. «Французы могут не сомневаться, – говорил он, – что Советский Союз высоко ценит значение возрождения Франции, глубоко понимает интересы французского народа и испытывает к нему чувство глубочайшей симпатии»[564]. В ответ на это французский представитель выразил благодарность за ту большую поддержку со стороны Советского Союза, которой Французский комитет национального освобождения пользовался в течение последних трех лет. «Французы знают, – заявил он, – что они обязаны прежде всего Советскому Союзу всем тем, чего они смогли достичь в политическом и военном отношении»[565].

В ходе войны крепло и ширилось боевое сотрудничество между советским и французским народами. На советско-германском фронте успешно сражался совместно с советскими летчиками французский истребительный авиа полк «Нормандия – Неман», многие летчики которого за образцовое выполнение боевых заданий советского верховного командования были отмечены высокими наградами. С другой стороны, многие советские граждане, насильственно вывезенные гитлеровцами и оказавшиеся во Франции, бежали из фашистского плена, приняли активное участие в героической борьбе французского народа против немецких оккупантов и отдали жизнь за свободу Франции.

Налицо были все предпосылки для дальнейшего развития и укрепления советско-французских отношений. Этому в значительной мере способствовало и решение о признании Советским правительством временного правительства Франции, которое оно приняло по согласованию с союзниками 23 октября 1944 г. В опубликованном по этому поводу заявлении подчеркивалось неизменно дружественное отношение СССР к демократической Франции.

Расширение советско-французских отношений явно не устраивало некоторых американских и английских деятелей, по команде которых отдельные органы печати начали кампанию, направленную на ухудшение отношений между СССР и Францией. Так, в октябре 1944 года с «легкой руки» одной из американских газет была пущена фальшивка о том, что Советский Союз будто бы держится той позиции, что Франция не должна быть допущена к участию в военной оккупации Германии и что СССР будто бы предлагает, чтобы Францию не рассматривали в качестве великой державы. В специальном заявлении ТАСС это сообщение было решительно опровергнуто как лживое и совершенно не соответствующее позиции, занимаемой Советским правительством.

О действительной позиции Советского правительства лишний раз свидетельствовал тот факт, что когда французское временное правительство осенью 1944 года вновь высказало пожелание принять участие в работе ЕКК, то Советское правительство настойчиво и горячо поддержало эту просьбу. Во время беседы в народном комиссариате иностранных дел СССР 20 сентября 1944 г. при передаче французской ноты об участии Франции в работе ЕКК французскому представителю было заявлено, что «позиция Советского правительства в этом вопросе ясна: мы заявляли об этом при организации Европейской комиссии и высказывались тогда за участие в ней представителя Французского комитета»[566]. Что касается правительств Англии и США, то, хотя они и согласились в конце концов с французской просьбой, «но, – как свидетельствует американский историк Файс, – не без опаски»[567].

В интересах дальнейшего развития и расширения советско-французского сотрудничества в Москву в конце 1944 года был приглашен генерал де Голль. Центральное место в советско-французских переговорах занял вопрос об обеспечении взаимной помощи против германской агрессии. «Проблемой, которая была главным предметом наших переговоров, – заявил французский министр иностранных дел Ж. Бидо в декабре 1944 года, – проблемой, которая, даже когда мы ее не обсуждали, всегда оставалась в наших мыслях, была проблема Германии»[568]. Участники переговоров откровенно высказали свою точку зрения относительно путей обеспечения безопасности Советского Союза и Франции.

Анализируя причины поражения Франции в 1940 году, де Голль выдвинул в качестве одной из важнейших среди них то обстоятельство, «что Франция не была с Россией, не имела с ней соглашения, не имела эффективного договора». Во время бесед со Сталиным де Голль неоднократно подчеркивал возможность повторения в будущем германской агрессии. По его мнению, существовало три способа предотвращения такой опасности: проведение новых границ Германии, ее разоружение и создание союзов, направленных против нее[569].

Что касается границ Германии, то французская делегация согласилась с мнением Советского правительства об установлении восточной границы Германии по Одеру и Нейсе. Западная граница Германии, по предложению французской делегации, должна быть установлена по Рейну. «…Было бы хорошим решением, – заявил де Голль, – если бы Рейнская область была отделена от Германии и присоединена к Франции»[570]. Над Руром французы предлагали установить международный контроль. Советская делегация возражала против решения вопросов о западной границе Германии без согласования с Англией и США. Она неоднократно подчеркивала, что решение таких важных вопросов невозможно без попыток достижения общего решения[571].

Что касается второго способа предотвращения германской агрессии – разоружения Германии, то эта проблема не была рассмотрена детально. Участники переговоров согласились лишь с тем, что разоружение Германии будет включать также ряд мер экономического и морального порядка.

Наибольшее внимание было уделено вопросу о военнополитических союзах. Де Голль подчеркнул огромное значение для обеспечения безопасности Франции от германской агрессии коренного улучшения советско-французских отношений. «…Франция только три месяца тому назад была освобождена, – говорил он в Москве, – и… она еще собирает силы и делает пока мало, но будет делать все больше, чтобы возобновить нормальные отношения с другими государствами. И первое дело, которым занята сейчас Франция, – это поворот к Москве». Французская политика, как выразился де Голль, «заставляет французов прежде всего желать пакта о взаимопомощи с Советским Союзом»[572]. Французская делегация выдвинула предложение о заключении договора о союзе и взаимной помощи между СССР и Францией, учитывая также огромную популярность советско-французской дружбы среди широких слоев общественности Франции.

Кроме того, заключение такого договора несомненно укрепило бы международные позиции Франции. Английский посол в Париже Даф-Купер, посетивший де Голля накануне его отъезда в Советский Союз, вспоминал впоследствии: «У меня не было сомнения в то время, что идея франко-русского союза привлекала его (де Голля. – В.И.). Этот союз дал бы Франции сильную позицию в Европе. Располагая надежной поддержкой России, он имел бы некоторое оправдание для обращения с президентом США и премьер-министром Великобритании как с равными»[573].

Во время московских переговоров де Голль заверял Сталина в том, что он и его сотрудники скорее отдадут предпочтение союзному договору с СССР, чем англофранцузскому пакту. «Что касается Франции, – заявил де Голль в беседе со Сталиным, – то для нее пакт с Англией – это дело длительное. Французы имеют трудности с Англией на Востоке и, может быть, будут их иметь на Дальнем Востоке, так как и там есть вопросы, которые нужно урегулировать. Французам невозможно в точности сказать, какова будет политика Англии по отношению к Германии. …Они не знают английской политики в отношении Германии, да и сами англичане вряд ли в точности ее себе представляют»[574].

К вопросу о предпочтительности советско-французского союза де Голль возвращался во время переговоров неоднократно. «Французы хотели бы, – говорил де Голль во время одной из своих бесед в Кремле, – обратить внимание на то, чтобы союзные обязательства вступали в действие, когда это нужно, немедленно, а Англия – это такой союзник, с которым трудно иметь дело, который всегда и везде опаздывает. Англия имеет везде свои интересы и имеет трения с Францией и с Россией, трения, которые могут когда-нибудь осложнить положение и затруднить принятие Англией необходимых решений. Это факт. Между вами и нами, – продолжал де Голль, – нет нигде расхождений, и у нас одинаковые интересы по отношению к Германии. И Франция, и Россия находятся на европейской почве. Они заинтересованы в быстродействующих и надежных средствах безопасности»[575].

Советское правительство отнеслось положительно к предложению о советско-французском договоре. В ходе переговоров в Москве оно вновь подчеркнуло, что позиция СССР в отношении Франции остается неизменной, что Советский Союз стоит за возрождение Франции в качестве великой державы. Советская делегация представила ряд ярких доказательств дружественной позиции Советского Союза по отношению к Франции. Так, в частности, было указано, что «при обсуждении вопроса о создании будущей организации безопасности Советское правительство высказалось за то, чтобы в числе постоянных членов Совета организации безопасности была и Франция»[576].

Французская сторона высоко оценила роль СССР в укреплении международного авторитета Франции. В частности, Бидо в ходе переговоров выразил благодарность Советскому Союзу за его инициативу в вопросе об участии Франции в Европейской консультативной комиссии. «Французам известно, – заявил он, – что именно Советское правительство добилось соглашения с Лондоном и Вашингтоном по этому вопросу. Французы это знают и благодарят за это»[577].

О ходе советско-французских переговоров в Москве Сталин информировал Рузвельта и Черчилля. Идея франкосоветского союза вызвала серьезное беспокойство в Лондоне и Вашингтоне. Там опасались, что установление союзнических отношений между СССР и Францией ослабит английское влияние в Европе. В ответ на информацию о ходе советско-французских переговоров Черчилль писал в Москву: «…Правительство Его Величества считает его (советско-французский пакт. – В.И.) желательным и рассматривает его в качестве дополнительного звена между нами всеми. В самом деле, мы также думаем, что, возможно, было бы лучше всего, если бы заключили трехсторонний договор между нами тремя, который включил бы в себя наш существующий англо-советский договор с какими-либо улучшениями»[578]. Советское правительство отнеслось положительно к предложению Черчилля а трехстороннем пакте, исходя, однако, из совершенно иных соображений. Заключением трехстороннего пакта Советское правительство стремилось прежде всего привлечь Англию к активному участию в союзе, направленном против возможности возобновления германской агрессии. Таким образом, советско-англо-французский пакт мог бы превратиться в важнейший фактор европейской безопасности.

Однако предложение о трехстороннем пакте встретило решительные возражения де Голля. Он опасался, что участие Франции в англо-советско-французском договоре принизит ее роль в европейских делах и не будет отвечать тем задачам, которые возлагали французские представители на двусторонний советско-французский пакт.

В итоге московских переговоров 10 декабря 1944 г. был подписан двусторонний договор о союзе и взаимной помощи между СССР и Францией. В нем указывалось, что стороны не будут вести каких-либо переговоров с немецкими захватчиками, в нем была провозглашена решимость обоих государств «совместно предпринимать все необходимые меры для устранения любой новой угрозы, исходящей от Германии, и препятствовать таким действиям, которые делали бы возможной любую новую попытку агрессии с ее стороны»[579].

В договоре подчеркивалось, что в случае, если одна из договаривающихся сторон будет вновь вовлечена в военные действия против Германии, то другая сторона немедленно окажет ей всю возможную помощь и поддержку. Договор был заключен на 20 лет.

«Договор, который мы подписали…, – заявил по возвращении из Москвы Ж. Бидо, – соответствует неизменной основной линии французской политики. Он соответствует исконной традиции, определяемой постоянством фактов, традиции, благодетельность которой и Франция, и Россия испытывали каждый раз, когда они оставались ей верны. Договор вдохновлен уроками, извлеченными из испытаний, и содержит то, что необходимо, чтобы избежать их повторения»[580].

Заключение советско-французского договора, как и вся история советско-французских отношений в годы второй мировой войны, являлось ярким свидетельством дружественной политики СССР по отношению к Франции, его стремления помочь французскому народу освободить свою страну от фашистских оккупантов и их лакеев и занять достойное место в семье свободолюбивых народов.

Конференция в Думбартон-Оксе

Дальнейшее победоносное продвижение советских войск на многих участках широкого советско-германского фронта, а также успешная высадка союзников во Франции, явившиеся претворением в жизнь планов, согласованных в Тегеране, выдвинули ряд новых важных политических вопросов, решение которых становилось все более неотложным. К их числу относился вопрос о создании международной организации по обеспечению мира и международной безопасности. Отношение Советского Союза к этому вопросу было изложено в одном из первых внешнеполитических актов Советского правительства в годы Великой Отечественной войны – Декларации правительства СССР на межсоюзной конференции в Лондоне в сентябре 1941 года.

Положение о необходимости создания системы коллективной безопасности против агрессоров было закреплено и в ряде международных документов, подписанных Советским правительством в период второй мировой войны: советско-польском договоре 1941 года, англо-советском договоре 1942 года, советско-чехословацком договоре 1943 года и др.

Важным шагом на пути претворения в жизнь этого положения явилась декларация, принятая в октябре 1943 года на московской конференции министров иностранных дел СССР, США и Англии. Эта декларация имела историческое значение: в ней были провозглашены важнейшие принципы будущей Организации Объединенных Наций. Вставал вопрос, каков будет механизм этой новой организации? Точка зрения Советского правительства по этому вопросу была изложена И.В. Сталиным в докладе о 27-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Отвечая на вопрос, какие имеются средства для того, чтобы предотвратить новую агрессию, а если война все же возникнет – задушить ее в самом начале и не дать ей развернуться, он заявил, что необходимо создать специальную организацию защиты мира и обеспечения безопасности из представителей миролюбивых наций, дать в распоряжение ее руководящего органа минимально необходимое количество вооруженных сил, потребное для предотвращения агрессии, и обязать эту организацию в случае надобности применить их без промедления для предотвращения или ликвидации агрессии и наказания ее виновников. «Это не должно быть повторением печальной памяти Лиги наций, которая не имела ни прав, ни средств для предотвращения агрессии, – говорил глава Советского правительства. – Это будет новая, специальная, полномочная международная организация, имеющая в своем распоряжении все необходимое для того, чтобы защитить мир и предотвратить новую агрессию». В докладе подчеркивалось, что основное условие эффективности новой организации – тесное сотрудничество главных держав антигитлеровской коалиции[581].

В пользу создания международной организации по сохранению мира и безопасности высказывались и в США.Ф. Рузвельт, К. Хэлл и другие американские деятели проявляли себя сторонниками проведения необходимых подготовительных работ для скорейшего создания такой организации. Заинтересованность правящих кругов США в новой международной организации заключалась в стремлении с ее помощью обеспечить себе «руководящую роль» в мировой политике в послевоенный период. Отвечая группе сенаторов в мае 1944 года, Хэлл пояснял, что в случае отказа от создания международной организации или участия в ней «мы лишимся нашего руководящего положения; каждая страна будет готовиться к решению своих собственных задач в будущем»[582].

Идея создания новой международной организации не вызывала возражений и в Англии. В декабре 1942 года ее министр иностранных дел А. Иден, выступая в палате общин, высказался даже в пользу того, чтобы в новой организации приняли участие державы, которые «намерены сохранять» мир, и чтобы у организации были эффективные средства для выполнения стоящих перед ней задач. Иден признавал, что успех ее в значительной степени будет зависеть от взаимопонимания между СССР, США и Англией[583].

В действительности же учреждение широкой, представительной международной организации по сохранению мира противоречило планам послевоенного устройства мира, вынашивавшимся У. Черчиллем. В основе этих планов лежала не идея сотрудничества всех государств антифашистской коалиции, и в первую очередь великих держав, а стремление создать различного рода федерации, конфедерации и иные политические комбинации, главной задачей которых было бы образование форпостов антисоветской политики. Не случайно поэтому сам Черчилль и его кабинет довольно скептически относились ко всем проектам будущей международной организации, даже подготовленным в английском министерстве иностранных дел. Об этом свидетельствует, в частности, следующая запись из дневника постоянного заместителя министра иностранных дел Англии А. Кадогана, сделанная 4 августа 1944 г.: «11 ч. 30 м. Заседание кабинета министров, посвященное нашей «будущей всемирной организации». Премьер-министр в цинично-шутливом настроении, что не предвещает ничего хорошего. Ни он, ни кто-либо еще не принимает этот вопрос всерьез, ив 11 ч. 55 м. он заявил: ”Ну вот, за 25 минут мы утрясли вопрос о будущем всего мира. Теперь никто не сможет упрекнуть нас в отсутствии оперативности"»[584].

В соответствии с решениями московской конференции министров иностранных дел правительства СССР, США и Англии летом 1944 года обменялись серией документов, в которых излагали свои соображения по поводу будущей организации. Точка зрения правительства США была изложена в «Предварительных предложениях о создании всеобщей международной организации», которые были переданы СССР, Англии и Китаю в середине июля 1944 года[585]. В предложениях, охватывающих широкий круг вопросов, в частности, говорилось, что четыре великие державы, подписавшие московскую декларацию, должны предпринять шаги к достижению принципиального соглашения по основным линиям плана организации, а затем согласованный план передать правительствам других Объединенных Наций с предложением высказать свои соображения. Затем предлагалось созвать конференцию Объединенных Наций для окончательного согласования и подписания соглашения, которое явится основным документом организации.

Со своей стороны английское правительство ознакомило своих союзников с пятью меморандумами, которые касались вопросов создания ООН[586]. Основной смысл английских предложений сводился к тому, что четыре державы – Англия, СССР, США и Китай – должны занимать в организации особое положение, и на них должна быть возложена основная ответственность за поддержание мира и международной безопасности.

12 августа 1944 г. Советское правительство передало союзникам свой меморандум о международной организации безопасности[587]. В качестве основных целей новой организации в советском документе были названы: 1. Поддержание всеобщего мира и безопасности и принятие с этой целью коллективных мер для предотвращения агрессии и организации подавления осуществляемой агрессии. 2. Разрешение и устранение мирными способами международных конфликтов, могущих привести к нарушению мира. 3. Принятие всяких иных мер, имеющих отношение к укреплению всеобщего мира и развитию дружественных отношений между нациями.

Все указанные документы были приняты в качестве основы для обсуждения на открывшейся 21 августа в Думбартон-Оксе (Вашингтон) конференции, посвященной разработке первоначального проекта Устава ООН. В конференции, продлившейся до 7 октября 1944 г., приняли участие делегации СССР, США и Англии[18]. Советскую делегацию на конференции возглавлял А.А. Громыко, американскую – Э. Стеттиниус, английскую – А. Кадоган. Координировал и направлял работу конференции руководящий комитет, в который входили главы делегаций. Были созданы также четыре подкомиссии – редакционная, юридическая, по общим вопросам международной организации и по вопросам безопасности. Кроме того, была образована группа военных представителей.

На неофициальной встрече делегаций СССР, США и Англии в день открытия конференции глава советской делегации предложил сначала согласовать общие принципы будущей международной организации, а затем уточнить различные второстепенные вопросы. Это предложение было принято. Было также решено «взять за основу для обсуждения советский меморандум и вести обсуждение вопросов в том порядке, как это изложено в меморандуме»[588].

Наибольшее значение в меморандуме Советского правительства придавалось предложениям, касающимся компетенции руководящего органа будущей международной организации – Совета Безопасности, его состава и порядка принятия им решений. Такая позиция СССР была полностью оправданной, так как речь шла о создании эффективной международной организации по обеспечению мира и безопасности. Именно в этом должна была состоять ключевая задача новой организации. Руководствуясь этой принципиальной позицией, Советское правительство не затрагивало в своем меморандуме вопросы, выходившие за пределы международной безопасности и сохранения мира. Оно исходило из того, что к обсуждению и разработке таких вопросов можно будет приступить впоследствии, когда в этом возникнет необходимость.

Главная ответственность за обеспечение мира и безопасности возлагалась в советском меморандуме на Совет Безопасности ООН. Состав Совета определялся следующим образом: «Совет состоит из представителей Советского Союза, Соединенных Штатов Америки, Соединенного Королевства и Китая, а в будущем и Франции – в качестве постоянных членов и некоторого ограниченного числа представителей государств-членов, избираемых общим собранием на срок, определяемый уставом».

В документе предусматривалось, что Совет Безопасности в случае необходимости «обеспечивает применение силы для поддержания безопасности и мира, используя для этого вооруженные силы, предоставляемые в его распоряжение государствами – членами организации на основе особого соглашения». Что касается важнейшего вопроса – порядка голосования в Совете, в меморандуме СССР предлагалось: «Решения Совета по вопросам, относящимся к предупреждению или подавлению агрессии, принимаются большинством голосов, при условии согласия всех постоянных представителей в Совете.

Решения организационного характера принимаются простым большинством голосов»[589].

В результате обсуждения предложение Советского правительства о составе Совета Безопасности, в том числе и о постоянных его членах, было принято остальными участниками конференции. Соответствующий раздел предложений гласил: «Совет Безопасности состоит из представителей 11 государств – членов организации, по одному от каждого. Представители Союза Советских Социалистических Республик, Соединенных Штатов Америки, Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, Китайской Республики и, в надлежащее время, Франции имеют постоянные места»[590]. Остальные шесть непостоянных членов избираются сроком на два года.

Многие важные вопросы, касающиеся функций Совета Безопасности, были также успешно согласованы в Думбартон-Оксе, однако вопрос о порядке голосования в Совете Безопасности так и не получил своего разрешения. Все участники переговоров соглашались с тем, что в основу принятия решений Советом Безопасности должен быть положен принцип единогласия всех его постоянных членов.

Требование единогласия постоянных членов Совета Безопасности представлялось признанием того факта, что ООН не может принять никаких эффективных коллективных действий без согласия всех великих держав. Вместе с тем, выдвигая принцип единогласия постоянных членов Совета Безопасности, правительства США и Англии предусматривали ряд исключений, которые могли бы привести к ситуации, когда группа держав смогла бы диктовать свою волю одному из постоянных членов Совета Безопасности. Касаясь позиции западных держав, Хэлл отмечал в своих мемуарах: «У нас не было ни малейшего сомнения в отношении того, что голосование постоянных членов Совета в вопросах, касающихся безопасности, должно быть единогласным. Речь шла о так называемом праве вето. Мы были не менее решительными сторонниками этого принципа, чем русские, за исключением нашего мнения, что голос члена Совета Безопасности, участвующего в споре, не должен учитываться»[591]. Таким образом, разногласия возникли по поводу того, участвует ли постоянный член Совета в голосовании в том случае, если он сам является стороной в споре, или нет. Эти разногласия выявились уже на первом пленарном заседании конференции.

Советский Союз, стремясь отразить в Уставе ООН принцип широкого сотрудничества всех стран, и в первую очередь главных государств антифашистской коалиции, не делал никакого исключения из правила единогласия постоянных членов Совета. Позиция СССР была подробно и аргументированно изложена А.А. Громыко. «Первоначальное американское предложение, – отметил А.А. Громыко в беседе со Стеттиниусом, – совпадало с нашим. Мы считаем, что в отношении государств, имеющих постоянные места в Совете, следовало бы предусмотреть особую процедуру разбора на Совете спорных дел, которыми непосредственно затрагиваются великие державы, и принятие решений по ним»[592].

По этому же вопросу состоялась беседа А.А. Громыко с Рузвельтом. В ходе беседы президент, приводя различные примеры и ссылаясь на различные внутриполитические соображения, добивался того, чтобы было принято новое американское предложение о том, что сторона, замешанная в споре, не участвовала бы в голосовании в Совете Безопасности. А.А. Громыко заметил со своей стороны, что «принятие последнего американского предложения означало бы существенное отступление от принципа единогласия постоянных членов Совета при вынесении им решений»[593].

Однако ни американцы, ни англичане не соглашались с полным и последовательным закреплением в уставе международной организации принципа согласованности и единогласия постоянных членов Совета Безопасности. Рузвельт в послании И.В. Сталину, полученном в Москве 9 сентября, и Стеттиниус в своих выступлениях на конференции в Думбартон-Оксе пытались обосновать американскую позицию ссылками на законодательство США, не допускающее участия спорящих сторон в голосовании при разбирательстве их дел, на общественное мнение и т.д. Глава английской делегации А. Кадоган, получив указание из Лондона, также высказался против советского предложения. В беседе с А.А. Громыко он утверждал, что «даже если Англия и Америка поддержат ее (советскую позицию. – В.И.), то этого не сделает ни одно другое правительство». Кадоган попытался даже оказать давление на советскую делегацию, заявив, что в результате не будет никакой всемирной организации, но вынужден был признать, что «это никак не подействовало на Громыко»[594].

Советская делегация продолжала настойчиво разъяснять необходимость последовательного и полного претворения в жизнь принципа единогласия постоянных членов Совета Безопасности. «Исключение постоянного члена из голосования по вопросу, затрагивающему его интересы, явно неприемлемо для Советского Союза»[595], – отмечалось в передовой статье журнала «Война и рабочий класс». Памятуя о враждебной политике капиталистического мира по отношению к первому социалистическому государству на протяжении всего его существования, СССР, разумеется, не мог полагаться на объективность решений правительств капиталистических стран в спорах, могущих угрожать его жизненным интересам.

Излагая точку зрения Советского правительства по вопросу о перспективах ООН, И.В. Сталин в послании Ф. Рузвельту обращал его внимание на то, что для успеха новой международной организации необходимо установить такой порядок голосования в Совете Безопасности, который обеспечил бы его работу на основе принципа согласованности и единогласия «ведущих держав по всем вопросам, включая и те, которые непосредственно касаются одной из этих стран». В послании высказывалось опасение по поводу того, что при отсутствии принципа согласованности и единогласия ведущих держав враждебные Советскому Союзу силы попытаются использовать ООН для оказания давления на СССР. «Что касается Советского Союза, – говорилось в послании, – то он не может также игнорировать наличие некоторых нелепых предрассудков, которые часто мешают действительно объективному отношению к СССР. Да и другие страны должны взвесить последствия, к которым может привести отсутствие единства у ведущих держав»[596].

О наличии «нелепых предрассудков», о которых говорилось в послании И.В. Сталина, свидетельствовал тот факт, что даже во время работы конференции в Думбартон-Оксе в США раздавались отдельные голоса, призывавшие разорвать союзные отношения с СССР. Характерным примером может служить статья ярого антисоветчика У. Буллита, помещенная в журнале «Лайф», в которой он призывал начать войну с СССР «как можно скорее». Ч. Болен, бывший советником американской делегации в Думбартон-Оксе, рассказывает в своих воспоминаниях, что был вынужден давать объяснения главе советской делегации по поводу статьи Буллита[597].

Стремясь к согласованию всех спорных вопросов, советские, американские и английские эксперты разработали на конференции компромиссное решение относительно голосования. «В соответствии с этой формулировкой, – пишет Хэлл, – Совет Безопасности в случае спора действовал бы, не учитывая голоса сторон, находящихся в споре, даже если эти стороны являются постоянными членами Совета, до тех пор, пока средства принуждения не явятся необходимыми. С другой стороны, рассмотрение и решение вопроса, относительно применения средств принуждения какого бы то ни было рода требует единодушного согласия всех постоянных членов Совета, независимо от того, является ли кто-нибудь из них или не является стороной в споре»[598]. Однако Рузвельт и Черчилль отклонили эту формулировку. 16 сентября А. Кадоган записал в своем дневнике: «1) Наше правительство не поддерживает… компромисс, и я должен сообщить об этом Громыко. 2) Идея президента заключалась в том, чтобы приглашения на конференцию разослать вместе с согласованным документом, в котором будет оставлено пустое место для спорной главы» [599].

Отказ Вашингтона и Лондона от поисков компромисса объяснялся возраставшим влиянием сторонников «жесткого курса» по отношению к СССР. Вопрос о порядке голосования в Совете Безопасности не был тогда решен. Поскольку Декларация Объединенных Наций от 1 января 1942 г. к моменту конференции в Думбартон-Оксе была подписана еще сравнительно немногими государствами, участники ее не могли договориться и о первоначальном членстве в будущей организации. Кроме собственно Объединенных Наций, делегация США вначале предлагала включить в состав организации еще восемь государств, в том числе шесть южноамериканских. Это предложение не было принято. Отдельные предложения по составу будущей организации высказала и английская делегация, но и ее точка зрения не получила поддержки со стороны участников конференции. Не разрешенным в Думбартон-Оксе остался и вопрос об участии в организации советских союзных республик, поставленный на обсуждение делегацией СССР. Советское предложение вызвало возражения американской и английской делегаций, а Рузвельт обратился к Сталину со специальным посланием, в котором высказался против участия союзных республик в ООН.

В своем ответе И.В. Сталин подчеркнул, что вопрос о членстве союзных республик имеет исключительно важное значение и что такие республики, как, например, Украина и Белоруссия, по численности их населения и политическому значению превосходят некоторые государства, которые намечалось включить в число членов – учредителей международной организации.

Вместе с тем нельзя не отметить, что американская делегация добивалась определенных привилегий для США. Так, она предложила, чтобы при принятии решений в отношении бюджета ООН и распределении ее расходов каждое государство-член должно обладать количеством голосов, пропорциональным его участию в расходах организации[600]. Это предложение явно ущемляло права малых и средних государств. Советская делегация выступила против американского предложения, и оно было отклонено.

В целом на конференции в Думбартон-Оксе была проделана исключительно большая и плодотворная работа, в результате чего были приняты «Предложения относительно создания всеобщей международной организации безопасности», которые впоследствии легли в основу Устава ООН. В согласованном на конференции документе провозглашалось, что новая международная организация будет именоваться Организацией Объединенных Наций.

Участникам конференции в Думбартон-Оксе удалось согласовать ряд важных вопросов, касающихся деятельности основных органов ООН – Совета Безопасности, Генеральной Ассамблеи, Международного Суда, Секретариата ООН. Было достигнуто соглашение о том, что цели создаваемой организации не должны ограничиваться лишь обеспечением безопасности, но должны охватывать и «международное сотрудничество в разрешении международных экономических, социальных и других гуманитарных проблем», а также поощрение уважения к правам человека и основным демократическим свободам. В результате было намечено создание Экономического и Социального Совета ООН, который должен был координировать международные усилия в указанных выше областях. Не был, однако, подвергнут обсуждению вопрос о судьбе подмандатных территорий и вообще зависимых народов, неурегулированность которого привела к тому, что не был решен и вопрос о порядке ликвидации Лиги наций. Как указывалось в совместном коммюнике представителей СССР, США и Великобритании, «переговоры были полезны и привели в большой степени к соглашению о рекомендациях по вопросу общего плана организации и, в частности, в отношении механизма, необходимого для поддержания мира и безопасности»[601].

Анализируя работу, проделанную участниками конференции в Думбартон-Оксе, нельзя не признать, что она явилась одной из результативных дипломатических встреч периода второй мировой войны. «Теперь я просто удивляюсь, – вспоминает один из участников конференции, англичанин Г. Джеб, – что тогда в столь сравнительно короткий промежуток времени нам удалось достичь согласия по таким важнейшим вопросам, как механизм мирного разрешения споров и возможных принудительных мер, состав и роль Совета Безопасности и Генеральной Ассамблеи, создание Экономического и Социального Совета, полномочия Генерального секретаря, роль Военно-штабного комитета, принцип регионализма, вопросы, касающиеся внутренней юрисдикции государств, и даже вопрос о правах человека и основных свободах. Постепенно скобки, заключавшие спорные фразы, исчезали, и в конечном счете осталось лишь два нерешенных момента: важнейший вопрос о голосовании и требование русских о представительстве в Генеральной Ассамблее хотя бы нескольких советских республик»[602]. Такую же высокую оценку работе конференции дает и другой ее участник – американец Ч. Болен. «Без Думбартон-Окса, – пишет он, – не было бы ни конференции в Сан-Франциско, ни Объединенных Наций»[603].

Невозможность достичь соглашения по всем вопросам, связанным с созданием ООН, в частности о порядке голосования в Совете Безопасности, многие авторы объясняют непоследовательностью позиции США. Так, американец Г. Колко констатирует, что главным образом из-за колебаний в политике его страны не удалось достичь договоренности по ряду вопросов конференции[604].

Чем же объясняется в целом большой положительный итог конференции? Идея создания международной организации безопасности была столь популярна, требование народов укреплять сотрудничество Объединенных Наций столь решительно, а надежды на прочный и длительный мир после войны столь велики, что многие имевшиеся разногласия были разрешены на конференции.

Результаты конференции в Думбартон-Оксе получили высокую оценку мировой общественности. Они справедливо рассматривались как показатель прочности антигитлеровской коалиции. «Характерным для этой конференции, – говорил И.В. Сталин в докладе 6 ноября 1944 г., – является не то, что там вскрылись некоторые разногласия, а то, что девять десятых вопросов безопасности были разрешены на этой конференции в духе полного единодушия»[605].

Ознакомившись с результатами, достигнутыми в Думбартон-Оксе, Рузвельт заявил, что он испытывает «чувство полного удовлетворения и даже изумления в связи с тем, что по такому трудному вопросу и в такое короткое время оказалось возможным достигнуть столь многого»[606].

Новая англо-американская встреча в Квебеке

Многие важные военные и политические вопросы международной жизни летом 1944 года были успешно разрешены правительствами СССР, США и Англии по обычным дипломатическим каналам, некоторые были предварительно рассмотрены на конференциях на уровне послов (Думбартон-Окс, Европейская консультативная комиссия), но оказалось немало таких, которые потребовали новых непосредственных переговоров между главами правительств.

Летом 1944 года возникла идея о созыве новой конференции руководителей трех держав. Американское правительство предложило организовать такую встречу между 10 и 15 сентября в районе Северной Шотландии. Предложение о новой англо-советско-американской конференции получило поддержку со стороны Советского правительства. Завязалась переписка но вопросу о времени проведения конференции, но достичь приемлемого для всех ее предполагаемых участников решения так и не удалось. Ввиду того что договоренность о трехсторонней конференции глав правительств СССР, США и Англии не была достигнута, осенью 1944 года бьиж проведены двусторонние переговоры руководителей правительств США и Англии в Квебеке и Советского Союза и Англии в Москве.

Вторая квебекская конференция, состоявшаяся 11-19 сентября 1944 г., рассмотрела главным образом перспективы завершающихся операций англо-американских вооруженных сил против Германии и Японии. Конференция проходила в атмосфере оптимизма и уверенности в скорой победе над фашистским блоком. «Со времени конференции «Секстант» (каирской конференции. – В.И.), – заявил Черчилль на первом пленарном заседании в Квебеке, – в положении Объединенных Наций произошел решительный поворот к лучшему. Все, что мы предпринимали, давало замечательные плоды, и на протяжении последних семи недель нам сопутствовал непрерывный военный успех. Развитие событий после Тегеранской конференции показало, что мы приняли хорошие планы и точно их осуществляли… Я глубоко убежден в том, что будущие историки отметят время после Тегерана как период успешных действий прекрасно слаженной военной машины союзников»[607].

При рассмотрении перспектив военных действий англо-американских войск в Европе американские и английские руководители исходили из предпосылки, что Германия не сможет оказывать длительного сопротивления. В Квебеке были подробно обсуждены планы операций союзников на западе и на юге. «Наилучшая возможность для нанесения поражения противнику на Западе, – писали президент и премьер-министр о результатах конференции в Москву, – заключается в ударе по Руру и Саару, поскольку противник сконцентрирует там остаток имеющихся у него сил для обороны этих существенно важных районов. Северная линия подхода явно имеет преимущества над южной, и нам абсолютно необходимо до наступления плохой погоды открыть северные порты, в частности Роттердам и Антверпен. Поэтому наши главные усилия будут сосредоточены на левом фланге»[608].

Вместе с тем Черчилль предлагал форсировать операции в Италии, а также организовать высадку на полуострове Истрия, занять Триест и Фиуме и развивать наступление на север с целью овладеть Веной до прихода сюда советских войск. Этот план, по сути дела, являлся одним из вариантов пресловутой «балканской стратегии» британского премьера. О политической подоплеке своего предложения Черчилль писал в мемуарах: «Другой причиной этого правофлангового продвижения (имеется в виду операция «Истрия – Вена». – В.И.) было вторжение русских на Балканский полуостров и угрожающее распространение русского влияния там»[609].

Предложения премьера были, по существу, одобрены американской стороной, и необходимые указания для организации упомянутой операции были даны командованию союзников на средиземноморском театре военных действий. Более того, на квебекской конференции американцы приняли предложение, сделанное англичанами еще летом 1944 года, относительно военных действий в Центральной и Юго-Восточной Европе на случай внезапной капитуляции Германии.

Правда, Черчиллю не удалось добиться участия в планируемой операции крупных соединений союзных войск, так как США считали более целесообразным их использование в Западной Европе.

Большое внимание на конференции было уделено вопросам ведения войны на Тихом океане.

Несмотря на то что в 1944 году еще предстояли решающие сражения с японскими захватчиками, США уже с конца 1944 года фактически сбросили Китай со счетов как активную силу в войне против Японии, перестали требовать от гоминьдановцев активных действий против японцев, позволив Чан Кайши сосредоточить главное внимание на внутриполитических проблемах, на борьбе с коммунистами.

Было обсуждено также положение на бирманском фронте и на других участках тихоокеанского театра. Детально рассмотрев все эти вопросы, высшие военные руководители США и Англии пришли к выводу, что война против Японии продлится еще по крайней мере 18 месяцев после поражения Германии.

При рассмотрении вопроса о перспективах военных операций на Тихом океане правительства США и Англии придавали особое значение участию СССР в войне с Японией. Этот вопрос был, как известно, предварительно согласован на Тегеранской конференции, где Советское правительство дало свое согласие на участие в военных действиях против Японии после разгрома гитлеровской Германии. Несмотря на эту ясную оговорку, западные державы, и в особенности США, прилагали в 1944 году немалые усилия к тому, чтобы форсировать вступление СССР в войну против Японии. Еще до открытия второго фронта в Европе, когда советские вооруженные силы несли на себе основное бремя военных сражений с фашистскими армиями, американский посол в Москве Гарриман настойчиво ставил этот вопрос перед Советским правительством. Было совершенно ясно, что весной и летом 1944 года время для вступления в войну СССР против Японии еще не пришло, тем не менее Вашингтон добивался детального согласования плана совместных военных операций на Дальнем Востоке, навязывая СССР обязательства, которых он на себя не брал и выполнение которых могло лишь ослабить натиск советских армий на советско-германском фронте. Для того чтобы добиться согласия Советского Союза на преждевременные военные переговоры относительно участия в войне против Японии, американское правительство допускало даже возможность оказания давления на СССР. Американское посольство и военная миссия в Москве, например, в своих донесениях в Вашингтон осенью 1944 года рекомендовали прекратить отдельные военные поставки Советскому Союзу и провести ряд других дискриминационных мер[610]. Анализируя американскую политику в этом вопросе, нельзя не прийти к заключению, что попытка преждевременного вовлечения СССР в войну против Японии имела определенный политический смысл – она должна была привести к ослаблению наступательного порыва советских войск в Европе, к созданию наилучших условий для осуществления планов западных держав на этом континенте.

В связи с тем что Советское правительство поставило летом 1944 года вопрос о более тесном контакте между генеральными штабами вооруженных сил СССР, Англии и Соединенных Штатов Америки, английский комитет начальников штабов представил на квебекскую конференцию предложение о создании объединенного англо-американо-советского комитета в Москве в качестве совещательного органа при объединенном комитете начальников штабов и Генеральном штабе Красной Армии по всем вопросам, которые требовали совместных действий. Было принято решение внести соответствующее предложение Советскому правительству.

Другим вопросом, рассмотренным Рузвельтом и Черчиллем на квебекской конференции, была проблема будущего Германии. В основу обсуждения был положен план, подготовленный по поручению президента одним из его ближайших помощников – министром финансов Генри Моргентау и одобренный накануне конференции правительственным комитетом по вопросам Германии.

Главной идеей предложенного плана являлась ликвидация Германии как опасного конкурента. Рузвельт и Черчилль одобрили в основном «план Моргентау» и парафировали на конференции специальное соглашение, в котором говорилось о том, что металлургическая, химическая и электрическая промышленность Германии должна быть ликвидирована, что Рур и Саар «должны быть поставлены под контроль международного органа, который руководил бы демонтажем этих отраслей промышленности и не допустил бы их восстановления ни под каким видом». Участники соглашения выражали надежду, что в результате принятой программы «Германия превратится в страну главным образом аграрную и животноводческую»[611].

Факт одобрения Рузвельтом и Черчиллем «плана Моргентау» стал вскоре достоянием гласности. Программа ликвидации Германии как государства и превращения немцев в порабощенный народ, намеченная в Квебеке, вызвала широкую критику, в том числе в самих США и Англии. Так, военный министр Стимсон писал Рузвельту, что принятие «плана Моргентау» «будет таким же преступлением, какое немцы собирались совершить по отношению к своим жертвам. Это будет преступлением против самой цивилизации»[612].

Государственный секретарь Хэлл, знавший позицию Советского Союза по германскому вопросу, заявил, что «у Советского правительства по этому вопросу могут быть другие соображения». Он упрекал президента в том, что тот пренебрег обычными каналами государственного департамента при решении столь важной проблемы[613].

Реакция на «план Моргентау» была настолько отрицательной, что в конце сентября Рузвельт решил, что «план был ошибкой». В своем меморандуме, адресованном военному министерству в октябре 1944 года, он предложил приостановить на шестимесячный срок всякое планирование в отношении Германии.

Рассмотрение такого важного вопроса, как судьба Германии в послевоенный период, предпринятое на квебекской конференции без участия Советского Союза, явилось несомненным нарушением союзнического долга со стороны США и Англии. Огромные, неисчислимые жертвы Советского Союза во второй мировой войне давали СССР неоспоримое право на участие в решении германской проблемы. Тем не менее американское и английское правительства не только рассмотрели, но и парафировали соглашение о Германии без участия Советского Союза. Надо отметить, что и многие другие вопросы, рассмотренные на конференции в Квебеке, не были согласованы с Советским правительством. Лишь после окончания конференции президент и премьер-министр сообщили в Москву некоторые итоги ее работы.

Второй визит Черчилля в Москву

Вскоре после встречи с Рузвельтом Черчилль предпринял новую поездку в Москву, где с 9 по 18 октября 1944 г. имели место переговоры между английскими и советскими руководителями. Следует отметить, что решение об этой поездке было принято Черчиллем несколько скоропалительно: в Квебеке он не говорил Рузвельту о своем намерении поехать в Москву. Уже после своего отъезда Черчилль известил Рузвельта о принятом решении, обосновав необходимость переговоров с Советским правительством следующими двумя обстоятельствами: «во-первых, окончательно договориться о его (СССР. – В.И.) вступлении в войну против Японии и, во-вторых, попытаться добиться полюбовного согласия с Польшей»[614].

Здесь английский премьер-министр явно сфальшивил. Куда ближе к истине Р. Шервуд, свидетельствующий в своей книге, что Черчилль был настолько обеспокоен наступлением советских вооруженных сил летом – осенью 1944 года, что считал необходимым созыв «большой тройки» без всяких отлагательств. «Рузвельт, – отмечает Р. Шервуд, – конечно, не смог предпринять длительную поездку в разгар политической кампании (президентские выборы. – В.И.), но Черчилль занял неуязвимую позицию, утверждая, что продвигающиеся русские армии не станут ждать, пока будут получены результаты голосования из Мичигана, Южной Дакоты и Орегона». Премьер-министр предложил, чтобы он и Иден выехали вместе в Москву и попытались договориться там о разделении «сфер влияния» на Балканах[615]. Об этом же беспокойстве премьера, вызванном стремительным наступлением советских войск, в частности в Юго-Восточной Европе, говорится и в воспоминаниях Гарримана[616].

В упомянутой выше телеграмме Черчилль обещал Рузвельту держать его в курсе переговоров в Москве. Американский президент решил ответить согласием на предложение Черчилля и подготовить текст телеграммы, в которой, по существу, давал понять, что готов разрешить Черчиллю выступать и от имени Соединенных Штатов Америки. Шаг, предпринятый Рузвельтом, вызвал переполох среди его сторонников, которые считали совершенно неприемлемым поручать Черчиллю защиту американских интересов и настаивали на необходимости «избежать даже видимости американского участия в московском совещании»[617]. В конечном счете Гопкинсу удалось убедить президента обратиться к Советскому правительству с посланием совершенно иного содержания.

В этом послании, подготовленном Гопкинсом, Рузвельт подчеркивал заинтересованность США во всех вопросах, которые могли бы обсуждаться в Москве. Президент Рузвельт писал Сталину: «Хотя я надеялся, что следующая встреча могла бы состояться между Вами, Черчиллем и мной, я вполне понимаю желание Премьер-Министра встретиться с Вами в ближайшее время.

Вы понимаете, я уверен, что в нынешней всемирной войне буквально нет ни одного вопроса, будь то военный или политический, в котором не были бы заинтересованы Соединенные Штаты. Я твердо убежден, что мы втроем и только втроем можем найти решение по еще не согласованным вопросам (курсив мой. – В.И.). В этом смысле я, вполне понимая стремление г-на Черчилля встретиться, предпочитаю рассматривать Ваши предстоящие беседы с Премьер-Министром как предварительные к встрече нас троих, которая, поскольку это касается меня, может состояться в любое время после выборов в Соединенных Штатах.

При настоящих обстоятельствах я предлагаю, если Вы и Премьер-Министр это одобрите, чтобы мой Посол в Москве присутствовал на Вашем предстоящем совещании в качестве наблюдателя от меня. Г-н Гарриман, конечно, не был бы в состоянии дать от имени Правительства Соединенных Штатов обязательства по важным вопросам, которые, вполне естественно, будут обсуждаться Вами и г-ном Черчиллем»[618].

Одновременно Рузвельт сообщал Гарриману, что «он хотел бы, чтобы следующее совещание состоялось в составе большой тройки». Он предложил Гарриману обратить особое внимание на тот важный факт, что нет таких вопросов, которые могли бы обсуждаться между главой Советского правительства и премьер-министром Англии, «в которых бы я не был глубоко заинтересован. Очень важно, чтобы за мной осталась полная свобода действий после окончания этого совещания»[619].

Надо заметить, что решение английского премьер-министра отправиться на переговоры в Москву было в определенной степени неожиданностью и для Советского правительства. Оно не было поставлено в известность о круге вопросов, которые английское правительство собиралось предложить к обсуждению в ходе советско-английских переговоров. Тем не менее, проявляя заинтересованность в развитии союзнических отношений, Советское правительство выразило свое согласие на переговоры. Мобильность Черчилля послужила поводом следующей шутке Сталина во время одного из приемов, состоявшихся в период московской встречи с английским премьер-министром. Когда кто-то в присутствии Сталина сравнил «большую тройку» со святой троицей, он сказал: «Если это так, то тогда Черчилль должен быть святым духом. Он летает слишком много»[620].

На одной из первых же встреч со Сталиным при рассмотрении «балканских дел» Черчилль предложил разделить Юго-Восточную Европу на сферы влияния, нарисовав даже схему распределения сфер между великими державами. Черчилль следующим образом описывает переговоры по этому вопросу на заседании, состоявшемся 9 октября: «Создалась деловая атмосфера, и я заявил: «Давайте урегулируем наши дела на Балканах. Ваши армии находятся в Румынии и Болгарии. У нас есть там интересы, миссии и агенты. Не будем ссориться из-за пустяков. Что касается Англии и России, согласны ли вы на то, чтобы занимать преобладающее положение на 90 процентов в Румынии, на то, чтобы мы занимали преобладающее положение на 90 процентов в Греции и пополам – в Югославии?» Пока это переводилось, я взял пол-листа бумаги и написал:

Румыния –

Россия 90%

Другие 10%

Греция –

Великобритания

(в согласии с США) 90%

Россия 10%

Югославия 50-50%

Венгрия 50-50%

Болгария –

Россия 75%

Другие 25%

Я передал этот листок Сталину, который к этому времени уже выслушал перевод. Наступила небольшая пауза. Затем он взял синий карандаш и, поставив на листке большую «галку», вернул его мне. Для урегулирования всего этого вопроса потребовалось не больше времени, чем нужно было для того, чтобы это написать»[621].

В советской же записи англо-советской беседы, состоявшейся 9 октября, говорилось, что английский премьер-министр заявил, «что он подготовил довольно грязный и грубый документ, на котором показано распределение влияния Советского Союза и Великобритании в Румынии, Греции, Югославии, Болгарии. Таблица составлена им для того, чтобы показать, что думают по этому вопросу англичане»[622].

Таким образом, советская запись беседы подтверждает, что Черчилль в ходе англо-советских переговоров в октябре 1944 года действительно выдвигал идею раздела некоторых балканских стран на сферы влияния. Из этих переговоров Советскому правительству стала совершенно ясна позиция английского правительства по этому вопросу. Утверждение же Черчилля о том, что Советское правительство дало согласие на раздел балканских стран на сферы влияния, не подкреплено никакими документами. Не существует на этот счет какого-либо соглашения, идеи Черчилля о сферах влияния не получили отражения и в коммюнике об итогах его бесед в Москве. Упомянутая Черчиллем таблица даже не приведена в советской записи беседы в Кремле 9 октября 1944 г. Нет необходимости говорить о том, что даже если бы такая договоренность имела место, то это не могло бы остаться совершенно незафиксированным в таком важном документе, как запись беседы[19].

Советское правительство, неизменно стоявшее на позиции защиты суверенитета больших и малых народов, на заключение какого-либо соглашения о распределении мира на сферы влияния, разумеется, пойти не могло. Один небольшой эпизод, рассказанный Гарриманом, проливает дополнительный свет на позицию английских и советских представителей на конференции по этому вопросу. 10 октября главы правительств СССР и Англии в совместном послании президенту США, касаясь упомянутых переговоров, писали: «Мы должны рассмотреть вопрос о том, как лучше всего согласовать политику в отношении балканских стран, включая Венгрию и Турцию»[623]. Во время одного из приемов Гарриману, по его собственному свидетельству, было сообщено, что первоначальный проект телеграммы включал также слова «имея в виду наши собственные, специфические интересы в них». Как сообщает Гарриман, «Сталин предложил, чтобы эта фраза, которая ясно подразумевала сферы влияния, была опущена». Гарриман, узнав об этом, сказал Сталину, что президент будет очень доволен, если эта фраза будет исключена, поскольку он очень четко подчеркивал важность того, чтобы все крупные вопросы решались «большой тройкой». Гарриман сообщал Рузвельту: «Сталин был рад слышать это и за спиной премьер-министра пожал мне руку»[624].

Отвергая план раздела мира на сферы влияния, Советское правительство вместе с тем считало, что преобладающая роль в осуществлении временного оккупационного режима в бывших вражеских странах должна принадлежать тому государству, чьи вооруженные силы находятся на территории данной вражеской страны. Такое положение сложилось в Италии, где англо-американскому командованию принадлежала решающая роль в осуществлении оккупационной политики союзников. Ссылаясь на этот прецедент, Советское правительство выступало за то, чтобы в тех странах, которые в ходе наступления оккупировались Красной Армией, решающая роль в деятельности Союзной контрольной комиссии сохранялась бы за советским командованием.

Во время московских переговоров были разрешены некоторые вопросы, касающиеся условий перемирия с Болгарией, в частности была достигнута договоренность о создании Союзной контрольной комиссии, ее функциях и правах, о выводе болгарских войск и администрации с территорий Греции и Югославии и т.д. Руководители советского и английского правительств согласились проводить совместную политику в Югославии, причем особо было подчеркнуто неотделимое право югославского народа самому решить вопрос о своем будущем государственном устройстве после войны.

Черчилль сообщил Сталину о наличии английского плана отторжения у Германии ряда крупных экономических районов – Рурской, Вестфальской и Саарской областей – и передачи их под международный контроль, а также англо-американские планы расчленения Германии, рассмотренные Рузвельтом и Черчиллем в Квебеке. Однако весь комплекс вопросов, связанных с германской проблемой, был отложен до новой конференции глав трех правительств.

Английская делегация вручила Советскому правительству два меморандума, касавшихся Франции. В одном из них высказывалась точка зрения по поводу работы ЕКК над проблемами капитуляции Германии и порядка участия в этой комиссии других Объединенных Наций, не представленных в ней, в частности Французского комитета национального освобождения. В другом английское правительство сообщало о своей готовности признать временное правительство Франции.

Значительное место на московской встрече заняло обсуждение польского вопроса. В Москву были приглашены делегации Польского комитета национального освобождения во главе с Берутом и польского эмигрантского правительства в Лондоне во главе с Миколайчиком. Делегация ПКНО заявила о своей готовности договориться с прибывшими из Лондона представителями на условиях, выдвинутых в августе 1944 года. Берут вновь подтвердил решимость комитета справедливо, в соответствии с этническим принципом договориться по вопросу о советско-польской границе и энергично высказался за возвращение Польше ее западных земель.

В целях достижения единства между поляками ПКНО согласился, чтобы ряд постов в новом польском правительстве был предоставлен демократическим польским деятелям из Лондона.

Иную позицию заняло лондонское эмигрантское правительство. В его меморандуме относительно урегулирования советско-польских отношений полностью игнорировался ПКНО и был целиком обойден вопрос о «линии Керзона» как основы будущей советско-польской границы.

13 октября на заседании московской конференции, посвященном польскому вопросу, выступил Миколайчик, который подробно изложил содержание своего меморандума. Советская делегация отметила, что этот меморандум является неприемлемой основой для решения польской проблемы, так как исходит не из реальной оценки ситуации, сложившейся в Польше, а из прежней, антисоветской концепции польских эмигрантских кругов. Она подчеркнула, в частности, что в меморандуме совершенно не учитывается роль и значение Польского комитета национального освобождения[20].

Изложил свою точку зрения и Черчилль. По его мнению, польская проблема должна была быть разрешена на основе двух принципов:

«1. Принятие линии Керзона в качестве фактически существующей восточной границы Польши с правом окончательного решения этого вопроса на мирной конференции и

2. Дружественное соглашение с Комитетом национального освобождения с целью создания единого польского правительства, могущего со временем претерпеть такие изменения, которые могут вызываться обстоятельствами»[625].

Развивая свою мысль о будущих границах Польши, Черчилль заявил на конференции: «Что касается проблемы границ, я должен заявить от имени британского правительства, что потери, понесенные Советским Союзом в ходе войны против Германии, и его усилия, направленные к освобождению Польши, дают, по нашему мнению, ему право на установление восточной границы по линии Керзона. Я полагаю также, что союзники будут продолжать войну против Германии таким образом, чтобы польские уступки на востоке были бы возмещены в виде территорий на Севере и на Западе, в Восточной Пруссии и Силезии, включая хорошее морское побережье, отличный порт в Данциге и ценное сырье в Силезии»[626].

Миколайчик, однако, продолжал упорствовать, хотя, по сути дела, вынужден был признать справедливость советской критики польского меморандума. Он отметил, например, что советское заявление относительно того, что указанный меморандум игнорирует существование ПКНО, «до некоторой степени справедливо…». Что же касается «линии Керзона», то Миколайчик заявил, что он в этом вопросе не согласен как с английской, так и с советской точками зрения[627].

Занятая Миколайчиком позиция свидетельствовала о полной политической близорукости польского эмигрантского правительства и могла лишь привести к тому, что оно в конце концов окажется полностью за бортом польских событий. Это хорошо понимал Черчилль, который вновь проявил кипучую деятельность для «урегулирования» польской проблемы. Его основная цель заключалась в том, чтобы уступкой по вопросу о границах Польши добиться того, чтобы эмигрантское лондонское правительство смогло завладеть ключевыми позициями в самой Польше. Это соответствовало его основной задаче – превратить Польшу в аванпост антисоветской политики капиталистического мира. Вернувшись с заседания конференции, Черчилль срочно подготовил проект соглашений по польской проблеме, в основе которых лежали предложения английского премьера, сделанные на конференции. Он пригласил в свою резиденцию представителей эмигрантского правительства Миколайчика, Ромера и Грабского и убеждал их в необходимости принять его предложения, в том числе и «линию Керзона». Упрекая своих собеседников, Черчилль заявил, что если бы эта линия была принята в начале года, то теперь не было бы «тех других людей» (Польского комитета национального освобождения. – В.И.).

«Какое это имеет значение, если вы лишитесь поддержки некоторых поляков (в связи с принятием «линии Керзона». – В.И.)? Зато подумайте, что вы получите взамен! – увещевал Черчилль Миколайчика и его сотрудников. – К вам прибудут послы. Британский посол будет с вами. Американцы… будут представлены послом. Вы должны сделать это. Если вы упустите момент, все будет потеряно!»[628].

В то время как Миколайчик и его коллеги продолжали упорствовать, Черчилль все больше и больше выходил из терпения. «Какое же вы правительство, если вы неспособны принять решение! – упрекал Черчилль Миколайчика. – Вы черствые люди, которые хотят развалить Европу. Я брошу вас со всеми вашими заботами. У вас нет чувства ответственности… У вас в голове только жалкие эгоистические интересы». Запугивая своих собеседников, Черчилль угрожающе заявил: «Я вынужден буду обратиться к другим полякам, и это люблинское правительство, может быть, будет работать очень хорошо. Оно станет правительством»[629].

Когда же и эта угроза не подействовала, Черчилль, потеряв остатки самообладания, заявил, что не желает больше иметь никакого дела с представителями польского эмигрантского правительства, и в заключение назвал их сумасшедшими. «Никогда в моей жизни я не встречал таких людей! – воскликнул разгневанный премьер. – Если вы собираетесь завоевать Россию, мы оставляем вам это дело. Я чувствую, что нахожусь в сумасшедшем доме. Я не знаю, будет ли британское правительство продолжать признавать вас».

Беседа на следующий день между Миколайчиком и Черчиллем не изменила положения. Она закончилась тем, что Черчилль крикнул: «Все кончено между нами!» – и покинул зал, разъяренно хлопнув дверью[630].

Как далек был характер переговоров Миколайчика с Черчиллем от тех обнадеживающих формулировок, которые английский премьер-министр употребил в своем сообщении Сталину о своих встречах с поляками! «Мы имели дальнейшие беседы с Миколайчиком, – писал Черчилль 17 октября из своей резиденции в Москве, – и достигли успеха. Я более чем когда-либо убежден в его желании достичь взаимопонимания с Вами и с Национальным Комитетом, несмотря на несомненные трудности, стоящие перед ним»[631].

16 октября 1944 г. состоялась беседа между Берутом и Миколайчиком, которая привела к некоторому сближению позиций, в том числе и по вопросу о границах Польши. Однако Миколайчик сделал при этом ряд существенных оговорок, которые свели на нет все усилия Советского правительства и ПКНО, направленные к тому, чтобы добиться объединения всех демократических сил польского народа в единой борьбе против фашизма и снять с повестки дня международной конференции так называемый польский вопрос.

И все же обсуждение польской проблемы дало определенные результаты: между правительствами СССР и Англии была согласована в общих чертах точка зрения о будущих границах Польши. Линия Миколайчика на московских переговорах привела к тому, что Черчилль не мог не видеть, что польское эмигрантское правительство потеряло всякие реальные шансы на возвращение в Польшу, так как его состав совершенно не соответствовал тем политическим изменениям, которые произошли в самой Польше. Этим, очевидно, и объяснялось стремление Черчилля к реорганизации польского правительства в Лондоне.

Во время переговоров в Москве было рассмотрено положение на фронтах второй мировой войны. Генералы Антонов (СССР), Брук (Англия), Дин (США) доложили военно-стратегическую обстановку на советско-германском фронте, в Западной Европе, Италии и на Тихом океане. Последний заключил свой обзор военных действий в районе Тихого океана и на Дальнем Востоке следующими словами: «Наиболее важным фактором в развитии всеобщей стратегической ситуации явится тот участок, на котором будет играть важную роль Советский Союз. Разработаны планы всех возможных направлений наступления против Японии с юга, востока и запада. Однако… эти планы могут быть наиболее эффективны, если их согласовать с теми мероприятиями, которые предполагалось решить для операций против Японии с севера»[632]. С учетом этого Дин от имени американского руководства задал Сталину три вопроса: через сколько времени после поражения Германии можно ожидать начала боевых действий Советского Союза против Японии? Сколько времени потребуется Советскому Союзу для наращивания сил на Дальнем Востоке до такого уровня, когда они могли бы начать наступление? Какая часть пропускной способности Транссибирской магистрали может быть использована для наращивания и тылового обеспечения американских стратегических ВВС?

Когда были заданы эти вопросы, Черчилль шепнул Дину: «Молодой человек, я восхищен тем, что Вы осмелились задать Сталину эти три вопроса. Я не знаю, получите ли Вы на них ответ, но вреда от их постановки, конечно, нет». На следующий день Сталин ответил на все вопросы. Он сказал, что после поражения Гитлера Красной Армии потребуется три месяца для вступления в войну против Японии. Для этого в Сибири нужно будет создать двух-трех-месячные запасы обеспечения войск, прежде чем начинать операцию.

Сталин также заявил, что, хотя базы в приморских районах будут предоставлены в распоряжение американских ВВС, их обеспечение пришлось бы осуществлять через Тихий океан[633].

Отвечая на эти вопросы к обещая начать наступление советских войск против Японии через три месяца после поражения Германии, Сталин вместе с тем подчеркнул, что для этого необходимо выполнить определенные условия, в частности решить некоторые политические вопросы, связанные с вступлением СССР в войну против Японии.

Англо-советские переговоры осенью 1944 года оказались в целом полезными. За сравнительно короткий срок были решены многие вопросы, связанные с заключением перемирия с рядом бывших союзников гитлеровской Германии, согласованы военные планы, откровенно высказаны точки зрения и по многим другим международным проблемам. Черчилль был доволен своей поездкой в Москву. «Я с радостью должен сообщить, – заявил Черчилль о результатах англо-советских переговоров в палате общин, – что наши отношения с Советской Россией не были никогда такими тесными, близкими и сердечными, как в настоящее время. Мы никогда ранее не могли достичь такой высокой степени откровенных и дружественных собеседований по самым деликатным и потенциально таящим в себе затруднения и расхождения вопросам»[634].

Глава XII

КРЫМСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

СССР – надежный союзник

К началу 1945 года создались весьма благоприятные условия для победоносного окончания войны в Европе. Советские войска вели наступление уже не на собственной территории, как это было в предыдущие годы, а на территории Восточной Пруссии, Польши, Чехословакии, Венгрии, Австрии. Гитлеровская Германия практически потеряла всех своих европейских союзников и оказалась одна перед лицом возросшей военной мощи антигитлеровской коалиции, и прежде всего Советского Союза. Наконец, высадка англо-американских войск во Франции летом 1944 года вынудила Германию сражаться одновременно на нескольких фронтах, что еще более ослабило ее и без того основательно потрепанные вооруженные силы.

Оказавшись перед угрозой неминуемого поражения, гитлеровцы все свои надежды возлагали на обострение противоречий внутри антигитлеровской коалиции. Правители Германии надеялись, что им удастся договориться с реакционными, антисоветскими кругами Англии и США и изменить обстановку в свою пользу.

ДлЯ того чтобы обеспечить себе максимально выгодные условия возможного сепаратного мира, гитлеровское командование предприняло в середине декабря 1944 года крупное контрнаступление в Северо-Западной Франции, в районе Арденн. Германские войска под командованием Рундштедта прорвали англо-американскую оборону на фронте в 40 км и к исходу первой недели боев, расширив фронт прорыва до 100 км, продвинулись на запад до 90 км. Гитлеровцам удалось разъединить силы англичан и американцев, они готовились захватить Антверпен и осуществить новый Дюнкерк.

Угрожающее положение на западном фронте вызвало сильное беспокойство американского и английского руководства. Большая надежда на исправление положения на фронте возлагалась на новое наступление советских войск на Востоке, которое неминуемо привело бы к ослаблению германского нажима на Западе. С целью координации действий и выяснения планов советского командования президент Рузвельт предложил направить в Москву специального эмиссара.

Осуществление указанной миссии было возложено на заместителя Эйзенхауэра, английского главного маршала авиации Теддера. Однако еще до прибытия последнего в Москву, учитывая продолжающееся ухудшение обстановки на Западе, Черчилль в начале 1945 года обратился к Советскому Союзу с просьбой о помощи. Переписка по этому вопросу весьма характерна для взаимоотношений союзников в годы войны.

«На Западе идут очень тяжелые бои, – писал Черчилль Сталину 6 января, – ив любое время от Верховного Командования могут потребоваться большие решения. Вы сами знаете по Вашему собственному опыту, насколько тревожным является положение, когда приходится защищать очень широкий фронт после временной потери инициативы. Генералу Эйзенхауэру очень желательно и необходимо знать в общих чертах, что Вы предполагаете делать, так как это, конечно, отразится на всех его и наших важнейших решениях. Согласно полученному сообщению, наш эмиссар главный маршал авиации Теддер вчера вечером находился в Каире, будучи связанным погодой. Его поездка сильно затянулась не по Вашей вине. Если он еще не прибыл к Вам, я буду благодарен, если Вы сможете сообщить мне, можем ли мы рассчитывать на крупное русское наступление на фронте Вислы или где-нибудь в другом месте в течение января и в любые другие моменты, о которых Вы, возможно, пожелаете упомянуть. Я никому не буду передавать этой весьма секретной информации, за исключением фельдмаршала Брука и генерала Эйзенхауэра, причем лишь при условии сохранения ее в строжайшей тайне. Я считаю дело срочным»[635].

Глава Советского правительства незамедлительно ответил премьеру на его послание: «Получил вечером 7 января Ваше послание от 6 января 1945 года. К сожалению, главный маршал авиации г-н Теддер еще не прибыл в Москву.

Очень важно использовать наше превосходство против немцев в артиллерии и авиации. В этих видах требуется ясная погода для авиации и отсутствие низких туманов, мешающих артиллерии вести прицельный огонь. Мы готовимся к наступлению, но погода сейчас не благоприятствует нашему наступлению. Однако, учитывая положение наших союзников на западном фронте, Ставка Верховного Главнокомандования решила усиленным темпом закончить подготовку и, не считаясь с погодой, открыть широкие наступательные действия против немцев по всему центральному фронту не позже второй половины января. Можете не сомневаться, что мы сделаем все, что только возможно сделать для того, чтобы оказать содействие нашим славным союзным войскам (курсив мой. – В.И.)»[636].

Решение Советского правительства о наступлении вызвало восхищение и благодарность на Западе. «Я весьма благодарен Вам за Ваше волнующее послание, – писал Черчилль в Москву 9 января. – Я переслал его генералу Эйзенхауэру только для его личного сведения. Да сопутствует Вашему благородному предприятию полная удача!

…Весть, сообщенная Вами мне, сильно ободрит генерала Эйзенхауэра, так как она даст ему уверенность в том, что немцам придется делить свои резервы между нашими двумя пылающими фронтами»[637].

12 января 1945 г. советские войска начали новое большое наступление, которое не прекращалось уже до победоносного завершения войны в Европе. 150 советских дивизий повели мощное наступление на всем протяжении фронта ot Балтики до Черного моря.

Боевые операции Красной Армии имели, между прочим, своим следствием прекращение наступательных операций германских войск на Западе, ибо гитлеровское командование вынуждено было срочно перебросить 5-ю и 6-ю танковые армии с Запада на Восток для усиления сопротивления советским воинским частям.

С разных позиций

Ко времени открытия Крымской конференции в начале февраля 1945 года военно-стратегическое положение Германии становилось катастрофическим. Советские войска находились в 60 км от Берлина. Они захватили ряд плацдармов на р. Одер, отрезали восточно-прусскую группировку противника от остальной германской армии. С Запада гитлеровцам противостояли англо-американские войска, которые находились в 500 км от Берлина.

Военно-экономическая мощь антигитлеровской коалиции намного превосходила потенциал фашистской Германии. Войска антигитлеровской коалиции, действующие против германо-фашистских сил, насчитывали к началу 1945 года около 12 млн. человек, из них США имели 3,7 млн., Великобритания – 1,5 млн. человек. Советский Союз после трех с половиной лет кровопролитной войны обладал на советско-германском фронте мощной армией, насчитывавшей 6,7 млн. человек. На ее вооружении находилось: орудий и минометов – 107,3 тыс., танков и самоходно-артиллерийских-установок – 12,1 тыс., боевых самолетов – 14,7 тыс.

Германская армия на всех фронтах насчитывала 5.6 млн. человек» На советско-германском фронте она имела 3.7 млн. человек, орудий и минометов – 56,2 тыс., танков и штурмовых орудий – 8,1 тыс., боевых самолетов – 4,1 тыс.[638]

Таким образом, чаша весов к началу 1945 года окончательно и бесповоротно склонилась в пользу государств антигитлеровской коалиции. Положение на фронтах, как и во время предыдущих международных конференций военного времени, определяло характер и содержание очередной трехсторонней встречи в верхах – Крымской конференции. Военные вопросы отступили на ней на второй план. Главное внимание участников конференции привлекали проблемы политические, в особенности связанные с послевоенным устройством мира.

Успехи советских вооруженных сил способствовали осуществлению советской внешнеполитической линии на конференции. «В военном отношении, – пишет американский автор Колко, – престиж русских никогда не был столь огромен, как во время Ялтинской конференции. Американцы и англичане с уважением и трепетом внимали Сталину, описывавшему огневую мощь Красной Армии и ее успехи на Востоке, за которые Черчилль от себя лично и по поручению американцев выразил благодарность. Хотя политическое значение этих военных взаимоотношений является чем-то непостижимым, историк не должен его преуменьшать – пока у Запада дело не клеилось, русские благодаря своей непреклонной мощи одерживали победы»[639].

Советский Союз добивался на конференции прежде всего разработки таких условий мира, которые исключали бы возможность повторения агрессии со стороны Германии и ее союзников, надежно обеспечивали бы безопасность Советского государства, понесшего в годы войны наибольшие человеческие жертвы и материальный ущерб. Он был полон решимости не допустить восстановления вокруг него так называемого антисоветского «санитарного кордона», созданного государствами Антанты после первой мировой войны. Советский Союз являлся решительным сторонником оказания поддержки всем демократическим силам, выступавшим против фашизма и реакции, влияние которых значительно возросло в годы второй мировой войны. Он ставил своей задачей ограждение этих сил от попыток отстранения их от власти, дискриминации, предпринимавшихся со стороны некоторых кругов Лондона и Вашингтона. Вместе с тем Советский Союз настойчиво стремился в ходе конференции закрепить положительный опыт советско-англо-американского сотрудничества в годы войны.

Учитывая приближающееся окончание войны, Советский Союз добивался того, чтобы основные вопросы послевоенного устройства мира были решены как можно скорее на самой Крымской конференции.

Иные задачи ставили перед собой Соединенные Штаты. Понеся сравнительно незначительные людские потери и материальный урон и, с другой стороны, существенно обогатившись на войне, Соединенные Штаты стремились к распространению своего влияния на весь мир, к установлению американского господства в мире. Именно поэтому Соединенные Штаты на Крымской конференции придавали первостепенное значение таким вопросам, как создание Организации Объединенных Нацйй, с помощью которой они намеревались навязывать миру угодные Вашингтону решения, пересмотр системы опеки, то есть очередной передел колониальных владений в выгодном для США направлении, установление «новой системы» экономических, финансовых и торговых связей, которая привела бы к господству американских монополий в международных экономических отношениях, и т. д. Что же касается конкретных вопросов (территориальные вопросы, будущее Германии и др.), то Соединенные Штаты не спешили с их решением, полагая, что время работает в их пользу. Рассмотрение этих вопросов в более поздний период, когда, как надеялись в Вашингтоне, выявится экономическая слабость Советского Союза и он перестанет играть важную роль в мировых делах, позволит навязать такие условия послевоенного мира, которые всецело отвечали бы интересам США. Этой позицией США определялось и их отношение к своему союзнику – Англии. «Американцы хотели, – пишет Колко, – чтобы Англия вышла из войны и не очень слабой, и не очень сильной, но способной и готовой воспринимать цели и устремления Соединенных Штатов»[640].

Однако главной задачей внешней политики Соединенных Штатов в этот период, в том числе и на конференции в Крыму, было не допустить укрепления международных позиций Советского Союза, усиления его влияния в мире, предотвратить дальнейшее развитие демократических, антифашистских, антиколониальных сил. Подъем революционного движения в странах Европы, усиление национально-освободительной борьбы во всем мире в Вашингтоне, как обычно, были склонны приписывать «проискам Москвы». В США «продолжали возлагать на Россию ответственность, – отмечает Колко, – за каждую неосторожную передовицу, каждое нарушение общественного порядка, каждое выступление голодных людей, стремившихся положить конец лишениям, покончить с руководителями «старого» порядка, порядка, который и Англия, и Соединенные Штаты – каждый по-своему – были полны решимости отстоять и укрепить с помощью оружия либо, в лучшем случае, путем умеренных реформ»[641].

Антикоммунизм, антисоветизм – вот та платформа, которая объединяла Англию и США на Крымской конференции. Были, однако, у Англии и свои задачи, не совпадающие с целями США. Английское правительство стремилось использовать Крымскую конференцию для восстановления позиций Англии прежде всего на Европейском континенте и недопущения распада Британской империи.

Крымская конференция проходила в Ялте с 4 по 11 февраля 1945 г. В качестве глав делегаций на конференции присутствовали Сталин, Рузвельт и Черчилль, сопровождаемые министрами иностранных дел, а также военными и другими советниками. Ее работа шла с раннего утра до поздней ночи. В первой половине дня собирались на совещания военные советники и министры иностранных дел. В 4 часа дня в Ливадийском дворце встречались главы трех делегаций для обсуждения результатов совещаний военных и политических советников и для принятия окончательных решений.

Как и предыдущая, Тегеранская, встреча глав трех держав, Крымская конференция не имела строго ограниченной повестки дня. В своей краткой вступительной речи при открытии конференции президент Рузвельт заявил: «Мы понимаем друг друга значительно лучше, чем раньше, и наше взаимопонимание растет с каждым месяцем». Исходя из этого, он предложил, чтобы переговоры велись бы неформальным образом, с тем чтобы каждый высказывал свое мнение откровенно и свободно, так как он на опыте убедился в том, что «лучший способ быстро вести дела – это путь откровенных и свободных переговоров»[642].

Конференция в Ялте началась с обзора положения на фронтах. Каждый из начальников штабов осветил обстановку на соответствующем участке театра военных операций против гитлеровских войск. Доложив о положении на советско-германском фронте, заместитель начальника Генштаба Красной Армии генерал Антонов информировал союзников о появлении на восточном фронте нескольких германских дивизий, переброшенных с западного и южного (Италия) фронтов. Было высказано пожелание, чтобы англо-американские армии усилили удары по противнику, с тем чтобы воспрепятствовать указанной переброске войск. Со своей стороны советская делегация заверила, что Красная Армия будет с неослабевающей энергией продолжать свое наступление.

С сообщением о положении на западном и итальянском фронтах выступил начальник штаба американской армии генерал Маршалл. Он назвал конкретные даты операций союзных сил на западном фронте, в частности наступления, которое должно было осуществляться на севере в направлении на Рур двумя этапами: первое – 8 февраля, второе – спустя неделю. Форсирование Рейна на северном участке союзники намечали осуществить в начале марта.

На конференции были определены в общих чертах перспективы завершающих военных операций. Было также договорено поддерживать непосредственный контакт между штабами наступающих союзных войск[21].

В ходе переговоров по военным вопросам американская и английская делегации обратились к Советскому правительству с рядом просьб. Так, американцы просили предоставить два аэродрома в районе Будапешта для использования военно-воздушными силами США. Советская сторона удовлетворила просьбы своих союзников.

Центральное место на Крымской конференции заняло обсуждение германской проблемы. Вопрос о будущем устройстве Германии, о политике союзников в германском вопросе, или, иными словами, об их методе обращения с Германией, приобретал в начале 1945 года первостепенное значение. Если в Тегеране с решением этих проблем можно было повременить, то в Ялте они становились неотложными.

Касаясь будущего Германии, президент Рузвельт заявил на пленарном заседании конференции 5 февраля, что он лично, как и в Тегеране, выступает за расчленение Германии, и добавил, что по-прежнему считает, что «раздел Германии на пять государств или даже на семь государств – это хорошая мысль»[643].

Черчилль на конференции развивал свой план отделения Пруссии от Германии и «создания еще одного большого германского государства на юге, столица которого могла бы находиться в Вене». Он также указал, что следовало бы рассмотреть «вопросы, связанные с Рейнской долиной, границей между Францией и Германией, и вопрос о владении промышленными районами Рура и Саара…»[644].

При этом британский премьер-министр особенно настаивал на том, чтобы судьба Германии была решена союзниками без участия немцев. Более того, Черчилль выступал за то, чтобы до капитуляции Германии союзники вообще не провозглашали никакой согласованной политики в германском вопросе. «Нет необходимости, – заявил Черчилль, – информировать немцев о той будущей политике, которая будет проводиться по отношению к их стране»[645].

По-прежнему высказываясь в принципе за расчленение Германии, Рузвельт и Черчилль, однако, не вели на Крымской конференции дело к принятию решения по этому вопросу. В их позиции по сравнению с Тегеранской конференцией появился новый элемент. По мере приближения конца войны и все большего усиления военной мощи Советского Союза и его международного влияния в Вашингтоне и Лондоне стали придавать вопросу о расчленении Германии новый, антисоветский аспект. В определенных кругах английской и американской столиц начали вынашиваться планы создания после войны блока западноевропейских государств, в котором заметное место отводилось Германии. Расчленение Германии, ослабление ее могло бы сказаться отрицательно на этих антисоветских планах. Начальник штаба английской армии Брук писал в своем дневнике: «Расчленить ли Германию или постепенно превратить ее в союзника, чтобы через двадцать лет дать отпор угрозе со стороны русских, существующей уже сейчас? Я предлагал второе и был уверен, что отныне мы должны смотреть на Германию совсем с другой точки зрения. Господствующая держава в Европе уже не Германия, а Россия… Поэтому сохраните Германию, постепенно восстанавливайте ее и включите в западноевропейский союз»[646].

Советский Союз не вынашивал каких-либо планов использования Германии в политических комбинациях, направленных против кого бы то ни было. Он был заинтересован прежде всего в том, чтобы решения Крымской конференции исключали бы возможность повторения агрессии со стороны Германии и чтобы в них получили должное отражение положения о демилитаризации и демократизации Германии. Эту позицию Советский Союз последовательно отстаивал как на предшествующих Крымской конференции переговорах (например, в Европейской консультативной комиссии), так и на самой конференции. В результате положения о демократизации и демилитаризации Германии были включены в решения конференции. В них, в частности, говорилось, что непреклонной целью трех держав «является уничтожение германского империализма и нацизма и создание гарантии в том, что Германия никогда больше не будет в состоянии угрожать миру всего мира». В решениях подчеркивалась также решимость союзников разоружить и распустить все германские вооруженные силы, изъять или уничтожить все германское военное оборудование, ликвидировать или взять под контроль всю германскую промышленность, которая могла бы быть использована для военного производства. Союзники торжественно провозглашали о своем намерении «стереть с лица земли нацистскую партию, нацистские законы, организации и учреждения». Они вместе с тем заявляли, что в цели союзников не входит уничтожение германского народа. «Только тогда, – говорилось в документе конференции, – когда нацизм и милитаризм будут вырваны с корнем, будет надежда на достойное существование для германского народа и место для него в сообществе наций»[647].

Для позиции Советского Союза по германскому вопросу была характерной реплика Сталина на предложение Черчилля обсудить на одном из заседаний конференции допрос о будущем Германии, если, как он выразился, «у нее будет какое-либо будущее». На это Сталин со всей решительностью заявил: «Германия будет иметь будущее»[648].

Что касается вопроса о расчленении Германии, то, как известно, Советский Союз не выдвигал никаких предложений по этому вопросу ни на Тегеранской конференции, ни позже. Не выступал Советский Союз с такими предложениями и на Крымской конференции. Когда на конференции стало очевидно, что США и Англия, хотя и высказываются за расчленение Германии, тем не менее стремятся, так сказать, подвесить весь этот вопрос, глава советской делегации вел дело к тому, чтобы этот вопрос был решен в принципе и зафиксирован в условиях безоговорочной капитуляции Германии. «Дискуссии по вопросу о дроблении Германии на несколько небольших государств были не окончательными, – вспоминает участник конференции Ч. Болен. – У меня не было впечатления, что кто-либо из тройки был действительно заинтересован в решении этого вопроса. Сталин был чрезвычайно осторожен»[649].

7 февраля главы правительств одобрили на конференции подготовленное министрами иностранных дел решение о создании комиссии для изучения вопроса о процедуре расчленения Германии. Однако, когда комиссия некоторое время спустя начала свою работу в Лондоне, представитель Советского Союза Гусев направил председателю комиссии Идену на запрос относительно того, «каким образом Германия должна быть разделена, на какие части, в каких границах и каковы должны быть взаимоотношения между частями», письмо, содержащее следующее разъяснение: «Советское правительство понимает решение Крымской конференции о расчленении Германии не как обязательный план расчленения Германии, а как возможную перспективу для нажима на Германию с целью обезопасить ее в случае, если другие средства окажутся недостаточными»[650]. Для ориентации Гусева ему сообщалось из Москвы: «Англичане и американцы, которые первые поставили вопрос о расчленении Германии, хотят теперь свалить на СССР ответственность за расчленение с целью очернить наше государство в глазах мирового общественного мнения»[651]. Таким образом, по инициативе Советского Союза вопрос о расчленении Германии был снят с повестки дня комиссии.

При обсуждении германской проблемы на конференции возник еще один важный вопрос – об участии Франции в оккупации и контрольном механизме для Германии. Выработанные в Европейской консультативной комиссии (ЕКК) документы предусматривали участие в оккупации и контрольном механизме для Германии только трех союзных держав – СССР, США и Великобритании – как государств, вынесших на себе основную тяжесть войны и своими победами обеспечивших поражение фашистской Германии.

Однако в связи с планами создания антисоветского западного блока, в котором значительная роль отводилась Франции, Черчилль на конференции в Ялте активно добивался пересмотра этого решения ЕККЧ. Болен записал в своих дневниках, что Черчилль считал, что «в Европе необходим противовес Советскому Союзу и выступал за то, чтобы такую роль играли единая Германия, а также Франция»[652].

На конференции английский премьер-министр мотивировал новую позицию Англии тем, что участие Франции в оккупации Германии, а также в контрольном механизме предлагается якобы только для того, чтобы создать в лице Франции противовес Германии на случай возможного возрождения германского милитаризма. На одном из заседаний он сказал, что контроль в Германии будет очень трудно осуществить без участия Франции. «Нужно думать о будущем, – подчеркивал он. – Англичанам нужна сильная Франция, особенно после ухода американцев из Европы»[653].

Английский премьер-министр явно сфальшивил. Сильная Франция нужна была Черчиллю не только для того, чтобы противостоять гегемонистским амбициям Германии, а главным образом для того, чтобы вместе с Англией, Германией и, возможно, другими государствами создать враждебный Советскому Союзу военно-политический блок. «Черчилль и Иден, – справедливо отмечает в своей книге, посвященной Крымской конференции, Даяна Клеменс, – были полны решимости возродить Францию в качестве главной силы в Европе как для защиты против Германии, так и для участия в антисоветском западноевропейском блоке»[654].

Позиция Советского Союза к возможности возрождения роли Франции как важного фактора в европейских и в мировых делах вытекала из всего характера отношения Советского Союза к Французскому комитету национального освобождения, преобразованному в 1944 году во временное правительство Франции. Отвечая Черчиллю на высказанные им соображения по вопросу об участии Франции в оккупации Германии, Сталин сказал: «Франция – союзник СССР. Недавно между Францией и Советским Союзом был заключен договор о союзе и взаимной помощи. Советский Союз заинтересован в том, чтобы у Франции была сильная армия. Об этом Советское правительство говорило раньше с Францией Даладье и в последнее время с Францией де Голля. Он, Сталин, за великую Францию»[655]. Поэтому советская делегация не возражала против выделения Франции зоны оккупации в Германии, и соответствующее решение было принято (французская зона выделялась из английской и американской зон). В конечном счете положительно был решен и вопрос об участии Франции в контрольном механизме для Германии.

В связи с обсуждением германской проблемы на конференции был рассмотрен вопрос о репарациях. Особый интерес он представлял для СССР, который понес в результате войны огромный ущерб, исчислявшийся вместе с военными расходами и временной потерей доходов от промышленности и сельского хозяйства в оккупированных районах в сумме 2 триллионов 569 млрд. руб.[22] Лишь прямой ущерб, причиненный Советскому Союзу Германией и ее союзниками на территории, подвергшейся оккупации, составил 128 млрд. долл.

Исходя из этого Советское правительство добивалось, в частности и на Крымской конференции, того, чтобы Германия, хотя бы частично, возместила материальный ущерб, причиненный Советскому государству. Вместе с тем делегация СССР выступала против экономического закабаления Германии и при определении суммы репараций учитывала не только интересы своей страны, но также положение Германии и интересы немецкого народа, имея в виду создать условия, при которых он «в послевоенные годы мог бы существовать на базе среднеевропейского уровня жизни»[656].

Советская делегация выступила на конференции с подробным и обоснованным планом репараций с Германии, который предусматривал источники, сроки и общую сумму репарационных платежей Германии Объединенным Нациям[657]. В частности, в советских предложениях предусматривалось, что репарационные платежи будут взиматься с Германии в двух формах: а) единовременные изъятия из национального богатства Германии, находящегося как на территории самой Германии, так и вне ее (оборудование, станки, суда, подвижной состав и т. д.); при этом подчеркивалось, что изъятия будут проведены с целью уничтожения военного потенциала Германии, и б) ежегодные товарные поставки из текущей продукции. Что касается суммы репараций, то Советское правительство предлагало определить ее в 20 млрд. долл., из коей 50% – Советскому Союзу.

На Крымской конференции было признано справедливым обязать Германию возместить ущерб, причиненный ею, в натуре в максимально возможной мере. Однако по многим конкретным вопросам выявлялись серьезные разногласия.

Так, английская делегация решительно возражала против определения общей суммы репараций с Германии. Она обосновывала свою позицию тем, что английскому правительству неизвестны якобы экономическое положение и возможности Германии, без чего определение суммы репараций не представлялось возможным. Такая позиция не выдерживала критики. Ведь в отношении ряда других бывших вражеских государств, экономическое положение которых в принципе мало чем отличалось от Германии, английскому правительству совместно с правительствами СССР и США удалось установить определенную сумму репараций – в соглашениях о перемирии с Румынией (300 млн. долл.), Финляндией (300 млн. долл.) и Венгрией (300 млн. долл.). Причину английской позиции следовало искать главным образом в стремлении Англии сохранить за собой свободу рук в осуществлении своей экономической, политики в Германии и в нежелании удовлетворить справедливые репарационные претензии СССР. Когда на заседании конференции 10 февраля Черчилль вновь стал возражать против фиксирования какой-либо суммы репараций, Сталин возмущенно заметил: «Или, может быть, конференция желает, чтобы русские совсем не получали репараций?»[658].

Американская делегация в целом поддержала предложения СССР[23]. Что касается суммы репараций, предложенной советской делегацией, то она, как выразился Стеттиниус, являлась обоснованной.

В конце концов на последнем заседании конференции был утвержден протокол о переговорах между главами трех правительств на Крымской конференции по вопросу о репарациях натурой с Германии. В нем говорилось:

«1. Германия обязана возместить в натуре ущерб, причиненный ею в ходе войны союзным нациям…

2. Репарации должны взиматься с Германии в трех формах:

а) единовременные изъятия в течение двух лет по капитуляции Германии… из национального богатства Германии, находящегося как на территории самой Германии, так и вне ее…, причем эти изъятия должны быть проведены главным образом с целью уничтожения военного потенциала Германии;

б) ежегодные товарные поставки из текущей продукции…;

в) использование германского труда»[659].

Для выработки на основе вышеизложенных принципов подробного репарационного плана в Москве учреждалась Межсоюзная комиссия по репарациям в составе представителей СССР, США и Великобритании.

В отношении определения общей суммы репараций, а также ее распределения между пострадавшими от германской агрессии странами советская и американская делегации согласились о том, что московская Межсоюзная комиссия по репарациям примет в качестве базы для обсуждения предложение Советского правительства относительно общей суммы репараций, которая должна составлять 20 млрд. долл., половина которой пойдет Советскому Союзу. Было отмечено также, что английское правительство сохраняет за собой право вернуться к вопросу об определении суммы репараций в период работы Межсоюзной репарационной комиссии.

Подводя итоги обсуждения германской проблемы на Крымской конференции, следует отметить, что если в вопросах военного поражения гитлеровской Германии и в осуществлении первоочередных мер по ее управлению между участниками конференции серьезных расхождений не обнаружилось, то в определении политики в отношении Германии в целом, перспектив ее развития на конференции все более проявлялись принципиально различные точки зрения. СССР был заинтересован в первую очередь в искоренении нацизма и милитаризма в Германии, в превращении ее в миролюбивое, демократическое государство, в суровом наказании военных преступников и в справедливом возмещении ущерба, причиненного фашизмом миролюбивым странам. Другая точка зрения – англо-американская – отстаивала устранение Германии как конкурента на мировых рынках и использование ее в корыстных, антисоветских целях.

Некоторые исследователи на Западе и отдельные участники Крымской конференции утверждают, что решения, принятые в Ялте по германскому вопросу, являлись якобы отражением позиций США и Англии. Джон Снелл пишет, например, в частности, что «русским не удалось добиться полного удовлетворения ни по одному вопросу, поставленному ими в Ялте, относительно будущего Германии». Таким образом, продолжает он, торжествовал «гранит англо-американской солидарности»[660]. Аналогичные утверждения можно найти и в книге американца Колко, в воспоминаниях Болена, Гарримана. Эти утверждения, как показывает изучение материалов Крымской конференции, не соответствуют действительности. Решения по германскому вопросу, так же как и другие решения Крымской конференции, были компромиссом. В них нашли отражение позиция Советского Союза, стремившегося закрепить принцип демократизации и демилитаризации Германии, так же как и ряд других важных положений, имевших существенное значение для будущего развития Германии, некоторые предложения Советского Союза, в частности по вопросу о репарациях и другим вопросам.

Из-за противодействия США и Англии, однако, всеобъемлющего решения по всем аспектам германской проблемы выработать в Ялте не удалось.

Соглашение о создании Организации Объединенных Наций

Важное значение для международной жизни в послевоенный период имело создание Организации Объединенных Наций, основанной на демократических принципах. Большая работа по подготовке Устава ООН, проделанная в Думбартон-Оксе, не была, однако, завершена. Не сумела устранить расхождения между великими державами и переписка глав правительств СССР, США и Англии. Поэтому перед участниками Крымской конференции стояло много важных вопросов, связанных с созданием Организации Объединенных Наций.

Легче всего оказалось определить место и время учредительной конференции. Было решено, что 25 апреля 1945 г. в Сан-Франциско будет созвана конференция, которая подготовит окончательный текст Устава ООН. Нетрудно было договориться и относительно текста приглашения, с которым правительство США должно было от своего имени и от имени других великих держав обратиться ко всем государствам-членам – учредителям ООН прислать своих представителей на конференцию в Сан-Франциско. Значительно сложнее было согласовать другой вопрос – о процедуре голосования в Совете Безопасности, иными словами – о характере всей Организации Объединенных Наций.

В декабре 1944 года в переписке с Советским правительством американское правительство внесло новое предложение о порядке голосования в Совете Безопасности. Согласно этому предложению, каждый член Совета Безопасности имел бы один голос; решения Совета Безопасности по вопросам процедуры считались бы принятыми в случае, если за них были бы поданы голоса семи членов Совета; решения Совета Безопасности по всем другим вопросам считались бы принятыми в случае, если бы за них были поданы голоса семи членов Совета, включая совпадающие голоса всех постоянных членов, причем сторона, участвующая в споре, должна была воздержаться от голосования при принятии Советом Безопасности решений, которые не содержали бы положений о применении экономических и военных санкций.

Комментируя американское предложение, президент США писал главе Советского правительства, что оно потребует единогласия постоянных членов во всех решениях Совета при определении угрозы миру, так же как и в отношении действий для устранения подобной угрозы или для подавления агрессии. «С практической точки зрения, – отмечал он, – я вижу, что это необходимо, если такого рода действия должны быть осуществимы. Поэтому я готов в этом отношении согласиться с точкой зрения, выраженной Вашим Превосходительством в его меморандуме, представленном на совещаниях в Думбартон-Оксе по вопросу о Международной организации безопасности»[661].

Таким образом, в соответствии с американским предложением международные конфликты делились на две категории: те, которые требовали применения военных, политических или экономических санкций, и те, которые могли быть урегулированы мирными средствами. При разрешении конфликтов первой категории постоянные члены Совета Безопасности имели право налагать вето даже в том случае, если они являлись стороной спора; при рассмотрении же конфликтов второй категории постоянные члены Совета в том случае, если они являлись стороной спора, в голосовании участия не принимали.

Позиция правительства США, его согласие принять точку зрения Советского Союза о принципе единогласия великих держав в Совете Безопасности объяснялись тем, что правящие круги Вашингтона были чрезвычайно заинтересованы в создании ООН, в которой США рассчитывали играть ведущую роль.

Желая добиться скорейшего решения всех вопросов, связанных с Уставом ООН, советская делегация сочла возможным принять предложенную Рузвельтом формулировку, и таким образом один из сложнейших принципиальных вопросов был разрешен. Согласие Советского правительства с формулой, предложенной Рузвельтом, вызвало удовлетворение со стороны всех остальных участников конференции. Черчилль, в частности, выразил «горячую благодарность Советскому правительству за тот огромный шаг, который был им сделан навстречу общим взглядам, выработанным в Думбартон-Оксе»[662].

Достижение договоренности по этому вопросу имело принципиальное значение – оно провозглашало необходимость сотрудничества между главными государствами антигитлеровской коалиции в ООН. Действия новой международной организации будут достаточно эффективными, заявило Советское правительство осенью 1944 года, если «великие державы, вынесшие на своих плечах главную тяжесть войны против гитлеровской Германии, будут действовать и впредь в духе единодушия и согласия»[663].

Это положение, по существу, признавали и другие участники Крымской конференции. Английский премьер-министр отмечал в Ялте, что вопрос о том, «будет ли мир построен на прочных основах, зависит от дружбы и сотрудничества трех великих держав…». Об этом же говорил и президент США, заявивший, «что единство великих держав – одна из наших целей»[664].

Советская делегация внесла на конференции предложение о приглашении трех или двух советских республик, и в первую очередь Украинской ССР и Белорусской ССР, в качестве членов – учредителей ООН. Американская делегация стала вначале возражать против удовлетворения советской просьбы. Иную позицию занял Черчилль. Он заявил, что «ему кажется не совсем логичным приглашать на конференцию (в Сан-Франциско. – В.И.) все малые страны, которые почти ничего не сделали для победы и только теперь, в последний момент, объявили войну, и в то же время откладывать приглашение двух советских республик. Жертвы, принесенные Белоруссией и Украиной, известны»[665]. Позиция английского премьер-министра объяснялась тем, что, добиваясь участия в конференции в Сан-Франциско многочисленных доминионов Британской империи, ему было трудно возражать против советского предложения.

В результате на конференции было достигнуто соглашение о том, что на предстоящей конференции в Сан-Франциско делегации Англии и США поддержат предложение о приглашении Украинской ССР и Белорусской ССР участвовать в ООН в качестве первоначальных членов-учредителей.

На Крымской конференции было также принято решение, что в работе учредительной конференции ООН примут участие Объединенные Нации по составу на 8 февраля 1945 г., а также те из присоединившихся наций, которые объявят состояние войны с фашистскими державами не позднее 1 марта 1945 г. Под термином «присоединившиеся нации» имелись в виду следующие государства: Чили, Эквадор, Египет, Исландия, Парагвай, Перу, Уругвай, Венесуэла, Турция.

Касаясь вопроса об участниках конференции в Сан-Франциско, Рузвельт заметил как-то, что он сам по совету бывшего заместителя государственного секретаря Уэллеса воспрепятствовал в свое время объявлению войны фашистским державам со стороны шести латиноамериканских стран, упомянутых выше в числе присоединившихся государств. Президент заявил, что, «говоря откровенно, этот совет был ошибкой»[666].

Добиваясь большинства голосов в создаваемой ООН, с помощью которого США стремились занять в ней господствующее положение, Вашингтон предпринял накануне конференции в Сан-Франциско все необходимые меры для того, чтобы максимальное количество латиноамериканских стран оказалось в числе государств – учредителей ООН. Прямо с Крымской конференции, как только было принято решение об участниках учредительной конференции, государственный секретарь Стеттиниус отправил в Вашингтон своему заместителю Грю телеграмму следующего содержания: «Для вашей срочной информации: только пять латиноамериканских присоединившихся наций, до сих пор не объявивших войну (к моменту посылки телеграммы Эквадор уже успел объявить войну державам оси. – В.И.), следует побудить сделать это и присоединиться к Декларации Объединенных Наций с величайшей поспешностью. Абсолютно необходимо, чтобы это было завершено к концу этого месяца, если они хотят, чтобы их действия были эффективны в их собственных интересах»[667].

Американская делегация подняла на конференции во время обсуждения вопроса об Организации Объединенных Наций еще одну важную проблему послевоенного политического устройства – проблему опеки. В начале Рузвельт затронул этот вопрос в беседе со Сталиным в контексте послевоенного урегулирования вопросов, связанных с будущим Кореи и Индокитая. Он, в частности, предложил установить над Кореей международную опеку сроком в 30-40 лет. При этом он высказал сомнение относительно целесообразности приглашения англичан к участию в осуществлении такой опеки. Сталин высказался в пользу того, чтобы срок опеки был бы как можно короче, что же касается участия англичан, то он иронически заметил: «Если Черчилль узнает, что мы его не собираемся приглашать, то он нас обоих убьет»[668].

Аналогичные планы вынашивал Рузвельт и в отношении Индокитая. Он являлся сторонником того, чтобы Индокитай был бы поставлен под управление международной опеки, а Франция была бы лишена права владения этим районом. Комментируя эту позицию американцев, Колко пишет: «В Ялте американцы рассчитывали расчистить почву для того, чтобы по возможности прибрать к рукам бывшие японские фстрова, а может быть и нечто большее»[669].

Намерение США распространить свое влияние на обширные районы земного шара и вытеснить оттуда своих империалистических конкурентов проявилось и при обсуждении предложения Рузвельта о включении в Устав ООН положений об опеке. Это предложение вызвало бурную реакцию Черчилля, опасавшегося, что предлагаемая США система опеки приведет к утрате британским империализмом его колоний. «Пока британский флаг развевается над территориями британской короны, – заявил Черчилль, – он не допустит, чтобы хоть какой-либо кусок британской земли попал на аукцион с участием 40 государств»[670].

В результате обсуждения проблемы несамоуправляющихся территорий было решено, что она, и в частности вопрос о международной системе опеки, будут рассмотрены на конференции в Сан-Франциско. В Ялте же удалось согласовать лишь общие принципы будущей системы опеки, которые предусматривали, что «…пять государств, которые будут иметь постоянные места в Совете Безопасности, должны проконсультироваться между собой до Конференции Объединенных Наций по вопросу о территориальной опеке.

Эта рекомендация была принята при условии, что территориальная опека будет применяться только: а) к существующим мандатам Лиги наций; Ь) к территориям, отторгнутым от вражеских государств в результате настоящей войны; с) к любой другой территории, которая может быть добровольно поставлена под опеку…». Кроме того, было обусловлено, что ни во время предварительных консультаций по вопросам опеки, ни на самой конференции в Сан-Франциско обсуждение не должно касаться никаких определенных территорий. Была достигнута договоренность, что эти вопросы должны стать предметом последующих международных соглашений[671].

На Крымской конференции была принята Декларация об освобожденной Европе, предложенная делегацией США. Эта декларация перечисляла конкретные мероприятия, которые союзники обязывались проводить для восстановления самостоятельных избавленных от германского господства народов. В частности, три великие державы обязались оказывать помощь народам в создании временных правительственных органов, широко представляющих все демократические элементы населения, и способствовать, если это окажется необходимым, проведению выборов в целях быстрейшего создания постоянных демократических правительств[672].

Решения, касающиеся Польши

Значительное время на конференции заняло рассмотрение польской проблемы. Она обсуждалась не менее чем на шести из восьми пленарных заседаний конференции и почти на всех совещаниях министров иностранных дел. Черчилль подсчитал даже, что английская стенограмма Крымской конференции содержит около 18 тыс. слов, посвященных обсуждению польского вопроса.

Где должны проходить границы Польши? Какое правительство должно представлять интересы Польши – лондонское эмигрантское или демократическое правительство, созданное в самой Польше? Прежде чем осветить обсуждение этих вопросов на конференции, следует проследить, как развивались «польские дела» после советско-английских переговоров в Москве осенью 1944 года.

Как уже отмечалось, к концу указанных переговоров Миколайчик заявил, что якобы готов пойти на соглашение по спорным вопросам и что для этого ему необходимо лишь проконсультироваться со своими коллегами в Лондоне. Однако позже стало ясно, что Миколайчик стоит, по существу, на своих прежних позициях как по вопросу о советско-польской границе, так и по вопросу о польском правительстве. Это, в частности, стало очевидным из заявления польского эмигрантского правительства 3 ноября 1944 г., в котором говорилось, что условия, рассмотренные в Москве, являются неприемлемыми[673].

Вместо поисков действительных путей дружественного разрешения спорных вопросов с Советским Союзом Миколайчик и его сторонники вновь обостряли положение и всячески затягивали время. Такая позиция Миколайчика, не сулившая каких-либо перспектив укрепления позиций эмигрантского правительства, обеспокоила Черчилля. В начале ноября он вызвал к себе Миколайчика, Грабского и Ромера и с горечью и досадой упрекал их в том, что если бы «линия Керзона» была принята польскими эмигрантскими кругами в начале 1944 года, как это он, Черчилль, им советовал, то не возникло бы никакой проблемы с правительством вообще. «Результатом вашего поведения, господа, – говорил Черчилль, – явится неизбежное создание в Польше соперничающего правительства. Я не обвиняю вас, но вы путаные люди, которые не в состоянии сказать ни да, ни нет». К концу беседы, убедившись в том, что Миколайчик никак не решается на какие-либо позитивные действия, Черчилль махнул рукой и заключил: «Я даю вам 48 часов на раздумье». Если в течение этого времени английское правительство не получит ответа, то, как сказал Черчилль, «пусть будет, что будет»[674].

В результате внутренних противоречий и интриг в конце ноября 1944 года Миколайчик ушел в отставку и было создано новое «правительство» во главе с Арцишевским, которое было еще более антисоветским, чем предыдущее. Это обстоятельство широко признавалось и на Западе. Так, например, в декабре 1944 года государственный секретарь Стеттиниус сообщал президенту Рузвельту, что, по мнению представителя США при польском эмигрантском правительстве, «новое польское правительство рассматривается в целом, как созданное из антирусского крыла лондонских поляков»[675].

Хорошо понимая, что образование правительства Арцишевского значительно уменьшило шансы осуществления предложенной Черчиллем тактики – разбавить Польский комитет национального освобождения буржуазными деятелями, менее скомпрометированными своей антисоветской деятельностью, в Лондоне и Вашингтоне, тем не менее, не теряли надежды на то, что в будущем удастся обеспечить возвращение Миколайчика и его сторонников в польское правительство.

В создавшейся новой обстановке Польский комитет национального освобождения приобретал все большее значение. Дальнейшее расширение власти ПКНО на освобожденной польской территории и возрастающий авторитет комитета среди польского народа – вот основные факторы которые выдвигали вопрос о необходимости преобразования ПКНО во временное правительство. Такое развитие событий было настолько очевидным, что в конце ноября 1944 года даже в Лондоне и Вашингтоне стали поговаривать о возможности преобразования ПКНО во временное польское правительство. И тем не менее правительства США и Англии предприняли отчаянную попытку воспрепятствовать преобразованию ПКНО во временное польское правительство. В середине декабря Рузвельт по согласованию с английским премьер-министром обратился с посланием к главе правительства СССР по польскому вопросу, в котором призывал Советский Союз воздержаться от признания ПКНО в качестве правительства Польши[676].

В своем ответе на это послание Советские правительство отмечало, что при создавшихся в Польше условиях нет никаких оснований для продолжения политики поддержки эмигрантского правительства, так как последнее потеряло всякое доверие польского населения. Кроме того, Советское правительство обращало внимание на то, что поддержка лондонских эмигрантских кругов создает угрозу гражданской войны в тылу наступающей Красной Армии, нарушая тем самым общие интересы союзников в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. Вместе с тем оно указывало на серьезные достижения Польского комитета национального освобождения. В послании говорилось: «…Польский Национальный Комитет добился серьезных успехов ь укреплении польского государства и аппарата государственной власти на территории Польши, в расширении и укреплении Войска Польского, в практическом проведении ряда важных государственных мероприятий, и в первую очередь земельной реформы в пользу крестьян. Все это привело к консолидации демократических сил Польши и к сильному укреплению авторитета Национального Комитета среди широких польских народных масс в Польше и среди широких общественных польских кругов за границей».

Далее Советское правительство указывало на тот факт, что для Советского Союза, выносящего на себе всю тяжесть борьбы за освобождение Польши от немецких захватчиков, вопрос о взаимоотношениях с Польшей является делом повседневных, тесных и дружественных отношений с властью, которая создана польским народом на своей земле и которая уже окрепла и имеет свое войско, ведущее вместе с Красной Армией борьбу против гитлеровцев.

Советское правительство откровенно заявляло президенту Соединенных Штатов, «что если Польский Комитет Национального Освобождения преобразуется во Временное Польское Правительство, то ввиду сказанного выше у Советского Правительства не будет серьезных оснований откладывать вопрос о его признании».

В заключении советского послания была высказана мысль, что было бы справедливым и выгодным для общего дела союзников, если бы правительства СССР, США и Англии в качестве первого шага незамедлительно пошли на обмен представителями с ПКНО с тем, чтобы через некоторое время признать комитет законным правительством Польши[677].

Советское послание «обеспокоило и глубоко разочаровало» президента Рузвельта. В своей очередной телеграмме американский президент вновь настаивал на том, чтобы Советское правительство воздержалось от признания временного правительства Польши, если последнее организуется на базе ПКНО. Стремясь предотвратить дальнейшее укрепление отношений между Советским правительством и демократическими силами польского народа, Рузвельт пытался изобразить возможное установление дипломатических отношений с польским временным правительством как шаг, который якобы окажет неблагоприятное воздействие на международные отношения вообще. Одновременно президент США заявлял, что американское правительство не считает возможным прерывать отношения с лондонским эмигрантским правительством и устанавливать отношения с ПКНО[678].

Однако ни дипломатические атаки Вашингтона и Лондона, ни продолжавшаяся попытка польской реакции обострить положение в самой Поль и подорвать авторитет ПКНО не были в состоянии предотвратить естественный ход событий в Польше.

Осуществленные ПКНО крупные демократические реформы в стране во второй половине 1944 года и растущая политическая активность населения требовали стабилизации режима путем преобразования ПКНО в полноправное правительство. В соответствии с волей широких народных масс населения освобожденной польской территории Крайова Рада Народова 31 декабря 1944 г. приняла решение о преобразовании ПКНО во временное правительство Польской республики, а 4 января 1945 г. было сообщено о том, что Президиум Верховного Совета СССР принял решение признать Временное национальное правительство Польской республики и обменяться послами.

Правительства Англии и США не последовали примеру Советского Союза. Они продолжали поддерживать польское эмигрантское правительство в Лондоне и, добиваясь некоторого изменения его характера, стремились сделать возможным достижение выгодного для западных держав компромисса по польскому вопросу. Однако клика Арцишевского продолжала стоять на своих архиреакционных, антисоветских позициях. 22 января 1945 г. она обратилась с новым меморандумом к Черчиллю и Рузвельту, который должен был служить якобы основой для урегулирования польского вопроса. О характере предполагаемого урегулирования лучше всего свидетельствует тот факт, что в меморандуме предлагалось создать межсоюзную военную миссию, которая, по существу, оккупировала бы Польшу. Указанный меморандум был настолько нереалистичным, что ни в Лондоне, ни в Вашингтоне не пожелали серьезно рассматривать его. «Ни премьер-министр, ни я, – заявил Иден представителю польского эмигрантского правительства, – не имеем никакого желания принимать этих господ (членов «правительства» Арцишевского. – В.И.) и обсуждать с ними их нереалистический меморандум»[679]. Такое же мнение создалось и у американского правительства. Заместитель государственного секретаря США Грю писал по поводу меморандума Арцишевского президенту Рузвельту: «Это предложение не представляет какой-либо реалистической основы для соглашения с Советским правительством»[680].

Так обстояло дело по польскому вопросу накануне Крымской конференции. С одной стороны – признание Советским правительством временного польского правительства, достигшего серьезных успехов в деле демократизации Польши и пользовавшегося все расширяющейся поддержкой польского населения, и, с другой – продолжающиеся дипломатические отношения между США, Англией и эмигрантской кликой Арцишевского, полностью оторванной от польского народа.

Обсуждение польского вопроса на Крымской конференции шло главным образом в двух направлениях: определение границ Польши и признание польского правительства.

На Крымской конференции, так же как и на предыдущих стадиях обсуждения этой проблемы, Советское правительство считало, что Польша должна возродиться не путем захвата украинских, белорусских и литовских земель, а путем возвращения в состав Польши отнятых у нее Германией исконных польских земель.

Как известно, Советское правительство неоднократно заявляло, что оно не считает неизменными границы Польши 1939 года и что в эти границы могли бы быть внесены изменения в пользу Польши путем передачи ей районов, в которых преобладает польское население. Еще задолго до Крымской конференции Советское правительство заявляло, что советско-польская граница могла бы пройти примерно по «линии Керзона», которая была принята в 1919 году Верховным советом союзных держав.

Несмотря на эту последовательную, твердую и недвусмысленную позицию Советского, правительства, на Крымской конференции были сделаны новые попытки, главным образом со стороны Рузвельта, поставить под сомнение «линию Керзона» в качестве восточной границы Польши. Выступая на пленарном заседании конференции 6 февраля 1943 г., американский президент заявил, что уступка Советским правительством города Львова и нефтеносных участков в районе Львова имела бы положительный эффект. Правда, Рузвельт тут же добавил, что «он не настаивает на своем предложении, но хочет, чтобы Советское правительство приняло это во внимание»[681]. Что касается Черчилля, то он заявил о своей решимости поддержать претензии СССР на «линию Керзона» в толковании Советского правительства, что означало присоединение Львова к СССР. Черчилль утверждал, что за такую позицию он и Иден неоднократно подвергались критике, «однако, – заявил Черчилль, – я всегда считал, что это требование России основывается не на силе, а на праве, если учесть страдания, перенесенные Россией при защите своей территории от немцев, и ее великие подвиги при изгнании немцев и освобождении Польши»[682].

Советское правительство подтвердило свою неизменную позицию по вопросу о советско-польской границе, заявив о своей готовности произвести некоторые частичные изменения в «линии Керзона» в пользу Польши. В результате Крымская конференция установила, что советско-польская граница должна проходить в соответствии с национальным признаком по так называемой «линии Керзона», с отступлением от нее в некоторых районах от 5 до 8 км в пользу Польши.

Согласие Советского правительства на перенесение границы восточнее «линии Керзона» явилось новым свидетельством доброй воли СССР по отношению к польскому народу. Выступая с отчетом о Крымской конференции в английском парламенте, Черчилль заявил, что во время его визита в Москву осенью 1944 года Советское правительство высказалось за принятие «линии Керзона» в качестве основы советско-польской границы с возможными изменениями в обе стороны. «Мне кажется, – сказал Черчилль, – что это было удивительно разумным способом рассмотрения проблемы. Однако, когда мы встретились в Ялте, русское предложение было изменено. Стало ясным, что все эти мелкие изменения будут произведены за счет России, а не за счет Польши… Мы приветствовали это советское предложение»[683].

Не вызвала серьезных разногласий среди участников конференции и необходимость территориальных приращений в пользу Польши на западе; однако относительно размеров этих приращений возникли расхождения. Советская делегация предлагала установить западную границу Польши по рекам Одер и Западная Нейсе. Против этого предложения выступили Рузвельт и Черчилль. Свой отказ вернуть Польше исконные польские земли на западе и установить границы по Одеру и Нейсе Черчилль и Рузвельт мотивировали тем, что польский народ якобы не сумеет освоить ресурсы этой территории и что присоединение к Польше западных земель приведет Германию к экономическому краху[684].

Разногласия, возникшие при обсуждении вопроса о западной границе Польши, правительства США и Англии попытались использовать для того, чтобы изъять из решений конференции весь вопрос о границах Польши вообще. Однако по настоянию советской делегации достигнутые по этому важнейшему вопросу соглашения нашли свое отражение в итогах конференции. Что касается польских западных границ, то было решено, что Польша получит существенное приращение территории на севере и западе, размеры которого будут установлены позднее.

Решения, принятые на Крымской конференции, впоследствии уточненные на конференции в Потсдаме, определили новые границы послевоенной Польши. Эти границы получили подтверждение в различных двусторонних и многосторонних документах. Вся послевоенная история международных отношений доказала жизненность принятых в Крыму решений, несмотря на то, что они неоднократно подвергались критике со стороны различного рода польских эмигрантских деятелей и буржуазных исследователей. Утверждалось, например, что эти решения явились результатом какой-то «беспринципной сделки» Черчилля и Рузвельта со Сталиным, «уступчивости» американского президента и т.д.

Готовность США и Англии на существенные приращения территории Польши объяснялась главным образом стремлением к тому, чтобы послевоенная Польша стала важной частью нового антисоветского блока государств в послевоенном мире. Это явствовало из всей тактической линии западных делегаций на Крымской конференции. В американской публикации, посвященной советской дипломатии, отмечается, что Черчилль понимал «необходимость существования сильной и независимой Польши в качестве составной части общего или предназначенного для противодействия России равновесия сил в Европе»[685].

Особые трудности возникли при обсуждении вопроса о польском правительстве. По этому вопросу на Крымской конференции разгорелась острейшая политическая борьба. В начале его обсуждения делегации Англии и США попытались вовсе игнорировать временное польское правительство в Варшаве и предложили рассматривать в качестве единственно представительного органа Польши лондонскую эмигрантскую клику. Видя, однако, всю беспочвенность и бесперспективность такой позиции, английская и американская делегации вынуждены были отступить. Тогда был выдвинут новый проект – создание правительства, имеющего в своей основе лондонское правительство или деятелей реакционной польской эмиграции.

В подготовленном накануне конференции документе госдепартамента США о политике в отношении Польши говорилось: «Мы должны употребить все свое влияние, чтобы крупнейшей в стране политической партии и ее лидеру Миколайчику была предоставлена возможность взять на себя руководящую роль в любых внутренних соглашениях (в Польше. – В.Я.)»[686]. В этом духе высказывались на пленарном заседании конференции 6 февраля Рузвельт и Черчилль.

Советская делегация выступила резко отрицательно в отношении «правительства» Арцишевского и вновь подтвердила свою поддержку временного правительства Польши, действовавшего в Варшаве. Советское правительство, как и в упомянутых выше посланиях американскому и английскому правительствам, предлагало союзникам признать временное правительство Польши в качестве единственно законного представителя интересов Польши. Кроме того, советская делегация подчеркнула, что она не считает возможным какое бы то ни было решение польского вопроса без участия самих поляков. Вместе с тем она высказала готовность рассмотреть любое предложение в направлении расширения существующего правительства, которое, однако, могло быть осуществлено только после консультации и согласования с представителями временного правительства.

Выступая по польскому вопросу и объясняя особую заинтересованность в нем, Черчилль заявил, что вопрос о Польше является вопросом чести. В ответ на это Сталин заметил, что для Советского Союза «вопрос о Польше является не только вопросом чести, но также и вопросом безопасности».

«Дело не только в том, – говорил он на заседании 6 февраля, – что Польша – пограничная с нами страна. Это, конечно, имеет значение, но суть проблемы гораздо глубже. На протяжении истории Польша всегда была коридором, через который проходил враг, нападающий на Россию. Достаточно вспомнить хотя бы последние тридцать лет: в течение этого периода немцы два раза прошли через Польшу, чтобы атаковать нашу страну». Сталин объяснил это тем, что Польша была слаба в прошлом. Польский коридор «может быть надежно закрыт только изнутри собственными силами Польши. Для этого нужно, – подчеркивал он, – чтобы Польша была сильна. Вот почему Советский Союз заинтересован в создании мощной, свободной и независимой Польши. Вопрос о Польше – это вопрос жизни и смерти Советского государства»[687].

После того как советская делегация изложила свою точку зрения по польскому вопросу, президент Рузвельт обратился с личным посланием к главе советской делегации, в котором он предлагал немедленно пригласить в Ялту некоторых деятелей из временного правительства Польши, двух или трех лиц из поляков, находящихся в самой Польше, а также представителей польской эмиграции с тем, чтобы здесь же договориться о новом временном правительстве. В послании Рузвельта содержались имена ряда польских деятелей. Кроме того, в американских предложениях предусматривалось также создание в Польше президентского совета, состоящего из трех лиц. При этом Рузвельт называл конкретные кандидатуры. Из анализа американских предложений явствовало, что в проектируемом США польском правительстве большинство мест оказалось бы в руках представителей польской эмиграции и отдельных польских деятелей, которые были известны своей антисоветской ориентацией.

В ответ на это советская делегация заявила вновь, что базой расширенного польского правительства может служить лишь существующее в Польше временное правительство. «Было бы неправильным, – отмечалось в заявлении советской делегации на заседании конференции 8 февраля, – игнорировать тот факт, что в Польше уже существует правительство и что оно находится в Варшаве. Это польское правительство пользуется огромным авторитетом в польском народе. Это правительство польский народ приветствует с энтузиазмом»[688].

Представители США и Англии вынуждены были в конце концов согласиться с этой точкой зрения, так как, видимо, понимали, что время работает в пользу существующей в Польше народной власти. На конференции было принято следующее решение по указанному вопросу: «Действующее ныне в Польше Временное правительство должно быть… реорганизовано на более широкой демократической базе с включением демократических деятелей из самой Польши и поляков из-за границы»[689]. Таким образом, западные державы вынуждены были фактически признать временное правительство. С другой же стороны, в документе совершенно не упоминалось эмигрантское польское правительство, с которым Соединенные Штаты Америки и Англия поддерживали дипломатические отношения. Более того, в принятом решении ни слова не говорилось о том, что в новое польское правительство будут включены члены эмигрантского правительства, речь шла лишь о привлечении «поляков из-за границы».

Конференция создала трехстороннюю комиссию, в задачу которой входили консультации в первую очередь с членами польского временного правительства и с другими польскими демократическими лидерами как из самой Польши, так и из-за границы, имея в виду реорганизацию временного правительства на указанной выше основе.

В решениях о Польше далее говорилось, что польское временное правительство национального единства примет на себя обязательство провести свободные и ничем не воспрепятствованные выборы как можно скорее на основе всеобщего избирательного права при тайном голосовании.

Наконец, было согласовано, что при создании нового польского правительства Советский Союз, поддерживавший дипломатические отношения с временным правительством Польши, а также США и Англия установят дипломатические отношения с новым польским временным правительством национального единства. Существовавшее в Лондоне эмигрантское польское правительство доживало свои последние дни.

Хотя решения по Польше, принятые в Крыму, и носили на себе некоторый отпечаток компромисса, в целом они представляли собой дипломатическую победу Советского Союза и полностью Отвечали интересам польского народа, советско-польской дружбы, интересам мира и безопасности в Европе.

Проблемы, связанные с Дальним Востоком

На Крымской конференции обсуждался еще один вопрос – о перспективах военных операций на Дальнем Востоке. Союзники, и в особенности США, проявили большой интерес к участию Советского Союза в войне против Японии. Комитет начальников штабов США следующим образом определил принципы, которые лежали в основе американской политики в вопросе вступления СССР в войну на Тихом океане: «Как можно более раннее вступление России, соразмерное с ее способностью участвовать в наступательных операциях, необходимо для обеспечения максимальной поддержки наших тихоокеанских операций»[690]. Точка зрения упомянутого комитета исходила из реальной оценки возможностей японских вооруженных сил, в частности их сухопутных армий, к длительному сопротивлению. Американские военные руководители сомневались в том, окажутся ли те военные операции, которые велись союзниками против Японии, достаточными для ее капитуляции. «Мы не были также уверены и в том, – пишет в своих воспоминаниях глава американской военной миссии в СССР генерал Дин, – что, даже завладев японскими островами, сильная и почти полностью снабженная всем необходимым Квантунская армия, соединившаяся с японскими силами в Китае, не будет продолжать борьбу и не будет делать попыток создать новое японское государство. Победу нельзя было считать окончательной, пока существовала эта армия»[691]. Отсюда и вытекала та задача, которую планировали возложить на советские войска военные руководители США. В цитированном выше документе комитета начальников штабов США указывалось, что «задача русских дальневосточных вооруженных сил должна состоять в ведении широкого наступления против Маньчжурии, чтобы связать японские вооруженные силы и ресурсы в Северном Китае…»[692]. Главнокомандующий союзными войсками на тихоокеанском театре войны генерал Макартур выступал также горячим сторонником вступления СССР в войну против Японии и «приветствовал русские действия в поддержку американских операций на Дальнем Востоке», причем он считал необходимым участие в военных действиях не менее 60 советских дивизий[693].

Руководители США и Англии прекрасно понимали, что вступление СССР в войну против Японии значительно облегчит разгром японских вооруженных сил и ускорит ее капитуляцию. Дело в том, что английские и американские военные специалисты исходили из того, что война с Японией протянется еще долго. 9 февраля 1945 г. объединенный англо-американский комитет начальников штабов представил на Крымской конференции Рузвельту и Черчиллю доклад, в котором, в частности, говорилось: «Мы рекомендуем наметить ориентировочной датой окончания войны с Японией время через 18 месяцев после поражения Германии»[694].

На Крымской конференции вопросы, связанные с войной на Дальнем Востоке, обсуждались в основном между американской и советской делегациями. Особая заинтересованность США в этом вопросе объяснялась главным образом тем, что американские правящие круги стремились к установлению после войны безраздельного господства США в районе Тихого океана и на Дальнем Востоке. Вместе с тем правительство Соединенных Штатов прекрасно отдавало отчет в том, что решение дальневосточных проблем без переговоров с Советским Союзом невозможно. Ведя эти переговоры, Рузвельт пытался даже взять на себя роль «посредника» в советско-китайских отношениях.

Советское правительство подтвердило в Крыму свое принципиальное согласие, данное еще на Тегеранской конференции, принять участие в войне против Японии в интересах скорейшего завершения второй мировой войны. Что касается отношений с Китаем, то Советское правительство стояло за непосредственные советско-китайские переговоры по всем вопросам, которые и состоялись несколько месяцев спустя. Советская делегация выразила на Крымской конференции свою готовность заключить с Китаем пакт о дружбе и союзе для оказания «ему помощи своими вооруженными силами в целях освобождения Китая от японского ига»[695].

Во время встречи Сталина с Рузвельтом 8 февраля были детально обсуждены условия соглашения о вступлении СССР в войну против Японии. Среди советских условий этого соглашения фигурировали такие, как сохранение существующего положения Монгольской Народной Республики, восстановление принадлежавших России прав, нарушенных в результате русско-японской войны 1904-1905 годов, в том числе возврат Южного Сахалина, восстановление арендных прав СССР на Порт-Артур и Дайрен, восстановление прав СССР на эксплуатацию некоторых важнейших железных дорог в Северо-Восточном Китае, и, наконец, передача Советскому Союзу Курильских островов. Сталин выступал за то, чтобы конференция приняла решение по всему комплексу вопросов, связанных с вступлением СССР в войну против Японии. Он сказал Рузвельту, что «если будут приняты советские условия, то советский народ поймет, почему СССР вступает в войну против Японии». Поэтому важно, пояснял глава советской делегации, иметь документ по этому вопросу, подписанный руководителями трех держав[696].

В результате длительного обсуждения этой проблемы в основу трехстороннего советско-американо-английского соглашения по вопросам Дальнего Востока было положено советское предложение. Участник советско-американских переговоров в Крыму Гарриман добивался в последний момент внесения поправок в советский проект документа, ослаблявших некоторые его положения. Однако Рузвельт, понимая политическое и военное значение вступления Советского Союза в войну против Японии, отказался от этих поправок. Тогда Гарриман попытался склонить на свою сторону американских военачальников. «Начальники штабов, – отмечается в воспоминаниях Гарримана, – не выдвинули никаких даже малейших возражений», когда Гарриман показал каждому из них проект соглашения. Он рассчитывал, что у них возникнут вопросы по тому или иному аспекту соглашения, и он, таким образом, сможет вернуть его Рузвельту и убедить его в необходимости изменения формулировок. «Но Маршалл, Кинг и Леги – все они одобрили проект»[697].

В соответствии с достигнутым соглашением СССР брал на себя обязательство вступить в войну против Японии через три месяца после окончания войны с Германией на следующих условиях:

1. Сохранение существующего положения Монгольской Народной Республики.

2. Восстановление принадлежавших России прав, нарушенных вероломным нападением Японии в 1904 году, а именно: а) йозвращение южной части острова Сахалин и всех прилегающих к нему островов; Ь) интернационализация торгового порта Дайрена и восстановление аренды на Порт-Артур как на военно-морскую базу СССР; совместная с Китаем эксплуатация Китайско-Восточной и Южно-Маньчжурской железных дорог.

3. Передача Советскому Союзу всей группы Курильских островов[698].

Так как вопросы, затрагивающие непосредственные интересы Китая, требовали согласия китайского правительства, по предложению советской делегации было условлено, что президент США примет меры к тому, чтобы было получено такое согласие.

Соглашение, достигнутое в результате советско-американских переговоров и подписанное главами трех правительств, носило сугубо конфиденциальный характер. О нем на конференции знали всего несколько человек. Госдепартамент и даже государственный секретарь Э. Стеттиниус держались в неведении. Только через год после его подписания, в феврале 1946 г., этот документ был обнародован. Во время Крымской конференции состоялись также двусторонние советско-американские военные переговоры, касавшиеся предстоявшего вступления Советского Союза в войну против Японии.

На этих переговорах американские представители поставили перед Советским правительством, в частности, следующие вопросы: будет ли существенным для СССР после его вступления в войну против Японии оставление «открытыми линий снабжения через Тихий океан и Восточную Сибирь?» и будет ли разрешено воздушным силам США базироваться на Комсомольск-Николаевск? Советская сторона ответила, что линия снабжения через Тихий океан будет представлять интерес для Советского Союза и утвердительно ответила на второй вопрос.

На Крымской конференции были рассмотрены и другие вопросы. Так, в связи с заключенным в ноябре 1944 года соглашением между председателем Национального комитета освобождения Югославии маршалом Тито и премьер-министром югославского правительства в Лондоне Шубашичем о сотрудничестве и объединении всех югославских сил, борющихся против фашистской Германии, на конференции в Крыму было принято решение рекомендовать Тито и Шубашичу немедленно ввести в действие указанное соглашение и на его основе образовать временное объединенное правительство.

По инициативе английской делегации, между министрами иностранных дел состоялся обмен мнениями о положении в Иране, югославско-болгарском договоре о союзе, итало-югославской границе, итало-австрийской границе, контрольной комиссии в Болгарии, греческих претензиях к Болгарии, нефтяном оборудовании в Румынии. Выдвижение этих вопросов свидетельствовало прежде всего о стремлении Лондона активно вмешиваться в развитие международных отношений в Восточной и Юго-Восточной Европе, любыми способами затормозить происходящие там демократические процессы в области политики, экономики и восстановить позиции Англии в этом районе Европы. По этим вопросам на Крымской конференции не было принято решений. Впоследствии они явились предметом различных двусторонних и многосторонних переговоров.

На Крымской конференции было достигнуто соглашение о том, что министры иностранных дел СССР, США, Англии в ближайшее время обсудят предложения Советского правительства в отношении конвенции в Монтре, о чем турецкое правительство будет информировано в свое время. Наконец, главы трех правительств договорились об учреждении постоянного механизма для консультаций между министрами иностранных дел СССР, США и Англии, которые будут встречаться «так часто, как это окажется необходимым, вероятно, каждые три или четыре месяца»[699]. Было решено, что совещания будут происходить поочередно в трех столицах, причем первое совещание было намечено провести в Лондоне.

Крымская конференция руководителей трех держав завершилась заявлением, озаглавленным: «Единство в организации мира, как и в ведении войны». В этом заявлении подчеркивалась необходимость дальнейшего развития мирного международного сотрудничества, на чем неизменно настаивал Советский Союз. Руководители трех великих держав согласились сохранять и расширять в предстоявший мирный период то сотрудничество, которое осуществлялось между СССР, США и Англией в годы войны.

Крымская конференция – курс на сотрудничество

Весть об успешном завершении Крымской конференции облетела весь мир. Сам факт проведения новой трехсторонней встречи в верхах и опубликованные решения конференции были встречены с горячим одобрением в странах антифашистской коалиции. Во многих городах Советского Союза – в Москве, Ленинграде, Киеве, Минске и других состоялись митинги, на которых трудящиеся выражали свое одобрение исторических решений глав трех союзных государств. В редакционной статье газеты «Правда» отмечалось: «Крымская конференция войдет в историю освободительной войны против немецко-фашистских захватчиков как историческая демонстрация тесного боевого сотрудничества великих демократических держав в период, когда война вступила в свою конечную фазу…»[700].

С энтузиазмом были встречены решения Крымской конференции в США и Англии. На пресс-конференции в госдепартаменте США исполнявший обязанности государственного секретаря Дж. Грю заявил, что «все могут чувствовать себя счастливыми, получив известия о Крымской конференции»[701]. «Крымская конференция является вехой в истории человечества, – писала английская «Дейли мейл». – Никогда до сих пор в такое короткое время не происходила встреча в столь колоссальных масштабах, завершившаяся столь знаменательными решениями»[702].

Восторженные оценки результатов Крымской конференции отражали в целом дружественный, конструктивный характер переговоров в Крыму. «Судя по различным оценкам Ялтинской конференции, – отмечается в сборнике американских авторов о советской дипломатии, – ее тон, дух и общая атмосфера были преимущественно сердечными»[703]. Такую характеристику Крымской конференции дали и многие ее участники. Ч. Болен отмечает в своих воспоминаниях, что «несмотря на трудности и разочарования, атмосфера на протяжении всей конференции сохранялась приятной»[704]. Один из ближайших сотрудников президента Рузвельта – Гарри Гопкинс, также участвовавший в работе конференции, считал ее «зарей новых дней, о которых мы все молили и говорили так много лет». Положительное значение решений Крымской конференции в успешном завершении войны и устройстве послевоенного мира не раз подчеркивал Черчилль и другие английские участники конференции.

Однако вскоре после окончания войны на Западе, в первую очередь в США и Англии, стали пересматривать положительную оценку Крымской конференции и высказывать в ее адрес все более и более отрицательные суждения. Ответственность за все трудности, конфликты, которые возникали в послевоенные годы в международных отношениях, новоявленные критики ялтинских решений стремились возложить на нее. Крымская конференция становилась в глазах сторонников «холодной войны» первопричиной всех зол и сложностей мировой политики, и ее решения предавались анафеме. Соглашения, достигнутые в Крыму, рассматривались как «предательство» интересов США, западного мира в целом, «капитуляцией» перед Советским Союзом и т. д. Довольно модным уже в первые послевоенные годы стал тезис о том, что все «уступки» Советскому Союзу на Крымской конференции объяснялись болезнью Рузвельта, его неспособностью к разгадке «хитростей и коварства» советской дипломатии. В Соединенных Штатах была создана даже специальная комиссия, которая рассматривала вопрос о действиях Рузвельта в Крыму.

Как все же оценить результаты Крымской конференции, какое место она заняла в истории международных отношений?

Ответ на эти вопросы дает прежде всего изучение материалов самой конференции. Если взять основные вопросы конференции, такие как германская проблема, репарации с Германии, создание Организации Объединен: ных Наций, польский вопрос и другие, то, как указывалось выше, участники конференции занимали по ним различные, порой противоположные позиции. В течение семи дней они энергично отстаивали их на совещаниях военных советников, министров иностранных дел и, наконец, на пленарных заседаниях. Упомянутый Болен в своих дневниках отмечал: «Внешне демонстрируя добрую волю, три лидера вели яростную борьбу за то, каким будет послевоенный мир»[705]. Каждый участник конференции стремился к тому, чтобы ее решения в максимальной степени отражали точку зрения его делегации. Вместе с тем они учитывали и позицию своих партнеров по переговорам, что и позволило в конечном итоге найти развязки по ключевым вопросам повестки дня. «Союзническая коалиция, которая была по своей сути главным образом военным органом, – пишет Клеменс, – устремилась в конце концов к невоенному соглашению между всеми тремя ее участниками, сознававшими, что консенсус наилучшим образом отвечал интересам каждой из сторон. Самое главное заключается в том, что у каждой страны был вопрос, решению которого она придавала особое значение, и каждой стране удалось добиться поддержки со стороны двух других ее союзников»[706]. В целом с этой точкой зрения можно согласиться.

Некоторые исследователи Крымской конференции пытаются давать оценку конференции на основе анализа отдельных частных, а порой и второстепенных решений. Такой подход является несостоятельным хотя бы потому, что вопросы, рассматривавшиеся конференцией, были взаимосвязаны, являлись как бы частью всего нового здания послевоенного мира.

Для правильного определения места и роли Крымской конференции в истории международных отношений ключевое значение имеет ответ на вопрос, какой политический курс восторжествовал на конференции – курс на поиск взаимоприемлемых компромиссов, на продолжение оправдавшего себя в годы войны сотрудничества между главными государствами антигитлеровской коалиции или курс на конфронтацию, на разрыв этого сотрудничества? Ответ на этот вопрос представляется однозначным – главное, чем характеризовалась Крымская конференция, – это предпочтение, которое участники отдавали достижению взаимоприемлемых соглашений, нежели односторонним действиям, которые могли бы подорвать сотрудничество, сложившееся между ними в годы войны. Именно в этом и заключается значение соглашений, достигнутых в Крыму.

Не выдерживает никакой критики утверждение различных западных авторов, процветавших в годы «холодной войны», о том, что Советский Союз якобы не проявлял готовности к сотрудничеству На Крымской конференции и навязал остальным участникам угодные ему решения. Сравнительный анализ содержания первоначальных советских предложений, позиции советской делегации в ходе переговоров и, наконец, окончательных текстов решений конференции показывает, что Советский Союз искал взаимоприемлемые компромиссы и проявлял гибкость. «С учетом благоприятного военного положения Советского Союза, – пишет Клеменс, – а также не оправдавших надежд результатов предыдущих дипломатических встреч советских представителей с представителями Запада Советский Союз проявил готовность к сотрудничеству и примирению, что во время конференции признавали многие ее участники». Решения Крымской конференции, продолжает она, «вобрали в себя компромиссы со стороны каждой державы – вероятно со стороны Советов больше, чем со стороны западных стран»[707].

Нет ничего удивительного в том, что для проповедников политики «с позиции силы», «жесткого курса» в отношении Советского Союза и других социалистических стран решения Крымской конференции, дух этой конференции, основанные на сотрудничестве, являются неприемлемыми и противоречащими их линии в международных делах. Оценка результатов Крымской конференции со стороны этих ее критиков исходит из полностью абсурдной предпосылки о том, что Советский Союз должен был соглашаться на конференции с любыми предложениями Англии и США. Конечно же, этого на конференции не могло произойти и не произошло. Советский Союз проводил на конференции принципиальную линию, направленную на скорейшее завершение войны и принятие такой программы послевоенного устройства мира, которая обеспечивала бы прочный мир и международную безопасность.

Крымская встреча останется в истории международных отношений как одна из важнейших дипломатических конференций текущего столетия. В основе ее решений лежал принцип мирного сосуществования государств с различным социальным строем. Крымская конференция действительно антипод политике конфронтации. И сейчас, по прошествии многих десятилетий, можно утверждать, что мир на земле был бы гораздо прочнее, если бы западные державы последовательно придерживались буквы и духа конференции в Крыму.

Глава XIII

ДИПЛОМАТИЯ УЧАСТНИКОВ ВОЙНЫ НАКАНУНЕ КАПИТУЛЯЦИИ ГЕРМАНИИ

Первые ростки народной власти и дипломатия союзников

Вторая мировая война близилась к концу. Измученные войной народы встретили весну 1945 года как предвестницу долгожданного мира. Многие страны были уже окончательно освобождены от фашистского ига. Победоносные армии Советского Союза и других Объединенных Наций стремительно приближались к логову фашистского зверя. Ничто уже не могло спасти гитлеровскую Германию.

На освобожденной от фашизма земле жизнь стала постепенно вступать в свои права. Среди руин, оставшихся в наследство от фашистского господства, народы приступили к восстановлению разграбленного и разрушенного хозяйства, к чистке своего государственного аппарата от фашистских прихвостней, к строительству новой жизни, основанной на принципах свободы и демократии. Многое в этом деле зависело не только от энергии и инициативы народа, от силы и организованности рабочего класса, от соотношения политических сил внутри каждой страны, но и от политики главных государств антигитлеровской коалиции.

Чем ближе был конец войны, тем отчетливее становилось различие в подходах этих государств к вопросам послевоенного устройства мира. Весной 1945 года это различие ярко сказалось при решении польского вопроса.

Вскоре после Крымской конференции начала свою работу в Москве созданная на конференции трехсторонняя советско-англо-американская комиссия, которая имела своей задачей реорганизацию существовавшего в Польше временного правительства на основах, согласованных главами трех правительств. В начавшихся 23 февраля переговорах сразу же обнаружились серьезные расхождения в позиции Советского Союза, с одной стороны, США и Англии – с другой. Советское правительство, строго придерживаясь решений Крымской конференции по польскому вопросу, исходило из того, что в основу реорганизованного правительства должна быть положена существовавшая в Польше народная власть. Западные же державы, вопреки постановлениям Крымской конференции, добивались того, чтобы из различных польских политических партий было создано совершенно новое правительство, доминирующую роль в котором играли бы буржуазные партии. По этой причине советско-англо-американские переговоры не двигались вперед.

В завязавшейся по этому вопросу трехсторонней переписке Черчилль настаивал перед Рузвельтом на совместном демарше в Москве с целью добиться принятия англо-американского толкования ялтинских решений. Он считал также, что необходимо предпринять срочные меры, чтобы не допустить проведения социально-экономических преобразований в Польше и оказать давление на Советское правительство с тем, чтобы добиться предотвращения «осуществления варшавским правительством дальнейших мероприятий законодательного или административного характера, имеющих принципиальное значение и затрагивающих социальное, конституционное, экономическое или политическое положение в Польше»[708]. Однако Рузвельт понимал, что подобный шаг мог представить английское и американское правительства в глазах всего мира как противников социальных реформ. Заверив английского премьера в том, что в отношении Польши их цели совпадают и что расхождения существуют лишь в вопросах тактики, Рузвельт отговорил Черчилля от предлагаемого им демарша[709].

То, чего Черчилль не сумел добиться от Рузвельта, он добился от нового президента США Г. Трумэна. 18 апреля Трумэн и Черчилль обратились с совместным посланием к Советскому правительству, в котором вольно интерпретировали крымские решения и, по существу, пытались противодействовать установлению дружественных отношений между Польшей и СССР. Это явствовало как из англо-американского послания, так и из того, что английское и американское правительства сочли возможным заявить свой протест по поводу предстоявшего заключения советско-польского договора о дружбе[710].

«Вы, видимо, не согласны с тем, – отвечал глава правительства СССР на англо-американское послание, – что Советский Союз имеет право добиваться того, чтобы в Польше существовало дружественное Советскому Союзу Правительство, и что Советское Правительство не может согласиться на существование в Польше враждебного ему Правительства. К этому обязывает, кроме всего прочего, та обильная кровь советских людей, которая пролита на полях Польши во имя освобождения Польши. Я не знаю, создано ли в Греции действительно представительное правительство и действительно ли является демократическим Правительство в Бельгии. Советский Союз не спрашивали, когда там создавались эти правительства. Советское Правительство и не претендовало на то, чтобы вмешиваться в эти дела…»[711].

Советское правительство не могло, разумеется, ставить советско-польские отношения в зависимость от работы московской комиссии, которая срывалась не по вине СССР. Желая всячески развивать и расширять советско-польскую дружбу и заинтересованное в консолидации демократических сил польского народа, Советское правительство приняло предложение временного польского правительства и подписало с ним 21 апреля 1945 г. Договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве, который ознаменовал собой коренной поворот в отношениях между СССР и Польшей.

Большое внимание уделяло Советское правительство развитию дружественных отношений и с другими странами Восточной и Юго-Восточной Европы, освобожденными от фашистской оккупации. Симпатии Советского Союза и здесь были на стороне народов, которые после многолетних страданий и гнета от иностранных империалистических захватчиков поднимались к новой жизни.

Весной 1945 года в Москве состоялись важные переговоры между советскими и чехословацкими руководителями, в ходе которых были рассмотрены вопросы дальнейшего развития дружественных отношений между двумя странами на основе советско-чехословацкого договора о дружбе, заключенного в 1943 году. Были, в частности, обсуждены вопросы, связанные с оказанием Советским Союзом помощи Чехословакии в деле укрепления и расширения чехословацкой армии, а также оказания помощи населению освобождаемой Красной Армией территории Чехословакии.

В апреле в Москву прибыла югославская правительственная делегация во главе с И. Тито, и в результате советско-югославских переговоров 11 апреля был подписан Договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве между СССР и Югославией.

В этот период были сделаны и первые шаги в развитии дружественных, добрососедских отношений Советского Союза с Румынией, Болгарией, Венгрией и Финляндией. Указанные государства добросовестно выполняли соглашения о перемирии, а румынская и болгарская армии принимали участие в войне против гитлеровской Германии. Венгрия и Финляндия также объявили состояние войны с Германией. Советский Союз оказывал всестороннюю помощь народам этих стран в их борьбе за установление демократических порядков, за восстановление народного хозяйства и укрепление международных позиций этих государств.

Иную политику проводили в освобожденных странах Европы правительства Англии и США. Несмотря на широковещательные декларации этих правительств о поддержке антифашистских, демократических сил в освобождаемых странах, английское и американское правительства проводили на деле политику, подчас прямо противоположную этим декларациям. Наиболее яркой иллюстрацией истинного характера политики Англии и США в освобожденных странах явились события в Греции в конце 1944 – начале 1945 года. К каким только методам не прибегали английские военные власти для того, чтобы не допустить победы национально-освободительного движения греческого народа и прихода к власти в этой стране истинно демократических сил. Грубое военное вмешательство Англии во внутренние дела Греции привело к тому, что в Греции укрепилась власть эксплуататорских классов и был восстановлен монархический режим. Беседуя в феврале 1945 года на Мальте со Стеттиниусом, Черчилль признался, что «если бы у британцев не было войск в Греции, греческие коммунисты захватили бы власть» и что у Англии якобы была «определенная ответственность не допустить этого»[712].

Такую же политику проводили правящие круги США и Англии и в странах, которые были освобождены от фашистских оккупантов Красной Армией. Через своих представителей в этих странах они оказывали моральную поддержку и материальную помощь представителям буржуазии и помещиков, реакционному офицерству и кулачеству, монархическим кругам – всем тем, кто боролся против установления народной, демократической власти и развития дружественных отношений с Советским Союзом.

Коренные различия в целях войны и подходах к послевоенному устройству мира проявлялись на завершающем ее этапе и в ходе военных операций главных участников антигитлеровской коалиции. Советские вооруженные силы, одержав новые замечательные победы весной 1945 года, неудержимо продвигались к Берлину, где окопалось военное и политическое руководство гитлеровской Германии. Цель этих операций – добиться скорейшей безоговорочной капитуляции гитлеровцев и победоносного завершения войны. Руководители США и Англии, в течение ряда лет затягивавшие открытие второго фронта в Западной Европе, теперь заспешили. Они стремились к тому, чтобы под занавес войны занять своими вооруженными силами как можно больше территорий и продвинуться подальше на восток.

Наибольшую активность в осуществлении этой линии проявлял Черчилль. В своих посланиях президенту США весной 1945 года он убеждал, что раз не удалось предотвратить освобождение Европы Красной Армией с помощью так называемого «балканского варианта», то теперь надо спешить оккупировать в Европе как можно больше. Черчилль настаивал на том, чтобы в основу планируемых военных операций были положены исключительно антисоветские соображения. Английский премьер-министр следующим образом излагал Рузвельту свои мысли: «…Существует еще одна сторона дела, которую и Вам и мне следовало бы рассмотреть. Русские армии, несомненно, захватят всю Австрию и войдут в Вену». Далее он со страхом говорил о возможности захвата Берлина советскими войсками. «Поэтому я считаю, – продолжал Черчилль, – что с политической тонки зрения нам следует продвигаться в Германии как можно дальше на восток и что в том случае, если Берлин окажется в пределах нашей досягаемости, мы, несомненно, должны его взять» (курсив мой. – В.И.)[713].

Об этом же Черчилль писал 2 апреля в своем послании генералу Эйзенхауэру. Неоднократно высказывал он эти соображения и новому президенту США Трумэну. «Можно почти не сомневаться в том, – писал Черчилль 30 апреля, – что освобождение вашими войсками Праги и как можно большей территории Западной Чехословакии может полностью изменить послевоенное положение Чехословакии и вполне может к тому же повлиять на соседние страны»[714].

Руководствуясь этими сугубо антисоветскими соображениями, Лондон и Вашингтон порой шли на разного рода сомнительные маневры, в корне противоречившие договоренностям о военном сотрудничестве, достигнутым в Крыму. Характерным в этом отношении явился так называемый «бернский инцидент».

В феврале 1945 года между представителями американского управления стратегической разведки в Швейцарии и командованием гитлеровских войск в Италии установились контакты. Глава американской разведки в Европе Аллен Даллес признает в своих воспоминаниях, что эти контакты завязались по инициативе американской стороны[715]. Устанавливая их, Даллес и его начальство преследовали исключительно политические цели. Их, в частности, беспокоило то обстоятельство, что итальянское движение Сопротивления, руководимое коммунистами, сможет само расправиться с остатками фашистских войск в Италии и их прихвостнями и взять власть в свои руки до прихода туда англо-американских войск. «Таким образом, предварительная оккупация этого района силами, в которых доминировали коммунисты, могла предопределить зоны послевоенного влияния и даже оккупации»[716], – признает Даллес.

Для того чтобы предотвратить нежелательный ход событий, было решено пойти на сговор с фашистскими войсками в Италии. Кроме того, из контактов с гитлеровцами американцы и англичане надеялись извлечь и более далеко идущие выгоды; они могли бы привести к ограничению продвижения Красной Армии в Европе. Итальянский промышленник барон Парилли, выступавший от имени ряда германских высших офицеров в Италии, в том числе эсэсовского генерала Карла Вольфа – представителя Германии при итальянском марионеточном «республиканском» правительстве, на первой же встрече с американцами сообщил о готовности гитлеровского командования в Италии прекратить в ближайшее время военные действия в Северной Италии. Гитлеровцы со своей стороны надеялись на то, что сумеют воспользоваться имеющимися между союзниками по антигитлеровской коалиции разногласиями и, как пишет швейцарский исследователь У. Шварц, вели дело к тому, чтобы «немецкие войска в Италии соединились с союзниками и совместно воспрепятствовали проникновению русских в Южную Европу»[717].

Вслед за Парилли в Швейцарии появился и сам Вольф, который встретился с Алленом Даллесом. Вольф сообщил, что он считает капитуляцию германских вооруженных сил в Северной Италии неизбежной, и выразил готовность предпринять необходимые в этом направлении шаги. Из предварительных переговоров с Вольфом становилось ясно, что гитлеровские генералы добиваются заключения мира на южном фронте. Такая постановка вопроса придавала переговорам весьма важное значение. Получив сообщение Вольфа, США и Англия решили завязать официальные переговоры о капитуляции гитлеровских войск в Северной Италии. Командующему союзными войсками Александеру было дано указание командировать своих офицеров в Швейцарию для встречи с представителями командования гитлеровских войск.

Понимая, что результаты предполагаемых переговоров не смогут не оказать влияние на положение на других фронтах, англичане и американцы решили поставить Советское правительство в известность об установившихся в Швейцарии контактах с общим противником. 12 марта 1945 г. английский и американский послы в Москве вручили народному комиссару иностранных дел ноты, в которых кратко сообщали о предпринятом немцами зондаже и планируемых союзниками переговорах. В этой связи союзники запрашивали точку зрения Советского правительства по данному вопросу.

В тот же день Англии и США было сообщено, что Советское правительство «не возражает против переговоров с генералом Вольфом в Берне с тем, чтобы в этих переговорах приняли участие офицеры, представляющие Советское Военное Командование», и назначает своих представителей[718].

Однако советское пожелание не встретило положительного отклика в Лондоне и Вашингтоне. Против удовлетворения советского предложения высказались посол США в СССР Гарриман, глава американской военной миссии в Москве Дин и некоторые другие. Гарриман в своей телеграмме в государственный департамент 13 марта советовал отказать Советскому правительству в его просьбе, так как считал, что удовлетворение просьбы Советского правительства в Москве будет рассматриваться как признак слабости западных союзников. Он утверждал, что в случае, если в этих переговорах примут участие советские офицеры, возникнут якобы трудности, которые помешают успешному их завершению. Так как «немцы просто предлагали капитуляцию вооруженных сил на англо-американском фронте», то Гарриман считал участие советских представителей в этих переговорах нежелательным. К такому же заключению пришел и объединенный комитет начальников штабов, который «не желал, чтобы советские офицеры фигурировали в предварительных переговорах в Швейцарии»[719].

В соответствии с этими мнениями была составлена новая англо-американская нота Советскому правительству, в которой содержался отказ в советской просьбе со ссылкой на то, что предполагаемые переговоры в Швейцарии будут якобы носить сугубо предварительный характер. Сообщалось также, что окончательная выработка условий капитуляции будет осуществлена в штабе Александера и что к этим переговорам советские представители будут приглашены. «Однако, – говорилось в ноте, – ввиду того, что германское предложение касается капитуляции вооруженных сил на американо-британском фронте, фельдмаршал Александер как верховный командующий на этом театре будет один ответствен за ведение переговоров и принятие решений»[720].

Позиция, занятая союзниками, не могла не вызвать недоумения Советского правительства. Отказ американского и английского правительств в участии советских представителей в переговорах в Берне «явился для Советского правительства совершенно неожиданным и непонятным с точки зрения союзных отношений между нашими странами», – говорилось в советской ноте американскому правительству, датированной 16 марта. Ввиду этого Советское правительство высказалось против переговоров американских и британских представителей с представителями германского командующего в Берне и настаивало на том, чтобы уже начатые переговоры в Берне были прекращены. «Советское правительство, кроме того, – говорилось в упомянутой ноте, – настаивает на том, чтобы и впредь была исключена возможность ведения сепаратных переговоров одной или двух союзных держав с германскими представителями без участия третьей союзной державы»[721].

Англия и США, игнорируя мнение Советского правительства, продолжали встречаться с представителями гитлеровского командования в Италии. 19 марта состоялась встреча генерала Вольфа с генералами Эйри иЛемнитцером из штаба Александера. Во время этой встречи Вольф подробно изложил свою точку зрения по поводу предстоящей капитуляции. В результате переговоров было достигнуто согласие относительно условий капитуляции, которые должны были быть подписаны в штабе Александера в Казерте.

Вольф поставил союзников в известность о том, что гитлеровский фельдмаршал Кессельринг переводится из Италии и что поэтому ему теперь необходимо заручиться согласием нового командующего, генерала Витингофа, на капитуляцию. Вольф сообщил далее, что он сделает это при поддержке Кессельринга, но что для свидания с последним ему придется ехать в Германию. Непредвиденные обстоятельства привели к тому, что новая встреча с Вольфом не дала пока формальных результатов. Вольф был отозван в Берлин и допрошен Гитлером и Гиммлером. Он прямо заявил Гитлеру, что действует в полном соответствии с провозглашенным фюрером в январе 1945 года желанием «отколоть западных союзников от русских», с тем чтобы путем капитуляции на Западе продолжить войну против с другой. Советское Правительство считает это совершенно ключается в том, чтобы продолжить сопротивление еще в течение 2 месяцев, после чего, по расчетам фюрера, произойдет окончательный развал антигитлеровской коалиции[722].

Продолжающиеся контакты англо-американцев с гитлеровцами вызвали резкий протест Советского правительства. «…В Берне в течение двух недель за спиной Советского Союза, несущего на себе основную тяжесть войны против Германии, – говорилось в новой советской ноте от 22 марта, – ведутся переговоры между представителями германского военного командования, с одной стороны, и представителями английского и американского командования – с другой. Советское Правительство считает это совершенно недопустимым…»[723].

Разногласия по поводу швейцарских переговоров грозили оказать серьезное влияние на советско-англо-американские отношения в целом. Поэтому этот вопрос стал предметом переписки на самом высоком уровне. В конце марта президент США обратился к главе Советского правительства с посланием, в котором оправдывал действия англо-американских властей. «Мое Правительство, – писал он, – как Вы, конечно, поймете, должно оказывать всяческое содействие всем офицерам действующей армии, командующим вооруженными силами союзников, которые полагают, что имеется возможность заставить капитулировать войска противника в их районе. Я поступил бы совершенно неразумно, если бы занял какую-либо другую позицию или допустил какое-либо промедление, в результате чего американские вооруженные силы понесли бы излишние потери, которых можно было бы избежать. Как военный человек Вы поймете, что необходимо быстро действовать, чтобы не упустить возможности. Так же обстояло бы дело в случае, если бы к Вашему генералу под Кенигсбергом или Данцигом противник обратился с белым флагом»[724].

В своем ответном послании Сталин пояснил Рузвельту позицию Советского Союза, который не против, а наоборот, целиком стоит за то, чтобы использовать «случаи развала» в гитлеровских войсках и ускорить их капитуляцию на том или ином участке фронта. Вместе с тем Советское правительство заявило, что оно согласно на переговоры с врагом по такому делу только в том случае, «если эти переговоры не поведут к облегчению положения врага, если будет исключена для немцев возможность маневрировать и использовать эти переговоры для переброски своих войск на другие участки фронта, и прежде всего на советский фронт». Именно в этих целях Советское правительство приняло решение об участии представителей советского военного командования в переговорах с Вольфом. «Задача согласованных операций с ударом на немцев с запада, с юга и с востока, – говорилось далее в послании, – провозглашенная на Крымской конференции, состоит в том, чтобы приковать войска противника к месту их нахождения и не дать противнику возможности маневрировать, перебрасывать войска в нужном ему направлении».

Советское правительство не согласилось с аналогией, приводимой в послании президента, по поводу возможной капитуляции гитлеровцев под Кенигсбергом или Данцигом. Тут аналогия явно не подходила. Немецкие войска под Данцигом или Кенигсбергом были окружены, поэтому в случае их сдачи в плен они не открывали бы фронт советским войскам, который ушел далеко от них на запад, на Одер, не говоря уже о том, что сами гитлеровские войска, окруженные под Данцигом или Кенигсбергом, не могли быть использованы немецким командованием на каком-либо другом фронте против союзников[725].

В своем новом послании в Москву президент США отмечал, что, несмотря на согласие между главами правительств СССР и США «по всем основным принципам», вокруг переговоров в Берне создалась «достойная сожаления атмосфера опасений и недоверия». Рузвельт утверждал, что никакие якобы переговоры о капитуляции с немцами не велись. Он также оспаривал возможность переброски с южного на советский фронт германских дивизий. «Все это дело (переговоры в Швейцарии. – В.И.) возникло в результате инициативы одного германского офицера, – писал он в заключение, – который якобы близок к Гиммлеру, причем, конечно, весьма вероятно, что единственная цель, которую он преследует, заключается в том, чтобы посеять подозрения и недоверие между союзниками. У нас нет никаких оснований позволить ему преуспеть в достижении этой цели»[726].

В то время как между Москвой и Вашингтоном происходил обмен посланиями, в Швейцарии продолжались активные контакты между союзниками и гитлеровским командованием. 30 марта США получили новое известие от Вольфа. Кессельринг, по докладу Вольфа, согласился с тем, что капитуляция была бы лучшим выходом из создавшегося для немцев положения в Италии, и добавил, что сообщит свое мнение генералу Витингофу. Вольф обещал в ближайшее время вновь появиться в Швейцарии и продолжить начатые переговоры.

2 апреля, в условленное для тайной встречи место, в Локарно, прибыл Парилли. Он сообщил, что генерал Вольф, который не сумел приехать, виделся с Витингофом и добился одобрения гитлеровским командующим переговоров с англо-американцами. Парилли, который выступал от имени гитлеровцев, заявил далее о том, что последние считают одним из важнейших условий соглашения о прекращении военных действий на итальянском фронте обеспечение возможности германским войскам вернуться в Германию[727]. Это и было главной задачей гитлеровского командования – заключить перемирие с западными державами, перебросить германские войска на восточный фронт и продолжать сопротивление советским вооруженным силам.

Высказанное Парилли пожелание гитлеровцев свидетельствовало о справедливости опасений Советского правительства в отношении намерений фашистских главарей. Новые контакты между гитлеровцами и англо-американцами показали, что союзники по-прежнему не считаются с точкой зрения правительства СССР. Это, очевидно, и послужило причиной резкой телеграммы, направленной Сталиным американскому президенту 3 апреля 1945 г. В этой телеграмме он, в частности, писал: «Вы утверждаете, что никаких переговоров не было еще. Надо полагать, что Вас не информировали полностью. Что касается моих военных коллег, то они на основании имеющихся у них данных не сомневаются в том, что переговоры были и они закончились соглашением с немцами, в силу которого немецкий командующий на Западном фронте фельдмаршал Кессельринг согласился открыть фронт и пропустить на восток англо-американские войска, а англо-американцы обещали за это облегчить для немцев условия перемирия».

Советское правительство вновь подчеркнуло свое решительное несогласие с занятой англичанами и американцами позицией и заверяло в том, что оно ни в коем случае не пошло бы на такой рискованный шаг, «сознавая, что минутная выгода, какая бы она ни была, бледнеет перед принципиальной выгодой по сохранению и упрочению доверия между союзниками»[728].

Рузвельт воспринял советское послание с большой обидой. Он поручил генералу Маршаллу и Леги срочно составить текст ответной телеграммы, в которой призывал к взаимному доверию и заверял в своей честности и надежности. Он заявил, что скорость продвижения союзных войск на Западе объясняется не каким-либо соглашением с гитлеровским командованием, а «ужасающим ударом наших военно-воздушных сил, который привел к разрушению германских коммуникаций», а также тем, что англо-американцам удалось подорвать силу основной массы германских войск на западном фронте в то время, когда они находились еще к западу от Рейна. В заключение своего послания Рузвельт выражал крайнее негодование в отношении «советских информаторов», которые якобы неправильно описали действия американских лиц[729].

Учитывая, что Рузвельт воспринял советскую позицию по вопросу о бернских переговорах как личную обиду, Советское правительство вновь решило изложить свою точку зрения по этим вопросам. Оно заверяло Рузвельта в том, что никогда не сомневалось в его честности, и заявило, что в ходе переписки по вопросу о переговорах с немцами обнаружилась разница во взглядах на союзнический долг[24].

Кроме того, Советское правительство высказало сомнение относительно того, что отсутствие сопротивления со стороны немцев на западном фронте объясняется только лишь тем, что немцы оказались разбитыми. Немцы «продолжают, – говорилось в советском послании, – с остервенением драться с русскими за какую-то малоизрестную станцию Земляницу в Чехословакии, которая им столько же нужна, как мертвому припарки, но безо всякого сопротивления сдают такие важные города в центре Германии, как Оснабрюк, Мангейм, Кассель». Советское правительство рассматривало такое поведение немцев как «более чем странное и непонятное»[730].

Из «бернского инцидента» можно сделать ряд выводов. Прежде всего о том, что Советское правительство правильно расценило характер предпринятого США и Англией маневра в ходе контактов англо-американцев и гитлеровцев. Как свидетельствуют различные документы и материалы, главная задача, которую ставили перед собой представители США и Англии, сводилась не к рассмотрению местных вопросов военного характера, а к осуществлению политического маневра, который обеспечил бы оккупацию англо-американскими войсками значительной части европейской территории. «Скромность и притворная невинность Рузвельта, – пишет Колко, – не обманули Сталина. И несмотря на неточность некоторых утверждений русских и неясность фактов, относящихся к делу, было совершенно логично, что Сталин опасался самого плохого. В действительности Черчилль и американцы учитывали каждую политическую выгоду, которую они могли извлечь из альтернативной военной стратегии и нацистской политики уступок Западу в войне на гитлеровской территории»[731]. Это же признает и швейцарский военный историк Г. Куртц, отмечающий, что частичная капитуляция немецких сил на итальянском фронте затрагивала жизненные интересы Советского Союза, так как давала возможность западным союзникам продвинуться далеко на восток, до Вены и Берлина, при значительно меньшем сопротивлении [732]. Оценка Советским правительством действий англичан и американцев как недружественных, несоюзнических по отношению к СССР была совершенно справедливой.

Правильно оценило Советское правительство и политическую подоплеку предпринятого гитлеровцами маневра как стремление последних добиться сепаратного сговора с западными державами и продолжать ожесточенное сопротивление на восточном фронте.

Противники сотрудничества с СССР поднимают голову

12 апреля 1945 г. мир облетела печальная весть: поздно вечером в Уорм-Спрингсе внезапно скончался президент США Франклин Д. Рузвельт, с именем которого было связано много светлых страниц в истории советско-американских отношений 30-х и первой половины 40-х годов: установление дипломатических отношений между США и СССР, совместная борьба в рядах антигитлеровской коалиции против общего врага, исторические конференции в Тегеране и Ялте, обеспечившие согласованность действий трех великих держав – СССР, США и Англии.

Смерть президента Рузвельта окрылила врагов советско-американского сотрудничества в США, сторонников «жесткого курса» в отношении Советского Союза, заметно активизировавших свою деятельность на завершающем этапе второй мировой войны. Еще в конце 1944 года часть американской правящей верхушки стала высказываться в пользу пересмотра политики в отношении Советского Союза. Такой политики придерживались сенаторы Ванденберг, Даллес, посол Гарриман и др. В сентябре 1944 года глава военной миссии США в СССР генерал Дин усиленно советовал правительству США ввиду улучшения военного положения СССР пересмотреть всю политику поставок по ленд-лизу. «Я определенно считаю, что наша политика должна быть жестче»[733], – писал он.

Выше уже отмечалось, что во время «бернского инцидента» американское посольство в Москве высказывалось в пользу того, чтобы Советский Союз был отстранен от участия в предварительных переговорах с немцами на том основании, что западным державам якобы необходимо проводить более «независимую» от Советского Союза политику. Эта же идея – сепаратные действия западных держав – лежала в основе нового документа американского посольства, датированного 4 апреля. В этом документе Гарриман, анализируя положение в Европе, настаивал, чтобы американцы и англичане проводили «независимую линию», запугивал свое начальство тем, что в противном случае «шансы на советское господство в Европе увеличатся»[734]. Эти и аналогичные предложения были направлены на подрыв советско-американского сотрудничества, великой коалиции СССР, США и Англии в целом.

Новый президент США Трумэн, известный своим позорным заявлением о желательности взаимного истребления СССР и Германии, сделанным в начале войны, показал себя с первых же дней своего президентства противником советско-американского сотрудничества. 23 апреля он созвал специальное совещание в Белом доме по вопросу о политике США в отношении Советского Союза. На этом совещании присутствовали руководящие деятели Вашингтона: государственный секретарь Стеттиниус, военный министр Стимсон, военно-морской министр Форрестол, адмиралы Кинг, Леги, генералы Маршалл, Дин, посол Гарриман, ответственные сотрудники госдепартамента Болен и Дан.

Новый президент запросил мнение собравшихся о перспективах советско-американских отношений в свете расхождений по ряду вопросов международной политики между правительствами СССР и США (в частности, по польскому вопросу). Военный министр Стимсон заявил, что он сожалеет о расхождении и считает, что следует воздержаться от открытого разрыва. Он сказал, что «русские вполне честно выполняли свои военные обязательства» и «что ему неприятно, что расхождения по польскому вопросу явились причиной бреши, образовавшейся в отношениях между двумя странами»[735]. Иной характер носило выступление Форрестол а, который, спекулируя на частных разногласиях в советско-американских отношениях, высказывался в пользу пересмотра американской политики в отношении Советского Союза. Гарриман поддержал Форрестола, а Леги высказался в духе Стимсона. В заключение совещания выступил Трумэн, который заявил о своей решимости занять «твердую позицию» в отношении СССР. Он намекнул даже на то, что готов пойти на отказ от ялтинских соглашений.

Антисоветские тенденции стали усиливаться и среди правящих кругов Англии. Здесь главным глашатаем «жесткого курса» в отношении Советского Союза стал выступать Черчилль. Чем более Черчилль убеждался в несбыточности своих надежд на ослабление Советского Союза в результате войны, чем явственнее становилась перспектива окончательной победы Советского государства над фашистскими агрессорами, тем большее беспокойство проявлял британский премьер по поводу характера будущих советско-англо-американских отношений. «Уничтожение военной мощи Германии повлекло за собой коренное изменение отношений между коммунистической Россией и западными державами», мрачно вспоминает Черчилль в своих мемуарах.

Черчилль решил «по-новому» оценить международную обстановку и определить «практические вопросы стратегии и политики», которыми, по его мнению, следовало руководствоваться Англии и США. Вот эти «новые» принципы, изобилующие клеветническими выпадами против Советского Союза:

«Во-первых, Советская Россия стала смертельной угрозой для свободного мира; во-вторых, надо немедленно создать новый фронт против ее стремительного продвижения; в-третьих, этот фронт в Европе должен уходить как можно дальше на восток; в-четвертых, главная и подлинная цель англо-американских армий – Берлин; в-пятых, освобождение Чехословакии и вступление американских войск в Прагу имеют важнейшее значение; в-шестых, Вена, и по существу вся Австрия, должна управляться западными державами, по крайней мере на равной основе с русскими Советами; в-седьмых, необходимо обуздать агрессивные претензии маршала Тито в отношении Италии.

Наконец, – и это главное – урегулирование между Западом и Востоком по всем основным вопросам, касающимся Европы, должно быть достигнуто до того, как армии демократий уйдут или западные союзники уступят какую-либо часть германской территории, которую они завоевали, или, как об этом вскоре можно будет писать, освободили от тоталитарной тирании»[736].

Комментарии этой «новой» программы, от которой за многие километры разит старым антисоветским душком, совершенно излишни. Беря на вооружение эту программу, Черчилль всячески навязывал ее и президенту Рузвельту. Более трезво оценивавший значение советско-англо-американского сотрудничества, Рузвельт проявлял большую сдержанность в отношении позиции Черчилля. Это нашло свое отражение на одном из заседаний американского правительства, состоявшемся 16 марта 1944 г. «Президент обратил внимание, – писал присутствовавший на этом заседании заместитель военно-морского министра США Г: Струве-Хенсел, – на значительные трудности в отношениях с британцами. В полушутливом тоне он сказал, что британцы вполне намереваются втянуть Соединенные Штаты в войну с Россией, и если следовать британской программе, то, по его мнению, постепенно придешь к этому»[737].

Такая позиция Рузвельта вызывала явное недовольство Черчилля. «Политическое руководство (Соединенных Штатов. – В.И.) отсутствовало как раз в тот период, – пишет Черчилль об этом в своих мемуарах, – когда оно было более всего необходимо. Выступая на арене как победитель, как вершитель судеб человечества, Соединенные Штаты не имели ясных и последовательных целей». Черчилль скорбел по поводу того, что ему не удавалось предпринять какую-либо энергичную антисоветскую англо-американскую демонстрацию. Когда же после смерти Рузвельта к власти пришел новый президент и Черчилль узнал о решимости Трумэна занять «твердую позицию» в отношении Советского Союза, радость премьера не знала предела. Получив известие об упомянутом выше совещании американских руководителей, Черчилль высказал солидарность с принятыми решениями, заявив, что будущие отношения с СССР могут «основываться только на признании русскими англо-американской силы». «Я с удовольствием отмечаю, – писал он, – что новый президент не позволит Советам запугать себя»[738].

Особое значение придавали Черчилль и его единомышленники в Вашингтоне тому, чтобы англо-американские войска первыми вошли в Берлин и в ряд других европейских столиц. Английский премьер проинструктировал командующего британскими войсками в Европе Монтгомери, чтобы последний строго придерживался этой линии. Во исполнение указанных инструкций, после того как англо-американские войска успешно форсировали Рейн, Монтгомери в беседе с Эйзенхауэром усиленно подчеркивал необходимость выиграть войну не только «стратегически, но и политически». Этим определялся его взгляд на ближайшую стратегическую задачу, которую он связывал с политической необходимостью, – не позволить советским войскам прийти в Вену, Прагу и Берлин раньше западных союзников. «Как только мы перешли через Рейн, – вспоминает в своих мемуарах Монтгомери, – й начал обсуждать с Эйзенхауэром планы дальнейших операций… Я всегда считал Берлин самой главной целью; это был политический центр, и если бы мы сумели прийти туда раньше русских, обстановка в послевоенные годы была бы гораздо благоприятнее для нас». Эйзенхауэр не согласился с точкой зрения Монтгомери. В письме на его имя американский командующий пояснил, что Берлин стал «только географическим центром». «Моя задача, – писал он, – разбить вооруженные силы противника и уничтожить его способность сопротивляться»[739].

На позицию Эйзенхауэра оказало влияние то обстоятельство, что руководители Пентагона считали взятие Берлина весьма дорогостоящей и сложной операцией, проведение которой потребует изменения планов наступления армий США в других направлениях. Американский генерал О. Брэдли, командовавший группой армий, рассказывает о своем разговоре с Эйзенхауэром, в ходе которого Брэдли оценил возможные потери США в случае прорыва от Эльбы к Берлину в 100 тыс. человек. «Слишком дорогая цена за престиж, сказал я, – вспоминает Брэдли, – особенно если учесть, что нам придется отойти и уступить место другим»[740]. Такая же мысль сквозила и в реплике Эйзенхауэра Монтгомери: «Если у меня появится возможность захватить Берлин дешевой ценой, я сделаю это»[741].

Исходя из этих соображений, Эйзенхауэр наметил основное направление против гитлеровцев от Касселя на Дрезден. Преимущества этой военной операции были предварительно тщательно изучены Эйзенхауэром и его штабом. Следует отметить, что путь от Касселя на Дрезден проходил там, где расстояние между западным и восточным фронтами было наименьшим. В случае успеха этой операции все коммуникации противника между Берлином и югом страны были бы перерезаны.

Выработав дальнейшие планы военных действий союзных войск, Эйзенхауэр сообщил о них главе Советского правительства. «Я считаю весьма важным для принятия мною окончательного решения, – писал он, – возможно теснее согласовать мои планы с Вашими, как в отношении направления основных усилий, так и в отношении сроков». Советское правительство одобрило предложенный Эйзенхауэром план, который разрезал Германию на две части и давал возможность силам западных союзников соединиться с Красной Армией. В своем ответе Эйзенхауэру глава Советского правительства выражал согласие с тем, чтобы советские и американские войска сошлись в районе Эрфурт – Лейпциг – Дрезден и чтобы было образовано «второе дополнительное кольцо» в районе Вена – Линц – Регенсбург»[742]

План Эйзенхауэра и факт его непосредственного обращения к главе Советского правительства вызвали бурю возмущения в Лондоне. Намерение нанести главный удар через Кассель на Дрезден привело к замешательству английских начальников штабов. «Нам приходится сомневаться в том, – писали они своим коллегам в Вашингтон, – что Эйзенхауэр в достаточной мере учел остальные еще более важные соображения, чем простой разгром основных сил противника в Германии»[743]. Переписка союзного командующего с главой Советского правительства рассматривалась как грубая ошибка. Недовольство планами и инициативой Эйзенхауэра высказал и Черчилль.

Хотя американское высшее военное руководство и заступилось за своего командующего, тем не менее его пришлось предупредить, чтобы он непосредственно не сносился с главой Советского правительства. Кроме того, в результате разразившейся в верхах бури Эйзенхауэр высказал готовность внести в свои планы соответствующие изменения. «Я полностью сознаю, – писал он Маршаллу 7 апреля, – что война преследует политические цели, и если бы объединенный комитет начальников штабов решил, что взятие Берлина войсками западных союзников имеет большее значение, чем чисто военные соображения на этом театре, то я с готовностью внес бы необходимые изменения в свои планы»[744].

События, однако, опередили намерения англо-американских стратегов.

Гитлеровцы хватаются за соломинку

Весной 1945 года тиски, в которых находилась фашистская Германия, неотвратимо сжимались. Войска антигитлеровской коалиции наступали с востока, запада и юга. Советские армии 1-го и 2-го Белорусского фронтов в марте 1945 года дошли до Балтийского моря и вступили в Восточную Померанию, которая вскоре вся оказалась в руках советских войск. В конце марта 1945 года Красная Армия повела бои против противника на австрийской территории и уже 13 апреля заняла столицу Австрии – Вену. Несколькими днями ранее, 9 апреля 1945 г., войска 3-го Белорусского фронта штурмом овладели главным городом Восточной Пруссии – Кенигсбергом.

Наступление советских войск вынудило германское командование бросить свои резервы на восточный фронт, что, несомненно, благоприятствовало успешным наступательным операциям англо-американских войск на юге и западе.

Резкое ухудшение военного положения Германии усилило разброд в ее правящей верхушке. Отдельные группы фашистских главарей пытались предотвратить приближающуюся катастрофу, возлагая главные надежды на возможность вооруженного столкновения между Советским Союзом и западными державами в самое ближайшее время. При этом считалось, что Германия может и должна стать «естественным союзником» западных держав в войне против СССР и что следует использовать все трудности и расхождения, имевшиеся в советско-англо-американских отношениях.

Сам Гитлер стремился спровоцировать конфликт внутри антифашистской коалиции, о чем, в частности, свидетельствует выдержка из его разговора с Герингом и Йодлем о политических последствиях побед Красной Армии, состоявшегося в конце января 1945 года. «На вопрос Гитлера, – говорится в записи этого разговора, – «думаете ли вы, что англичане действительно полны энтузиазма по поводу русских дел?», Йодль ответил: «Нет, конечно нет. Их планы совершенно различны. Только лишь спустя некоторое время это станет совершенно очевидным». …Исходя из предположения, что известие о создании «русскими национального правительства Германии» вызовет панику среди англичан, Гитлер распорядился, чтобы англичанам «попал бы в руки документ о том, что русские организуют 200 тыс. наших людей (немцев. – В.И.), руководимых офицерами и полностью зараженных коммунизмом, которые вступят в Германию… Это произведет на них впечатление, как будто кто-то воткнул в них иголку»[745].

Если в первые годы войны расчеты Гитлера на развал антифашистской коалиции были построены главным образом на традиционной антисоветской политике западных держав, то теперь эти надежды фашистов усилились в связи с намечавшимися расхождениями между СССР, с одной стороны, и западными державами – с другой, по вопросам послевоенного устройства мира. 12 декабря 1944 г., выступая перед командирами дивизий, Гитлер характеризовал антифашистскую коалицию следующим образом: «В мировой истории нигде ранее не существовало коалиций, которые, как наш противник, состояли бы из столь неоднородных элементов с полностью взаимоисключающими целями. В лице наших противников мы имеем перед собой крайние противоположности, которые вообще мыслимы сегодня на земле: с одной стороны, ультракапиталистические государства и, с другой – ультрамарксистские…». Далее Гитлер с удовлетворением констатировал наличие противоречий в антигитлеровской коалиции и делал следующий вывод: «Если к тому же нанести несколько тяжелых ударов, то в любой момент может случиться, что этот искусственно сохраняющийся единый фронт внезапно рухнет под громовые раскаты»[746].

Пытаясь использовать имеющиеся внутри советско-англо-американской коалиции расхождения, Риббентроп не случайно одной из главных тем своего разговора с представителем шведского Красного Креста графом Бернадоттом, членом шведской королевской семьи, имевшим влиятельные связи в Англии, избрал «угрозу большевизма». Этот разговор, состоявшийся в феврале 1945 года в Берлине, весьма показателен с точки зрения степени деградации дипломатического ведомства гитлеровской Германии и его шефа. В течение часа с лишним Риббентроп пыжился перед своим собеседником, силясь внушить ему убеждение в важности и влиятельности его собственной персоны в руководстве нацистским государством. Рассуждения Риббентропа об историческом значении национал-социализма, о международном положении и т. д. свидетельствовали лишь о полной оторванности от реальной жизни гитлеровского дипломата. «Сидя с ним (Риббентропом. – В.И.) в его кабинете в министерстве иностранных дел, – вспоминает Бернадотт, – и слушая его скучную речь, которая напоминала мне чем-то испорченную граммофонную пластинку, я понимал, что передо мной сидел человек умственно истощенный…»[747].

Примерно к этому периоду, к концу 1944 – началу 1945 года, относится инициатива Риббентропа выяснить возможности заключения сепаратного мира с западными державами через германских представителей в Испании, Швеции и Швейцарии. Гитлер дал свое согласие на этот зондаж, хотя не скрывал своего скептического отношения к нему. «Ничего из этого не выйдет, – говорил он Риббентропу, – но если вы этого очень хотите, то можете сделать попытку».

Вскоре из германского посольства в Мадриде была получена телеграмма. «Условием каких бы то ни было переговоров о мире, – говорилось в ней, – является то, чтобы фюрер ограничил себя функциями главы государства и передал руководство правительством господину X.». «Это означает, – заключил, читая телеграмму, Риббентроп, – что и я должен буду отойти от власти. Об этом не может быть и речи»[748].

Так как ответы на мирный зондаж из других европейских столиц задерживались, было решено для ускорения дела направить в Стокгольм со специальной миссией советника Гитлера по английским делам Ф. Гессе. По распоряжению начальства Гессе подготовил меморандум об условиях сепаратного мира с западными державами. Основная идея меморандума состояла в прекращении военных операций на западном фронте и переброске всех германских армий на Восток для преграждения «большевистского потопа»[749]. Гитлер одобрил меморандум. Гессе отбыл в Стокгольм 17 февраля 1945 г. По прибытии в Швецию он установил контакт со шведскими банкирами братьями Валленбергами, которые пользовались репутацией посредников между Англией и Швецией и близких людей Черчилля и Рузвельта, с деятелями международного сионистского движения Шторхом и Олесеном, со шведским политическим деятелем Алланом Фогтом и др.

В беседах с Шторхом и Олесеном Гессе, имевший соответствующие заверения Гиммлера и Кальтенбруннера, заявил, что руководители Германии готовы немедленно прекратить истребление евреев. Собеседники Гессе с большим удовлетворением приняли его предложение. Что касается сепаратного мира с западными державами, то Ивар Олесен – «правая рука Рузвельта по еврейскому вопросу» – вполне допускал такую возможность. В особняке Фогта Гессе встретился с неким Паулем, бывшим социал-демократическим депутатом в Судетской области. Пауль находился в личном контакте с видным лейбористским деятелем и членом английского правительства Бевином и собирался сообщить последнему о результатах переговоров.

Миссия Гессе не имела успеха. То, чего не удалось осуществить Гессе – капитуляции Германии перед Западом по, так сказать, дипломатическим каналам, стали, по указанию германской верхушки, добиваться отдельные командующие германскими войсками. Но и они не преуспели в этом деле.

В середине марта в беседе с министром вооружений Шпеером Гитлер утверждал, что немецкий народ показал себя в войне «слишком слабым» и что более сильному народу Востока принадлежит будущее[750]. 19 марта он издал приказ «Нерон», в соответствии с которым предусматривалось уничтожение практически всех важнейших экономических, транспортных и других центров Германии, с тем чтобы они не попали в руки противника.

Кончина президента Рузвельта вызвала среди нацистов новые надежды. Укрывшемуся в подвале своей имперской канцелярии Гитлеру это событие показалось ниспосланным свыше знаком того, что Германия будет спасена. Клика Гитлера полагала, что военный конфликт внутри антифашистской коалиции теперь, после смерти Рузвельта – сторонника сотрудничества с СССР, неминуем. «Рузвельт войдет в историю, – злобно вещало германское радио, – как президент, который в итоге сумел усилить мощь своего самого большого противника – большевистского Советского Союза»[751]. Рассказывают, что Геббельс после разговора с Гитлером по поводу кончины президента с радостью объявил своим сотрудникам: «Это подобно смерти царицы в Семилетней войне»[25].

Спеша воспользоваться «ниспосланным свыше» шансом, нацисты сделали последнюю попытку сговориться с западными державами. При этом ближайшие сподвижники Гитлера решили спасти свою шкуру за счет фюрера. Все нацистские вожаки сходились на том, что сам Гитлер является препятствием, которое любыми средствами надо убрать с дороги. Так, 23 апреля Геринг, находившийся на юге Германии, направил Гитлеру телеграмму, в которой требовал отставки последнего и передачи ему, Герингу, всей полноты власти главы государства и главнокомандующего. Он уведомлял Гитлера, что будет ждать ответа до 22 часов того же дня. На следующий день, 24 апреля, Геринг намеревался вылететь в ставку Эйзенхауэра и в личной беседе с ним договориться о прекращении военных действий на Западе. Он поручил одному из своих ближайших сотрудников, начальнику штаба военно-воздушных сил генералу Келлеру, составить проект обращения к армии и народу, дав ему следующую установку: «При чтении этого документа русским должно казаться, что мы хотим по-прежнему вести борьбу против Запада и Востока; американцы и англичане должны в нем прочесть, что мы не намерены вести войну на Западе, а будем вести ее против Советов. Солдаты должны из него понять, что война продолжается, но что в то же время близится ее конец, благоприятный для нас»[752]. Ответным действием со стороны Гитлера был приказ об исключении из партии и аресте Геринга и многих его приближенных.

Большую активность в этот период проявляли Гиммлер и Шелленберг. Последний еще в конце 1944 года организовал тайную встречу Гиммлера с бывшим президентом Швейцарии Музи. Главной темой переговоров являлся вопрос об освобождении некоторой части еврейского населения, находившегося в фашистских застенках. Во время второй встречи, состоявшейся в Черном лесу в районе Вильдбана 12 января 1945 г., было даже достигнуто соглашение, предусматривавшее, в частности, передачу Швейцарии каждые две недели около 1200 евреев[753]. Руководители гестапо выражали готовность освободить и определенную часть интернированных лиц других национальностей. Все это делалось Гиммлером и Шелленбергом исключительно для того, чтобы создать необходимые предпосылки для переговоров с западными державами о прекращении военных действий. Не случайно Шелленберг выдвинул во время встреч с Музи предложение о заключении четырехдневного перемирия на западном фронте. «Господин Музи ия, – пишет в своих мемуарах Шелленберг, – чувствовали, что, если предложение о таком перемирии будет сообщено союзникам по официальным и ответственным каналам, оно будет принято. Дальнейшие переговоры могли бы тогда привести к всеобщему компромиссу, который будет выгоден не только для тех, кто в этом непосредственно заинтересован, но и действительно для всех людей»[754]. Этот план осуществить не удалось, так как Гиммлер не рисковал сообщать о нем Гитлеру, а проводить его без ведома фюрера представлялось невозможным.

Большое значение придавали Гиммлер и Шелленберг контактам с представителем шведского Красного Креста Ф. Бернадоттом, установленным еще в 1943 году. В течение февраля – апреля 1945 года состоялся ряд встреч Гиммлера и Шелленберга с Бернадоттом. Состояние и ход этих переговоров подробно описаны Бернадоттом, Шелленбергом, Керстеном, многими публицистами, исследователями[755]. Хочется лишь отметить, что, в отличие от ряда других аналогичных встреч, беседы с Бернадоттом почти не прикрывались камуфляжем переговоров о судьбе интернированных лиц, а были посвящены главным образом характеру компромисса Германии с Англией и США. Так, во время беседы с Бернадоттом, состоявшейся 23 апреля 1945 г. в Любеке, Гиммлер заявил, что Гитлер уже является «подитическим мертвецом», и намекнул, что он может быть без особого труда устранен и физически[756]. Он заявил также: «Мы, немцы, должны признать себя побежденными западными державами, и я прошу вас передать это через шведское правительство генералу Эйзенхауэру с тем, чтобы нам всем избежать дальнейшего ненужного кровопролития. Но это невозможно для нас, немцев, и особенно это невозможно для меня, – капитулировать перед русскими. Против них мы будем продолжать войну до тех пор, пока фронт западных держав не придет на смену германскому фронту»[757]. Выразить яснее надежду на ближайший конфликт между западными державами и СССР было бы, пожалуй, трудно.

В конце апреля 1945 года Гиммлер сделал попытку непосредственно связаться с английским командующим фельдмаршалом Монтгомери все с той же целью – добиться сговора между Германией и Англией, направленного против СССР. Несколькими днями позже при своем аресте Гиммлер заявил, что хотел передать английскому командованию свое мнение о том, как важно спасти живую силу Германии для того, чтобы она не попала в руки русских, «поскольку она пригодится для совместной с англичанами борьбы против русских в ближайшее время». Такая война, по мнению Гиммлера, была неизбежной[758]. Известно также, что Гиммлер в последние дни существования нацистской Германии обращался и к де Голлю, безуспешно предлагая последнему заключить союз, направленный как против англосаксов, так и против СССР[759].

Однако эти, как и многие другие авантюристические затеи гитлеровцев не принесли им успеха.

Английское и американское правительства не сочли возможным пойти на переговоры с Гиммлером. Характеризуя позицию своего правительства, Черчилль писал Сталину в связи с переговорами Гиммлера с Бернадоттом, что «не может идти речи ни о чем меньшем, кроме как об одновременной безоговорочной капитуляции перед тремя главными державами». Заявление английского премьера получило полное одобрение в Москве[760].

Неудача Гиммлера объясняется не только его одиозностью, исключавшей переговоры с ним любого правительства, которое желало сохранить свой престиж. Общественность Англии и США сурово осудила бы любую сепаратную сделку с Германией за спиной Советского Союза. Это хорошо понимали в Белом доме и на Даунинг-стрит. «Если бы, например, – пишет английский исследователь Эрман, – премьер-министр и министр иностранных дел Великобритании решили весной 1945 года, что действовать нужно только исходя из предположения, что Россия станет нашим потенциальным противником, то такие действия вряд ли встретили бы одобрение как в самой Великобритании, так и в США»[761].

Кроме того, на Западе опасались, что сговор с гитлеровской кликой мог бы привести к конфликту с СССР, возможно и военному, в котором слабой стороной оказались бы западные державы. Гессе, например, полагал, что на результаты его переговоров в Швеции могло бы повлиять мнение Эйзенхауэра, высказанное им в секретной переписке с Рузвельтом весной 1945 года, о том, что советские вооруженные силы намного превосходят мощь западных армий и что в этих условиях заключение сепаратного мира было бы нецелесообразным[762].

Такого же мнения в целом придерживался и Монтгомери, который считал, что англичан было бы невозможно убедить воевать с русскими. «…Любое английское правительство, – пишет он в своей книге, – которое хотело бы воевать с ними в 1945 году, столкнулось бы с неприятностями внутри страны»[763]. Позиция США в этом вопросе определялась также тем, что они как тихоокеанская держава были заинтересованы гораздо больше, чем Англия, во вступлении СССР в войну против Японии. Исходя из этого, американцы опасались нарушить согласованный принцип безоговорочной капитуляции, что могло бы, разумеется, освободить СССР от взятых на себя обязательств.

Наконец, и это главное, сепаратный сговор с кликой Гитлера в конкретной военно-политической обстановке, сложившейся в Германии в конце апреля, становился невозможным. Никакая сила не могла уже спасти гитлеровскую клику от полного разгрома. 2 мая советские войска, завершив разгром немецко-фашистских сил, полностью овладели Берлином. Падение Берлина предвещало близкий конец войны.

Уже за несколько дней до окончания войны в Европе, накануне полного разгрома Германии, в окруженном Берлине, в бомбоубежище имперской канцелярии Гитлер, полностью деморализованный и потерявший всякую надежду на спасение, покончил жизнь самоубийством.

Накануне самоубийства он составил «политическое завещание», в котором повторял все свои бредовые идеи, которые привели созданный им «третий рейх» к полному поражению и краху. В постскриптуме к своему завещанию фюрер, ничему не научившийся и ничего не понявший, назойливо повторял: «Завоевание немецкому народу пространства на Востоке и впредь должно оставаться целью»[764].

Своим преемником Гитлер назначил гросс-адмирала Деница, который был известен как горячий поклонник нацизма, беспрекословно исполнявший любой приказ фюрера, как решительный сторонник войны до последнего солдата, как организатор беспощадной подводной войны. Но в то время, как Гитлер, назначая Деница своим преемником, видел в нем продолжателя войны любой ценой, некоторая часть германских промышленников и военных полагала, что кандидатура Деница приемлема и для установления контакта с Западом, так как гросс-адмирал являлся, по их мнению, менее скомпрометированной фигурой, чем кто-либо другой из гитлеровского окружения. Эти расчеты германских промышленников и военных в какой-то степени оправдались. Дениц обосновался во Фленсбурге, сформировал «правительство», обратился по радио к населению и опубликовал приказ по армии, в котором, между прочим, говорилось: «Я принимаю на себя верховное командование всеми частями германского вермахта, преисполненный решимости продолжать борьбу против большевиков до тех пор, пока не будут спасены от порабощения или уничтожения боевые части и сотни тысяч семей на востоке Германии. Против англичан и американцев я вынужден вести борьбу постольку, поскольку они препятствуют моей борьбе с большевиками»[765]. Вскоре после этого представители Деница вступили в контакт с командующим группой английских армий Монтгомери с целью прекращения военных действий на Западе, так сказать, по частям. 4 мая было подписано соглашение о капитуляции северной группы германских войск. В этот же день Дениц отправил в ставку Эйзенхауэра своего представителя Фридебурга, а затем Йодля для подписания документа о прекращении военных действий на западном фронте в целом. Правительству Деница, однако, не удалось добиться своей цели, и 7 мая в штабе англо-американского командования в городе Реймсе был подписан предварительный протокол капитуляции воинских частей Германии перед представителями военного командования США, Англии и Советского Союза.

8 мая 1945 г. в Карлсхорсте, пригороде Берлина, в присутствии представителей СССР, США, Англии и Франции бывший начальник штаба верховного командования германских вооруженных сил Кейтель подписал окончательный акт о безоговорочной капитуляции Германии. Советский Союз совместно со своими союзниками по антигитлеровской коалиции одержал всемирно-историческую победу над гитлеровской Германией и ее сателлитами.

Капитуляция Германии явилась важнейшим событием в истории второй мировой войны. Она означала ликвидацию главного очага фашизма и агрессии, поражение самого сильного и опасного участника фашистского блока.

Глава XIV

РАСТУЩИЕ РАЗНОГЛАСИЯ

Конференция в Сан-Франциско

Победа союзников над гитлеровской Германией выдвинула на первый план мировой политики вопрос о характере отношений между великими державами антигитлеровской коалиции в послевоенный период. Сумеют ли Советский Союз, США и Англия продолжать политику сотрудничества и выступать согласованно по важнейшим международным вопросам тогда, когда отгремят последние залпы второй мировой войны? Будет ли долгожданный мир прочным и длительным или он явится краткой передышкой перед новой мировой катастрофой?

Ответ на эти вопросы должна была дать, в частности, крупнейшая международная конференция периода второй мировой войны – учредительная конференция Объединенных Наций, которая, как это и было предусмотрено ялтинскими решениями, открылась в Сан-Франциско 25 апреля 1945 г. В ее работе участвовало 50 государств: все подписавшие 1 января 1942 г. Декларацию Объединенных Наций, а также присоединившиеся к ней впоследствии и объявившие войну фашистским державам[26].

На открытие конференции прибыли министры иностранных дел СССР, США, Англии и ряда других стран. 26 апреля на конференции началась общая дискуссия. Выступивший в ходе ее народный комиссар иностранных дел В.М. Молотов напомнил об ответственности правительств за будущее миролюбивых народов после окончания войны. «Это тем более необходимо сделать, – говорил он, – что перед нынешней войной предостерегающий голос Советской республики не был выслушан с должным вниманием». С высокой трибуны конференции в Сан-Франциско было заявлено, что Советское правительство является искренним и твердым сторонником создания сильной международной организации безопасности. «Мы будем полностью сотрудничать в решении этой великой задачи со всеми другими правительствами, действительно преданными этому благородному делу», – говорилось в советском заявлении. В нем было также обращено внимание на то, что успех новой международной организации будет в значительной степени зависеть от способности и готовности главных государств антигитлеровской коалиции к дальнейшему сотрудничеству. Кроме того, Советское правительство придавало большое значение и тому, насколько другие миролюбивые страны проявят готовность к созданию дееспособной международной организации безопасности[766].

Представители различных стран выражали признательность главным государствам антигитлеровской коалиции за их большой вклад в военные усилия Объединенных Наций, благодарность советскому народу за его героическую борьбу против фашизма, решающие победы на фронтах второй мировой войны. Об этом говорили делегаты Чехословакии, Норвегии, Либерии и др.

Идея единства Объединенных Наций, коллективных действий против агрессии была настолько популярна, что она явилась лейтмотивом выступлений почти всех участников конференции. Так, государственный секретарь США Стеттиниус отметил, что одно из главных условий успеха новой организации заключается в том, что «те миролюбивые нации, которые обладают военной и промышленной мощью, необходимой для предотвращения или подавления агрессии.

должны прийти к соглашению и действовать совместно против агрессии». В этом же ключе выступил и министр иностранных дел Англии А. Иден: «Либо мы должны найти какие-то средства согласовать наши отношения с принципами справедливости и честности, предоставляя в то же время большим и малым нациям полную возможность развернуть свою свободную, независимую жизнь, либо мы вскоре станем перед угрозой нового мирового конфликта, который на этот раз должен повлечь за собой полное уничтожение цивилизации»[767].

Таковы были слова. Когда же конференция перешла к практической работе, обстановка на ней стала накаляться, добиться согласования вопросов, по которым имелась даже предварительная договоренность между СССР, США и Англией, оказывалось невозможным.

Наряду с естественными разногласиями, вытекавшими из различия в интересах отдельных государств, отличавшихся многообразием государственных структур, социальных и политических систем, дополнительные препятствия на пути успешного решения задач, стоявших перед конференцией, создавали противники международного сотрудничества, сторонники «жесткого курса» в отношении СССР, оказывавшие все возрастающее влияние на политику США и Англии. Некоторые влиятельные круги в Вашингтоне пытались использовать конференцию для того, чтобы продемонстрировать свои амбициозные претензии на руководящую роль США в мировой политике. С этой целью американской делегации было дано указание «предупредить Россию», что ее позиция не является «аналогичной» той, на которую претендуют США.

Накануне конференции в Сан-Франциско новый президент США Трумэн пришел к выводу, что «если русские не захотят присоединиться к планам (США. – В.И.) в Сан-Франциско, то они могут убираться к черту». Свою первую встречу с наркомом иностранных дел СССР Трумэн старался провести в возможно более жесткой форме, а потом еще и хвастался этим.

В числе наиболее рьяных проводников антисоветского курса были влиятельные члены американской делегации сенаторы А. Ванденберг и Дж. Ф. Даллес. По свидетельству участника конференции, видного американского сенатора Т. Коннэлли, Ванденберг часто употреблял термин «заговор» в отношении различных договоренностей, достигнутых в Ялте. Настроение Ванденберга было настолько антисоветским, что у Коннэлли возник законный вопрос: «С какой целью американцы пошли на встречу с русскими: чтобы сотрудничать с ними или подвергнуть их наказанию»[768]. Ч. Болен вспоминал, что в ходе конференции тогдашний посол США в Москве А. Гарриман встретился с рядом американских журналистов и в осторожной форме изложил мнение, согласно которому «цели Советского Союза и Соединенных Штатов столь диаметрально противоположны, что любая возможность будущего сотрудничества представляется нереалистичной».

Широко были распространены антисоветские настроения и среди членов английской делегации. Министр иностранных дел Англии А. Иден пытался ослабить принцип единогласия постоянных членов Совета Безопасности и, по существу, был одним из вдохновителей антисоветских маневров на конференции. Накануне ее открытия Иден добивался даже, чтобы ее отложили с целью оказать давление на СССР[769]. О настроениях его заместителя А. Кадогана, значительную часть времени руководившего английской делегацией, свидетельствует запись в его дневниках, сделанная 30 мая 1945 г.: «Рад сообщить, что я только что получил от Антони (Идена. – В.И.) полномочия голосовать против них (советской делегации. – В.И.), если придется и если американцы будут голосовать вместе с нами. Это даст мне хоть какое-то личное удовлетворение, хотя и не принесет никакой пользы»[770].

Иными идеями руководствовались представители СССР. Несмотря на серьезные трудности и разногласия между участниками конференции, советская делегация стремилась к согласованию точек зрения, к международному сотрудничеству. Она исходила из достигнутой между главными державами антифашистской коалиции договоренности о необходимости придерживаться на конференции основных положений, изложенных в предложениях, принятых в Думбартон-Оксе, с дополнениями, согласованными в Ялте.

С первых же дней противники международного сотрудничества старались отравить атмосферу конференции, создать неуверенность в успешном ее завершении. Даже при решении организационных вопросов создавались искусственные трудности. Советской делегации пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться справедливого решения вопроса о председателях конференции; ими были избраны представители приглашающих государств. Были сделаны попытки затянуть решение вопроса об участии Украины и Белоруссии в конференции с самого ее начала. Но и здесь удалось преодолеть надуманные трудности.

А вот что касается вопроса об участии Польши в работе конференции в качестве первоначального члена ООН, то решение по нему было принято только на завершающем этапе конференции.

Американская делегация, выступавшая главным противником приглашения Польши, ссылалась на то обстоятельство, что решения Крымской конференции о реорганизации польского правительства не были еще в ту пору претворены в жизнь. За этой формальной отговоркой скрывалось стремление правящих кругов США оказать давление на СССР и демократические круги Польши. Дело дошло даже до того, что государственный секретарь США незадолго до открытия конференции приглашал посла, представлявшего польское эмигрантское правительство в Лондоне, прибыть в Сан-Франциско, выражая надежду на встречу с ним на конференции.

«К концу апреля./, – пишет Г. Колко, – малые периферийные вопросы создали атмосферу соперничества и конфликта из-за мелких проблем, без каких-либо благородных жестов по непринципиальным вопросам навстречу русской позиции»[771].

После общих выступлений министров иностранных дел делегации перешли к рассмотрению вопросов повестки дня конференции. Были созданы различные рабочие органы, однако наиболее важное значение для всего хода конференции имели заседания глав делегаций СССР[27], США, Англии, Франции и Китая. На них обсуждались самые существенные вопросы и принимались соответствующие решения, которые затем выносились на конференцию.

Участники конференции внесли многочисленные поправки (всего около 1200) к предложениям, подготовленным в Думбартон-Оксе. Эти поправки делились на несколько групп. Одна касалась общих вопросов; другая – требований расширения прав Генеральной Ассамблеи; третья – предусматривала ограничение прав Совета Безопасности и его постоянных членов, а также увеличение количества членов Совета Безопасности; четвертую составляли предложения о расширении прав Международного Суда.

Советская делегация передала государствам – инициаторам конференции свои поправки и дополнения к предложениям, принятым в Думбартон-Оксе, которые предусматривали включение в Устав ООН следующих принципиальных положений: 1) урегулирование и улаживание мирными средствами международных споров, которые могут привести к нарушению мира, должно происходить «в соответствии с принципами справедливости и международного права»; 2) развитие дружественных отношений между государствами должно быть основано «на уважении принципа равно правил и самоопределения народов»; 3) одной из целей международной организации должно являться «поощрение уважения прав человека, в особенности права на труд и права на образование, а также основных свобод для всех, без различия расы, языка, религии и пола»; 4) никакие принудительные действия не могут быть предприняты, в соответствии с региональными соглашениями или региональными органами, без полномочий от Совета Безопасности, за исключением мероприятий, предусмотренных в уже заключенных договорах, направленных против возобновления агрессивной политики со стороны государств – агрессоров в нынешней войне[772]. Внесли свои поправки и остальные приглашающие государства – США, Англия и Китай.

В результате обсуждения на совещании глав делегаций пяти постоянных членов Совета Безопасности в разделе «Цели» было специально сказано о соблюдении принципов справедливости и международного права, а также о необходимости уважения принципов равноправия и самоопределения народов, чему Советский Союз всегда придавал первостепенное значение. Кроме того, в этот раздел было включено положение о поощрении уважения прав человека и основных свобод для всех людей, без различия расы, языка, религии и пола. Советская делегация не стала настаивать на своем предложении указать, что к важнейшим правам человека должны быть отнесены право на труд и право на образование, против которого выступили делегации капиталистических государств.

Важное значение имел также вопрос о строгом выполнении государствами – членами ООН своих обязательств в соответствии с Уставом Организации. Советская делегация настаивала на том, чтобы в Уставе было ясно сказано о намерении ООН активно бороться с нарушителями международного мира и безопасности. В результате в Уставе было записано, что член Организации, систематически нарушающий принципы Устава, «может быть исключен из Организации Генеральной Ассамблеей по рекомендации Совета Безопасности».

Основное внимание участников конференции было сосредоточено вокруг поправок, касающихся Генеральной Ассамблеи и Совета Безопасности. Смысл многих из этих поправок заключался в том, чтобы предоставить Генеральной Ассамблее все права, присущие Совету Безопасности, а последний подчинить Генеральной Ассамблее как высшему органу ООН. Борьба между сторонниками согласованных в Думбартон-Оксе предложений и их противниками развернулась с самого начала работы конференции и продолжалась до ее конца. Противники согласованных предложений фактически находили по многим вопросам скрытую или открытую поддержку со стороны делегаций США и Англии.

В этих условиях от советской делегации потребовались большие усилия для того, чтобы не допустить неприемлемых для СССР решений и отстоять существо предложений, согласованных между СССР, США и Англией в Думбартон-Оксе и Ялте. Так, когда новозеландская и австралийская делегации, поддержанные США и Англией, предложили наделить Генеральную Ассамблею правами обсуждать любые вопросы международных отношений без всякого ограничения, советская делегация решительно выступила против этого. «Включение такого положения в Устав, – говорилось в донесении А.А. Громыко в Москву, – будет означать, что любой член Организации может поставить на обсуждение Ассамблеи любой из вопросов, не имеющих никакого отношения к поддержанию мира и безопасности. Такое положение противоречило бы принципу суверенитета государств – членов Организации»[773]. Созданная в составе А.А. Громыко, Э. Стеттиниуса и австралийского представителя Г. Эватта группа разработала приемлемый текст, относящийся к этому вопросу, который и был включен в соответствующую часть Устава ООН, относящуюся к Генеральной Ассамблее. В этой важной части определены функции и полномочия Генеральной Ассамблеи. Они предоставляли большие возможности вносить существенный вклад в дело поддержания мира и безопасности, экономического, социального, политического и культурного сотрудничества в пределах функций и полномочий предусмотренных Уставом органов: Экономического и Социального Совета, Совета по Опеке и др.

Вместе с тем советская делегация выступила против предложений ряда стран, которые предусматривали предоставление Генеральной Ассамблее права пересматривать международные договоры. Включение в Устав соответствующего положения могло бы иметь отрицательные последствия для дела мира и международного сотрудничества, так как ставило под вопрос надежность любого международного договора. Время подтвердило правильность советской позиции. В начале 80-х годов, когда страны НАТО пытались ревизовать один из важных международных договоров в области разоружения – Женевский протокол о запрещении применения химического и бактериологического оружия 1925 года, Советский Союз решительно выступил против этого, указав, в частности, на противоправный характер такой затеи.

Самым острым на конференции в Сан-Франциско был вопрос о Совете Безопасности. Несмотря на попытки некоторых делегаций расширить состав Совета путем увеличения числа непостоянных его членов, конференция пришла к конечному выводу о необходимости сохранить первоначальный план, выработанный в Думбартон-Оксе, а именно: пять постоянных членов Совета Безопасности – СССР, США, Англия, Китай, Франция – и шесть непостоянных, избираемых на двухгодичный срок, при ежегодном обновлении половины состава непостоянных членов. Конференция одобрила также текст раздела Устава ООН, который предусматривал, что при избрании непостоянных членов Совета Безопасности будут приниматься во внимание два соображения: 1) способность того или иного государства внести определенный вклад в дело поддержания международного мира, безопасности и выполнение других задач международной организации и 2) равномерное географическое распределение непостоянных мест в Совете.

Наиболее сложно проходило обсуждение вопроса о порядке голосования в Совете Безопасности. Предусмотренный решениями Крымской конференции принцип единогласия между постоянными членами Совета Безопасности при принятии решений по всем вопросам, кроме процедурных, вызвал критику со стороны ряда делегаций, главным образом латиноамериканских стран, находивших определенную поддержку со стороны некоторых членов американской и английской делегаций.

Вопрос о процедуре голосования в Совете Безопасности обсуждался на нескольких заседаниях глав делегаций пяти держав. Основные усилия США и Англии были направлены на то, чтобы добиться отступления от смысла ялтинской формулы о голосовании в Совете Безопасности. Представитель Англии А. Кадоган в одном из своих выступлений дал такое толкование процедуры голосования в Совете Безопасности, которое никак не вытекало из решений Крымской конференции. Оно, однако, было поддержано делегацией США. Это толкование имело своей целью в максимально возможной степени ограничить применение принципа единогласия постоянных членов при вынесении Советом решений. Политический смысл этого маневрирования заключался в том, чтобы сделать возможным при определенных обстоятельствах использование системы голосования и метода принятия решений в Совете против СССР. Встретив решительное противодействие такого рода маневрам со стороны советской делегации, представители США и Англии попытались с целью нажима на нее перенести обсуждение данного вопроса прямо в соответствующий комитет, а американская делегация рекомендовала Трумэну, чтобы США пригрозили отказом стать членом ООН, если не будет принята предлагавшаяся ими формулировка. Следует заметить, что государственный секретарь Стеттиниус признался в беседе с Гарриманом 3 июня, что толкование, данное Кадоганом, ранее не обсуждалось ни в Думбартон-Оксе, ни в Ялте. Несмотря на это, а также на его замечание о том, что «русская делегация проявила исключительное сотрудничество по всем другим вопросам, которые обсуждались», американцы угрожали своим неучастием в международной организации, которая еще не была даже создана[774]. Это было весьма характерно для курса новой американской администрации.

Советская делегация выступала последовательным защитником принципа единогласия постоянных членов Совета Безопасности, идеи эффективного международного сотрудничества и давала отпор любым попыткам, с какой бы стороны они ни делались, вольной интерпретации договоренности, достигнутой на Крымской конференции.

В интересах окончательного согласования вопросов, относящихся к голосованию в Совете Безопасности, и укрепления единства постоянных членов Совета Советское правительство проявило определенную гибкость и готовность к компромиссам. Хотя оно считало, что решение о начале дискуссии для рассмотрения в Совете Безопасности представленного ему конфликта является решением по существу, а не процедурным, оно согласилось принять новое американское предложение, суть которого состояла в том, что при разрешении спорного вопроса следует различать две стадии: 1) выслушать на заседании Совета Безопасности заявление государства, которое ставит данный вопрос перед Советом, и 2) обсудить и принять решение по данному вопросу. При этом голосование применительно к первой стадии проводилось бы как по процедурным вопросам, а по второй – как по вопросам существа. В результате достигнутого компромисса 7 июня главы четырех приглашающих правительств сделали совместное заявление о порядке голосования в Совете Безопасности, где подчеркивалось, что они «согласны с ялтинской формулой и представляют ее этой конференции как необходимую для того, чтобы была создана международная организация…»[775].

Таким образом, был утвержден принцип единогласия постоянных членов Совета Безопасности, который является ключевым в Уставе ООН. На протяжении многих десятилетий существования ООН этот принцип себя полностью оправдал, так как содействовал укреплению международного сотрудничества и обеспечению мира. СССР прибегал к использованию принципа единогласия в тех случаях, когда требовалось предотвратить принятие решений, которые были направлены против дела мира и независимости народов, угрожали вмешательством во внутренние дела суверенных государств.

Право единогласия или право вето, как показала история ООН, имеет большое значение не только для урегулирования отношений между государствами – постоянными членами Совета Безопасности. Видный мексиканский дипломат и исследователь Кастаньеда отмечает, что «отмена права вето в случаях серьезной угрозы миру, нарушения мира или актов агрессии не будет на пользу малым и средним государствам. Вето служит преградой, не позволяющей втягивать малые страны, часто против их воли, в предприятия, которые в основном служат интересам великих держав. Парадоксально, но вето служит для защиты малых стран больше, чем для защиты великих»[776].

Острые разногласия на конференции проявились также по вопросу о международной опеке. Решение этого вопроса имело особое значение в свете нового подъема национально-освободительного движения в колониальных и зависимых странах в годы второй мировой войны. Проблема послевоенного устройства колоний обсуждалась уже в ходе ряда международных переговоров в годы войны. Тогда США и Англия не скупились на заверения в своей готовности содействовать предоставлению независимости всем колониальным народам и странам, обеспечению их права на самоопределение. Особую щедрость на такие заявления проявляло правительство США, полагавшее, что ликвидация существовавшей в ту пору колониальной системы империализма ослабит старые колониальные империи и откроет широкие возможности для американской экспансии. Однако на конференции в Сан-Франциско, когда необходимо было практически решать вопрос о судьбе колониальных народов, английское и американское правительства резко изменили тональность своих выступлений. Теперь они вели речь уже не о всех колониальных народах и странах, а только об ограниченном их круге. Вместе с другими колониальными державами они стремились приуменьшить значение вопроса о судьбе колониальных народов, свернуть его обсуждение. Этот подход нашел свое отражение и в документах, представленных на конференции по этому вопросу США, Англией и Францией. Во французском проекте, например, ни слова не говорилось о предоставлении независимости колониям даже в отдаленном будущем, а круг территорий, подлежащих включению в международную систему опеки, предлагалось ограничить только 1) подмандатными территориями и 2) территориями, которые могут быть отторгнуты от вражеских государств в результате настоящей войны[777].

Особенно заметной была метаморфоза в позиции правительства США. Одна из причин ее заключалась в следующем. Война близилась к концу, и в этих условиях американские правящие круги стремились к закреплению завоеванных в ходе войны важнейших стратегических позиций, которые обеспечили бы США «руководство миром». С их точки зрения, создание широкой системы международной опеки было куда менее заманчивой перспективой, чем передача под единоличную опеку США ряда колониальных владений. На этом настаивали многие американские конгрессмены и военные деятели, которые имели особые виды, в частности, на значительную часть японских островов. Об этом сообщал в Москву А.А. Громыко: «Американцы прямо заявили, что на ряде территорий, которые должны быть поставлены под опеку, США построили большое количество аэродромов, линий коммуникаций и приобрели некоторый торговый интерес. Американское правительство хочет полностью сохранить свои права на эти приобретения и поэтому решительно будет настаивать на том, чтобы это было оговорено в главе по территориальной опеке». Представитель США Стассен заявил, что «в данном запросе американское правительство не может пойти на уступки»[778]. Военно-морское ведомство США потребовало, по существу, аннексии Микронезии как имеющей «жизненно важное значение» для безопасности США. «Государственный департамент, – пишет американец Ньюмэн, – вначале возражал против отхода от первоначального намерения, касающегося концепции международной опеки, и боролся против предложения военно-морского ведомства. Рузвельт не сумел принять решения в этом споре, и после его смерти военно-морское ведомство добилось победы с помощью аргумента о национальной безопасности»[779].

Другой причиной изменения американской позиции было, очевидно, то, что с приближением окончания войны правящие круги Соединенных Штатов Америки переставали ощущать потребность в поддержке со стороны колониальных стран, с которыми они так усиленно заигрывали в ходе войны.

Сначала в предложениях английской и американской делегаций можно было отметить определенную разницу. Проявляя заинтересованность в том, чтобы колониальная система была сохранена в возможно более неприкосновенном виде, английская делегация внесла предложение предоставить право на опеку только тем странам, которые владели колониями, или, как говорилось в английском предложении, странам, «которые лучше подготовлены (?! – В.И.) к принятию этой ответственности». Показательным было сформулированное в английском проекте требование о недопустимости «никаких ревизий существующих мандатов Лиги наций… без согласия заинтересованной державы-мандатария»[780]. Таким образом, Англия сделала попытку сохранить незыблемым установленный Версальским миром раздел колоний. США, позже других вставшие на путь политической и экономической экспансии и не имевшие обширных колониальных владений, были заинтересованы в политике «открытых дверей» в колониях, в широком доступе американских товаров и капиталов на колониальные рынки, чему препятствовала политика экономических преференций, осуществлявшаяся колониальными державами. В американском проекте предусматривалось поэтому запрещение на подмандатных территориях всякой дискриминации в области экономических, социальных и торговых интересов. Однако уже в середине мая 1945 года американская делегация представила новый проект, который, по существу, совпадал с предложениями колониальных держав, так как предусматривал сохранение незыблемости колониальной системы во всех ее частях. Американский автор Р. Расоел справедливо замечает, что в Сан-Франциско позиций великих держав по вопросу о судьбе колониальных стран разделились принципиальным образом, и этот раздел сохранялся в течение всего послевоенного периода[781].

Позиция Советского Союза в отношении колониальных и зависимых стран вытекала из основных принципов социалистического государства, руководствующегося ленинскими положениями о праве каждой нации на самоопределение и достижение полной независимости, об уважении к правам и суверенитету всех народов. «Для советской делегации ясно, – заявил на конференции В.М. Молотов, – что с точки зрения интересов международной безопасности мы должны заботиться прежде всего о том, чтобы зависимые страны поскорее могли выйти на дорогу национальной независимости»[782]. Руководствуясь этими положениями, советская делегация еще в начале работы конференции внесла две поправки в главу «Цели» Устава ООН, подчеркивавшие необходимость уважения принципов равноправия и самоопределения народов и уважения прав человека и основных свобод для всех людей без различия расы, языка, религии и пола.

В поправках советской делегации к проекту о международной опеке, представленному делегацией США, говорилось о том, что одной из основных целей ООН должна быть подготовка несамоуправляющихся территорий «при активном участии населения этих территорий к самоуправлению и самоопределению, имея целью ускорить достижение ими полной национальной независимости»[783]. Несмотря на то что предложенная советской делегацией ясная формулировка главной цели системы опеки полностью соответствовала Уставу ООН, она встретила возражения делегаций западных держав.

В результате обсуждения вопроса об опеке в Устав ООН было включено несколько глав, устанавливающих систему международной опеки. Конференция пришла к компромиссному соглашению, что система опеки будет способствовать прогрессивному развитию населения подопечных территорий «в направлении к самоуправлению или независимости, как это может оказаться подходящим для специфических условий каждой территории и ее народов и имея в виду свободно выраженное желание этих народов…»[784]. Хотя принятая компромиссная (формулировка представляла собой шаг назад по сравнению с первоначальным советским предложением, тем не менее признание в качестве одной из основных задач системы опеки достижения подопечными странами независимости было в тех условиях важным фактом.

Конференция в Сан-Франциско учредила Международный Суд и разрешила ряд других вопросов, связанных с созданием новой международной организации. 26 июня 1945 г. принятием Устава ООН конференция завершила работу.

Разумеется, разработанный в Сан-Франциско документ носил определенный отпечаток компромисса. По мнению ряда исследователей, он во многом отходил от тех концепций, которые определяли подход к новой международной организации одного из главных сторонников ООН в США – президента Рузвельта. «Доминирующая роль его «четырех полицейских», – пишет в своей книге Ньюмэн, – была значительно ослаблена путем расширения членского состава Совета Безопасности до И. Ассамблее была предоставлена большая роль, чем, видимо, он предполагал»[785]. В Устав ООН не были включены некоторые предложения Советского Союза, направленные на скорейшую и радикальную ликвидацию империалистической системы колониализма, в нем не указано, что к важнейшим правам человека должны быть отнесены право на труд и право на образование и т. д.

И тем не менее трудно переоценить прогрессивное значение Устава ООН, в котором в качестве общепризнанных принципов современного международного права закреплены такие важные демократические принципы, как равноправие и самоопределение народов; международное сотрудничество и невмешательство во внутренние дела других государств; разрешение международных споров мирными средствами, воздержание в международных делах от угрозы применения силы. Эти принципы являются свидетельством того, что в Уставе ООН заложено твердое признание принципа мирного сосуществования и сотрудничества государств с различными социально-экономическими системами. «Устав Объединенных Наций родился на свет в результате серьезных споров и дискуссий на конференции в Сан-Франциско, – отмечалось в редакционной статье газеты «Известия». – Было немало «пророков», предрекавших неудачу конференции в ее стремлении заложить основы прочной организации международной безопасности и мира. И если все пророчества провалились и конференция выработала хартию международной безопасности мира, то это подтверждает ту истину, что, несмотря на наличие отдельных разногласий и противоречий, народы кровно заинтересованы в главном – поддержании прочного и справедливого мира»[786].

Устав ООН начинается словами о том, что народы Объединенных Наций преисполнены решимости «избавить грядущие поколения от бедствий войны, дважды в нашей жизни принесшей человечеству невыразимое горе». Несмотря на то что из-за политики империалистических государств ООН во многих случаях оказалась бессильной в решении различных международных конфликтов, в целом благодаря усилиям миролюбивых народов эта организация, как свидетельствует вся послевоенная история, вносит полезный вклад в дело укрепления мира и играет позитивную роль в развитии отношений сотрудничества между странами с различным общественным строем.

Антисоветские акции Лондона и Вашингтона

В то время как народы всего мира торжествовали победу над гитлеровской тиранией и воздавали должное Советскому Союзу в достижении этой победы, в тиши политических кабинетов Лондона и Вашингтона рассматривались возможности оказания давления на Советский Союз не только с помощью так называемой «машины голосования», но и под угрозой применения силы. Невероятно, но факт.

Вот один из характерных примеров. В апреле – мае 1945 года в ходе военных действий английские и американские вооруженные силы перешли границу советской зоны оккупации, согласованную между правительствами СССР, США и Англии, заняв часть территории этой зоны (районы Лейпцига, Эрфурта, Плауэна, Магдебурга и др.). Это оказалось неизбежным в условиях осуществления военных операций против врага. В этой связи советское главнокомандование дало указание, чтобы при встрече советских войск с английскими и американскими войсками советское командование немедленно устанавливало связь с командованием союзных войск и чтобы они по договоренности между собой определяли временную тактическую разграничительную линию и принимали меры к подавлению в пределах своей линии любого сопротивления немецких войск.

Но эту оправданную с военной точки зрения меру Черчилль попытался использовать в сугубо политических антисоветских целях. Уже после капитуляции Германии, когда необходимость в так называемых тактических разграничительных линиях отпала, он стал настойчиво добиваться сохранения английских и американских войск в пределах советской зоны оккупации.

Черчилль предлагал не отводить англо-американские войска и использовать их как угрозу в переговорах с Советским правительством. «У нашей стороны есть несколько крупных козырей, которые могут нам помочь добиться мирного урегулирования, – говорилось в его письме Идену от 4 мая. – Во-первых, союзники не должны отступать со своих нынешних позиций к оккупационным линиям до тех пор, пока мы не будем удовлетворены в отношении Польши, а также в отношении временного характера оккупации Россией Германии и условий, которые будут установлены в русифицированных или контролируемых русскими странах в долине Дуная, в частности в Австрии и Чехословакии, а также на Балканах. Во-вторых, в порядке общего урегулирования мы, возможно, сможем удовлетворить их в отношении выходов из Черного и Балтийского морей»[787].

Эту же точку зрения Черчилль изложил и президенту Трумэну. «…Мы должны твердо удерживать позиции, которых добились или добиваются наши армии в Югославии, Австрии, Чехословакии, на главном, центральном американском фронте и на английском фронте, простирающемся до Любека, включая Данию»[788], – писал он Трумэну 6 мая. Черчилль одновременно проинструктировал генерала Исмея добиваться в объединенном комитете начальников штабов того, чтобы союзному командующему в Европе было дано указание воздерживаться от какого-либо отвода англо-американских войск.

Когда же после окончания войны в Европе американцы стали перебрасывать часть своих вооруженных сил на тихоокеанский театр войны, Черчилль забил тревогу. Он вновь обратился к Трумэну с посланием, в котором всячески отговаривал последнего отводить американские войска из советской зоны оккупации. В послании он рисовал мрачную картину будущего Европы, разделенной «железным занавесом». Главная мысль Черчилля заключалась в том, что следует добиваться «урегулирования с Россией» с позиции силы.

Причем он не ограничивался абстрактными рассуждениями по поводу «жесткой линии» по отношению к Советскому Союзу или призывами к подготовке войны против СССР. Он предпринял и ряд практических шагов в этом направлении. В дни, когда союзные армии громили последние остатки гитлеровских войск и наносили со всех сторон смертельные удары германскому милитаризму, создавая предпосылки для прочного и длительного мира в Европе, английский премьер Черчилль, по его собственному признанию, «направил Монтгомери телеграмму, предписывая ему тщательно собирать германское оружие и складывать его, чтобы его легко можно было бы снова раздать германским солдатам, с которыми нам пришлось бы сотрудничать, если бы советское наступление продолжалось»[789].

Американские правящие круги в общем разделяли точку зрения Черчилля. В начале мая 1945 года правительство Трумэна осуществило враждебный в отношении СССР шаг: без необходимого предупреждения и несмотря на предстоящее вступление Советского Союза в войну против Японии, оно прекратило свои поставки в СССР по ленд-лизу. Этот шаг был принят в прямой связи с решением нового правительства США проводить в отношении Советского Союза политику «с позиции силы». Еще в начале апреля американский посол в СССР Гарриман рекомендовал использовать американскую экономическую мощь для оказания давления на Советский Союз. На основе этих рекомендаций и был подготовлен меморандум, в котором правительство США объявляло не только о своем отказе заключать новые протоколы о поставках, но и сообщало о немедленном прекращении любых поставок, даже тех, которые находились на пути следования в Советский Союз. Американский автор Г. Альперович пишет, что внезапное завершение поставок было частью «стратегии немедленного разрыва», направленной на «уменьшение или исключение советского влияния в Европе»[790].

Решение правительства Трумэна сыграло отрицательную роль в дальнейшем развитии советско-американских отношений.

Принимая решение о поставках Советскому Союзу по ленд-лизу, американское правительство руководствовалось прежде всего своими собственными интересами.

Государственный секретарь США Э. Стеттиниус, сменивший в конце 1944 года на этом посту К. Хэлла, отвечая на вопрос, получили ли Соединенные Штаты что-либо равноценное взамен расходов по ленд-лизу, ответил: «Я думаю, что мы получили вдвое больше. Русские уже сделали нам взнос, во много превосходящий меру в долларах или тоннах. Этот взнос – разгромленные и плененные миллионы фашистских солдат, огромное количество уничтоженной немецкой техники – намного сократит войну[791].

На Западе утверждают, что без американских поставок Советский Союз не смог бы одолеть фашистскую Германию. О несостоятельности подобных заявлений красноречиво свидетельствует уже один тот факт, что все поставки промышленных товаров со стороны союзников за всю войну составили всего 4% советской промышленной продукции. Наиболее показательным является обеспечение Красной Армии важнейшими видами оружия периода второй мировой войны – самолетами и танками. По американским официальным данным, из США в СССР за все время войны было отправлено 14 450 самолетов и около 7000 танков. Из Англии по 30 апреля 1944 г. было отправлено 3384 самолета и 4292 танка. 1188 танков были доставлены за тот же период из Канады. Между тем советская промышленность в течение трех последних лет Великой Отечественной войны выпускала более 30 тыс. танков и самоходных орудий и 40 тыс. самолетов ежегодно[792].

Поставки по ленд-лизу, разумеется, не могли определить характер и перспективы советско-американских экономических отношений в послевоенный период. Вот почему на протяжении всей войны этот вопрос не раз затрагивался в различных переговорах между советскими и американскими представителями. Еще в октябре 1943 года во время пребывания в Москве главы управления по делам военного производства США Д. Нельсона состоялся обмен мнениями по поводу будущих советско-американских экономических отношений. Советское правительство высказало тогда заинтересованность и готовность к развитию этих отношений. Нельсон, со. своей стороны, заявил, что у США будут большие возможности для поставки в СССР в послевоенный период большого количества капитального оборудования и различных машин. Этот же вопрос рассматривался в общих чертах на Московской и Тегеранской конференциях в 1943 году. В ходе этого предварительного обмена мнениями стало ясно, что осуществление широкой торговли между СССР и США возможно при условии предоставления Советскому Союзу американского кредита.

Хотя Советское правительство еще в феврале 1944 года выдвинуло свои конкретные предложения относительно советско-американской торговли и кредита, американцы всячески затягивали решение этого вопроса. Государственный департамент дал указание Гарриману в переговорах с советскими представителями не вдаваться в подробности будущих советско-американских торговых отношений, ссылаясь при этом на закон Джонсона, запрещавший якобы предоставление каких бы то ни было кредитов Советскому Союзу. В начале 1945 года Советское правительство вновь поставило этот вопрос перед США, но и на этот раз получило уклончивый ответ.

Перспектива расширения советско-американской торговли в послевоенный период, в частности получение многочисленных советских заказов, была положительно воспринята многими американскими бизнесменами. В пользу этого высказывались и некоторые ведомства США. Так, министр финансов Моргентау рекомендовал в январе 1945 года заключить с Советским Союзом новое торговое соглашение, предоставив СССР кредит в 10 млрд. долл., с тем чтобы «заверить Советское правительство в нашей решимости сотрудничать с ним и ликвидировать любые подозрения советских властей, которые они могли бы иметь в отношении наших будущих действий»[793]. Тем не менее новое американское руководство, стремясь использовать вопрос о советско-американской торговле в целях оказания давления на СССР, тянуло с ответом на советские предложения. Советский посол в Вашингтоне А.А. Громыко выразил в этой связи неудовлетворение состоянием советско-американских экономических отношений и обратил внимание на недружественную позицию американцев в переговорах по вопросу о поставках промышленного оборудования в Советский Союз.

«Экономический рычаг» становился одним из главных в осуществлении «жесткого курса» в отношении СССР Как свидетельствует Г. Файс, в американских официальных кругах «полагали, что для России будет очень трудно обойтись без сырья, химикалий, электрического и железнодорожного оборудования, которые могли бы поставляться Соединенными Штатами, и что стремление обеспечить эти поставки побудит ее желать сохранения американской доброй воли»[794].

Таким образом, прекращение поставок по ленд-лизу и позиция американского правительства по вопросам советско-американской торговли в послевоенный период были взаимосвязаны и подчинены задачам антисоветского внешнеполитического курса, задачам установления мирового господства США.

Миссия Гопкинса в Москву

Как говорится, шила в мешке не утаишь. Сведения об антисоветских действиях новой американской администрации и воинствующих взглядах английских консерваторов быстро распространялись среди широких кругов общественности США и Англии. Эта позиция Вашингтона и Лондона встретила решительное осуждение американского и английского народов, которые видели в укреплении дружественных отношений с СССР верную гарантию прочного и длительного мира. Дружественные к Советскому Союзу чувства простых американцев и англичан выражались в самой различной форме – демонстрациях, митингах, петициях, в ходе избирательной кампании в Англии весной 1945 года и др.

Трумэн, опасаясь того, что его антисоветские акции могут серьезно подорвать его и без того довольно слабый авторитет, решил послать в Москву Гопкинса, пользовавшегося заслуженной репутацией сторонника советско-американского сотрудничества.

Со смертью президента Рузвельта Гопкинс решил уйти с государственной службы. Это объяснялось не только тяжелым физическим состоянием ближайшего друга и соратника покойного президента, но и тем, что Гопкинс хорошо понимал, что его внешнеполитические взгляды никак не соответствуют взглядам нового президента и его окружения. Он не верил, что может понадобиться новым людям в Белом доме, и был удивлен, когда узнал, что Трумэн решил возложить именно на него важную миссию в Москву. Несмотря на свою болезнь, Гопкинс решил принять предложение Трумэна – он проявлял большое беспокойство по поводу состояния советско-американских отношений. 25 мая вечером он прибыл в Москву, а на следующий день был принят главой Советского правительства.

Гопкинс сразу же заявил Сталину о том, что речь должна идти о коренных проблемах взаимоотношений между США и СССР. Он признал наличие в Америке «небольшой группы», выступавшей против политики сотрудничества с Советским Союзом, но вместе с тем подчеркнул, что подавляющая часть американцев верит, что, «несмотря на различия в политической и экономической идеологии наших двух стран, Соединенные Штаты и Советский Союз смогут сотрудничать и после войны, для того чтобы обеспечить прочный мир всему человечеству»[795]. Из конкретных вопросов, которые Гопкинс пожелал обсудить с главой Советского правительства, он назвал следующие: очередное совещание в верхах, создание Контрольного совета для Германии, война на Тихом океане и «будущие взаимоотношения между СССР и США в Китае» и, наконец, польский вопрос.

В ответ на это И.В. Сталин также выразил озабоченность ухудшением советско-американских отношений. Он сказал, что «отношение Соединенных Штатов к Советскому Союзу охладело после того, как выяснилось, что Германия побеждена, и, как говорит народ, после того, как Соединенные Штаты убедились, что Советский Союз им более не нужен»[796]. В доказательство этого Сталин привел ряд примеров такого отношения США. Среди них – внезапное решение правительства США о прекращении поставок по ленд-лизу, позиция правительства США в польском вопросе, попытка Англии и США уклониться от передачи Советскому Союзу части германских военных кораблей и торговых судов, оказавшихся в их руках, и др. Сталин обратил внимание Гопкинса и на то, что США в нарушение достигнутой в Ялте договоренности о трехстороннем составе комиссии по репарациям сейчас настаивают на том, чтобы Франция стала четвертым ее членом. Глава Советского правительства резонно заметил на это, что в этом случае не меньше оснований стать членами комиссии имели бы Польша и Югославия, которые гораздо больше пострадали от немецко-фашистских оккупантов.

Особое беспокойство выразил глава Советского правительства по поводу формы приостановки поставок по ленд-лизу: «Та манера, в которой это было сделано, очень неловка и груба. Если решение было сделано для того, чтобы оказать давление на Россию, то это было коренной ошибкой… Я должен сказать господину Гопкинсу откровенно, – продолжал Сталин, – что если к русским будут относиться искренне, на дружеской основе, то очень многое может быть сделано, но репрессии в любой форме приведут лишь к прямо противоположному результату»[797]. Он отметил, что если бы Советское правительство было должным образом предупреждено о предстоящем решении Вашингтона по этому вопросу, то не возникло бы такого недовольства. Соответствующее предупреждение представляло бы для Советского Союза важность в силу того, что советская экономика строится на планах, указал собеседнику Сталин.

Гопкинс назвал «технической ошибкой» случаи разгрузки и приостановки направления судов с ленд-лизовскими материалами в СССР в мае 1945 года. Он заявил, что, по его мнению, было бы «большой трагедией, если бы величайшее достижение в области сотрудничества между Советским Союзом и Соединенными Штатами, которого они добивались совместно на основе ленд-лиза, имело бы такой неприятный конец». Гопкинс добавил, что в США никогда не считали, что американская «помощь по ленд-лизу является главным фактором в советской победе над Гитлером на восточном фронте. Она была достигнута героизмом и кровью русской армии»[798].

Особенно много времени, как и на многих других дипломатических переговорах периода второй мировой войны, занял обмен мнениями по польскому вопросу. Советская сторона вновь подтвердила свою точку зрения по этому вопросу, заявив: «Советский Союз хочет лишь одного – сильной и демократической Польши». Было высказано решительное возражение против намерений некоторых кругов Запада использовать Польшу в качестве звена нового антисоветского «санитарного кордона». Гопкинс согласился с тем, что в «новом польском правительстве большинство должно принадлежать варшавским полякам». Советские руководители сочли такое заявление «обнадеживающим»[799].

В ходе переговоров с Гопкинсом глава Советского правительства выразил готовность к новому совещанию в верхах, предложив провести его в Берлине в середине июля; сообщил Гопкинсу о том, что Советское правительство стоит за скорейшее создание Контрольного совета по Германии и назначило маршала Г.К. Жукова своим представителем в этот совет; подтвердил готовность Советского Союза выполнить свои обязательства, взятые в Ялте в отношении участия СССР в войне против Японии, и пояснил американскому представителю политику Советского Союза в Китае, которая основывалась на полном уважении суверенитета и независимости этой страны.

Не вдаваясь в подробности переговоров Гопкинса в Москве, хочется отметить следующее. Ход и результаты переговоров свидетельствовали о том, что те конкретные вопросы, которые были выдвинуты американцами и которые, по их мнению, представляли особые затруднения в советско-американских отношениях, были быстро и сравнительно легко разрешены. Значит, не в этих вопросах было дело. Советское правительство вновь продемонстрировало, что оно готово искать приемлемые компромиссы и заинтересовано в сотрудничестве с США. Дело было в другом. Правительство Трумэна отходило от союзнической политики, основанной на доверии и стремлении взаимно договориться. Поэтому каждый, даже малый вопрос начинал приобретать характер конфликта.

Миссия Гопкинса ободрила всех сторонников советско-американской дружбы; вновь появились надежды, что два крупнейших государства земного шара – СССР и США – будут в послевоенное время жить в мире и дружбе. Простые американцы были настолько заинтересованы в улучшении советско-американских отношений, что весть об успехе миссии Гопкинса была воспринята с ликованием, а сам Гопкинс превратился, как свидетельствует Р. Шервуд, чуть ли не в национального героя[800].

Одним из важнейших результатов переговоров Гопкинса в Москве являлась договоренность о проведении летом 1945 года новой конференции глав правительств СССР, США и Англии. «Визит Гарри стал более успешным, – писал Гарриман президенту Трумэну, – чем я надеялся. Хотя в отношениях с Советским правительством существуют и будут существовать множество нерешенных проблем, я думаю, что его визит создал гораздо более благоприятную атмосферу для вашей встречи со Сталиным»[801].

Последняя карта японской дипломатии

Военное поражение гитлеровской Германии усугубило тяжелое международное положение Японии. Незадолго до подписания акта о безоговорочной капитуляции Германии 5 апреля 1945 г. Советское правительство денонсировало советско-японский пакт о нейтралитете от 13 апреля 1941 г. «Германия напала на СССР, а Япония, союзница Германии, – говорилось в заявлении Советского правительства, – помогает последней в ее войне против СССР. Кроме того, Япония воюет с США и Англией, которые являются союзниками Советского Союза». В этих условиях, подчеркивалось в заявлении, пакт о нейтралитете между Японией и СССР потерял смысл[802]. Этот шаг Советского правительства являлся закономерным следствием многочисленных нарушений указанного пакта со стороны Японии, вынуждавших Советское правительство в ходе войны неоднократно заявлять протест японскому правительству по поводу этих нарушений.

Несмотря, однако, на резко ухудшившееся международное положение Японии, ее правящие круги продолжали весной и летом 1945 года маневрирование, целью которого было добиться такого мира, который обеспечивал бы сохранение за Японией хотя бы части захваченных ею территорий. Причем, как и другие участники фашистского блока, Япония основную ставку в осуществлении своих планов делала на использовании разногласий в антигитлеровской коалиции.

Активный зондаж на предмет заключения выгодного мира с западными державами японцы вели уже с конца 1944 года. В самой японской столице с этой целью завязались переговоры с шведским посланником в Японии, который передал послу США в Стокгольме японские предложения о мире; в швейцарской столице различные японские представители установили контакт с руководителем американской разведки в Европе А. Даллесом; наконец, шли переговоры в Лиссабоне между сотрудниками японской и американской миссий в Португалии[803].

Во время переговоров Сталина с Гопкинсом в Москве последний информировал об имеющихся у американцев сведениях о желании японских промышленных кругов сохранить свои позиции и спасти Японию от поражения.

Один из наиболее активных сторонников скорейшего прекращения войны, бывший премьер-министр Японии Коноэ, больше всего опасался свержения обанкротившегося режима в Японии, «Чего мы должны бояться, – говорил он императору Хирохито в феврале 1945 года, – это не столько поражения, сколько коммунистической революции, которая может иметь место в случае поражения». Он указывал на резкое ухудшение условий жизни японского населения и растущие «симпатии к коммунизму» среди части молодежи. «Мы будем играть на руку коммунистам, – устрашал Коноэ императора, – если мы изберем продолжение войны в условиях, когда нет шансов на победу»[804].

Несмотря на наличие в Токио различных подходов к поиску выхода Японии из войны, в японской правящей верхушке существовало единство по поводу того, что любые условия прекращения войны должны обеспечить сохранение социального, экономического и политического строя в стране.

Такое стремление правителей Токио находило полное понимание Вашингтона, где к концу войны вопросами мирного урегулирования с Японией стали заниматься особенно активно. Если и в отношении Японии признавалась действенность формулы «безоговорочная капитуляция» как непременного условия прекращения военных действий с ней, то, в отличие от Германии, американцы здесь не предусматривали ни выплату японцами репараций, ни совместную с другими союзниками оккупацию Японии, ни ликвидацию императорской власти, ни глубоких демократических реформ. Имелась в виду некая «либерализация» политической жизни, иными словами, всесторонняя поддержка тех кругов в Японии, которые были известны своими проамериканскими взглядами. Созданный в Вашингтоне межведомственный комитет из представителей государственного департамента, военного и военно-морского министерств, хотя в принципе и допускал участие в оккупации Японии других союзных государств – Англии, Китая и Советского Союза (в случае его вступления в войну на Дальнем Востоке), исходил прежде всего из приоритетной роли США в этом деле. «Основная доля ответственности в военном правительстве, – говорилось в политической директиве, подготовленной упомянутым комитетом летом 1945 года, – и преобладание сил, которые будут использованы при оккупации, должны быть американскими, и назначенный командующий всеми оккупационными силами…, и основные его подчиненные должны быть американскими»[805]. Трумэн утвердил эту директиву.

Стараясь выторговать приемлемые условия мира с помощью контактов с представителями западных стран, японские политиканы пытались также осуществить ряд дипломатических мер с целью, в частности, предотвращения вступления Советского Союза в войну против Японии и заключения при его посредничестве мира с Англией и США. Так, бывший японский премьер-министр и министр иностранных дел Хирота встретился в начале июня 1945 года с советским послом в Токио Я.А. Маликом. Хирота придал своему визиту к послу сугубо частный, неофициальный характер. В беседе он заявил, что общественность Японии единодушно стоит за дружеские отношения с СССР и что в Японии «очень много думают и изучают вопрос, каким путем улучшить советско-японские отношения». Войну Японии против США и Англии Хирота изображал как «борьбу за освобождение и независимость народов Азии»[806].

При новой встрече японский деятель стал уже говорить Малику о необходимости «установления мирных и дружественных отношений между СССР и Японией» и оформления их договорным порядком. Советский посол, учитывая частный характер бесед с Хирота и его неофициальный статус, воздерживался от комментариев по поводу высказываний Хирота[807].

В конце июня Хирота возобновил свои встречи с Маликом. Он вновь высказался за необходимость улучшения советско-японских отношений, затронув при этом весьма широкий круг вопросов, начиная с положения в Северо-Восточном Китае и кончая развитием экономических отношений между СССР и Японией. Но и на этот раз контакты Хирота ни к каким конкретным результатам не привели.

Тогда в Токио решили прибегнуть к использованию официальных каналов. 13 июля, за несколько дней до открытия Потсдамской конференции, японский посол в Москве Сато посетил заместителя министра иностранных дел СССР

С.А. Лозовского и вручил ему письмо, в котором сообщалось, что японский император изъявил желание командировать в СССР князя Коноэ в качестве своего официального представителя, и запрашивалось согласие на этот визит. К письму было приложено послание императора, в котором в общих выражениях указывалось на желание последнего «положить скорее конец войне», чему, как утверждалось в послании, препятствовало требование США и Англии о безоговорочной капитуляции Японии[808].

В японских документах, однако, ничего не говорилось ни о путях достижения мира, ни о целях поездки Коноэ в СССР, ни о его полномочиях.

18 июля Лозовский передал ответ Советского правительства на японские документы, в котором обращалось внимание на общий характер высказываний японского императора, на отсутствие в его послании каких-либо конкретных предложений, а также на неясность цели миссии Коноэ в Москву. Ввиду этого Советское правительство не видело «возможности дать какой-либо определенный ответ по поводу послания императора, а также по поводу миссии Коноэ…»[809].

Через неделю после этого японское правительство, наконец, впервые членораздельно заявило о том, что задачи миссии Коноэ заключаются в том, чтобы просить Советское правительство о посредничестве с целью окончания войны. На очередной встрече Лозовского с Сато, уже после опубликования Потсдамской декларации, японский посол заявил, что Япония не намерена сдаваться на условиях, изложенных в декларации.

Отказ японского правительства от принятия Потсдамской декларации, заявленный премьер-министром Судзуки 28 июля, означал, что Япония собирается продолжать войну, пренебрегая требованием государств антигитлеровской коалиции. В связи с тем, что Советский Союз готовился к вступлению в войну с Японией в соответствии с соглашением, достигнутым в Ялте, а также учитывая отказ японского правительства принять Потсдамскую декларацию, Советское правительство сочло беспредметным продолжение каких-либо контактов с японской стороной по вопросу о посредничестве СССР в войне на Дальнем Востоке.

31 июля во время Потсдамской конференции Трумэн передал Сталину официальное заявление правительства США, в котором содержалась просьба о вступлении Советского Союза в войну против Японии со ссылкой на обязательства, содержащиеся в Уставе ООН.

8 августа министр иностранных дел СССР сделал от имени Советского правительства заявление, в котором говорилось, что «после разгрома и капитуляции гитлеровской Германии Япония оказалась единственной великой державой, которая все еще стоит за продолжение войны». В заявлении указывалось, что Советское правительство присоединилось к Потсдамской декларации союзных держав от 26 июня 1945 г. и, стремясь «приблизить наступление мира, освободить народы от дальнейших жертв и страданий и дать возможность японскому народу избавиться от тех опасностей и разрушений, которые были пережиты Германией после ее отказа от безоговорочной капитуляции», заявило о том, что с 9 августа Советский Союз будет считать себя в состоянии войны с Японией[810].

Вступая в войну с Японией, Советское правительство стремилось ликвидировать один из основных очагов второй мировой войны на Дальнем Востоке, освободить народы Азии от японской оккупации, ликвидировать последствия японской агрессии против России, выполнить взятые на себя на Ялтинской конференции обязательства и приблизить наступление всеобщего мира.

Только со вступлением Советского Союза в войну против Японии в Токио прекратились колебания по поводу дальнейшей политической линии. Вопрос о возможности продолжения войны с повестки дня был снят. 9 августа японское правительство заявило о готовности принять условия Потсдамской декларации.

Таким образом, была бита последняя карта японской дипломатии, рассчитывавшей использовать разногласия между главными государствами антигитлеровской коалиции в своих корыстных интересах. Провал маневров японской дипломатии объяснялся рядом причин. Главная из них – принципиальная линия Советского Союза, направленная на ликвидацию всех очагов второй мировой войны. В Токио не могли и не хотели понять, что Советский Союз не пойдет ни на какие сделки, сговоры с одним из основных участников фашистского блока – Японией, не станет оказывать ему какую-либо помощь, содействие, посредничество, которые могли бы закрепить хотя бы некоторые плоды захватнической политики японских милитаристов.

Советский Союз всегда был убежденным сторонником добрососедских, дружественных отношений между СССР и Японией. Придерживался он этой линии и в годы войны, и в послевоенный период. Поэтому различные предложения, которые летом 1945 года впопыхах делались многими японскими деятелями, в частности Хирота, с целью якобы установления «хороших» советско-японских отношений, заслуживали бы внимания, если бы они опирались на солидную основу, подтверждались реальностями внешнеполитической линии Японии. В действительности же позиция Токио в отношении Советского Союза с момента Великой Октябрьской социалистической революции характеризовалась откровенной враждебностью, неоднократными антисоветскими провокациями, в том числе военного характера. Такой же оставалась позиция японского правительства и в годы войны, несмотря на заключенный между СССР и Японией пакт о нейтралитете. Систематически нарушая этот пакт, японские милитаристы создавали напряженность на дальневосточных границах Советского Союза в условиях, когда он вынужден был вести кровопролитную войну с гитлеровской Германией. Поэтому у Советского правительства не было ни малейших оснований верить велеречивым заверениям японских политиканов в их заинтересованности в улучшении советско-японских отношений. Было совершенно ясно, что, пытаясь в самый поздний час временно урегулировать свои отношения с Советским Союзом, правители Японии стремились лишь создать условия для успешного продолжения войны.

В общем провал попыток японской дипломатии выторговать выгодный мир был таким же закономерным, как и поражение японской военщины.

Глава XV

ПОТСДАМСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

Новая обстановка

Потсдамская или Берлинская конференция проходила в условиях, когда безоговорочная капитуляция Германии и разгром фашизма в Европе привели к созданию совершенно новой политической обстановки на Европейском континенте, да и во всем мире. Началось решительное искоренение фашистских порядков, установленных гитлеровцами и их сателлитами. Возрождалась деятельность различных демократических, антифашистских сил в освобожденных странах. Перед народами Европы открылись перспективы мирного развития на основе принципов, провозглашенных государствами, объединившимися в войне против фашизма. Прекращение военных действий в Европе вскрыло вместе с тем всю глубину и тяжесть экономических последствий хозяйничания фашистских оккупантов. Наконец, приближение конца всей войны ставило немало серьезных политических и экономических проблем перед государствами антигитлеровской коалиции[28].

Особенности международной обстановки в значительной мере определяли и задачи Потсдамской конференции. Одной из главных ее задач была разработка основ всего послевоенного устройства мира. Жизнь выдвинула перед участниками конференции много сложных вопросов. Как обеспечить сохранение длительного и прочного мира, исключить возможность повторения агрессии со стороны Германии и ее союзников? Какие следует создавать условия для скорейшего восстановления нормальной жизни в освобожденных странах? Как обеспечить возмещение того колоссального ущерба, который Германия и ее союзники причинили своими действиями народам антифашистских государств?

Множество и сложность вопросов определяли, в частности, длительность Потсдамской конференции. Она была самой продолжительной из всех конференций руководителей трех держав в годы войны (с 17 июля по 2 августа).

Советскую делегацию на этой конференции возглавлял Сталин, американскую – Трумэн, английскую – в начале Черчилль, а затем – новый английский премьер-министр Эттли.

17 июля во второй половине дня во дворце бывшего германского кронпринца Вильгельма – Цецилиенгофе открылось первое заседание Потсдамской конференции. Председательствовавший при открытии конференции Трумэн предложил вниманию участников конференции следующие вопросы: учреждение Совета министров иностранных дел для подготовки мирных договоров с бывшими вражескими государствами; принципы союзной политики в отношении Германии; осуществление ялтинской Декларации об освобожденной Европе; смягчение условий перемирия для Италии и прием ее в Организацию Объединенных Наций. Глава Советского правительства, со своей стороны, предложил обменяться мнениями по вопросу о репарациях с Германии; о судьбе германского флота; о восстановлении дипломатических отношений со странами, воевавшими на стороне Германии, но порвавшими с ней после их освобождения; о ликвидации польского эмигрантского правительства в связи с созданием польского правительства национального единства; о режиме Франко в Испании; о положении в Сирии и Ливане и ряд других. Английская делегация ограничилась пожеланием рассмотреть польский и югославский вопросы.

Центральное место в работе Потсдамской конференции занял германский вопрос. Обсуждение его явилось завершающей стадией многочисленных переговоров между правительствами СССР, США и Англии относительно будущего Германии и согласованной политики союзников в отношении германского государства. Особенно интенсивно эти переговоры велись летом 1945 года. В итоге 5 июня 1945 г. представителями Советского Союза, США, Англии и Франции был подписан в Берлине ряд важных документов, относящихся к управлению Германией: декларация о поражении Германии и взятии на себя верховной власти в отношении Германии правительствами СССР, США, Англии и Франции, соглашение о контрольном механизме в Германии, а также соглашение о зонах оккупации Германии.

Уже во время работы Потсдамской конференции был подготовлен еще один важный документ по Германии – соглашение о некоторых дополнительных требованиях к Германии, принятый Европейской консультативной комиссией. Это соглашение предусматривало осуществление союзниками ряда мер, которые обеспечивали демилитаризацию и демократизацию Германии. Так, в частности, по настоянию Советского Союза в соглашение были включены пункты, которые намечали роспуск всех гитлеровских вооруженных сил, СС, СА, СД и гестапо со всеми их организациями и штабами, включая генеральный штаб, офицерский корпус, корпус резервистов, военные училища и т. д.

Достигнутые между союзниками различные соглашения, касающиеся Германии, облегчили обсуждение германской проблемы на конференции в Потсдаме, которое велось на основе документа США о политике в отношении Германии. Уже на второй день работы конференции удалось в основном одобрить политические принципы координированной политики трех держав в отношении Германии. В основе принятых решений лежала идея единства Германии, а не ее расчленение на мелкие государства. Заявление Советского правительства о том, что СССР не собирается ни расчленять, ни уничтожать Германию, получившее широкое одобрение мировой общественности, и в первую очередь самого немецкого народа, предопределило характер принятых решений. Правда, по некоторым источникам, США не оставляли мысли о создании нескольких германских государств и на Потсдамской конференции. «Президент (Трумэн. – В.И.) придерживался того мнения, – свидетельствует участник конференции адмирал Леги, – что Рейнскую область, включая Рур и Саар, нужно поставить под международный контроль… с той целью, чтобы впоследствии предоставить ей независимость и суверенитет в качестве сепаратного государства»[811]. Хотя на Потсдамской конференции американская делегация формально не выдвигала предложений о расчленении Германии, однако ее линия на создание, по существу, автономных экономических систем в четырех зонах оккупации была направлена на раздел германского государства[29].

Главы правительств СССР, США и Англии согласовали принципы, которые имели в виду сохранение и развитие Германии как демократического и миролюбивого государства. «Германский милитаризм и нацизм будут искоренены, – говорилось в заключительном сообщении о конференции, – и Союзники, в согласии друг с другом, сейчас и в будущем, примут и другие меры, необходимые для того, чтобы Германия никогда больше не угрожала своим соседям или сохранению мира во всем мире»[812].

Для осуществления согласованной политики в отношении Германии был подписан специальный документ – «Политические и экономические принципы, которыми необходимо руководствоваться при обращении с Германией в начальный контрольный период». Эти принципы предусматривали: во-первых, полное разоружение Германии и ликвидацию всей германской промышленности, которая может быть использована для военного производства, то есть демилитаризацию Германии. Они имели также в виду уничтожение национал-социалистской партии, ее филиалов и подконтрольных организаций, роспуск всех нацистских учреждений и обеспечение того, чтобы они не возродились ни в какой форме. В решениях конференции говорилось, кроме того, что «во всей Германии должны разрешаться и поощряться все демократические политические партии с предоставлением им права созыва собраний и публичного обсуждения». Этими решениями подчеркивалась необходимость демократизации Германии.

В соответствии с проектом США три державы согласились, что пока «не будет учреждено никакого центрального германского правительства». При обсуждении американского проекта советская делегация внесла дополнение о том, что будет создана центральная германская администрация в составе секретарей по внешней торговле, промышленности, финансам, транспорту и коммуникациям. Американская и английская делегации не приняли этого предложения, хотя признали целесообразность создать некоторые важные центральные германские административные департаменты в указанных выше областях под руководством Контрольного совета в Германии. Это положение и нашло свое отражение в документе Потсдамской конференции.

В решениях конференции было записано также, что «в практически кратчайший срок германская экономика должна быть децентрализована с целью уничтожения существующей чрезмерной концентрации экономической силы, представленной особенно в форме картелей, синдикатов, трестов и других монополистических соглашений»[813].

Производство вооружения, военного снаряжения и орудий войны должно было быть запрещено и предотвращено в Германии в соответствии с решениями Потсдамской конференции. При организации ее экономики главное внимание должно было быть обращено на развитие мирной промышленности и сельского хозяйства. Таким образом, экономические принципы были нацелены также на уничтожение германского военного потенциала и устранение германской угрозы.

Помимо соглашения об основных экономических и политических принципах для Германии главы трех держав рассмотрели ряд вопросов, относящихся к репарациям. Эти вопросы были, пожалуй, наиболее трудными на конференции. Делегации США и Великобритании всячески противодействовали удовлетворению законных требований Советского Союза о возмещении по крайней мере частично ущерба, причиненного СССР гитлеровской Германией и ее союзниками. США и Англия рассчитывали, что тяжелое экономическое положение СССР, в котором он оказался в результате войны, приведет к ограничению роли и влияния Советского Союза на международной арене. Не желая удовлетворять законные репарационные требования СССР, они вместе с тем не хотели чрезмерно ослаблять военно-экономический потенциал Германии, сосредоточенный главным образом в западных зонах оккупации, особенно в Рурской области. Эта линия отражала долговременные намерения западных держав противопоставить в будущем Германию Советскому Союзу и использовать ее военно-экономический потенциал в своих интересах. Это косвенно признал в своих мемуарах Г. Трумэн[814]. Германия, как часть «некоммунистического мира», пишет Г. Колко, «была для США намного более желаемой целью, чем репарации и контроль четырех держав, которые могли бы лишь укрепить Россию в послевоенный период»[815].

К каким только приемам не прибегали на конференции делегации США и Англии, чтобы добиться угодного им решения по репарационному вопросу. Тут были и явная подтасовка фактов, и шантаж, и попытки искусственного увязывания репарационного вопроса с другими проблемами конференции и т. д. Такой линии делегации США и Англии придерживались и при рассмотрении вопроса о репарациях с других государств – участников фашистского блока. Какого бы государства ни касалась речь, правительства США и Англии добивались как можно больших экономических выгод для себя и урезывания законных претензий Советского Союза. «По существу Запад, – справедливо констатирует Г. Колко, – стремился к тому, чтобы почти ничего не дать русским»[816].

Хотя американская делегация согласилась на Крымской конференции рассматривать в качестве основы для решения репарационной проблемы предложение Советского правительства о том, что общая сумма репараций с Германии должна составлять 20 млрд. долл. и что 50% этой суммы должно идти СССР, в Потсдаме она отступила от этой позиции. Государственный секретарь США Бирнс, заявивший, что якобы «ни президент, ни кто-либо другой… никогда не соглашался на сумму 20 млрд. долл.»[817], решительно отказывался рассматривать внесенные на конференции Советским Союзом предложения, направленные на закрепление достигнутого в Ялте понимания.

Свой отказ от установления конкретной цифры репараций американские и английские представители обосновывали тем, что экономика Германии и ее бывших союзников-де не в состоянии удовлетворить выдвинутые Советским Союзом требования. Это вместе с тем не мешало им выдвигать со своей стороны всевозможные завышенные претензии. В ответ на это с советской стороны было заявлено, что положение СССР, с одной стороны, и США, Англии – с другой, в корне различно. «У нас была оккупирована огромная территория, – заявил министр иностранных дел СССР, – и на этой территории вражескими войсками было уничтожено громадное количество заводов, электростанций и других предприятий». Указывалось, что в то же время территория Великобритании, как и территория США, не подвергалась оккупации. «Мы считаем моральным правом таких стран, – отмечал советский представитель, – как Советский Союз, Польша, Югославия, подвергшихся оккупации, получить возмещение»[818].

Однако представители Англии, США не унимались, продолжая добиваться сокращения размера репараций Советскому Союзу. На одном из заседаний, когда Черчилль вновь стал ссылаться на тяжелое положение Англии, в частности из-за нехватки угля, который экспортируется во Францию, Бельгию и Голландию, Сталин заявил: «Я не привык жаловаться, но должен сказать, что наше положение еще хуже… Если бы я стал жаловаться, я боюсь, что вы тут прослезились бы, до того тяжелое положение в России. Но я не хочу причинять вам неприятности»[819].

Стремясь к достижению компромисса в этом вопросе, представляющем исключительно важное значение прежде всего для Советского Союза, делегация СССР проявила гибкость и согласилась с американским предложением относительно того, что репарации будут взиматься каждым правительством в своей зоне оккупации. Наряду с этим советская делегация потребовала в дополнение к репарациям, получаемым из своей зоны, поставок оборудования в счет репараций из западных зон. Это обосновывалось и огромным ущербом, причиненным Советскому Союзу гитлеровской Германией, и тем, что американские и английские войска вывезли много оборудования из той части советской зоны оккупации, где они временно находились до занятия ее советскими войсками. Списки вывезенного оборудования были на конференции вручены представителям США и Англии. Из этих списков явствовало, что английские и американские власти угнали, в частности, 11 тыс. вагонов из советской зоны оккупации Германии. Советская делегация потребовала также на 500 млн. долл. акций промышленных и транспортных предприятий, находящихся в западных зонах, и предоставления Советскому Союзу 30% заграничных инвестиций и 30% германского золота, поступившего в распоряжение союзников[820].

После многодневных затяжных дискуссий было решено, что репарационные претензии Советского Союза будут удовлетворяться путем изъятия из зоны Германии, оккупированной СССР, и из соответствующих германских вложений (активов) за границей (в Болгарии, Венгрии, Румынии, Финляндии и Восточной Австрии). Репарационные претензии США, Англии и других стран, имевших право на репарации, должны были быть удовлетворены из западных зон и из соответствующих вложений за границей; кроме того, в распоряжении западных держав находилось захваченное ими в Германии золото, от претензий на которое СССР отказался.

Было обусловлено, что Советский Союз получит дополнительно из западных зон оккупации: 1) 15% комплектного промышленного оборудования в обмен на продовольствие и другие продукты из советской зоны оккупации; 2) 10% капитального промышленного оборудования без оплаты и возмещения – тоже из западных зон. Было постановлено также, что Советский Союз из своей доли репараций удовлетворит репарационные претензии Польши[821].

В связи с обсуждением экономических проблем Германии, и в частности репараций, состоялся обмен мнениями и о судьбе важнейшего промышленно-экономического района Германии – Рура. Советское правительство, имея в виду скорейшее проведение в Руре демократизации и демилитаризации, а также предотвращение использования Рура в антисоветских целях, предложило установить над Руром совместный четырехсторонний контроль. Несмотря на то что известный американский «план Моргентау» также исходил из необходимости подчинения Рура международному контролю, на конференции в Потсдаме США, поддержанные Англией, отказали Советскому Союзу в участии в контроле над Руром.

Советская делегация предложила обсудить на конференции вопрос о судьбе германского военно-морского и торгового флота, оказавшегося в руках англичан, и внесла соответствующий документ, в котором предлагалось, в частности, передать одну треть этого флота Советскому Союзу. Делегации США и особенно Англии стремились всячески затянуть решение этого вопроса. Черчилль пытался увязать его решение с достижением «общего соглашения по всем другим вопросам». Прибегнул английский премьер-министр и к прямой фальсификации фактов. Он, например, утверждал, что в руки Советского Союза перешел торговый флот Финляндии, водоизмещением примерно 400 тыс. тонн, а также некоторые румынские пароходы, в том числе два крупных транспорта. Сталин решительно отверг эти измышления. Тогда Черчилль стал добиваться уменьшения доли Советского Союза, предложив разделить весь торговый флот Германии не на три, а на четыре части. Лишь в конце конференции было принято решение о том, что весь германский надводный военно-морской и торговый флот подлежит разделу поровну между СССР, Англией и США.

На конференции рассматривался также вопрос о главных военных преступниках чьи преступления не относились к определенному географическому району. За основу обсуждения советская делегация согласилась принять английский проект, предусматривавший предание главных военных преступников «скорому и справедливому суду». Однако она предложила, чтобы в решении конференции были поименно перечислены главные немецкие военные преступники, такие как Геринг, Гесс, Риббентроп, Розенберг, Кейтель и др.[822] Советская делегация считала это важным прежде всего для общественности, народов мира, которые ожидали безотлагательного и сурового наказания фашистских главарей. По настоянию советской делегации конференция решила опубликовать первый список нацистских военных преступников после конференции (до 1 сентября 1945 г.).

Конференция согласилась с предложением Советского правительства о передаче СССР Кенигсберга и прилегающего к нему района – части Восточной Пруссии. Президент США и премьер-министр Великобритании заявили, что они поддержат это предложение на будущей мирной конференции.

Таким образом, главы трех правительств обсудили на Потсдамской конференции все важнейшие аспекты германской проблемы. Принцип демократизации и демилитаризации Германии был провозглашен в качестве основы политики союзников в германском вопросе.

Потсдамское соглашение по Германии явилось обобщением исторического опыта борьбы народов за предотвращение агрессии германского империализма. Все содержание этого соглашения было направлено на создание условий, исключающих возможность новой агрессии со стороны Германии, на то, чтобы Германия, навсегда расставшись с захватнической политикой, прочно встала на путь мирного развития. Правительства США и Англии пошли на это соглашение, учитывая коренные изменения в расстановке политических сил, наступившие в результате второй мировой войны, а также антифашистское, демократическое движение в самой Германии.

Недовольство Вашингтона и Лондона революционно-демократическими преобразованиями в странах Восточной Европы

Много времени на Потсдамской конференции заняло обсуждение положения в странах Восточной Европы, навязанное делегацией США, которую активно поддержала делегация Англии. Уже, на первом заседании конференции Трумэн, драматизируя обстановку в этой части Европейского континента, предлагал согласиться с американской интерпретацией событий в Восточной Европе. В противном случае, утверждал Трумэн, это «будет рассматриваться во всем мире как показатель отсутствия единства между тремя великими державами и будет подрывать доверие к искренности и единству целей Объединенных Наций»[823].

Вашингтону и Лондону было явно не по душе то, что происходило в странах, уверенно вставших на путь революционно-демократических преобразований. Эти преобразования, начавшиеся в 1944-1945 годах в Польше, Чехословакии, Румынии, Болгарии, Албании, Венгрии, Югославии, серьезно подрывали позиции помещиков и капиталистов и привели к ослаблению там влияния западных держав.

Наряду с этим неизмеримо возросли авторитет и популярность Советского Союза в странах Восточной Европы. СССР рассматривался не только как освободитель от гитлеровского ига, но и как друг и товарищ в строительстве нового общества. Политические, экономические и культурные связи СССР с восточноевропейскими странами росли изо дня в день[30].

Правительства США и Англии стремились всячески воспрепятствовать социально-экономическим процессам в странах Восточной Европы. Дело доходило до того, что США считали возможным заявить официальный протест против экономических соглашений, заключенных СССР с некоторыми восточноевропейскими странами. Особое беспокойство проявили американские и английские монополии в связи с революционными преобразованиями в народном хозяйстве восточноевропейских стран.

Мишенью для своих необоснованных выводов США избрали правительства Болгарии и Румынии. Американская делегация внесла на рассмотрение конференции документ, в котором, в частности, говорилось: «1. Три союзных правительства должны договориться о необходимости немедленной реорганизации существующих правительств Румынии и Болгарии… 2. Чтобы была проведена немедленная консультация для выработки любых процедур, которые могут оказаться необходимыми для реорганизации этих правительств, с тем чтобы они включали представителей всех значительных демократических групп. Как только такая реорганизация будет иметь место, этим странам будет предоставлено дипломатическое признание и с ними будут заключены мирные договоры. 3. Чтобы… три правительства (СССР, США и Англии. – В.И.) рассмотрели, как лучше всего помочь любым временным правительствам в проведении свободных и невоспрепятствованных выборов…»[824].

Не располагая какими-либо серьезными аргументами в подтверждение того, что правительства стран Восточной Европы носят якобы недемократический характер, Трумэн в пылу полемики на конференции заметил: «Мы не можем восстановить дипломатических отношений с этими правительствами (Румынии, Болгарии, Венгрии. – В.И.) до тех пор, пока они не будут организованы так, как мы считаем нужным»[825]. Яснее не скажешь!

Аналогичную позицию заняла и английская делегация, также требовавшая реорганизации правительств ряда стран Восточной Европы и заявившая, что в противном случае Англия не установит дипломатических отношений с ними. Выдвигая свое предложение, делегации США и Англии неоднократно ссылались на Декларацию об освобожденной Европе, принятую на Крымской конференции. В этой связи необходимо еще раз вернуться к упомянутому документу.

Какие обязательства налагала Декларация об освобожденной Европе на участников Крымской конференции – СССР, США и Англию? Как известно, правительства этих трех держав договорились между собой согласовывать свою политику «в деле помощи народам, освобожденным от господства нацистской Германии, и народам бывших государств – сателлитов оси в Европе при разрешении ими демократическими способами их насущных политических и экономических проблем». Далее декларация указывала и конечную цель, которую имело бы перед собой переустройство политической и экономической жизни освобожденных стран. Это переустройство «должно быть достигнуто таким путем, – говорилось в декларации, – который позволит освобожденным народам уничтожить последние следы нацизма и фашизма и создать демократические учреждения по их собственному выбору». Предвидя немалые трудности на пути осуществления этих задач, участники Крымской конференции договорились и о том, что если, «по их мнению, обстоятельства этого потребуют (курсив мой. – В.И.)», правительства трех держав будут помогать освобожденным народам: «a) создавать условия внутреннего мира; b) проводить неотложные мероприятия по оказанию помощи нуждающимся народам; c) создавать временные правительственные власти, широко представляющие все демократические элементы населения и обязанные возможно скорее установить путем свободных выборов правительства, отвечающие воле народа; и d) способствовать, где это окажется необходимым, проведению таких выборов»[826].

Из Крымской декларации, однако, отнюдь не вытекало, что правительства СССР, США и Англии брали на себя обязательства принимать участие при создании любого временного правительства во всех освобожденных странах. Наоборот, в решении Крымской конференции такие действия правительств трех держав были обусловлены особыми обстоятельствами; эти решения не ограничивали инициативы освобожденных народов, которые и сами могли бы решить важнейшие вопросы демократического переустройства своих стран. Эту существенную оговорку Декларации об освобожденной Европе американская дипломатия решила игнорировать и представить дело таким образом, будто в соответствии с решениями Крымской конференции правительство США получило право беспрепятственно вмешиваться во все вопросы внутренней жизни стран Восточной Европы.

Каковы же те обстоятельства, при которых правительства трех держав обязаны были совместно помогать освобожденным народам? Из текста и духа крымской Декларации об освобожденной Европе совершенно ясно вытекало, что такая помощь должна была быть оказана лишь в тех случаях, когда возникала опасность, что тот или иной освобожденный народ по тем или иным причинам не сможет ликвидировать остатки фашизма и создать демократические учреждения по своему собственному выбору. В противном случае такое действие не имело бы никакого оправдания и представляло бы собой не что иное, как грубое вмешательство во внутреннюю жизнь освобожденных народов и нарушение принципов, торжественно провозглашенных союзниками в период войны.

Если обратиться к существу вопроса, то есть к положению дел в Румынии и Болгарии в 1945 году, то следует признать, что обстоятельств, наличие которых требовало бы совместных действий трех держав по созданию временных правительств, не было там и в помине. С образованием правительства Отечественного фронта в Болгарии в сентябре 1944 года и демократического правительства во главе с П. Гроза в Румынии в марте 1945 года был нанесен сокрушительный удар по остаткам фашистской реакции в этих странах. Правительства Болгарии и Румынии представляли собой широкие коалиции всех крупнейших демократических партий и организаций этих стран, участвовавших в борьбе против реакционных диктатур Антонеску и царя Бориса. С первых же дней своего существования они провели ряд важнейших демократических преобразований, в том числе аграрную реформу, национализацию крупных отраслей промышленности, чистку государственного аппарата и ряд других. Болгария и Румыния честно и добросовестно выполняли соглашения о перемирии. Таким образом, правительство США не имело никаких оснований для постановки вопроса о румынском и болгарском правительствах ни по существу, ни формально, и поэтому советская делегация отклонила американское предложение. В меморандуме по этому вопросу Советское правительство обратило внимание правительства США на то, «что в Румынии и Болгарии, также как в Финляндии и Венгрии, за время, протекшее с момента подписания правительствами указанных государств соглашения о капитуляции, имеется должный порядок и действует законная власть, пользующаяся авторитетом и доверием этих государств». В меморандуме также указывалось, что правительства указанных государств добросовестно выполняют обязательства, принятые по акту о безоговорочной капитуляции. Что же касается Румынии и Болгарии, то они внесли серьезный вклад в борьбу против немецко-фашистских войск своими вооруженными силами, выставив против общего врага по 10-12 дивизий. «При таких обстоятельствах Советское правительство, – говорилось в меморандуме, – не видит никаких оснований для вмешательства во внутренние дела Румынии и Болгарии»[827].

С учетом этого Советское правительство предложило «восстановить в ближайшие дни дипломатические отношения с Румынией, Болгарией, Финляндией, Венгрией, так как дальнейшее промедление в этом отношении не находит себе оправдания». Постановка Советским правительством вопроса о дипломатическом признании правительств этих стран была полностью обоснованной и своевременной. Ведь к моменту Потсдамской конференции три ведущие державы антигитлеровской коалиции восстановили дипломатические отношения с рядом временных правительств, в том числе, например, с правительством Италии.

В последующих своих предложениях американская делегация сняла требование о реорганизации правительств Румынии и Болгарии. Однако США и Англия по-прежнему отказывались признавать эти правительства. Они также настаивали на том, чтобы предстоявшие в ту пору в Италии, Греции, Болгарии, Румынии и Венгрии выборы были проведены под наблюдением трех держав. В одном из документов, представленных делегацией США на конференции, предусматривалась поддержка просьбы о принятии в члены ООН Италии, нейтральных государств, а также всех других государств в соответствии со статьей IV Устава, но ничего не говорилось о приеме в ООН Румынии, Болгарии, Венгрии и Финляндии[828].

В неразрывной связи с политикой США и Англии в отношении стран Восточной Европы находилось и другое американское предложение – об изменении условий перемирия с Италией. Делегация США, поддержанная английской делегацией, стремилась противопоставить Италию другим бывшим союзникам гитлеровской Германии. Выделяя ее из числа бывших вражеских государств, авторы указанного предложения пытались представить Италию, в которой в ту пору хозяйничали английские и американские оккупационные власти, в качестве образца демократии, которому должны следовать и остальные государства.

«Впечатление получается такое, что здесь создается искусственное деление, – говорил Сталин на конференции, – с одной стороны – Италия, положение которой облегчается, а с другой – Румыния, Болгария, Венгрия и Финляндия, положение которых не предполагается облегчить… В чем, собственно, у Италии имеется больше заслуг по сравнению с другими странами? Единственная ее «заслуга» заключается в том, что Италия первая капитулировала. Во всем остальном Италия поступала хуже и нанесла больший вред, чем любое другое государство-сателлит»[829].

Советская делегация твердо и последовательно добивалась того, чтобы исключить возможность дискриминации Болгарии, Венгрии, Румынии и Финляндии. В конце концов было принято компромиссное решение – «О заключении мирных договоров и о допущении в Организацию Объединенных Наций». Хотя в этом решении и говорилось о необходимости заключения мирного договора с Италией и признавались определенные успехи в развитии демократии в ней, вместе с тем в том же параграфе подтверждалась необходимость заключения мирных договоров и с Румынией, Венгрией, Болгарией и Финляндией. «Три Правительства, – отмечалось в соответствующем разделе протокола, – каждое в отдельности, согласны изучить в ближайшее время в свете условий, которые будут тогда существовать, вопрос об установлении в возможной степени дипломатических отношений с Финляндией, Румынией, Болгарией и Венгрией до заключения мирных договоров с этими странами»[830].

Вскоре после Потсдамской конференции Советское правительство заявило о своем решении восстановить дипломатические отношения с Румынией (6 августа), Финляндией (6 августа), Болгарией (14 августа) и Венгрией (25 сентября).

Советскому правительству удалось, таким образом, добиться принятия на конференции решения, которое обеспечило благоприятные условия для развития народной власти в странах Восточной Европы и укрепления их международного положения. Вмешаться в процессы революционно-демократических преобразований в странах Восточной Европы Соединенным Штатам и Англии не удалось.

Подготовка мирных договоров с Италией, Болгарией, Финляндией, Венгрией и Румынией бьГла возложена на новый международный механизм – Совет министров иностранных дел (СМИД), – предложение о создании которого было внесено делегацией США. Этот орган должен был продолжать необходимую подготовительную работу по мирному урегулированию и обсуждать другие вопросы, которые по соглашению между участвующими в СМИД странами могли бы время от времени передаваться совету[31].

На Потсдамской конференции была определена и процедура работы Совета министров иностранных дел. При рассмотрении того или иного мирного договора, гоэорилось в решениях Потсдамской конференции, совет должен состоять из «членов, представляющих те государства, которые подписали условия капитуляции, продиктованные тому вражескому государству, которого касается данная задача». Было решено, что при обсуждении вопросов мирного урегулирования с Италией Франция будет рассматриваться как держава, подписавшая условия капитуляции Италии. Таким образом, в соответствии с принятым на Потсдамской конференции решением о подготовительной работе над проектом мирного договора с Италией должны были участвовать министры иностранных дел СССР, США, Англии и Франции, над проектами мирных договоров с Румынией, Болгарией и Венгрией – министры СССР, США и Англии и, наконец, над проектом мирного договора с Финляндией – министры иностранных дел СССР и Англии[831].

Польский вопрос

К моменту Потсдамской конференции в самой Польше произошли важные события. Летом 1945 года состоялось совещание между членами временного польского правительства и другими демократическими деятелями из самой Польши и поляков из-за границы, в результате которого было достигнуто соглашение. В нем, в частности, указывалось, что участники переговоров, «убежденные в том, что национальные достоинства и суверенитет польского государства требуют, чтобы польские дела решались самими поляками, достигли полного соглашения по вопросу о реорганизации Временного Правительства Польской Республики»[832]. 28 июня 1945 г. было сформировано временное правительство национального единства, а 5 июля оно было признано правительствами Англии, США и Китая.

В связи с этими событиями советская делегация предложила на конференции, чтобы правительства США и Англии прекратили бы всякие отношения с польским эмигрантским правительством и оказали ему содействие в немедленной передаче всей находящейся в его распоряжении собственности временному правительству национального единства.

В советском документе – проекте заявления конференции – признавалось также необходимым, чтобы все польские вооруженные силы были подчинены временному польскому правительству национального единства.

В результате дискуссии участники конференции сделали заявление по польскому вопросу, в котором, в частности, говорилось, что английское и американское правительства «приняли меры по защите интересов польского временного правительства национального единства – как признанного правительства польского государства – в отношении собственности, принадлежащей польскому государству, находящейся на их территориях и под их контролем, независимо от того, какую форму эта собственность имеет». Кроме того, давались гарантии, что польскому правительству «будут предоставлены все возможности для применения обычных юридических мер по восстановлению любой собственности Польского государства, которая могла быть незаконно отчуждена»[833].

Что же касается польских вооруженных сил, находящихся за рубежом, то в заявлении содержалось обещание трех правительств помочь новому польскому правительству «в деле облегчения возвращения в Польшу так скоро, как это фактически возможно, всех поляков, находящихся за границей, которые пожелают возвратиться в Польшу, включая членов польских вооруженных сил и торгового флота».

Наиболее остро на конференции происходило, пожалуй, обсуждение вопроса о западной границе Польши. Делегации США и Англии решили дать главный бой советской делегации по этому вопросу. Они временами намекали даже на то, что вся конференция может закончиться провалом, если не будет принято решение по этому вопросу, которое соответствовало бы их позиции.

Как же обстояло дело с западной границей Польши к моменту конференции? Известно, что на Крымской конференции было принято окончательное решение о советско-польской границе. Оно было органически связано с соглашением о том, что Польша должна получить существенное приращение территории на севере и на западе. Восточная граница Польши была проведена в точном соответствии с решением Крымской конференции. В этой связи возник целый ряд факторов, имевших жизненное значение для Польши (экономического, военного порядка, связанных с перемещением населения и т. д.), которые делали неотложным решение вопроса и о западной границе Польши. Руководствуясь дружественными чувствами к народно-демократической Польше и желая – оказать ей помощь в решении указанных проблем, Советское правительство передало в управление польским властям некогда принадлежавшие Польше территории, о которых, кстати говоря, в принципе шла речь и на Крымской конференции.

Дружественный шаг СССР по отношению к союзной Польше вызвал бурное возмущение американской и английской делегаций на Потсдамской конференции. Трумэн и Бирнс, Черчилль и Иден, равно как и сменившие последних Эттли и Бевин, всячески стремились изменить существовавшее положение в Западной Польше.

«Нам трудно согласиться с таким решением вопроса, поскольку никакой консультации по этому вопросу с нами не было проведено», – негодовал Трумэн. Ему вторил Черчилль: «Мы не считаем, что эта территория (Западная Польша. – В.И.) является территорией Польши»[834].

Советская делегация терпеливо объясняла причины, в силу которых Советское правительство считало необходимым передать уже в тот период освобожденные советскими войсками территории Западной Польши под управление временного правительства национального единства Польши. Она, в частности, указывала на то, что в ходе наступления советских войск подавляющая часть немецкого населения переместилась на запад. Кроме того, было указано на то, что большая часть предприятий в период, когда советские войска вступили на территорию Западной Польши, обслуживались иностранными рабочими – итальянскими, болгарскими, французскими, русскими, украинскими и другими, насильственно угнанными немцами со своей родины, которые, разумеется, были освобождены и вернулись в свои страны.

На одном из заседаний конференции Сталин признал, что американское и английское правительства предлагали Советскому Союзу не допускать польскую администрацию в западные районы Польши. «Мы этого не могли сделать, – объяснял Сталин, – потому что немецкое население ушло вслед за отступающими немецкими войсками на запад. Польское же население шло вперед, на запад, а наша армия нуждалась в том, чтобы в ее тылу, на той территории, которую наша армия занимала, существовала местная администрация… Поэтому мы пустили поляков»[835].

Явно передергивая факты, Трумэн попытался провести аналогию, заявив, что с таким же основанием Франция могла бы занять Саар и Рур, и «если мы отдадим Франции Саар и Рур, то что же тогда останется Германии?». На это глава советской делегации резонно ответил, что такой вопрос между союзниками вообще не обсуждался и на этот счет никаких решений не принималось, «а в отношении западной границы Польши есть решение – решение о том, что территория Польши должна получить приращения на севере и западе».

20 июля советская делегация вручила другим участникам конференции проект соглашения об установлении западной границы Польши по линии чуть «западнее Свинемюнде до реки Одер с оставлением г. Штеттина на стороне Польши, дальше вверх по течению реки Одер до устья реки Зап. Нейсе и отсюда по реке Зап. Нейсе до чехословацкой границы»[836].

Советская делегация настойчиво требовала, чтобы на обсуждение вопроса о западных границах Польши были приглашены представители польского правительства. Несмотря на первоначальные возражения со стороны делегаций Англии и США, представители народной власти Польши в конце концов были приглашены на конференцию и имели возможность подробно и аргументированно разъяснить точку зрения польского правительства о необходимости безотлагательного решения вопроса о польской границе как имеющего жизненно важное значение для судеб польского народа. Советская делегация поддержала требование польского правительства. Невзирая на доводы, представленные польской делегацией, США и Англия продолжали саботировать решение этого вопроса. Время от времени, обсуждая требования Польши и вопрос о признании польской администрации на западных землях, Трумэн настойчиво повторял, что нельзя допускать передачи территории до мирной конференции, причем американская делегация, по признанию Бирнса, воздерживалась и от обещания поддерживать на мирной конференции какую бы то ни было конкретную линию в качестве западной границы Польши[837].

«Игнорируя ялтинское соглашение о территориальной компенсации, – пишет Г. Колко, – Трумэн теперь настаивал на том, чтобы уточнения границ стали «предметом обсуждения на мирной конференции». Он, однако, не упоминал, что Вашингтон уже принял решение о том, что мирной конференции по Германии скорее всего не будет»[838].

По существу, антипольскую позицию занял на конференции и Черчилль, предложивший передать полякам западные земли Польши в значительно урезанном виде[839]

В результате твердой позиции, занятой советской делегацией, представителям Англии и США пришлось отступить. Они согласились с тем, что «бывшие германские территории, расположенные к востоку от линии, проходящей от Балтийского моря чуть западнее Свинемюнде и отсюда вдоль реки Одер до слияния с рекой Западная Нейсе и вдоль реки Западная Нейсе до чехословацкой границы, включая ту часть Восточной Пруссии, которая в соответствии с решением Берлинской конференции не поставлена под управление Союза Советских Социалистических Республик, и включая территорию бывшего свободного города Данцига, должны находиться под управлением Польского государства…».

Правда, в согласованном на Потсдамской конференции решении была сделана оговорка, что окончательное определение западной границы Польши будет отложено до мирной конференции. Но если учесть, что, определив западные границы Польши, конференция одновременно приняла также решение о перемещении в Германию немецкого населения с территории, передаваемой Польше, то станет ясным, что речь шла, разумеется, не о временном, а об окончательном решении, которое ждало лишь своего оформления ни конференции по мирному договору с Германией.

Попытки США и Англии не допустить развития стран Юго-Восточной Европы, освобожденных от фашистской оккупации, по новому, народно-демократическому пути сказались на конференции и при обсуждении вопроса о положении в Югославии. В документе, распространенном на конференции англичанами и поддержанном американцами, предлагалось указать югославскому правительству, возглавляемому Тито, на якобы невыполнение им решений Крымской конференции. Советская делегация выступила против этих обвинений, считая их необоснованными, и заявила, что «решения Крымской конференции выполняются маршалом Тито полностью и целиком»[840].

Рассмотрение других важных вопросов на конференции

Советская делегация затронула на конференции ряд злободневных вопросов международной жизни с целью ее оздоровления и пресечения действий профашистских, реакционных сил. Так, в частности, она представила документ относительно необходимости устранения ненормального положения в Греции в результате вмешательства английских властей во внутреннею жизнь этой страны. В документе, в частности, предлагалось, чтобы английское правительство повлияло на регента Греции с целью принятия практических мер, направленных на выполнение соглашения, заключенного в феврале 1945 года между представителями тогдашнего греческого правительства и представителями греческой демократии.

Остро был поставлен советской делегацией и вопрос об отношении к режиму Франко в Испании. Советская делегация предложила рекомендовать Объединенным Нациям «порвать всякие отношения с правительством Франко», «оказать поддержку демократическим силам Испании и дать возможность испанскому народу создать такой режим, который соответствует его воле»[841].

И Черчилль, и Трумэн встали, по существу, на защиту режима Франко, они пытались истолковывать советское предложение как попытку вмешательства во внутренние дела Испании. Сталин заявил на это: «Я бы только хотел, чтобы испанский народ знал, что мы, руководители демократической Европы, относимся отрицательно к режиму Франко. Если мы об этом в той или иной форме не заявим, испанский народ будет иметь право считать, что мы не против режима Франко»[842].

Несмотря на настойчивые требования советской делегации пойти на такой шаг, как разрыв дипломатических отношений с правительством Франко, США и Англия на это не пошли. В принятом на конференции решении говорилось лишь, что правительства СССР, США и Англии не поддержат просьбу правительства Франко о приеме Испании в ООН. I

На Потсдамской конференции американская и английская делегации вновь затронули вопрос о вступлении СССР в войну против Японии. На первой же встрече Сталина с Трумэном, накануне открытия конференции американский президент, касаясь этого вопроса, заявил, что «США ожидают помощи от Советского Союза». Глава Советского правительства ответил, что «Советский Союз будет готов вступить в действие к середине августа и что он сдержит свое слово»[843].

В то время как Советский Союз придерживался данного им обещания и договоренности, достигнутой в отношении Японии, США и Англия опубликовали 26 июля 1945 г. во время Потсдамской конференции декларацию от имени США, Англии и Китая, в которой призывали правительство Японии безоговорочно капитулировать на предъявленных в этой декларации условиях, не согласовав этот шаг с Советским правительством. Когда с советской стороны на конференции было выражено пожелание отложить опубликование декларации, американские руководители ответили, что декларация передана представителям печати и выполнить советскую просьбу якобы уже невозможно. На самом же деле, как свидетельствует Гарриман, сделано это было умышленно. «Этого хотел Бирнс, – пишет он в мемуарах. – Он предпочитал закончить войну по возможности без русских»[844].

Шаг английского и американского правительств был направлен на то, чтобы отстранить Советский Союз от решения послевоенных вопросов, касающихся Японии. Поскольку в декларации было выражено главное стремление народов – как можно скорее разгромить японских агрессоров и приблизить мир на Дальнем Востоке, – Советский Союз присоединился к этой декларации, о чем было официально объявлено 8 августа 1945 г.[845]

Главы трех правительств высказали свои мнения и по некоторым другим вопросам международной жизни: черноморские проливы, перемещение германского населения, международная зона Танжера, распространение компетенции временного австрийского правительства на всю Австрию и ряд других.

В ночь на 2 августа состоялось последнее, тринадцатое, заседание Потсдамской конференции, и после подписания согласованных документов совещание глав трех правительств – СССР, США и Англии – закрылось.

Итоги и значение конференции

Итоги Потсдамской конференции отражены в ее протоколе и сообщении (коммюнике). В протокол были включены все решения конференции, в сообщение – лишь основные из них. Анализ итоговых документов конференции показывает, что ее участникам удалось найти взаимоприемлемые решения по всем главным вопросам конференции. Некоторые, скорее второстепенные, вопросы разрешить не удалось. Часть из них была передана Совету министров иностранных дел, созданному в соответствии с решениями конференции, другие – обсуждались в рамках различных двусторонних и многосторонних переговоров. Были и такие, по которым совместного решения так и не было найдено.

Выступая на заключительном заседании конференции, Сталин дал ей положительную оценку: «Конференцию можно, пожалуй, назвать удачной»[846]. В основу решений по Германии, Польше, о положении в Восточной Европе и ряда других лежали демократические принципы послевоенного устройства мира. Эти решения были направлены на создание фундамента прочного и длительного мира. В этом и заключается историческое значение конференции, подведшей главные политические итоги второй мировой войны.

Достижение согласованных решений на Потсдамской конференции проходило, однако, в обстановке острой политической борьбы, принимавшей порой характер конфронтации. Дипломатические баталии разыгрывались на конференции каждый день. Велись они между делегациями СССР, с одной стороны, и США и Англии – с другой. Наибольшую прыть в этих баталиях Проявлял английский премьер-министр, хотя и новое руководство США старалось не отставать от Черчилля. Какие бы вопросы ни затрагивались на конференции, Черчилль, поддержанный американскими участниками конференции, не упускал ни одной возможности добиться такого решения, которое в той или иной степени ущемляло бы советские интересы, шла ли речь о важнейших вопросах, таких как германская проблема, положение в Восточной Европе, или о частных. Например, когда советская делегация потребовала, чтобы военно-морской флот Германии был разделен между союзниками поровну, Черчилль предложил потопить весь флот, чтобы не передавать хотя бы какую-то его часть Советскому Союзу. «Если г-н Черчилль предпочитает потопить флот, – сказал на это Сталин, – он может потопить свою долю, я свою долю топить не намерен»[847]. Черчилль признавал на конференции, что зачастую не соглашается с мнением советской делегации, и выразил однажды даже сожаление по этому поводу. Несмотря на эти «сожаления», Черчилль, однако, не унимался, продолжая чуть ли не на каждом заседании вносить в работу конференции элемент недоверия, подозрительности, напряженности.

Хотя Трумэн и заявил на первой же встрече со Сталиным 17 июля о том, что «хотел бы установить такие же дружественные отношения, какие у генералиссимуса Сталина были с президентом Рузвельтом», на самом же деле он, как и Черчилль, вел линию на конфронтацию с советской делегацией. Американец Чарльз Ми в своей книге «Встреча в Потсдаме» на вопрос, можно ли было избежать «холодной войны», если бы линия советских и американских делегаций на Потсдамской конференции была бы иной, отвечает следующим образом: «Этот вопрос имел бы смысл, если можно было бы исходить из предпосылки, что Трумэн желает избежать конфликта и выбирает тактику, которая обеспечивала бы спокойный мир. На самом же деле очень мало из того, что Трумэн делал, могло бы явиться частью плана, направленного к спокойствию»[848].

Желая оказать давление на советскую делегацию, Трумэн на конференции как-то даже попытался пригрозить немедленным отъездом в США. Как он признается сам в своих воспоминаниях, эта угроза не произвела на советскую делегацию никакого впечатления. Ему было сказано, что желание президента понятно, так как и советской делегации хочется домой. Вместо использования положительного опыта поиска взаимоприемлемых решений спорных вопросов, оправдавшего себя в годы войны, Трумэн безуспешно пытался следовать бесперспективной линии вести дела с СССР с помощью шантажа и угроз.

Советское правительство и на Потсдамской конференции выступало сторонником сотрудничества с США и Англией, оправдавшего себя в годы войны. Оно выражало готовность к поискам приемлемого для всех участников решения вопросов международной жизни. Так, Советское правительство приняло предложение США об учреждении Совета министров иностранных дел, согласилось с планом взимания репараций с Германии из соответствующих зон оккупации, приняло ряд предложений западных держав по германскому и польскому вопросам, выразило готовность пойти навстречу пожеланиям США и Англии в отношении установления зон оккупации в Австрии, в вопросе совершенствования механизма союзных контрольных комиссий в ряде стран и по многим другим вопросам. Советская делегация неоднократно подчеркивала на конференции приверженность взятым на себя обязательствам. Когда, например, делегации США и Англии выразили благодарность Советскому правительству за его решение начать отвод своих войск в Австрии для занятия союзными войсками согласованных зон оккупации, Сталин ответил: «Что же тут благодарить, мы это обязаны сделать»[849].

Готовность Советского правительства к продолжению делового сотрудничества с США и Англией проявлялась на конференции и в том, что оно согласилось отложить на более позднее время решение ряда вопросов, которые оно внесло на конференции (об итальянских колониях, о Танжере, о черноморских проливах). Вместе с тем Советское правительство решительно отвергало всякие попытки осуществления империалистической политики как в отношении СССР, так и в отношении других государств. Именно благодаря этой твердой позиции не были приняты и претворены в жизнь некоторые предложения американской и английской делегаций, которые привели бы к восстановлению капиталистических порядков в странах Восточной Европы, ущемлению законных интересов Советского Союза.

Что касается позиции делегации США, то на ней все более сказывалось влияние сторонников «жесткого курса», одним из наиболее ярких приверженцев которого был, как известно, сам президент Трумэн. Сторонники этого курса не искали и не желали сотрудничества с СССР. Президент Трумэн совершенно откровенно писал об этом членам своей семьи с Потсдамской конференции: «Я мечтал бы, чтобы мне никогда больше не пришлось проводить с ними (представителями СССР. – В.И.) конференции, но, конечно, придется»[850].

Такой же откровенно антисоветской позиции придерживался и Бирнс. Военный министр Стимсон, беседовавший с новым госсекретарем накануне его отъезда на Потсдамскую конференцию, записал в своем дневнике: «Я нашел, что Бирнс решительно против какой бы то ни было попытки сотрудничать с Россией»[851].

Правительство США полагало, что ему удастся навязать Советскому Союзу, как и другим государствам, любые решения, и СССР, ослабленный тяжелыми потерями в годы Великой Отечественной войны, вынужден будет согласиться с ними. «Так как русские, – писал Трумэн, – понесли огромные потери в людях и материальных ценностях – более пяти миллионов убитыми на поле боя, многие миллионы бессмысленно загубленных Гитлером во время его вторжения на Украину, – мы надеялись, что Россия полностью присоединится к плану всеобщего мира»[852]. О характере этих планов легко можно было догадаться хотя бы по американским предложениям, касавшимся стран Восточной Европы.

Трумэн и его единомышленники прибыли на конференцию, чтобы диктовать свои условия мира. «Как и в течение всей войны, – справедливо отмечает Г. Колко, – американская делегация фактически прибыла с решимостью и намерениями лишь получать и ничего не давать взамен»[853]. Летом 1945 года государственный департамент принял решение, что основные соглашения, касающиеся послевоенного устройства мира, будут приняты не на мирной конференции, а скорее путем политических акций США. «Более глубокий смысл американской позиции означал, – пишет Г. Колко, – что американская мощь как непосредственно, так и с помощью соглашений с другими великими державами, станет определяющим фактором на дипломатической арене в послевоенный период». И далее: «Америка была уверена в том, что она могла выработать свой собственный мир, обращаясь непосредственно к каждой ситуации и каждой стране. Для достижения успеха необходимо было лишь сохранение и распространение своей власти на военной волне, которая нанесла глубокие раны всему мировому устройству и которая Избавила только Западное полушарие от бомб, крови и революционных потрясений»[854].

Претензии на мировое господство, на руководство миром со стороны США нашли свое отражение и в англо-американских отношениях. Выражением этих претензий было подчеркивание со стороны руководящих деятелей США, что Англия более не является равноправным партнером и что ее роль – второстепенная. «Решающим фактором стало ослабление Британской империи…, – отмечал советник президента адмирал Леги. – В экономическом отношении Англия была положена на лопатки, а в военном отношении в сравнении с Америкой – бессильна»[855]. Такое зависимое положение Англии вынуждены были признать и в Лондоне.

Позиция английской делегации на конференции, по существу, мало чем отличалась от американской. Не внесла изменений в нее и смена руководства делегаций. В связи с поражением консервативной партии на выборах английскую делегацию с 28 июля возглавлял новый премьер-министр – Эттли. Идена в составе делегации заменил новый министр иностранных дел – Бевин. Для политического лица последнего характерен, например, такой эпизод. Когда один из членов британского кабинета спросил у Бевина, как идут дела на конференции, тот ответил: «Как говорят лидеры забастовок, – слава богу, нет опасности в достижении соглашения»[856]. Участие лейбористских лидеров в работе конференции нисколько не способствовало взаимопониманию ее участников. Правда, в своих мемуарах Черчилль косвенно упрекает лейбористских лидеров в недостаточно твердой позиции. Черчилль пишет: «Я предполагал, в случае, если меня выберут, как многие ожидали, дать бой Советскому правительству по многочисленным вопросам». Черчилль признает, что он был готов на самые крайние меры и намеревался «устроить схватку в конце конференции и пойти на открытый разрыв с Советским Союзом скорее, чем уступить Польше территорию западнее Одера»[857].

Для того чтобы предотвратить дальнейшее падение роли Англии в мировых делах, Черчилль стремился всячески обострить советско-американские отношения. Как и другие английские лидеры до него, он пытался не допустить, чтобы какая-либо другая держава доминировала прежде всего в Европе. «Дело заключалось в том, – пишет Ми, – что Черчилль страстно желал преувеличить угрозу, которую представлял собой Сталин, обострить расхождения между Россией и Америкой… Он играл с огнем самым безнравственным образом»[858].

Отрицательно сказывалась на работе Потсдамской конференции и неопытность нового руководства США и Англии в дипломатических делах. Проявилось это уже в начале конференции, когда Трумэн, открыв первое заседание, вместо четкого определения порядка заседаний, стал подробно и долго излагать содержание пяти-шести американских документов. Потребовалось вмешательство других участников конференции, для того чтобы упорядочить дальнейший ход конференции.

Как явствует из ряда материалов, опубликованных в послевоенный период, недостаточно подготовленным к этой работе был и новый государственный секретарь Бирнс. Ведя, например, переговоры с советскими представителями по широкому кругу вопросов, он игнорировал мнение американского посла в Москве А. Гарримана, не учитывал опыт советско-американского сотрудничества. Роль нового премьер-министра Англии Эттли была более чем скромной. На той части конференции, на которой он возглавлял английскую делегацию, точку зрения Англии высказывал преимущественно министр иностранных дел Бевин. Последний не особенно ограничивал себя рамками дипломатического протокола, вел себя, как свидетельствуют участники конференции, весьма вольно, внося порой сумятицу в работу конференции. Одним словом, нельзя сказать, что смена караула в делегациях США и Англии содействовала повышению эффективности работы конференции.

Чем же тогда объяснялись в целом успешное завершение конференции, согласие делегаций западных держав с рядом важнейших демократических решений? В первую очередь возросшим международным авторитетом СССР. Роль Советского Союза в разгроме гитлеровской Германии была настолько значительна и подъем демократического движения был настолько велик, что правящие круги США не рисковали в ту пору идти на открытый разрыв с Советским государством. «Если вспомнить, – писал государственный секретарь Бирнс, – отношение народа Соединенных Штатов к Советам в первые дни после капитуляции Германии, можно будет согласиться с тем, что в результате наших страданий и жертв в общем деле Советский Союз имел в то время в Соединенных Штатах депозит доброй воли, равный, если не превышающий, таковой любой другой страны»[859].

Другой важный фактор, определявший позицию правительств США и Англии на Потсдамской конференции, – это крайняя заинтересованность в помощи СССР в войне против Японии. В официальном американском сборнике «Отношения Соединенных Штатов с Китаем» говорится, что в тот период «основной заботой американского правительства стало: добиться скорейшего вступления Советского Союза в войну с Японией, чтобы предотвратить возвращение Квантунской армии на родину в момент вторжения»[860]. Наконец, признание самого Трумэна не оставляет и тени сомнения в том, что этот фактор сыграл чрезвычайно важную роль для определения позиции американской делегации на конференции. Он пишет в своих воспоминаниях, что было много причин для его поездки в Потсдам, но наиболее срочным являлось то, чтобы получить от Советского правительства подтверждение вступления СССР в войну против Японии, в чем американские военачальники были более всего заинтересованы[861]. Об этом свидетельствует и переводчик Трумэна Ч. Болен: «Прежде всего он (Трумэн. – В.И.) хотел удостовериться в том, что Кремль выполнит положения соглашения о вступлении в войну с Японией»[862]. В свете приведенных выше материалов совершенно несостоятельно выглядит утверждение Черчилля о том, что на Потсдамской конференции правительства Англии и США не считали, что им нужна помощь Советского Союза для победы над Японией[863].

И наконец, последнее. Потсдамская конференция в определенном смысле подвела итоги советско-англо-американскому сотрудничеству за весь период войны. Правящие круги Лондона и Вашингтона, хотя и избрали «жесткий курс» в отношении СССР, вынуждены были принять на конференции совместно с Советским Союзом многие демократические решения, так как эти решения отражали освободительный, антифашистский характер войны, которую вели народы мира, в том числе английский и американский, на протяжении ряда лет. Потсдамские решения намечали такую программу послевоенного устройства мира, которая вытекала из задач, провозглашенных антигитлеровской коалицией в годы войны, соответствовала высоким идеалам свободолюбивых народов, объединившихся в борьбе против фашизма.

Утверждение Ч. Ми о том, что «в конце конференции они (руководители СССР, США и Англии. – В.И.) подписали не мирный договор, которого от них ожидала пресса, а нечто скорее соответствовавшее трехсторонней декларации о холодной войне»[864], не выдерживает серьезной критики. Потсдамская конференция стала венцом политического сотрудничества государств антигитлеровской коалиции, а не увертюрой «холодной войны», явившейся результатом нового, послевоенного курса Вашингтона и Лондона.

Несмотря на все трудности в работе конференции, вызванные позицией сторонников «жесткого курса», и на разногласия между ее участниками, Потсдамская встреча глав трех государств по праву принадлежит к числу важнейших международных конференций, на которой удалось добиться согласованного решения многих вопросов международной жизни между социалистическими и капиталистическими странами.

У истоков «атомной дипломатии» США

9 августа по приказу Верховного главнокомандования Советских Вооруженных Сил войска Забайкальского, 1-го и 2-го Дальневосточных фронтов, поддержанные авиацией, развернули наступление против японских войск по всему фронту. Одновременно советский Тихоокеанский флот перерезал коммуникации Квантунской армии с моря. Войска Забайкальского фронта, в состав которых входили части вооруженных сил Монгольской Народной Республики, в короткий срок преодолели горный хребет Хинган, который Япония рассматривала как неприступный естественный рубеж обороны. На всех участках фронта японское сопротивление было сломлено. Над Квантунской армией нависла угроза окончательного разгрома. Безнадежность дальнейшего сопротивления стала настолько очевидной, что 16 августа японское правительство направило союзникам телеграмму, в которой заявляло, что оно готово принять условия Потсдамской декларации.

В конце августа началась массовая капитуляция японских частей. Правда, в начале сентября отдельные японские отряды на Южном Сахалине, на Курильских островах, в восточной части Северо-Восточного Китая и в некоторых пунктах Северной Кореи продолжали сопротивление, но оно было решительно подавлено. Военные операции советских войск завершились полным разгромом японской армии.

2 сентября 1945 г. на борту находившегося в водах Токийского залива американского линкора «Миссури» состоялось подписание акта о капитуляции Японии. Японское правительство принимало условия Потсдамской декларации и заявляло о «безоговорочной капитуляции союзным державам японского императорского штаба, всех японских вооруженных сил и всех вооруженных сил под японским контролем вне зависимости от того, где они находятся».

Итак, война на Тихом океане была завершена. В соответствии с Ялтинским соглашением об условиях вступления Советского Союза в войну с Японией были ликвидированы последствия поражения русской армии в войне 1904-1905 годов.

На последней фазе войны с Японией произошло событие, оставившее глубочайший след в истории человечества: США применили атомное оружие против мирного населения японских городов. 6 августа американский самолет сбросил атомную бомбу над городом Хиросима. В течение нескольких секунд 40% всей территории города было превращено в пепел и 92% – полностью разрушено. 200 тыс. жителей города были убиты. Через несколько дней, 9 августа, такая же участь постигла город Нагасаки. Буквально в одно мгновение полностью сгорела одна треть города. 74 тыс. человек были убиты и 75 тыс. смертельно ранены. В течение многих десятилетий после этой бомбардировки уцелевшие жители Хиросимы и Нагасаки продолжали страдать от последствий атомной радиации[865].

Применение атомных бомб не диктовалось военной необходимостью. Поражение Японии было неотвратимо. Это хорошо понимали и в Токио, и в Вашингтоне, особенно учитывая вступление Советского Союза в войну против Японии. И тем не менее бомбы были сброшены. Объяснялось это тем, что указанная акция Вашингтона преследовала не столько военные, сколько сугубо политические цели. Она знаменовала собой начало эры «атомной дипломатии» США, попытки осуществления которой нанесли столь заметный ущерб международным отношениям в послевоенный период.

С самого начала работы над так называемым «Манхэттенским проектом», то есть разработки атомной бомбы в США, американские деятели и ученые, вовлеченные в нее, отдавали себе отчет о тех больших политических и военных последствиях, которые будет иметь создание атомной бомбы. Разработка нового вида оружия массового уничтожения, начатая в США в 1941 году, велась, естественно, в строжайшей тайне. Однако, учитывая союзнические отношения с Советским Союзом и его решающую роль в войне с гитлеровской Германией и ее союзниками, некоторые ученые – участники «Манхэттенского проекта» считали, что США должны поделиться информацией с Советским Союзом о работе над созданием атомной бомбы. Однако против этого решительно возражали военный министр Стимсон, государственный секретарь Бирнс, генерал Маршалл и др. Стимсон, например, считал, что СССР значительно отстает в разработке собственной атомной бомбы и, по его мнению, было бы неразумно сообщать ему об американской методике в этой области, не получив чего-либо взамен в дипломатической сфере[866]. Чем дальше продвигалась работа над созданием атомной бомбы, тем больше укреплялось в Вашингтоне убеждение в том, что наличие атомной бомбы следует использовать как фактор политического давления на Советский Союз. После Ялтинской конференции Стимсон стал рекомендовать действовать «осмотрительно» и ждать, «пока мы сможем получить значительно более существенные «плоды раскаяния» со стороны русских в ответ на наличие у США атомной бомбы».

В конце мая 1945 года вопрос о применении атомной бомбы уже формально рассматривался в Вашингтоне как с точки зрения войны против Японии, так и с точки зрения будущих отношений с Советским Союзом. Участник этих дискуссий Бирнс цинично признавал, что атомная бомба будет применена не с целью воздействия на Японию, а для того, чтобы «сделать Россию более сговорчивой в Европе»[867].

Накануне Потсдамской конференции, после очередного обсуждения вопроса о последствиях применения атомной бомбы Трумэн и Стимсон пришли к выводу, что пока бомба не будет применена против Японии, о ней вообще не следует информировать Советское правительство, а после этого отклонять любые вопросы, которые могут возникнуть у советской стороны. Стимсон конкретизировал сущность «атомной дипломатии»; он считал, что только в случае уступок со стороны Советского Союза в вопросах, касающихся Польши, Югославии, Румынии и Маньчжурии, американское правительство могло бы пойти «на раскрытие своих секретов» относительно атомной бомбы[868].

Для характеристики линии американских и английских руководителей весьма показательна их реакция на известие об успешном испытании атомной бомбы. Трумэн и Черчилль ликовали по поводу того, что это грозное оружие обеспечит господство западных держав в мировых делах. А. Брук в своих дневниках следующим образом описывает реакцию Черчилля на известие об испытании атомной бомбы: «Он… дал себя увлечь самым первым и довольно скупым сообщением о первом атомном взрыве, он уже видел себя способным уничтожить все центры русской промышленности и населения. Он немедленно нарисовал чудесную картину самого себя как единственного обладателя этих бомб, способного сбрасывать их там, где он пожелает…». По мнению английского премьера, это сделало бы его всемогущим[869].

С учетом успешного испытания атомной бомбы в Вашингтоне решили не дожидаться ее применения и сообщить о наличии у США этого нового грозного оружия массового уничтожения Советскому Союзу в ходе Потсдамской конференции с явной целью добиться от него уступок по обсуждавшимся на конференции вопросам. После одного из заседаний конференции, на котором рассматривались острые вопросы будущего Европы, президент США отвел главу советской делегации в сторону и сообщил ему о создании новой бомбы. «Я осторожно упомянул Сталину о том, что у нас есть новое оружие необычной разрушительной силы, – писал впоследствии Трумэн в своих мемуарах. – Русский премьер не проявил особой заинтересованности[870]. Сталин, по свидетельству Черчилля, наблюдавшего за этой беседой, отнесся к информации Трумэна совершенно спокойно, лишь поздравив и поблагодарив Трумэна за сообщение об этом военном изобретении[871].

Следует отметить, что «атомная дипломатия» планировалась в Вашингтоне не только в контексте советско-американских отношений, но и как важнейший метод американской внешней политики вообще. Г. Колко пишет, что к 31 мая 1945 г., по существу, все американские лидеры, связанные с созданием атомной бомбы, «согласились с тем, чтобы держать не только русских за пределами атомного клуба, но не предпринимать больше ничего, чтобы помогать англичанам, которых Стимсон даже хотел лишить информации о первом испытании»[872].

Хотя ожидаемого эффекта ни сообщение об испытании атомной бомбы, ни ее варварское применение на принципиальную позицию Советского Союза по вопросам мировой политики не произвели, тем не менее шантаж атомной бомбой, а затем и ядерным оружием и другими новейшими достижениями военной техники занял важнейшее место в арсенале дипломатии сторонников «жесткого курса» в США.

Атомная бомбардировка Соединенными Штатами японских городов показала, что самые совершенные виды оружия, применявшиеся в ходе наиболее разрушительной в истории войны 1939-1945 годов, блекли по сравнению с сокрушительной мощью нового оружия. С тех пор главная угроза человечеству исходила от нарастающей гонки ядерных вооружений. Поэтому центральное место в усилиях государств по укреплению мира и международной безопасности заняли переговоры, касающиеся ограничения гонки ядерных вооружений, ядерного разоружения.

Как только появилось атомное оружие, Советский Союз выступил за полное и безусловное запрещение и уничтожение этого оружия. Советское правительство исходило из того, что не может быть действенной и эффективной системы мира, если использование атомной энергии не будет подчиняться интересам прогресса человечества и применяться только в мирных целях.

В первых же заявлениях Советского Союза по вопросу о запрещении атомного оружия подчеркивалось, что продолжение использования этого открытия для производства оружия массового истребления способно лишь усиливать недоверие между государствами и держать народы мира в постоянной тревоге и неуверенности.

Запретить навеки атомное оружие тогда, когда оно еще только появилось на свет и им владело всего одно государство, да и то в сравнительно ограниченном количестве, было значительно легче, чем сейчас, когда ядерное оружие, во много крат превосходящее мощь атомных бомб, сброшенных на японские города, находится в арсеналах уже пяти ядерных держав и несколько десятков других государств в состоянии создать собственное ядерное оружие. Достаточно поставить вопрос, как выглядел бы сегодня мир, если бы ядерное оружие в соответствии с предложением Советского Союза было запрещено в самом своем зародыше и человечество не познало бы экономических, социальных и политических последствий гонки ядерных вооружений, чтобы представить себе ту колоссальную ответственность, которая лежит на империалистических государствах – противниках советского предложения о запрещении производства и применения оружия, основанного на использовании атомной энергии.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Небывалая в истории по своим масштабам и ожесточенности вторая мировая война закончилась полной победой над наиболее реакционной силой империализма – гитлеровским фашизмом, поставившим перед собой основной целью уничтожение первого в мире социалистического государства и установление мирового господства. Нанеся сокрушительное поражение врагу, советский народ и его вооруженные силы под руководством Коммунистической партии отстояли свободу и независимость Советского Союза, защитили дело Великой Октябрьской социалистической революции. Они внесли решающий вклад в победу над гитлеровской Германией и ее союзниками, в освобождение народов Европы от фашистского рабства, спасение мировой цивилизации.

Историческая победа над фашистскими государствами была достигнута прежде всего на фронтах войны. Советские вооруженные силы в ходе боевых действий сорвали гитлеровский план «молниеносной войны», а затем, перехватив инициативу, добились коренного перелома в войне и завершили разгром врага. Немалое значение для исхода войны и ее политических итогов, для послевоенного развития имела борьба на дипломатической арене. В тяжелых условиях войны, в течение сравнительно короткого периода времени Советскому Союзу удалось создать и возглавить широкий фронт народов и государств, объединившихся в войне против фашистского блока. С этой целью советская дипломатия добилась заключения ряда двусторонних и многосторонних соглашений, составивших международноправовую основу антигитлеровской коалиции.

Главные усилия советской внешней политики в годы Великой Отечественной войны были направлены на создание необходимых международных условий для скорейшего достижения победы над фашизмом и освобождения народов Европы и Азии от иностранного гнета. Шедшие по многим направлениям, эти усилия концентрировались прежде всего на борьбе за своевременное и последовательное выполнение союзниками СССР всех своих обязательств – от открытия второго фронта до поставок вооружения и оборудования, от отказа от ведения сепаратных переговоров с врагом до привлечения к активному участию в освобожденных от фашизма странах демократических, антифашистских сил. Успешно решалась в годы войны и задача дипломатического закрепления побед советских вооруженных сил на различных двусторонних переговорах и международных конференциях.

Большой вклад в достижение победы во второй мировой войне внесли народы и армии США, Великобритании, Франции, Китая, других государств антигитлеровской коалиции, которые являлись наиболее надежными союзниками советского народа в его смертельной схватке с силами гитлеровского фашизма. За широкое и добросовестное сотрудничество с СССР выступали и многие реалистически мыслящие деятели западных государств.

Однако среди правящих кругов США и Англии было немало руководящих деятелей, которые стремились к взаимному ослаблению Советского Союза и гитлеровской Германии, поражению национально-освободительного, коммунистического движения во всех странах мира. Немало потрудились эти деятели для того, чтобы с помощью различных неблаговидных маневров в политической и военной областях добиться изоляции Советского Союза на международной арене в послевоенный период. Не гнушались они с этой целью вступать в секретные переговоры с представителями фашистской Германии и ее сателлитов. Не исключали они и возможности прямой военной конфронтации с Советским Союзом на завершающем этапе войны. Наконец, большие надежды возлагали они на то, что Советский Союз, который понес огромные людские и материальные потери в годы войны, окажется в экономической зависимости от капиталистического мира и не будет играть какой-либо заметной роли в мировой политике.

Одним словом, правящие круги западных стран исходили из того, что в результате поражения гитлеровской Германии и ее союзников в войне им удастся добиться такого передела мира, который обеспечивал бы господство капиталистической системы в мировой политике.

Однако действительность начисто перечеркнула эти планы. Разгром германского фашизма и затем японского милитаризма оказал глубочайшее воздействие на весь ход мирового развития и привел к совершенно иным результатам. Как отмечается в постановлении ЦК КПСС «О 40-летии победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов», в результате победы создались благоприятные условия для борьбы трудящихся масс за свое социальное и национальное освобождение; укрепились позиции прогрессивных, демократических, миролюбивых сил, возросло влияние коммунистических и рабочих партий; возникла и успешно развивается мировая социалистическая система; ускорился процесс распада колониальной системы империализма, завершившийся ее крахом.

Советская дипломатия добилась закрепления в ряде важнейших международных документов периода войны таких политических принципов, которые благоприятствовали успешной борьбе народов, трудящихся масс за социальное и национальное освобождение, за установление новых, народно-демократических форм правления, проведение коренных социально-экономических преобразований. Именно поэтому исторические решения Тегеранской, Крымской и Потсдамской конференций подвергаются непрекращающейся критике со стороны адвокатов капитализма всех мастей и оттенков. Время от времени они предпринимают тщетные попытки объяснить коренные социально-экономические преобразования во многих странах мира в послевоенный период якобы имевшей место «договоренностью» между руководителями трех держав о разделе мира на «сферы влияния». Вся послевоенная история решительно опровергает эти вздорные утверждения апологетов империализма. Победы социалистической революции и успехи национально-освободительного движения в странах Европы, Латинской Америки, Азии и Африки, ликвидация позорной колониальной системы империализма отражают прежде всего неодолимую силу законов общественного развития и являются результатом завоеваний самих народов.

Советский Союз, как об этом свидетельствует дипломатическая история войны, являлся принципиальным противником раздела мира на «сферы влияния». С такого рода идеями, характерными для политики империализма, как известно, носился английский премьер-министр У. Черчилль, добивавшийся на протяжении всей войны искусственного создания различных антисоветских «федераций»

и «конфедераций», которые проводили бы угодный Лондону политический курс. Со своей стороны и руководители Соединенных Штатов Америки широко пропагандировали планы установления в послевоенный период господства «двух полицейских», «трех полицейских» и т. д., и под этой ширмой добивались распространения экономической и политической гегемонии США на освободившиеся от гнета германского и японского империализма страны. Эти исторические факты на Западе пытаются предать забвению.

Сотрудничество государств антигитлеровской коалиции, сыгравшее важное значение в достижении победы над фашизмом и получившее исключительно высокую оценку лидеров США и Англии в годы войны, стало в послевоенный период подвергаться нападкам со стороны сторонников «жесткого курса» – антисоветчиков и антикоммунистов. Они стали квалифицировать военно-политический союз антифашистских государств как «странный», «противоестественный», «зловещий», пыжась доказать, что сотрудничество с Советским Союзом невозможно.

Игнорируя уроки истории, наиболее реакционные силы империализма объявляют новый «крестовый поход» против социализма, пытаются добиться военного превосходства над СССР и его союзниками, безудержно взвинчивают гонку вооружений, с позиции силы стремятся диктовать свою волю суверенным государствам. Вторая мировая война показала, к чему приводит такая политика империализма.

Главный урок второй мировой войны состоит в том, что против войны надо бороться, пока она не началась. У народов Земли общая задача – отстоять мир, предотвратить ядерную катастрофу. Для осуществления этой задачи нужны сплоченные, согласованные и активные действия всех миролюбивых сил против агрессивного, авантюристического курса империализма.

ПРИМЕЧАНИЯ

1

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 41, с. 55.

2

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. I. М., 1946, с. 128.

3

См. История Коммунистической партии Советского Союза, т. 5, кн. 1. М., 1970, с. 157.

4

Ibid., р. 330.

5

Churchill W. S. The Second World War, vol. Ill, L., 1950, p. 616.

6

Harriman W. A. America and Russia in a Changing World. N. Y., 1971, p. 12.

7

Churchill W. S. Great War Speeches, L., 1957, p. 135-140.

8

См. Советско-английские отношения во время Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. Документы и материалы, т. I. М., 1983, с. 76 (далее: Советско-английские отношения…).

9

См. Внешняя политика СССР. Сборник документов (июнь 1941 – сентябрь 1945 г.г.), т. V. М., 1946, с. 63-64.

10

Page Arnot R. A History of the Scottish Miners, L., 1955, p. 258.

11

Dalton H. The Fateful Years. L., 1957, p. 365.

12

Документы и материалы по истории советско-польских отношений, т. 7, М., 1973, с. 198.

13

Правда, 1941, 1 авг.

14

См. Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. I, с. 134.

15

Цит. по: Грачев С. Помощь СССР народам Чехословакии в их борьбе за свободу и независимость (1941-1945 гг.). М., 1953, с. 56.

16

Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. Документы и материалы, т. I. М., 1983, с. 44 (далее: Советско-французские отношения…).

17

Там же, с. 48.

18

Там же, с. 52.

19

Документы министерства иностранных дел Германии, вып. II – Германская политика в Турции (1941-1943 гг.). М., 1946, с. 34.

20

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. I, с. 146.

21

Там же, т. I, с. 155-156.

22

См. Внешняя политика СССР. Сборник документов (июнь 1941 сентябрь 1945 гг.), т. V, с. 111-112.

23

Там же, с. 112.

24

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941-1945 гг., т. 1. М., 1976, с. 19 (далее: Переписка…).

25

Там же.

26

Там же.

27

Там же, с. 30.

28

См. Higgins Т. Winston Churchill and the Second Front. 1940-1943. N. Y., 1957, p. 72.

29

Переписка…, т. 1, с. 21.

30

Головко А. Вместе с флотом. – Октябрь, 1960, № 7, с. 198.

31

Советско-английские отношения…, т. I, с. 109.

32

Переписка…, т. 1, с. 29.

33

Там же, с. 30.

34

Советско-английские отношения…, т. 1, с. 124.

35

Там же, с. 152.

36

Переписка…, т. 1, с. 36.

37

См. Higgins Т. Op. cit., р. 75.

38

Churchill W. S. The Second World War, vol. Ill, p. 465-466.

39

Pryant A. The Turn of the Tide, 1939-1943, L., 1957, p. 261.

40

См. Переписка…, т. 1, с. 32.

41

Цит. по: Известия, 1941, 2 июля.

42

История внешней политики СССР, т. 1. М., 1980, с. 426.

43

Советско-американские отношения во время Великой Отечественной войны 1941-1945 гг., т. 1. М., 1984, с. 225-226 (далее: Советско-американские отношения…).

44

Documents on American Foreign Relations, vol. Ill, Boston, 1942, p. 364-365.

45

Langer W. L., Gleason S. E. The Undeclared War, 1940-1941, N. Y., 1953, p. 541.

46

Международная жизнь, 1981, № 8, с. 99.

47

Feis H. Churchill, Roosevelt, Stalin, L., 1957, p. 10.

48

The Secret Diary of Harold L. Ickes, vol. Ill, N. Y., 1954, p. 620.

49

См. Международная жизнь, 1981, № 8, с. 99.

50

Langer W. L., Gleason S. E. Op. cit., p. 545.

51

Внешняя политика СССР. Сборник документов (июнь 1941 – сентябрь 1945 гг.), т. V, с. 18.

52

Langer W. L., Gleason S. Е. Op. cit., p. 559.

53

Международная жизнь, 1981, JNTs 8, с. 100.

54

Langer W. L., Gleason S. E. Op. cit., p. 560.

55

Ibid., p. 561.

56

Feis H. Op. cit., p. 13.

57

См. Шервуд P. Рузвельт и Гопкинс. Глазами очевидца, т. 1, М., 1958, с. 546.

58

Там же, с. 543.

59

Там же, с. 544.

60

Langer W. L., Gleason S. Е. Op. cit., p. 560.

61

См. Dawson R. H. The Decision to Aid Russia, 1941. Chapel Hill, 1959, p. 273.

62

Morison S. E. American Contributions to the Strategy of World War II. L., 1958, p. 14.

63

CHirchill W. S. Great War Speeches, p. 147.

64

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. 1, с. 167.

65

Там же, с. 164.

66

Переписка…, т. 1, с. 25.

67

Шервуд Р. Указ. соч., т. 1, с. 603.

68

Churchill W. S. The Second World War, vol. Ill, p. 403.

69

Переписка…, т. 2, с. 7.

70

Международная жизнь, 1981, № 8, с. 103.

71

Soviet Diplomacy and Negotiating Behavior. Emerging New Context for _ US Diplomacy. Wash., 1979 (далее: Soviet Diplomacy…), p. 105.

72

Шервуд P. Указ. соч., т. 1, с. 608.

73

См. Langer W. L., Gleason S. E. Op. cit., p. 817.

74

Dieane J. R. The Strange Alliance, N. Y., 1947, p. 91.

75

См. Советско-английские отношения…, т. 1, с. 140-146.

76

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. 1, с. 175.

77

Harriman W. А. & Abel Е. Special Envoy to Churchill and Stalin 1941 – 1946, N. Y., 1975, p. 92.

78

Soviet Diplomacy…, p. 109.

79

Переписка…, т. 1, с. 38.

80

Times, 1941, Oct. 3.

81

Международная жизнь, 1981, № 8, с. 104.

82

Переписка…, т. 2, с. 9-10.

83

Международная жизнь, 1981, № 8, с. 105.

84

Hitler A. Mein Kampf. MCinchen, 1936, S. 742.

85

Speer A. Inside the Third Reich. N. Y., 1970, p. 173.

86

Цит. no: Galante P. Hitler lives and the Generals die. L., 1981, p. 105.

87

Известия, 1941, 14 июня.

88

Schmidt P. Statist auf Diplomatischer Btihne, 1923-1945. Bonn, 1950, S 538

89

The Ciano Diaries, 1939-1943, N. Y., 1946, p. 390.

90

Schmidt P. Op. cit., S. 546.

91

Cm. Wiskemann E. The Rome – Berlin Axis. L., 1949, p. 262.

92

См. Исраэлян В.Л., Кутаков Л.Н. Дипломатия агрессоров, М., 1967, с. 190.

93

Wiskemann Е. Op. cit., р. 284.

94

The Ciano Diaries, p. 421.

95

Ibid., p. 528.

96

См. Нюрнбергский процесс, т. II, М., 1958, с. 699.

97

Венгрия и вторая мировая война. М., 1962, с. 271.

98

См. Пушкаш А.И. Венгрия во второй мировой войне. М., 1963, с. 156.

99

Documents on German Foreign Policy, 1918-1945, ser. D (далее: DGFP), vol XIII, Wash., 1949, p. 320.

100

Ibid., p. 836.

101

См. Саломаа Э. Вовлечение Финляндии во вторую мировую войну в качестве союзницы фашистской Германии. – В кн.: Вторая мировая война. Общие проблемы. М., 1966, с. 401.

102

Erfurth W. Der Finnische Krieg. Wiesbaden, 1950, S. 196.

103

DGFP, vol. XIII, p. 61.

104

Lundin C. L. Finland in the Second World War. Bloomington, 1957, p. 127.

105

DGFP, vol. XIII, p. 720.

106

Ibid., p. 527.

107

Erfurth W. Op. cit., S. 68.

108

См. Переписка…, т. 2, с. 5.

109

См. Внешняя политика СССР. Сборник документов, т. V, с. 81-82.

110

История войны на Тихом океане, т. III, М., 1958, с. 380.

111

Исраэлян В.Л., Кутаков Л.Н. Указ. соч., с. 234.

112

Там же, с. 242.

113

Langer W., Gleason S. Op. cit., p. 905.

114

Исраэлян В.Л., Кутаков Л.H. Указ. соч., с. 252.

115

Pearl Harbor Attack. Hearings before the Joint Committee on the Investigation of the Pearl Harbor Attack, pt. 35, Wash. 1946, p. 691-692.

116

Grigg J. 1943. The Victory that never was. N. Y., 1980, p. 19.

117

Galante P. Op. cit., p. 115.

118

Переписка…, т. 1, с. 42.

119

Там же, с. 44.

120

Там же, с. 46.

121

Churchill W. S. The Second World War, vol. Ill, p. 475.

122

Ibid., p. 554.

123

Ibid.

124

См. Советско-английские отношения…, т. 1, с. 14.

125

Там же, с. 182.

126

Langer W. L., Gleason S. Е., Op. cit., p. 825.

127

См. Советско-английские отношения…, т. 1, с. 188-189.

128

Там же, с. 189.

129

Переписка…, т. 1, с. 33.

130

Churchill W. S. The Second World War, vol. Ill, p. 558.

131

Советско-английские отношения, т. 1, с. 198.

132

Broad L. Sir Anthony Eden. L., 1956, p. 171.

133

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. 1, с. 165.

134

См. История Великой Отечественной войны, т. 2. М., 1961, с. 357

135

Churchill W. S. The Second World War, vol. Ill, p. 574.

136

Ibid., p. 578-581.

137

Ibid., p. 583.

138

Шервуд P. Указ. соч., т. II, с. 16.

139

См. Советско-американские отношения…, т. I, с. 152.

140

Arnold Н.Н. Global Mission. N. Y., 1949, p. 303.

141

Cline R. The War Department, Washington Command Post; The Operations Division. Wash., 1951, p. 145.

142

Погью Ф.С. Верховное командование. М., 1959, с. 51.

143

Шервуд Р. Указ. соч., т. II, с. 104.

144

Feis Н. Op. cit., р. 58.

145

Мэтлофф М., Снелл Э. Стратегическое планирование в коалиционной войне 1941 – 1942 гг. М., 1955, с. 249.

146

Churchill W. S. The Second World War, vol. IV, L., 1951, p. 286.

147

Cm. Bryant A. Op. cit., p. 356-357.

148

Цит. no: Feis H. Op. cit., p. 52.

149

Churchill W. S. The Second World War, vol. IV, p. 289-290.

150

История внешней политики СССР. т. I.e. 431.

151

Советско-американские отношения…, т. 1, с. 149-150.

152

Внешняя политика СССР. Сборник документов, т. V, с. 171

153

Советско-английские отношения…, т. I, с. 225.

154

Там же, с. 228.

155

Там же, с. 229.

156

Churchill W. S. The Second World War, vol. IV, p. 293.

157

Переписка…, т. I, с. 50.

158

Там же, с. 60.

159

См. Советско-английские отношения…, т. 1, с. 237-240.

160

См. История внешней политики СССР, т. 1, с. 430.

161

Stettinius Е. R. Lend-Lease Weapon for Victory, N. Y., 1944, p. 205.

162

Standley W. H., Ageton A. A. Admiral Ambassador to Russia, Chi., 1955, p. 153.

163

Stettinius E. R. Op. cit., p. 207.

164

Переписка…, т. 2, с. 17-18.

165

История внешней политики СССР, т. 1, с. 435.

166

См. Переписка…, т. 2, с. 18.

167

См. История внешней политики СССР, т. 1, с. 435.

168

Шервуд Р. Указ. соч., т. II, с. 175.

169

Там же, с. 174.

170

Churchill W. S. The Second World War., vol. IV, p. 304.

171

Советско-американские отношения…, т. I, с. 179.

172

Там же, с. 192.

173

Шервуд Р. Указ. соч., т. II, с. 180.

174

Там же, с. 197.

175

См. Советско-американские отношения…, т. I, с. 197.

176

Шервуд Р. Указ. соч., т. II, с. 189.

177

Советско-английские отношения…, т. I, с. 249.

178

Churchill W. S. The Second World War, vol. V, L., 1952, p. 305.

179

Шервуд P. Указ. соч., т. II, с. 196.

180

Советско-американские отношения…, т. I, с. 224.

181

Churchill W. S. The Second World War, vol. IV, p. 342.

182

News Chronicle, 1942, July 27.

183

Шервуд P. Указ. соч., т. II, с. 234.

184

История внешней политики СССР, т. I, с. 436.

185

Churchill W. S. The Second World War, vol IV, p. 343.

186

Шервуд P. Указ. соч., т. II, с. 228.

187

Переписка…, т. 2, с. 24.

188

Переписка…, т. 1, с. 64.

189

Там же, с. 69.

190

Churchill W. S. The Second World War, vol. IV, p. 409.

191

Ibid., p. 428.

192

Ibid., p. 437-438.

193

Переписка…, т. 1, с. 74.

194

Там же.

195

Советско-английские отношения…, т. 1, с. 294.

196

Parliamentary Debates. House of Commons. Official Report, vol. 385, col. 27.

197

См. Павленко H. Решающая роль СССР и его вооруженных сил в разгроме германского империализма. – Военно-исторический журнал, 1960, № 1, с. 17.

198

Советско-английские отношения…, т. I, с. 248.

199

Churchill W. S. The Second World War, vol. IV, p. 310.

200

Cm. Harriman W. A., & Abel E. Op. cit., p.156.

201

Ibid., p. 154.

202

См. Советско-английские отношения…, т. I, с. 270.

203

См. Переписка…, т. 1, с. 66.

204

Там же, с. 68-69.

205

Harriman W. А. & Abel Е. Op. cit., р. 156.

206

Ibid., р. 154.

207

Ibid., р. 163.

208

См. Советско-французские отношения…, т. I, с. 147.

209

Clark М. W. Calculated Risk. L., 1956, p. 93.

210

См. Советско-французские отношения…, т. I, с. 60.

211

См. Де Голль Ш. Военные мемуары, т I, М., 1957, с. 782.

212

См. Советско-французские отношения…, т I, с. 90.

213

Де Голль Ш. Указ. соч., т. I, с. 662.

214

См. Советско-французские отношения…, т. I, с. 102.

215

Там же, с. 99.

216

Там же, с. 104.

217

Там же, с. 103.

218

Там же, с. 119.

219

Hillgruber A. Der 2 Weltkrieg. Kriegsziele und Strategien der grossen Machte. Stuttgart, 1982, S. 99.

220

Galante P. Op. cit., p. 135.

221

Speer A. Op. cit., p. 238.

222

См. Исраэлян В.Л., Кутаков Л.H. Указ. соч., с. 192.

223

The Ciano Diaries, p. 478.

224

Staatsmanner und Diplomaten bei Hitler. Zweiter Teil: 1942-1944. Herausgegeben von A. Hillgruber (далее: Staatsmanner und Diplomaten). Frankfurt a/M., 1980, S. 65.

225

Ibid., S. 132.

226

Ibid., S. 134.

227

Ibid., S. 49.

228

Румыния в годы второй мировой войны. Бухарест, 1964, с. 112.

229

Staatsmanner und Diplomaten, S. 58-59.

230

См. DGFP, vol. XIII, p. 467, 521, 529.

231

Ibid., p. 858.

232

Kallay N. Hungarian Premier, A Personal Account of a Nations Struggle in the Second World War, N. Y., 1954, p. 92.

233

Lukacs J. The Great Powers and Eastern Europe, Chi., 1953, p. 464.

234

Kallay N. Op. cit., p. 92.

235

Исраэлян B. Л., Кутаков Л.H. Указ. соч., с. 225.

236

Внешняя политика СССР, т. V, Сборник документов, с. 241.

237

См. Исраэлян В.Л., Кутаков Л.Н. Указ. соч., с. 227-228.

238

Там же.

239

Там же, с. 258.

240

История дипломатии, т. IV. М., 1975, с. 307.

241

Рагинский М.Ю., Розен б лит С.Я. Международный процесс главных японских военных преступников. М. – Л., 1950, с. 245.

242

История дипломатии, т. IV, с. 307

243

Там же, с. 308.

244

Подробнее см. Кутаков Л.Н. История советско-японских дипломатических отношений. М., 1962, с. 374-376.

245

См. Исраэлян В.Л., Кутаков Л.Н. Указ. соч., с. 312.

246

Переписка…, т. 2, с. 52.

247

Советско-английские отношения…, т. 1, с. 339.

248

Переписка…, т. 1, с. 115.

249

См. Шервуд Р. Указ. соч., т. II, с. 326-327.

250

См. King Е. J. and Whitehill W. М. Fleet Admiral King, L., 1953, p. 242.

251

Cm. Bryant A. Op cit., p. 540.

252

Churchill W. S. The Second World War, vol. IV, p. 586.

253

McNeill W. H. America, Britain and Russia, Their Cooperation and Conflict, 1941-1946. San Francisco – L., 1976, p. 265.

254

Churchill W. S. Op. cit., vol. IV, p. 606.

255

См. Harriman W. A. & Abel E. Op. cit., p. 182-183.

256

McNeill W. H. Op. cit., p. 263.

257

Morison S. E. Op. cit., p. 23.

258

Шервуд P. Указ. соч., т. II, с. 327.

259

Там же, с. 340-341.

260

Де Голль Ш. Указ. соч., т. 2, с. 94.

261

Шервуд Р. Указ. соч., т. II, с. 334.

262

Churchill W. S. The Second World War, vol. IV, p. 610.

263

Советско-французские отношения…, т. I, с. 144.

264

Там же, с. 145.

265

Harriman W. А. & Abel Е. Op. cit., р. 187.

266

The Memoirs of Cordell Hull, N. Y., 1948, p. 1365.

267

См. Рузвельт Э. Его глазами. М., 1947, с. 119-121.

268

Churchill W. S. The Second World War, vol. IV, p. 613.

269

Переписка…, т. 1, с. 108.

270

Там же, с. 113.

271

Leahy W. I was there, L., 1950, p. 174.

272

Harriman W. A. & Abel E. Op. cit., p. 179.

273

Документы министерства иностранных дел Германии, вып. II, – Германская политика в Турции. М., 1946, с. 98.

274

Там же, с. 92.

275

Там же, с. 82-83.

276

См. Исраэлян В.Л. Антигитлеровская коалиция. М., 1964, с. 209.

277

Переписка…, т. I, с. 95.

278

Там же, с. 95-96.

279

Там же, с. 106-107.

280

Churchill W. S. The Second World War, vol. IV, p. 631.

281

Переписка…, т. 1, с. 454.

282

Papen F. Memoirs, L., 1952, p. 495.

283

Churchill W. S. Op. cit., vol, IV, p. 635-636.

284

Переписка…, т. 1, с. 109-110.

285

Там же, с. 111 – 112.

286

Исраэлян В.Л. Указ. соч., с. 215.

287

Liddel Hart В. The German Generals Talk, N. Y., 1948, p. 229.

288

The Goebbels Diaries 1942-1943, L., 1948, p. 197

289

Переписка…, т. 1, с. 115, 123.

290

News Chronicle, 1943, May 3.

291

Cm. Standley W. H M A get on A. A. Op. cit., p. 341.

292

Цит. по: Шервуд P. Указ. соч., т. II, с. 371.

293

Standley W. H., Ageton A. A. Op. cit., p. 347

294

См. Известия, 1943, 16 марта.

295

Там же.

296

Исраэлян В.Л. Указ. соч., с. 233.

297

Там же, с. 234.

298

Переписка…, т. 2, с. 63.

299

Там же, с. 65.

300

См. Шервуд Р. Указ. соч., т. II, с. 416-417.

301

Leahy W. Op. cit., p. 190.

302

Переписка…, т. 2, с. 70.

303

Там же, с. 75-76.

304

Переписка…, т. I, с. 149-150.

305

Там же, с. 153.

306

Galante P. Op cit., p. 161.

307

The Goebbels Diaries, 1942-1943. L., 1948, p. 199.

308

См. Фальсификаторы истории (историческая справка). М., 1952, с. 72-73.

309

Kuby Е. Verrat auf deitsch. Hamburg, 1982, S. 166.

310

См. Alfieri D. Dictators Face to Face. L., i954, p. 216.

311

Цит. по: Исраэлян В.Л., Кутаков Л.H. Указ. соч., с. 264.

312

Там же.

313

Staatsmanner und Diplomaten, S. 170.

314

Ibid., S. 172.

315

The Ciano Diaries, p. 556.

316

Staatsmanner und Diplomaten, S. 165-166.

317

Ibid., S. 192.

318

Исраэлян В.Л., Кутаков Л.H. Указ. соч., с. 268.

319

Les Letters Secretes Echangees par Hitler et Mussolini. P., 1946, p. 184.

320

Mussolini B. Memoirs, 1942-1943. L., 1949, p. 171.

321

См., например, Wiskemann E. Op. cit., p. 296.

322

Исраэлян В.Л., Кутаков Л.H. Указ. соч., с. 271.

323

Deakin F. W. The Brutal Friendship. L 1962, p. 274.

324

Ibid.

325

Ibid., p. 280.

326

См. Нюрнбергский процесс, т. 2, с. 715.

327

Erfurth W. Op. cit., S. 142.

328

Goerlitz W. Der zweite Weltkrieg, 1939-1941. Bd. II. Stuttgart, 1QCO C 1Q4

329

Deakin F. W. Op cit., p. 137-138.

330

Исраэлян В.Л., Кутаков Л.Н. Указ. соч., с. 274.

331

Там же.

332

Там же, с. 275.

333

Cretzianu A. The Lost Opportunity. L., 1957, p. 89.

334

Kallay N. Op cit., p. 182.

335

Cretzianu A. Op. cit., p. 86.

336

Deakin F. W. Op cit., p. 139.

337

Mannerheim C.G.E. Memoirs. L., 1953, p. 460.

338

Wourinen J. H. Finland and World War 1939-1944. N. Y., 1948, p. 151.

339

См. АВП СССР, ф. 06, on. 5, д. 341; on. 29, л. 13.

340

См. Wuorinen J. H. Op. cit., p. 157.

341

Hillgruber A. Hitler, Konig Carol und Marschal Antonescu. Wiesbaden, 1965, S. 168-171.

342

Cretzianu A. Op. cit., p. 117.

343

Kallay N. Op cit., p. 154.

344

Montgomery J. Hungary, the Unwilling Satellite. N. Y., 1947, p. 162.

345

Cretzianu A. Op cit., p. 102.

346

См. Исраэлян В.Л., Кутаков Л.H. Указ. соч., с. 292.

347

Там же.

348

Там же

349

Kallay N. Op cit., p. 149.

350

См. Исраэлян В.Л., Кутаков Л.Н. Указ. соч., с. 295-296.

351

Цит. по: Внешняя политика Советского Союза, 1948. Документы и материалы, ч. 1. М., 1950, с. 455.

352

См. Исраэлян В.Л., Кутаков Л.Н. Указ. соч., с. 297.

353

Там же, с. 297-298.

354

Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 1953, с. 100.

355

См. Советская военная энциклопедия, т. 4, с. 539.

356

Deakin F. W. Op. cit., p. 353.

357

Mussolini В. Op. cit., p. 123. –

358

Staatsmanner und Diplomaten, S. 300.

359

Ibid., S. 287-288.

360

Ibid., S. 288.

361

Schmidt P. Statist and Diplomatischer Buhne, Bonn, 1947, S. 567.

362

Цит. по: Овсянин П. Конец режима Муссолини. М., 1965, с. 42.

363

Rintelen Е. Mussolini als Bundesgenosse. Stuttgart, 1956, S. 214.

364

Mussolini B. Op cit., p. 81

365

Galante P. Op cit., p. 181

366

Kuby E. Op cit., S. 215.

367

Feis H. Op cit., p. 160.

368

United States and Italy, 1936-1946. Wash., 1946, p. 51-52, 55-64.

369

Kogan N. Italy and the Allies. Cambr., 1956, p. 38.

370

Ibid.

371

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. 1, с. 353-354.

372

Правда, 1943, 9 сент.

373

The Memoirs of Cordell Hull, p. 1231

374

Cm. Grigg J. Op cit., p. 181.

375

Ibid., p. 182.

376

См. Ингерсолл P. Совершенно секретно. М., 1947, с. 43-44.

377

Шервуд Р. Указ. соч., т. II, с. 430.

378

Переписка…, т. 1, с. 167.

379

Советско-французские отношения…, т. I, с. 170.

380

Переписка…, т. I, с. 167-168.

381

Советско-французские отношения…, т I с. 240-241

382

Там же, с. 252.

383

Там же, с. 246.

384

Там же, с. 260.

385

The Memoirs of Cordell Hull, p. 1234.

386

Рузвельт Э. Указ. соч. с. 161

387

См. Московская конференция министров иностранных дел СССР, США и Великобритании (19-30 октября 1943 г.) Сборник документов. М., 1978 г. (далее: Московская конференция…), с. 18.

388

См. Внешняя политика Советского Союза в период Великой Отечественной войны, т. I, с. 118-119.

389

Московская конференция…, с. 96-97

390

Там же, с. 218.

391

Harriman W. А. & Abel Е. Op cit., р. 249.

392

Московская конференция…, с. 366.

393

Там же, с. 336.

394

Там же, с. 235.

395

Там же с. 174.

396

См. Ciechanowsky J. Defeat in Victory. N. Y., 1947, p. 237

397

Московская конференция…, с 174.

398

Там же, с. 253.

399

Там же, с. 172.

400

Там же, с. 194.

401

Там же, с. 192.

402

Harriman W. А. & Abel Е. Op cit., р. 250.

403

См. Московская конференция…, с. 351-352.

404

См. Mastny V. Russia’s Road to the Cold War. N. Y., 1979, p. 112.

405

Московская конференция…, с. 181.

406

Там же, с. 180.

407

Harriman W. А. & Abel Е. Op. cit., р. 249.

408

Цит. по: Backer J. Н. The Dicision to divide Germany. N. Y., 1978, p. 22.

409

Московская конференция…, с. 120.

410

Там же, с. 131.

411

Там же, с. 218.

412

Там же, с. 346-348.

413

Там же, с. 187.

414

Там же, с. 343.

415

Там же, с. 347.

416

Там же, с. 348.

417

Parliamentary Debates. House of Commons. Official Report, vol. 393, col. 1328.

418

Правда, 1943, 2 нояб.

419

Harriman W. A. & Abel E. Op cit., p. 258.

420

См. Тегеранская конференция руководителей трех союзных держав – СССР, США и Великобритании. Сборник документов. М., 1978 (далее: Тегеранская конференция…), с. 74.

421

Churchill W. S. The Second World War, vol. V, p. 289-290.

422

Тегеранская конференция…, с. 185.

423

См. Там же, с. 90-92.

424

Harriman W. А. & Abel Е. Op cit., р. 65.

425

Тегеранская конференция…, с. 93.

426

Churchill W. S. The Second World War, vol. V, p. 305.

427

Рузвельт Э. Указ. соч., с. 186-187.

428

См. Тегеранская конференция…, с. 128.

429

Эрман Дж. Большая стратегия, август 1943 – сентябрь 1944 гг М., 1958, с. 197.

430

Рузвельт Э. Указ. соч., с. 187-188.

431

Churchill W. S. The Second World War, vol. V, p. 315.

432

Тегеранская конференция…, с. 130.

433

Там же, с. 133-134.

434

Там же, с. 150.

435

Там же, с. 175.

436

Известия, 1943, 7 дек.

437

Тегеранская конференция…, с. 95.

438

Woodward L. British Foreign Policy in the Second World War, vol. IV, L., 1975, p. 147

439

Harriman W. A. & Abel E. Op. cit., p. 279.

440

См. Тегеранская конференция…, с. 114-116.

441

Рузвельт Э. Указ. соч., с. 180.

442

Тегеранская конференция…, с. 117

443

См. Тегеранская конференция…, с. 165-166.

444

Там же, с. 168.

445

Rozek Е. J. Allied Wartime Diplomacy: A Pattern in Poland, L., 1958, p. 158.

446

Тегеранская конференция…, с. 164.

447

Там же, с. 165.

448

Там же, с. 167

449

Там же.

450

Переписка…, т 1, с. 242-243.

451

Eden A. The Reckoning. Boston, 1965, p. 468.

452

Цит. no: Harriman W. A. & Abel E. Op. cit., p. 278.

453

Советско-американские отношения…, т. I, с. 459.

454

Harriman W. A. & Abel E. Op. cit., p. 278.

455

См. Тегеранская конференция, с. 135.

456

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. 11, М., 1946, с. 73.

457

Переписка…, т. 2, с. 129.

458

Parliamentary Debates. House of Commons. Official Report, vol. 399; col. 586.

459

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. 11, с. 60.

460

Там же, с. 61.

461

Там же.

462

Цит. по: Rozek Е. J. Op cit., р. 189.

463

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. 11, с. 340.

464

Harriman W. А. & Abel Е. Op. cit., р. 326.

465

Советско-английские отношения…, т. 2, с. 12.

466

Harriman W. А. & Abel Е. Op. cit., р. 321.

467

Переписка…, т. 1, с. 233.

468

Там же, с. 235.

469

Harriman W. А. & Abfel Е. Op. cit., р. 327.

470

Переписка…, т. 1, с. 252.

471

Там же, с. 253-254.

472

Там же, с. 255.

473

Там же, с. 241.

474

Переписка…, т. 2, с. 315.

475

Правда, 1944, 26 июля.

476

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. И, с. 155.

477

Переписка…, т. 1, с. 287-288.

478

Там же, с. 298.

479

См. Советско-французские отношения…, т. 2, М., 1983, с. 181.

480

Harriman W. А. & Abel Е. Op. cit., р. 337.

481

Переписка…, т. 1, с. 303.

482

The Times, 1944, Sept. 20.

483

Международная жизнь, 1958, № 8, с. 154.

484

Там же.

485

См. Зангезурский Д. Новые потуги фальсифицировать историю. – Международная жизнь, 1983, № 1, с. 113-124.

486

Международная жизнь, 1958, № 8, с. 154.

487

Churchill W. S. The Second World War, vol. V, p. 416-417.

488

Московская конференция…, с. 258.

489

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. 1, с. 379.

490

Цит. по: Земсков И. О так называемом «разделе» Югославии на «сферы влияния». – Международная жизнь, 1958, № 8, с. 79.

491

Churchill W. S. The Second World War, vol. V, p. 422.

492

Земсков И. Указ. соч., с. 79.

493

Там же, с. 80.

494

Тито И.Б. Избранные речи и статьи. М., 1973, с. 148-149.

495

См. Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. II, с. 236.

496

См. АВП СССР, ф. 7, оп. 5, д. 15, п. 12, л. 53.

497

Churchill W. S. The Second World War, vol. V, p. 213.

498

Советско-английские отношения…, т. 2, с. 57.

499

Цит. по: Ковальский Н. Итальянский народ против фашизма М 1957, с. 172-173.

500

Советско-английские отношения…, т. 2, с. 56.

501

См. Mannerheim С.G.E. Op. cit., p. 469–470.

502

См. Erfurth W. Op. cit., S. 162.

503

Cm. Wuorinen J. H. Op. cit., p. 161 – 162.

504

Советско-английские отношения…, т. I, с. 370.

505

См. Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. II, М., 1946, с. 89-90.

506

См. Lundin L. С. Op. cit., р. 198.

507

См. Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. II, с. 112-113.

508

См. Erfurth W. Op. cit., S. 225.

509

Цит. по: Исраэлян В. «П., Кутаков Л.Н., Указ. соч., с. 327.

510

Lundin L. С. Op. cit., р. 205.

511

Ibid., р. 210.

512

Hillgruber A. Op. cit., S. 179-180.

513

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. II, с. 105.

514

АВП СССР, ф. 06, оп. 6, д. 359, п. 37, л. 45.

515

См. Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. II, с. 174-175.

516

Staatsmanner und Diplomaten, S. 351.

517

Ibid., S. 389-397.

518

Horthy N. Memoirs. L., 1956, p. 207.

519

Цит. по: Исраэлян В.Л., Кутаков Л.H. Указ. соч., с. 339-340.

520

Венгрия и вторая мировая война. М., 1962, с. 321.

521

Цит. по: Исраэлян В.Л., Кутаков Л.Н., Указ. соч., с. 341.

522

Staatsmanner & Diplomaten…, S. 479.

523

Ibid., S. 338.

524

Ibid., S. 375.

525

См. Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. II, с. 185-186.

526

Цит. по: Исраэлян В.Л., Кутаков Л.Н., Указ. соч., с. 346.

527

АВП СССР, ф. 06, оп. 6, д. 581, п. 50, л. 195.

528

Friessner Н. Verratene Schlachten, Hamburg, 1956, S. 87

529

См. Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. II, с. 174.

530

Lundin С. L. Op. cit., р. 216.

531

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. II, с. 345.

532

Там же, с. 177.

533

Советско-английские отношения…, т. 2, с. 144.

534

Lundin С. L. Op. cit., р. 226.

535

Erfurth W. Op. cit., S. 271.

536

Ibid., S. 273.

537

Исраэлян В.Л., Кутаков Л.H. Указ. соч., с. 356.

538

Kriegstagebuch des Oberkommandos des Wehrmacht, Bd. 4, Frankfurt a/M, 1961, S. 810.

539

АВП СССР, ф. 074, on. 33, д. 6, п. ИЗ, л. 28.

540

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. И, с. 199.

541

Советско-английские отношения…, т. 2, с. 209.

542

Macartney С. A. October Fifteenth, part 2, Edinburgh, 1957, p. 337.

543

Немеш Д. Освобождение Венгрии. М., 1957, с. 33.

544

Macartney С. A., Op. cit., part. 2, p. 352.

545

См. Советско-английские отношения…, т. 2, с. 183.

546

Там же, с. 184.

547

Немеш Д. Указ. соч., с. 88.

548

Переписка…, т. 2, с. 146.

549

Grigg J. Op. cit., p. 245.

550

Ibid., p. 246-247

551

Feis H. Op. cit., p. 311.

552

Ibid., p. 310-311.

553

Советско-французские отношения…, т. 1, с. 320.

554

Feis Н. Op. cit., p. 314.

555

См. Советско-французские отношения…, т. 2, с. 33.

556

См. Grigg J. Op. cit., p. 233.

557

Churchill W. S. The Second World War, vol. V, p. 179.

558

Советско-французские отношения…, т. 2, с. 54.

559

Де Голль 111. Военные мемуары, т. 2, с. 252.

560

Churchill W. S. Op. cit., vol. V, p. 629-630.

561

Цит. по: Советско-французские отношения…, т. 2, с. 71.

562

Эрман Дж. Указ. соч., с. 339.

563

Советско-французские отношения…, т. 2, с. 50-51.

564

Там же, с. 64.

565

Там же, с. 65.

566

Там же, с. 111.

567

Feis Н. Op. cit., р. 471.

568

Советско-французские отношения…, т. 2, с. 218.

569

Там же, с. 196.

570

Там же, с. 162.

571

Там же, с. 163.

572

Там же, с. 183, 197.

573

Cooper D. Old Men Forget. The Autobiography of D. Cooper, L., 1953, p. 342.

574

Советско-французские отношения…, т. 2, с. 197-198.

575

Там же, с. 197.

576

Там же, с. 168.

577

Там же, с. 297.

578

Переписка…, т. 1, с. 334.

579

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. II, с. 329.

580

Советско-французские отношения…, т. 2, с. 214.

581

См. Сталин И. Указ. соч., с. 167-168.

582

The Memoirs of Cordell Hull, vol II, N. Y., 1948, p. 1661.

583

Cm. Eden A. Op. cit., p. 365.

584

The Diaries of Sir Alexander Cadogan, 1938-1945, N. Y., 1972, p. 653-654.

585

Postwar Foreign Policy Preparation, 1938-1945. U. S. Department of State. Publication 3580 (February 1950), p. 582-591, 595-606.

586

См. Конференция представителей СССР, США и Великобритании в Думбартон-Оксе (21 августа – 28 сентября 1944 г.). Сборник документов. М., 1978 (далее: Конференция в Думбартон-Оксе…), с. 73-99.

587

Там же, с. 95-100.

588

Там же, с. 103.

589

Там же, с. 99.

590

Там же с. 217.

591

The Memoirs of Cordell Hull, p. 1683.

592

Конференция в Думбартон-Оксе…, с. 139.

593

Там же, с. 167.

594

The Diaries of Sir Alexander Cadogan, 1938-1945, p. 661.

595

О международной Организации Безопасности. – Война и рабочий класс, 1944, № 20, с. 3.

596

Переписка…, т. 2, с. 169.

597

Bohlen Ch. Е. Witness to History, 1929-1969, N. Y., 1973, p. 160.

598

The Memoirs of Cordell Hull, vol. II, p. 1701.

599

The Diaries of Sir Alexander Cadogan, 1938-1945, p. 666.

600

См. Конференция в Думбартон-Оксе…, с. 55.

601

Там же, с. 213.

602

Цит. по: Memoirs of Lord Geadwyn. N. Y., 1972, p. 149-150.

603

Bohlen Ch. E. Op. cit., p. 160.

604

Cm. Kolko G. The Politics of War. N. Y., 1968, p. 274.

605

Сталин И. Указ. соч., с. 164.

606

Конференция в Думбартон-Оксе…, с. 238.

607

Цит. по: Эрман Дж. Указ. соч., с. 502.

608

Переписка…, т. 2, с. 169-170.

609

Churchill W. S. The Second World War, vol IV, L., 1954, p. 133-134.

610

Cm. Feis H. Op. cit., p. 405.

611

Cm. Stimson H. L., Bundy M. On Active Service in Peace and War, N. Y., 1948, p. 577.

612

Ibid., p. 334.

613

Cm. The Memoirs of Cordell Hull., p. 1617-1618.

614

Churchill W. S. The Second World War, vol. VI, p. 188.

615

Шервуд P. Указ. соч., т. II, с. 540-541.

616

См. Harriman W. А. & Abel Е. Op. cit., p. 353.

617

Шервуд P. Указ. соч., с. 542.

618

Переписка…, т. 2, с. 171.

619

Шервуд Р. Указ. соч., с. 543.

620

Harriman W. А. & Abel Е. Op. cit., р. 362.

621

Churchill W. S. The Second World War, vol. VII, p. 198.

622

Цит. по: Земсков И. Указ. соч., с. 74.

623

Переписка…, т. 2, с. 172-173.

624

Harriman W. А. & Abel Е. Op. cit., р. 357.

625

Rozek Е. J. Op. cit., р. 275.

626

Ibid., р. 271.

627

Ibid., р. 271-272.

628

Ibid., р. 279.

629

Ibid., р. 283.

630

Ibid., р. 285.

631

Переписка…, т. 1, с. 312.

632

Feis Н. Op. cit., р. 462-463.

633

Harriman W. А. & Abel Е. Op. cit., р. 364.

634

Parliamentary Debates. House of Commons. Official Report, vol. 404, col. 491-492.

635

Переписка…, т. 1, с. 348-349.

636

Там же, с. 349.

637

Там же, с. 350.

638

См. Крымская конференция руководителей трех союзных держав – СССР, США и Великобритании, 4 – 11 февраля 1945 г. Сборник документов. М., 1979, с. 10 (далее: Крымская конференция…).

639

Kolko G. Op. cit., p. 352.

640

Ibid., p. 346.

641

Ibid., p. 345-346.

642

The Conferences at Malta and Yalta, Wash., 1955, p. 514.

643

Ibid., p. 614.

644

Крымская конференция…, с. 66.

645

Там же, с. 68.

646

Bryant A. Triumph in the West. 1943-1946. L., 1959, p. 242.

647

Крымская конференция…, с. 225.

648

Там же, с. 64.

649

Bohlen Ch. Op. cit., p. 183.

650

Крымская конференция…, с. 22-23.

651

Там же, с. 23.

652

Bohlen Ch. Op. cit., p. 183.

653

Крымская конференция…, с. 73.

654

Clemens D. Yalta, N. Y., 1970, p. 42.

655

Крымская конференция…, с. 72.

656

Там же, с. 81.

657

Там же, с. 76-78, 115

658

Там же, с. 215.

659

Там же, с. 278.

660

Snell J. The Meaning of Yalta. Louisiana University Press, 1966, p. 72.

661

См. Переписка…, т. 2, с. 183.

662

Крымская конференция…, с. 122.

663

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. II, 1945, с. 51.

664

Крымская конференция…, с. 91, 96.

665

Там же, с. 149.

666

The Conferences at Malta and Yalta p. 773.

667

Ibid., p. 796-797.

668

Крымская конференция…, с. 142.

669

Kolko G. Op. cit., p. 364.

670

Крымская конференция…, с. 175.

671

Там же, с. 275-276.

672

Там же, с. 248-249.

673

Rozek Е. J. Op. cit., р. 312.

674

Ibid., р. 308. 310.

675

The Conferences at Malta and Yalla, p. 213.

676

См. Переписка…, т. 2, с. 184-185.

677

Там же, с. 190-192.

678

Там же, с. 192-194.

679

Rozek Е. J. Op. cit., р. 337

680

The Conferences at Malta and Yalta, p. 227

681

Ibid., p. 667

682

Churchill W. S. The Second World War, vol. VI, p. 321

683

Parliamentary Debates. House of Commons. Official Report, vol. 408, col. 1276.

684

Churchill W. S. The Second World War, vol. VI, p. 327

685

Soviet Diplomacy and Negotiating Behavior, p. 180.

686

The Conferences at Malta and Yalta, p. 93.

687

Крымская конференция…, с. 100.

688

Там же, с. 151.

689

Там же, с. 251.

690

The Conferences at Malta and Yalta, p. 396.

691

Dean I. R. Op. cit., p. 225.

692

The Conferences at Malta and Yalta, p. 396.

693

Cm. The Forrestal Diaries, N. Y., 1951, p. 31.

694

The Conferences at Malta and Yalta, p. 362.

695

Крымская конференция…, с. 274.

696

Там же, с. 141.

697

Harriman W. А. & Abel Е. Op. cit., р. 399.

698

См. Крымская конференция…, с. 273.

699

Там же, с. 282.

700

Правда, 1945, 13 февр.

701

Цит. по: Правда, 1945, 16 февр.

702

Daily Mail, 1945, Febr. 13.

703

Soviet Diplomacy and Negotiating Behavior, p. 188.

704

Bohlen Ch. Op. cit., p. 182.

705

Ibid., p. 182.

706

Clemens D. Op. cit., p. 287.

707

Ibid., p. 288, 290.

708

Churchill W. S. The Second World War, vol. VI, p. 371-372.

709

Ibid., p. 373.

710

Cm. Feis H. Op. cit., p. 587-588.

711

Переписка…, т. 2, с. 235.

712

Stettinius E. R. Roosevelt and the Russians, L., 1950, p. 61.

713

Churchill W. S. The Second World War, vol. VI, p. 407.

714

Ibid., p. 442.

715

Dulles A. The Secret Surrender. N. Y., 1966, p. 51.

716

Ibid., p. 147.

717

Schwarz U. The Eye of the Hurricane. Boulder, 1980, p. 142.

718

Переписка…, т. 2, с. 320.

719

Feis H. Op. cit., p. 584-585.

720

Ibid., p. 585.

721

Переписка…, т. 2, с. 321.

722

Waibel М. 1945, Kapitulation in Norditalien. Basel, 1981, S. 107.

723

Переписка…, т. 2, с. 321.

724

Там же, с. 212.

725

Там же, с. 214.

726

Там же, с. 219.

727

См. Feis Н. Op. cit., р. 591.

728

Переписка…, т. 2, с. 221.

729

Там же, с. 222-223.

730

Переписка…, т. 2, с. 223-224.

731

Kolko G. Op. cit., p. 379.

732

См. Waibel M. Op. cit., S. 173-174.

733

U. S. News and World Report, 1955, Apr., p. 39.

734

The Forrestal Diaries, p. 39.

735

Ibid., p. 49.

736

Churchill W. S. The Second World War, vol. VI, p. 400.

737

Цит. no: Clauss M. W. Der Weg nach Yalta…, Heidelberg, 1952, S. 260-261.

738

Churchill W. S. The Second World War, vol. VI, p. 429.

739

The Memoirs of Fieldmarschal Montgomery. L., 1958, p. 331-332.

740

Брэдли О. Записки солдата. М., 1957, с. 575.

741

Wilmot Ch. The Struggle for Europe, L., 1952, p. 693.

742

Эрман Дж. Указ. соч., с. 135, 145.

743

Там же, с. 137.

744

Там же, с. 147.

745

Цит. по: Wilmot Ch. Op. cit., p. 626.

746

Lagebesprechungen in Fuhrerhauptquartier. Herausgegeben von H. Heiber. DTV, 1964, S. 295.

747

Bernadotte F. The Fall of the Curtain. L., 1945, p. 18.

748

Schmidt P. Op. cit., S. 575.

749

Hesse F. Hitler and the English. L., 1954, p. 198.

750

Speer A. Op. cit., p. 440.

751

Churchill W. S. The Second World War, vol. IV, p. 413.

752

Кб Пег K. Der letzte Monat. Mannheim, 1949, S. 39-40.

753

Schellenberg W. S. Memoirs, L., 1958, p. 176.

754

Ibid., p. 177.

755

Cm. Bernadotte F. Op. cit; Schellenberg W. S. Op. cit; Kersten F. Memoirs, 1940-1945, N. Y., 1948.

756

Schellenberg W. S. Op. cit., p. 193.

757

Ibid., p. 191.

758

The Memoirs of Fieldmarshal Montgomery, p. 372.

759

См. Международная жизнь, 1961, № 4, с. 110.

760

См. Переписка…, т. 1, с. 394, 396.

761

Эрман Дж. Указ. соч., с. 152.

762

См. Hesse F. Op. cit., p. 280.

763

The Memoirs of Fieldmarshal Montgomery, p. 380-381.

764

Цит. no: Hillgruber A. Der 2 Weltkrieg, Kriegsziele und Strategien der grossen Machte, Stuttgart, 1982, S. 141.

765

Цит. no: Schulz J. Die Letzten 30 Tage. Aus dem Kriegstagebuch des OKW, Stuttgart, 1951, S. 62-63.

766

См. Конференция Объединенных Наций в Сан-Франциско. 25 апреля – 26 июня 1945 г. М., 1980 (далее: Конференция в Сан-Франциско…), с. 122-125.

767

Там же, с. 118, 126.

768

Kolko G. Op. cit., p. 467.

769

The Memoirs of Sir Alexander Cadogan, p. 732.

770

Ibid., p. 747.

771

Kolko G. Op. cit., p. 468.

772

Конференция в Сан-Франциско…, с. 407-408.

773

Там же, с. 552.

774

Kolko G. Op. cit., p. 476.

775

Конференция в Сан-Франциско…, с. 444.

776

Castaneda J. Mexico and the United N ations. N. Y., 1958, p. 139.

777

См. Конференция в Сан-Франциско…, с. 419.

778

Там же с. 511.

779

Neumann W. L. After Victory: Churchill, Roosevelt, Stalin and the Making of the Peace. N. Y., 1967, p. 167-168.

780

Конференция в Сан-Франциско…, с. 422.

781

Russel R. В. The United Nations & United States Security Policy. Wash., 1968, p. 31.

782

Конференция в Сан-Франциско…, с. 425.

783

Там же, с. 428-429.

784

Там же, с. 608.

785

Neumann W. L. Op. cit., p. 167.

786

Известия, 1945, 28 июня.

787

Churchill W. S. The Second World War, vol. VI, p. 439.

788

Ibid., p. 437.

789

Цит. по: Правда, 1954, 25 нояб.

790

Alperovitz G. Atomic Diplomacy: Hiroshima and Potsdam. The Use of the Atomic Bomb and the American Confrontation with Soviet Power N. Y., 1965, p. 19.

791

Новая и новейшая история, 1957, № 3, с. 158.

792

См. История внешней политики СССР 1917-1945. М., 1976, с. 440.

793

Herring G. С. Aid to Russia 1941 – 1946. N. Y., 1973, p. 162.

794

Feis H. Op. cit., p. 645.

795

Цит. по: Шервуд P. Указ. соч., т. II, с. 614.

796

История дипломатии, т. IV, с. 644.

797

Цит. по: Harriman W. А. & Abel Е. Op. cit., р. 466.

798

История дипломатии, т. IV, с. 644.

799

Там же.

800

См. Шервуд Р. Указ: соч., т. II, с. 654.

801

Harriman W. А. & Abel Е. Op. cit., р. 474-475.

802

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. III, с. 166.

803

См. Исраэлян В.Л., Кутаков Л.Н. Указ. соч., с. 400-406.

804

Butow R. J. С. Japan’s Decision to Surrender. Stanford, 1954, p. 49.

805

Kolko G. Op. cit., p. 547.

806

См. Исраэлян В.Л., Кутаков Л.Н. Указ. соч., с. 409.

807

Там же.

808

Там же, с. 413.

809

Там же, с. 414.

810

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. III, с. 362-363.

811

Leahy W. Op. cit., p. 390.

812

Берлинская (Потсдамская) конференция руководителей трех союзных держав – СССР, США и Великобритании (17 июля – 2 августа 1945 г.). Сборник документов. М., 1980 (далее: Потсдамская конференция…), с. 484.

813

Там же с. 465.

814

См. Truman Н. S. Memoirs, vol. I. Years of Decision. N. Y., 1955, p. 390.

815

Kolko G. Op. cit., p. 57.

816

Ibid.

817

Потсдамская конференция…, с. 208.

818

Там же, с. 211.

819

Там же, с. 197.

820

Там же, с. 431-432.

821

Там же, с. 489-491.

822

Там же, с. 264.

823

Там же, с. 45.

824

Там же, с. 316-317.

825

Там же, с. 181.

826

См. Крымская конференция…, с. 268.

827

Потсдамская конференция…, с. 330.

828

Там же, с. 353.

829

Там же, с. 179.

830

Там же, с. 474.

831

Там же, с. 459-462.

832

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, с. 301-303.

833

Потсдамская конференция…, с. 493.

834

Там же, с. 117, 122.

835

Там же, с. 118.

836

Там же, с. 331-332.

837

Kolko G. Op. cit., p. 576.

838

Ibid.

839

См. Потсдамская конференция…, с. 136.

840

Там же, с. 89.

841

Там же, с. 323.

842

Там же, с. 82.

843

Там же, с. 43.

844

Harriman W. А. & Abel Е. Op. cit., р. 429.

845

Потсдамская конференция…, с. 31.

846

Там же, с. 300.

847

Там же, с. 54.

848

Мее Ch. The Meeting at Potsdam, W. Y., 1975, p. 308.

849

Потсдамская конференция…, с. 129.

850

Truman H. S. Op. cit., p. 402.

851

Цит. no: Kolko G. Op. cit., p. 291, 593.

852

Truman H. S. Op. cit., p. 350.

853

Kolko G. Op. cit., p. 593.

854

Ibid.

855

Leahy W. Op. cit., p. 294.

856

Цит. no: Mee Ch. Op. cit., p. 294.

857

Churchill W. S. The Second World War, vol. VI, p. 582.

858

Mee Ch. Op. cit., p. 38.

859

Byrnes J. F. Speaking Frankly, K., 1947, p. 71.

860

U. S. Relations with China. With Special Reference to the Period 1944-1949, p. 8.

861

Truman H. S. Op. cit., p. 411.

862

Bohlen Ch. Op. cit., p. 229.

863

Cm. Churchill W. S. The Second World War, vol. VI, p. 554.

864

Mee Ch. Op. cit., p. XIII-XIV.

865

Cm. The Nuclear Threat to Our World. UN Department of Public Information. N. Y., 1982.

866

Cm. Feis H. The Atomic Bomb and the End of World War II. Princeton, 1966, p. 31-33.

867

Цит. no: Kolko G. Op. cit., p. 540.

868

Cm. Foreign Affairs, 1957, Jan., p. 347.

869

Kolko G. Op. cit., p. 542.

870

Цит. no: Bryant A. The Triumph in the West, L., 1959, p. 478.

871

Truman H. S. Op. cit., p. 416.

872

Churchill W. S. The Second World War, vol. VI, p. 670.

873

Kolko G. Op. cit., p. 543.

1

«Я страшно обрадовался, когда Советский Союз вступил в войну против Германии, вспоминал он в беседе с автором книги в 1958 году. – Как только я услышал эту новость 22 июня, я велел у себя дома проиграть на всю громкость граммофонную пластинку с музыкой “Интернационала”».

2

4 октября 1941 г., через несколько дней после окончания московской конференции, заместитель председателя Совинформбюро С.А. Лозовский сделал специальное заявление о свободе вероисповедания в Советском Союзе. В этом заявлении С.А. Лозовский подробно охарактеризовал политику СССР в религиозном вопросе и разъяснил Конституцию СССР, в которой записано, что «свобода отправления религиозных культов… признается за всеми гражданами». В заявлении было подчеркнуто, что «представители всех религий в СССР решительно выступают против нацистского бандитизма и варварства» (см. Правда, 1941, 5 окт.).

3

К их числу относился, видимо, и сам Иден. Когда много лет спустя автор настоящей книги обратился к бывшему министру иностранных дел с просьбой прокомментировать мнение о том, «что, если бы оба правительства смогли обсудить откровенно и разрешить существовавшие разногласия и противоречия в англо-советских отношениях, включая проблему советских западных границ, в самом начале войны, не откладывая их, была бы создана лучшая база для откровенного взаимопонимания во время войны и для решения послевоенных проблем», Иден ответил на это следующим: «Вы вполне можете быть и правы в вашем суждении. Я сам был за рассмотрение вопросов, связанных с мирными послевоенными отношениями с Советским правительством, в как можно более ранний период».

4

Состояние войны между Китаем и Японией фактически существовало с момента нападения Японии на Китай, то есть с 7 июля 1937 г., однако правительство Чан Кайши объявило войну Японии лишь 9 декабря 1941 г.

5

Один из руководителей Коммунистической партии Великобритании Галлахер заявил в английском парламенте в январе 1942 года: «Если главной задачей стратегии является война против нацистов, то что же является главной политической задачей? Не теснейший ли контакт с Советским Союзом, значительно больший, чем с Америкой? Я ничего, кроме уважения, не питаю к президенту Соединенных Штатов и к американскому народу, но разве не очевидно, что если политические связи и отношения определяются стратегией, то на первом месте идет Советский Союз, а не Америка. Вы же ставите на первое место Америку. Почему? Потому что это соответствует нашей стратегии? Нет, потому что это находится в соответствии с политическими предубеждениями наших правящих кругов. Америка является капиталистической страной. Капиталистической страной является и Англия» (Parliamentary Debates, House of Commons. Official Report, vol. 337, col. 850).

6

«Подписанный договор, – сообщала газета «Таймс» в редакционной статье, – влечет за собой всестороннее признание Великобританией того факта, что как русская мощь и выносливость сыграют значительную роль в достижении победы, так и русская безопасность неизбежно окажется, когда наступит соответствующее время, одной из главных основ любого европейского урегулирования. Русская заинтересованность в активном участии Британии в организации безопасности и экономическом процветании Европы не менее глубока и прочна, и на этой взаимной заинтересованности в мире и благополучии на беспокойном Европейском континенте покоятся прочные основы англо-советской дружбы и сотрудничества» («Times», June 12, 1942).

7

13 августа 1941 г. венгерский посланник в Вашингтоне доносил в Будапешт, что «американское правительство с пониманием относится к участию Венгрии в войне против русских и расценивает ее действия в этом отношении так же, как и действия Финляндии». Посланник доложил, что К. Хэлл «весьма высоко оценил нашу антибольшевистскую позицию и доверительно сообщил, что каждый здравомыслящий американец с опасением думает о возможности усиления Советов». Позже, в мае 1942 г., венгерский посланник информировал Будапешт о том, что помощник государственного секретаря Берли сделал следующее заявление: «В случае поражения венгерская армия должна уцелеть, оставшись на своей территории, так как в противном случае некому будет остановить русскую армию» (см. Macartney С. A. October Fifteenth. A History of Modern Hungary, 1929-1945, part 2, Edinbourgh, 1957, p. 234).

8

Не выдерживают серьезной критики утверждения буржуазных авторов о том, что поражения вермахта под Курском объяснялись, в частности, тем, что Гитлер в самый разгар Курской битвы приказал перебросить в Италию некоторые танковые части (см., например, Galante P. Hitler lives and the Generals Die. L. 1981, p. 180).

9

В редакционной статье газеты «Правда» от 28 июля 1943 г. был дан следующий анализ положения фашистской Италии: «Участие фашистской Италии в войне на стороне гитлеровской Германии, особенно с того момента, как кровавый «фюрер» вероломно напал на Советский Союз, это непрерывная цепь жестоких и позорных поражений, раскрывших как военную слабость Италии, так и крайнюю напряженность ее внутриполитического положения. Разоренная, нищая, истощенная войнами, которые велись в угоду сумасбродным, разбойничьим замыслам Муссолини, фашистская Италия в силу своей слабости, как военной, так и экономической, становилась все более и более зависимой от гитлеровской Германии и в конце концов превратилась в ее вассала, в жалкий придаток “третьей империи”».

10

Корреспондент агентства Рейтер, касаясь созыва квебекской конференции, писал из Вашингтона: «Примечательно, что скорее летние победы Красной Армии, чем англо-американские успехи в Тунисе и на Сицилии, обусловили необходимость быстрого пересмотра планов союзников спустя всего десять недель после вашингтонской конференции» (см. «Война и рабочий класс», 1943, № 6, с. 3).

11

Западногерманский историк А. Хиллгрубер считает, что на конференции в Квебеке американцы впервые открыто выступили по вопросам военной стратегии против британской позиции. «Рузвельт призвал к окончательному открытию «настоящего» второго фронта путем вторжения во Францию в мае 1944 года и добился этого», – пишет он (см. Hillgruber A. Der 2 Weltkrieg, Stuttgart, 1982, S. 126).

12

А. Гарриман отмечает: «По моему мнению, Сталин проявил во время дискуссии по Индии большую искушенность, чем Рузвельт. Было интересно, что Сталин понимал всю сложность и запутанность индийского общества. В беседах с ним меня неоднократно поражали его глубокие знания о других странах, что было тем более примечательно ввиду того, что он редко бывал за рубежом» (Harrlman W. А., & Abel Е. Special Envoy to Churchill and Stalin. 1941-1946. N.Y., 1975, p. 266).

13

Переговоры Рузвельта и Черчилля с президентом Турции И. Иненю состоялись в Каире 4-7 декабря, однако практических результатов они не дали. Турецкие руководители по-прежнему уходили от четкого определения своей позиции по вопросу об участии Турции в войне.

14

В свете позиции, изложенной в Тегеране Рузвельтом, никак нельзя согласиться с утверждением американского автора Бейкера: «Что касается режима послевоенной Германии, то именно политический вакуум, созданный нежеланием Рузвельта и неспособностью на начальном этапе Трумэна принять решение о конкретном плане действий (в отношения Германии. – В.Я.), явился главной причиной осуществления ряда мелких, непоследовательных шагов, которые и привели к разделу страны» (Backer J. Н. The Dicision to divide Germany. Durham, 1978, p. 172). Как свидетельствуют материалы Тегеранской конференции, конкретный план расчленения Германии США четко сформулировали еще задолго до окончания войны.

15

11 августа 1943 г. Советскому правительству были вручены одновременно две памятные запнскн по польскому вопросу – английская н американская. В них выражалось сожаление по поводу разрыва дипломатических отношений и предлагалось содействие в их восстановлении. Однако и английский, и американский документы обходили молчанием вопрос о причинах, которые вынудили Советское правительство прервать дипломатические отношения с польским эмигрантским правительством в Лондоне. Английская и американская памятные записки касались главным образом второстепенного вопроса о выезде из СССР польских подданных н их семей и т. д.

16

Западногерманский автор В. Вагнер пишет, что идея Черчилля заключалась в том, чтобы «удержать коммунизм на "линии Керзона”> (Wagner W. Die Entstehung der Oder-Neise Linie in den diplomatischen Verhandlungen. Stuttgart, 1953, S. 82).

17

В. Мастни пишет, что «именно благодаря превосходству советской дипломатии» Советский Союз мог с уверенностью идти на переговоры с США н Англией в Тегеране (Mastny V. Russian Road to the Cold War N. Y., 1979, p. 122).

18

Переговоры проходили в два этапа: 1) переговоры представителей СССР, США и Англии с 21 августа по 28 сентября и 2) переговоры США и Англии с Китаем с 29 сентября по 7 октября.

19

Листок бумаги с таблицей Черчилля оказался впоследствии у Дикина, которому, по утверждению последнего, английский премьер подарил этот листок на память о его деятельности в Югославии. Дикин показывал этот листок автору весной 1958 г. Вряд ли Черчилль подарил бы этот «документ» частному лицу, если бы он действительно отражал какую бы то ни было договоренность.

20

В редакционной статье «Правды» 21 октября позиция Советского Союза по польскому вопросу была изложена следующим образом: «Понятно, что народы Советского Союза кровно заинтересованы в том, чтобы будущая Польша вместе с другими нашими западными соседями перестала служить коридором для всякой политики новой германской агрессии. Нашим соседом должна быть свободная, сильная, демократическая Польша, навсегда отказавшаяся от захватнических поползновений в отношении украинского и белорусского народов. В то же время только такая Польша, в которой к власти призваны люди, ставящие своей целью устроение государственной жизни на основе демократических принципов, способна осуществить освобождение польского народа от гнета феодалов-помещиков, наделение польского крестьянства землей. Только такая Польша явится не очагом беспокойства и военной опасности на западных границах нашей Родины, а одним из устоев прочного мира в Европе».

21

При обсуждении вопросов стратегии Черчилль более не выдвигал пресловутого «балканского варианта», хотя накануне конференции вопрос о возможной англо-американской оккупации части стран Центральной и Юго-Восточной Европы живо обсуждался между представителями США и Англии.

22

См. «Правда», 24 сентября 1958 г. По данным, представленным в 1945 г. в Парижскую репарационную комиссию государствами – членами комиссии, прямой ущерб, причиненный Германией и ее союзниками в Европе 18 государствам – членам комиссии, был оценен в 53,4 млрд. долл. Наиболее крупные потери понесли (в млн. долл.): Франция – 21 143, Югославия – 9145, Великобритания – 6383. Потери США составили 1,26 млрд. долл. Потери Польши, которая не участвовала в указанной конференции, так как ее репарационные требования удовлетворялись из советской доли репараций с Германии, составляли 38% ее национального достояния.

23

Американское бюро стратегических служб подготовило к Крымской конференции исследование «Проблемы германских репараций», в котором отмечалось, что, «в отличие от распространенного мнения, изучение вопроса не указывает на то, что выплата Германией больших сумм является невозможной» (см. Backer J. Н. The Decision to divide Germany. Durham, 1978, p. 25).

24

Хотя переписка в связи с «бернским инцидентом» шла в основном между Москвой и Вашингтоном, Лондон был информирован о ней. Английское правительство полностью поддержало американскую позицию и в начале апреля сообщило Советскому правительству, что оно солидаризируется с протестом Вашингтона. Последнее советское послание по этому вопросу было расценено в Вашингтоне и Лондоне как выдержанное в «более умеренных тонах». Незадолго до своей смерти Рузвельт писал Черчиллю по поводу «бернского инцидента»: «Я бы хотел, насколько возможно, смягчить этот принципиальный вопрос, поднятый русскими, потому что такие вопросы в той или иной форме возникают ежедневно и большинство из них разрешается, как разрешился и вопрос о встрече в Берне. Все же нам следует проявлять твердость. Пока наша линия поведения была правильна» (см. Эрман Дж. Большая стратегия. Октябрь 1944 – август 1945, с. 131).

25

Имеется в виду смерть русской императрицы Елизаветы и восшествие на престол поклонника пруссаков Петра III, что спасло Фридриха II от разгрома (подробнее см. Trevor-Roper Н. R. The Last Days of Hilter. N. Y., 1947, p. 100).

26

Всего в конференции приняло участие 22 государства Американского материка, 4 – Африканского (Египет, Эфиопия, Либерия и Южно-Африканский Союз), 8 – Азиатского (Китай, Индия, Иран, Ирак, Ливан, Сирия, Саудовская Аравия, Турция), а также Филиппины, Австралия, Новая Зеландия. Европейский континент был представлен на конференции 13 странами-участницами (СССР, Англия, Франция, УССР, БССР, Чехословакия, Югославия, Бельгия, Греция, Люксембург, Голландия, Норвегия и Дания). Из-за позиции английского и американского правительств некоторые социалистические страны, правительства которых не были признаны США и Англией (Польша, Монголия, Албания), не смогли принять участия в конференции. Что касается Советского правительства, то оно, стремясь придать новой международной организации наиболее широкий характер, не возражало против присутствия на конференции всех приглашенных стран, независимо от того, имеют соответствующие страны дипломатические отношения с СССР или нет

27

А.А. Громыко – глава делегации, В.В. Кузнецов, А.А. Соболев. А.И. Лаврентьев, К.В. Новиков, и др. члены делегации.

28

«Потсдам отличался от двух предыдущих конференций военного времени, – вспоминает американский участник всех трех встреч в верхах Ч. Болен, – по тону, стилю и существу. Во-первых, война в Европе завершилась полной победой. Война на Тихом океане, в которую Советский Союз еще не вступил, близилась к концу. Даже до взрыва первой атомной бомбы было ясно, что Япония не продержится в течение 18-месячного периода, как это предполагалось объединенным комитетом начальников штабов в Ялте. В результате на конференции царило чувство расслабленности, она не носила принудительного характера, что, в свою очередь, вело к более свободному обмену мнениями. В отличие от Тегерана и Ялты, конференций, которые были строго засекречены, о потсдамских встречах было известно всему миру» (см. Bohlen Ch. Witness to History. N. Y., 1973, p. 227).

29

«Со своей стороны Бирнс, – пишет американский автор Г. Колко, – почти с самого начала (конференции. – В.И. ) выступал за то, чтобы сделать упор на зональной экономике, что открыто подразумевало разделение Германии» (см. Kolko G. The Politics of War. The World and the United States Foreign Policy, 1943-1945. N. Y., 1968, p. 571).

30

7 июля 1945 г. были подписаны советско-польский торговый договор и соглашение о взаимной поставке товаров, закладывавшие основы тесных экономических связей между СССР и Польшей. 14 марта того же года было заключено торговое соглашение между СССР и Болгарией, 8 мая – между СССР и Румынией, 13 апреля – советско-югославское соглашение о взаимной поставке товаров на 1945 год, 27 августа – советско-венгерское соглашение об экономическом сотрудничестве и взаимных поставках и ряд других.

31

СМИД учреждался в составе министров иностранных дел СССР, США, Англии, Китая и Франции. Вначале местом достоянного пребывания этого органа был избран Лондон, но затем было решено устраивать совещания поочередно в столицах великих держав.

Content

В.Л. Исраэлян
ДИПЛОМАТИЯ В ГОДЫ ВОЙНЫ (1941–1945)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава I У ИСТОКОВ АНТИГИТЛЕРОВСКОЙ КОАЛИЦИИ

Нападение Германии на СССР

Первые шаги на пути англо-советского сотрудничества

Расширение международных связей СССР

Совместные акции СССР и Англии на Ближнем и Среднем Востоке

Постановка Советским правительством вопроса о втором фронте

Реакция Вашингтона на нападение Германии на СССР

Встреча Рузвельта и Черчилля в Арджентии

Московская конференция 1941 года

Глава II РАСШИРЕНИЕ ВОЙНЫ И КОНСОЛИДАЦИЯ ДВУХ ПРОТИВОБОРСТВУЮЩИХ ВОЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИХ СОЮЗОВ

Европейские союзники Гитлера

Агрессия Японии на Тихом океане и консолидация фашистского блока

Победа под Москвой и расширение сотрудничества антифашистских государств

Глава III ДВА ПОДХОДА К ВЕДЕНИЮ ВОЙНЫ ПРОТИВ ФАШИСТСКОГО БЛОКА

Не форсирование победы, а затяжка войны

Переговоры в Лондоне и англо-советский договор

Советско-американские переговоры и договоренность об открытии второго фронта в 1942 году

Черчилль бьет отбой. Визит в Москву

Глава IV ДИПЛОМАТИЯ АГРЕССОРОВ НА ПЕРЕПУТЬЕ

Трещины в оси Берлин-Рим

Грызня в фашистском стане

Новый нажим Берлина на Токио

Глава V КОРЕННОЙ ПЕРЕЛОМ В ВОЙНЕ И МЕЖСОЮЗНИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ

Международные последствия Сталинградской битвы

Конференция в Касабланке. Де Голль или Жиро?

«Турецкая карта» Черчилля

Вопрос о втором фронте. Поставки и межсоюзнические отношения

Расширение международных связей СССР. Советско-польские отношения

Глава VI КРИЗИС ФАШИСТСКОЙ ДИПЛОМАТИИ

Бесплодные потуги итальянской дипломатии

Новый нажим Гитлера на своих союзников

Мирный зондаж сателлитов гитлеровской Германии

Победа под Сталинградом и маневры японской дипломатии

Глава VII КРАХ ОСИ БЕРЛИН-РИМ И АНГЛО-АМЕРИКАНСКАЯ ДИПЛОМАТИЯ

Победы Красной Армии летом 1943 года и события в Италии

Капитуляция Италии

Конференция в Квебеке

Глава VIII ВАЖНЫЕ ВСТРЕЧИ БОЛЬШОЙ ТРОЙКИ.

Московская конференция

Конференция в Каире

Тегеранская конференция

Глава IX ДИПЛОМАТИЯ СОЮЗНИКОВ В ПЕРИОД ОСВОБОЖДЕНИЯ ЕВРОПЫ ОТ ФАШИСТСКОЙ ОККУПАЦИИ

Крепнущее сотрудничество

Начало освобождения Польши и польский вопрос

Югославский вопрос в англо-советских отношениях

Различия в политике союзников в отношении освобожденной Италии

Глава X РАЗРЫВ БОЛГАРИИ, ВЕНГРИИ, РУМЫНИИ И ФИНЛЯНДИИ С ГИТЛЕРОВСКОЙ ГЕРМАНИЕЙ

Советско-финские контакты в начале 1944 года

Двуличная дипломатия правителей Румынии

Гитлеровская оккупация Венгрии

Сотрудничество болгарских правителей с Берлином

Перемирие с Румынией

Перемирие с Болгарией

Перемирие с Венгрией

Глава XI ЗАПОЗДАЛОЕ ОТКРЫТИЕ ВТОРОГО ФРОНТА. ОБСУЖДЕНИЕ ВОПРОСОВ ПОСЛЕВОЕННОГО УСТРОЙСТВА МИРА

Политика США и Англии в отношении освобожденной Франции

Конференция в Думбартон-Оксе

Новая англо-американская встреча в Квебеке

Второй визит Черчилля в Москву

Глава XII КРЫМСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

СССР – надежный союзник

С разных позиций

Соглашение о создании Организации Объединенных Наций

Решения, касающиеся Польши

Проблемы, связанные с Дальним Востоком

Крымская конференция – курс на сотрудничество

Глава XIII ДИПЛОМАТИЯ УЧАСТНИКОВ ВОЙНЫ НАКАНУНЕ КАПИТУЛЯЦИИ ГЕРМАНИИ

Первые ростки народной власти и дипломатия союзников

Противники сотрудничества с СССР поднимают голову

Гитлеровцы хватаются за соломинку

Глава XIV РАСТУЩИЕ РАЗНОГЛАСИЯ

Конференция в Сан-Франциско

Антисоветские акции Лондона и Вашингтона

Миссия Гопкинса в Москву

Последняя карта японской дипломатии

Глава XV ПОТСДАМСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

Новая обстановка

Недовольство Вашингтона и Лондона революционно-демократическими преобразованиями в странах Восточной Европы

Польский вопрос

Рассмотрение других важных вопросов на конференции

Итоги и значение конференции

У истоков «атомной дипломатии» США

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ПРИМЕЧАНИЯ