Смирнов Виталий Германович

Загадки колдунов и властителей

Моим сыновьям Григорию и Герману посвящаю

ОТ АВТОРА

В двадцатых годах прошлого века среди писателей-фантастов получила большое распространение теория «параллельности миров». Согласно этой теории, наш привычный трехмерный мир существует в постоянном соседстве с великим множеством других невидимых нам миров, пронизывающих окружающее нас пространство. Теория эта показалась писателям и некоторым ученым столь привлекательной, что в последующие десятилетия была фактически полностью исчерпана фантастами — от Говарда Лавкрафта и Стивена Кинга до Сергея Лукьяненко, автора известных «ночных» и прочих «дозоров».

Ныне теория «параллельности миров» у многих вызывает ироническую улыбку, однако миры эти все-таки существуют, и чтобы соприкоснуться с ними, вовсе не надо проникать в тайны времени, пространства или загадочных иных измерений. Ведь миры спецслужб, религиозных и эзотерических братств, ведьмовских ковенов, тайных политических и криминальных организаций, высшей государственной власти в той или иной степени представляют собой миры, параллельные нашему миру обычных, «нормальных» людей. Даже люди, профессионально связанные с морем, живут в своем особом мире. Океан — враждебная человеку среда, и не случайно существует особый морской фольклор, в котором реальность причудливо сплетается с суевериями и самым фантастическим вымыслом.

Эти «параллельные миры» живут по своим законам и правилам. В них есть свои герои и свои предатели, свои подвиги и свои постыдные тайны. Иногда события, происходящие в этих мирах, есть отражение событий нашего мира, но нередко и «нечто из-за черты», по выражению писателя Абрахама Меррита, властно влияет на нашу действительность.

Автор не претендует на истину в последней инстанции, и некоторые его предположения могут рассматриваться как спорные, но надеется, что предлагаемые вниманию читателя материалы проливают некоторый свет на исторические события, подоплека которых по сей день не очень ясна для исторической науки.

ИСЧЕЗНУВШИЕ СОКРОВИЩА

КУДА УПЛЫЛО ЗОЛОТО ТАМПЛИЕРОВ?

Его «отмыли» алхимики!

По преданию, орден тамплиеров возник в Палестине после Первого крестового похода. В 1119–1120 годах бургундские рыцари Гюг де Пен и Готфрид Сен-Омер в компании с семью другими рыцарями основали небольшое воинское братство для охраны дорог, ведущих к Иерусалиму. Через некоторое время все члены братства дали обет иерусалимскому патриарху и приняли ряд статей бенедиктинского монашеского устава. Король Болдуин Фландрский, глава Иерусалимского королевства, организованного крестоносцами в Палестине, выделил ордену здание рядом с мечетью, которая стояла будто на том месте, где в библейские времена находился храм Соломона. С этого времени орден и стал именоваться орденом бедных братьев Христа из храма Соломона, или просто орденом храмовников (тамплиеров).

С этих пор римские папы, будто соревнуясь друг с другом, не уставали осыпать храмовников милостями. Тамплиеры получили право строить свои церкви, иметь свои кладбища. Их не могли отлучать от церкви, они же получили право снимать отлучения, наложенные церковью. Все имущество тамплиеров, как движимое, так и недвижимое, освобождалось от церковных налогов, а десятина, которую собирали они сами, шла полностью в казну ордена. У рыцарей храма было собственное духовенство, независимое от церковных властей. Епископам запрещалось вмешиваться в жизнь ордена, привлекать к суду или штрафовать людей ордена. Ни один духовно-рыцарский орден — а их было основано в Палестине немало — не наделялся столь широкими правами и привилегиями.

Неудивительно, что вскоре после своего основания орден тамплиеров начал быстро процветать. Центр его находился в Палестине, но в Иерусалимском королевстве находился всего лишь один из приоратов ордена. Такие же приораты находились в Триполитании, Антиохии, Пуату, Англии, землях Французского королевства, Португалии, Арагоне, Венгрии, Ирландии и Польше.

Богатства храмовников уже во второй половине XII века поражали воображение. «Братья Христа» владели землями, укрепленными замками, домами в городах, разнообразным движимым имуществом и неисчислимым количеством золота. Достаточно сказать, что тамплиеры купили у английского короля Ричарда I остров Кипр за немыслимую по тем временам сумму в 100 000 византионов (880 000 золотых рублей).

Источником этих невиданных богатств была не только военная добыча, пожертвования верующих и дары монархов, но и ростовщичество, поставленное храмовниками на недосягаемый для своего времени уровень. Располагая приоратами во всех государствах Европы и Ближнего Востока, тамплиеры изобрели безналичный перевод денег, когда золото не перевозилось физически, а переводилось со счета на счет по письмам казначеев приоратов.

Храмовники выдавали денежные ссуды, как правило, под заклад. Если речь шла о королях или влиятельных феодалах, заклад ради приличия оформлялся как «передача на хранение». В 1204 году, например, английский король Иоанн Безземельный «передал на хранение» в лондонский Тампль коронные драгоценности, а в 1220 году на «хранении» у английских тамплиеров оказалась даже большая королевская печать Англии. Часто тамплиеры брали на хранение важные государственные документы. Так, в парижском Тампле хранился оригинал договора, заключенного в 1258 году между французским королем Людовиком Святым и послом английского короля Генриха III; в 1261 году там же оказалась и корона английских королей, которая хранилась у тамплиеров десять лет.

Не исключено, что, принимая на хранение важные государственные документы и выдавая под них ссуды королям, тамплиеры ненавязчиво угрожали им шантажом: в случае неуплаты долга разглашение содержания некоторых документов могло вызвать грандиозные скандалы в королевских домах Европы. Именно так произошло с тайным договором между Иоанном Безземельным и его теткой Беренжер. Договор с 1214 года хранился у лондонских храмовников, а позже был ими предан огласке.

Кроме безналичного перевода денег, храмовники придумали множество других банковских новинок. Они изобрели систему банковских представительств, отделили собственно банковское дело от купеческой торговли, изобрели систему чеков и аккредитивов, ввели в обиход «текущий счет». Все основные банковские операции, по сути, изобретены и апробированы тамплиерами. Знаменитые флорентийские и еврейские банкиры эпохи Возрождения были не более чем простыми подражателями «бедных братьев Христа из храма Соломона».

Неудивительно, что тамплиеры начали обожествлять желтый металл. Порчу золотой монеты, которую не раз пытались провести французские короли, они воспринимали как святотатство и всячески этому препятствовали, понимая, какой колоссальный ущерб может нанести их хорошо налаженной финансовой системе снижение содержания золота в монете. Недаром именно в парижском Тампле хранился эталонный золотой ливр. Возможно, недалеки от истины те исследователи, которые предполагают, что на Ближнем Востоке тамплиеры усвоили некое эзотерическое учение, уходящее корнями к древним финикийцам и карфагенянам, которые сакрализировали золото, наделяя его магической способностью аккумулировать власть и удачу.

Пока тамплиеры копили богатства и скупали земли в Европе, дела крестоносцев в Палестине шли все хуже и хуже. После того как султан Саладин нанес христианскому войску сокрушительное поражение в битве при Тивериадском озере и овладел Иерусалимом, вытеснение крестоносцев из Палестины стало вопросом времени. В 1291 году крестоносцы сдали свою последнюю крепость на Ближнем Востоке и убрались в Европу.

В отличие от других духовно-рыцарских орденов тамплиеры довольно спокойно восприняли потерю Палестины. Их владения в Европе были достаточно велики, а богатства огромны. Особенно сильны были позиции храмовников во Франции: значительная часть рыцарей ордена происходила из французского дворянства. И они были столь опытны в финансовых делах, что нередко возглавляли казначейство своего королевства, исполняя обязанности современных министров финансов.

Казалось, ничто не угрожало благополучию ордена, но тучи уже сгущались над головами самонадеянных храмовников. То был период царствования во Франции короля Филиппа IV (1285–1314) из династии Капетингов, прозванного Красивым. Монарх умный, жестокий и властолюбивый, он всю свою жизнь посвятил борьбе за единую, могучую, централизованную Францию. И, разумеется, в его планах обустройства государства не было места ордену тамплиеров, во владениях которого не действовали ни королевские, ни общецерковные законы. Беспокоило короля и возрастающее влияние ордена на финансы королевства. К концу XIII века доходы ордена во Франции в несколько раз превышали доходы королевской казны, то есть тамплиеры, по сути дела, начали определять финансовую политику государства. Король и его совет решили покончить с гегемонией ордена на территории королевства…

Народная поддержка была на стороне короля. Репутация ордена в простонародной среде была к тому времени сильно подпорчена. В сознании человека Средневековья благородство происхождения и воинская доблесть были несовместимы с занятием ростовщичеством. Вот почему отношение к рыцарям-банкирам было тогда куда хуже, чем к обычным ростовщикам. Заносчивость храмовников, их презрение к местным обычаям и традициям, а также атмосфера секретности, которой они окружили свою деятельность, привели к тому, что в народе стали распространяться самые мрачные слухи: говорили, будто тамплиеры заразились на Востоке какой-то ересью, что они отреклись от Христа и служат «черную мессу», что на своих тайных собраниях рыцари ордена предаются противоестественным оргиям.

После долгой борьбы Филипп Красивый буквально вырвал у папы Климента V согласие на возбуждение инквизиционного дознания против ордена тамплиеров по подозрению в ереси на основании «худой молвы». В ночь на 13 октября 1307 года все тамплиеры на территории Франции были арестованы. Одновременно правительство наложило арест на все владения и имущество ордена. Во время следствия, которое велось не один год, большинство рыцарей под пыткой призналось в самых страшных для христианина грехах: в поклонении дьяволу, осквернении причастия, в принесении в жертву сатане новорожденных младенцев, содомском грехе и многом другом.

2 мая 1312 года Климент V огласил буллу, в которой орден тамплиеров объявлялся упраздненным. Большая часть его членов была приговорена инквизиционным трибуналом к пожизненному заключению, а руководящее ядро, в ходе суда отказавшееся от прежних показаний как вынужденных пыткой, осуждалось на сожжение за вторичное впадение в ересь. Такая же судьба была уготована последнему великому магистру ордена Жаку де Моле и его соратнику приору Нормандии Жофруа де Шарне. Они взошли на костер на площади перед Нотр Дам в Париже 18 марта 1314 года в присутствии короля, епископов и множества горожан. Уже с костра, согласно преданию, Жак де Моле проклял короля Франции, папу Климента и королевского легиста Гийома Ногаре, принимавшего наиболее активное участие в преследовании ордена.

По папской булле 1312 года, вся недвижимость храмовников на территории Франции переходила ордену госпитальеров, а все движимое имущество, в том числе и орденская казна, подлежало конфискации и передаче в распоряжение короля. Увы, гонителей тамплиеров ожидало жесточайшее разочарование: тамплиерская казна бесследно исчезла! О судьбе тамплиерского золота историки спорят по сей день, и по сей же день его ищут кладоискатели…

Кровавые следы тамплиерского золота

В 1982 году в Лондоне вышла книга «Святая кровь и Святой Грааль», пролившая совершенно новый свет на всю историю духовно-рыцарских орденов вообще и на орден тамплиеров в частности. Ее авторы, — Г. Линкольн, Р. Ли и М. Бейджент, — изучив архивные документы, пришли к выводу, что вышеизложенная официальная история ордена бедных братьев Христа из храма Соломона не более чем миф!

По мнению авторов, уже в самый момент своего основания орден храмовников был не самостоятельной организацией, а военной ветвью другого, глубоко законспирированного так называемого Сионского ордена, возникшего на рубеже XI–XII веков. Рыцари ордена Нотр Дам из Сиона, взявшие свое название от аббатства Святой Марии и Святого Духа на горе Сион, где располагалась резиденция их руководства, создали тайное общество с жесткой иерархией, все члены которого разделялись на семь степеней. В 1118 году пятая степень — крестоносцы Святого Иоанна — преобразовалась в орден рыцарей Иоанна Иерусалимского (госпитальеры, иоанниты, мальтийцы). Почти одновременно из Сионского ордена выделяются тамплиеры, а спустя восемьдесят лет из госпитальеров — «братья немецкого дома» — небезызвестный Тевтонский орден. Таким образом, три наиболее известных духовно-рыцарских ордена были порождены одной и той же тайной организацией, как бы представляя собой ее легальные части.

После потери Палестины Сионский орден уходит в тень, но продолжает руководить своими легальными ветвями. По всей видимости, «сионские приоры» предвидели печальный конец ордена тамплиеров и загодя предприняли меры. Похоже, они приняли жестокое решение: не тратить силы на спасение скомпрометировавших себя храмовников во имя спасения главного — структуры своей наднациональной империи, ее богатств и связей. Руководство Сионского ордена обрекло на гибель попавших под инквизиционное следствие храмовников, приказав им сознаться в самых страшных грехах. Это превратило дело тамплиеров в обычное для того времени инквизиционное расследование в ереси и ведовстве и увело следствие от главного — существования межнациональной разветвленной тайной организации, способной достигать своих целей не считаясь с интересами светских и церковных властей. И, конечно, руководство Сионского ордена не собиралось отдавать этим властям свое золото, лишь номинально принадлежавшее тамплиерскому филиалу.

Поскольку руководители Сионского ордена догадались о грядущих событиях за несколько лет до того, как они разразились, у них было время вывезти свои сокровища. Возможностей для этого у них было предостаточно. Но их выбор пал на Англию, которую они, похоже, избрали орудием мести против Франции за разгром ордена тамплиеров…

Когда в 1337 году разразилась так называемая Столетняя война между Англией и Францией, военные успехи англичан ошеломили современников. Ведь в то время Англия была не той богатой, могущественной державой, какой мы видим ее в последующих веках, а бедным захолустьем тогдашней Европы, в военном отношении не сопоставимым с Францией. И вдруг в распоряжении Эдуарда III — короля небогатого королевства — оказывается несметное количество золота. Тогдашний английский золотой «нобль» сыграл на начальном этапе Столетней войны не меньшую роль, чем стрела английского лучника. Именно золотом англичане добились расположения гасконского и бордосского рыцарства; именно золотом были подкуплены муниципалитеты французских городов, перешедших под власть английского короля; именно золотом оплачивались многочисленные «белые» и «вольные» отряды лучников, профессиональной наемной пехоты, снискавшей Англии славу при Кресси и Пуатье.

Месть Сионского ордена удалась вполне. Вслед за военными поражениями на французскую землю пришли голод, разруха, феодальные междоусобия, народные мятежи; целые области королевства на десятилетия оказались ввергнутыми в состояние кровавой анархии. И все это было сделано на золото, происхождение которого до сих пор ставит историков в тупик.

Отсветы тамплиерского золота в истории химии

Задумав финансировать отмщение, руководители Сионского ордена понимали, что открыто, легально передать английскому королю утаенное тамплиерское золото нельзя. Храмовники были запрещены официально и согласно папской булле все их движимое и недвижимое имущество имело уже новых хозяев, в числе которых был и римский первосвященник. Обнаружив в тамплиерских резиденциях пустые хранилища, папские агенты внимательно следили, не появятся ли где-нибудь в Европе драгоценности неизвестного происхождения. Да и английскому королевскому дому было не с руки быть обвиненным в присвоении золота еретиков устами самого папы.

Нужно было найти способ «отмывания» тамплиерского золота, и не исключено, что его предложил не кто иной, как сам тогдашний великий магистр Сионского ордена Гийом де Жизор, увлекавшийся в числе прочих «герметических» наук алхимией.

Сегодня в любом энциклопедическом словаре можно прочесть, что алхимия — это изыскания, ставившие своей целью так называемую трансмутацию, то есть превращение неблагородных металлов в золото с помощью особого вещества — философского камня. Но если взять древнейшие алхимические трактаты, а ими считаются Лейденские папирусы, относимые к III–VII векам, — то в них говорится о таких секретах ремесла, как закаливание, золочение и серебрение металлов, изготовление сплавов, стекла и искусственных драгоценных камней, приготовление лекарств, окраска тканей, и нет ни слова о трансмутации металлов. Не пишется о трансмутации и в более поздних манускриптах. И вдруг словно плотину прорвало: с начала XIV века попытки превратить неблагородные металлы в золото становятся в алхимических трактатах преобладающими. Европу охватывает подобие «золотой лихорадки». Нет, кажется, ни одного врача или аптекаря, который не пробовал бы открыть секрет получения золота. В европейских городах появляются целые кварталы алхимиков. Лаборатории организуются при королевских дворцах и монастырях; купцы, феодалы и князья церкви тратят целые состояния на финансирование работ алхимиков. Безумие продолжается более четырехсот лет, последние вспышки алхимического бума докатываются до XVIII века, а в Италии даже до XIX века.

Подобные эпидемии никогда не возникают на пустом месте, им обязательно предшествуют какие-то необычайные, поразившие современников реальные события. Было такое событие и у истоков трансмутационного направления в алхимии. В первые годы XIV века таинственный «просвещеннейший доктор» Раймонд Луллий по заказу английского короля Эдуарда I изготовил 25 тонн (!) золота! Отчеканенные из него монеты дошли до наших дней, и самые придирчивые анализы показали: золото Луллия настоящее.

Существует как бы официальная биография Луллия, согласно которой он родился в богатой семье на острове Мальорка в Средиземном море в 1232 или 1235 году. Юные годы провел при арагонском королевском дворе и был даже воспитателем наследника Иакова II. Потом неожиданно увлекся мистикой, погрузился в изучение богословия и восточных языков. Бросил двор, уехал во Францию, учился в Парижском университете, стал доктором теологии. Утверждают, что Лул-лий согласился изготовить золото для Эдуарда I с условием, что тот организует на это золото новый крестовый поход против мусульман, но король обманул ученого: забрал золото, но в поход не пошел. Возмущенный старый ученый в 1307 году (год ареста французских тамплиеров!) уехал из Англии в Северную Африку, где был побит камнями за проповедь христианства среди мусульман.

Есть все основания предполагать, что эта биография — преднамеренно сочиненная и пущенная в обиход легенда. Луллий никогда не занимался алхимией. Все приписываемые ему алхимические трактаты написаны неизвестными авторами в XV–XVI веках. Для них у историков есть даже специальный термин — «лжелуллии». Настоящей ученой специальностью Луллия была не алхимия, а схоластическая логика, которой и посвящена его книга «Великое искусство» — единственная, авторство которой бесспорно принадлежит ему.

Руководству Сионского ордена нужны были не алхимические познания Луллия, а его высокий научный авторитет среди схоластов и теологов, которые в те времена определяли научные воззрения европейцев. Авторитет, который должен был заставить все просвещенное общество поверить, что найден надежный способ превращения простых металлов в золото, и тем самым легализовать тамплиерское золото. Луллий взялся сыграть эту роль, по-видимому, потому, что был близок к руководителям Сионского ордена, а возможно даже, и сам был его членом. Об этом свидетельствуют его частые таинственные переезды из страны в страну, а также девиз, присутствующий на его портретах: «Мой свет — сам Бог». Этот девиз был начертан на знамени, развевавшемся над последней тамплиерской крепостью на Ближнем Востоке.

Конечно, Луллий был посвящен в тайну интриги. Золото давно уже находилось в Англии, и ему нужно было лишь создать видимость, будто он изготовил его из ртути. Когда обман укоренился, его миссия закончилась. Он уехал из Лондона в 1307 году, и в этом же году умер король Эдуард I. Сионские приоры благоразумно отказались иметь дело с его преемником Эдуардом II — слабым и развращенным человеком, и дождались восшествия на английский престол Эдуарда III, который и начал Столетнюю войну.

Учение о трансмутации, ставшее со временем главным содержанием алхимии, не единственный след, оставленный деятельностью Сионского ордена в европейской истории. Ли, Бейджент и Линкольн приводят сведения о том, что «сионские приоры» содействовали расколу католической церкви, а один из столпов протестантизма — Цвингли — был членом Сионского ордена. По их мнению, поддерживали связи с орденом и участники гуситского движения, и крупный деятель чешской реформации Амос Коменский. Эпоха Возрождения в Италии отчасти была инициирована Сионским орденом, рыцарями которого традиционно были почти все мужчины семьи Медичи, а также Данте, Леонардо да Винчи, Рафаэль, Караваджо, Дюрер. Протестантский пастор Иоганн Андреа (1586–1654) — создатель ордена розенкрейцеров, с 1637 по 1654 год был «рулевым» — великим магистром Сионского ордена. В дальнейшем этот пост занимали знаменитые ученые Роберт Бойль и Исаак Ньютон. Рыцарем Сионского ордена был Иоахим Юнгиус (1587–1654), основатель объединенного «Общества алхимиков». Многие исследователи считают, что именно в результате слияния ордена розенкрейцеров и алхимических братств Юнгиуса родилось современное элитарное масонство. Оговоримся сразу, что членство в Сионском ордене вышеперечисленных известных деятелей строго документально не доказуемо. Выводы английских исследователей основаны на анализе косвенных документов и источников, но многие их предположения выглядят весьма логичными.

Благополучно избежав невзгод, выпавших на долю других духовно-рыцарских орденов эпохи Крестовых походов, Сионский орден дожил до наших дней. Сегодня официально это клубная организация, провозгласившая своей целью восстановление на французском престоле династии Меровингов, пресекшейся еще в VIII веке. Но есть ли уверенность в том, что рыцари ордена и в наши дни не проводят операций, перед которыми меркнет «алхимическое» золото тамплиеров?

ГДЕ НАДО ИСКАТЬ «СОКРОВИЩЕ» АЛЬБИГОЙЦЕВ

Пролог

Летом 1943 года в городок Фуа, что на территории вишистской Франции, прибыла научная экспедиция из Германии. В ее составе были историки, археологи, этнографы и спелеологи. В районе пика Монсегюр, что на северном склоне Пиренеев, немцы разбили палаточный лагерь и под охраной вишистской полиции и эсэсовцев в штатском приступили к раскопкам. Исследователей интересовали развалины средневекового замка на вершине Монсепора, а также многочисленные пещеры и гроты на окрестных горных склонах. Загадочные работы были прекращены только весной 1944 года в связи с угрожающим для Германии положением на фронтах.

Что же искали посланцы рейха на горе, в течение многих веков пользущейся весьма дурной славой среди местных жителей?

Тень персидского пророка над Францией

К началу XIII века юг Франции, в первую очередь Лангедок и Прованс, были охвачены религиозным движением, пришедшим в Европу с далекого Востока. Сами сторонники новой религии называли себя катарами (по-гречески — «чистые»), но большее распространение получило название «альбигойцы» (по центру движения в городе Альби).

Это было гностическое учение, в основе которого лежала религия персидского пророка Мани, жившего в III веке н. э.

Согласно вероучению катаров, мир не был создан Богом, а существовал вечно и рассматривался как царство дьявола; они отрицали рождение, земную жизнь, смерть и воскресение Христа, считая евангелический рассказ выдумкой христианских попов. Дьявола катары признавали силой не только равной Богу, но его диалектической противоположностью, необходимой для существования Вселенной. Уравняв в «правах» Бога и дьявола, альбигойцы создали философскую основу для возникновения любых сатанистских культов.

Новая религия охватила в первую очередь горожан и аристократию. Графы Тулузы из династии Раймундов, способные соперничать в могуществе с королями Франции, поддерживали катаров, а многие из них сами исповедовали новую религию. На землях, попавших под их влияние, катары создали жесткую иерархическую организацию, фактически заменившую официальную католическую церковь. В катарство перешли многие католические священники, и даже епископы.

Катары делились на «совершенных» и «верующих». «Совершенные» были своего рода апостолами, вероучителями и хранителями тайных знаний, в их руках была сосредоточена власть и материальные богатства. Роль «верующих» отводилась простонародью, в первую очередь крестьянам. Специально для них в религиозной практике катарских общин были сохранены некоторые обряды, схожие с христианскими, дабы не отпугнуть неискушенных в религиозных вопросах простолюдинов. В XIII веке учение катаров начинает распространяться по городам Северной Франции, где сторонников нового учения называли «вальденсами», по имени их лидера Пьера Вальдо.

Римский папа Иннокентий III посылает в Лангедок с разведывательной миссией испанского монаха Доминика Гусмана, сильнейшего богослова-полемиста своего времени, организатора ордена доминиканцев, впоследствии причисленного к лику святых.

В Лангедоке Гусман вызвал на диспут катарских «совершенных». В ходе споров катарские ученые допустили роковую ошибку. Желая посрамить известного католического теолога, они сказали много лишнего. На основании этого Гусман, будучи богословом, хорошо знающим ереси прошлого, составил довольно точное представление о катарском вероучении. Сведения, с которыми Гусман вернулся из вояжа по Лангедоку, были обескураживающими настолько, что многие высокопоставленные священнослужители Ватикана отказывались им верить. С самого начала распространения катарского вероучения во Франции католическая церковь рассматривала новое религиозное движение как бесспорную ересь. Но при этом альбигойцев все-таки считали христианами, пусть и сбившимися с истинного пути. Гусман опроверг это.

Он настаивает на том, что катарские «совершенные» обладают тайной доктриной, не имеющей ничего общего с христианством. Им принадлежит фактическая власть в южных провинциях. Феодалы покровительствуют им, а простой народ пребывает в состоянии крайнего религиозного невежества. Местные же католические священнослужители либо сами перешли в катарство, либо до крайности запуганы и не в состоянии противостоять ереси. Доминик Гусман предлагает радикальное средство — меч и огонь. И все-таки римский папа и французский король медлят.

Только после убийства катарами в Альби папского легата Пьера де Кастельно папа объявляет крестовый поход против еретиков. Летом 1209 года к границам Лангедока двинулось рыцарское войско короля Филиппа II под командованием барона Симона де Монфора.

Так началась первая в истории Европы религиозная война.

Монсегюр

За время альбигойских войн сменились три французских короля и два римских папы. В 1213 году в битве при Мюре крестоносцы одержали решительную победу, им покорились города Каркассон и Безье, но большую часть своих владений тулузским графам удалось удержать. После гибели Симона де Монфора войско крестоносцев возглавляет лично король Франции Людовик VIII. В ходе двух походов в 1224 и 1226 годах он покоряет весь Лангедок, и в его руках оказываются такие центры альбигойской ереси, как Тулуза, Альби, Фуа. В 1229 году французскому королю покоряется часть земель по Средиземноморскому побережью. И хотя католицизм на юге Франции восторжествовал, фактически война продолжалась еще 15 лет.

В 1243 году, когда все очаги сопротивления альбигойцев были подавлены, группа «совершенных», возглавляемая катарским епископом Бертраном д’Ан Марти, укрылась в замке Монсегюр.

Ранее хозяином Монсепора был рыцарь Рамон Перелла — потомственный катар, принадлежавший знатному роду выходцев из Северной Италии. Позже он передал свой замок «совершенным». Крепость была перестроена по их чертежам и стала для «совершенных» священным местом, где они совершали свои тайные обряды. Насколько тайными были эти обряды, можно судить по тому, что даже граф Раймунд VI, феодальный владетель Лангедока, открыто исповедовавший катарское вероучение, ни разу не был допущен в стены Монсегюра.

В мае 1243 года крестоносцы осадили цитадель на горе. В это время в замке находились 257 человек. Из них 150 человек — горнизон Монсепора, возглавляемый комендантом крепости Арно-Роже де Мирпуа, остальные — верхушка катарских «совершенных» и их челядь. Осада продолжалась целый год. Пал Монсегюр в марте 1244 года.

История взятия Монсегюра крестоносцами темна и запутанна. Судя по всему, штурма как такового не было. Либо осажденных взяли измором, либо среди них нашлись предатели, сдавшие крепость врагу.

Большая часть пленных катаров была казнена в долине у подножия горы. Это место и сейчас называют «полем сожженных». Незадолго до казни Арно-Роже де Мирпуа под пыткой признался, что перед сдачей крепости он организовал побег из замка четырех человек из числа «совершенных», которых звали Гуго, Амьель, Экар и Кламен. По утверждению де Мирпуа, они унесли с собой сокровища катаров.

Своими показаниями перед инквизиционным трибуналом комендант Монсегюра породил легенду о катарских сокровищах, которые в течение нескольких столетий будут волновать разных людей — историков-фольклористов, археологов, писателей, поэтов, композиторов, оккультистов и просто кладоискателей.

Тайны солнечного храма

Систематическое обследование Монсегюра, если не считать раскопок гитлеровских ученых, началось в 1956 году. Находок было много и были они довольно однообразны. Находили гвозди, остатки керамической посуды, элементы оружия и хозяйственной утвари, и только в 1964 году было найдено нечто более интересное.

На внешней стене замка, под одним из естественных сбросов, обнаружили нацарапанный чертеж, который оказался планом подземного хода, идущего от подножия стены к ущелью. Руководствуясь этим планом, спелеологи открыли тоннель, в котором обнаружили два скелета, сжимающие в мертвых пальцах боевые секиры и буквально изрешеченные стрелами из арбалетов. На остатках снаряжения мертвых воинов были изображены пчела и голубь, излюбленные символы катаров. В дальнейшем предметов с подобными изображениями и изображениями пятиугольника (символ манихеев) будет поднято из монсегюрских раскопов великое множество.

Настоящее же открытие сделал инженер-математик Фернан Ниэль. Исследуя донжон — основную башню замка, он обнаружил в расположении амбразур на боевой площадке комбинацию из четырех точек для наблюдения за восходом солнца в день летнею солнцестояния. Более того, изучая архитектурные пропорции, числовые величины, размеры, градусы, заложенные в конструкции крепости, Ниэль доказал, что Монсегюр был не только солнечным храмом, наподобие Стоунхенджа, но и своего рода календарем и астрономическим прибором. Наблюдая восход солнца в день летнего солнцестояния, здесь можно было установить месяц и день любого времени года.

Что же касается катарских сокровищ, то Фернан Ниэль справедливо полагает, что это не могли быть ценности в обычном понимании. В Монсегюре хранилось катарское золото, но из хроник XIII века известно, что еще до начала осады оно было переправлено в замок Юсон на испанской границе. По мнению Ниэля, под сокровищами подразумевались либо священные для альбигойцев книги, либо реликвии и культовые предметы.

Многие ученые считают, что сокровищем альбигойцев был легендарный Святой Грааль. Именно в Монсегюр приезжал за впечатлениями композитор Рихард Вагнер, когда писал музыку к своему «Парсифалю» (опера о рыцаре — страже Святого Грааля).

Единого мнения, что представляла собой эта святыня, нет. Некоторые исследователи считали, что это блюдо Тайной Вечери, другие считали его чудесным магическим предметом наподобие рога изобилия. Некоторые оккультисты полагали, что Святой Грааль — это золотое изображение Ноева ковчега. Именно Ноев ковчег искали в Монсегюре гитлеровские ученые. Эта версия в нацистской Германии была признана официальной.

Не вдаваясь в анализ всех версий, остановимся на самой распространенной, христианской. Согласно ей, Святой Грааль был чашей, в которую Иосиф Аримафейский собрал кровь Христа во время распятия.

Относительно катарских сокровищ эта версия наименее вероятна: непонятно, с какой стати катары, которые не верили в земную жизнь Христа и отрицали евангельское предание, сделали бы своей реликвией чашу, в которую собрали кровь Господа. Более того, последние работы русского исследователя Дмитрия Зенина доказали, что чашу Иосифа Аримафейского следует искать скорее в России, чем во Франции.

На наш взгляд, катарскими сокровищами были некие книги, в которых излагалась эзотерическая (тайная) часть их вероучения. Косвенно об этом свидетельствуют и показания Арно-Роже де Мирпуа. Поведав инквизиторам о побеге четырех «совершенных» с сокровищами Монсегюра, он закончил словами: «Все тайны катаров заключались в этом свертке». В данном контексте речь, скорее всего, может идти о неких текстах.

Утверждение некоторых исследователей, что катарские сокровища по сей день скрываются в одной из пещер в окрестностях Монсегюра, не имеет под собой серьезных оснований. Вряд ли «совершенные» спасли свои сокровища от рук крестоносцев для того, чтобы закопать их в землю. И даже если после падения замка они были скрыты в одном из близлежащих гротов, то позже у катаров было время, чтобы перенести их в более надежное место. Отметим, что подпольные альбигойские общины сохранялись на юге Франции до конца XIV века.

Боснийский след сокровищ Монсепора

Для того чтобы проследить судьбу катарских сокровищ, следует обратиться к истории проникновения манихейского учения во Францию.

После гибели в 276 году пророка Мани, распятого по приказу шаха Шапура I, и после принятия жестоких законов против гностиков в Западной Римской империи, большая часть манихеев оседает на территории Византии. В IV веке манихеи появляются в Северной Африке и Испании, а во время правления византийского императора Анастасия 1 (491–518), мать которого покровительствовала им" вероучение широко распространяется по всей Византии и проникает в болгарские и сербские земли.

Среди балканских славян манихеев называют богомилами по имени местного манихейского патриарха болгарского попа Богомила (X век). В южносербских землях, где население находилось под сильнейшим влиянием греческого православия, богомильство не получило значительного распространения, но в Боснии семена ереси упали на благодатную почву. Объясняется это тем, что религиозное сознание боснийцев было подорвано многовековой борьбой между Восточной и Западной церквями. Богомильство получило в Боснии столь широкое распространение, что многие историки прямо называют его "боснийской церковью". Такие легендарные правители Боснии, как Кулин (умер в 1204 году) и Матвей Нинослав (вторая четверть XIII века) исповедовали богомильство.

Далее, через венецианские владения на далматинском побережье манихейство проникло в Северную Италию, где распространилось под названием "патаренства". В дальнейшем из Италии манихейская ересь стремительно охватывает южнофранцузские земли.

Как бы ни назывались манихеи — катарами, вальденсами или альбигойцами во Франции, патаренами в Италии, богомилами на Балканах, "детьми вдовы" в Византии или стригольниками на Руси, — речь идет об одном и том же вероучении. Манихейские общины по всей Европе поддерживали между собой достаточно прочные связи, чему ниемало способствовало широкое распространение ереси среди купцов, занятых международной торговлей. Фактически в XIII столетии в Европе сформировалась "альтернативная" христианству церковь со своими общинами, иерархией, епископами и единым центром в Боснии, где, по альбигойским источникам, скрывался катарский папа, незримо правящий своей теневой империей.

Исходя из этого, нетрудно предположить, куда подевались катарские святыни из Монсегюра, по сей день разыскиваемые наивными кладоискателями. Они вернулись туда, откуда их привезли, — на Балканы.

Эпилог

В течение долгого времени альбигойские войны рассматривались историками как акт невероятной жестокости, совершенной католической церковью и французской королевской властью над невинными иноверцами. Но сегодня, оглядываясь на прошлое с высоты прошедших веков, можно смело утверждать, что, уничтожив катарскую ересь, Франция избежала очень большой опасности в преддверии тех тяжких испытаний, которые выпали на долю французского народа и государства в XIV–XV веках (Столетняя война). К чему может привести наличие в государстве "параллельной" христианству церкви во время угрозы внешнего завоевания, можно проследить на примере той же Боснии.

Когда в XIV веке турки вторглись на Балканы, им потребовалось несколько десятилетий, чтобы покорить славянские народы полуострова. Босния же, ослабленная ересью и постоянным противостоянием между богомилами, православными и католиками, была завоевана османами за месяц. И не в ходе боевых действий, а в результате массовых измен боснийских воевод-богомилов. Изменой был пленен и последний король независимой Боснии Стефан Томашевич. Буквально через десять лет после установления турецкой власти над Боснией в источниках того времени полностью исчезает всякое упоминание о богомилах. Это объясняется тем, что богомилы массово перешли в мусульманство, тем самым на несколько столетий обеспечив себе господствующее положение среди покоренного турками христианского населения. Подавляющее большинство современного мусульманского населения Боснии — это потомки принявших ислам богомилов. Можно предположить, что современное религиозное противостояние между христианами и мусульманами в Боснии, вылившееся в кровопролитную войну, имеет значительно более древние корни, чем принято считать.

ВЕДЬМОВСКИЕ ТАЙНЫ

ДЕГРАДАНТЫ ТАМПЛИЕРСТВА

В представлении большинства современных людей Средние века ассоциируются с междоусобными феодальными войнами, придворными заговорами, церковным мракобесием и, конечно же, с инквизицией и процессами над ведьмами и колдунами. Костры, на которых монахи-инквизиторы сжигали несчастных, подозреваемых в ведьмовстве, стали для европейцев символом целой эпохи.

Но вот что поразительно: до середины XV века обвинения в колдовстве выдвигались церковными судами крайне редко. Первый ведьмовской процесс документально зафиксирован в 1274 году в Лангедоке. Случались они и в последующем, но были скорее исключением, чем правилом. Более того, в течение многих веков западная церковь рассматривала веру в ведьм и колдунов как опасное суеверие и приравнивала к впадению в ересь. Постановление Патернборнского синода в 785 году прямо гласило: "Кто ослепленный дьяволом подобно язычнику будет верить, что кто-либо может быть ведьмой и на основании этого сожжет ее, тот подлежит смертной казни". Позже император франков Карл Великий придал этому постановлению силу государственного закона.

Первый фундаментальный труд по демонологии, своего рода руководство по выявлению и преследованию колдунов и ведьм, появился только в 1487 году. Он назывался "Молот ведьм", и его авторами были немецкие монахи-инквизиторы Яков Шпренгер и Генрих Инститор. Они написали эту книгу по заказу Ватикана, прекрасно понимали, что труд их первый в этом роде и, похоже, сами недоумевали, почему возникла необходимость в подобном произведении. Во всяком случае, они высказывали предположение, что в старину ведьм вообще не было, но они появились позже из-за ослабления религиозности и общего падения нравов, и число их умножается, а способность творить зло увеличивается. Характерно и то, что инквизиционные трибуналы долгое время отказывались рассматривать дела о ведьмовстве. Инквизиторы заявляли, что их дело бороться с ересями, а колдуны и ведьмы, если они даже поклоняются дьяволу, самим этим, не отрицают веру в Бога и не искажают христианской догматики. Потребовалось специальное постановление Ватикана, приравнявшее колдовство к ереси.

Первая вспышка "охоты на ведьм" произошла в Германии и захватила юго-западные земли. Первый пик преследований за колдовство в этих краях приходится на 1440–1560 годы, тогда было казнено более 100 человек. Второй — с 1562 по 1600 год (казнено 1500 человек). Третий пик пришелся на 1662–1665 годы (сожжено более 2000 человек). Весьма свирепыми были преследования за колдовство в рейнских землях, а также в Саксонии, Брауншвейге, Гессене и Тюрингии.

Из Германии гонения на ведьм перекинулись в пограничные Эльзас и Лотарингию и на Францию в целом. Далее количество ведьмовских процессов нарастает по всей Европе, но нигде они не достигали такого размаха, как в Германии.

Считается, что сожжение за ведьмовство более всего было распространено в католических феодальных государствах. Но это неверно. В протестантско-буржуазной Швейцарии с начала XVI до середины XVII века было уничтожено ведьм в два раза больше, чем за тот же период в католических Испании и Италии вместе взятых. В Женеве только в 1542 году было сожжено 500 человек. В Англии расцвет "охоты на ведьм" приходится на правление короля Генриха VIII, который разорвал отношения с папским Римом, а позже протестанты-пуритане перенесли традиции "охоты на ведьм" в колонии Северной Америки (процесс салемских колдуний). Очевидно, что в отношении ведьм протестантские судьи мало чем отличались от инквизиторов. Более того, положения, касающиеся преследований за колдовство и занятие черной магией, юристы протестантских государств зачастую списывали с трудов католических демонологов, в первую очередь с того же "Молота ведьм".

Позже количество людей, погибших в результате преследований, было многократно преувеличено, достигая невероятной цифры в 9 миллионов человек, которая приводится в трудах иных историков. Скорее всего, правы те исследователи, которые называют цифру 140–170 тысяч человек за триста лет. Но и эти цифры, учитывая не очень многочисленное население средневековой Европы, огромны.

Большинство историков связывают вспышку "охоты на ведьм" в XV–XVII веках с истерией, охватившей часть католических и протестантских священнослужителей в связи с расколом в западной церкви, реформацией и общим разрушением традиционных религиозных устоев в европейском обществе. Жертвы же гонений рассматриваются как невинные люди, попавшие в руки палачей по воле случая, злобности церковников или по доносу и оговорившие себя под пыткой. Некоторые исследователи склонны рассматривать их как душевнобольных, галлюцинировавших наяву и вещавших в состоянии умопомрачения.

Наше время опровергает эти оправдательные построения. Ныне во всем мире легально действуют сотни сатанистских сект и сообществ черных магов, тысячи людей открыто, не таясь, называют себя ведьмами и колдунами. Некоторые из них скорбят о том, что в Средние века их собратья и коллеги подверглись преследованиям со стороны христианских церквей. Выходит, пятьсот лет назад ведьмы и колдуны, подобные нынешним, были, и на кострах инквизиции гибли отнюдь не невинные душевнобольные.

Оригинальную версию выдвинула английская исследовательница М. Мюррей. Она считает, что ведьмы действительно были и являлись носительницами древних языческих культов европейских народов, и под владычеством христианства сохранивших в тайне свои сокровенные знания. Увы, версия эта уязвима! Во-первых, непонятно, почему эти адепты язычества так мало проявляли себя в течение тысячи лет и решили выйти из подполья именно в XV–XVII веках? Во-вторых, обряды и мистерии ведьм и магов достаточно хорошо изучены. Они эклектичны, многое в них взято от манихейства, катарской и богомильской ересей, ранних восточных гностических сект. Очень многое, в частности вся символика, заимствовано из иудейской каббалы. Возможно присутствие кое-каких элементов восточных древних, ныне забытых учений, но нет ни малейших признаков, которые указывали бы на преемственность ведьмовского культа и древних языческих религий германцев, кельтов или славян. Получается, что ведьмовской культ интернационален. Ведьмы всех европейских народов на своих сборищах совершают одни и те же обряды. Даже русские ведьмы и колдуны, несмотря на местный колорит, в общем-то, совершают те же действия, что и их западноевропейские коллеги.

Очевидно, что "охота на ведьм" в XV–XVI веках была спровоцирована резко возросшим интересом к определенным формам оккультизма, охватившим все слои европейского населения, и в первую очередь низы общества, чего ранее не случалось.

Чем же был вызван этот интерес?

Обвиненный в ереси и поклонении дьяволу, орден тамплиеров был уничтожен французским королем Филиппом Красивым в 1312 году. Точное число тамплиеров в Европе к моменту ликвидации ордена неизвестно. Цифры называются самые невероятные, но наиболее серьезные исследователи полагают: только во Франции насчитывалось 2500 полноправных рыцарей-храмовников, не считая "полубратьев", оруженосцев, наемных воинов, служителей и священников ордена. Неизвестно, сколько тамплиеров погибло на кострах инквизиции, но документально подтверждается казнь не более 160 человек. Нет данных и о количестве пожизненно осужденных рыцарей. Вероятнее всего, значительная часть французских тамплиеров успела скрыться, благополучно избежав инквизиционного судилища.

В Англии и Германии тамплиерам удалось опровергнуть выдвинутые против них обвинения. И хотя деятельность ордена в этих государствах была запрещена, а имущество конфисковано, никто из английских и немецких храмовников лично не пострадал. Судьба рыцарей из польских и венгерских приоратов ордена вообще не изучена. Португальский и арагонский короли, высоко ценя услуги тамплиеров во время войн Реконкисты, отказались выполнить требование папской буллы о ликвидации ордена. Они ограничились тем, что переименовали местные приораты ордена и подчинили их своей власти. Португальские тамплиеры стали называться "Орденом рыцарей Христа", а испанские — "Орденом Св. Девы Монтезской".

Большая же часть рядовых тамплиеров, избежавших смерти и заточения, лишенная средств и возможностей заниматься привычными делами, превратилась в изгоев и растворилась в массах простонародья, пополнив собой ряды мелких городских чиновников, писарей, приказчиков и даже ремесленников. Одержимые ненавистью к папству и католицизму вообще, жаждущие мести, обремененные тайными оккультными знаниями Востока, они стали разлагающим элементом в народных низах тех государств, на землях которых осели. Именно они начали культивировать в народной среде оккультные науки. Их присутствие не замедлило сказаться во Франции. В царствование короля Филиппа Длинного (ум. 1321), второго сына Филиппа Красивого, королевство было охвачено странным безумием — движением так называемых "пастушков".

Тысячи юношей и девушек из народных низов в возрасте от 13 до 20 лет, повинуясь неясному мистическому порыву, покинули свои семьи и, сбившись в бродячие банды, двинулись якобы в новый крестовый поход. По дороге к ним присоединялись воры, проститутки, беглые монахи и монахини, попы-расстриги и просто разбойники с большой дороги. "Пастушки" буквально терроризировали население королевства. Они прошлись по Франции словно саранча, грабя на своем пути города и деревни. Впереди пьяной, распутной толпы несли крест. По ночам "пастушки" устраивали оргии наподобие шабаша ведьм и служили "черную мессу". Известный французский исследователь Жан-Клод Фрер считает, что возглавляли эту орду бывшие рыцари-тамплиеры и орденские минестриалы (оруженосцы, послушники) из южных и юго-западных французских приоратов уничтоженного ордена.

Не избежал нашествия "пастушков" и Париж. Они перебили и разогнали чиновников, разграбили и осквернили Сен-Жерменское аббатство. Потом, повинуясь приказу своих главарей, двинулись на юг королевства, продолжая бесчинствовать по пути. В Лангедоке их ярость обрушилась на евреев. В этом тоже чувствовалась рука тамплиеров. Храмовники были основными конкурентами евреев на ростовщическом поприще, и поэтому богатые иудеи-ростовщики поддерживали борьбу Филиппа Красивого против ордена. Были разгромлены гетто во многих городах юга Франции.

Угроза папы Иоанна XXII отлучить новоявленных крестоносцев от церкви не возымела действия. Властям оставалось уповать только на вооруженную силу.

Неподалеку от города Каркассона королевская конница изрубила несколько тысяч "пастушков", а остатки орды загнала в болота Эг-Морта. Среди вещей, принадлежавших убитым "пастушкам", были обнаружены свинцовые сосуды наподобие церковных, но с кощунственными для христиан изображениями; свечи из черного и красного воска, используемые черными магами для исполнения обрядов "черной мессы"; амулеты и талисманы с непонятными знаками и символами; отрубленные и засушенные руки младенцев, доказывающие практиковавшиеся в среде "пастушков" человеческие жертвоприношения.

Мелкие разрозненные банды "пастушков" еще несколько лет бродили по Франции, некоторые из них просочились в Северную Италию и Германию. Церковное дознание, начатое по делу о "пастушках", закончилось быстро и широкой огласки не получило, ибо на Францию обрушилась новая напасть.

Летом 1321 года во Франции началась эпидемия неведомой болезни. Люди умирали от горячки, сопровождавшейся кишечными расстройствами и чудовищной потерей веса. От этой болезни скончался и король Филипп Длинный. Было замечено, что заболевают таинственным недугом люди, пившие воду из колодцев и закрытых водоемов. Народная молва утверждала, что храмовники отравили колодцы и пруды неведомым ядом, против которого бессильна медицина. Одновременно с этим возникли слухи, что тамплиеры вступили в тайный союз с прокаженными, намереваясь заразить проказой все население королевства. Народ кинулся громить лепрозории…

Францию лихорадило до самого начала Столетней войны, и во всех смутах явно проступала тайная деятельность бывших храмовников.

В германских землях, как и во Франции, большая часть тамплиеров осела в простонародной среде. Оккультные знания, которые раньше были достоянием довольно узкого круга людей, стали достоянием масс. Старые храмовники умирали, оккультные тайны, передаваемые их наследниками и учениками изустно, искажались, вульгаризировались, обрастали суевериями. Так постепенно сложился общеевропейский ведьмовской культ. Во многих европейских государствах, в первую очередь в Германии, он составил специфический пласт народной культуры.

К началу XV столетия все старые тамплиеры вымерли. Исчезло их дисциплинирующее влияние на новых адептов из числа простолюдинов. Не обладая опытом, хитростью и организованностью старых храмовников, не понимая важности сохранения тайны в оккультной практике, они стали относиться к тайному учению как к своей собственности, собственности, которую можно продавать, дарить, передавать по наследству. В результате этого увлечение оккультизмом и магией в народной среде приобрело поистине массовый характер. Ими искусилось так много людей, что тайное перестало быть тайным. Нельзя исключить и проявления в этом чьей-то злой воли: известно, что хозяева тамплиеров из Сионского ордена активно способствовали расколу в католической церкви в XV–XVI веках. Возможно, народный ведьмовской культ подпитывался и использовался ими для размягчения религиозного сознания населения Европы.

Широкое распространение сатанистского по сути культа вызвало ответную реакцию христианских церквей, как католической, так и протестантской. Именно этим, на наш взгляд, объясняется возросшее число ведьмовских процессов в Европе XV–XVII веков.

* * *

Можно верить или не верить в существование врага рода человеческого. Но вне зависимости от этого человек, сознательно избирающий служение злу, пусть даже на чисто теоретическом уровне (а именно так поступают сатанисты и поклонники ведьмовского культа в наши дни), встает на путь нравственной деградации. В конце этого пути его неотвратимо ожидает духовная смерть и саморазрушение, хотя в наш век ему не угрожают дыба и костер инквизиции.

В ТИХОМ ОМУТЕ

Считается, что Святой Дух надежно охраняет монастыри от козней дьявола. Однако, как свидетельствует история, это бывает далеко не всегда, и тогда святые обители превращаются в вертепы сатанистов.

В 1631 году монахини небольшого французского монастыря урсулинок в Лудене близ Пуатье были охвачены странной эпидемией. С женщинами стали случаться припадки, во время которых они бились в конвульсиях, хрюкали, мычали, выкрикивали непристойности и страшные богохульства. Эпидемия захватила всех сестер, не исключая матери-настоятельницы Жанны де Анж. Напуганный капеллан монастыря аббат Миньон, не так давно сменивший на этой должности умершего аббата Муссо (запомним это имя!), приступил к исполнению обрядов экзорсизма — изгнания бесов. Но это мало помогло. Правда, во время ритуала выяснилось, что все монахини неожиданно воспылали страстью к некоему священнику Урбэну Грандье, настоятелю прихода Св. Петра в Лудене. Монахини утверждали, что Грандье является им во снах, нашептывает непристойности, склоняя к грехопадению.

Вести о луденских событиях дошли до Парижа. Король Людовик XIII проявил к ним полное равнодушие, а вот всесильного кардинала Ришелье они весьма заинтересовали. Дело в том, что упомянутый Грандье некоторое время назад имел дерзость сочинить и опубликовать едкий пасквиль на Ришелье. Более того, среди одержимых монахинь находилась Клер де Сазильи, родственница самого кардинала. Ришелье убедил короля послать в Луден для разбирательства особого уполномоченного Жана де Лобардемона.

Прибыв в Луден, королевский уполномоченный засадил Грандье за решетку в Анжерский замок, и началось следствие, длившееся до 1634 года.

Официальная версия дознания была такова… Грандье, претендовавший на должность духовника урсулинок, но не получивший ее из-за плохой репутации, решил отомстить своему счастливому сопернику Миньону с помощью черной магии. Для этого им была изготовлена и подброшена в монастырь науза (заговоренный предмет), представлявшая собой ветвь белых роз, обработанных особым зельем. Зелье было приготовлено из сердца невинного младенца, принесенного в жертву дьяволу, пепла сожженой облатки, крови и спермы самого Грандье. В результате действия наузы монахини впали в плотский соблазн и стали легкой добычей для демонов, вселившихся в их несчастные тела. Следствие считало, что по замыслу коварного Грандье, вина за эти мерзости должна быть приписана его сопернику Миньону, как единственному мужчине, находившемуся в постоянном контакте с сестрами урсулинками.

Во время очных ставок с Грандье одержимые монахини бились в судорогах, рвали на себе одежду и голосами вселившихся в них бесов прямо указывали на него, как виновника происшедшего. Более того, экзорсистам даже удалось выведать у демона, вселившегося в Жанну де Анж, текст договора, который якобы подписал Грандье с врагом рода человеческого. Суд признал отца Урбэна Грандье изобличенным в колдовстве и ереси и 18 октября 1634 года приговорил к сожжению на костре.

По делу Грандье у историков нет единого мнения, но, вероятно, правы те, кто считает, что кюре стал жертвой людской неприязни и политических интриг. Этому немало способствовала и дурная репутация отца Грандье, весьма далекая от христианского идеала.

Выходец из небогатой дворянской семьи, Урбэн Грандье родился в 1590 году, получил хорошее образование в иезуитском колледже города Бордо и очень рано выдвинулся в число лучших проповедников Франции. Он не был чужд занятий поэзией и литературой. Сделать блестящую церковную карьеру ему помешал сопровождавший его в течение всей жизни пышный шлейф амурных скандалов. Весь город знал, что отец Грандье не чурается общения с женщинами предосудительного поведения, что у него есть незаконнорожденные дети. Его романы с местными дворянками и горожанками в течение многих лет служили пищей для городских сплетников. Возможно, не последнюю роль в вынесении сурового притвора сыграло то, что в памяти французов было еще свежо "дело Гоффриди", произошедшее в 1606 году, когда эпидемия одержимости охватила женский монастырь в Эксе. Инквизиция считала, что капеллан монастыря отец Гоффриди организовал из своих подопечных настоящее ведьмовское сообщество.

Но, рассуждая о том, какие политические и религиозные силы могли организовать травлю и судебное преследование Грандье и какие обстоятельства этому способствовали, историки почему-то забывают о том, что на эшафот веселого кюре фактически отправили все же монахини.

Версия о "любовной истерии", когда десяток женщин влюбились в одного мужчину, в данном случае абсолютно несостоятельна. Грандье с урсулинками фактически не общался, ведь он не стал их духовником. Но даже если допустить, что ему удалось магическим способом внушить подобную страсть десятку затворниц, то поведение женщин во время следствия и суда необъяснимо. Ведь не могли влюбленные монахини не понимать того, что своими действиями и словами они ведут своего "милого" прямиком на костер.

Характерно, что после казни Грандье безобразия в монастыре не прекратились. Монахини продолжали бесноваться, вещать от имени бесов, проявляя при этом неплохое знание демонологии, богословия и некоторых сторон оккультизма. Более того, эпидемия одержимости захватывала и послушниц, прибывавших в обитель после трагических событий 1631–1634 годов. Обитель превратилась в форменный дом умалишенных, и в конце концов власти разослали всех луденских урсулинок по одиночке в разные монастыри.

Пролить свет на дело Грандье, возможно, поможет другая история, случившаяся шесть лет спустя в нормандском городе Лувьер.

В тихой, ничем не примечательной женской обители, посвященной Св. Людовику и Елизавете Венгерской, находящейся под патронажем ордена францисканцев, в 1642 году умер священник отец Метьюрен Пикар, в течение пятнадцати лет бывший духовником лувьерских монахинь. Сразу же после его смерти обитательниц монастыря поразила эпидемия истерических припадков, сопровождавшихся судорогами и потерей сознания. Как всегда в подобных случаях, власти заподозрили одержимость бесами и было начато следствие, продолжавшееся пять лет.

Следствие выявило факты столь вопиющие, что часть материалов дознания была уничтожена самими членами следственной комиссии, дабы не смущать "будущие поколения христиан, в руки коих могут попасть эти документы". Нам же события в Лувьере известны по автобиографии монахини Мадлен Бавен, написанной или надиктованной ею в тюрьме.

Бавен приняла постриг в 1625 году, когда духовником обители был отец Пьер Давид. Он, по свидетельству современников, принадлежал к тайному оккультному братству иллюминатов и создал в рамках одного монастыря собственную религию, что-то наподобие русского хлыстовства. Давид считал наготу святой, полагая, что верующий, преисполненный Святого Духа, не способен на грех, а следовательно, любой, даже самый мерзкий поступок, является праведным, если совершается в состоянии "внутренней преданности" Богу. Согласно этим воззрениями отец Давид сожительствовал с монахиням, а к причастию и мессе обитатели монастыря ходили нагишом. Судя по всему, церковные власти подозревали, что в монастыре неладно, поскольку после смерти отца Давида все его книги были сожжены по приказу местного епископа.

В 1628 году капелланом монастыря стал отец Метьюрен Пикар, а его помощником — отец Тома Булле. Эти двое довели хлыстовство отца Давида до чистого люциферианства. Монастырь стал ареной всевозможных мерзостей, непотребств и даже убийств. Фактически за стенами монастыря в течение 15 лет действовала секта сатанистов, поддерживавшая тесные связи с ведьмовскими сообществами Парижа, Руана и Орлеана.

В подвале монастыря был оборудован специальный храм, где в дни шабашей зажигались черные свечи на дубовом алтаре, украшенном изображениями козлиных голов. В подземном храме регулярно служили "черные мессы", во время которых осквернялось причастие и возносились проклятия христианству. Однажды во время шабаша на кресте был заживо распят новорожденный младенец, руки которого были прибиты к кресту сквозь причастные облатки. Шабаши заканчивались ритуальным пиром, во время которого иногда употреблялось человеческое мясо, и сексуальной оргией.

Следствие и суд по делу лувьерских ведьм закончились в 1647 году. Отец Тома Булле был приговорен к сожжению, вместе с ним был предан огню и вырытый из могилы труп Пикара. Многие участницы сатанинского сборища были приговорены к пожизненному заключению, но некоторые монахини отделались ссылкой в разные монастыри или под надзор родственников. После суда над лувьерскими монахинями волна ведьмовских процессов прокатилась по Нормандии. Судя по всему, инквизиторы отследили связи лувьерских сатанистов за стенами монастыря.

Сравнивая дело Грандье и дело лувьерских ведьм, не трудно заметить одно сходство. И в том и в другом случае эпидемии истерии охватывали обитательниц монастырей после смерти духовника. В лувьерском деле — после смерти отца Пикара, а в деле Грандье после смерти аббата Муссо, имени которого большинство исследователей вообще не упоминают. Именно образом жизни отца Муссо следовало бы заинтересоваться членам трибунала в Лудене, и, возможно, за стенами монастыря урсулинок открылась бы картина не менее зловещая, чем в Лувьере. Но луденские судьи потратили время на примитивный экзорсизм и изучение мутной биографии ловеласа Грандье.

Возникает вопрос: почему женские католические монастыри в Европе стали прибежищем ведьмовского, люциферианского культа?

Ведьмовское сообщество (ковен), как правило, представляло собой группу женщин, возглавляемую лидером мужчиной. Среди рядовых членов сообщества мужчины были редкостью. Объясняется это антимужской направленностью ведьмовского культа в целом. Характерно, что, вступая в ковен, новоиспеченная ведьма произносила клятву, в которой присутствовало обещание препятствовать бракам и лишать мужчин их мужской силы (известно описание этого колдовского обряда). Более того, по материалам инквизиции, младенцы, которых убивали во имя нечистого во время шабашей, как правило, были мужского пола.

Агрессивное мужененавистничество ведьмовского культа объясняется тем, что ведьмами становились в основном женщины, не удовлетворенные жизнью. Больные, вдовые, чувствующие свою неполноценность и осознающие свой пониженный социальный и общественный статус. Встречались, конечно, и молодые девушки, вступившие в сообщество из-за глупого любопытства или необузданной гордыни. Красавица, с презрением смотрящая на своих сверстников и сверстниц, — типичная фигура для ведьмовского сообщества.

В условиях же XIV–XV веков, когда формировался европейский ведьмовской культ, людей, не самовыразившихся в нормальной жизни, было больше среди женщин, чем мужчин. И эти женщины создали свой перевернутый мир, где все было наоборот. Где дьявол стал Богом, отвратительное — прекрасным, зло — добром, а мужчина из друга и спутника жизни превратился во врага. Но и обойтись без мужчины ведьмовское сообщество не могло. Ибо, с точки зрения средневекового человека, дьявол бесспорно был мужчиной. Таким образом, мужчина-лидер олицетворял собой во время обрядов шабаша самого сатану.

Особо следует сказать о ритуальном сексе в ведьмовских сообществах, теме модной в современных изданиях по оккультизму. Он был важным элементом "черной мессы", но шабашные оргии носили преимущественно лесбийский характер из-за ничтожного числа мужчин в сообществах. Даже на старинных гравюрах, изображающих шабаш, партнерами ведьм по хороводу, как правило, изображаются черти, демоны, странные монстры, но не мужчины.

Женские католические монастыри Франции до XVIII века были заведениями в значительной степени дворянскими. Большинство девушек поступали в обители не из стремления служить Богу, а были против воли сданы в монастыри родителями. В католических дворянских семьях существовала практика постригать в монахини младших дочерей, чтобы не выделять им приданого из родового состояния. В отличие от православных монастырей сестры католических обителей фактически никаким трудом не занимались и в пределах монастырских стен были предоставлены самим себе. Скука, безделье, отсутствие какого-либо осознания высокого предназначения монашества, а зачастую слишком юный возраст сестер превращали французские женские монастыри из обители Бога в некое подобие колонии для малолетних правонарушителей с сильно расшатанной дисциплиной. Сама система работала на то, чтобы превратить Христовых невест в озлобленных, распущенных ведьм. Стоит ли удивляться тому, что многим женским монастырям Франции, для того чтобы превратиться в ведьмовские ковены, не хватало только мужчины лидера. Если же таковой лидер находился в лице монастырского духовника, то происходили такие случаи, как в Луцене, Лувьере или Эксе. Тем более, многие адепты ведьмовского культа считали, что для того чтобы "черная месса" была полноценной, ее должен служить священник или монах, пусть даже расстрига. Вряд ли это условие исполнялось в большинстве ковенов, но еще в середине XVIII века в западных районах Франции находились священники, готовые за хорошую плату исполнить сей кощунственный акт. Удивительно, но эти пастыри считали себя добрыми христианами, а "черную мессу" — невинной шалостью, ибо потребовалось специальное ватиканское постановление, запрещающее французским епископам отпускать сельским кюре этот грех на исповеди.

Смерть мужчины-лидера воспринималась членами ведьмовского сообщества как трагедия, великая немилость князя тьмы. Рвалась цепь, связующая ковен с темными силами, основным звеном которой был мужчина, олицетворяющий дьявола. Истерия и отчаяние охватывали сообщество, и спасти положение могла только искупительная жертва. В Лудене такой жертвой, принесенной врагу рода человеческого, стал бедняга Грандье. Случаи, когда члены ведьмовского сообщества сознательно оговаривали невинных людей и даже заваливали церковные суды доносами на одного, по той или иной причине избранного человека, довольно часто встречались в инквизиционной практике XVI–XVII веков во Франции и Германии. Гибель невинного человека в пламени костра рассматривалась сатанистами как жертва, особо приятная дьяволу.

ЭДИНБУРГСКИЙ КОЛДУН

В марте 1670 года в канцелярию профоса Эдинбургского городского суда ворвался седой, всклокоченный старик, находившийся в состоянии крайнего возбуждения. Он потребовал, чтобы его немедленно арестовали, ибо он преступник и страшный грешник, которому не место среди христиан. Далее он поведал, что повинен в прелюбодеянии, кровосмешении, педофилии, скотоложстве, богохульстве и колдовстве.

Поначалу профос мистер Джеймс Мак-Кензи чуть не расхохотался, поскольку старик, рассказывавший ужасы о самом себе, был не кем иным, как майором Томасом Вейром, одним из самых уважаемых граждан шотландской столицы, членом парламента, одним из столпов пресвитерианской общины, почитавшийся верующими едва ли не святым.

Его жизнь можно описать в двух словах, и, казалось бы, в ней не было ни единого темного пятна. Вейр родился в Ленарке, в добропорядочной буржуазной семье около 1600 года. В 1641 году, будучи лейтенантом шотландской пуританской армии, во время гражданской войны зарекомендовал себя храбрым, умелым вой-ном и ярым противником роялистов. В 1649 и 1650 годах, уже в звании майора, командовал отрядами, защищавшими Эдинбург. Позже стал главным инспектором государственной почты и членом парламента. Помимо военной, чиновничьей и политической деятельности Вейр аккуратно посещал церковные собрания протестантов-евангелистов и не был чужд проповедничества.

Современник пишет:

"Он пользовался таким уважением в строгой секте пресвитерианцев, что, если четверо благочестивых людей встречались вместе, можно было быть уверенным в том, что майор Вейр был одним из них. На частных собраниях он молился, вызывая всеобщее восхищение, что заставляло многих прихожан считаться с его мнением и ценить его общество. Многие посещали его дом, чтобы услышать, как он молится".

Мак-Кензи отказался арестовать Вейра, считая, что старик не в своем уме. Но поскольку тот настаивал, профос послал к нему домой врачей, чтобы они освидетельствовали его. Консилиум из пяти медиков признал Томаса Вейра абсолютно вменяемым. Мак-Кензи был вынужден арестовать майора и начать дознание, в результате которого сложилось обвинение из четырех пунктов:

1. Преднамеренная попытка изнасилования собственной сестры Джейн, когда ей было десять лет, и длительное кровосмесительное сожительство с ней, начиная с шестнадцати лет.

2. Кровосмесительная связь с падчерицей, Маргарет Бурдон, дочерью его умершей жены.

3. Прелюбодеяние с "несколькими разными личностями" и сожительство со служанкой Беси Уимс, которая двадцать лет жила в его доме, при живом муже.

4. Скотоложество с кобылами и коровами.

Обвинение в колдовстве против Вейра не выдвигалось, но в нем была обвинена его сестра Джейн.

Джейн сыпала историями о домашних духах, которые, помогая ей, выпрядали "необычайное количество пряжи быстрее, чем это могли бы сделать три или четыре женщины". Рассказывала о своих встречах с ведьмами и некромантами. О том, как будучи школьной учительницей в Далкейте, она продала душу дьяволу, вызвав с помощью специальных обрядов его посланника — "маленькую женщину" — и произнеся в ее присутствии: "Все беды мои и горести, убирайтесь за дверь". Когда ей хотелось встретиться со своим очередным дружком, ей было достаточно сказать: "Помоги мне, мастер Леонард!" И все ее ученики заболевали лихорадкой, освобождая учительницу от уроков. Рассказывала она и о том, как в 1648 году они с братом ездили на шабаш в Муссельбург в карете, запряженной шестеркой огненных коней. О том, как они регулярно посещали шабаши на Оркнейских островах, летая туда верхом на трости майора, вырезанной из терновника и украшенной диковинными головами. Эту трость Джейн называла волшебной палочкой.

Сам майор утверждал, что его дом полон литературы по черной магии и всяческих предметов, необходимых для колдовства, но при обыске ничего этого обнаружено не было, на что Вейр заявил, что его библиотеку, судя по всему, дьявол забрал в пекло, узнав, что он хочет отречься от него и понести заслуженное наказание. Обнаружили, правда, терновую трость майора, при виде которой с ним случился истерический припадок, и прялку Джейн со странными знаками, позволяющими предположить, что ее использовали в качестве гадательного колеса.

Поскольку в основе обвинения лежали только признания самого майора и его сестры, мнения членов следствия разделились. Одни считали Вейров бесспорно виновными и особо подчеркивали, что признания они сделали абсолютно добровольно, без всякого принуждения и дело против себя возбудили сами. Другие, несмотря на мнение врачей, утверждали, что майор Вейр к старости попросту свихнулся, а его сестрица всегда считалась местной городской сумасшедшей.

И все же были некоторые обвинительные свидетельские показания против Томаса и Джейн Вейров, к которым суд прислушался.

Золовка майора Маргарет показала, что, когда ей было 27 лет, "она видела майора, своего шурина, и его сестру Джейн, лежащих в амбаре в Викет-Шоу, и еще видела их вместе нагими в постели, и слышала неприличный разговор между ними".

Майор признался в скотоложстве с кобылой в 1652 году, и было обнаружено, что женщина по имени Мэри Тэсс, видевшая его во время этого, подала на него жалобу, но никто ей не поверил. Более того, она была проведена по Ленарку и высечена палачом за клевету на "такого замечательного святого человека". Дело о присуждении Мэри Тэсс к бичеванию по сей день хранится в Национальном архиве в Эдинбурге.

Всплыла история ленаркского сапожника Генри Хингеля, двенадцатилетнего сына которого пытался соблазнить Вейр. Родители подали жалобу, но им никто не поверил, а Вейр после этого начал преследовать семью угрозами. Хингели были эмигрантами из Фландрии и жили в Шотландии буквально на птичьих правах. Семейство было настолько напугано, что продало мастерскую и покинуло город.

Выяснилось также, что еще до гражданской войны на молодого Томаса Вейра было наложено церковное покаяние — после того, как стража задержала его ночью у городской виселицы, когда он пытался отрезать руку и язык у повешенного накануне преступника. В те времена язык и рука удавленника считались незаменимыми атрибутами черного колдовства.

9 апреля 1670 года большинство судей признали Томаса Вейра виновным. Джейн Вейр была признана виновной единогласно.

11 апреля майор Вейр был повешен и сожжен в поле неподалеку от Эдинбурга. 12 апреля на эдинбургском Зеленом рынке была повешена Джейн.

Дом Вейров на Бау-стрит простоял незаселенным более 150 лет и стал источником многочисленных рассказов о духах и таинственных происшествиях. Историк Роберт Чамберс в 1825 году писал в своих "Традициях Эдинбурга": "Замечали, что его дом, теперь, как известно, покинутый всеми людьми, иногда в полночь наполнялся светом и странными звуками танцев, воем и, что удивительнее всего, шумом прялки. Некоторые даже иногда видели, как майор около полуночи выходил из дверей, садился на черную лошадь без головы и скакал галопом в вихре пламени".

В 80-х годах XVIII века одна бедная супружеская пара соблазнилась низкой арендной платой и, к удивлению всего города, вселилась в проклятый дом, но на следующее утро они сбежали, не дав никаких объяснений. Дом Вейров был снесен около 1830 года, и перед сносом его осматривал Вальтер Скотт, предлагавший сохранить его, как памятник, связанный с многими народными преданиями.

В начале XIX века всплыли и еще некоторые реликвии, связанные с процессом Вейров, а именно колесо прялки Джейн и трость майора. Они якобы оказались в коллекции эдинбургского священника и краеведа Патрика Гаррисона, и якобы он даже демонстрировал их сэру Вальтеру Скотту, но, возможно, это только легенда.

По сей день у историков нет единого мнения о деле Вейров. Были ли Томас и Джейн сумасшедшими стариками, оговорившими себя в приступе безумия, или настоящими сатанистами. И все же суд над Вейрами занимает особое место в истории ведьмовских процессов. В течение многих веков не было больше ни одного случая, чтобы человек добровольно, без всякого давления признался в служении силам зла и потребовал для себя жестокого наказания.

СТАТЬ ВАМПИРОМ МОЖНО, НО СЛОЖНО

Надо крепко поверить в вурдалаков и упырей, чтобы стать таковым

Родиной легенд о вампирах, вурдалаках, упырях традиционно считаются Венгрия и Румыния. Хотя некоторые ученые-фольклористы считают, что мадьяры и валахи позаимствовали этот пугающий сюжет у своих южнославянских соседей — сербов и хорватов. Однако с легкой руки англичанина Брема Стоукера, автора знаменитого "Дракулы", кровожадные ночные монстры отправились в бесконечное путешествие по страницам романов и кинолентам всего мира.

Более ста лет вампиры профессионально интересовали только фольклористов, кинематографистов и писателей, творящих в жанре "черной" фантастики, но в последние годы появилось множество претендующих на сенсационность публикаций, утверждающих: вампиризм — это реальность, следствие заболевания крови, и заниматься им должны медики.

Авторы этих публикаций ссылаются на работы современных врачей, рассказы самих вампиров, естественно анонимные, и на свидетельства официальной криминальной хроники о задержании маньяков, убивавших людей с целью употребления в пищу их крови.

Насколько же медицинское объяснение народных преданий соответствует действительности?

* * *

Порфирия, анемия, ангидратическая эктодермальная дисплазия — все эти болезни, связанные с изменением формулы крови человека, часто называют вампиризмом. Нехватка в крови эритроцитов и железа делает больных этими заболеваниями сверхчувствительными к солнечным лучам. Даже недолгое пребывание больных под прямыми солнечными лучами часто причиняет им тяжелые ожоги. Естественно, люди, страдающие этими болезнями, постепенно переходят на ночной образ жизни. Изменение формулы крови приводит к поражению эндокринной системы, что, в свою очередь, влечет за собой изменение внешности больных: бледная кожа, волосы, напоминающие шерсть животных, необычная структура ногтей и их цвет. Все это и правда делает пациентов, страдающих гемозаболеваниями, похожими на монстров из народных легенд.

Но дает ли это основания считать, что человек с нездоровой кровью непременно будет испытывать непреодолимое желание сосать кровь других людей для оздоровления собственной?

Кровь справедливо считается жидкостью, дарующей жизнь. Но все ее волшебные качества действуют только тогда, когда она струится в сосудах живого человека. Попав же в пищеварительную систему человека, она мало чем отличается от любого питательного продукта. По содержанию железа и белка кровь можно отнести к высококалорийным продуктам, но она с трудом расщепляется поджелудочной железой и в сыром виде очень вредна для почек. Выпив более 300 граммов сырой крови, человек вполне может получить тяжелое отравление. Африканские скотоводы из племени масаев, в каждодневный рацион которых входит коровья кровь, употребляют ее в строго ограниченных количествах и в смеси с молоком. Очевидно, что больной гемозаболеванием, даже регулярно употребляя в пищу сырую кровь, ничем не улучшит формулу собственной крови.

Согласно большинству народных легенд, вампиром можно было родиться или стать в течение жизни. Венгерские и румынские крестьяне считали, что вампирами становятся: дети, умершие некрещеными; дети, зачатые во время поста и рано отнятые от материнской груди; а также рожденные в новолуние. В Трансильвании, этом настоящем заповеднике упырей, считалось, что если мать во время беременности ела мало соли, ее ребенок рискует стать вампиром. Наверняка станет вампиром человек, мать которого во время беременности увидела вампира. Черногорские сербы были убеждены: вампиром непременно воскреснет человек, захороненный… лицом вниз.

В России и Малороссии крестьяне верили, что упырем становится седьмой сын седьмого сына в семье и что упырем воскресает покойник, через гроб с телом которого перепрыгнула собака или волк. И, конечно же, все народы Европы верили в то, что покусанный вампиром сам становится вампиром.

Последний способ размножения, столь любимый писателями и кинематографистами, пожалуй, самый невероятный, нелепый и даже глуповатый. Если бы каждый вампир в течение жизни (вампиры, если их не убьют, фактически бессмертны) заразил хотя бы 15 человек, то лет через 100 весь мир был бы населен исключительно членами ночного братства кровососов.

В свете сказанного, если не касаться ритуального испития крови, практикуемого некоторыми сатанистскими сектами, от вампиров можно было бы отмахнуться и считать их средневековым суеверием. Но все-таки вампиры, настоящие, реально пьющие человеческую кровь, существовали и существуют. И, возможно, какой-то свет на эту проблему прольет история, случившаяся в тридцатых годах XIX века в баварском городе Вюрцбурге…

Доктор Генрих Шпатц был уроженцем Чехии. Незадолго до начала Наполеоновских войн он окончил университет в Праге и поступил на службу военным лекарем в австрийскую армию. После войны в 1819 году он поселился в Вюрцбурге с молодой женой Марией.

Доктор Шпатц был человеком состоятельным, в городе он приобрел двухэтажный просторный особняк, держал собственный выезд. Веселый, общительный человек, он вел активную светскую жизнь и очень скоро стал одним из самых модных врачей Вюрцбурга. Много занимался благотворительностью, жертвовал деньги на богоугодные дела и фактически бесплатно работал в больнице для бедных. Не был он чужд и научных занятий. Его перу принадлежат две довольно известные в свое время работы. Одна по военно-полевой хирургии, другая — по лечению некоторых инфекционных заболеваний.

В 1831 году Генрих Шпатц, к удивлению окружающих, объявил, что он покидает Вюрцбург и отбывает на родину, так как получил очень выгодное место в пражском университете. Он распродал свое имущество и уехал в Чехию.

Спустя месяц после отъезда доктора к вюрцбургским судебным властям обратились два молодых медика — Фридрих Бауэр и Иоганн Риггерт, бывшие ассистенты доктора Шпатца. Они заявили: супруги Шпатц были вампирами. Полицейские чиновники могли бы счесть это заявление глупой шуткой, если бы молодые врачи не указали на исчезновение некоего Иохима Фабера.

Этот отставной солдат, однорукий инвалид, служивший привратником в госпитале для бедных, где работал доктор Шпатц, и правда, исчез неизвестно куда за год до этого. О его местонахождении не знали ни его семья, ни многочисленные родственники, ни обслуживающий персонал госпиталя. Полицейские начали припоминать необъяснимые исчезновения людей в городе за последние несколько лет и насчитали за два года по меньшей мере шесть случаев. В основном исчезнувшие были людьми бедными, но постоянными жителями города, и на каждого из них в полиции было заявление родственников о пропаже. Это было уже серьезно.

Несмотря на то что в особняке Шпатца жили уже новые хозяева, полиция произвела в доме обыск. Первый поверхностный осмотр не дал никаких результатов. Но при повторном, более тщательном обыске открылось нечто, что потрясло весь город.

В подвале особняка обнаружили и вскрыли массовое захоронение, в котором насчитали останки не менее 18 человек. Среди останков был обнаружен и скелет без руки со следами хирургической ампутации. Эти кости идентифицировали как останки пропавшего Иохима Фабера. Опознать остальные кости не удалось. В могиле не было обнаружено никаких предметов или остатков одежды. Судя по всему, трупы закапывали обнаженными, а на некоторых останках были обнаружены следы расчленения. Тогда многие вспомнили, что доктор Шпатц охотно брался устраивать судьбу своих неимущих пациентов. Как правило, это были нищие бродяги, занесенные судьбой в Вюрцбург, где у них не было ни родственников, ни друзей. Они покидали больницу, благословляя доброго доктора, и больше их никто никогда не видел.

Вспомнили и другие странности из жизни Шпатца. Особняк доктора содержался на широкую ногу, но вся прислуга, включая кучера и конюха, была приходящая. Все слуги жили по соседству, но никто из них на ночь в доме никогда не оставался.

Власти отправили в Прагу запрос относительно доктора Шпатца и получили однозначный ответ: таковой в университете не преподает, не преподавал и на преподавание не приглашался. И вообще следов загадочного доктора в Праге обнаружить не удалось. Более того, выяснилось, что во время Наполеоновских войн в австрийской армии никогда не числился хирург по имени Генрих Шпатц. Не удалось ничего узнать и о судьбе Марии Шпатц. Следствие зашло в тупик. Чета Шпатцев бесследно исчезла. Но этим дело не кончилось.

Через полгода покончил жизнь самоубийством один из доносителей — Фридрих Бауэр. Незадолго до смерти он ушел из дома, бросив жену и ребенка, снял крохотную квартиру в бедном пригороде соседнего Нюрнберга, порвал все связи с родственниками и друзьями. Он стал бояться дневного света и целые дни проводил в комнате с закрытыми ставнями. Он то впадал в состояние прострации, то начинал метаться по комнате, оглашая воздух попеременно страшными богохульствами и истовыми молитвами. Он побледнел, страшно похудел и питался только сырой кровью, правда, не человеческой, а свиной, которую покупал у соседнего мясника. От такой странной диеты у него развились страшные желудочные боли, но он наотрез отказался лечиться и принимать нормальную пищу. Его квартирный хозяин честно признался, что нисколько не удивился, обнаружив в одно утро своего постояльца висящим на потолочной балке. Самоубийца оставил путаное посмертное письмо, заканчивающееся яростными проклятиями в адрес Генриха Шпатца. Официально было объявлено, что доктор Бауэр покончил с собой из-за невыносимых желудочных колик.

В 1832 году застрелился и доктор Иоганн Риггерт. Это случилось в загородном доме его сестры Марты, бывшей замужем за богатым коммерсантом Гауссом. Самоубийству Риггерта предшествовала смерть его шестилетнего племянника Антона, разбившегося при падении с пони. Марта Гаусс не надолго пережила гибель сына и брата. Она скончалась в 1834 году. Вокруг смерти Риггерта и его племянника долго ходили темные слухи, но постепенно дело доктора Шпатца и его ассистентов забылось. Вспомнили о нем только в 1884 году, когда в возрасте 84 лет умер Рупрехт Гаусс, и в руках наследников оказался его дневник.

Из дневника Гаусса выяснилось, что весной 1832 года Иоганн Риггерт убил собственного племянника, выпустил из тела несчастного ребенка кровь и попытался выпить ее. За этим занятием его застигла няня мальчика. Обезумевшая от увиденного, женщина нанесла убийце несколько ударов каминной кочергой, от которых он скончался на месте. Рупрехту Гауссу пришлось потратить огромные деньги на взятки полицейским чиновникам и врачам, дабы скрыть эту дикую историю. В конечном итоге было объявлено, что Антон Гаусс погиб в результате несчастного случая, а его дядя Риггерт покончил с собой, не пережив смерть любимого племянника.

У исследователей нет единого мнения о личности Генриха Шпатца. Одни считают его действительно вампиром; другие — уголовником, связанным с одной из воровских шаек Вюрцбурга; третьи — членом тайной люциферианской секты, практиковавшей человеческие жертвоприношения. Многие же, не без оснований, полагают: речь идет о незаконном анатомировании трупов, что тогда считалось тяжким преступлением. Впрочем, едва ли тайна четы Шпатцев будет полностью раскрыта. Дневники Гаусса сгорели вместе со всем вюрцбургским архивом во время англо-американских бомбардировок в годы Второй мировой войны. Судить об этом деле мы можем только по работе немецкого историка Пауля Ханыке, который в 30-х годах опубликовал небольшое исследование о "вюрцбургских вампирах".

Ханыке считает, что несчастные Бауэр и Риггерт стали жертвами своеобразного зомбирования, а может быть, даже самовнушения. Они настолько уверовали в то, что их патрон упырь и заразил их вампиризмом, что попросту свихнулись.

Точка зрения Ханыке подтверждается и современными данными правоохранительных органов разных государств. У большинства задержанных маньяков-вампиров не было обнаружено никаких заболеваний крови, следовательно, речь может идти только о психической патологии…

"ПАПА ГЕД — КРАСИВЫЙ ПАРЕНЬ!"

— распевали одетые в черное парни около дворца президента Республики Гаити Борно. Потом они потребовали денег на продолжение попойки — и президент подчинился. Будучи вудуистом, он верил: жрецам бога смерти Геда ведома страшная тайна превращения человека в "живого мертвеца" — зомби.

Зомби! Это первое, что приходит в голову при упоминании Гаити. Долгое время наука считала "живых мертвецов" персонажами гаитянского фольклора, наподобие русской Бабы-яги. Однако все изменилось в начале 1980-х годов благодаря исследованиям американского этноботаника Уэйда Дэвиса, убежденного в том, что гаитянские зомби — реальность. Работы Дэвиса широко публиковались в США и Европе, по материалам его исследований были сняты документальный и художественный фильмы. Начался настоящий бум зомби и религии вуду, докатившийся и до России. Сегодня и в некоторых наших газетах можно увидеть рекламу доморощенных колдунов вуду, обещающих за сходную плату вернуть клиентам здоровье, счастье в личной жизни, успехи в делах с помощью магии далекого острова в Карибском море.

Вуду — религия потомков чернокожих рабов Гаити, Ямайки, Барбадоса и части негров США. Ее исповедуют около 50 миллионов человек. Хотя, возможно, эта цифра несколько завышена. С вуду часто путают айсерию (религия чернокожих рабов из бывших испанских колоний Центральной Америки) и макумбу (афро-американская религия Бразилии).

Считается, что в основе вуду лежат религиозные верования племени фон, некогда жившего в африканском королевстве Дагомея на территории современной Нигерии. На языке фон "вуду" означает "бог". Но в отличие от большинства традиционных африканских религий у вуду нет мифологической основы. Нет космогонических мифов (мифов о происхождении мира), нет легенд о подвигах богов, которые свойственны всем собственно африканским религиям. Вуду — это вера во множество духов, окружающих человека, могущих вселяться в него и влиять на его судьбу. Это могут быть духи не очень многочисленных богов или, напротив, очень многочисленные лоа — духи умерших выдающихся людей, исповедовавших вуду. По этой причине пантеон вуду огромен. Он пополняется буквально каждый день и час.

Грань между добром и злом у вудуистов весьма расплывчата. Жрецы учат, что добро — это оборотная сторона зла, а лоа в зависимости от обстоятельств могут быть то благожелательными, то беспощадно-мстительными. И то и другое следует принимать с благодарностью, задабривая духов жертвоприношениями и магическими обрядами.

Возможно, вуду так и осталась бы для мира примитивной религией афроамериканцев, если бы не феномен зомби, придавший вуду мрачно-романтический, зловещий оттенок.

Практика превращения человека в зомби отрицается официальным вуду, и даже упоминание самого этого слова считается среди многих вудуистов дурным тоном. Однако в рамках вуду действуют многочисленные тайные общества, ведущие свое начало от коммун беглых рабов — маронов. Одно из них — Кошон гри (Серые свиньи).

Члены этого общества собираются тайно по ночам на кладбищах, опознавая друг друга по сложным ритуальным жестам и тайным паролям. Объект поклонения Серых свиней — бог смерти и преисподней Гед в ипостаси Барона Самеди (Субботы). Первоначально Барон Суббота был кладбищеским духом, покровителем могильщиков, но со временем его сфера расширилась.

Он стал покровителем политиков, бизнесменов, сотрудников полиции и спецслужб. Сегодня на Гаити приверженцев Барона Субботы можно узнать по черным костюмам в сочетании с белой рубашкой, узким черным галстуком и темными очками. Считается, что Барон Суббота выглядит как обычный человек, и выдать его могут только красные, налитые кровью глаза, которые он прячет под черными очками. Часто этот наряд дополняется черным цилиндром и тростью, а также множеством украшений с изображением черепа и костей. Приверженцами Барона Субботы были диктатор Гаити Франсуа Дювалье (Папа Док) и опора его власти, члены организации тонтон-макутов (нечто наподобие добровольческой милиции).

Народная молва обвиняла Серых свиней в самых различных преступлениях. От вульгарных воровства и грабежей до ритуального каннибализма и подготовки государственных переворотов. Именно колдуны-бокоры Серых свиней практиковали превращение людей в зомби. По описаниям гаитян, это выглядело так…

Сперва бокор заставлял жертву принять "зелье зомби", состоящее из множества ингредиентов, рецепт которого держался в тайне. Дать зелье жертве можно было обманом под видом какого-либо напитка, либо, что случалось чаще, колдун выдувал зелье в порошковом виде жертве в лицо так, чтобы она его невольно вдохнула. После этого человек умирал с симптомами сердечного приступа. Его хоронили, но спустя несколько дней (минимум — пять, максимум — семь), колдун раскапывал могилу и оживлял мертвеца. Для этого он якобы давал ему другое вещество, в которое входили тростниковый сахар, сладкий картофель и растение, называемое "огурцом зомби". После этого душа зомби полностью подчинялась бокору и ожившему мертвецу можно было диктовать свою волю.

Гаитяне утверждают, что колдуны обычно заставляют зомби обрабатывать свои поля, но известны случаи, когда зомби работали пекарями, продавцами, официантами и даже библиотекарями.

Гаитяне по сей день верят в существование зомби вне зависимости от своего социального происхождения и образования. Эта вера настолько сильна, что часто в деревнях родственники калечат тело умершего, отрезая ему голову, отрубая кисти рук и ступни ног, полагая, что безголовый, безрукий и безногий зомби бокору не нужен.

Первым, кто попытался исследовать феномен зомби с позиций современной науки, был вовсе не Уэйд Дэвис, а американский врач Горацио Бейкер, родившийся на Гаити в 1942 году. Он был незаконнорожденным сыном белого американского офицера, служившего на одной из военных баз США, и местной женщины-мулатки. До десяти лет Бейкер жил на Гаити, но после смерти матери отец дал ему свою фамилию, увез в США, определил в хорошую школу, а позже юноша получил медицинское образование. В дальнейшем он работал на Гаити в различных влиятельных американских благотворительных организациях, завязал обширные связи среди высших чиновников и военных и был вхож к самому диктатору Франсуа Дювалье. Дювалье даже выделил Бейкеру охрану из тонтон-макутов для его путешествия по Гаити.

Бейкер честно признавался: лично встретить зомби ему не довелось, но, постоянно общаясь с жрецами вуду, он собрал огромный материал по обрядам этой религии. В частности, он записал четыре рецепта изготовления "зелья зомби". Жрецы вуду охотно выдавали ученому рецепты зелья, и их первые отказы всегда диктовались только желанием вытянуть из американца побольше денег. И тем не менее ни за один рецепт Бейкер не заплатил больше 15 долларов.

Изучение рецептов поставило Бейкера в тупик. Все четыре рецепта отличались друг от друга, хотя во всех содержались некоторые общие компоненты. Часть ингредиентов с местными названиями Бейкер не смог определить, другая часть показалась ему абсолютно бессмысленной. К примеру, в одном рецепте присутствовал нафталин, а в другом пепел сожженной целлулоидной пленки. Треть же компонентов зелья представляли собой сильнейшие яды растительного или животного происхождения, наподобие вытяжек из организмов ядовитых змей, жаб или рыбы-собаки. Не вызывало сомнения: выпив подобное дьявольское варево, любой человек отправится в мир иной и вряд ли после этого оживет. Тот факт, что "зелье зомби" — смертельный яд, никоим образом не раскрывал тайну зомбирования. Бейкер решил, что жрецы его просто обманули, и потерял интерес к зомби, сосредоточившись на изучении гаитянских народных обычаев, фольклора и прикладных искусств.

Горацио Бейкер покинул Гаити в 1974 году, уже после смерти его покровителя Папы Дока, и больше на остров не возвращался. Умер он в 1979 году, не дожив до сорока лет, а в 1981 году вышла в свет его книга "Пальмы без корней", посвященная культурным и религиозным традициям Гаити.

В начале восьмидесятых годов всему миру были продемонстрированы несколько гаитянских зомби. Первым из них был Жозе Канебье, житель небольшого гаитянского городка Мир-бале, умерший от сердечного приступа летом 1967 года. Власти не задались вопросом: почему двадцатилетний юноша умер от инфаркта? Республика была беднейшим государством мира, и тратить деньги на судебную экспертизу никто не стал. Умершего похоронили на местном кладбище. А в 1980 году на улицах Мирбале появился странный изможденный человек, который назвался Жозе Канебье и рассказал о том, что он был превращен колдуном-бокором в зомби и 13 лет работал на его уединенной плантации на севере страны вместе с несколькими такими же несчастными, как он. По его словам, их хозяин бокор умер, не успев совершить обряда "освобождения от жизни", после которого зомби могут вернуться в могилу, и все его зомби попросту разбрелись в разные стороны. Многочисленные братья и сестры Жозе Канебье без колебаний опознали в пришельце своего брата, отметив только, что он, несмотря на худобу и изможденность, почти не постарел за прошедшие годы.

История Жозе Канебье заинтересовала бразильского этнографа Родригиша Белеме, работавшего на Гаити, который обратился к властям республики с просьбой разрешить ему провести расследование этого случая.

В это время на Гаити правил Жан Клод Дювалье (Бэби Док), сын Франсуа Дювалье. В отличие от отца Бэби Док был политиком слабым, и его власть трещала по всем швам, от него стали отворачиваться даже тонтон-макуты. В этой ситуации молодой диктатор стремился любой ценой произвести благоприятное впечатление на более сильных и богатых соседей, и бразильский ученый получил полную свободу действий. Более того, местной полиции был отдан приказ оказывать ему всяческую помощь.

Жозе Канебье подверши тщательному, всестороннему медицинскому обследованию, которое установило: физически Жозе здоров, чего нельзя сказать о его психическом состоянии. Он стал абсолютно нетрудоспособен. Он очень мало ел и почти потерял способность спать. Периодически Жозе впадал на короткое время в состояние странного ступора, когда вообще переставал понимать, где он и что с ним происходит. Иногда во время ходьбы он падал на ровном месте, будто теряя способность ориентироваться в пространстве.

Жозе прекрасно помнил все события своей жизни до того момента, как на рынке в Мирбале к нему обратился с каким-то вопросом незнакомый человек, после чего он потерял сознание. Дальнейшие 13 лет фактически выпали из его памяти. По возвращении домой Канебье помнил что-то из своей жизни на плантации бокора, но с каждым днем эти воспоминания отступали, и к моменту опроса от них остались какие-то смутные, неясные картины и образы, в реальности которых он сам был не уверен. Большую часть суток Жозе проводил, сидя на скамейке перед домом своей младшей сестры либо бесцельно бродя по кладбищу, где была его могила. Канебье не скрывал, что ждет смерти, но сильно сомневался, что это когда-нибудь произойдет. В 1994 году Ж. Канебье был еще жив.

По настоянию Белеме полиция вскрыла могилу Канебье. Как и ожидали местные жители, останков покойника в ней не обнаружили, только обломки гроба. В районе городка Тру-дю-Нор на севере республики полиция обнаружила небольшую плантацию, которая, по путанным и неясным описаниям Канебье, вполне могла быть фермой околдовавшего его бокора.

Плантация принадлежала шестидесятипятилетнему Батисту Пиго, который пользовался репутацией колдуна. Местные жители плохо знали Пиго, поскольку в этих краях он был пришлым и не отличался общительностью. За неделю до появления Канебье в Мирбале на плантации вспыхнул пожар, в котором, по официальной версии, погибли хозяин и его старая полупарализованная мать. Однако о таинственных работниках плантации местные ничего не сообщили или не захотели сказать. У Белеме, присутствовавшего на допросах, создалось впечатление, что местные жители что-то не договаривают. Более того, чего-то не хотят знать и сами полицейские, проводившие дознание.

В 1982 году наступил черед Уэйда Дэвиса, представившего миру еще двух гаитянских зомби — Нарциса Клевиаса и Франсину Элиас. История Клевиаса как две капли воды была похожа на историю Канебье. Высказывалось даже предположение, что они стали жертвами одного и того же колдуна. Дэвис же перекупил у известного на Гаити бокора, бывшего тонтон-макута Марселя Пьера, "зелье зомби" и подверг всестороннему лабораторному исследованию. По описанию Девиса, изготовление зелья выглядело так…

Сначала в горшок кладут жабу ага и морскую змею. Их держат около суток без доступа воздуха, чтобы земноводные "умерли от ярости". В действительности же жаба и змея в экстремальных ситуациях выделяют сильнейший яд. Далее туда добавляют толченых многоножек, тарантулов, семена растения тча-тча, вызывающего отек легких, и некоторые растения, названия и фармакологическое действие которых ученый не смог определить. Далее к вареву добавляют животные ингредиенты: кожу белой древесной лягушки, истолченные в порошок человеческие останки и обязательно рыбу-собаку (фугу), в печени, кишечнике, коже, молоках и икре которой содержится сильнейший яд тетродоксин.

Нетрудно заметить, что тетродоксин входит и в рецепты Бейкера, и в рецепт Дэвиса. Тетродоксин в десять раз сильнее знаменитого яда кураре, одна стотысячная грамма тетродоксина на килограмм веса уже считается смертельной дозой для человека. В 1774 году жертвой тетродоксина едва не стал знаменитый английский мореплаватель капитан Джеймс Кук, отведавший блюдо из рыбы-собаки.

В 1972 году химики синтезировали тетродоксин в лаборатории. Его изучение позволило объяснить действие этого яда на живой организм. Оказалось, тетродоксин связывается с нервными клетками и блокирует прохождение по ним слабых электрических сигналов, которые сокращают гладкие и поперечнополосатые мышцы. Блокировка сигналов ведет к остановке дыхания и сердцебиения, от чего, как правило, наступает смерть. Однако зафиксированы случаи, когда люди, испытавшие на себе действие тетродоксина, не умирали, а полностью теряли подвижность, впадая в состояние, похожее на кому. Один американец, подвергшийся действию тетродоксина, пролежал несколько суток в морге, а буквально за несколько часов до погребения восстал из мертвых. С ужасом он рассказывал потом, что слышал все разговоры опечаленных родственников, обсуждавших детали похорон, но при этом не мог пошевелить и пальцем.

Таким образом, было установлено, что в малых дозах тетродоксин может вызывать не смерть, а состояние, близкое к летаргии. Это значит; что колдун-бокор через несколько дней после отравления жертвы тетродоксином вполне может вскрыть могилу с выходящим из летаргии "покойником". Не случайно вудуисты утверждают, что сделать это нужно не позже 5–7 дней после смерти. Далее колдуну требовалось убедить "воскресшего" в том, что он зомби и его душа теперь принадлежит бокору. Это, вероятно, было не очень сложно, учитывая суеверность гаитян и их поголовную веру в зомби. Косвенно это подтверждается тем, что не было ни одной удачной попытки превратить в зомби иностранца, тем более белого. Зомби может стать только вудуист!

Возможно, при обработке "воскресшего" используется гипноз, но нельзя исключить и того, что под воздействием летаргии и веществ, входящих в "зелье зомби", происходят необратимые изменения в мозгу человека.

Версия об использовании для зомбирования тетродоксина была с ходу отвергнута официальной наукой. Никто из ученых не отрицал, что при определенных дозировках тетродоксин может вызвать летаргию, но большинство исследователей не могут поверить в то, что малограмотный колдун способен произвести столь точную дозировку. Ведь малейшая ошибка при составлении зелья превратит его просто в смертельный яд. Тем более что сила тетродоксина зависит от места и времени года, когда выловлена рыба-собака.

Однако нет никаких свидетельств, что превращение человека в зомби было на Гаити массовым явлением. Колдуну-бокору могло просто повезти с дозировкой, возможно, некоторые вещества, входящие в состав зелья, могли отчасти нейтрализовать действие тетродоксина. Ведь нет статистических данных о том, сколько отравленных покойников приходится на одного "удавшегося" зомби. Кстати, и жрецы вуду не настаивают, что употребление "зелья зомби" непременно ведет к появлению "живого мертвеца". Тот же Марсель Пьер говорил Дэвису: "Употребивший его никогда не сможет стать таким, как прежде. Ему суждено или умереть, или превратиться в игрушку в руках колдуна". Похоже, феномен гаитянских зомби вполне реален, но достаточно редок.

БОЖЬЯ СТОПА, КОПЫТО САТАНЫ ИЛИ СЛЕД ВОИНА?

В наши дни сильно возрос интерес к дохристианскому прошлому Руси. Исследователи уже добились значительных успехов в изучении древней рунической письменности восточных славян, уже издан первый словарь славянской мифологии. Многие историки и художники небезуспешно пытаются реконструировать пантеон славянских языческих богов. Но при этом большинство исследователей почему-то не обращают внимания на такое зримое, материальное свидетельство языческих времен, как камни-следовики.

Следовики представляют собой валуны с высеченными на них изображениями следов человеческой стопы, реже руки, следами лап животных. Встречаются изображения других предметов и символов не всегда понятного значения. В Белоруссии зафиксированы изображения на камнях: вил, кувалды, меча, фаллических символов.

Отношение местных жителей к камням-следовикам неоднозначно. Некоторые их называют "божьими следками", "следами Христовыми", "стопами Богородицы" и наделяют их целебной силой. Считают, что вода, накапливающаяся в "божьих следках", может излечить от некоторых болезней. В XIX и начале XX века многие этнографы наблюдали деревенские обряды, во время которых камням-следовикам приносились жертвы: хлеб, яйца, деньги, мотки шерсти и т. п.

Однако в других местностях крестьяне называли камни-следовики "чертовыми следами", "следами дьявола", "лапой сатаны". Места, где они находились, пользовались дурной славой, часто их связывали со случившимися в далекие времена преступлениями. Иногда, по народным преданиям, под камнями скрывались заговоренные разбойничьи клады. В Поволжье еще в XIX веке краеведы довольно часто фиксировали легенды о кладах Степки Разина и атамана Кудеяра, связанные с отдельными камнями-следовиками на берегах Волги.

Отсутствие интереса ученых к следовикам неудивительно, ведь их достаточно много на территории России, Белоруссии, Украины, Польши и в восточных областях Германии, которую раньше населяли славяне. Изучение следовиков стало уделом провинциальных краеведов, которые, как правило, ограничиваются фиксацией, описанием, редко — фотографированием камня.

Впервые камни-следовики как памятники каменотесного искусства древних славян упоминаются Ф.Н. Карамзиным в "Истории государства Российского". Поэт-декабрист Ф.Н. Глинка в своем поместье Кузнецове Бежинского уезда Тверской губернии собрал целый музей из подобных камней. Свою коллекцию Глинка описал в статье, опубликованной в первом томе "Русского исторического сборника" в 1837 году. Судя по описанию, среди камней Глинки были уникальные экземпляры. Вот один из них: "Черный камень небольшой в объеме, но весьма тяжелый, обвит весь разнообразно как бы тесьмою или лентою, на нем выпукло изсеченною. На одном конце этого камня явственно обозначена стопа как бы обутого человека (ибо виден каблук и след); на другом, противоположном: узел с раскинутыми концами. Средина вся опутана часто пресекающимися выпуклыми линиями. Весь камень имеет вид спеленатой мумии". Ничего подобного исследователям больше обнаружить не удалось.

К сожалению, вся коллекция Глинки, даже те экземпляры, которые он передал Тверскому музею, пропали в годы революции, Гражданской и Отечественной войн.

В течение XIX века сообщения о загадочных камнях-следовиках периодически появлялись в монографиях краеведов и сообщениях археологических обществ. Но особого значения эти упоминания не имеют. Это просто сообщения от местного населения. Ни один из ученых мужей не удосужился выехать на место и сам осмотреть находку.

Первая более или менее стройная гипотеза о происхождении и назначении камней-следовиков появилась только в сороковые годы прошлого века. В 1945 году известный русский краевед С.Н. Ильин осмотрел камень близ деревни Новая в Калининской области. Помимо отпечатка стопы камень был украшен странным вилообразным знаком и крестом. Позже, используя данные дореволюционных краеведов и помощь местного населения, Ильин осмотрел и описал свыше 25 камней с различными рисунками в Новгородской, Вологодской, Ленинградской. Калининской, Смоленской и Псковской областях. Кстати, именно он предложил для подобных камней название "следовики".

Суть гипотезы Ильина сводилась к тому, что камни с высеченными на них изображениями использовались нашими предками как порубежные вехи, знаки собственности на ту или иную территорию. Доказать эту теорию нельзя в силу того, что даже границы русских княжеств периода феодальной раздробленности нам известны очень приблизительно. Что уж говорить о более ранних временах, когда речь может идти о землях племени, а скорее всего, даже рода. Более того, несмотря на то что встречаются камни с различными изображениями, на большинстве все-таки вырезаны изображения человеческой стопы. Не понятно, почему одинаковый символ был избран "знаком собственности" большинством населения Древней Руси.

Уже в 1965 году историк А.А. Формозов отверг версию Ильина на том основании, что поклонение камням со следами человеческой стопы известно с глубокой древности и не только среди славянских народов.

В V веке до н. э. Геродот, описывая свое путешествие в Скифию, утверждал, что местные жители показывали ему на скале близ реки Тираса отпечаток ступни Геракла. В Мекке неподалеку от священной Каабы есть белый камень с углублением, похожим на человеческий след, который мусульмане приписывают Ибрагиму (пророку Аврааму). В Иерусалиме есть следы ступней Христа, а на Мандалайской горе в Бирме — "стопа Будды". В горах Цейлона есть каменный след, на который претендуют: Адам, Шива, Будда и местный бог Саман. По преданиям мордовского народа, следы на камнях оставила богиня Анге-Патяй, мать всех богов. Подобные легенды отмечены исследователями у африканских племен и народов Кавказа. И в Африке, и на Кавказе эти каменные следы трактуются как след праотца племени или рода.

Эти данные, по мнению И.Д. Маланина, русского историка, свидетельствуют о том, что камни-следовики, это зримое наследие очень древнего культа поклонения, какому-то мифическому или реальному предку. Со временем, но мнению Маланина, культ предков постепенно уходил в прошлое и его заменяли другие божества, будь то Христос, Будда или Шива, чьи образы воплощались в тех же каменных следах.

Увы, эта гипотеза никак не объясняет все прочие знаки на камнях (вилы, мечи, подковы и т. п.).

Каков же был истинный смысл и назначение камней-следовиков у наших предков?

Русский историк и фольклорист А.Н. Афанасьев писал, что "нога, которая приближает человека к предмету его желаний, обувь, в которой он при этом ступает, и след, оставленный им на дороге, играет весьма значительную роль в народной символике". Он указывал, что "в народных гаданиях и приметах нога и обувь вещают о выходе из отеческого дома…"

По нашему мнению, следовики — это не пограничные камни и не алтари культа предков, а памятные камни, подобные кенотафам у древних скандинавов.

Памятные камни викингов устанавливались в 950—1100 годах (более ранних кенотафов не известно), как правило, в честь павших воинов. Помимо рисунков и символов на них обычно присутствует руническая надпись, объясняющая, в честь кого или какого события установлен камень. Славянские же камни-следовики значительно более древние, относящиеся к дописьменному периоду, когда славянской руники еще не существовало. Скорее всего, изображение человеческой стопы на камне означало выход племенной дружины из отчего дома, т. е. выступление в военный поход или отделение и уход из племени отдельных родов, что тоже случалось.

Камни с иными изображениями также ставились в ознаменование тех или иных событий, но вряд ли нам когда-нибудь удастся понять значение их символов. Ибо здесь мы имеем дело с наиболее древней языческой символикой, уходящей во времена палеолита, значение которой утрачено задолго до принятия славянскими народами христианства.

Исключение составляют, пожалуй, только так называемые "речные камни", во множестве встречающиеся по берегам русских рек. Это валуны серого гранита с чашеобразным углублением в верхней части, всегда расположенные так, чтобы их было хорошо видно плывущему по реке на лодке. Судя по всему, это и правда остатки языческих капищ, где путешествующие по рекам приносили благодарственные жертвы богам. Возможно, они являлись и местами сезонных торгов, где торгующие по рекам продавали или обменивали свои товары местному населению, также, вероятно, служили местом встреч вождей и старейшин соседних племен.

Местные жители, как правило, не любят места, где расположены "речные камни". Не то чтобы они испытывали какой-то особый страх, просто эти места считаются дурными. Около подобного камня стараются не пасти скот, и даже существует поверие, что мужчина, заснувший на земле возле "речного камня", может потерять детородную силу. В псковских, новгородских и Вологодских землях крестьяне считали, что по ночам на этих камнях русалки греются в лунном свете. Поэтому "речные камни" иногда называли "русалочьими". В туманные ночи вокруг "речных камней" иногда заметно странное белое свечение, а в полнолуние по поверхности валунов часто пробегают желтые блики, напоминающие электрические разряды. Человек, проведший в полнолуние некоторое время у "речного камня", переживает состояние легкой пьянящей эйфории, но на следующее утро, как правило, впадает в депрессию, часто сопровождаемую головными болями и общей усталостью.

Изучение камней-следовиков и камней с другими изображениями, как отмечал историк Маланин, только начинается. И для начала желательно по меньшей мере зафиксировать все камни-следовики на территории России, а также составить фотоальбом и каталог подобных камней. И, конечно же, государство должно взять под охрану эти интереснейшие памятники древности.

АДВОКАТЫ ДЬЯВОЛА

ФАУСТ ПРОДАЛ ДУШУ МЕФИСТОФЕЛЮ, А МАРЛО — ФАУСТУ

Знаменитый маг Фауст погибает таинственной смертью в гостинице. Полвека спустя в гостинице находят труп Кристофера Марло, написавшего пьесу о нем.

Трагедия в Вюртемберге

В 1540 году поздней осенней ночью небольшую гостиницу в небольшом городке герцогства Вюртемберг сотряс грохот падающей мебели и топот ног, сменившиеся душераздирающими воплями. Позже местные жители утверждали, что в эту страшную ночь разразилась буря при ясном небе; из печной трубы гостиницы несколько раз вырывалось пламя синего цвета, а ставни и двери в ней начали хлопать сами по себе. Крики, стоны, непонятные звуки продолжались не менее двух часов. Только под утро перепуганные хозяин и прислуга осмелились проникнуть в номер, откуда все это доносилось.

На полу комнаты среди обломков мебели лежало скорченное тело человека. Оно было покрыто чудовищными кровоподтеками, ссадинами, один глаз был выколот, шея и ребра переломаны. Казалось, несчастного колотили кувалдой. Это был обезображенный труп 60-летнего доктора Георгиуса Фауста, проживавшего в номере, известного в Германии черного мага и астролога.

Горожане утверждали, что шею доктору сломал демон Мефистофель, с которым он заключил договор на 24 года. По истечении срока демон убил Фауста и обрек его душу на вечное проклятие.

Мнения современников о личности доктора Фауста резко расходятся. Одни считали его шарлатаном и обманщиком, другие полагали, что он и правда великий астролог и могучий маг, которому служат дьявольские силы.

Точной биографии Фауста не существует, тем не менее известно о нем не так уж мало.

В 1509 году Георгиус Сабеликус Фаустус-младший, судя по всему, выходец из бюргерской семьи, окончил Гейдельбергский университет по факультету богословия и через некоторое время отбыл в Польшу для продолжения образования. Там он якобы изучал естественные науки, в которых достиг необыкновенных высот. Впрочем, в каком учебном заведении или под чьим руководством он учился в Польше — выяснить не удалось. Настоящим же его призванием стали оккультные науки.

По возвращении из Польши Фауст становится странствующим магом и астрологом. Он пытается пристроиться в Эрфуртском университете, но скоро его изгоняют за "недостойные христианина речи". В 1520 году он живет при дворе Георга III, принца-епископа Бамберга, составляя заказные гороскопы. Через восемь лет, в качестве бродячего предсказателя, появляется в Ингольштадте, откуда его изгоняют по требованию церковных властей. Позже объявляется в Нюрнберге и нанимается учителем в пансион для мальчиков. Однако очень скоро попечители заведения обнаруживают, что на уроках доктор учит своих питомцев не совсем тому, чему бы следовало. Его увольняют и с позором изгоняют из города за "ущерб, нанесенный нравственности учеников".

Несмслря на все неудачи, репутация доктора Фауста как астролога, хироманта, медиума и заклинателя духов была очень высока, и к его услугам прибегали многие высокопоставленные особы Германии. Вера в его необыкновенные способности была такова, что сам Мартин Лютер утверждал: лишь с Божьей помощью ему удалось освободиться от бесов, насланных на него Фаустом. Это заявление отца немецкой Реформации позволило некоторым исследователям утверждать, что доктор Фауст был черным магом на службе ордена иезуитов, решивших извести вождя протестантов колдовским способом. Занимался Фауст и алхимией, но особой известности как герметист не добился.

Посмертная слава

После гибели доктора слава его не умерла. В 1587 году на немецком языке вышла книга "История о докторе Фаусте", вскоре переведенная на несколько языков, но еще раньше он стал популярнейшим героем фольклора, легенд и анекдотов, передаваемых изустно. Начиная с конца XVI века ни одна немецкая ярмарка не обходилась без кукольного представления, основными персонажами которого были Фауст и Мефистофель.

Возможно, эта парочка так и осталась бы героями германского народного театра кукол, как русский Петрушка или английские Панч и Джуди, но в дело вмешались серьезные литераторы.

Вопреки распространенному мнению, истинным создателем литературного доктора Фауста был вовсе не Иоганн Вольфганг Гете, который приступил к философскому сочинению о нем накануне своего 60-летия и писал эту трагедию до самой смерти, почти 24 года, а драматург Кристофер Марло, одна из самых загадочных фигур в английской литературе.

Похождения шпиона

Кристофер Марло родился в феврале 1564 года в семье сапожника. Получил богословское образование в Кембридже и готовился стать англиканским священником. В годы учебы за Марло установилась репутация юноши очень талантливого, но с характером почти уголовным. Он был вспыльчив, упрям, нечестен, склонен к пьянству и бессмысленной агрессии. Подозревали юношу и в гомосексуальных склонностях. Однако уже в студенческие годы у него проявился литературный талант. В дальнейшем за 6 лет он напишет 6 пьес, поэму и сделает несколько сложнейших переводов с латыни.

В феврале 1587 года Марло внезапно исчезает из университета и появляется только в июле. В связи с этим университетское начальство отказало ему в защите магистерской диссертации и намеревалось строго допросить о причинах почти шестимесячной отлучки, но из Лондона им намекнули о неуместности подобного любопытства. Более того, в дело вмешался Тайный совет королевы Елизаветы I, и под его давлением Марло была присвоена ученая степень магистра.

Столь странное благоволение властей к скромному студенту объясняется тем, что Марло был агентом английской секретной службы, которую возглавлял ее фактический создатель Френсис Уолсингем. Сэр Френсис вообще охотно вербовал агентов в литературной среде. Среди его осведомителей были: драматург Уильям Фаулер, шотландский поэт Энтони Мэнди, драматург и актер Мэтью Ройсон.

В тот период в Англии происходила борьба между официальной государственной англиканской церковью и католиками, поддерживаемыми испанским королем и орденом иезуитов. Все правление Елизаветы I прошло под постоянной угрозой испанского вторжения и внутренних католических заговоров. Многие англичане-католики эмигрировали на континент. Они создали в европейских государствах свои центры, целью которых была поддержка собратьев по вере на родине и возвращение Англии в лоно католической церкви.

Будучи агентом Уолсингема, Марло объехал ряд таких центров, выдавая себя за перешедшего в католицизм. Его задание сводилось к сбору в эмигрантской среде сведений о деятельности и планах католического подполья в Англии. И судя по реакции Тайного совета, он справился с ним блестяще.

Через год после того как Марло окончил университет, на сцене прошла его первая пьеса "Тамерлан Великий", имевшая большой успех. Марло отказался от карьеры священника и стал профессиональным драматургом.

Истинную же всеевропейскую славу ему принесла вышедшая в свет уже после его смерти "Трагическая история жизни и смерти доктора Фауста". Эта работа оказала огромное влияние на всю последующую литературу о "дьявольском докторе", в том числе и на сочинение Гете.

Фауст Марло — это не просто продавший душу дьяволу колдун, а ученый, прибегающий к помощи темных сил для выполнения высокой научной миссии — исследования границ человеческого опыта и познания. Но, несмотря на искреннее поэтическое чувство, владевшее автором, это произведение весьма близко к апологетике сатанизма, что подчеркивают и разбросанные по всей пьесе грубые нападки на христианство.

Создается впечатление, что драматург заигрался и настолько уверовал в историю полумифического доктора Фауста, что тот стал для него объектом подражания, своего рода идеалом. Возможно, в его образе он выразил некоторые черты своего характера или даже те черты, которые ему хотелось бы видеть у себя. А что самое зловещее, — создав своего Фауста, Марло, похоже, накликал на себя такую же смерть, какая постигла "дьявольского доктора".

Убийство в гостинице вдовушки Буль

В мае 1593 года над головой Марло сгустились тучи. Его вызывали в суд. Правда, у него и раньше были конфликты с законом. Так, он сидел в тюрьме за участие в уличной драке, в которой погиб человек, был под судом и за потасовку с городскими стражниками, однако на этот раз все обернулось куда серьезней…

В ходе очередной полицейской акции по выявлению католических заговорщиков властями был задержан известный драматург Томас Кид, с которым Марло когда-то проживал на одной квартире. В конфискованных бумагах Кида не обнаружили доказательств государственной измены, зато они содержали высказывания, в грубой форме отрицавшие божественную сущность Христа. А это была уже ересь, караемая смертью. И на допросах с пристрастием Кид, спасая себя, признался, что оные записи принадлежат Марло.

Слушанье дела было отменено в связи с вспыхнувшей в Лондоне чумой, и Марло отпустили под денежный залог, обязав явиться в суд по первому зову. Но через 12 дней молодого драматурга не стало.

30 мая в небольшой гостинице, принадлежавшей вдове Буль в деревне Дентфорд, что в пяти километрах от Лондона, собралась теплая компания из четырех мужчин. То были мошенники чистой воды Ник Скирс и Ингрэм Фрэйзер и два агента секретной службы — Роберт Поули и Кристофер Марло. Компания беспробудно пропьянствовала весь день, а к вечеру попойка закончилась дракой между Марло и Фрэйзером. Марло выхватил кинжал, висевший на поясе Фрэйзера, и нанес ему два удара в голову. Но более сильному или менее пьяному Фрэйзеру удалось обезоружить противника и вонзить тот же кинжал в правый глаз Марло, который скончался на месте.

Фрэйзера арестовали, но вскоре выпустили на свободу, ибо, по показаниям свидетелей, речь шла об очевидной самозащите, адекватной нападению.

Такова официальная версия гибели одного из самых многообещающих драматургов того времени, но некоторые историки сомневаются в ней.

Их справедливое подозрение вызвала прежде всего поспешность похорон Марло: менее чем через двое суток после смерти. Подозрительно было и то, что суд безоговорочно поверил показаниям Скирса и Поули, которые вполне могли сговориться между собой. На основании всех этих подозрений появилась вторая версия, также не отличающаяся большой оригинальностью. Согласно ей, Марло "убрали" по приказу руководителей секретной службы как человека, который слишком много знал. Также предполагали, что Марло мог быть убит своими коллегами-агентами и без приказа сверху, просто потому, что имел на них какой-то компромат.

А в 1955 году английский писатель Кэльвин Гофман выдвинул четвертую версию: Марло никто не убивал, он попросту скрылся от судебного преследования. Сговорившись, четверо приятелей заманили в гостиницу какого-то неизвестного матроса, прикончили его и выдали изуродованный труп за тело Марло, после чего тот, взяв себе имя Уильям Шекспир, еще почти 24 года продолжал создавать свои бессмертные творения.

Большинство шекспироведов отвергло эту версию как абсолютно бездоказательную, но справедливости ради отметим, что портреты Марло и Шекспира действительно отличаются большим внешним сходством.

Эпилог

Нетрудно заметить, что в реальной биографии драматурга и шпиона Кристофера Марло есть много общего с биографией полулегендарного доктора Георгиуса Фауста.

Оба были по образованию богословами, оба были авантюристами, находящимися в постоянных неладах с законом и церковью, оба, пусть в разной степени, интересовались оккультизмом, оба добились в жизни определенных успехов и были вхожи в дома сильных мира сего. Но и тот и другой оставались до конца дней представителями маргинальных слоев европейского общества.

В кончине Марло и Фауста также немало совпадений. И Фауст, и Марло умерли насильственной смертью при загадочных обстоятельствах в стенах гостиниц, и оба получили ранение в глаз. Гибель того и другого была воспринята Церковью как небесная кара безбожникам и нечестивцам…

Давно замечено: нередко писатель повторяет судьбу созданного его талантом литературного героя, но с произведением Марло дело обстоит сложнее. Он отчасти повторил печальную судьбу не вымышленного им Фауста, а его реально жившего прототипа, который лишь отдаленно напоминал тот "символ человеческого стремления к познанию мира", что вышел из-под пера драматурга.

ДВЕ ТАЙНЫ ЭДГАРА ПО

Родоначальниками детективного жанра могут считаться три писателя — немецкий романтик конца XVIII — начала XIX века Эрнст Теодор Амадей Гофман, написавший детективный роман "Мадемуазель де Скюдери", американец Эдгар Аллан По, автор "Убийства на улице Морг" и "Тайны Мари Роже", и, конечно же, Артур Конан Дойл, создатель бессмертного Шерлока Холмса. Конан Дойл и сам выступил в роли сыщика, раскрыв два запутанных преступления — дела Джорджа Эдалджи и дела Оскара Слейтера. А вот для Эдгара По попытка выступить в роли детектива окончилась плачевно — он навлек на себя подозрение в совершении убийства.

Впрочем, удивляться здесь нечему: алкоголик, наркоман, азартный игрок, крайне неразборчивый в связях с женщинами, он всегда считался "инфант терибл" американской литературы. Американский биограф По Герви Аллен писал о нем: "Он создал ужасный, абсурдный мир, которым сам наслаждался и которого сам боялся". Современник писателя, литературный критик и журналист Джордж Уинкл писал: "По бесспорно талантлив, но его талант абсолютно дегенеративен, это дар дьявола. Писатель не отличает добро от зла, он увлечен самыми темными и отвратительными свойствами человеческой души. От его произведений один шаг до реального преступления".

Так был ли убийцей мастер "черного жанра" и какие тайны хранит его смерть?

Смерть Мэри Роджерс

Жарким летним днем 1841 года в реке Гудзон близ Вихаукена в штате Нью-Джерси был обнаружен труп молодой женщины. Ню оказалась 21-летняя Мэри Сесилия Роджерс, работавшая продавщицей в респектабельном табачном магазине Джона Андерсона, который частенько посещали нью-йоркские знаменитости — писатели, художники, журналисты и поэты.

Полиция не сомневалась в том, что девушка была убита, и подозрение в первую очередь пало на ее хозяина Андерсона, который довольно навязчиво пытался флиртовать со своей продавщицей и часто провожал ее домой после работы. У Андерсона не было алиби, но и у следствия не было прямых улик против него, и полиция была вынуждена его освободить.

Следующим подозреваемым стал жених Мэри Дэвид Пейн. Он жил в пансионе, принадлежавшем ее матери. Пейн признался, что виделся с Мэри утром в день ее исчезновения, за три дня до того, как было найдено тело.

Первые прямые улики по делу были обнаружены на лесной поляне неподалеку от Гудзона: комбинация, шаль, зонт от солнца и носовой платок с инициалами "М.Р." Все эти вещи принадлежали убитой. Вскоре на этой самой поляне покончил с собой Дэвид Пейн. Он принял огромную дозу опиумной настойки. В своем посмертном письме он написал: "Это произошло здесь. Да простит меня Господь за мою впустую потраченную жизнь!" Самоубийство и письмо Пейна, казалось бы, указывало на него как на преступника, но полиция была категорически с этим не согласна.

Тщательная проверка установила, что на время убийства у Пейна было железное алиби. Следствие склонялось к тому, что Мэри Роджерс была изнасилована и убита группой городских подонков, шумные банды которых по воскресным дням переполняли окрестности.

Дело Мэри Роджерс широко, с большим шумом освещалось в газетах и привлекло внимание тридцатидвухлетнего Эдгара По, журналиста, снискавшего к тому времени некоторую литературную известность своими новеллами и стихами. Особой популярностью у читателей пользовался его детектив "Убийство на улице Морг". В основу следующего детективного рассказа легло дело Мэри Роджерс.

Правда, в своем рассказе По поменял США на Францию, Нью-Йорк на Париж, Гудзон на Сену, а Мэри Роджерс превратилась в Мари Роже. В остальном, вплоть до мельчайших подробностей, литературное дело Мари Роже соответствовало реальному делу Мэри Роджерс.

В июне 1842 года Эдгар По писал своему приятелю: "Не упуская никаких деталей, я последовательно анализирую мнения и выводы наших газетчиков по этому делу и показываю (я надеюсь, убедительно), что к раскрытию этого преступления никто еще и близко не подходил. Газеты пошли по совершенно ложному следу. На самом деле, я полагаю, что не только продемонстрировал ошибочность версии гибели девушки от рук банды, но и выявил убийцу".

Рассказ "Тайна Мари Роже" печатался в трех номерах журнала для женщин с ноября 1842 по февраль 1843 года. С безукоризненной логикой герой рассказа Дюпон (то есть сам По) доказывал, что убийцей мог быть лишь "смуглый человек", морской офицер, последний, с кем видели Мари Роже (Мэри Роджерс) и с кем она, по показаниям свидетелей, тремя годами раньше исчезала куда-то на несколько дней. На этом По закончил повествование, так и не назвав имя преступника.

Слухи о том, что писатель знает о деле Мэри Роджерс больше, чем раскрыл в своем произведении и что По причастен к этому убийству, появились сразу после выхода в журнале первой части рассказа. Но по-настоящему эта версия получила развитие в начале XX века с легкой руки дублинского журналиста Джона Болэнда и приобрела довольно много сторонников среди любителей сенсаций.

Утверждалось, что Эдгар По, бывая в Нью-Йорке, частенько посещал табачную лавку Андерсона, где и познакомился с красавицей продавщицей Мэри Роджерс, которая стала его любовницей. В этот период жизни писатель безуспешно пытался победить хронический алкоголизм и, возможно, наркоманию. По свидетельству друзей, он производил впечатление абсолютно больного человека, у которого светлые периоды сменялись состоянием умственного и душевного помрачения, после которых он слабо представлял, где был и что делал. Исследователи предполагали, что в один из таких темных периодов в припадке безумия Эдгар По мог совершить убийство своей подруги.

Подтверждение этой версии искали в первую очередь в произведениях писателя, в поведении его эксцентричных и беспринципных героев. К делу подключились психологи, утверждающие, что преступники зачастую оставляют следы, которые могут привести к их задержанию, подсознательно желая быть пойманными. Может быть, именно так поступал Эдгар По, намекая в своем рассказе на то, что знает убийцу Мэри Роджерс. Особо обращали внимание на тот факт, что писатель был смуглым, со спускающейся на лоб густой черной шевелюрой. А ведь именно так выглядел человек, с которым в последний раз видели Мэри Роджерс!

Удивительно, но любители сенсаций не поинтересовались, чем окончилось официальное полицейское расследование по делу Мэри Роджерс. Ведь полиция раскрыла убийство, и выводы следствия фактически совпали с выводами писателя.

"Смуглолицый человек" оказался подпольным акушером, весьма возможно, тем самым, к которому морской офицер, ее любовник, возил Мэри в 1838 году делать аборт. Летом же 1841 года женщина погибла в результате второго неудачного аборта. Когда двумя годами позже Эдгар По готовил рассказ к повторной публикации в сборнике, он внес в текст пятнадцать незначительных исправлений, чтобы увязать смерть Мари с возможными последствиями неумелого аборта.

Несмотря на это, версия о причастности По к смерти Мэри Роджерс периодически всплывает и в современной литературе.

Тайна дорожного сундука

Американский писатель-фантаст Говард Филлипс Лавкрафт (1890–1937) был автором плодовитым, но практически не публиковавшимся при жизни. Интерес к его творчеству вырос уже в шестидесятых годах XX века. Лавкрафта объявили "отцом современной мистической фантастики", его произведения стали издаваться огромными тиражами. Два его рассказа — "Из склепа" и "Чужак" (в некоторых русских переводах "Изгой"), сразу привлекли пристальное внимание критиков и литературоведов, настолько они отличались по стилю от всего написанного писателем. Тогда же появилась версия, что эти рассказы написаны не Лавкрафтом, а принадлежат к числу утерянных и неопубликованных произведений Эдгара Аллана По.

В результанте длительных дискуссий и исследований специалисты пришли к выводу, что "Из склепа" все-таки принадлежит перу Лавкрафта, а вот относительно второго рассказа они не смогли прийти к единому мнению. Многие литературоведы не исключают, что рассказ "Чужак" мог быть написан По и для этого у них есть основания…

3 октября 1849 года Джеймс Снограсс, давний друг Эдгара По, проживавший в Балтиморе, получил с посыльным наспех нацарапанную записку, автором которой был наборщик газеты "Балтимор сан", которого Снограсс немного знал. В записке было сказано следующее: "Уважаемый сэр! В таверне около избирательного участка 4-го округа сидит какой-то довольно обносившийся джентльмен, который называет себя Эдгаром А. По, и, похоже, сильно бедствует. Он говорит, что знаком с вами, и, уверяю вас, нуждается в немедленной помощи".

Снограсс поспешил в таверну, где действительно обнаружил По, окруженного каким-то сбродом. Одежда писателя была необыкновенно грязна, лицо изможденное и опухшее, состояние фактически невменяемое. С первого взгляда Снограсс понял, что его друг пьет уже несколько дней.

Снограсс с Херрингом, одним из балтиморских кузенов По, перевезли теряющего сознание писателя в больницу "Вашингтон хоспител". Последние дни своей жизни По провел в бреду, то теряя сознание, то произнося бессвязные речи, обращенные к мечущимся по стенам призракам, порожденным его воспаленным мозгом. Комната звенела от его безумных криков.

Скончался Эдгар По в ночь на 7 октября 1849 года. Перед самой смертью он обрел ясность сознания, и последние его слова были: "Господи, спаси мою бедную душу".

Среди вещей покойного был обнаружен ключ от дорожного сундука, но самого сундука не было. Находясь в больнице, По так и не смог вспомнить, куда девался его багаж. Известно, что в той роковой поездке он направлялся из Ричмонда в Балтимор по своим издательским делам. В Ричмонде По останавливался в гостинице "Старый лебедь", в которой, судя по всему, и забыл сундук. Во время тревожных дней болезни писателя и наступившей вслед за ними предпохоронной суете никому из близких не пришло в голову разыскивать пропавший багаж. Именно в этом сундуке могли находиться неизданные рукописи Эдгара По.

Версия о том, что часть наследия знаменитого писателя могла быть утеряна, получила косвенное подтверждение в 1928 году, когда нью-йоркский антиквар Роберт Коппино попытался продать два письма журналиста Д. Ивлета, адресованные Эдгару По и датированные 1845–1846 годами. Более того, он утверждал, что у него есть письмо, некогда посланное По другим знаменитым американским писателем — Натаниэлем Готорном. Особенно подозрительно то, что Коппино наотрез отказался объяснить происхождение этих автографов и выставить их на официальный аукцион. Неизвестно, удалось ли антиквару продать письма, но в том же году американский биограф По Дж. Кратч утверждал, что он держал в руках и читал неизвестное послание Готорна По. Он даже пересказал его содержание, но не пояснил, где и когда видел этот документ. Таким образом, вопрос о неизвестном наследии Эдгара Алана По по сей день остается открытым…

ОДИССЕЯ БРАТА ПЕРДУРАБО

"Тот, кто хочет повелевать демонами, сам будет служить демонам не только инфернальным, но и земным", — писал Рене Генон. Слова знаменитого мистика и философа-традиционалиста полностью сбылись в судьбе Алистера Кроули.

Юность пивного принца

12 октября 1875 года в Лемингтоне в семье преуспевающего пивного фабриканта Эдварда Кроули и его жены Эмилии Бишоп родился сын, нареченный Эдвардом Александром. Эдварду было двенадцать лет, когда умер его отец, и мать, желая обуздать непокорного и порочного сына, поместила его сначала в закрытый интернат в Малвере, а позднее — в интернат Тонбриджа. Руководила этими школами фанатичная протестантская секта Плимутских братьев. Трудно сказать, была ли натура мальчика изначально порочной или учителя-пуритане перестарались, но, похоже, отвращением к христианству Кроули обязан именно гнетущей, ханжеской атмосфере этих закрытых школ.

В двадцать лет, окончательно порвав с Плимутскими братьями, Кроули поступил в Кембриджский университет, где зарекомендовал себя как отличный математик, латинист, шахматист и альпинист. Он писал стихи, публикуя их в дорогих журналах за собственный счет. Там же он отведал гомосексуализма, распространенного среди студентов английских привилегированных учебных заведений. В Кембридже Кроули заинтересовался оккультными науками и тайными мистическими обществами. Начав с учения неоязыческой кельтской церкви, он затем перешел к доктринам герметического общества Golden Dawn (Золотая Заря) и масонским египетским ритуалам Мемфис-Мицраим.

Тогда же Кроули превратил два своих имени в романтически-загадочное — Алистер, под которым стал известен оккультистам всего мира.

В 1896 году Кроули наследует немалое отцовское состояние и теряет всякий интерес к учебе. Отныне его призвание — магия. В поисках мистического откровения он объехал Францию, Швецию, Германию, Польшу, Россию, интересуясь всевозможными европейскими мистическими обществами, масонскими ложами, тайными сектами. В то время интеллектуальная элита Европы была буквально опьянена мистикой и оккультизмом. Кроули, как губка, впитывал в себя все, что видел вокруг, познакомился с Рене Геноном, Гюисманом, посещал сатанинские оргии, тайные обряды, а в Москве присутствовал даже на радениях хлыстов.

В 1898 году Алистер Кроули вступил в орден "Золотой Зари" и получил ритуальное имя Брат Пердурабо — Терпеливый Брат. Его посвятителем был сам великий магистр "Золотой Зари" Мак-Грегор Матерс.

На службе дьяволу

В 1899 году Кроули купил в Шотландии поместье и замок Болескин на берегу озера Лох-Несс и начал практиковать черную магию. К тому времени вокруг обаятельного, молодого, образованного мистика сложился круг сторонников и почитателей — "двор лорда Болескина", как стал именовать себя Кроули. В замке соорудили часовню, посвященную Люциферу, служили черные мессы, сопровождавшиеся сексуальными оргиями. Именно в этот период Кроули начал употреблять наркотики, с которыми его познакомил Аллан Бенет, великий эрудит в области восточного оккультизма. Кроули считал, что наркотики расширяют сознание, способствуя его "магическим штудиям", и уже не расставался с ними до самой смерти.

За несколько месяцев замок Болескин приобрел среди местных жителей столь дурную репутацию, что Кроули был вынужден свернуть все свои дела в Шотландии и уехать в Лондон. Воспользовавшись расколом в ордене "Золотой Зари", честолюбивый Кроули решил оттеснить своего учителя Матерса от руководства. Между двумя лидерами началась настоящая оккультная война: Матерс наслал на своего соперника вампира, но Кроули "сразил его потоком своего собственного зла". Матерсу удалось магическим способом погубить свору гончих псов, принадлежавших Кроули, и наслать безумие на его лакея, который неудачно покусился на жизнь своего хозяина. В ответ Кроули вызвал демона Вельзевула с сорока девятью помощниками и послал их наказать Матерса, находившегося в Париже. Тут Алистера попросту исключили из "Золотой Зари". Тем не менее, когда Мак-Грегор Матерс умер в 1918 году, многие были убеждены: это дело рук Кроули.

После исключения из "Золотой Зари" Кроули организовал собственное оккультное братство — "Серебряную Звезду", число членов которого даже в лучшие годы едва ли достигало тридцати человек. Это и неудивительно: у занятого только собой и своими делами Кроули не было ни желания, ни времени заниматься созданной им самим организацией.

Из путешествия по миру Кроули вернулся в Европу в 1902 году в сопровождении громкой и скандальной славы, созданной многочисленными статьями по магии и оккультизму и шокирующими заявлениями о том, будто ему неоднократно случалось приносить человеческие жертвы Люциферу и вступать в скандальные любовные связи как с женщинами, так и с мужчинами. Кроме того, Кроули утверждал, что за время странствий по Востоку он ухитрился принять буддизм и стать великим знатоком тантрической йоги.

Некоторое время Кроули жил богемной жизнью в Париже у художника Джеральда Келли, бывшего члена "Золотой Зари", женился на его сестре Розе и познакомился с такими известными людьми, как писатель Сомерсет Моэм и скульптор Роден.

Бури равноденствий

В 1904 году Кроули с женой Розой отправился в Египет. В Каирском национальном музее она впала в транс (под влиянием мужа у нее открылся медиумический дар), подвела супруга к изображению древнеегипетского бога Гора, символом которого был сокол. Оказалось, что этот экспонат числился под музейным номером 666 ("число Зверя"). Вскоре самому Кроули явился некий дух Айваз и надиктовал ему "Книгу Закона". В ней было все — метафизика, мистика и ритуальные указания. Это откровение провозглашало начало новой эры.

Интерпретируя "Книгу Закона", Кроули создал новую мессианскую религию — "телемизм". В отличие от известных типов мессианизма историческая модель Алистера Кроули не была линейной и не предполагала установления земного рая. Она состояла из четырех сменяющих друг друга циклов — эонов. Первым был эон Изиды — эра матриархата и языческих богов; затем наступил эон Озириса — эпоха умирающих и воскресающих богов, среди религий этого эона христианство было наиболее характерным. С апреля 1904 года наступил, по Кроули, эон Гора — бога экстаза, насилия, огня и жара. Примерно через две тысячи лет должен наступить эон Маат. Хотя Кроули называл эоны именами древнеегипетских богов, эти боги были для него скорее "различными и меняющимися аспектами одного и того же фундаментального единства, которое в конечном итоге превращается в ничто".

Кроули считал, что наступление эона Гора предвидели еще древние ясновидцы. По его мнению, Зверь Апокалипсиса, описанный Иоанном Богословом, это пророк нового эона. Кроули был убежден: этот Зверь на самом деле не кто иной, как он сам. Начиная с 1905 года Кроули взял себе новое мистическое имя — Мегатерион 666 (Великий Зверь 666).

Вот как описывает смену эонов сам маг: "Новый эон включает конец предшествующей цивилизации. Изменение магической формулы планеты приводит к изменению всех моральных канонов, и в результате автоматически происходит катастрофа. Именно так культ умирающего бога разрушил устои романской культуры. Вероятно, принятие культа Озириса было первой причиной краха египетской цивилизации. Эон Гора начинает собой бурю "равноденствия богов"; поскольку природа Гора силовая и огневая, его эон отмечен концом гуманитаризма. Первым актом его царства будет погружение мира в катастрофу бесконечной и безжалостной войны".

Хотя ход эонов неизменен, его влияние на существующие земные цивилизации можно усилить или, напротив, сопротивляться этому влиянию. Поскольку между непосредственным установлением эона и установлением его закона протекает более или менее длинный период, Кроули утверждал: "телемиты" своими действиями могут свести этот переходный период к минимуму. Желая приблизить установление закона Гора, Кроули и его последователи были готовы поддерживать любое подрывное, революционное движение, разрушающее старый общественный порядок, который, по их мнению, принадлежал к уже ушедшему эону Озириса. Маг, ставший пророком новой религии, готов поддерживать коммунистов, фашистов, анархистов, национал-социалистов. Тем более, что у истоков всех этих политических движений стояли тайные общества, связанные с масонством египетского обряда Мемфис-Мицраим.

Кроули приветствовал Октябрьскую революцию, переправил несколько экземпляров "Книги Закона" в Россию и посвятил одну из своих поэм Ленину. Он установил контакты с Троцким, а в 1931 году встречался с лидером немецких коммунистов Тельманом. Не обошел он своим вниманием и национал-социалистов. Немецкая "кроулианка" Марта Кюнцель передала "Книгу Закона" лично Адольфу Гитлеру. Фюрер внимательно прочитал труды Кроули и частенько использовал его цитаты в своих речах. Более того, с 1912 года Алистер Кроули возглавлял английское отделение ордена Восточного храма — германской оккультной организации, тесно связанной с национал-социалистами. Обращался Кроули и к Генриху Гиммлеру, но на рейхсфюрера, который сам считал себя великим магом и ясновидящим, "телемизм" большого впечатления не произвел.

Пророк в роли шпиона

Начало Первой мировой войны застало Алистера Кроули в Швейцарии, и он поспешил в Англию, дабы послужить родине. На официальном уровне его услуги приняты не были, но, похоже, "Интеллидженс Сервис" доверила ему некое важное задание. Об этом свидетельствуют все дальнейшие поступки мага…

В сентябре 1914 года Кроули продал поместье Болескин и огромную квартиру в Лондоне, чтобы расплатиться с налогами, и 24 октября прибыл в Нью-Йорк. Весной 1915 года он, до этого называвший себя шотландцем, вдруг публично объявил, что в его жилах течет мятежная ирландская кровь, и на страницах ирландского сепаратистского журнала "Фазерланд" разразился серией статей против Великобритании. 3 июля перед статуей Свободы в окружении ирландских сепаратистов и американских журналистов Кроули разорвал в клочья свой британский паспорт. Пресса Германии и нейтральных стран восхищалась его мужеством, английские же газеты недвусмысленно намекнули, что отныне Великому Зверю 666 не стоит появляться у себя на родине.

Чем занимался Кроули до 1919 года, известно очень мало. Он путешествовал по США и Канаде: выступал с публичными лекциями, которые не пользовались особой популярностью, и снимал нищую квартирку где-то в Бруклине. Сразу же после заключения перемирия в январе 1919 года Кроули возвратился в Англию, где был немедленно арестован. Но, странное дело, хотя его вызывающее антибританское поведение во время войны было у всех на памяти, Алистера через трое суток отпустили с извинениями. А уже в июне 1919 года он нанял на непонятно откуда взявшиеся деньги роскошную виллу неподалеку от Парижа, где и стал жить в окружении десятка своих молодых последовательниц.

Английский историк Митчелл считает, что мягкость британских властей и непонятно откуда взявшиеся средства объясняются тем, что в Америке Кроули по заданию английских спецслужб внедрился в среду ирландских сепаратистов. Германская разведка в годы Первой мировой войны активно разыгрывала ирландскую карту, вербуя среди ирландских эмигрантов в США свою агентуру. Судя по всему, с 1914 по 1919 год Алистер Кроули регулярно информировал свое начальство в Лондоне о прогерманских настроениях среди американских ирландцев и участвовал в операциях по противодействию немецкой разведке в этой среде.

Как считает французский исследователь Фрер, Кроули начал сотрудничать с "Интеллидженс Сервис" еще в 1910 году. Известный маг и поэт, странствующий по миру, — что может быть удобней для выполнения некоторых разведывательных заданий! Взамен помимо платы ему обещали известную безнаказанность. В Англии все скандалы, которые грозили Кроули шумными судебными процессами, быстро заглохли. А ведь его обвиняли в мужеложстве, растлении несовершеннолетних, убийстве животных с целью принесения их в жертву.

Впрочем, Митчелл не исключает, что Кроули был завербован еще в 1900–1903 годах Алланом Бенетом. Тем самым членом "Золотой Зари", который познакомил будущего Великого Зверя с наркотиками. Только в восьмидесятых годах XX века стало известно, что болезненный мистик и мечтатель Беннет был опытным сотрудником британской разведки и в течение нескольких лет был резидентом на Цейлоне.

Осень патриарха

Между двумя мировыми войнами Алистер Кроули жил привычной жизнью, путешествуя по миру в сопровождении последователей-телемистов, большей частью из женщин. Нигде он надолго не задерживался, и каждый его отъезд из очередной страны сопровождался скандалом.

Дольше всего он прожил на Сицилии, основав неподалеку от Палермо общину, названную Телемским аббатством в честь аббатства, описанного Рабле. Но в 1924 году правительство Муссолини объявило Кроули нежелательной персоной в Италии: он допек местных жителей непристойностями и загадочными смертями среди обитателей "аббатства". Карабинеров, нагрянувших в логово Кроули, потрясла чудовищная грязь в помещениях и огромное количество разбросанных повсюду наркотиков.

После Сицилии Алистер путешествовал по Европе и Северной Африке, пытался осесть в Португалии, но правительство даже не выдало ему вид на жительство. В 1928 году он приехал в Париж, где, как в дни своей молодости, окунулся в богемную жизнь. Его снова окружили молодые красивые женщины. Первой жены Алистера давно уже нет — начав пить, она попала в сумасшедший дом, и супруг тотчас развелся с ней. Он вторично женился на латиноамериканке Марии де Мирамар, которая была моложе его на сорок лет. Удивительно, но и она впоследствии умерла от запоя.

В Париже Кроули попытался возродить сексуальные магические оргии, но полиция, до этого столь снисходительная к мэтру эротической магии, запретила ему жить в столице.

Таким образом, к старости Алистер Кроули стал нежелательной персоной чуть ли не во всех государствах Европы. Жалкий, нищий он возвратился в Англию. Его прежние почитатели, друзья и ученики теперь избегали его. Лишь с большим трудом ему удалось собрать вокруг себя небольшой кружок, из которого он пытался возродить свой орден "Серебряной Звезды".

В конце тридцатых годов Кроули начал выступать с публичными лекциями, опубликовал свои труды по церемониальной магии в Англии, Франции, Германии и Америке довольно большими тиражами. Кажется, известность возвращается к нему, но это известность не великого чародея и демонической личности, а кабинетного ученого.

Во время Второй мировой войны, когда в 1940 году началась так называемая битва за Англию, Кроули передал Черчиллю талисман, призванный, по его утверждению, пресечь воздушные налеты немцев. Впоследствии Кроули любил повторять: "На самом деле эту войну выиграл я!"

Говорят, Черчилль вообще был большим поклонником Кроули. Именно он собрал самую полную коллекцию трудов мага, включая даже статьи, опубликованные в провинциальных газетах европейских стран. Даже знаменитый жест — поднятые и расставленные в виде буквы "V" средний и указательный пальцы (знак Сатаны) — премьер позаимствовал у Кроули.

После войны жизнь Алистера была относительно спокойна. Наркотики все больше и больше порабощали его личность, но даже на смертном одре он продолжал рассуждать о судьбах мира и требовать морфия. Скончался Кроули 1 декабря 1947 года в Гастингсе от сердечной недостаточности, вызванной злоупотреблением наркотиками и алкоголем.

* * *

5 декабря 1947 года в серый зимний день среди голых деревьев кладбища в Брайтоне неожиданно появилась живописная процессия: по посыпанным гравием дорожкам медленно двигалась группа людей, облаченных в экстравагантные одеяния. За ними следом на почтительном расстоянии шли фотографы, журналисты и просто случайные зеваки. Эти люди пришли сказать последнее прости Алистеру Кроули.

Вся процедура похорон была тщательно разработана согласно тайному обряду, известному только посвященным. Перед прощанием тело мага извлекли из гроба и облачили в белое одеяние, расшитое красными и золотыми узорами, перепоясали поясом с двенадцатью знаками зодиака. Признанный король мирового люцеферианства покоился на бархатном ложе с короной на голове, с мечом и скипетром в руках. В помещении, где проходила церемония, со стен были сняты все знаки христианской символики и вывешены тайные эмблемы, амулеты и пятиконечные звезды. Когда же усыпанный алыми розами гроб поставили перед входом в кремационный зал и воцарилось молчание, толпу внезапно охватил ужас. Все явственно ощутили присутствие чего-то страшного, чему не могли дать имени. Возможно, это душа Алистера Кроули явилась проститься с собственным телом, а может, сам князь тьмы пришел за отныне навечно принадлежащей ему душой…

ВРАТА В ХАОС — РАСПАХНУТЫ!

Салемский колдун

Американский писатель фантаст Говард Филлипс Лавкрафт (1890–1937) был личностью весьма странной и даже загадочной. При жизни он не опубликовал ни одного сборника своих рассказов, работая в письменный стол, изредка публикуясь в третьестепенных, дышащих на ладан периодических изданиях. На жизнь писатель зарабатывал редакционной поденщиной. Слава и признание пришли к Лавкрафту уже после смерти и почти в одночасье.

В своих произведениях Лавкрафт создал собственную вселенную, весьма неуютную и пугающую. Вселенную, разделенную на упорядоченный Мир Светового творения, в котором мы живем, и на Хаос, где царствует абсолютное зло. Вселенная, по Лавкрафту, управляется неведомыми человеку могущественными существами: Богами Седой Старины и Властителями Древности ("изначальными"), враждующими между собой. Наш мир существует только потому, что в незапамятные времена Боги Седой Старины победили Властителей Древности и вытеснили их за пределы реального мира в Хаос. Если Властители Древности олицетворяют собой абсолютное зло, то и Богов Седой Старины нельзя считать добрыми. Они просто равнодушны к людям.

Согласно лавкрафтианской мифологии, Властители Древности, царствующие в Хаосе, ждут своего часа, чтобы вернуться в реальный мир, и в нашем мире у них есть помощники (темное братство, маги Хаоса), избравшие своим уделом служение злу, которые стремятся проделать бреши в магическом барьере, отделяющем мир людей от Хаоса. Взгляд Лавкрафта на будущее человечества весьма пессимистичен: он убежден, что барьер разрушен и "изначальные" вернутся в наш мир и выживут из людей лишь те, кто будут служить им.

Характерно, что христианской церкви, как носительнице добра и истины, нет места на страницах Лавкрафта. "Темному братству" в его произведениях противостоят "белые маги", действующие теми же магическими средствами и никогда не одерживающие окончательной победы над силами зла, которая, по мнению писателя, вообще невозможна.

В качестве священного писания своего видения вселенной Лавкрафт предлагает измышленную им книгу "Некрономикон", написанную якобы неким арабом Абдулом Аль-Хазредом. В своих ссылках на этот труд писатель был столь убедителен, что некоторые исследователи всерьез полагали, что эта книга существует, и пытались ее розыскать. Так же как некоторые европейские почитатели Лавкрафта, плохо знающие географию, пытались найти на карте США города Архем, Данвич и Инсмут, в которых развивается действие большинства произведений писателя.

Популярность Лавкрафта среди европейских и американских интеллектуалов была столь велика, что некоторые литературоведы поспешили объявить его "отцом современной литературы ужасов" и даже Эдгаром По XX века. Основной заслугой Лавкрафта считалось то, что он смог совместить традиции старого европейского готического романа с более современными тенденциями фантастической литературы, став основателем нового мистико-фантастического направления в литературе.

Однако приоритет Лавкрафта в этом сомнителен. Еще в 1895–1896 годах английский писатель Артур Мэйчен опубликовал три произведения: "Великий бог Пан", "Белый порошок" и "Малый свет", которые бесспорно относятся к этому жанру.

С литературной точки зрения произведения Лавкрафта очень неравнозначны. Некоторые из них несут на себе отпечаток недоработанности, другие представляют собой средние, хотя и добротные, "ужастики", но в некоторых новеллах автор поднимается до высот настоящего мастерства. Недаром многие критики отказывались признать авторство Лавкрафта относительно рассказов "Из склепа" и "Изгой", даже предполагая, что это утерянные неизвестные произведения Эдгара По.

Посмертной популярности Лавкрафта способствовала и атмосфера таинственности, окружавшая личную жизнь писателя. Лавкрафт вел активную переписку со многими литераторами и учеными, но ни один из них не видел его лично. Долгое время не было известно ни одной фотографии писателя. Дело зачастую принимало анекдотический характер. После Второй мировой войны по американским издательствам ходили два фото Лавкрафта. На одном он был сфотографирован рядом с Кафкой, но вскоре выяснилось, что Кафка никогда не был в Америке, а Лавкрафт никогда не покидал пределов США. На втором снимке, при внимательном изучении, оказался изображен иисатель Скотт Фицджеральд в студенческие годы.

Все это породило множество самых фантастических предположений о личности писателя. Одни утверждали, что под именем Лавкрафта скрывается очень известный и серьезный литератор, не желающий скомпрометировать себя сочинением "ужастиков", другие были убеждены, что Лавкрафт — это псевдоним целого коллектива фантастов. Была версия, утверждавшая, что писатель был столь монструозен внешне, что стеснялся показаться на людях.

Большую часть жизни Лавкрафт прожил в Провиденсе (штат Род-Айленд), но довольно долго жил в Салеме (ныне Денвере, пригород Бостона) и, по слухам, был прямым потомком одной из салемских колдуний, закончившей жизнь на виселице в 1689 году. Это придавало дополнительную пикантность личности писателя.

Кем же был Говард Филлипс Лавкрафт? Был ли он мрачным оккультистом или сказочником мистификатором, сотворившим на потеху себе и публике из собственной жизни страшную сказку?

Лавкрафтианские полеты

Очевидно, что Лавкрафт должен был занять почетное, но скромное место среди фантастов, и со временем его имя могло и вовсе затеряться в ряду писателей-мистиков, которых в XX веке расплодилось великое множество. Возможно, так и случилось бы, если бы его произведениям не были свойственны некоторые черты, которые заставляют взглянуть на его литературное наследие по-новому.

Герои многих произведений Лавкрафта во сне совершают путешествия в мир Хаоса. Вот как описывается этот сновиденческий полет в рассказе "Ведьмин дом": "Это был хаос, где неразличимые цвета воспринимались, как шум, а сплошной гул оборачивался сумеречным светом. Он не взялся бы строить предположения относительно физической природы или отношения этого хаоса к его, Гилмана, реальному существованию. Гравитационные свойства бездны представляли собой совершенную загадку. Он не шел пешком, не карабкался и не плыл. Он не полз и не протискивался, но каким-то образом знал, что движется, причем движение происходило как с участием его воли, так и не зависимо от нее. О себе самом он не мог составить отчетливого представления. Его руки, ноги, туловище мешали разглядеть какое-то необычное искривление перспективы. Он лишь чувствовал, что его телесная оболочка и физические способности удивительным образом трансформировались и проявляются косвенно, отдельно пародируя естественные функции и движения.

Хаос был населен, если можно так выразиться, и даже перенаселен неописуемыми, незнакомых цветов и оттенков органическими и неорганическими формами…

Абсолютно все формы, как органические, так и неорганические, невозможно было не только описать, но даже сравнить с чем-либо. Лишь иногда Гилман находил сходство неорганического объекта с призмой, лабиринтом, гроздью кубов или плоскостей. Органические формы напоминали ему порой группу пузырей, осьминога, гигантскую сороконожку, ожившего индуистского идола или замысловатую арабеску, передвигающуюся подобно змее. Все, что он видел, было ужасно и, безусловно, таило в себе угрозу… Гул, рев, визг заполняли бездну. Просто нелепо было бы прилагать мерки ритма, тембр или высоту тона к этой дикой какофонии, которая тем не менее каким-то образом соотносилась с трудно уловимыми визуальными изменениями во всех объектах".

Подобные описания, необыкновенно яркие и детальные, не имеющие аналогов в литературе того времени, всегда ставили в тупик исследователей творчества писателя. Увы, в наше время это описание сновиденческого полета ни одного специалиста медика удивить не может. Перед нами яркое описание галлюцинации во время наркотического опьянения веществом типа ЛСД или другого галлюциногена, скорее всего растительного происхождения. В свете этого понятно, почему пик интереса к творчеству Лавкрафта приходится на 60-е годы, когда Европу и Америку захлестнула волна наркомании. Тогда же имя писателя приобрело большую известность среди разного рода оккультистов, в первую очередь у членов различных сатанистских сект.

Темное братство

Не секрет, что в наши дни количество организаций поклонников сатаны в мире исчисляется сотнями, но наиболее крупные — американская "Церковь Сатаны" Энтони Лавэя, "Общество Асмодея" и "Церковь последнего суда". По большей части это маскарадные организации и могут вызвать скорее смех, чем страх. Но следует отметить, что за этими сектами, как правило, скрываются более серьезные организации, иррегулярные масон-скис ложи, практикующие обряд "Мемфис-Мицраим", уходящий корнями во времена глубокой древности. Наиболее знаменитая среди них — орден "Золотой Зари" (Golden Dawn). Членом этого ордена был старший коллега Лавкрафта, уже упомянутый Артур Мэйчен, и известный оккультист и черный маг Алистер Кроули, именовавший себя Зверем Апокалипсиса. Ученик и преемник Кроули Кеннет Грант был фанатичным поклонником творчества Лавкрафта и его мировоззрения. Сегодня есть данные о том, что в последние годы жизни писатель поддерживал активные связи с орденом Восточного храма (Ordo Templi Orientis), членом которого был и Кроули. В этих масонских организациях Лавкрафт весьма почитаем.

Лавкрафт считается своим человеком и в "Церкви Сатаны" Энтони Лавэя, что само по себе необычно, поскольку большинство легальных сатанистских сект, вход в которые открыт любому человеку с улицы, исповедуют современную форму традиционного европейского ведьмовского культа ("вика"). Лавкрафт же даже имя сатаны в своих произведениях употреблял крайне редко. Созданная его воображением вселенная никак не вписывается в учение современных поклонников князя мира сего. Тем не менее адепты церкви Лавэя уже выкрикивают на своих шабашах вместо призывов к Мастеру Леонарду (так европейские ведьмы называют дьявола), бессмысленное с точки зрения ведьмовского культа лавкрафтианское заклятье "Йа! Йа! Шабб-Ниггурат! Вот Козел с тысячью Младых!" и, ломая языки, учатся произносить чудовищные имена богов лавкрафтианского пантеона.

Чем же объясняется интерес сатанистов к творчеству писателя, мировоззрение которого было в достаточной степени демоническим, но все же отличается от их верований?

Аргентинский психиатр, мистик и парапсихолог Хуан Бельчите, анализируя видения наркоманов, которых он лечил, пришел к выводу, что большинство наркотических галлюцинаций сводятся к захватывающему полету в невероятном, ярком, иногда пугающем мире с искаженным пространством, населенном непонятными человеческому разуму "сущностями" (вспомним сон лавкрафтовского Гилмана). Бельчите делает вывод, что человек, принявший наркотик, вступает в контакт с нижним астральным миром, населенным демонами (по Лавкрафту — Хаос), тем самым пробивая брешь между двумя мирами. По сути дела, наркоман в состоянии кайфа сам становится распахнутыми вратами в Хаос. Таким образом, аргентинский врач ставит знак равенства между наркоманией и сатанизмом.

Подтверждает версию Бельчите и то, что ни один шабаш или "черная месса" сатанистов не обходятся без наркотиков, хотя бы легких. Более того, использование одуряющих зелий — древняя традиция оккультных братств. Напомним, что в состав двух наиболее известных средневековых колдовских зелий "ведьминой мази", предназначенной для полета (!), и "микстуры откровения", входили белладонна, дурман, белена, мандрагора, а также кожа жаб и саламандр. Известно, что растения из семейства пасленовых содержат сильнодействующие психоактивные алкалоиды атропин, скополамин и гиосциамин, а кожа жаб — источник психоделиков диметилсеротинина и буфотенина.

В свете сказанного становится понятен интерес сатанистов к творчеству писателя, внутренний мир которого был в значительной степени порождением наркотического бреда.

Врата распахнуты!

"Человечество станет свободным и диким, по ту сторону добра и зла; мораль и законы будут отметены; все люди будут кричать, убивать и пьянствовать в радости. И тогда "изначальные" научат их новым способам кричать, убивать и пьянствовать: и вся Земля запылает в холокосте экстаза и свободы", — так Лавкрафт описывает наш мир после прихода в него "богов Хаоса". Иногда кажется, что времена эти уже у порога.

Ни одна статистика не скажет точно, сколько наркоманов, число которых непрерывно умножается, живет на нашей планете, и сколько дверей открыто в мир, где царствует лавкраф-тианский властелин Хаоса Йог-Сотот, один из "изначальных". И детскими играми кажутся сборища напомаженных колдунов Лавэя и странные манипуляции домохозяек на кухнях у алтарей, купленных за 15 долларов в лавке колдовских принадлежностей. Они лишь ничтожно малая часть "темного братства" и, судя по всему, уже догадываются об этом. Именно этим объясняется почтение современных сатанистов к "мэтру черного жанра", тихому чудаку из Провиденса, всю жизнь избегавшего употреблять слова "сатана" и "дьявол".

Наиболее точно обрисовал ситуацию русский историк, философ и геополитик Александр Дугин: "Хаос уже здесь. Он вежлив и корректен в странных гипотезах "третьей научной революции". Он парадоксален и сух в постмодернистских социологических теориях. Он вызывает улыбку в рекламных роликах и фантастических сериалах. Он пикантен в "романах ужасов". Он банален в уфологических журналах. Он вызывает отвращение и брезгливость в противоестественных ритуалах современных сатанистов. Но истинный свой объем и истинный свой лик он пока скрывает. Лик этот страшен".

Предлагаемый вниманию читателей рассказ, — возможно, лучшая из коротких новелл Лавкрафта, наиболее полно отражающая представление писателя о месте человека в окружении враждебного Космоса.

Г.Ф. Лавкрафт

Музыка Эриха Занна

Я с величайшим усердием просмотрел карты города, но так и не нашел на них улицы Де Осейль. Конечно, названия меняются, поэтому я пользовался не только новейшими картами. Напротив, я досконально изучил старые справочники и лично обследовал многие закоулки города, улицы которых напоминали ту, что я знал под названием улицы Де Осейль. Но, несмотря на все старания, я, к своему стыду, не могу найти дом, улицу или даже часть города, где я, студент-метафизик местного университета, слушал музыку Эриха Занна.

Я не удивляюсь своей короткой памяти, ибо мое физическое и душевное здоровье было сильно подорвано в ту пору, когда я жил на улице Де Осейль. Я даже не завел там ни одного знакомства. Но то, что я не могу отыскать это место, удивительно и загадочно: ведь я жил в получасе ходьбы от университета и улица была столь примечательной, что вряд ли я мог позабыть ее приметы. Но мне еще не повстречался ни один человек, бывавший на улице Де Осейль.

Эта улица находилась по другую сторону темной реки, окруженной кирпичными товарными складами со слепыми тусклыми окнами, с громоздким мостом из темного камня. Здесь всегда было туманно, словно дым соседних фабрик постоянно скрывал солнце. От реки исходили дурные запахи, каких я не припомню в других местах города. Они могли бы мне помочь в моих поисках, я тотчас уловил бы этот характерный смрад. За мостом брали начало узкие мощеные булыжником улицы с трамвайными рельсами, идущими на подъем — сначала плавный, а у начала улицы Де Осейль, — очень крутой.

Я нигде не видел улицы более узкой и крутой, чем Де Осейль. Она взбегала в гору и считалась пешеходной, потому что в нескольких местах приходилось подниматься вверх по лестнице, а в конце она упиралась в высокую, увитую плющом стену. Улица была вымощена булыжником, местами — каменными плитами, а кое-где проглядывала голая земля с едва пробивающейся буровато-зеленой растительностью. Дома — высокие, с островерхими крышами, невообразимо древние, шаткие, покосившиеся в разные стороны. В некоторых местах дома, стоявшие друг против друга и накренившиеся вперед, почти соприкасались посреди улицы, образуя что-то вроде арки, затеняя мостовую внизу. От дома к дому на другой стороне было переброшено несколько мостиков.

Но особенно впечатляли обитатели улицы. Сначала я заключил, что они молчаливые и замкнутые, а потом понял, что все они очень старые. Не знаю, почему я там поселился, наверное, был немного не в себе, когда туда переехал. Я жил во многих бедных кварталах, и меня всегда выселяли за неуплату ренты. И вот наконец оказался на улице Де Осейль, в полуразрушенном доме, где консьержем служил парализованный Бланд о. Это был третий дом с вершины холма и, пожалуй, самый высокий.

Моя комната была единственной жилой на пятом этаже почти пустого дома. В первый же вечер я услышал странную музыку, доносившуюся из мансарды под островерхой крышей, и на следующий день поинтересовался у старого Бландо, кто играет. Он сказан, что играет на виоле старый немец, глухой чудак. Судя по записи, его зовут Эрих Занн. По вечерам он играет в оркестре в дешевом театре. Бландо добавил, что Эрих Занн поселился в мансарде под самой крышей, потому что любит играть в поздние часы, вернувшись из театра. Окно в мансарде было единственным местом, откуда открывалась панорама за стеной, замыкающей улицу Де Осейль.

С тех пор я каждую ночь слышал игру Занна, и хотя она не давала мне спать, я был словно околдован ею. Меня не покидала уверенность, что я никогда раньше не слышал ни одной из мелодий, которые он играл. Хотя я и не был тонким знатоком и ценителем музыки, я заключил, что Занн — композитор, наделенный редким даром. Чем больше я его слушал, тем больше меня зачаровывала его музыка. Через неделю я решил познакомиться с музыкантом.

Однажды поздним вечером, когда Занн возвращался с работы, я перехватил его в коридоре и сказал, что хотел бы с ним познакомиться и побывать у него в мансарде, когда он будет играть. У Занна, маленького, худого, согбенного, в потертом костюме, было насмешливое лицо сатира, голубые глаза и почти лысая голова. Мое обращение, казалось, его сначала рассердило и испугало. Но в конце концов несомненное дружелюбие смягчило старика, и он нехотя сделен мне знак следовать за ним по темной шаткой чердачной лестнице. Его комната, одна из двух мансард, притулившихся под крышей, выходила на запад, к высокой стене в верхней части улицы. Просторная комната казалась на вид еще больше: она была очень пустой и запущенной. Узкая железная кровать, грязный умывальник, большой книжный шкаф, железная подставка для нот, шаткий некрашеный стол и три старомодных стула составляли всю меблировку. На полу в беспорядке валялись кипы нотных листов. Дощатые стены комнаты, судя по всему, никогда не штукатурили. Пыль, лежавшая повсюду толстым слоем, и паутина усиливали общее впечатление запущенности и заброшенности. Вероятно, прекрасный мир Эриха Занна находился далеко отсюда, в космосе воображения.

Движением руки глухой старик предложил мне сесть и, закрыв дверь на деревянный засов, зажег вторую свечу Потом он достал из побитого молью футляра виолу и уселся на самый устойчивый из шатких стульев. Он не поинтересовался, что бы я хотел услышать, и принялся играть по памяти. Я зачарованно больше часа слушал незнакомые мелодии, видимо его собственного сочинения. Лишь опытный музыкант смог бы определить их суть. Они немного напоминали фуги с повторяющимися пленительными пассажами, но я сразу отметил, что в них отсутствовала таинственность, свойственная той музыке, которую я слышал раньше в одиночестве в своей комнате.

Те памятные мелодии преследовали меня, и я часто напевал или насвистывал их, слегка перевирая. Когда скрипач положил наконец смычок, я спросил, не сыграет ли он одну из них. При этой просьбе на сморщенном лице старого сатира безмятежность, с которой он играл, сменилась странным выражением гнева и страха. Я принялся было уговаривать скрипача, считая его реакцию причудой старческого возраста. Я даже попытался пробудить его диковинную фантазию, насвистывая мелодии, услышанные накануне. Но уговоры пришлось тотчас прекратитъ: когда глухой старик узнал свою мелодию, его лицо дико исказилось, и костлявая рука потянулась к моему рту с явным желанием немедленно прекратить неумелое грубое подражание. При этом он, к моему удивлению, бросил встревоженный взгляд в сторону единственного занавешенного окна, будто боялся появления оттуда незваного гостя. Мне его выходка показалась нелепой вдвойне: мансарда, возвышавшаяся над крышами соседних домов, была практически недоступна. По словам Бландо, на этой взбегающей в гору улице лишь из окна мансарды Занна можно было заглянуть поверх стены.

Опасливый взгляд старика напомнил мне эти слова, и у меня возникло искушение увидеть широкую, захватывающую дух панораму — залитые лунным светом крыши, огни города у подножия горы — то, что из всех обитателей улицы мог увидеть лишь похожий на краба музыкант. Я шагнул к окну и раздвинул бы неописуемо грязные шторы, если бы глухой старик не проявил еще большего гнева и испуга. На сей раз он нервозно кивнул головой в сторону двери, а потом, вцепившись в меня обеими руками, попытался силой подтолкнуть к ней. Обозлившись на хозяина, я резко велел ему отпустить меня, добавив, что и сам уйду. Старик увидел негодование и вызов на моем лице и слегка разжал пальцы. Казалось, он немного поостыл. Потом он снова схватил меня за руки, но на сей раз вполне дружелюбно, и подтолкнул к стулу. Сам он подошел к заваленному бумагами столику и принялся что-то писать карандашом по-французски, напряженно, как все иностранцы.

В записке, которую он наконец протянул мне, старик призывал меня проявить терпение и сдержанность: он стар, одинок и подвержен необычным страхам и нервным расстройствам, связанным с его музыкой и некоторыми другими обстоятельствами. Далее Занн писал, что получил удовольствие от интереса, проявленного мной к его творчеству, и приглашал в гости снова, заклиная не обращать внимания на его эксцентричное поведение. Он не в состоянии играть другим свои фантазии и слушать их в чужом исполнении. К тому же он не переносит, когда чужие прикасаются к чему-либо в его комнате. До нашей встречи в коридоре он и не подозревал, что мне слышна его игра, и теперь просил меня переселиться, с согласия Бландо, пониже, где мне не будет слышно его музицирование. Занн изъявлял желание покрыть разницу в оплате.

Разбирая его скверный французский, я ощутил расположение к старику. Он был такой же жертвой физического и нервного расстройства, как и я сам. Вдруг тишину, царившую в комнате, нарушил еле различимый звук — вероятно, ставни дрогнули под напорам ночного ветра. Я, как и Занн, испуганно вздрогнул. Прочитав записку до конца, я пожал старику руку, и мы расстались друзьями.

На следующий день Бландо переселил меня в более дорогую комнату на третьем этаже. Она помещалась между апартаментами ростовщика и комнатой, которую занимал обойщик.

Вскоре обнаружилось, что Занн вовсе не стремится к общению со мной. В тот раз, когда он уговаривал меня отказаться от комнаты на пятом этаже, у меня, оказывается, сложилось ложное впечатление. Занн не приглашал меня в гости, а если я являлся незваным, он держался скованно и играл без всякого вдохновения. Это всегда происходило по ночам: днем он спал и никому не открывал дверь. Признаюсь, я не испытывал к Занну растущей привязанности, хотя его мансарда и таинственная музыка сохраняли для меня странную притягательную силу. У меня возникло странное, любопытное желание — посмотреть из окна его мансарды поверх стены на невидимый город, лежащий на склоне горы — освещенные луной крыши и шпили. Как-то раз я поднялся в мансарду в то время, когда Занн играл в театре, но дверь была заперта.

И все же мне удавалось послушать ночную игру глухого старика. Сначала я на цыпочках пробирался в свою старую комнату на пятом этаже, потом, осмелев, поднимался по скрипучей леснице, ведущей в его мансарду. Здесь, в узком коридорчике перед запертой дверью, я слушал его фантазии и преисполнялся несказанным ужасом перед неведомой тайной. Его музыка не терзала мой слух — нет, но она вызывала ощущение внеземного, а порой обретала полифоничность, несовместимую с одним-единственным исполнителем. Конечно, Занн был гений невиданной мощи. Шло время, и его игра становилась все более исступленной, а сам музыкант — изможденным, замкнутым и жалким. Занн больше не звал меня к себе, а встретив на лестнице, отворачивался.

Однажды ночью, стоя, по обыкновению, за дверью, я услышал, как визг виолы перерос в ужасающую какофонию, кромешный ад звуков, заставивший меня усомниться в собственном здравомыслии. Но демонское беснование доносилось из-за двери, и это доказывало, что ужас реален. Такой страшный нечленораздельный звук мог вырваться лишь у глухонемого в момент беспредельного ужаса и безысходного отчаяния. Я несколько раз очень громко постучал, но ответа не последовало. Потом я долго ждал в темном коридоре, дрожа от холода и страха, и наконец услышал, как бедный музыкант пытается подняться, цепляясь за стул. Полагая, что он пришел в себя после припадка, я снова постучал и на сей раз, желая успокоить его, громко назвал свое имя. По шагам Занна я понял, что он подошел к окну, закрыл ставни, окно, задернул шторы и лишь потом нетвердой походкой направился к двери. Он с трудом отодвинул засов и впустил меня, искренне обрадовавшись гостю. Его искаженное болью лицо смягчилось, и он вцепился в рукав моего пальто, как дитя цепляется за юбку матери. Жалкого старика все еще била дрожь. Он принудил меня сесть и сам опустился на стул, возле которого валялись виола и смычок. Некоторое время Занн сидел неподвижно, странно кивая головой, будто напряженно и испуганно прислушиваясь к каким-то звукам. Наконец он, как мне показалось, успокоился, пересел на стул возле стола и, написав что-то на бумаге, передал записку мне. Потом Занн вернулся к столу и принялся писать быстро и неотрывно. В записке он заклинал меня милосердия ради и ради удовлетворения моего собственного любопытства дождаться, пока он подробно изложит по-немецки все чудеса и ужасы, приключившиеся с ним. Я ждал, а карандаш глухого музыканта так и летал по бумаге.

Прошел час, я все еще ждал, а кипа лихорадочно исписанных стариком листов на столе росла и росла. Вдруг Занн вздрогнул, словно предчувствуя какое-то страшное потрясение. Он вперился взглядом в занавешенное окно и, дрожа всем телом, вслушивался в тишину. Потам и мне почудились какие-то звуки — низкие, ласкающие слух, мелодичные и очень далекие, будто кто-то играл внизу, за высокой стеной — в тех домах, что я никогда не видел. Эти звуки повергли Занна в ужас. Бросив карандаш, он встал, поднял виолу и наполнил ночную тишину самой неистовой музыкой, какую мне доводилось слушать в его исполнении, не считая тех случаев, когда он играл за запертой дверью.

Я не нахожу слов, чтобы описать игру Занна в ту страшную ночь. Она казалась мне еще более исступленной, чем все, что я слышал тайком, и по выражению лица музыканта я понял, что им движет нечеловеческий страх. Он играл очень громко, желая заглушить или даже отвратить что-то мне непонятное, повергающее его в трепет. В фантастичной, безумной, истеричной игре Занна я узнал мелодию. Это был неистовый венгерский танец, который так часто исполняют в театрах и кабаре. У меня промелькнула мысль, что я впервые слышу, как Занн играет музыку другого композитора.

Все громче и громче, все отчаянней кричала и стонала безумная виола. Музыкант, изгибаясь, как обезьяна, обливался потом и не сводил затравленного взгляда с занавешенного окна. Я словно наяву видел, как его музыка вызывала тени сатиров и вакханок, кружившихся в сумасшедшей пляске в бездне, среди клубящихся туч и сверкающих молний. Вдруг… я услышал более пронзительный и сильный звук. Звук, извлеченный явно не смычком виолы, — нарочитый, дерзкий, насмешливый, доносившийся издалека, с запада.

В этот момент задребезжали ставни от свистящего ночного ветра, будто прилетевшего в ответ на безумный плач виолы. Виола Занна превзошла самое себя: я не подозревал, что этот инструмент способен издавать такие звуки. Ставни задребезжали громче и распахнулись. После нескольких ударов стекло задрожало и разбилось. В комнату ворвался холодный ветер и зашелестел листами, на которых Занн описывал свои кошмары, затрещали, замигали свечи. Я глянул на Занна — его голубые глаза, невидящие, остекленелые, вытаращились от ужаса, и безумная игра превратилась в неузнаваемую, механическую какофонию.

Внезапно особенно сильный порыв ветра подхватил листы с записями музыканта и погнал их к окну. Я в отчаянии кинулся было за ними, но их уже унесло, прежде чем я схватился за прогнившую раму. И тогда я вспомнил про свое давнее желание посмотреть вниз из окна, единственного на улице Де Осейль, из которого виден склон холма за стеной и раскинувшийся город. Час был поздний, и я ожидал, что увижу сквозь дождь и туман огни ночного города. Я глянул вниз из окна самой высокой мансарды под завывание ветра и потрескивание мигающих свечей и не увидел ни города, ни приветливых огней на знакомых улицах. Передо мной была кромешная тьма бескрайнего невообразимого пространства, исполненная движения и музыки, не имеющего ничего общего с земным. И пока я стоял, в ужасе глядя вниз, ветер задул обе свечи в старой мансарде, и я остался в страшной непроницаемой тьме; впереди — хаос, позади — безумный, дьявольский хохот виолы.

Я не мог зажечь свечи и, пошатываясь, брел в темноте, пока не наткнулся на стол, опрокинув стоявший рядом стул. Наконец я на ощупь пробрался туда, где тьма изрыгала терзающие слух звуки. Я должен был спасти себя и Занна, какие бы силы мне ни противостояли. На какой-то миг мне показалось, что мимо скользнуло что-то холодное, и я невольно вскрикнул, но крик заглушила ужасная виола. Вдруг меня ударил безумный смычок, пиливший скрипку, и я понял, что Занн рядом. Протянув руку, я нащупал спинку его стула и потряс музыканта за плечо, пытаясь привести в чувство.

Он не реагировал, а виола кричала и стонала, как прежде. Я тронул голову Занна, положив конец ее механическому покачиванию, и прокричал ему в ухо, что нам пора бежать от неизвестных спутников ночи. Занн безмолвствовал, не прекращая своей яростной какофонии, и под ее дикие звуки по всей мансарде носились в исступленной пляске вихри. Коснувшись уха Занна, я невольно вздрогнул и понял причину своего страха, когда дотронулся до его холодного, как лед, неподвижного лица с вперившимися в пустоту глазами. А потом я каким-то чудом нашел дверь, отодвинул деревянный засов и кинулся прочь от темноты, от мертвого музыканта с остекленевшими глазами и дьявольского завывания проклятой виолы, с удвоенной яростью кричавшей мне вслед.

У меня до сих пор свежи в памяти воспоминания той ночи — как я перепрыгивал, перелетал бесконечные ступеньки и, выбравшись наконец из дома, мчался в безотчетном страхе по крутой старинной узкой улочке с полуразвалившимися домами, сбегал по ее каменным ступеням вниз, потом несся по мощеным мостовым нижних улиц к гнилой зажатой складскими стенами реке, а оттуда, задыхаясь, — через мост к знакомым широким чистым улицам и бульварам. Стояла тихая лунная ночь, и весело мигали огоньки города.

Несмотря на все старания, я так и не нашел улицы Де Осейль. Но, если честно, меня не сильно огорчила эта неудача, как и пропажа в неведомой дали исписанных бисерным почерком листов, хотя только в них и был ключ к разгадке таинственной, страшной и чудесной музыки Эриха Занна.

ПРИЗРАКИ НОЧИ

ОСУЖДЁННЫЕ ФЕМОМ

В 70-х годах прошлого века экспедиция немецких археологов, работавшая на развалинах средневекового аббатства Файльсдорф, сделала уникальную находку. Это был железный протез правой руки, настоящий шедевр средневековой механики. Большой палец протеза был неподвижен, четыре других могли двигаться попарно. Парные пальцы с помощью рычажка на запястье фиксировались в четырех положениях. Время изготовления — первая треть XVI века. Проанализировав архивные данные, историки пришли к выводу: протез принадлежал рыцарю Гецу фон Берлихингену, воспетому Гете в одноименной поэме.

Гец фон Берлихинген (1480–1562) родился в семье знатных, но обедневших франконских дворян. С девятнадцатилетнего возраста он состоял на воинской службе в дружинах разных германских князей. Участвовал во многих междуусобных войнах, но настоящим его призванием был грабеж на большой дороге. В зрелом возрасте Берлихинген с несколькими рыцарями собрали большой вооруженный отряд и грабили купцов в окрестностях Нюрнберга. Они даже осадили сам город, но в сражении с городским ополчением потерпели сокрушительное поражение.

И некий искусный мастер изготовил ему металлический протез — настоящее чудо механики того времени.

Во время великой Крестьянской войны 1524–1526 годов Берлихинген примкнул к восставшим. Он участвовал в составлении "Декларации 12-ти статей" — программного документа восставших крестьян, а вскоре стал главнокомандующим "Светлого отряда Оденвальда", так называлась объединенная армия повстанцев. Трудно сказать, был ли Гец искренне увлечен идеями восставших крестьян или просто увидел в мятеже возможность обогатиться. В ходе военных действий восставшие захватили и разорили множество замков и монастырей, и значительная часть добычи "прилипала" к рукам крестьянского главнокомандующего.

Странные личности окружали Геца в период Крестьянской войны. Достаточно упомянуть Томазиуса Матера, монаха-расстригу, преследуемого у себя на родине за какое-то преступление. Среди восставших он был известен как брат Томас. Магер занимал при Берлихингене должность, среднюю между камердинером и личным доверенным секретарем. Весьма колоритной фигурой был и некто Иозеф, профессиональный гадатель, обладатель магического "черного зеркала" (вероятно, полированного обсидианового диска), в котором он якобы мог видеть прошлое и будущее и даже показать желающим престол Всевышнего. Наиболее же загадочной фигурой в свите Берлихингена была "черная женщина", то ли цыганка, то ли испанка, имя которой неизвестно. Эта пожилая женщина, всегда одетая в черное, составляла лекарственные бальзамы, заговаривала восставших от вражеского оружия и занималась некромантией. Она вскрывала трупы врагов и с непонятной целью изымала из них некоторые органы.

Весной 1525 года рыцарь Гец решил, что нора выходить из игры. Награбил он уже достаточно, да и дела восставших шли далеко не блестяще. За спиной своих соратников он вступил в тайные переговоры с главнокомандующим императорской армии Трухзесом и выпросил себе амнистию в обмен на отказ от командования крестьянским войском.

Определенное наказание на Берлихингена все-таки было наложено. Ему запретили покидать свои владения, выходить из дома ночью и ездить верхом. Впрочем, скоро эти ограничения были сняты, и он даже получил право поступить на императорскую службу.

Умер Гец фон Берлихинген в возрасте 82 лет в Баварии в принадлежавшем ему замке Хорнберг. Вторую половину жизни он прожил тихо и незаметно. Он несколько раз поступал на службу и несколько раз бросал ее. Время его прошло, и достичь крупных должностей ему не удалось. Он постоянно менял место жительства, будто убегал от кого-то.

После смерти рыцарь Гец стал героем многочисленных народных легенд. Причиной тому была его "железная рука", или "дьявольская перчатка", как называли ее современники. Молва утверждала, что Гец продал душу дьяволу в обмен на волшебную железную руку, которая сделала его непобедимым в бою. И что эта рука не просто протез, а некое живое существо, наделенное собственной волей. Говорили, что по ночам "железная рука" покидает своего хозяина и, подобно огромному пауку, отправляется путешествовать по окрестностям. Поутру же после этих ночных прогулок Гец частенько смывает со своего протеза запекшуюся кровь.

Некоторые легенды о "железной руке" Геца попали даже в официальные документы. В хрониках города Гента содержится история о том, как "железная рука" задушила пожилую супружескую чету в их собственном доме. Более того, современники утверждали, что и жизнь самого рыцаря была прервана "железной рукой" после того, как истек срок договора с дьяволом. Самого Берлихингена считали колдуном, и его слава как черного мага могла соперничать со славой доктора Фауста. Действительные же обстоятельства его смерти известны из переписки местного хорнбергского священника Иоганна Далерта с братом.

За несколько часов до кончины Берлихинген возвращался с прогулки верхом в сопровождении слуг. Около ворот замка им навстречу попался всадник, судя по одежде — зажиточный горожанин. Проезжая мимо, он поклонился рыцарю и сунул ему в руку какую-то записку. Прочитав ее, Гец побледнел и несколько минут не мог выговорить ни слова. Вернувшись в замок, он первым делом сжег записку и сказал своему секретарю Томазиусу Магеру, что утром они покинут замок. Все это сильно напоминало поспешное бегство.

Утром Берлихинген был найден в своей постели мертвым. Судя по всему, сердце восьмидесятилетнего старика не выдержало волнения от встречи с таинственным незнакомцем. Сразу после похорон хозяина из замка поспешно отбыл Матер.

Через несколько лет Матер объявился в Штутгарте, где стал средней руки менялой. Летом 1568 года его обнаружили в собственном доме мертвым. Рукоять четырехгранного, острого, как шило, стилета, извлеченного из груди убитого, украшали четыре буквы — S.S.G.G. Эти буквы свидетельствовали о том, что Матер убит во исполнение приговора фема — тайного вестфальского судилища.

Фемы, представлявшие собой систему тайной судебной организации, возникли в Вестфалии на рубеже XII–XIII веков, когда германские земли вступили в период наибольшей феодальной раздробленности. Власть германского императора мало что значила, и имперскую юрисдикцию узурпировали новые владетельные князья. Противодействуя этому, один из архиепископов Кельна возродил старую систему местных судов, выносивших приговоры от имени императора, придав ей форму тайной организации. Само название судилища происходит от древнегерманского слова "fem" — осуждение. Народ называл фемы вольным судом, а их членов — вольными судьями.

Сессии вольного суда проводились публично или тайно, приглашались только члены данного суда и судья (фрейграф), которому все безусловно подчинялись. Новые члены при вступлении в организацию давали клятву под страхом смерти хранить в тайне все, что касалось судопроизводства, и присягали в том, что будут руководствоваться только уставом суда. Им сообщали пароль, условные знаки организации и символ своей службы: веревку, кинжал с вырезанными на нем буквами S.S.G.G., которые означали: "Strick. Stien. Gras. Grein" ("Веревка. Камень. Трава. Страдание"). Историки по сей день ломают голову над тем, что означал этот маловразумительный девиз.

Осуждению вольным судом, согласно фемическому кодексу, хранящемуся в Дортмунде, не подлежали женщины, дети, иудеи, язычники, а также титулованное дворянство и представители духовенства. Но последних судить было можно, предварительно "разжаловав". Генеральный капитул тайного закрытого трибунала имперской палаты, заседавший в Дортмунде, мог лишить дворянина титула, а священника — сана. После чего их судили, как обычных граждан. Это было абсолютно незаконно с точки зрения официального законодательства, но случалось сплошь и рядом.

Суды принимали к сведению все преступления против христианской веры, Евангелия и десяти заповедей. Преследование возбуждалось на основании "дурной молвы", но на суде обвинитель был обязан представить семь свидетелей в подтверждение своей правдивости. Отметим, что позже инквизиционному трибуналу для обвинения требовалось всего лишь трое свидетелей. Обвиняемый вольным судом тоже мог предъявлять свидетелей в свою пользу и требовать очных ставок. Более того, он мог апеллировать к генеральному капитулу в Дортмунде. В суд обвиняемого вызывали тремя посланиями. На явку по каждому вызову отпускалось шесть недель. Если обвиняемый не являлся после третьего послания, его вина считалась бесспорной, и его судили заочно. Он объявлялся "осужденным фемом", имущество его передавалось наследникам, жена считалась вдовой, дети сиротами.

Фемическое правосудие предусматривало только два наказания — изгнание или смерть. Приговоренного к смерти немедленно вешали на ближайшем дереве, воткнув в ствол кинжал с четырьмя уже упомянутыми буквами. Если приговоренный оказывал сопротивление, его закалывали кинжалом, оставляя стилет в теле. Если приговоренному удавалось скрыться, вольные судьи были обязаны преследовать его всюду и как угодно долго. "В лесу, в поле, на дороге, в кабаке и в княжеском дворце" — так сказано в фемическом кодексе. Дела, рассматриваемые фемом, срока давности не имели, и, случалось, приговор вольного суда приводился в исполнение спустя десятилетия.

Возникнув как чисто вестфальское учреждение, фемы очень скоро распространились по всей территории Германской империи. Население фактически повсеместно поддерживало действия вольных судов. В условиях полной правовой анархии, когда основным принципом жизни стало: кто смел, тот и съел, — вольные суды стали единственной силой, способной защитить народ от насилия местных мелких и крупных деспотов.

Формально фемы существовали до XIX века. Последний фемический суд в Мюнстере был отменен в 1811 году французским законодательством во время наполеоновского завоевания.

Очевидно, что Гец фон Берлихинген и его секретарь стали объектами преследования вольного суда. Таинственный незнакомец, встреча с которым стала роковой для рыцаря Геца, судя по всему, был посланником фема, передавшим Берлихингену вызов в суд. О причинах преследования мы можем только гадать. Однако, учитывая, что Гец фон Берлихинген и его секретарь прожили жизнь весьма авантюрную и далекую от десяти заповедей, можно предположить, что у них на совести было много такого, что могло заинтересовать вольных судей.

Что же касается "железной руки" рыцаря Геца, то ныне она украшает одну из витрин музея в городе Эйсфельде, на ночные прогулки не ходит и никого не душит.

КОРОЛЬ ЛУДД И ЕГО КУВАЛДА

"…обращаем ваше внимание на то, что, если обстригальные рамы не будут разобраны до конца следующей недели, я пошлю одного из своих заместителей с отрядом по меньшей мере в 300 человек, чтобы их разбить… На случай же, если вы осмелитесь в них стрелять, им приказано убить вас". Адресат, получивший такое или подобное ему письмо за подписью "Король Лудд" и с обратным адресом — Шервудский лес или Шервудский замок, уже знал: гнев "подданных короля Лудда" не пустая угроза.

Хотя движение разрушителей машин охватило Англию в десятые годы XIX века, фактически война фабричному оборудованию была объявлена уже во второй половине XVIII века. В 1768 году толпа возмущенных ткачей разгромила в Блекберне мастерскую изобретателя прядильной машины Джеймса Харгривса. Та же участь постигла изобретателя чесальной машины для шерсти Ричарда Аркрайта. Разъяренная толпа ворвалась на его фабрику, переломала все оборудование и подожгла здание. Во время этого инцидента погибло два человека, многие получили ранения. В 1792 году манчестерские ткачи-надомники сожгли первую фабрику с силовыми установками Картрайта.

Первыми разрушителями машин были ноттингемские ткачи-чулочники. Искусные мастера, отдававшие долгие годы обучению своему мастерству, которое было для них наследственным, вдруг поняли, что их высокое мастерство уже не нужно. Начали открываться чулочные фабрики, хозяева которых использовали так называемую широкую раму, работа на которой не требовала высокой квалификации. На широких рамах вязались не целые изделия, полотна полуфабриката, которые затем кроились на части и сшивались по форме. Продукция была низкого качества, быстро рвалась по швам, но была дешева и прекрасно распродавалась на внутреннем рынке. Это привело к снижению оплаты труда ткачей-надомников за сорок лет в 8 раз.

Довольно долго выступления "разрушителей" были случайны и неорганизованны. Но вот весной 1811 года внутри этой стихии словно появилась какая-то тайная целеустремленная сила. В действиях разрушителей машин начинают четко проступать очертания мощной тайной организации, руководимой сильной личностью или группой смелых, решительных людей. Появился "король Лудд".

Одни историки полагают, что это имя разрушители машин позаимствовали у мифического правителя, жившего в Англии еще в доримскую эпоху. Другие считают, что своим названием движение обязано Неду Лудду, слабоумному пареньку. Нед работал на чулочной фабрике и однажды, обезумев от ежедневной 14-часовой работы, разбил чулочно-ткацкие рамы. Но, скорее всего, тот, кто придумал название, остроумно объединил оба эти варианта. А "Шервудский лес" и "Шервудский замок" — это, конечно же, намек на Робина Гуда, защитника бедных и обездоленных. Хотя луддиты действительно частенько местом своего сбора назначали Шервудский лес.

Они действовали по простой, но безотказной "партизанской схеме". Ночью тайно собирались где-нибудь на опушке леса, вооруженные ружьями, пиками и абордажными саблями. Врывались на заранее намеченную фабрику, ломали и сжигали станки и продукцию и моментально рассеивались. Объединенные отряды "подданных короля Лудда" достигали 300 и даже 500 человек.

Для разрушения станков они использовали тяжелый кузнечный молот, прозванный "Верзилой Энохом", потому что придумал его бристольский кузнец Энох Джеймс. От обычного молота эта кувалда отличалась тем, что одна ее сторона была выкована в виде призмы.

Великий, смелый, гордый.

Вперед зовет нас Энох,

И вздрагивают горы

От наших взмахов гневных.

Многие луддитские послания были украшены изображением кувалды. Судя по всему, с тех пор и стал молот символом пролетарского гнева и классовой борьбы.

Очень скоро "партизанское движение" луддитов полностью парализовало промышленность графств Ноттингемшир, Йоркшир, Ланкашир. Небольшие мастерские и фабрики сворачивали производство, и только крупные предприятия еще как-то противостояли ремесленникам-партизанам.

Хозяева, подобно средневековым феодалам, когда-то отражавшим нападения взбунтовавшихся крестьян, превращали свои фабрики в крепости, вооружали приказчиков и мастеров, нанимали частную охрану. Один фабрикант даже установил на территории фабрики пушку, а другой приспособил на крыше фабричного здания хитроумное устройство для обливания злоумышленников серной кислотой.

Британское правительство направило в графства, охваченные движением луддитов, 2000 солдат. Вскоре их численность была удвоена. Одновременно были ужесточены законы против разрушителей машин. Если до 1811 года за умышленную порчу промышленного оборудования полагалась высылка в австралийские лагеря сроком до 14 лет, то теперь за это преступление карали смертной казнью.

Но о самой тайной организации по-прежнему ни властям, ни правительству ничего не было известно. Все попытки властей внедрить в организацию своих осведомителей или спровоцировать луддитов атаковать заранее подготовленные объекты-ловушки оставались бесплодными.

Известна печальная судьба ноттингемского приходского священника Эндрью Бартона, пытавшегося организовать среди своих прихожан осведомительную сеть с целью выявления луддитских вожаков. Получив письмо-предупреждение с требованием в недельный срок покинуть пределы графства, он проигнорировал его, и через месяц был обнаружен удавленным в собственной постели.

Многие луддиты попали в руки властей, были сосланы в Австралию или казнены, но ни один из них не выдал руководство своей организации. Во время боя между луддитами и правительственным воинским отрядом на одной из фабрик хозяин предложил медицинскую помощь и амнистию двум тяжело раненным луддитам в обмен на имена их лидеров, но они предпочли мучительную смерть предательству.

И вдруг в течение нескольких месяцев 1818–1819 годов луд-дитское движение резко пошло на убыль. Их ночные акции случались все реже и реже, становились все менее организованными, а вскоре прекратились совсем. Хотя рецидивы разрушения станков случались и в 20-е, и в 30-е годы, но носили они уже стихийный, неорганизованный характер и к "королю Лудду" отношения не имели.

Прошло почти два века, но "Двор короля Лудда" все так же сокрыт завесой тайны. О внутренней структуре его по-прежнему неизвестно ни-че-го. И это в то время, когда структуры, скажем, масонских лож или карбонарских вент, организаций гораздо более замкнутых, никакого секрета для историков не представляют. Даже о том, почему движение так внезапно прекратило существование, историки определенного мнения не имеют.

Некоторые исследователи склонны считать, что "Двор короля Лудда" был организацией, финансируемой разведкой Наполеона. Но никаких документальных подтверждений эта версия не получила ни в Англии, ни во Франции. Более того, луддиты весьма эффективно действовали еще три года после того, как власть во Франции сменилась, а Наполеон был сослан на остров Св. Елены.

Большего внимания заслуживает предположение, что организация луддитов подпитывалась самими хозяевами крупных текстильных предприятий, которые их руками подавили конкуренцию более мелких, но многочисленных производителей. Большим же предприятиям, получившим военную защиту от правительства, луддиты большого вреда нанести не могли. А в результате последние конкуренты крупных "текстильных баронов" — многочисленный слой ткачей-надомников — выпали из производственного процесса, превратившись либо в боевиков тайной армии, либо в австралийских ссыльнокаторжных.

Но вот в 20-х годах XX века случайно всплыли документы из личного архива некого Джорджа Лоуренса Кавердейла, ноттингемского торговца вином. Довольно обширная, но разрозненная переписка Кавердейла с самыми разными людьми, имена которых ничего не говорят историкам, пролила некоторый свет на "Двор короля Лудда".

Удалось выяснить, что Кавердейл родился около 1775 года в семье ноттингемского ткача-надомника. В юности сбежал из дома, поступил матросом на торговое судно и отправился в странствие по миру, затянувшееся почти на двадцать лет. За это время он успел послужить в английском военном флоте, с которого, судя по всему, дезертировал, поработать приказчиком у ямайского купца и посидеть в тюрьме. Но в Англию вернулся с деньгами. Купил в родном Ноттингеме большой дом, женился и открыл оптовую торговлю вином.

Из переписки Кавердейла выяснилось, что он тратил весьма значительные суммы на поддержку семей осужденных луддитов. Письма, адресованные ему разными людьми, среди которых было много деревенских священников, исполнены неясных намеков, некоторые написаны на странном жаргоне и с использованием условных буквенных обозначений и сокращений, непонятных современным исследователям. По ряду признаков можно предположить, что Кавердейл если и не возглавлял движение луддитов, то был одним из наиболее активных членов тайного комитета, руководившего организацией, и, вероятно, был хранителем казны "короля Лудда". Любопытно, что ноттингемский виноторговец был вхож в дома фабрикантов, предприятия которых были объектом нападений разрушителей машин. Так что он был в курсе всех контрмер, которые фабриканты предпринимали против "подданных короля Лудда". Стоит ли удивляться тому, что противникам никогда не удавалось заманить луддитов в ловушку?

Если это так, то становится понятным, почему движение сошло на нет к концу 1810-х годов. Джордж Кавердейл умер в 1818 году.

Интересное исследование провел в 80-х годах прошлого века английский историк-архивист Джон Трейси. Изучая судебные архивы нескольких графств, частную переписку того времени и документы Кавердейла, он определил более десятка текстильных предприятий, которые никогда не подвергались нападению разрушителей машин, хотя находились в самом сердце луддит-ского мятежа. Трейси высказал предположение, что хозяева этих фабрик попросту платили дань "королю Лудду".

* * *

О мировоззренческих взглядах луддитов также известно очень мало. Многие исследователи сходятся на том, что бунт против машин был движением христианским и этическим, призванным защитить "естественного" человека, человека традиционных взглядов на жизнь, от нашествия машинной, а посему антихристианской и аморальной цивилизации.

Разрушители машин, английские ткачи-надомники, отстаивая с оружием в руках, чисто революционными методами свое средневековое право на производство высококачественного, но дорогого товара, вступили в противоречие с условиями, созданными уже свершившейся промышленной революцией. И хотя большинство историков считают луддитов носителями отсталой философии, нам, живущим в начале третьего тысячелетия, в преддверии чудовищного кризиса технократической цивилизации, кризиса, причины которого закладывались уже тогда, когда "подданные короля Лудда" собирались под дубом в Шервудском лесу, следовало бы с большим пониманием отнестись к наивным ноттингемским чулочникам и суконщикам, пытавшимся кувалдой остановить колесо безжалостного прогресса.

ПО ТУ СТОРОНУ ЧЕРТЫ

ГРОБОКОПАТЕЛИ ИЗ ГОРОДА МЁРТВЫХ

Детектив трехтысячелетней давности

Египетская Долина царей ("Царские гробницы Бибан аль-Мулук") раскинулась на западном берегу Нила, напротив Карнаха и Луксора, где вздымаются колоссальные колонные залы и храмы времен древнеегипетского Нового царства (1555–1090 годы до н. э.), ныне привлекающие толпы туристов. Долина представляет собой часть обширного пространства, на котором во времена Древнего Египта был расположен Фиванский некрополь. В период Нового царства здесь были сооружены скальные гробницы фараонов древнеегипетской знати, построены поминальные храмы в честь царей и бога Амона.

Функционирование этого величайшего Города Мертвых требовало огромного обслуживающего персонала, подчиненного специальному чиновнику — "Князю запада и начальнику стражи некрополя". Здесь же, в Долине царей, располагались казармы стражи, вокруг которых возникли небольшие поселения, где жили землекопы, каменотесы, художественные ремесленники и бальзамировщики.

Задуманный древнеегипетскими царями как место вечного успокоения, тишины и торжественных поминальных обрядов, Город Мертвых очень скоро превратился в арену воровства, всяческих бесчинств и насилия. Причиной тому были огромные ценности, скрытые в гробницах Долины царей.

Первыми грабителями царских могил стали люди, их строившие и призванные их охранять. Грабители могил, землекопы, каменотесы, ремесленники собирались в хорошо организованные банды, подкупали стражу некрополя, раздавали взятки чиновникам и имели возможность потрошить царские усыпальницы практически без всякой опасности для себя. Случалось, что даже сами "Князья запада" имели долю в этом воровском промысле. Частенько происходили столкновения между конкурирующими бандами, и тогда кровь живых смешивалась с прахом мертвых.

К правлению фараона Тутмеса I (1545–1515 годы до н. э.) грабеж в Долине царей приобрел столь широкий размах, что фараон решился на беспрецедентный шаг. Он решил отделить свою гробницу от поминального храма и отдал распоряжение придворному архитектору Инени приготовить для него тайную усыпальницу, скрытую в толще скалы.

О том, как происходило строительство гробницы Тутмеса I, нам известно благодаря тщеславию Инени. Он не смог удержаться и оставил на стенах возведенной им гробницы автобиографическую надпись и отчет о постройке. "Я один наблюдал за сооружением гробницы в скалах, предназначенной для его Величества. Никто этого не видел, никто не слышал об этом", — гордо записал он.

По мнению исследователей, под руководством Инени над созданием гробницы Тутмеса трудилось не менее ста человек, но, вероятнее всего, когда работа была завершена, телохранители царского архитектора попросту перебили строителей.

Своего апогея ограбление гробниц достигло во времена XX династии. Это был период глубокого упадка древнеегипетского государства. И хотя правили в это время фараоны, носившие гордое имя Рамсес, они мало чем напоминали своих блестящих предшественников Рамсеса I или Рамсеса II (Великого). Это были слабые правители, постоянно находившиеся под угрозой потери трона. Сегодня мы благодаря находкам папирусов времен Рамсеса IX (1142–1123 годы до н. э.) можем стать свидетелями следствия и судебного процесса над грабителями могил.

Однажды Песер, начальник Восточных Фив, получил донесение от своих осведомителей, действовавших на западном берегу Нила, о массовых грабежах в гробницах Долины царей, которым потворствовал сам начальник Западных Фив Певеро, в ведении которого находился некрополь. Песер послал донесение Хамуасу, наместнику всей области Фив. В послании Песер допустил роковую для вельможи ошибку, он точно назвал число обворованных могил — "Десять царских, четыре гробницы жриц Амо-на, не говоря уже о множестве частных".

Была назначена комиссия для проверки этих фактов. Но все члены комиссии, а возможно, и сам наместник, были людьми заинтересованными, получавшими доходы от грабителей. Они отвели донос Песера по чисто формальным основаниям. Не вступая в обсуждение вопроса, имели ли место грабежи, они принялись доказывать, что данные Песера не соответствуют действительности. Дескать, разграбленными оказались не десять царских могил, а всего лишь одна, и не четыре гробницы жриц, а только две. Опровергнуть факт ограбления почти всех частных захоронений не удалось, но комиссия не сочла это достаточным основанием для предания суду такого заслуженного и уважаемого чиновника, как Певеро.

На следующий день торжествующий Певеро собрал надзирателей, ремесленников, стражу некрополя и всю администрацию Города Мертвых и отправил их на восточную сторону города, чтобы устроить "митинг" под окнами посрамленного Песера. Тот расценил это как чистую провокацию и вступил в перебранку с участниками "митинга", допустив вторую ошибку. Он заявил в раздражении, перед многочисленными свидетелями, что в следующий раз он сообщит о бесчинствах, творящихся в Городе Мертвых, через голову наместника, прямо фараону.

Певеро этого только и ждал. Он немедленно доложил о словах Песера наместнику, и тот устроил показательный суд, заставив председательствовать на нем несчастного Песера: он должен был уличить самого себя в обмане и признать себя виновным.

История эта получила продолжение через два года, когда один из надзирателей Города Мертвых, Хефджем, судя по всему, человек честный, поймал с поличным группу грабителей из восьми человек. До нас дошли имена пятерых. Это были каменотес Хепи, ремесленник Ирамун, водонос Хамуас (по иронии судьбы он оказался тезкой жуликоватого наместника Фив), негр-невольник Эенофер. В задержании участвовали "львы фараона", воины из отряда внешней охраны царского дворца. Судя по всему, доверять страже некрополя было уже нельзя. Как и следовало ожидать, грабители оказались работниками некрополя. Воры полностью признали вину.

Назначенная вслед за этими событиями следственная комиссия, которую возглавлял особо доверенный чиновник самого фараона, полностью подтвердила все сведения из донесения ошельмованного два года назад Песера. Более того, она вскрыла новые факты ограбления захоронений в Городе Мертвых. Оскверненными и обворованными оказались гробницы таких прославленных и почитаемых египтянами фараонов, как Аменхотеп III, Сети I, Рамсес II (Великий).

Увы, эта абсолютно современно звучащая криминальная история была далеко не последней в Долине царей. В дальнейшем, пытаясь противостоять грабителям, фараоны стали располагать свои гробницы максимально близко друг к другу Так страже было легче вести наблюдение за ними. Это вызвало волну перезахоронений. Именно тогда мумия уже упомянутого Тутмеса I была извлечена из ее тайного прибежища и перенесена в другое место, ибо каменный мешок в скале уже не казался жрецам надежным. Но вскоре и этого оказалось мало. Мумии царей начали "путешествовать".

Пытаясь перехитрить грабителей, верные своему долгу жрецы и чиновники по нескольку раз переносят останки царей с места на место. Рамсес III трижды менял гробницу. "Путешествуют" Яхмес, Аменхотеп I, Тутмес II, Рамсес Великий. Рамсес Великий в конце концов оказывается в гробнице Сети I, а позже мумии их обоих были заложены в гробницу царицы Инхапи. В гробнице Аменхотепа II оказалось, в результате всех этих тайных перемещений, не менее 30 царских мумий, также значительная часть царских останков была вынесена из Долины царей и захоронена в общей могиле (40 мумий), специально высеченной в скалах Дейр аль-Бахари, неподалеку от знаменитого храма, построенного царицей Хатшепсут. Здесь мумии, никем не потревоженные, пролежали три тысячи лет. Возможно, жрецам удалось надежно замаскировать это погребение, но, скорее всего, об успокоении царственных останков позаботилась сама природа. Во время одного из наводнений сильный ливень вызвал ряд обвалов, сделавших вход в гробницу недоступным для грабителей.

Прошли тысячелетия, но профессия грабителя царских могил в Египте не умерла. В 1875 году гробница Дейр аль-Бахари была обнаружена потомственным грабителем могил арабом Абд аль-Расулом, род которого занимался этим делом с XIII века. В течение шести лет он потихоньку сбывал ценности из гробницы, превратив ее в "банковский сейф" своего семейства, пока дело случайно не раскрылось. Тогда же выяснилось, что для многих жителей поселений в районе Долины царей ограбление древних захоронений является наследственным прибыльным ремеслом.

Грабители не оставили современным археологам ни одного не оскверненного погребения, за исключением гробницы Тутан-хамона, подлинность которого подвергается сомнению некоторыми современными исследователями.

НЕСЧАСТНАЯ "СИНЯЯ БОРОДА"

Героя Шарля Перро Синюю Бороду весь мир считает извергом, убившим одну за другой шестерых своих жен. На кого только ни примеривали синюю бороду исследователи! Среди кандидатов в "синие бороды" были и король Англии Генрих VIII, и русский царь Иоанн Грозный, и английский лорд Уильям Даррелл по прозвищу Свирепый, и португальский аристократ граф Гоши, и римский дворянин Франческо Ченчи, и чуть ли не все мужские представители флорентийского рода Медичи.

В конце концов остались только двое: знатный бретонский сеньор Жиль де Лаваль барон де Ре, маршал Франции, соратник Жанны д’Арк, и богатый французский дворянин Бернар де Мон-рагу. Почему-то большинство историков сошлись на том, что прототипом Синей Бороды был именно барон де Ре. О нем написаны тома исторических исследований, второй удостоился лишь небольшой работы Анатоля Франса "Семь жен Синей Бороды". Дело Синей Бороды и по сей день таит немало загадок, завесу тайны над которыми мы и попытаемся приоткрыть.

Соратник Орлеанской девы

Аристократ Жиль де Лаваль барон де Ре из рода Монморанси родился в Бретани в 1396 году. Он был храбр, красив, достаточно образован и очень богат. Рано начав воевать, он на полях сражений снискал славу великого рыцаря и расположение своего сюзерена герцога Бретонского Жана V. Позже, в суровое для Франции время, он поступил на службу к дофину Карлу, будущему королю Франции Карлу VII. Действуя со своим отрядом против англичан в составе армии, которой командовала Жанна д’Арк, он прошел с французской героиней весь боевой путь от Орлеана до Парижа. В 1429 году, после коронации Карла VII, Жилю де Ре было присвоено звание маршала Франции.

Получив от своего деда по материнской линии огромное наследство, де Ре бросил службу и удалился в родную Бретань.

В родовом замке Тиффож Жиль де Ре вел жизнь, сравнимую по роскоши только с жизнью владетельных дворов Европы. Он сорил деньгами направо и налево, очень скоро серьезно расстроил свое состояние и начал постепенно распродавать земли.

Именно к этому времени относится появление темных и страшных слухов, которые народная молва связывала с обаятельным и щедрым аристократом. Во владениях де Ре стали пропадать дети. Шепотом передавались из дома в дом пугающие рассказы о том, что детей похищают люди из свиты маршала, что его эмиссары ездят по городам Бретани и уговаривают бедных ремесленников, имеющих красивых сыновей, доверить своих детей барону, который якобы желает принять их в число своих пажей или певчих и обеспечить их будущее. Те же, кто по глупости поверили этим посулам, больше никогда не видали своих чад.

В это же время в Тиффоже поселяется итальянский алхимик Франческо Прелата. Помимо алхимии, Прелати грешил некромантией (раздел черной магии, в котором для достижения власти над демоническим миром используются человеческие трупы и части тел). Вскоре бароном и его приближенными заинтересовалась инквизиция.

В течение некоторого времени Жилю де Ре удавалось избегать преследования. Он был богат, знатен и влиятелен. Но в 1440 году он имел неосторожность испортить отношения со своим сюзереном герцогом Бретонским, и тот дал "зеленую улицу" инквизиционному расследованию.

Челядь барона допросили со всей строгостью, были произведены обыски во всех замках маршала. В Тиффоже и особняке Ла Сюз в Нанте, принадлежавшем маршалу, обнаружить ничего не удалось, слуги де Ре успели замести следы. Но в двух других замках маршала — Шантосе и Машкуле — было найдено 140 детских скелетов и трупов.

Маршал де Ре был судим одновременно двумя судами: светским и церковным. Светский суд судил его за похищения, убийства, противоестественные сексуальные преступления (красавец барон, от взгляда которого млели придворные прелестницы, оказался гомосексуалистом, садистом и педофилом), а церковный суд судил маршала за вероотступничество и связь с демонами. Оказалось, что алхимик Прелати обещал маршалу, постоянно нуждавшемуся в наличных деньгах, изготовить с помощью философского камня сколько угодно золота. Работая над поиском этого волшебного вещества, Прелати якобы вступил в сговор с дьяволом, который в обмен за помощь потребовал человеческих жертвоприношений. Занимаясь инфернальными экспериментами, алхимик и барон умертвили множество детей и подростков.

В начале процесса маршал вел себя гордо и высокомерно. В лучших традициях черных магов он трижды отказался принести присягу, ибо оккультисты того времени считали, что черный маг, поклявшись именем Бога, лишается покровительства своего хозяина — дьявола. Но после четырехчасовой беседы с вице-инквизитором Жаном Блоненом, который предъявил ему показания Прелати и его помощницы, некой Мэффрэ, барон пал духом, раскаялся и признал все преступления. Особо следует подчеркнуть, что маршала не пытали.

Многие исследователи полагают, что Прелати и Мэффрэ получили от инквизиторов свободу в обмен на показания, изобличающие де Ре. Это неверно. Старая ведьма Мэффрэ, дав показания, скончалась в тюрьме после пыток, а Прелати умер еще до ареста маршала. Смерть алхимика официально считается естественной, но весьма вероятно, что он был убит по приказу де Ре как опасный свидетель. В руки же инквизиторов попали записки алхимика. Старик оказался большим педантом и все свои дьявольские опыты тщательно записывал.

Жиля де Ре признали виновным по всем пунктам обвинения и 25 октября 1440 года казнили в Нанте с двумя ближайшими сообщниками из числа слуг.

Нетрудно заметить, что вся эта история имеет очень мало общего с историей женоубийцы Синей Бороды. Кстати, борода у маршала де Ре была не синяя, а светло-русая. Да и жен у него было не семь, а одна. Ее звали Катрине де Туар, она намного пережила своего мужа, который ею, впрочем, не очень интересовался, испытывая тягу к мальчикам. Но, несмотря на это, большинство исследователей от Стендаля до Парнова считали и считают Жиля де Ре прототипом сказочного Синей Бороды.

Вечный муж

Около 1650 года в замке Гийет между Компьенем и Пьерфоном жил богатый дворянин Бернар де Монрагу. Был он человеком знатным, но лишенным какого-либо честолюбия. Несмотря на то что многие его предки занимали высокие должности при французском королевском дворе, сам Бернар предпочитал соблазнам и блеску светской жизни простые и естественные радости жизни деревенской. Будучи мужчиной видным и красивым, Монрагу был невероятно робок с женщинами. Робость эта препятствовала ему сближаться с женщинами скромными и честными, но делала его легкой добычей женщин дерзких и предприимчивых.

Отвергнув несколько достойных партий, Монрагу женился на цыганке Колете Пассаж, которая зарабатывала себе на жизнь тем, что водила по ярмаркам дрессированного медведя. Колета была девушкой красивой и доброй, но очень скоро она затосковала в роскошном замке по прежней бродячей жизни. В один прекрасный день она попросту исчезла, прихватив с собой своего медведя, грустившего на цепи в подвале. Так закончился первый, но не последний брак сеньора де Монрагу.

Второй его избранницей стала Жанна де Ла Клош, дочь компьенского судьи. Каков же был ужас Монрагу, когда после свадьбы он понял, что его жена алкоголичка. Целыми днями, растрепанная и неумытая, она шаталась по замку, пьяно распевая песни или изрыгая страшные ругательства и богохульства. Монрагу пытался прятать ключи от винного погреба, но жена ухитрялась окольными путями добывать дешевое пойло из кабаков. Однажды в пьяной ярости она набросилась на мужа с ножом и нанесла ему рану, от которой он едва не умер. Конец Жанны де Ла Клош был печален — в приступе белой горячки она утопилась в пруду.

Через полтора месяца после этой трагедии господин де Монрагу женился на некой Жигоне Треньель, дочери своего фермера. Девица была несколько простовата, но недурна собой и хорошая хозяйка. Единственным ее недостатком было чрезмерное тщеславие. Она постоянно приставала к мужу, понуждая его оставить Гийет и ехать в Париж ко двору. Вероятно, дочка крестьянина мечтала о славе светской львицы. Впрочем, с этим недостатком Монрагу легко мирился, и, возможно, они были бы счастливы. Но, увы, несчастная Жигоне заболела гепатитом и умерла.

Горе сеньора было неподдельно, и, может, он больше не избрал бы себе новой супруги, но его сама избрала своим мужем некая разбитная девица Бланш де Жибоме, дочь кавалерийского офицера из Брабанта. Она была умна и очень хитра. Она постоянно обманывала мужа, наставляя ему рога чуть ли не со всеми окрестными дворянами. Она изменяла ему в его замке, буквально на глазах слуг. Конец ее тоже был трагичен. Однажды один из ее любовников застал ее во время свидания с другим дворянином и заколол обоих шпагой.

Потерпев фиаско в четвертом браке, Бернар де Монрагу от потрясения занемог так, что родственники стали опасаться за его жизнь. И врачи не придумали ничего лучше, как объявить больному, что исцелить его может только новый брак.

Пятой женой де Монрагу стала его кузина Анжель де Ла Гарандин. Этот брак закончился чудовищным, позорным скандалом: Анжель изменяла мужу с кем попало и где попало, даже не скрывая этого. Изменяла не по распущенности, а по крайней глупости. Многие даже высказывали предположение, что она сумасшедшая. Однажды она попросту сбежала из дома со странствующим монахом-францисканцем, который поманил ее за собой, пообещав, что в ближайшей роще их ждет архангел Гавриил, который подарит ей подвязки, вышитые жемчугом. Вся провинция хохотала, узнав об этой истории. Таким образом, пятая жена сеньора де Монрагу затерялась на просторах Франции, поскольку предпринятые мужем и его друзьями поиски ни к чему не привели.

В шестой раз хозяин Гийета женился на юной сироте знатного происхождения Алисе де Понтальсен, которая по вине опекуна лишилась состояния и собиралась поступить в монастырь. Увы, девица оказалась с большими странностями. Она упорно отказывала мужу в физической близости. Целыми днями она сидела, запершись в комнате, плакала и молилась. Промаявшись некоторое время, Монрагу обратился в Ватикан, и брак был расторгнут как не состоявшийся. После этого сеньор с почтением выпроводил из замка неудавшуюся жену, щедро наградив ее деньгами и подарками.

С точностью до наоборот

Если история о первых шести браках сеньора де Монрагу, несмотря на весь драматизм, несет в себе некий юмористический элемент, то его седьмой брак оказался кровавой трагедией, коварным, хладнокровно подготовленным преступлением.

Через два года после того как де Монрагу избавился от шестой жены, в двух лье от поместья Гийет в замке Ламотт-Жирон появились новые хозяева.

Это было семейство вдовы Сидони де Леспуас. Откуда приехала вдова, никто не знал. Одни говорили, что ее покойный муж занимал какие-то высокие должности в Савойе или Испании. Другие утверждали, что он был крупным колониальным чиновником в Вест-Индии. Одно можно утверждать более или менее уверенно — род вдовы имел какое-то отношение к Испании, ибо фамилия Леспуас является переделанной на французский лад испанской фамилией Леспес.

У вдовы было два сына, Пьер и Ком. Ком де Леспуас служил в драгунах, а Пьер де Леспуас — в полку черных мушкетеров. Кроме них у мадам де Леспуас были две дочери — старшая Анна, пересидевшая в девах, и младшая Жанна — на выданье.

Семейство вело роскошную жизнь, не имея за душой ни гроша. Аренда замка, обстановка, лошади, кареты, наряды, драгоценности и даже зубные съемные протезы мадам Сидони были приобретены в долг на деньги парижских ростовщиков. По мадам де Леспуас плакала долговая тюрьма, и единственным способом избежать ее было выгодное замужество одной из дочерей.

Богатый и простодушный Бернар де Монрагу сразу же привлек внимание охотниц за женихами. Жанна де Леспуас без особого труда увлекла робкого, но влюбчивого Бернара, и очень скоро была сыграна свадьба. После чего вся семейка Леспуасов перебралась в замок Гийет. При этом молодая жена прихватила своего любовника, шевалье де Ла Мерлюса, которого она выдавала за своего молочного брата. Жизнь семейства протекала в празднествах и развлечениях на средства обезумевшего от счастья мужа.

У кого из Леспуасов появилась мысль избавиться от Монрагу и присвоить его состояние, точно сказать трудно, но Ана-толь Франс не без оснований предполагал, что душой заговора была старшая сестра Анна. План преступников был невероятно прост.

Предполагалось, что Жанна, находясь наедине с мужем, должна была поднять крик, будто он ее убивает, а стоящие за дверью наготове братья и шевалье де Ла Мерлюс должны были ворваться в комнату и убить сеньора де Moнpaгy, якобы спасая от смерти Жанну.

Этот план едва не сорвался. Когда юная мадам де Монрагу начала вопить, что муж ее убивает, на ее крики явился только Мерлюс, который прятался в стенном шкафу. Братья попросту струсили. Когда шевалье бросился на хозяина со шпагой, тот тоже обнажил оружие и начал защищаться. В это время Жанна кинулась бежать по галерее замка с криком: "Братья, спасите моего возлюбленного!"

Преодолевшие страх, понукаемые сестрой Анной, Пьер и Ком ворвались в комнату, когда Монрагу уже обезоружил Мер-л юса и повалил его на пол. Подбежав сзади, братья пронзили хозяина замка двумя шлагами и еще долго в остервенении кололи безжизненное тело.

Попытки произвести расследование смерти сеньора де Монрагу были нерешительны и закончились ничем. Вероятно, сыграли свою роль щедрые подарки, раздаваемые Леспуасами судейским чиновникам. Анатоль Франс видел анонимное ходатайство в суд Компьеня с требованием возбудить дело против Жанны де Монрагу. Автором ходатайства, судя по всему, был кто-то из слуг Бернара де Монрагу, желавший отомстить за своего сеньора.

У Бернара де Монрагу не было наследников, и все его состояние перешло жене-убийце. Часть его она отдала в приданое сестре Анне, некоторую часть употребила на то, чтобы купить братьям патенты капитанов. Сама же она очень скоро вышла замуж за своего возлюбленного и стала мадам де Ла Мерлюс.

О дальнейшей судьбе участников этой драмы сведений почти нет. Неизвестна судьба вдовы Сидони де Леспуас и четы де Ла Мерлюс. Почти все архивные документы, касающиеся хозяев поместья Гийет, утеряны в годы Французской революции, но известно, что в 1748 году поместье Гийет числилось за королевской казной как выморочное имущество.

По непроверенным слухам, Анна де Леспуас вышла замуж за дворянина гугенота из Сен-Мало, и вскоре они эмигрировали в Голландию.

Неизвестна судьба и Кома де Леспуаса, а вот Пьер де Леспуас оставил свой след в скандальной хронике Парижа. Через пять лет после трагедии в замке Гийет он имел неосторожность чем-то оскорбить лейтенанта швейцарской гвардии Максимилиана Цивилиса, считавшегося тогда лучшим фехтовальщиком Парижа. Цивилис вызвал его на дуэль и заколол на пятнадцатой секунде поединка.

У читателей, вероятно, возникнет вопрос: а как же обстояло дело с "синей бородой" сеньора де Монрагу? Ответ прост. Бернар де Монрагу не носил бороду. Он носил муш а-ля Мазарини (небольшая короткая прядь на подбородке), а щеки тщательно брил, и, как у многих жгучих брюнетов, его бритые щеки имели синеватый оттенок. Прозвище Синяя Борода крестьяне употребляли без страха и отвращения, а скорее с добродушной насмешкой.

Есть своя история и у "страшной" комнаты, в которой сказочный Синяя Борода держал тела убитых жен. Бернар де Монрагу, несмотря на свою простоту, был большим поклонником итальянского искусства, и в замке Гийет был кабинет, на стенах которого неизвестный флорентийский мастер изобразил трагические сцены из античной мифологии. Здесь были изображения Дирки, привязанной к рогам быка; Ниобеи, оплакивающей своих детей, убитых стрелами богов; Прокриды, пронзенной дротиком Кефала, и т. п. Комнату эту называли "кабинетом злосчастных принцесс". Эта комната в определенном смысле сыграла роковую роль в судьбе обитателей замка. Именно в ней ревнивый любовник заколол Бланш — четвертую жену сеньора де Монрагу, и именно в этой комнате назначала свидания шевалье де Ла Мерлюсу неверная жена Жанна.

Следует развеять ошибочное мнение, будто Шарль Перро положил в основу своей сказки народное предание. Свое произведение Перро писал около 1660 года по горячим следам трагических событий, а бретонская сказка "Синяя Борода", вероятно, сложилась позже, скорее всего, уже в XVIII веке. Об этом свидетельствуют некоторые детали, которых в народной сказке нет и быть не может. Перро правильно называет имя сестры своей героини, в народном варианте она заменена "прекрасной пастушкой"; правильно обозначает полки, в которых служили братья, и даже упоминает о том, что братья приобрели капитанские патенты. Не народную сказку положил в основу своего произведения Шарль Перро, а клеветническую сплетню, распущенную самими убийцами для обеления себя в глазах общества.

ДЖОН БЛЭНТ, КОТОРЫЙ НАШЁЛ "ЭЛЬДОРАДО"

Простодушным и неискушенным в финансовых делах россиянам, которых на протяжении последних лет несколько раз по-крупному надули недобросовестные бизнесмены, похоже, невдомек, что наши отечественные махинаторы просто повторили азы западной науки мошенничеств. Хотя на смену камзолам пришли смокинги, каретам — "роллс-ройсы" и "мерседесы", а гусиным перьям и свиткам — ксероксы и компьютеры, суть дела осталась та же, что и двести лет назад, — жульничество и обман.

"Компания южных морей"

Была основана в 1711 году в Лондоне для финансирования торговли с Южной Америкой. В течение восьми лет компания вела скромное, но достойное существование, пока в 1719 году директорское кресло не занял некий Джон Блэнт, который придумал грандиозный коммерческий план.

Биржевая игра в те времена была занятием немногих. Как правило, акциями интересовались только представители купеческих и промышленных кругов. Большинство же состоятельных англичан акциями не интересовались и акциям не доверяли. Блэнт решил поднять биржевую игру до уровня всенародного дела.

Он предложил английскому правительству сделку: компания за определенные льготы и привилегии возьмет на себя выплаты процентов по государственному долгу и выплатит правительству громадную по тем временам сумму в 7 млн за право стать монопольным кредитором государства. Заманчивое предложение было рассмотрено и принято парламентом.

Весной 1720 года "Компания южных морей" опубликовала свои проспекты, обещавшие огромные прибыли тем, кто приобретет ее акции. В проспектах говорилось о найденных компанией золотоносных жилах, о неисчислимых залежах серебра, об алмазных россыпях и т. п. Все это в большей части было блефом. Суть же плана заключалась в том, что люди, видя, какие широкие обязательства взяла на себя "Компания южных морен" по отношению к государству, не могут не доверять ей. Фактически государство гарантировало надежность акций компании, а сама компания становилась чуть ли не государственным казначейством. Блэнт не ошибся. Преувеличенное доверия публики к ценным бумагам компании и жажда быстрой, легкой наживы породили подлинное биржевое безумие.

Акции "Компании южных морей" начали скупать представители всех слоев британского общества. В очереди у представительства компании стояли герцоги и кучера, священники и разбойники с большой дороги, поэты и помещики, придворные дамы и лондонские проститутки. Буквально в неделю стоимость 100-фунтовых акций компании подскочила до 1000. На спекуляции акциями составлялись огромные состояния. Один обезумевший от свалившегося ему на голову богатства провинциальный сквайр, реализовавший на акциях 3 млн фунтов, обратился в польский сейм с предложением перекупить корону у короля Августа II. Биржевыми спекуляциями не брезговали члены правительства, парламентарии и представители королевского двора. Этим, не скрываясь, занималась герцогиня Кендалл — фаворитка короля Георга I.

Через месяц "Компания южных морей" выполнила большую часть своих финансовых обязательств перед государством. Выплаты по этим обязательствам производились не за счет прибылей от реализации колониальных проектов, которых попросту не было, а за счет денег вкладчиков (типичный признак финансовой пирамиды).

"Компанию южных морей" сгубили ее колоссальный успех и жадность учредителей. Успех породил сотни подражателей. Как грибы после дождя, стали плодиться мелкие акционерные общества, выманивающие деньги у вкладчиков под самые невероятные промышленные и коммерческие проекты.

Цели многих акционерных обществ могли родиться только в голове писателя-юмориста. Были предприятия по переработке ртути в твердый метали, по импортированию из-за границы ослов, по торговле кошачьим мехом и человеческими волосами, по изготовлению золота из ртути, по опреснению морской моды и т. п. Была компания, рекламный проспект которой сообщал: "Цель предприятия не может быть ныне оглашена, но станет в скором времени известна".

Доходы этих предприятий были мизерны по сравнению с доходами "Компании южных морей", но их было слишком много, и из-за них "Компания южных морей" стала терять потенциальных вкладчиков. Более того, своей деятельностью они грозили подорвать репутацию "Компании южных морей".

Джон Блэнт решил подавить конкурентов с помощью государства. Через парламент был проведен закон, запрещающий образование новых акционерных обществ, и в Верховный суд был подан иск от имени "Компании южных морей" с требованием признать все эти предприятия мошенническими и незаконными. Это был смертельный удар по конкурентам. Вкладчики кинулись на лондонскую Биржевую аллею, требуя вернуть деньги. Одного не учли учредители "Компании южных морей" — охватившая Лондон биржевая паника подорвала доверие общества к акциям в целом, в том числе и к акциям самой компании, которые стали неудержимо падать в цене и к ноябрю 1720 года превратились в пустые бумажки.

Скандал был грандиозным. Десятки тысяч людей разорились. По Англии прокатилась волна самоубийств. Некоторые из учредителей успели убежать с капиталом, несколько человек были арестованы, и это спасло их от самосуда толпы, громившей лондонскую штаб-квартиру "Компании южных морей". Оказались скомпрометированными большинство министров правящего кабинета, пошатнулась система государственного кредита, и разразился правительственный кризис.

Биржевое безумие 1720 года наглядно продемонстрировало, сколь опасно для благосостояния граждан тесное слияние государства и частного капитала. Лондонские шутники еще долго называли уже не существующую компанию "компанией южноморских пузырей". Но дело Джона Блэнта не умерло и странным образом проявилось в далекой России.

Русская Вест-Индия

В 1735 году к русскому послу в Англии Антиоху Кантемиру обратился выходец из Португалии Яган де Акоста, представлявший интересы группы английских купцов, которые по его инициативе решили организовать новую колонию в Южной Америке на никому не принадлежавшей в то время земле между португальскими и испанскими владениями. Был даже собран некоторый начальный капитал, однако получить поддержку английского правительства купцам не удалось. Тогда негоцианты решили искать поддержки на стороне. Их выбор пал на Россию, и де Акоста обратился к Кантемиру.

Вскоре русский посол направил в Петербург секретное донесение, в котором излагалось существо проекта. Оно сводилось к тому, чтобы императрица Анна Иоанновна пожаловала учредителям компании грамоту с обещанием протекции вплоть до военной помощи. Учредителям давалось также право назначать должностных лиц в новой колонии. Ее земли считались собственностью учредителей, российская же казна получала право на десятую часть стоимости проданных в колонии товаров и земель. По сути, речь шла не об устройстве русской колонии в Вест-Индии, а о предложении российскому правительству участвовать в коммерческом проекте, затеянному частными лицами. Вскоре представители английских купцов-учредителей появились в Петербурге и встретились с вице-канцлером А.И. Остерманом.

Предложение англичан сразу же насторожило русское правительство: было подсчитано, что России придется держать не менее 15–20 тысяч своих солдат в Южной Америке, а также построить эскадру из военных и транспортных кораблей для обслуживания нужд этого войска. Подобной эскадры у России в то время не было. В царствование Анны Иоанновны русские морские силы находились в плачевном состоянии. В случае же возникновения военного конфликта с Испанией и Португалией затраты России вообще было трудно представить, не говоря уже о политических последствиях такого столкновения. Не внушало доверия и то, что англичане даже не могли толком обозначить на карте территории планируемой колонии. Некоторые чиновники Коллегии иностранных дел вообще считали лондонских эмиссаров провокаторами, желающими втянуть Россию в войну с пиренейскими государствами. Возможно, Коллегия иностранных дел выяснила через своих агентов в Англии, что Яган де Акоста — доверенное лицо некоего полковника Брега, крупного биржевого спекулянта, нажившего огромное состояние во время биржевой горячки 1720 года. В Англии де Акоста считался "подозрительным иностранцем".

Остерман прямо заявил англичанам, что у России нет средств на осуществление подобного проекта, и высказал сомнение в том, что столь значительными средствами обладают сами учредители компании. В ответ английские купцы предложили увеличить долю России в прибылях и привлечь к осуществлению планов компании средства русского купечества и дворянства. С этой целью они предложили выпустить акции. Нетрудно заметить полное сходство планов английских негоциантов с деятельностью печально известной "Компании южных морей". Судя по всему, англичанам хотелось повторить лондонскую аферу на русской почве. Но русское правительство не дало втянуть своих граждан в откровенную авантюру, и купцы получили вежливый, но твердый отказ.

Царство Юпитера Таривари

На смену британским негоциантам в 1736 году в Петербурге появился новый искатель русского золота.

Им был некий Симон Абрахам, в прошлом служащий голландской колониальной администрации. Действовал он с потрясающей наглостью, настрочив письмо на высочайшее имя императрицы Анны Иоанновны с изложением своего Вест-Индского проекта.

В письме он поведал, что на северном побережье Южной Америки, напротив острова Тобаго, находится благодатный край, богатый золотом и серебром, которым правит индейский царь Юпитер Таривари (это странное имя позволяет предположить, что речь идет не об индейцах, а о группе беглых негров-рабов), Абрахам утверждал, что, поскольку ни одна европейская держава не успела поднять флага над владениями царя Юпитера, оный царь прямо-таки мечтает попасть под сень российской короны.

Для начала, по мнению Абрахама, во владения Таривари следовало направить русский корабль, нагруженный товарами, а во главе предприятия поставить его, назначив хорошее денежное содержание. В завершение письма прожектер заявил, что если даже колония не принесет ожидаемых материальных выгод, то польза все равно будет, ибо русские моряки, совершая плавания к далеким берегам, приобретут большой мореходный опыт.

Проект Абрахама Анна Иоанновна повелела рассмотреть сенату, который спустил его в Коллегию иностранных дел. Коллегия дала четкое заключение — в случае осуществления проекта военное столкновение с Испанией будет неизбежным. На основании этого заключения Абрахаму было отказано. Но, получив отказ, он не успокоился. Действуя через людей, близких к банкиру Липману, секретарю и доверенному лицу герцога Бирона, он пытался получить личную аудиенцию у всемогущего фаворита императрицы. Судя по всему, Абрахам надеялся богатыми подарками склонить жадного Бирона к поддержке проекта перед Анной Иоанновной в обход решения сената. Эти интриги имели последствия прямо противоположные. Симон Абрахам был объявлен нежелательной персоной в России, ему было приказано покинуть столицу в трехдневный срок.

Несмотря на всю курьезность и даже комичность фигуры Абрахама, следует отметить: за ним, похоже, стояли некие таинственные силы, располагавшие значительными средствами. По воспоминаниям венского купца Генриха Готлоба, постоянно проживавшего в России, отставной колониальный чиновник вел в Петербурге роскошную жизнь, раздавая щедрые взятки и богатые подарки русским чиновникам, в благосклонности которых был заинтересован.

Покинув Россию, Симон Абрахам оказался в Польше, где в Кракове познакомился с весьма оригинальной личностью — Клаусом Шенком.

Шенк, предположительно выходец из Восточной Пруссии, был человеком образованным, знал несколько языков, включая латынь, древнегреческий и иврит. В юности он, вероятно, окончил один из университетов на севере Германии. По профессии он был библиотекарем и архивариусом. Разъезжая по Европе, он устраивался на службу библиотекарем в богатые аристократические дома или университетские библиотеки. Впрочем, долго нигде не задерживался. Была у Шенка и еще одна специальность: он был профессиональным неоплатным должником.

Будучи человеком образованным, красноречивым, приятной наружности, он умел расположить к себе окружающих. Вызвав доверие, занимал крупные суммы, а когда приходил срок платить по векселям, попросту исчезал. В долговую тюрьму он попал только один раз в Любеке, где, заняв деньги у нескольких людей и сбежав, имел неосторожность появиться в городе через пять лет. У кредиторов оказалась долгая память, и Шенк попал в тюрьму, где провел более трех лет. Каким образом ему удалось получить свободу, историкам неизвестно.

Трудно сказать, при каких обстоятельствах познакомились архивариус и отставной колониальный чиновник, но в 1738 году они путешествуют по Голландии, выступая со своего рода лекциями о счастливом, благодатном крае царя Таривари. Их выступления наполовину состояли из вольного пересказа записок разных путешественников, а наполовину из чистейших выдумок и небылиц наподобие того, что в стране Таривари на деревьях сидят райские птицы, которых можно ловить руками, а в зобу каждой из них находится изумруд размером с голубиное яйцо. После окончания лекции жулики предлагали слушателям вложить деньги в разработку богатств далекой страны. Тем, кто решался выложить деньги, они выдавали странную бумажку вроде расписки, в которой даже не оговаривалась доля прибыли. Надо ли говорить, что, собрав с помощью человеческой глупости и жадности приличный капитал, проходимцы исчезли в неизвестном направлении.

И все это происходило в стране, жители которой исстари были связаны с мореплаванием и заморской торговлей. Впрочем, мошенники старательно избегали больших и приморских городов, предпочитая аудиторию сельских лавочников, фермеров и провинциальных помещиков.

История "Компании южных морей", русской Вест-Индии и гешефт двух авантюристов в голландской провинции показывает, что жульнические предприятия, в основе успеха которых лежит человеческая глупость и желание так называемой халявы, отнюдь не порождение новейших времен. Они имеют давнюю традицию и бурно расцветают там, где есть значительные контингенты зазевавшихся вкладчиков!

ИВАН ОСИПОВИЧ КАИН

(Под этим именем проходил по документам современного угрозыска знаменитый московский уголовник XVIII века)

До середины XIX века в доме почти каждого русского простолюдина вместе с Библией, молитвословом, книгами о приключениях Бовы-Королевича и герцогини де Бурблян находилось произведение с длиннейшим названием: "Жизнь и похождения российского Картуша, именуемого Каин, известного мошенника и того ремесла людей сыщика, за раскаяние в злодействе получившего от казни свободу, но за обращение в прежний промысел сосланного навечно в Рогервик, а потом в Сибирь, написанная им самим при Балтийском порте в 1764 году".

Началась же эта история в тридцатых годах XVIII века, когда богатый купец Петр Филатьев привез в Москву из своего имения парнишку Ивана Осипова, уроженца села Иванова Ростовского уезда. Прожив в московском доме купца четыре года, парень попривык к городу и ударился в бега, прихватив крупную сумму хозяйских денег и господское платье. За воротами его поджидал сообщник, некто Петр Романов, известный всей воровской Москве под кличкой Камчатка. Приятели скрылись на городской окраине в развалинах, которых в Москве после пожара 1737 года было великое множество, и Камчатка стал учителем и наставником Осипова в воровском ремесле.

В те времена, как и сегодня, Москва была самым опасным, криминальным городом России. Каждое утро на крестцы — перекрестки — московских улиц свозили десятки трупов, чтобы родные могли их опознать. Особенно большой наплыв преступного элемента наблюдался зимой, когда в Москву съезжались прогуливать добычу мошенники и воры с ярмарок и торжков всего государства. Выбирались из лесов и разбойники. В Москве они закупали ружья, порох, свинец и оставались зимовать, поскольку прожить в лесу зимой невозможно. В Первопрестольной их ожидали подруги — проститутки, содержательницы притонов, скупщицы краденного. Самые отпетые зимовали на малинах — в пещерах по склонам многочисленных оврагов. Названия московских оврагов говорили сами за себя — Бедовый, Греховный, Страшный…

Поскитавшись по развалинам, Иван Осипов и Камчатка примкнули к воровской шайке, обитавшей в логове под Каменным мостом. Но здесь Осипову не повезло: впервые покинув убежище, он тотчас нарвался на филатьевского дворового, который сгреб его за шиворот и потащил домой.

Разъяренный хозяин приковал Осипова на цепь во дворе неподалеку от медведя, которого держали в доме для забавы. Дворовая девушка, кормившая зверя, подкармливала и узника, она же сообщала ему домашние сплетни. От нее Осипов узнал, что недавно холопы Филатьева убили гарнизонного солдата, труп которого был сброшен в старый колодец. Узник понял, что он спасен.

При первой же попытке допросить его с пристрастием он завопил: "Слово и дело!"

Филатьев пришел в ужас: роковой публичный клич доносчика о государственном преступлении тотчас приводил к аресту как самого доносчика, так и всех, на кого он указывал. Скрыть извет было невозможно — это тоже считалось государственным преступлением.

Доставленный в Московскую контору Тайной канцелярии, Осипов указал на Филатьева как на виновного в убийстве государева служивого человека. Дворовые Филатьева и труп солдата, поднятый из колодца, подтвердили показания Ивана. История умалчивает, как выпутывался из этого дела купец, но Иван Осипов покинул Тайную канцелярию с вольной — наградой, которую давали крепостным, доказавшим свой извет.

Выйдя на свободу, Осипов попадает в объятия Камчатки и компании из-под Каменного моста, и с этого момента исчезает бывший крепостной Иван Осипов и появляется удачливый московский вор Ванька Каин.

Каин сразу же выделился из серой среды московского жулья редкой изобретательностью, фантазией и знанием людей. Он, бесспорно, был криминальным талантом. Некоторые его проделки поражают находчивостью.

Однажды шайку, возглавляемую Каином, чуть не настигла погоня. Чтобы избавиться от улик, воры бросили краденые деньги и ценности в большую, глубокую лужу посреди улицы. Наступило утро, вытащить из лужи добычу при свете дня, не вызывая подозрения, было непросто. Тогда Каин и его люди угнали карету и посадили в нее одну из своих подружек, переодетую благородной дамой. Через некоторое время обыватели наблюдали привычную для Москвы сцену: у кареты отвалилось колесо, дворовые в ливреях по колено в воде пытаются его установить. Барыня же из накренившейся кареты орет на нерадивых слуг и хлещет их по щекам. Под прикрытием этой суеты и шума добыча была погружена в экипаж, колесо налажено, и карета умчалась в неизвестном направлении.

Другой раз, уходя от погони на Макарьевской ярмарке, Каин закопал украденные деньги в песок на торговой площади, а утром пришел с наспех купленным товаром и разбил на этом месте палатку, в которой под видом лавочника торговал лаптями и посмеивался над полицейскими, сбивавшимися с ног в поисках вора и похищенного.

Долгое время Каин и Камчатка промышляли воровством на ярмарках и кражами из домов московских обывателей, но потом Каин воспылал интересом к карманному воровству и примкнул к шайке короля московских карманников Сашки Мыза, обитавшего в логове близ Сивцева Вражка. Пройдя выучку у Мыза, Каин стал успешно чистить карманы на торговых переправах через Москву-реку.

Несколько раз Каина арестовывали, но всякий раз ему удавалось выпутаться благодаря собственной смекалке или помощи лихих друзей.

Черный день для него настал, когда по легкомыслию он с компанией московских жуликов решился вступить в банду атамана Зари, действовавшую на Волге.

Жизнь в лесах оказалась суровой и опасной. До этого Каин старался не проливать человеческой крови, а у Зари большая часть шайки оказалась настоящими душегубами. Разбойники не только грабили на большой дороге, но и нападали на крестьянские дворы и даже на барские усадьбы. Грабежи сопровождались убийствами и поджогами. Сведений у властей о банде Зари было больше чем достаточно, и на Волге разбойников обложили, как волков. Только к осени 1741 года группе воров-москвичей удалось вырваться в родной город, но земля горела под их ногами.

Вот тут-то заскучавшему Каину и пришла в голову мысль: прийти с повинной и предложить властям свои услуги. Судье Сыскного приказа князю Кропоткину предложение вора понравилось, и Каина решено было проверить в деле.

28 декабря 1741 года Каин привел сыскного чиновника протоколиста Петра Донского с солдатами в Зарядье и указал тайную пещеру, отрытую на речном склоне у Москворецких ворот. В пещере был арестован вор Алексей Соловьев" который подобно Нестору летописцу, при свете свечного огарка, строчил длинный список известных ему московских воров. Судя по всему, бедняга сам собирался идти с повинной. Возможно, Каин знал о его намерении сдать товарищей и стремился опередить коллегу, опасаясь попасть в его "реестр".

Поимку Соловьева Донской и Каин выставили перед начальством как задержание крупного злодея и разбойника, хотя он был всего лишь жуликом, кравшим одежду в общественных банях.

После Нового года полиция продолжила облавы по наводкам Каина, очищая одну малину за другой. Исследователи подсчитали: за время сотрудничества с полицией Каин сдал не менее трехсот своих бывших товарищей.

С февраля 1742 года Каин производит аресты даже без сопровождения сыскного чиновника, для этого ему выделили трех солдат. Вскоре он нанимает в Зарядье дом, который превращает в свой штаб. Здесь находились прикомандированные к нему солдаты, здесь его посещали чиновники сыска, агенты, просители, сюда же приводили задержанных воров, и зачастую Каин сам решал их судьбу. Одновременно в штабе Каина шла игра по-крупному в кости и карты, до которых он был большой охотник, и постоянно вертелись разные подозрительные люди.

Каин энергично укреплял свое положение в Москве, угождая в первую очередь сильным мира сего. Он охотно обслуживал высокопоставленных персон, у которых обокрали дом, ограбили родственника или слуг. Полиция была нерасторопна, а Каин действовал быстро и энергично. У него была собственная сеть агентов из числа мелких жуликов. Следя за скупками и барахолками, они быстро находили похищенные вещи и выводили Каина на грабителей. Занимался Каин и поиском беглых крепостных.

В 1744 году случилось небывалое: деятельность "доносителя Каина" была защищена особым сенатским указом. Этим указом властям вменялось в обязанность оказывать Каину всякое содействие, препятствий ему не чинить и доносам на него не давать официального хода. Указ сделал Каина фактически неприкасаемым. Благодаря этой охранной грамоте Ванька Каин на пять лет превращается в некоронованного короля криминальной Москвы.

Как справедливо отмечает современный историк Е.Н. Анисимов, пересказать подвиги Каина — значит цитировать почти дословно современную уголовную хронику.

Для отчетности Каин ловил мелких жуликов и чужих, заезжих воров, но любой преступник мог получить свободу за соответствующую мзду. Основной же доход Каину приносил рэкет, хотя тогда этого слова в России еще не знали.

Каин собирал компрометирующие сведения на богатых московских купцов и, шантажируя, собирал с них дань. Подпольные мастера и купцы-контрабандисты видели прямую пользу от дружбы с Каином. Он устранял конкурентов "своих" клиентов, конфискуя у "чужих" товар и инструменты, а иногда и сдавая их в Сыскной приказ. Он брал в заложники богатых московских старообрядцев, и без того ущемленных в правах, и отпускал только тогда, когда родственники вносили выкуп. Пожалуй, это первое в России упоминание о похищении людей с целью получения выкупа. Периодически Каин устраивал по Москве торговые инспекции. Ловил на недовесе казенных торговцев солью, торговцев запрещенными или краденными товарами, а потом, взяв с них дань, отпускал. Все реже он привлекал к своей деятельности сыскных чиновников и солдат. Он обзавелся собственным вооруженным отрядом, составленным из головорезов, считавшихся изгоями даже в уголовном мире, и полностью зависимых от него. За "гвардией" Каина числились не только вымогательства и похищения людей, но даже грабежи и убийства на большой дороге.

Летом 1748 года Каин задержал и передал в Сыскной приказ своего учителя Петра Камчатку, которого после пыток сослали в Оренбург на вечную каторгу. Это предательство старого друга, в прошлом не раз спасавшего его от тюрьмы и виселицы, показывает, что Ванька дошел до края. Развязка была близка.

Сгорел Каин, как это часто случается, из-за женщины. Он соблазнил и бросил пятнадцатилетнюю девушку, дочь отставного солдата Федора Тарасова. Тарасов оказался человеком пробивным и со своею жалобой дошел до самого генерал-полицмейстера Москвы Алексея Татищева.

Татищев давно с подозрением присматривался к деятельности Каина и его покровителей из Сыскного приказа. Каин был арестован. В тюрьме он попытался прибегнуть к старому фокусу — выкрикнул: "Слово и дело!" Его отправили в московскую контору Тайной канцелярии, где очень быстро выяснили, что никаких сведений о государственном преступлении у Каина нет и что донос его ложный. Каина вернули назад Татищеву, который засадил его в карцер на хлеб и воду. Перед королем преступной Москвы явственно замаячили кнут и дыба.

Ванька, давно отвыкший от подобного обращения, ужаснулся и начал давать показания на чиновников Сыскного приказа как на своих сообщников. Спасая себя, он раскрыл многих высокопоставленных взяточников. Татищеву стало ясно, что сыскные чиновники с помощью Каина не только вели спокойную бездельную жизнь, но фактически находились у него на содержании. Обнаружились чиновники, получавшие взятки и подарки от Каина, и в городской полиции, и в Раскольничьей комиссии, и даже в Сенатской канцелярии. Дело приобрело необыкновенно скандальный характер, и Татищев просил императрицу Елизавету Петровну создать особую комиссию, поскольку доверять московским полицейским и чиновникам в ходе следствия он не мог.

Сыскной же приказ добивался, чтобы Каина выдали ему для более детального расследования дела. Чем закончилось бы для Каина это более детальное расследование, догадаться нетрудно. Вряд ли Ванька прожил бы в тюрьме сыскного приказа более двух суток. Татищев это прекрасно понимал и усилил караулы, охранявшие Каина, и арестовал наиболее ретивых чиновников Сыскного приказа.

Отдать под суд кого-либо из чиновников-взяточников комиссии не удалось. Все они в один голос твердили: мол, о преступлениях Ваньки Каина не знаем. А если чем и одаривал злодей, то только шляпами, платками и перчатками, которые они брали с отвращением и только по бедности, ибо жалование у них маленькое и часто задерживается. Комиссия ограничилась тем, что вычистила Сыскной приказ, уволив со службы наиболее замаранных сотрудников.

В 1755 году Сенат приговорил Ваньку Каина и его ближайшего помощника, некого Шинкарку, к смертной казни, которую потом заменили наказанием кнутом, вырыванием ноздрей, клеймением и ссылкой в вечную каторгу.

Попав на каторгу в Рогервик в Курляндии, Каин кайлом не работал и тачку не катал. По воспоминаниям А.Т. Болотова, служившего на каторге конвойным офицером, заключенные с деньгами на строительстве дамбы не работали, а вели спокойную, приятную жизнь в помещениях, отдельных от общих арестантских казарм. Находясь в Рогервике, Каин написал (или надиктовал) свое жизнеописание, ставшее народным бестселлером. Позже он был сослан в Сибирь, где следы его теряются.

* * *

Нетрудно заметить, что биография Ваньки Каина чем-то похожа на биографию Франсуа Видока, французского авантюриста, преступника, заключенного и в конце концов сыщика, фактически создавшего в 1831 году знаменитую французскую криминальную полицию Сюрте. Жизнеописание Видока, составленное по его воспоминаниям, в свое время также пользовалось огромной популярностью. Ваньку Каина иногда называют русским Видоком, хотя справедливее было бы, наоборот, Видока называть французским Ванькой Канном.

КРОВАВЫЙ ПСЕВДОНИМ

(Возможно, под зловещим прозвищем Джека-потрошителя скрывалась женщина!)

Убийца-невидимка

7 августа 1883 года в пять часов утра жилец одного из многоквартирных домов в лондонском Ист-Энде Джон Риверс, отправляясь на работу, обнаружил на лестничной площадке человеческое тело, лежащее в огромной луже крови. Ривс немедленно вызвал полицию.

Полицейские быстро установили, что труп принадлежит местной проститутке Марте Тернер. Врач насчитал на теле убитой 39 ножевых ран. Убийство Тернер не вызвало особого волнения среди полицейских. Ист-Энд был одним из самых бедных и неблагополучных в криминальном отношении районов Лондона, и поножовщина случалась здесь довольно часто.

Через три недели в этом же районе кэбмен обнаружил в придорожной канаве тело еще одной мертвой женщины. Полиция опознала в убитой Мэри Николс, также проститутку. Горло Николс было перерезано, и, кроме того, она была буквально выпотрошена. После второго убийства полицейский врач заявил, что, по его мнению, преступник неплохо разбирается в хирургии и что это тот же человек, который убил Тернер (в дальнейшем это опрометчивое заявление сослужит следствию плохую службу).

8 сентября неведомый преступник убил проститутку Энн Чепмен. Горло женщины было перерезано, живот распорот.

Лондон, а в особенности Ист-Энд, охватила паника. Никто не сомневался, что все три убийства — дело рук одного злодея. Было очевидно, что он убивает женщин легкого поведения и получает удовольствие от совершаемого убийства. Нанеся жертве смертельный удар, он продолжает с остервенением кромсать ее тело.

Полиция делала все, чтобы задержать маньяка. Раз за разом проводились облавы в лондонских трущобах, задерживались бродяги, подозрительные иностранцы, ранее судимые преступники, люди с психическими отклонениями. Было много задержанных, но всех рано или поздно приходилось отпускать, ибо при тщательной проверке оказывалось, что ни один из арестованных не причастен к убийствам в Ист-Энде.

27 сентября впервые прозвучало прозвище "Джек-потрошитель". Так было подписано письмо, которое пришло в Британское агентство новостей якобы от имени убийцы. В письме он хвастался совершенными убийствами и обещал не прекращать их в дальнейшем.

30 сентября жертвами маньяка стали сразу две женщины. Первую обнаружил ломовой извозчик в одном из ист-эндских дворов. Убийца скрылся с места преступления буквально за минуту до появления кучера. Кровь еще лилась из раны на шее жертвы. Через сорок пять минут после этого убийства обнаглевший преступник убивает проститутку Кэт Эддоуз в пятнадцати минутах ходьбы от двора, где он совершил первое в этот день убийство. Маньяк изрезал тело Кэт так, что ее с трудом удалось опознать.

На следующий день агентство новостей получило открытку за подписью "Джек-потрошитель", в которой он признавался в двух новых преступлениях и глумился над беспомощностью полиции. Ныне уже доказано, что и письмо, и открытка были дурной выходкой какого-то шутника, но в то время они воспринимались полицией как подлинные послания маньяка-убийцы.

Власти усилили лондонскую патрульную службу полицейскими, командированными из других городов, и вывели на улицы военные подразделения. Солдаты королевской гвардии патрулировали беднейшие кварталы столицы. Но все эти меры и усилия сыщиков Скотленд-Ярда были напрасны. Убийца будто бы стал невидимкой.

Вокруг лондонской полиции разгорелся грандиозный скандал. Дело о малорезультативной работе полицейских обсуждалось на самом высоком правительственном уровне. Было предложено немедленно подать в отставку главе лондонского криминального сыска комиссару Чарльзу Уоррену. Даже престарелая королева Виктория лично выразила недовольство работой лондонских сыщиков.

9 ноября "Джек-потрошитель" нанес очередной удар. На этот раз его жертвой стала молоденькая симпатичная Мэри Келли. Девушка начинала свою "карьеру" на панели, но уже год жила на содержании нескольких богатых стариков. Она была убита в своей уютной квартирке на первом этаже дома по Дорсет-стрит. На этот раз убийца расчленил тело несчастной на куски и аккуратно разложил их вокруг окровавленного торса.

Лондон замер в ужасе и… больше ничего не случилось. "Джек-потрошитель", будто насытившись кровью, исчез. Убийств больше не было.

Титанические усилия полиции ни к чему не привели. Преступник остался неразысканным. Также остался открытым вопрос: почему "Джек-потрошитель" внезапно прекратил свои преступления?

Версии

Существует множество версий о том, кто же скрывался под зловещим прозвищем "Джек-потрошитель".

Наиболее популярная, ставшая почти официальной, версия, утверждающая, что "Джеком-потрошителем" был фанатично религиозный врач, который, убивая проституток, пытался таким образом искоренить порок. Согласно этой версии, после шестого преступления он покончил жизнь самоубийством.

Есть и более замысловатые предположения. По одному из них, убийцей был хирург, целью которого было разыскать и убить Мэри Келли, которая заразила его сына сифилисом. Всех остальных женщин он якобы убил в процессе поиска, дабы не оставлять свидетелей.

Есть и романтическая версия, по которой преступником был блестяще образованный красавец аристократ, под внешним лоском которого таилось опасное безумие. После шестого убийства близкие узнали, чем забавляется по ночам их родственник, и навечно упрятали его в частную клинику для душевнобольных.

Упорные слухи связывали имя потрошителя с герцогом Кларенсом, внуком королевы Виктории. К сожалению любителей скандальных тайн королевской семьи, исследователи недавно доказали, что в то время, когда были совершены как минимум два убийства, герцог охотился в Шотландии.

Есть и политическая версия событий, особенно любимая кинематографистами, согласно которой за жестокими убийствами в Ист-Энде стояли масоны.

Позже появился и добровольный кандидат в "джеки-потрошители". Это был некий Томас Крим, похождения которого подробно описаны в книге Кира Булычева "Конан-Дойль и Джек-потрошитель".

Крим был врачом, сексуальным маньяком, брачным аферистом и убийцей одновременно. Он зарабатывал на жизнь тайными абортами (аборты тогда были повсеместно запрещены) и сознательно в ходе операций искалечил нескольких женщин, сделав их на всю жизнь инвалидами. В дальнейшем он развлекался тем, что травил лондонских проституток капсулами со стрихнином, выдавая их за лекарство. Приговоренный к смерти, Крим даже под виселицей кричал, что он и есть прославленный Джек-потрошитель. Журналисты разнесли его признание по газетам, не обратив внимания на явные нелепости этой сенсации. Убивая, Крим никогда не использовал холодное оружие, его слабостью был яд. И, кроме того, когда Лондон трепетал перед "Джеком-потрошителем", Крим преспокойно сидел в тюрьме штата Иллинойс. Что же касается его признания, то, судя по всему, преступник ко всему прочему страдал и манией величия.

Был еще один человек, который утверждал, что он раскрыл тайну Джека-потрошителя. В 1890–1891 годах в некоторые английские третьеразрядные газеты поочередно обращался частный детектив Юджин Бонг, специализировавшийся на частном розыске краденого. Бонг заявлял, что в 1888 году он провел в Ист-Энде частное расследование и ему известно, кто скрывался под дьявольской маской Джека-потрошителя. Он намекал на то, что разгадка тайны необыкновенно проста и в то же время столь удивительна, что читающая публика просто ахнет. У Бонга была довольно скверная репутация. Он поддерживал подозрительные связи в криминальной среде, был хвастлив и слыл, мягко говоря, не очень правдивым человеком. Кроме того, за свои сведения он требовал столь невероятную по тем временам сумму, что ни одна газета не решилась заключить с ним сделку. Тем более что в это время читательский интерес к Джеку-потрошителю уже упал. Вскоре Бонг эмигрировал в США. Разыскать документальные сведения о его пребывании в Америке пытался английский журналист и историк Д. Вайс, но без особого успеха. Вайс установил, что до 1895 года Бонг проживал в Питсбурге, где пытался без особого успеха заниматься все тем же частным сыском. Дальнейшие его следы теряются.

Джек-потрошитель или Кровавая Мэри?

В наши дни Джек-потрошитель вновь стал объектом пристального интереса историков. Периодически тот или иной исследователь пытается разгадать вековую тайну. При этом все исследователи совершают одну и ту же ошибку — беря в основу своего исследования материалы полицейского следствия, они пытаются по-новому толковать их, не подвергая сомнению основные утверждения сыщиков прошлого. Попытаемся исправить эту ошибку.

Первый вывод полицейского расследования гласит, что все шесть убийств совершил один и тот же человек. Так ли это?

При внимательном рассмотрении становится ясно, что два убийства, первое и последнее, отличаются от прочих. Первая жертва, Марта Тернер, получила 39 ножевых ран на темной лестничной клетке. Характер ранений свидетельствует не столько о садистских наклонностях преступника, сколько о владевшей убийцей неистовой ярости. Для Ист-Энда это убийство обыденно. Могло иметь место убийство на почве ревности или ссора из-за денег между проституткой и ее сутенером. Именно поэтому убийство Тернер не вызвало особого беспокойства у полицейских.

Последнее убийство отличается тем, что впервые преступник расправился с жертвой не на улице, а в ее квартире, расчленив ее тело, чего он раньше никогда не делал.

Таким образом, делом рук Джека-потрошителя, по внешним признакам, бесспорно можно считать четыре трупа.

Второй вывод расследования утверждал, что все убийства не имеют под собой никаких мотивов, кроме ненормальных наклонностей преступника.

Возможно, это и так, но следует отметить, что жестоко изуродованные тела жертв могут служить как доказательством психической ненормальности убийцы, так и свидетельством об акте жестокой мести или ритуальности совершенного преступления. Вероятно, полиции не следовало останавливаться исключительно на версии о маньяке, а более старательно искать иные мотивы.

Третий вывод — убийца был представителем образованных слоев общества и, вероятнее всего, хирургом или человеком, сведущим в анатомии. Этот вывод самый шаткий.

Современный судмедэксперт профессор Е.Х. Баринов не нашел в описаниях изуродованных тел никаких особых указаний на то, что убийца был знатоком анатомии. Единственное, что можно отметить, это то, что у Джека-потрошителя был хороший, остро отточенный нож, возможно, и правда хирургический, но это само по себе не свидетельствует о том, что преступник был медиком. Слухи же о враче-убийце муссировало полицейское начальство, дабы оправдать свои неудачи нетипичностью личности преступника. Многие же рядовые полицейские относились к этой версии весьма скептически. Справедливо полагая, что в атмосфере всеобщего страха, когда все газеты трубили о враче-убийце, ни одна проститутка поздней ночью не пошла бы в темную подворотню или подъезд с незнакомым хорошо одетым джентльменом, тем более в Ист-Энде, где по-джентльменски одетые люди и днем встречались нечасто.

На наш взгляд, разгадка тайны кроется именно в прямо-таки обескураживающей доверчивости жертв. Убийца никогда не преследовал свои жертвы, и они ни разу не оказали ему сопротивления. Ист-Энд — густонаселенный район, и в случае шума борьбы, криков о помощи они бы наверняка были зафиксированы в показаниях свидетелей, но этого не происходило. Несчастные до последнего момента не подозревали об угрожающей им опасности. Особенно ярко это проявилось в убийстве Кэт Эддоуз. Когда убийца уговорил женщину последовать за ним в темный переулок, его одежда, по утверждению полицейских, должна была быть в крови предыдущей жертвы, и тем не менее женщина ничего не заподозрила.

Во время следствия сыщики Скотланд-ярда подозревали, что убийца был прекрасно известен своим жертвам и пользовался их полным доверием. Поэтому они тщательно проверяли сутенеров, содержателей публичных домов, постоянных клиентов, хозяев и прислугу баров и пивных, которые посещали погибшие. Алиби каждого мужчины тщательно проверялось по всем шести случаям, но результат был нулевой. Полиции не удалось не только задержать убийцу, но и выявить хотя бы одного "перспективного" подозреваемого.

Таким образом, отбросив романтические, ничем не подтвержденные версии о чадолюбивом хирурге, враче-фанатике, сумасшедшем аристократе, мы придем к потрясающему выводу: в условиях страха и истерии, охвативших Ист-Энд, когда женщины с ужасом глядели на каждого встречного мужчину, беззаботно и без опасений последовать ночью за Джеком-потрошителем девица легкого поведения могла только в том случае… если Джек-потрошитель был женщиной!

Именно в этом заключалась неуловимость убийцы. И суровые постовые "бобби", прочесывавшие лондонские трущобы, и мудрые инспектора в кабинетах Скотленд-Ярда искали мужчину и только мужчину. Сами взгляды людей старого доброго XIX века не допускали и мысли о том, что автором садистских ножевых уличных нападений может быть представительница слабого пола.

Кто же был этот Джек-потрошитель в юбке?

Здесь мы вступаем в область предположений. По нашему мнению, первое место среди подозреваемых должна занять шестая жертва Джека-потрошителя — Мэри Келли. Если допустить, что Джеком-потрошителем была именно она, то становится понятным, почему сразу после ее смерти убийства прекратились. Следует отметить, что двойное убийство 30 сентября произошло в ста метрах от ее квартиры. О мотивах преступлений мы можем только гадать. Возможно, у девицы были какие-то ненормальные склонности, но нельзя исключить и крайне жестокую, но, по сути, обыкновенную месть или какую-либо другую причину.

Косвенно в пользу этой версии свидетельствуют хранящиеся в архивах Скотленд-Ярда записи допросов ист-эндских проституток, когда инспектора собирали сведения о личностях убитых женщин. "Коллеги по работе" характеризовали Мэри Келли как девушку довольно странную. Периоды глубокой апатии и уныния легко сменялись в ее поведении приступами истерической веселости. Подруги видели причину этого в том, что Мэри покуривала опиум. Более того, за год до трагических событий 1883 года полиция задержала Мэри Келли за то, что она во время ссоры с подругой в одном из баров бросилась на нее с бритвой в руке.

Что касается смерти самой Келли, то ее, возможно, выследил и убил любовник, а скорее всего, сутенер одной из погибших проституток. Нельзя исключить, что в квартире на Дорсет-стрит орудовала целая компания дельцов, кормящихся от проституции, которых крошка Мэри лишила своими ночными развлечениями части дохода. Ведь когда в трущобах Ист-Энда зверствовал Джек-потрошитель, проститутки боялись выходить на работу. Тело же Мэри Келли было зверски расчленено либо просто по злобе, либо для того, чтобы списать ее убийство за счет ее же преступлений.

Если высказанные предположения о личности Джека-потрошителя верны, то эту историю вполне мог раскопать в 1888 году Юджин Бонг, занимаясь частным сыском в трущобах Ист-Энда. Именно ее и хотел поведать газетчикам неудачливый детектив.

ПОД СЕНЬЮ ТРОНА И КОРОНЫ

ПРИБЕЖИЩЕ ДЛЯ "КА"

Современному человеку, воспитанному в свете новых религий, трудно понять, что представляла собой религия древних египтян. Многие египтологи прошлого века считали слово "религия" слишком высоким для определения веры древних египтян, у которых самый примитивный магический шаманизм тесно и неразрывно переплетался с официальным культом. Чтобы понять, как и на какой основе сформировалась эта странная и загадочная система верований, следует обратиться к особенностям климата и географического положения самого Египта.

Территория Древнеегипетского царства представляла собой узкую речную долину, окруженную безводными пустынями. Это географически изолировало Египет от других цивилизаций и побуждало развивать собственную культуру, на которую редкие контакты с внешним миром почти не оказывали влияния.

В силу тех же причин вражеские вторжения в течение всей истории Древнего Египта случались крайне редко. Об этом наглядно свидетельствует очень слабое развитие военной культуры египтян. В то время, как население цивилизаций эпохи ранней бронзы на Среднем и Ближнем Востоке возводило циклопические укрепления, чтобы защитить свои поселения от захватчиков, Египет фактически не знал крепостного строительства. Трудно назвать крепостями те примитивные укрепления, которые возводили фараоны на границе с Нубией. Это были скорее казармы пограничных гарнизонов, призванных охранять речную торговлю на Ниле. Не создали египтяне и эффективного боевого оружия.

Упоминаемые в египетских источниках военные успехи фараонов отчасти носят легендарный характер, ибо столкновения случались с противником, заведомо более слабым, стоящим на более низком уровне развития или ослабленным внутренними смутами и раздробленностью. В случае же войн с сильным, сплоченным врагом, как это произошло во время вторжения гиксосов (около 1700 года до н. э.), нашествия ассирийцев (671 год до н. э.) или персов (525 год до н. э.), египтяне всегда терпели поражение. Можно смело утверждать, что в истории не было народа менее воинственного и менее пассионарного, чем древние египтяне.

Нильская долина представляла собой райский уголок. Нго обитателям фактически была неведома суровая жизнь пустыни, которая представлялась им страшным местом, обиталищем демонов, где царствовал зловещий бог Сет. День за днем солнце неуклонно пересекало безоблачное небо, чтобы назавтра повторить свой путь. Ежегодные разливы Нила, отложения ила в сочетании с жарой и солнечным светом создавали здесь богатую, плодородную почву.

Многие специалисты не без оснований считают, что в период Древнего царства (2800–2250 годы до н. э.) у египтян не было представления об истории. Это объясняется неизменностью дневного солнечного ритма, регулярностью нильских разливов, отсутствием серьезных сезонных колебаний климата. История подразумевает перемены, а жизнь древних египтян была упорядоченной, неизменной и даже монотонной в течение многих столетий. Обязанностью же фараона, как живого бога, заключалась в том, чтобы поддерживать этот порядок вечно.

В египетском пантеоне есть богиня Маат, изображаемая в виде маленькой фигурки коленопреклоненной женщины с пером на голове. По мнению британской исследовательницы Ненси Дженкинс, Маат была не просто божеством, а неким государственным символом, означающим неизменность сущности вещей. Символом универсального порядка, антиисторичного, не имеющего ни прошлого, ни будущего. Неизменность мира — вот идеал древнего египтянина!

И все-таки этот идеал оставался только идеалом. Перемены властно вторгались в жизнь египтянина, и самой неотразимой среди них была неумолимая смерть. Озабоченный прежде всего сохранением порядка, который нарушила смерть, египтянин стремился как-то включить ее в извечный и неизменный порядок мироздания. Эта цель и лежит в основе древнеегипетской религии.

Многие считают, что древние египтяне ужасно боялись смерти. Это не совсем так. Смерть как трагедия отдельного индивидуума их мало волновала. Они были озабочены проблемой вечного продолжения жизни, непрерывностью всего порядка обозримого мира — солнца, звезд, спадов и разливов Нила, смены сезонов и т. д. С сохранением мирового порядка был теснейшим образом связан институт царской власти и ее сакрализация. По сей день среди египтологов бушуют споры: считался ли фараон живым богом или только посредником между богами и людьми? А может, фараона обожествляли после смерти? Но это не очень и важно. Кем бы фараон ни считался, но за "маат", за неизменный порядок и стабильность в государстве, отвечал он. Понятия "маат" и "царская власть" были неразделимы.

Кризис этой связи наступал со смертью фараона. Несмотря на ее неизбежность, смерть царя всегда воспринималась как угроза всему порядку мироздания, сравнимая с природным катаклизмом. Все население государства подвергалось сильнейшему психологическому стрессу. Все оплакивали царя, и в этом не было лицемерия: горе и страх были неподдельными вне зависимости от того, был ли покойный фараон добрым или жестоким, справедливым или несправедливым.

Согласно верованиям древних египтян, тело, даже мертвое, было вместилищем бессмертного духа покойного, который имел две ипостаси.

Дух Ба, изображаемый в виде маленькой птички с человеческой бородатой головой, воспринимался как собственно душа. Покинув тело после смерти, птица-душа могла летать между телом в гробнице и внешним миром, а также устремляться в мир звезд. Египтяне Древнего царства часто воспринимали звезды как мириады птиц Ба с фонариками в лапах.

Вторая ипостась — Ка — более сложна. Ка было живым, неумирающим духом, возникающим в момент рождения человека, своего рода благодатной силой, которая мота передаваться от одного существа к другому, от бога — фараону, от фараона — его подданным, от отца — сыну. Последнее особенно важно. Сын фараона наследовал его Ка, то есть божественную царскую власть.

Считалось, что в период между смертью человека и его захоронением Ка покойного пребывало в состоянии сна. Поэтому у древних египтян было более чем достаточно причин для беспокойства, ибо после смерти фараона его Ка, сила, которая поддерживала в мире порядок и стабильность (маат), временно как бы исчезала из Вселенной. Но после завершения погребальных церемоний Ка возвращалось к телу покойного. Без тела оно не могло принимать жертвоприношения, не слышало молитв, не видело ритуалов, предназначенных для покойного. Вот почему древние египтяне любым способом старались сохранить тело умершего. Без него Ка лишалось пристанища. Именно в этом и заключался религиозный смысл обряда мумифицирования.

Конечно, посмертная судьба Ка крестьянина не могла быть причиной трагических последствий для мира, подобно Ка фараона, но ее "неустроенность" была чревата неприятностями, по крайней мере для его детей и близких. Поэтому сложные погребальные обряды, включающие бальзамирование тела усопшего, исполнялись фактически над всеми умершими египтянами, вне зависимости от их социального положения.

ТАЙНА ФАЛЬШИВОЙ МОГИЛЫ

В 1934 году археолог и искусствовед А.Д. Варганов, производя раскопки в подклете Покровского собора в Суздале, вскрыл детскую гробницу, находившуюся между гробницами некой старицы Александры (умерла в 1525 году) и старицы Софьи (умерла в 1542 году). Старица Софья — это бывшая московская великая княгиня Соломония Сабурова, жена Василия III, заточенная им в монастырь. Надпись на плите детской гробницы прочитать было невозможно. Она либо стерлась от времени, либо была затерта специально.

Каково же было удивление археологов, когда в погребении вместо скелета была обнаружена кукла, одетая в дорогую шелковую детскую рубашку, спеленатая шитым жемчугом свивальником, ныне хранящимся в Суздальском историко-краеведческом музее.

Какую же тайну скрывает это фальшивое захоронение?

Великий князь Московский Василий III (1479–1533) был старшим сыном Ивана III (1440–1505) и его второй жены греческой принцессы Софьи Палеолог. Именно при Василии III было завершено объединение русских земель вокруг Москвы, и его стали называть "царем всея Руси".

Еще будучи наследником престола, Василий выбрал себе невесту — Соломонию Сабурову, происходившую из старинного московского боярского рода. Свадьба состоялась в сентябре 1505 года, а уже 27 октября скончался разбитый параличом великий князь Иван III. Василий взошел на трон, а Соломония стала великой княгиней. Первые годы супруги прожили в полном согласии. Одно лишь тревожило Василия Ивановича — не было у них сына-наследника. Напрасно супруги ездили по монастырям, усердно молясь о "чадородии", напрасно делали богатые вклады в храмы и обители. Соломония оставалась бездетной.

Шли годы, и вполне реальной становилась перспектива передачи престола (после смерти великого князя) одному из его братьев. Отношения же между Василием III и его братьями, Юрием Дмитровским, Семеном Калужским, Дмитрием Угличским, Андреем Старицким были весьма сложными. Этим не раз пробовали воспользоваться соседние государства, в первую очередь Польша. В 1507 году литовские эмиссары обращались к Юрию Ивановичу, князю Дмитровскому, с посланием, откровенно подталкивающим его на борьбу за великокняжеский престол. Юрий Иванович не ответил на это послание, но сам факт подобного обращения показателен. Зимой же 1511 года калужский князь Семен Иванович пытался "отъехать" в Литву, чем вызвал ужасный гнев великого князя. Впрочем, история эта не получила широкой огласки. Василий III "перетряс людишек" в Калуге, самого же Семена опале не подверг, поддерживая видимость согласия в великокняжеском семействе. В такой ситуации бездетность великокняжеской четы превращалась в важнейшую политическую проблему.

После долгих сомнений и колебаний Василий III "заради бесчадия" Соломонии решил развестись с нею и постричь ее в монастырь.

Однако добиться развода было не просто даже великому князю. Уход в монастырь одного из супругов дозволялся Православной церковью лишь при обоюдном согласии обоих супругов, причем ни о каком новом браке при живой жене, даже принявшей постриг, речи быть не могло. Соломония же согласия на развод и пострижение не давала, обвиняя в бесплодии самого Василия Ивановича.

Обращение к Константинопольскому патриарху, как главе мировой православной церкви, ни к чему не привело. Патриарх не дал разрешения на развод.

Тогда Василий III обратился к московскому митрополиту Даниилу, более политику, чем духовному пастырю, который и ранее оказывал великому князю разного рода услуги. Митрополит нашел оправдание для развода, заявив: "Государь! Неплодную смоковницу посекают: на ее место садят иную в вертограде". Дал он и разрешение на повторный брак.

Был начат розыск о "неплодстве" Соломонии. Сохранилась до наших дней "Сказка Юрья Малого и Стефаниды резанки, Ивана Юрьева сына Сабурова, и Машки кореленки, и иных про немочь великие княгини Соломониды".

В "сказке" говорится о том, что Соломония с помощью колдовства пыталась приворожить своего мужа — великого князя. Роковыми же для княгини стали показания ее брата Ивана, заявившего на следствии: "И сказывала мне женка Стефанида, что у Великой княгини детям не бытии". Участь Соломонии была решена.

Пострижение княгини состоялось 29 ноября 1525 года в Рождественском монастыре. По официальному сообщению, великая княгиня приняла постриг добровольно, но на самом деле Соломония отчаянно сопротивлялась. Во время совершения обряда она сорвала с себя монашеский куколь и топтала его ногами. Тогда боярин Шигона избил ее хлыстом! Отчаявшись, Соломония позволила облачить себя в монашеские ризы, но заявила: "Бог видит и отомстит моему гонителю". Так великая княгиня Соломония стала смиренной старицей Софьей.

Многие бояре и церковники осуждали великого князя за развод с Соломонией, среди этих людей были такие известные деятели, как ученый монах Максим Грек, князь-инок Вассиан Патрикеев, князь Семен Курбский, боярин Иван Берсень-Беклемишев и многие другие. Берсень-Беклемишев даже ходил с протестом к самому великому князю, но тот прогнал его с глаз. Сочувствовали Соломонии и многие простые москвичи. Она даже стала героиней нескольких народных песенных "плачей". Популярность опальной княгини раздражала Василия III, и он сослал ее в Покровский монастырь в Суздаль.

Избавившись от Соломонии, Василий III зимой 1526 года женился на юной княжне Елене Васильевне Глинской. Красавица Елена воспитывалась в немецких обычаях, которыми славился дом ее дяди Михаила. Желая понравиться невесте, Василий III, отступив от русских обычаев, сбрил бороду, чем поверг в изумление своих приближенных. И все началось по новой…

Снова супруга великого князя начала пешком обходить монастыри и святые места, раздавая богатую милостыню, молясь о "чадородии", ибо подобно Соломонии Елена также не мота забеременеть. Именно в это время по Москве поползли слухи, что Соломония в Суздале родила сына Георгия. Это было подобно разорвавшейся бомбе. Молодая царица и ее родственники Глинские впали в ярость. Началось расследование.

Выяснилось, что слух распространяла жена казначея Юрия Малого и жена постельничего Якова Мансурова. Им будто бы говорила Соломония о своей беременности еще в бытность в Рождественском монастыре. Василий III приказал обеих женщин наказать плетьми, а в Суздаль отправили дьяков Путятина и Ракова узнать о правильности появившегося слуха. Однако Соломония отказалась показать им сына, заявив, "что они недостойны того, чтобы глаза их видели ребенка, а когда он облечется в величие свое, то отомстит за обиду матери". В Суздаль послали еще одно посольство из бояр и церковных иерархов, но о его результатах не сохранилось никаких сведений.

Елена Глинская забеременела, когда Василий III отчаялся обрести наследника и был готов завещать престол князю Федору Мстиславскому. 25 августа 1530 года у Василия и Елены родился сын, нареченный Иваном, будущий Иван IV, Грозный, а 30 октября 1532 года родился второй сын Юрий.

Великий князь торжествовал. Все противники второго брака были сурово наказаны. Князя-инока Вассиана Патрикеева заточили в монастырскую тюрьму, боярину Берсеню-Беклемишеву отрубили голову, дьяку Федору Жареному отрезали язык, Максима Грека заточили в монастырь с запрещением писать что-либо…

Василий III умер 4 декабря 1533 года. Смерть его была ужасной. Болезнь началась с маленького, размером с булавочную головку, чирья на бедре, из которого развился воспалительный процесс с чудовищным нагноением. Великий князь умирал, буквально истекая гноем. После смерти мужа Елена стала правительницей Руси при трехлетием Иване IV. Фактически же управлял государством фаворит Елены князь Иван Оболенский. Злые языки утверждали, что именно он и был настоящим отцом Ивана Грозного. Брат Василия III Юрий Дмитровский был арестован и умер в темнице. Другой брат, Андрей Старицкий, был "уморен под железной шапкой" (малоизвестный русский аналог "железной маски"). Даже своего дядю Михаила Глинского правительница Елена посадила в "поруб", едва он осмелился осуждать ее за связь с Оболенским. Не забыла Елена и о Соломонии: ее сослали в Каргополь, где она содержалась уже в тюремных условиях.

Елена Глинская скоропостижно скончалась 3 апреля 1538 года, моща Ивану IV было всего восемь лет. Бояре немедленно заточили в тюрьму Ивана Оболенского, а государством стали править, совершенно не считаясь с малолетним царем, князь Василий, Иван и Андрей Шуйские. Соломонию вернули назад в Суздаль. Это был удобный момент, когда мог бы появиться ее сын, если таковой, правда, был, но он не появился. Соломония умерла в 1542 году, унеся в могилу свою тайну. В 1650 году патриарх Иосиф объявил Соломонию святой.

* * *

Так был у Соломонии сын или нет?

Трудно ответить на этот вопрос однозначно. Возможно, что Соломония, дабы досадить мужу, распустила слухи о рождении сына, а потом, испугавшись наказания за обман, инсценировала похороны несуществовавшего "умершего" ребенка. Однако для того чтобы церковь пошла на подобную фальсификацию и допустила фальшивое погребение в стенах храма, требовались большие основания, чем жажда мести бывшей великой княгини. Могло быть и так, что Соломония при покровительстве церковников спрятала сына, отдав его верным людям. Ребенку грозила явная опасность. Глинские пошли бы на все, чтобы уничтожить младенца. В этом случае фальшивое захоронение в Суздале вполне объяснимо. Историк и археолог С.Д. Шереметьев был убежден в том, что Соломония родила сына. Он утверждал, что она сама стремилась уехать в Суздаль, чтобы там разрешиться от бремени и уберечь ребенка от возможных преследований со стороны новой родни великого князя.

Однако большинство историков и в прошлом, и сегодня склонны считать, что у Василия III от первого брака детей не было и что царевич Георгий — чистой воды легенда, рожденная в недовольных церковных и придворных кругах. По нашему же мнению, пролить свет на эту загадку могут обстоятельства последующего царствования, когда Русью правил Иван Грозный.

Любой исследователь, внимательно изучавший документы той эпохи, без сомнения обратит внимание на странную деталь. Иван Грозный был чуть ли не единственным в России монархом, который всерьез помышлял об эмиграции. Именно с целью найти убежище за границей он предлагал "руку и сердце" английской королеве Елизавете, а получив вежливый отказ, стал искать руки ее племянницы Марии Гастингс. Когда же и этот брак не состоялся, царь говорил, что он готов забрать казну и уехать в Англию, даже не связывая своего выезда с браком.

Вел Иван Грозный секретные переговоры о предоставлении ему убежища и с австрийским императором Максимилианом. Для этого он использовал уполномоченного по торговым делам Баварского герцога в Любеке Вейта Центе. Желая произвести на немца благоприятное впечатление, царь Иван утверждал, что титул "боярин" происходит от слова "баварец", и измыслил себе абсолютно нелепое родословие, призванное доказать, что русский царь по крови природный германец.

Столь странное поведение русского государя позволило его откровенному недоброжелателю, историку Костомарову, утверждать, что царь написал завещание, в котором передал все свое наследие Габсбургам. Этот документ не обнаружен, и поверить в это трудно, но, как отмечал историк Валишевский, даже в самых нелепых баснях часто содержится зерно истины.

Каковы же были причины этой неуверенности и даже страха за свой трон и жизнь, которые заставляли русского царя, столпа православия и защитника веры, превращаться то в завзятого англомана, то в германофила?

По нашему мнению, причиной этому могло быть то обстоятельство, что Иван Грозный знал: у него есть сводный старший брат, который мог по праву претендовать на трон Василия III. И находится он в полной недосягаемости для Ивана Грозного, иначе дни царевича Георгия были бы сочтены.

Возможно, именно страхом перед неведомым братом объясняются многие личные качества царя, такие как подозрительность, склонность всюду видеть заговоры, истеричность, подверженность резкой смене настроения, чрезмерная суровость в отношении подданных, когда жестокость наказания мало соизмерялась с тяжестью проступка. Постоянно ходившие при дворе слухи, будто настоящим отцом царя Ивана был не Василий III, а фаворит его матери, уверенности и спокойствия царю, разумеется, не прибавляли.

Трагическая судьба великой княгини Соломонии породила народную легенду о том, что выросший царевич Георгий, мстя семейству своего отца, стал знаменитым атаманом Кудеяром во главе ватаги разбойников, грабившим богатых бояр и купцов. Это предание легло в основу романа Н. Костомарова "Кудеяр". В конце романа Кудеяр, желая отомстить Ивану Грозному, принимает ислам, становится одним из мурз крымского хана и даже участвует в набеге Давлет-Гирея на Москву.

Никаких подтверждений эта романтическая версия, конечно, не имеет. Единственный документ, где упоминается некий Кудеяр, — это письмо Ивану Грозному из Крыма от опричника Васьки Грязного, попавшего в плен к татарам. Грязной был человеком невероятно хвастливым и легкомысленным. В том же письме он уверяет царя, что в бою насмерть покусал (!) шестерых татарских воинов, а двадцать двух перекусал, но не до смерти. То, что Грязной в письме называет этого Кудеяра "государевой собакой, изменником", многие историки восприняли как доказательство того, что он был ренегатом, принявшим мусульманство и перебежавшим к татарам. Скорее всего, упомянутый в письме Кудеяр происходил из казанских татар, не принявших власти русского царя и бежавшего к единоверцам в Крым. Следует отметить, что схожие имена (Кудя, Кутря, Кутряй и т. п.) довольно часто встречались среди крымских и ногайских татар. Косвенно об этом же свидетельствует и то, что народные предания об атамане Кудея-ре характерны для Южной России, Поволжья и Малороссии, то есть районов, в течение многих веков подверженных набегам степняков. В Центральной и Северной России эти легенды фактически не отмечены. Так что, возможно, какой-нибудь Кудеяр и разбойничал на русских просторах, но к Василию III и Соломонии он отношения не имел.

Какой же могла быть настоящая, не литературная судьба царевича Георгия?

Чтобы разобраться в этом, надо обратиться к происхождению, как это ни странно, Елены Глинской, второй жены Василия III, матери Ивана Грозного.

Ее отцом был Василий Львович Глинский, родовитый украинско-литовский магнат, а матерью Анна Якшич — одна из дочерей знатного сербского воеводы Стефана Якшича. Вторая дочь Стефана Якшича, Елена, была замужем за Иованом, сербским деспотом Сирмии (современный Срем). Сирмия была последней сербской территорией, свободной от Турции, но зависимой от Венгерского королевства. От брака Иована и Елены родились три дочери: одна из них вышла замуж за волошского воеводу Петра, другая за князя Ивана Вешневецкого, третья — за князя Федора Владимирского. Брат Иована Георгий (Джурдж) принял монашество и иноческое имя Максим. В 1503 году он занял Угровалахский митрополичий престол, фактически возглавив Сербскую православную церковь на землях, подвластных Венгрии. Оба брата были сыновьями сербского деспота Стефана, ослепленного по приказу турецкого султана Мурада. А их дедом был Георгий Бранкович — последний независимый правитель Сербии.

Мы так подробно остановились на родственных связях Елены Глинской, чтобы показать, что за спиной молодой царицы скрывались не только связи с украинской и литовской аристократией, но и мощные связи с представителями сербской знати. К моменту вступления Елены в брак с Василием III сербского государства, как и прочих балканских государств, попавших под турецкое иго, уже не существовало. Хранительницей традиций сербской государственности и культуры стала Сербская православная церковь. Именно вокруг церкви собирались все, кто был готов продолжать борьбу против турок.

Брак Василия III и Елены Глинской давал основания надеяться на тесную связь между московским государем и влиятельными сербскими родами, на поддержку православной Россией сербской церкви и борьбы югославян против османского владычества в целом. Но в среде греческого православного духовенства известие о разводе Василия III и его намерение жениться на Елене Глинской было встречено с ужасом.

Константинопольская патриархия наотрез отказалась дать разрешение на развод и благословить второй брак великого князя. По сей день историки утверждают, что греческие монахи выступали против развода по чисто религиозным мотивам, на самом же деле основа конфликта лежала глубже.

Возможная поддержка Россией борьбы сербов против турок не могла не отразиться на положении Греческой православной церкви, которая в это время существовала в относительно стабильных условиях и даже пользовалась некоторыми правами экстерриториальности в Османской империи. Греческие иерархи опасались возможных гонений со стороны турецких властей. Была и вторая, более прозаическая, но не менее важная причина страшиться второго брака Василия III.

После падения Константинополя под ударами турок в 1453 году Россия как православная держава считалась преемницей Византии. Эта преемственность была частью официальной политики Москвы и была закреплена браком между Иваном III и Софьей Палеолог, наследницей византийских императоров. Русская православная церковь, несмотря на свою фактически полную независимость, признавала почетное первенство Константинопольской патриархии, и наибольшая доля пожертвований, которые московские государи посылали православным единоверцам, томящимся под властью османов, поступала греческим монастырям. Теперь же ситуация могла измениться, и поток русских благодеяний мог пролиться на Сербскую православную церковь в ущерб Греческой.

В своем неприятии второго брака Василия III греческие священнослужители перешли границу всех приличий. Афонский старец Максим Грек, кстати, живший в то время в России, написал послание к турецкому султану, в котором призывал его начать войну против России.

В подобной ситуации рожденный Соломонией ребенок был сильным козырем в руках прогречески настроенных священнослужителей, которых в России было немало. Именно они могли организовать фальшивое погребение в суздальском Покровском соборе и достаточно надежно спрятать мальчика от людей великого князя. С большой долей вероятности можно говорить о том, что и сам Василий III прекрасно знал, что Соломония родила от него сына. Ведь мог же он заявить, что Соломония согрешила, будучи монахиней, и родила ребенка неизвестно от кого. Но великий князь не пытался обвинить жену в прелюбодеянии и нарушении монашеских обетов. Очень вероятен сговор, своего рода полюбовное соглашение между Василием III и прогречески настроенными епископами. Великий князь обещал не лишать своих благодеяний Греческую православную церковь, а монахи объявляли Георгия умершим. В таком случае царственный ребенок оставался в руках монахов в качестве залога выполнения Василием III своих обязательств. Тогда понятно отсутствие отчета второго посольства, посланного в Суздаль для выяснения обстоятельств рождения Соломонией сына. По вполне понятным причинам отчет был уничтожен по приказу Великого князя. Ребенка же, вероятно, позже вывезли из России и скрыли в одном из греческих монастырей. Очевидно, что Георгию в России угрожала большая опасность, особенно после того, как в 1533 году на русский престол взошел малолетний Иван IV, и власть фактически оказалась в руках Елены Глинской, ее фаворита Оболенского и боярского опекунского совета.

Можно только предполагать, сколь долгую жизнь прожил Георгий. Дожил ли он до смерти своего племянника Федора Ивановича, до восшествия на русский престол Бориса Годунова? Георгию в это время могло быть 73 года. Возраст весьма преклонный, до которого в те времена доживал не каждый. Но, судя по всему, он так никогда и не решился предъявить свои права на русский престол.

УГЛИЧСКАЯ ТРАГЕДИЯ

(Новое прочтение старого судебного дела)

Само появление на свет царевича Дмитрия Иоанновича было сопряжено с обстоятельствами, обещавшими ему нелегкую судьбу. У царя Иоанна Васильевича Грозного не оказалось достойного наследника. Непригодность к царствованию его незлобивого, богомольного сына Федора была столь очевидна, что еще при жизни Иоанн Васильевич назначил при будущем царе регентский совет из пяти вельмож, связанных с царским домом родственными узами. В числе их были Иван Мстиславский, Иван Шуйский, Никита Юрьев и Борис Годунов, который после смерти Грозного стал единоличным правителем России при слабохарактерном монархе.

Столь непростая сама по себе ситуация осложнялась тем, что у царя Федора был полуторагодовалый сводный брат Дмитрий, который жил в назначенном ему для проживания Угличе вместе со своей матерью Марией Нагой — шестой или седьмой женой Иоанна Грозного. Хотя они и были обвенчаны, брак их с точки зрения Русской православной церкви не мог считаться законным, и Дмитрия, строго говоря, следовало бы считать незаконнорожденным и именовать не царевичем, а лишь удельным угличским князем.

К этим внешним предвестникам драматической судьбы добавлялись и внутренние: царевич отличался неустойчивым, переменчивым характером; бывал то чрезмерно агрессивен, то чрезмерно ласков, даже прилипчив к окружающим его близким людям. И в дополнение ко всему страдал тяжелейшими приступами эпилепсии, как тогда говорили, "черной немочи", или "падучей".

О том, что произошло в этот день в Угличе, большинство из нас наслышано благодаря пушкинскому "Борису Годунову" и пьесам Алексея Константиновича Толстого. Немало писали об этом и историки, разработавшие три основные версии угличской драмы. Согласно первой версии, царевич погиб от несчастного случая, наткнувшись на нож во время эпилептического припадка. По второй — он был убит московскими служивыми людьми по тайному приказу Бориса Годунова. По третьей версии, абсолютно лишенной исторического обоснования, царевича пытались убить, но он спасся. В 70-х годах прошлого века появилась четвертая версия: историк Владимир Кобрин доказывал, что царевич Дмитрий был убит по приказу Годунова, но наемники, зная об обострении эпилепсии у царевича, дали намеренно ему в руки нож во время игры в "тычки" и спокойно ждали, когда во время припадка он сам лишит себя жизни, избавив их от "грязной работы". Наиболее вероятным убийцей, вручившим ребенку-эпилептику нож, Кобрин считал мамку царевича Василису Волохову. Однако при внимательном рассмотрении становится ясно, что все четыре версии могут оказаться абсолютно несостоятельными…

Московский бунт, кровавый и беспощадный

В ночь на 17 мая 1606 года над Москвой загудел набат. Разбуженные москвичи толпами устремились в Кремль; то здесь, то там мелькали мрачные лица стрельцов и ратных людей. Раздавались крики: "В Кремле пожар!", "Бояр режут!", "Долой самозванца!"… Иноземные алебардщики, попытавшиеся оттеснить толпу от входа в царские покои, были мгновенно смяты, и возбужденные люди ворвались во дворец. Спасаясь бегством, царь выпрыгнул из окна во двор, но ему не повезло: при падении он сломал ногу, разбил голову и грудь. Снова втащенный в покои, он был застрелен из пищали, и толпа сомкнулась над трупом. Его били палками, пинали. "Ишь, латынских попов навез в Москву!" "На полячке женился!" "Казну московскую вывез!"

На привязанной к ноге веревке труп вытащили на Красную площадь и бросили на потеху толпе, а тем временем в городе началось побоище. Еще накануне были помечены все дома, в которых расположились поляки, и теперь началось повальное истребление иноземцев. Наутро на улицах и площадях столицы было подобрано более трех тысяч убитых поляков и переметнувшихся на их сторону москвичей. Тело же самого царя три дня провалялось на площади, после чего его зарыли, но через неделю снова выкопали, изрубили на куски и сожгли. Пеплом зарядили пушку и выстрелили из нее на запад, в сторону Польши" откуда пришел этот злосчастный царь…

Так страшно и кроваво закончилось недолгое царствование человека, под именем Дмитрия I возведенного на престол усилиями польского королевского дома и некоторых русских бояр. Так сгинул человек, доказывавший, что настоящий царевич Дмитрий, сын Иоанна Грозного, есть именно он, а не тот девятилетний мальчик, который был зарезан в Угличе за пятнадцать лет до этого.

Что же произошло в Угличе 15 мая 1591 года?

По некоторым сведениям, 12 мая у царевича был припадок. Через два дня ему полегчало, и мать брала его с собой в церковь. В субботний день мать сводила сына к обедне и после возвращения из церкви отпустила его погулять во внутренний двор с мамкой Василисой Волоховой, кормилицей Ариной Тучковой, постельницей Марией Колобовой и четырьмя сверстниками.

Около полудня весь Углич разошелся по домам на обед. Уехал к себе из дьячей избы Михаил Битяговский, вслед за ним разошлись по домам и его подчиненные — дьяки и писари. Отправились домой и братья царицы Михаил и Григорий Нагие и их дядя Андрей Александрович Нагой. Во дворце слуги уже понесли кушанья в верхние палаты, когда прислужники у поставца с посудой увидели бегущего со всех ног сверстника царевича Петра Колобова, который кричал, что царевич Дмитрий погиб.

Первой к кормилице, державшей на руках уже мертвого мальчика, подбежала царица Мария. Весь свой гнев и отчаяние она выплеснула на мамку Василису Волохову, избивая ее подвернувшимся под руку поленом. Именно в этот момент и были названы имена предполагаемых убийц. Царица "почала ей, Василисе, приговаривать, что будто ее сын ее Осип с Михайловым сыном Битяговского да Микита Качалов царевича Дмитрия убили".

Ударили в набат. На звон колоколов в Кремль стали сбегаться горожане. Многие были вооружены рогатинами, топорами, саблями. Вскоре появились Михаил, Григорий и Андрей Нагие. Крики царицы о том, что ее сына убили, сделали свое дело. Толпа, возглавляемая Нагими, бросилась избивать тех, кого сочла виновниками преступления.

Михаил Битяговский, пытаясь успокоить толпу, начал было отвечать на обвинения, но это лишь еще больше распалило людей. Битяговский попытался укрыться на колокольне, но пономарь запер перед ним дверь. Тогда Битяговский и его помощники Никита Качалов и Данила Третьяков заперлись в "брусяной избе", но толпа выломала двери и убила служивых. Данилу Битяговского вытащили из дьячьей избы, Осипа Волохова схватили в доме у Битяговских. Их привели к царице и убили у нее на глазах. Дом Битяговских был разграблен, а жену Михаила и двух его дочерей спасло только заступничество монахов. Всего в этот день было убито четырнадцать человек.

Было ясно, что из Москвы вот-вот приедут государевы люди для дознания и потребуют доказательств вины убиенных. Михаил Нагой развивает бурную деятельность: по его приказу на тела убитых кладут ножи и палицу, найденную в доме Битяговского; чтобы это оружие имело более впечатляющий вид, клинки натирают куриной кровью.

19 мая в Углич прибыла комиссия, которую формально возглавлял митрополит Сарский и Подонский Геласий, но фактически следствием руководит Василий Иванович Шуйский. Московские власти жестоко покарали участников угличского бунта: братьев Нагих сослали в отдаленные города и заточили в острогах, царицу Марию постригли в монахини и отправили в дальний монастырь, пострадали и многие угличские обыватели. Решение же комиссии гласило, что царевич Дмитрий погиб в результате несчастного случая во время приступа "падучей". 2 июня 1591 года "Освященный собор" и боярская дума объявили: "Царевичу Дмитрию смерть учинилась Божьим судом".

Мнение судебно-медицинского эксперта профессора Е.Х. Баринова

"В следственном деле нет описания раны царевича Дмитрия. Большинство очевидцев видели его бездыханным на руках близких либо на отпевании в храме. В церкви, где царевич был облачен во все положенные по чину одежды, свидетели отмечали, что на шее царевича была видна кровь, но не более того. Даже Василий Иванович Шуйский, возглавлявший следствие, судя по материалам комиссии, тела убитого не осматривал. В документах нет показаний относительно ранения ни Волоховой, ни Тучковой, а ведь они первые "констатировали" смерть ребенка. Нет показаний по этому поводу и вдовствующей царицы Марии Федоровны.

Почему тело царевича не осматривал лекарь?

Конечно, смешно требовать от следствия XVI века того, что считается естественным и необходимым в наше время. В те времена медики привлекались к дознанию далеко не всегда, не были они привлечены и на этот раз. Нет в деле и показаний людей, которые обмывали тело перед отпеванием. Но хотя современный медик мало что может почерпнуть из документов следствия, кое-что установить можно.

В медицинской практике часто встречаются случаи припадков эпилепсии, когда больные бывают застигнуты приступом внезапно в самом неожиданном месте. Зачастую эпилептики наносят себе достаточно тяжелые телесные повреждения при ударах о землю и окружающие предметы. Все это как будто подтверждает версию о несчастном случае или версию Кобрина об "убийстве без убийц", но есть тут одно "но"…

Медицинская практика ни разу, подчеркиваем, ни разу, не зафиксировала случая смерти, подобного смерти царевича Дмитрия. Да, больные эпилепсией часто получают травмы во время приступов, но ни один из них не получил поранения от ножа, сжимаемого собственной рукой! Если такое действительно произошло с Дмитрием, то случай этот уникален, поэтому вряд ли заговорщики могли рассчитывать на реализацию столь тонкого и ненадежного плана. Скорее всего они прибегли бы к более простому и верному, "традиционному" способу.

Таким образом, медицинская статистика если не полностью опровергает, то делает в значительной степени несостоятельными как версию Кобрина об "убийстве без убийц", так и первую официальную версию о несчастном случае во время приступа "падучей". Перед нами очевидное, хотя и крайне запутанное убийство".

Кто же убийцы царевича?

Впервые их имена выкрикнула царица Мария. Она назвала Михаила Битяговского, Осипа Волохова и Никиту Качалова, хотя ни один из них не был схвачен на месте преступления. Более того, ни одного из них в момент убийства не было в Кремле! Михаил Битяговский и Никита Качалов, услышав о происшедшем несчастье, прибежали в Кремль и пытались уговорами успокоить возбужденную толпу горожан. Данилу Битяговского обнаружили в дьячьей избе, а Осипа Волохова — в доме Битяговских.

Будь эти люди действительными убийцами, они попытались бы своевременно скрыться. А как поступают они? Уговаривают народ, потом норовят запереться в помещениях на территории Кремля. Впрочем, поначалу толпа не проявляла агрессии по отношению к ним — до тех пор, пока не приехали Нагие. А уж у них-то были основания для ненависти к Борису Годунову.

Так, возглавляя регентский совет, он добился удаления вдовствующей царицы с сыном в захолустный Углич, а потом убедил царя Федора Иоанновича не поминать в церквах в числе других царских родственников царевича Дмитрия, как незаконнорожденного. Понимая, что Борис делает все, чтобы отдалить от престола царевича — их единственную надежду на возвышение — Нагие стали усиленно готовить малолетнего Дмитрия к будущей борьбе за трон. Под их влиянием царевич уже в 6–7 лет ощущал себя самодержцем, в полной мере впитав в себя семейную ненависть к Годунову. По свидетельству голландца И. Масса, Дмитрий "нередко спрашивал, что за человек Борис Годунов, говоря при этом: "Я сам хочу ехать в Москву, хочу видеть, как там идут дела, ибо предвижу дурной конец, если будут доверять столь недостойным дворянам…"". А германский ландскнехт К. Буссов рассказывал, что однажды царевич вылепил несколько снеговиков, каждому из которых дал имя одного из московских бояр, а потом стал отсекать им руки и головы, приговаривая: "С этим я поступлю так-то, когда буду царем, а с этим — эдак". И первой в ряду стояла фигура, изображавшая Годунова…

Смерть царевича для Нагих была катастрофой, полным крушением всех честолюбивых планов, и в горячке они выкрикнули имена своих ближайших недругов — Битяговских и московских служивых людей, искусно использовав для расправы над ними недовольство угличских обывателей действиями государевых людей. Прекрасно понимая шаткость обвинений, возведенных ими на Битяговского и его людей, Нагие затеяли комедию с ножами, покрытыми куриной кровью, и привели к целованию, то есть присяге, нескольких свидетелей, готовых подтвердить их версию событий.

Сами обстоятельства убийства, как его пытались представить Нагие, весьма запутанны. Согласно одному показанию, убийцы напали на царевича открыто во дворе. По другой — подошли к крыльцу, попросили царевича показать ожерелье на его шее и, когда тот поднял голову, полоснули его по горлу ножом. Третье свидетельство — убийцы прятались под лестницей во дворце, потом один из них схватил царевича за ноги и держал его, пока другой не убил мальчика ножом. Есть летописное сказание, в котором детали убийства вообще отсутствуют. Доверять всем этим показаниям трудно.

По официальным документам, свидетелями смерти Дмитрия названы мамка Волохова, кормилица Тучкова, постельница Колобова и четверо сверстников царевича.

К показаниям Волоховой вряд ли можно отнестись всерьез. Избитая, запуганная, чудом спасшаяся от смерти женщина, на глазах которой толпа убила ее сына, естественно, относилась к дознавателям едва ли не как к своим спасителям. Разумеется, она была готова подписать любые показания. И, конечно, она была заинтересована в том, чтобы смерть царевича выглядела несчастным случаем.

А остальные свидетели убийства? Трудно поверить, что у людей Годунова не было средств получить от них именно те показания, которые их устраивали.

Участникам расследования даже не было надобности фальсифицировать документы дела, в чем обвиняли их потом многие историки. Они просто могли формировать показания свидетелей так, как им было нужно. Это подтверждается исследованием архивиста К. Клейна, который более полувека назад доказал, что документы следствия по угличскому делу не носят следов поздних подчисток или вклеивания новых листов. То, что документы в деле сильно перепутаны, есть результат небрежного хранения, а не фальсификации.

Кому выгодно?

Для непредвзятого исследователя невиновность Битяговского и его людей в убийстве царевича почти очевидна. Но если не они, то кто совершил его?

Имена конкретных исполнителей, вероятно, никогда не станут известными. Да это и не представляет интереса. Скорее всего, это были наемники, которых в Угличе никто не знал. Они легко проникли на территорию дворца: судя по дошедшим до нас сведениям, Кремль фактически не охранялся и был местом весьма людным и оживленным. Совершив убийство, преступники покинули территорию дворца, вскочили на коней и скрылись из города, стремясь уехать как можно дальше от места преступления. Времени для этого у них было предостаточно — пока во дворце метались мамки да няньки и толпа посадских, науськиваемая Нагими, избивала ни в чем не повинных людей. Возможно, среди горожан и обитателей дворца были люди заговорщиков, которые обеспечивали убийцам прикрытие, а позже направляли расследование в нужное заговорщикам русло.

Сами преступники, как это бывает, ничего собой не представляли, но силы, стоявшие за ними, должны были быть могущественными и искушенными в политических интригах. Не случайно мнение русские историки пришли к убеждению, что наиболее влиятельным лицом, заинтересованным в устранении царевича Дмитрия, был Борис Годунов.

Однако есть соображения, заставляющие усомниться в этом.

При всем своем властолюбии, жестокости и беспринципности Годунов был человеком большого государственного ума, прозорливым и тонким политиком. Он не мог не знать, что имя его непопулярно в народе, для которого он всегда был временщиком, — и тогда, когда правил государством от имени царя Федора, и позднее, когда возложил на себя венец русских царей. В такой ситуации для него было весьма неосмотрительно пролить кровь сына Иоанна Грозного, который, несмотря на свою незаконнорожденность, был все-таки настоящим Рюриковичем. Борис не мог не понимать, что при любом раскладе ответственность за убийство царевича народ возложит именно на него. А он стремился изменить общественное мнение в свою пользу, жаждал народной любви и признания.

Убийство царевича Дмитрия могло быть оправдано, если бы Годунов в момент его совершения был царем: тогда это было бы устранением возможного претендента на престол. Но в 1591 году царем был Федор Иоаннович, а Годунов, каким бы прочным ни было его положение при дворе, оставался лишь фаворитом, положение которого могло в любой момент пошатнуться. Такое в русской истории случалось не раз. Если же у царя родился бы наследник, убийство Дмитрия вообще становилось бессмысленным. В лучшем случае Годунов стал бы опекуном малолетнего царя, но Бориса совсем не привлекала роль вечного регента при слабых и малолетних монархах. Он собирался стать царем сам, передать трон своему сыну и основать новую русскую династию.

Хотя полностью снять подозрения с Бориса Годунова нельзя, положение, сложившееся при московском дворе после смерти Иоанна Грозного, требует расширения круга возможных виновников угличского убийства. И такой человек есть! Его имя маячит везде, где упоминается убиенный царевич. Этот человек — Василий Иванович Шуйский!

Пятая версия

Князь Василий Иванович Шуйский, — представитель рода Рюриковичей, после кончины царя Федора Иоанновича, последнего из прямых потомков Ивана Калиты, всерьез и не без оснований претендовал на русский трон, вступив в борьбу с менее знатным, но политически более весомым Борисом Годуновым.

Именно Шуйский в 1591 году возглавлял следствие, признавшее царевича Дмитрия умершим от несчастного случая. Но через тринадцать лет, после смерти Бориса Годунова и зверского убийства его жены и сына, в отстранении которых от власти Шуйский играл не последнюю роль, тот же Шуйский признает царевича в беглом монахе Григории Отрепьеве и заявляет, что тогда, в Угличе, он тела мертвого царевича Дмитрия вообще не видел! Прошло, однако, еще два года, и Василий Шуйский фактически возглавил восстание против самозванца. Далее Шуйский, "выкликнутый" на московский престол вместо убитого москвичами Лжедмитрия I, в первых своих царских грамотах спешит объявить, что царевич Дмитрий "умре подлинно и погребен в Угличе".

Именно в царствование Василия Шуйского возникла и утвердилась версия о причастности к смерти царевича Бориса Годунова. Из кругов, близких к Василию Ивановичу, вышла так называемая "Повесть 1606 года", в которой излагается эта версия. Более того, стремясь положить конец появлению все новых и новых "чудом спасшихся царевичей Дмитриев", Шуйский добивается канонизации убиенного царевича. После этого ни один православный не мог усомниться в смерти Дмитрия, о которой повествовало житие новоявленного чудотворца, не рискуя прослыть еретиком.

В самом деле, если допустить, что оставшиеся неизвестными убийцы царевича Дмитрия были людьми Василия Шуйского, перед нами раскрывается действительно грандиозный план захвата русского трона. Шуйский убивал сразу двух зайцев. С одной стороны, он избавлялся от одного из претендентов на престол, с другой — навеки компрометировал второго в глазах народа, и не только современников, но и потомков. Единственным слабым местом в плане Шуйского были исполнители: они ни в коем случае не должны были быть найденными.

Возглавив следствие, Шуйский делает все, чтобы Дмитрий был признан умершим от несчастного случая. Он знал: ничто не спасет Годунова, изрядно запятнанного прежними деяниями, от суровой людской молвы. Для этого ему даже не требовалось влиять на дознавателей: будучи людьми Годунова, они лезли из кожи, чтобы доказать версию несчастного случая. При этом, если бы даже Шуйский был уличен в недобросовестном ведении расследования, он в глазах Годунова оставался чист, ведь он сделал все, чтобы отвести подозрения от правителя. После убийства угличанами Битяговского и его людей, следствие, направляемое умелой рукой Шуйского, пошло по безнадежно ложному следу Своим буйством угличане сыграли на руку Шуйскому, и шансы найти настоящих убийц вовсе исчезли. В тот момент никто не мог заподозрить Василия Ивановича в причастности к смерти царевича, ибо никто не рассматривал Шуйского в качестве претендента на престол.

Царь — фальсификатор мощей

Летом 1606 года в Москву были торжественно доставлены мощи нового чудотворца — святого великомученика царевича Дмитрия. Однако почти одновременно с этим по России поползли слухи, будто вместо останков царевича были представлены останки недавно убитого мальчика такого же возраста, одетые в царские одежды и положенные в новый гроб.

Версию о фальсификации мощей Дмитрия наиболее полно излагает в своей "Московской хронике" подвизавшийся на русской службе ландскнехт Конрад Буссов, профессиональный разведчик, работавший сразу на несколько государств и ездивший из Москвы в Углич с немецким купцом Хоппером.

"Дурацкая затея выглядела так, — пишет Буссов. — Шуйский приказал сделать новый гроб. Он приказал также убить одного девятилетнего поповича, надеть на него дорогие погребальные одежды, положить в этот гроб и увезти в Москву. Сам же он, вместе со своими князьями, боярами, монахами и попами, выехал с крестами и хоругвиями встретить тело царевича, которое велел пышной процессией внести в церковь усопших царей. По его велению было всенародно объявлено, что князь Дмитрий, невинно убитый в юности, — святой, он, мол, пролежал в земле 15 лет, а тело его нетленно, как если бы он только вчера умер. И орехи, которые были у него в руке на площадке для игр, когда его убили, еще тоже не сгнили и не протухли, точно так же и гроб не попорчен землей и сохранился, как новый, кто желает его видеть, пусть сходит в царскую церковь, где он поставлен, церковь будет всегда отперта, чтобы каждый мог туда пойти и поглядеть на него. Шуйский подкупил нескольких здоровых людей, которые должны были прикинуться больными. Одному велели на четвереньках ползти к телу святого Дмитрия, другого повели туда под видом слепца, хотя у него были здоровые глаза и хорошее зрение. Они должны были молить Дмитрия об исцелении. Оба, конечно, выздоровели, параличный встал и пошел, слепой прозрел, и они сказали, что им помог святой Дмитрий…"

Дело в том, что Василий Шуйский совершил роковую ошибку — он привлек к канонизации Дмитрия, его мать Марию Нагую, которая 21 июня 1606 года разослала окружную грамоту к воеводам сибирских городов, а в августе — грамоту жителям Ельца. В окружной грамоте Мария Нагая пишет, что сын ее, настоящий царевич Дмитрий, "убит от Бориса и погребен в Угличе". В грамоте же к жителям Ельца она утверждает, что из Углича перенесли в Москву мощи настоящего царевича Дмитрия и что царевич действительно святой мученик. Однако народ прекрасно помнил, что она совсем недавно признала своим сыном царевича Лжедмитрия I. Эта женщина слишком много лгала и лицедействовала, чтобы люди могли ей поверить. Во время торжественной встречи мощей царевича нервы вдовы Грозного не выдержали, она не смогла произнести ожидаемых от нее слов. Мария Нагая едва не потеряла сознание, увидев в гробу вместо истлевших останков своего сына свежий труп неизвестного ребенка.

Некоторое время гроб с останками якобы царевича стоял на Лобном месте, а затем его перенесли в Архангельский собор. Помимо официальных "чудес" и "исцелений", происходивших от мощей нового святого (о каждом из них москвичи оповещались звоном колоколов), случались и скандалы. Как-то недруги царя Василия, а у него их было не меньше, чем у Годунова, притащили в собор тяжелобольного при последнем издыхании, и он умер прямо у гроба "святого". Народ в ужасе убегал из собора. Атмосфера вокруг мощей Дмитрия накалялась, многие стали догадываться об обмане, и власти поспешили закрыть доступ к гробу.

Официальное обретение мощей царевича Дмитрия не внесло успокоения в умы россиян и никак не упрочило трон царя Василия. Так же, как канонизация убиенного царевича не решила проблемы самозванства на Руси, ибо уже в мае 1607 года в городе Стародубе появился человек, объявивший себя царем Дмитрием, вторично спасшимся от гибели. В русской истории он известен как Тушинский вор. Сам же царь Василий Шуйский к лету 1610 года, разбитый на полях сражений и преданный соратниками, остался в одиночестве. 17 июля 1610 года его свергли с престола и постригли в монахи, а через неделю польские войска были у стен Москвы. Трагедия, первый акт которой состоялся в Угличе в 1591 году, продолжалась.

* * *

История не донесла до нас имени мальчика, тело которого, возможно, заменило мощи царевича Дмитрия и покоится ныне в стенах Архангельского собора Московского Кремля. А где-то в Угличе, возможно, и по сей день покоятся безымянные подлинные останки сына Иоанна Грозного…

КОГДА И КОГО СПАС ИВАН СУСАНИН?

Подвиг костромского крестьянина, спасшего русского царя и погубившего отряд польско-литовских интервентов, долгое время был излюбленной темой писателей, поэтов и композиторов. Но, несмотря на огромную популярность, история сусанинского подвига по сей день остается одним из самых загадочных и запутанных эпизодов великой русской смуты.

История Ивана Осиповича Сусанина впервые упоминается в трудах костромских историков XVIII века Н. Сумарокова и И. Васькова, а также в географическом словаре А. Щекатова. Однако автором окончательной редакции, ставшей почти официальной, следует считать исследователя-краеведа Самарянова, который в 1870–1880 годах суммировал данные немногочисленных письменных источников и народные предания о Сусанине.

Согласно этой версии, зимой 1613 года, вскоре после своего избрания на престол, царь Михаил Федорович Романов с матерью инокиней Марфой (в миру — Ксения Ивановна Романова) проживал в своей вотчине, селе Домнино. Неожиданно под Костромой появился польско-литовский отряд, чтобы пленить или убить новоизбранного царя, соперника польского королевича Владислава, также претендовавшего на русский престол. Недалеко от Домнино им попался крестьянин Иван Сусанин, который взялся быть проводником, но завел поляков в дремучие леса, послав перед этим своего зятя Богдана Сабинина к Михаилу Федоровичу с советом укрыться в Ипатьевском монастыре. Утром он раскрыл полякам свой обман, но, несмотря на пытки, не выдал врагам убежище царя и был ими изрублен "в мелкие куски".

Эту версию в принципе не отвергала и советская историческая наука. Однако и сегодня, и в прошлом она порождает множество вопросов…

Сам подвиг Ивана Сусанина не вызывает сомнения. Он подтверждается жалованной грамотой царя Михаила Федоровича, который в 1619 году, "по совету и прошению матери", даровал крестьянину села Домнино Костромского уезда Богдашке Сабинину половину деревни Деревище за подвиг его тестя Ивана Сусанина. Его будто бы "изыскали польские и литовские люди и пытали… где в те поры великий государь, царь и великий князь Михаил Федорович были, и он Иван ведал про нас… терпя немерные пытки… про нас не сказал… и за то польскими и литовскими людьми был замучен до смерти". Привилегии, данные потомкам Сусанина, были подтверждены царствующим домом Романовых в 1641, 1691 и 1837 годах. Однако возникает вопрос: когда произошли эти драматические события в окрестностях Домнина?

Официальная версия дает очень небольшой временной период. Михаил Федорович был провозглашен царем 21 февраля 1613 года, а 13 марта уже вел переговоры с прибывшей из Москвы делегацией. Следовательно, поляки должны были захватить нового русского царя за 20, от силы за 30 дней. Трудно поверить в подобную оперативность поляков, повсеместно разгромленных и лишенных единого командования на территории России. Польское воинство к этому моменту представляло собой множество разрозненных польско-литовских и казачьих отрядов, мародерствовавших по русским деревням. Более того, полякам еще требовалось найти, где скрывается новоизбранный царь, чего точно не знали даже участники Собора. В наказе от 2 марта 1613 года посольству, отправленному уговаривать Михаила Федоровича принять монарший венец, говорилось: "ехать к государю в Ярославль или где он государь будет". В таком официальном документе совсем ни к чему было скрывать местонахождение Михаила. Скорее всего, на Соборе знали, что после освобождения Москвы от поляков осенью 1612 года Михаил Романов с матерью направились в Ярославль, дальнейший их маршрут был неизвестен, и послам предлагалось самим решить эту проблему.

Многие историки, видя слабые места официальной версии, допускают, что свой подвиг Сусанин совершил не в феврале — марте 1613 года, а раньше, и что поляки охотились за Михаилом Федоровичем не как за избранным царем, а как за претендентом на русский престол. Однако и это предположение вызывает сомнения.

Фактически до середины февраля 1613 года Михаил Романов был одним из многих претендентов на трон, и никаких особых преимуществ перед другими кандидатами у него не было. При первых обсуждениях его кандидатура была с ходу отвергнута Собором, и к ней вторично вернулись позже под давлением казачества. Даже приняв, казалось, окончательное решение об избрании Михаила на царство, руководители Земского собора, отпуская выборных в их города, поручили им тайно проведать, поддержит ли народ на местах это избрание. Даже если после формального избрания кандидатура Михаила вызывала столь сильные сомнения, то еще менее прочным было его положение как кандидата на трон. Полякам было не выгодно ликвидировать Михаила Романова до избрания его царем, ибо, следуя подобной логике, они должны были бы организовать массовое избиение всех "ищущих государства", среди которых были князья Дмитрий Трубецкой, Иван Голицын, Федор Мстиславский, шведский принц Карл Филипп, сам Дмитрий Пожарский и даже сын Марины Мнишек и Лжедмитрия II (Тушинского вора). Такое полякам было явно не по силам.

Однако есть и другое, менее пафосное, но более правдоподобное описание подвига Сусанина. Его изложил на заседании архивной комиссии Костромской губернии в 1900 году член Государственного Совета, действительный тайный советник Н.Н. Селифонтов. В основе его доклада была рукопись некого титулярного советника Иорданского, жившего в Петербурге в середине XVIII века и поддерживавшего постоянную связь с Домнино, где его брат Алексей был приходским священником. Рукопись эта была составлена по свидетельствам потомков очевидцев событий, в том числе дочери Ивана Сусанина Степаниды.

Вот как описывает подвиг Сусанина в своем докладе Н.Н. Селифонтов:

"В 1612 году в свою вотчину, в село Домнино, прибыл из Москвы Михаил Федорович со своей матерью Марфой Иоанновной, убегая от царящих междоусобий.

Шедший из Вологды в Кострому отряд поляков узнал о местопребывании Михаила Федоровича, решил во что бы то ни стало схватить его и живого или мертвого доставить в Польшу. Предуведомленный об их умысле молодой царь бежал из села Домнина ночью в деревню Перевоз.

Не дойдя до последней, он заблудился, снова попал на вологодскую дорогу и очутился около домнинского выселка, который состоял только из одного дома крестьянина Ивана Сусанина. Узнав о преследовании Михаила Федоровича поляками, Сусанин спрятал его в овинной яме (сам овин накануне сгорел). Чтобы скрыть молодого царя еще лучше, Сусанин обложил всю яму горящими головнями. В яму он принес ему хлеба с солью и квасу.

Благодаря случайности дочери крестьянина Степаниды не было дома. Во время бегства Михаила Федоровича выпал снег, и следы его на снегу довели врагов до избы Сусанина. Последний, спрашиваемый о Михаиле Федоровиче, ответил незнаниями. Поляки стали его пытать, но и на пытках верный Иван Сусанин не выдал царя. Изрубив его в куски, поляки двинулись поспешно из костромских пределов, прежде тщательно поискав с собаками Михаила Федоровича.

Из-за расплывшегося запаха гари собаки потеряли обоняние и не нашли спрятанного в овинной яме царя. Вернувшаяся домой Степанида видела мученическую смерть отца, но сама не показалась полякам и только подошла к телу отца, когда ушли враги, и громким плачем привлекла народ из Домнина. Тогда выбрался Михаил Федорович из ямы; приказал собрать останки Сусанина и похоронить в своей вотчине Домнине, а сам отправился в Ипатьевский монастырь в Кострому под охраною крестьян".

Если принять эту версию, то события близ Домнина происходили в 1612 году. С лета 1610 по осень 1612 года Михаил Романов с матерью находились в оккупированной поляками Москве, в Кремле, позже осажденном ополчением князя Пожарского. 26 октября 1612 года, за сутки до того, как поляки сложили оружие, комендант польского гарнизона полковник Струсь выпустил из Кремля всех находившихся там представителей русской знати, среди которых были и юный Михаил Романов с матерью. Следовательно, по версии Селифонтова, события близ Домнина могли происходить только в ноябре — декабре 1612 года.

Селифонтов называет в своем докладе Михаила Федоровича царем, хотя трудно поверить, что советник не знал, когда Михаил был избран на царство. Этим он, сам того не желая, указывает на основную проблему в исследовании сусанинской истории.

Каждому исследователю хотелось, чтобы костромской крестьянин спас именно русского царя или по меньшей мере претендента на престол. Однако достаточно вспомнить, что за Михаилом Федоровичем охотился не некий польский "спецназ", а банда обычных мародеров, вознамерившихся захватить отпрыска знатного рода с целью получения выкупа, как все встает на свои места.

Судя по всему, версия Селифонтова наиболее близка к истине. Свой подвиг Сусанин совершил в ноябре — декабре 1612 года, когда Михаил Федорович с матерью скитались по своим вотчинам, пытаясь найти убежище в разоренной стране. Этой неустроенностью объясняется и то, что у Михаила не было сопровождающей челяди. Ведь из Домнина в Перевоз он бежал в одиночку. Поляки же появились в окрестностях Домнина с чисто грабительскими целями, а не затем, чтобы пленить конкретно Михаила Федоровича Романова как будущего русского государя. О его будущем они в то время знать ничего не могли. Следовательно, Иван Сусанин ценою жизни спасал своего боярина, митрополичьего сына, стольника, но никак не царя, что, конечно же, не уменьшает ни его героизма, ни его патриотизма. Что же касается польского отряда, якобы заведенного Сусаниным в болотные топи и сгинувшего в них, это более поздняя легенда, появившаяся, скорее всего, в начале XIX века.

Справедливости ради отметим: утверждение Селифонтова, будто, выбравшись из овинной ямы, юный Михаил сразу направился в Ипатьевский монастырь, несколько сомнительно. Большинство современных исследователей считают, что будущий царь и его мать в Ипатьевском монастыре никогда не жили. Эта обитель просто использовалась для их встречи с официальным московским посольством в марте 1613 года. Инокиня Марфа с сыном могли жить в своих костромских вотчинах, скорее всего, в самой Костроме, где в старом посаде рядом с Воздвиженским монастырем у Романовых был свой дом и двор. Жизнь в городе была безопаснее, чем в подгородних поместьях.

* * *

Почему же из всех версий подвига Сусанина в русской истории возобладала самая сомнительная?

Судя по всему, версия Селифонтова отпугивала дореволюционных историков своей приземленностью. Возможно, им казалось, что прятаться от врагов в овинной яме унизительно для достоинства первого государя из рода Романовых. По свидетельству Селифонтова, рукопись титулярного советника Иорданского была тщательно выправлена и переписана четким писарским почерком. Уже в XVIII веке ее готовили к печати, но в свет она так и не вышла.

Для советских историков версия Селифонтова была вообще не приемлема. В тридцатых годах прошлого века Иван Сусанин вошел в официальный пантеон народных героев. В свете же этой версии Сусанин из могучего седобородого старца (по мнению некоторых современных исследователей, "старцу" едва ли было больше 36–38 лет), заводящего толпы врагов в дремучие леса и сотнями топящего их в трясинах, превращался в домнинского старосту, спасающего молодого барчука от лихих людей.

Впрочем, даже сегодня подвиг Сусанина для историка — тема неблагодарная, ибо усилиями талантливых русских поэтов, писателей и композиторов наш человек всегда будет представлять Ивана Сусанина таким, каким он изображен в опере М.И. Глинки "Жизнь за Царя".

ГЕРЦОГ БЕКИНГЕМ — ЭТЮД В ГОЛУБЫХ ТОНАХ

Великий Александр Дюма в своих "Трех мушкетерах" создал романтический образ герцога Бекингема, готового на любые безумства ради счастья увидеть обожаемую женщину — французскую королеву Анну Австрийскую. Увы, в действительности все было несколько иначе…

В 1614 году на одном из пышных балов, устроенном в лондонском дворце Уайтхолл королем Яковом I, танцоры под утро так устали, что еле передвигали ноги.

— Что же вы не танцуете? — закричал своим гнусавым голосом король. — Танцуйте же, черт вас всех побери!

При этих словах из толпы гостей выбежал недавно представленный ко двору двадцатидвухлетний Джордж Вильерс. Он с такой легкостью и грацией сделал несколько высоких и красивых прыжков, что восхищенный монарх сразу развеселился и, как отмечали очевидцы, почтил расторопного молодого человека "проявлением необычайной нежности и гладил его по щекам…"

С этого момента и началась головокружительная карьера Джорджа Вильерса, вошедшего в историю под именем герцога Бекингемского и ставшего вскорости самым богатым и влиятельным человеком при дворе Якова I. Этот монарх — сын знаменитой Марии Стюарт, казненной на эшафоте, — был человеком с большими странностями. Оккультист, алхимик, маг и богослов, он трепетал при мысли о злых чарах и ходил, обвешанный оберегами и амулетами. Опасаясь убийц, он носил камзолы, подбитые изнутри войлоком и усиленные стальными полосами, и едва ли не каждую ночь менял спальню. Опасаясь отравления, Яков в последние годы жизни питался одними сваренными вкрутую перепелиными яйцами, запивая их водой, которую он собственноручно доставал из колодца: Но самое важное для нашего повествования — это то, что, хотя король и был женат на датской принцессе Анне, он интересовался не женщинами, а красивыми молодыми людьми. Недвусмысленные знаки такого интереса к Вильерсу, продемонстрированные королем на балу, ввергли нового фаворита в гущу старой и чрезвычайно запутанной придворной интриги.

За несколько лет до появления Вильерса сердце Якова I похитил смазливый, но глуповатый шестнадцатилетний шотландский дворянин Роберт Карр. Вслед за ним при дворе появился его прежний любовник и совратитель Томас Овербюри — зрелый, неплохо образованный джентльмен, вознамерившийся сделать карьеру, пользуясь близостью своей "дамы мужеска иола" к королю. Замысел удался как нельзя лучше: Овербюри уже получил выгодную придворную должность, уже был посвящен в рыцари, как случилось невероятное — Роберт Карр влюбился. И влюбился в женщину — молоденькую красавицу Френсис Ховард, внучатую племянницу знатного вельможи.

Роман между ними развивался тихо и благопристойно, пока не обнаружилось пренеприятное обстоятельство: из Франции вернулся муж Френсис и потребовал от жены исполнения супружеских обязанностей. Френсис была замужем за знатным молодым человеком Робертом Деверэ. Они сочетались браком, когда ей было тринадцать, а жениху четырнадцать лет, после чего молодая жена вернулась в отчий дом, а муж отправился на учебу во Францию. Юная леди в ужасе бежала к родителям и засыпала Карра мольбами о спасении. Оказавшись в сложной ситуации, Роберт повинился перед Яковом I за свою измену и умолял ему помочь аннулировать брак Френсис. Король отнесся к измене любовника довольно благодушно и обещал поддержку в деликатном деле. Расторгнуть брак между Френсис и Робертом было не очень сложно, поскольку Френсис оставалась девственницей, следовательно, ее замужество могло считаться фактически несостоявшимся. Но тут на сцену явился разъяренный от ревности Томас Овербюри, устроивший Карру скандал в присутствии Якова, во время которого обзывал леди-разлучницу грязной шлюхой. Желая остановить истерику, король предложил буяну пост посла в России, но Овербюри сгоряча послал его величество куда подальше. Это дало Якову основание заключить невежу в Тауэр, как дворянина, уклонившегося от государственной службы.

Леди Френсис больше всего устроило бы пожизненное заключение обидчика, но, поскольку таких гарантий ей никто давать не собирался, она решила действовать самостоятельно. Через некую миссис Тернер — устроительницу всякого рода деликатных дел — она вышла на знаменитого лондонского черного мага, астролога и хироманта доктора Симона Формана, который, не уповая на власть колдовских чар, попросту вручил леди Френсис склянку с мышьяком.

У семейства Ховардов был в Тауэре свой человек, лейтенант Хельвис. Через него Френсис стала передавать Овербюри от имени Карра гостинцы, обильно сдобренные содержимым формановской склянки. Вскоре узник уже не мог встать с койки. Тем временем к нему приставили человека миссис Тернер, некоего Дика Уэстона, который периодически ставил ему клизмы с мышьяком и ртутью. Через месяц такого интенсивного "лечения" Овербюри умер. Это произошло 15 сентября 1613 года, а уже в декабре брак Френсис был расторгнут и она обвенчалась с Робертом Карром. В качестве свадебного подарка король пожаловал своему фавориту титул графа Соммерсетского и огромное имение в Честерфорде, в которое супруги отбыли немедленно после свадьбы.

Король Яков недолго скучал по своему фавориту и скоро утешился с другими юношами. Иногда он наезжал в гости к супругам, но эти посещения становились все реже и реже. Приезжал иногда в Лондон и Роберт Карр. Вел он себя развязно и высокомерно, как подобает влиятельному королевскому фавориту. И тут рядом с королем появился новый любимец — юный, красивый, ласковый Джордж Вильерс, будущий герцог Бекингем.

Будучи при дворе человеком новым, Вильерс вовсе не собирался портить отношения со своими предшественниками. При встречах он оказывал Карру всяческое почтение и даже заискивал перед ним. Карр же ни на какие контакты с новым любимцем короля не шел. И тогда Джордж предложил Карру дружбу в том смысле, какой вкладывают в это слово люди нетрадиционной сексуальной ориентации. Разразился скандал, старый и новый королевские фавориты едва не пустили в ход кулаки. Карр пообещал свернуть Бекингему шею и вызвал его на дуэль. Джордж от поединка трусливо уклонился: противник слыл хорошим фехтовальщиком. Желая спасти его репутацию, а может быть, и жизнь, король объявил, что он лично запретил Бекингему драться. Одновременно он запретил Карру появляться при дворе.

Недоброжелатели, а их у Роберта Карра было более чем достаточно, по крохам собирали улики против супругов. Их подозревали в убийстве Овербюри, а также в занятиях леди Френсис черной магией. Во главе этой партии стали униженный и злопамятный Бекингем и жена Якова I королева Анна. Эта женщина, в течение многих лет безропотно мирившаяся с гомосексуальными наклонностями мужа, оказывается, ничего не забыла и не простила. Бывшего фаворита она ненавидела и твердо решила уничтожить его.

Поводом для преследования супругов Карр стал донос жены Симона Формана на собственного мужа, которая приревновала доктора к некой миссис Тернер, соратнице доктора по черномагическим изысканиям. Вскоре был арестован Дик Уэстон, который некогда травил Овербюри в Тауэре. Под пыткой Уэстон признал свое участие в злодеянии.

Во время обыска в доме миссис Тернер обнаружили тайное помещение с магической литературой и восковыми фигурками для инвольтации. Жена Формана весьма кстати предоставила дознанию письма Тернер к ее мужу, в которых обсуждались вопросы теоретической и практической магии. Миссис Тернер и Уэстон отправились на виселицу, сам же доктор Форман таинственно исчез. Удалось избежать наказания и лейтенанту Хельвису: он предоставил следствию письма леди Френсис, косвенно изобличающие ее как отравительницу.

15 мая 1616 года супруги Карр предстали перед судом в Вестминстер-холле. К удивлению присутствовавших, леди Френсис сразу признала свою вину, но полностью отрицала причастность мужа к отравлению Овербюри. Сам же Роберт Карр изначально отказывался признать за собой какую-либо вину, и улик против него у суда не было. Тут в дело вмешалась королева Анна, и под ее давлением суд вынес супругам смертный приговор.

Чета Карров ожидала его исполнения шесть лет. Шесть лет королева и герцог Бекингем требовали их казни, а король Яков отказывался утвердить приговор. Он твердо решил не запятнать рук кровью своего бывшего любовника. Король добился своего. Супругов освободили из Тауэра в 1621 году. Они уехали в деревню и отшельниками прожили в поместье до самой смерти. Френсис умерла через одиннадцать лет, не дожив до тридцати. Роберт скончался в 1645 году, пережив виновника своих несчастий Бекингема на семнадцать лет.

Джордж Вильерс оказался хитрее и практичней прочих фаворитов короля Якова I. Понимая, что король не вечен, он постарался войти в дружбу с принцем Уэльским, будущим королем Карлом I. Влияние на Карла" которого достиг Вильерс, делает честь его психологической проницательности и умению втираться в доверие. Принц родился слабым ребенком. До семи лет мог только ползать на четвереньках, первые слова произнес в пять лет. Но потом стал быстро выправляться и к восемнадцати годам был отличным стрелком, фехтовальщиком и полемистом. Но беспомощное детство, внешне отразившееся только в легком заикании, оставило глубокий негативный след в характере принца. Карл вырос эгоистичным, двуличным, легкомысленным и очень подверженным чужому влиянию. Этим искусно воспользовался Вильерс. Он научился угадывать желания Карла на лету. Тот еще не успел сообразить, чего он хочет, а Джордж уже все продумал, подготовил и организовал. Как писал историк С. Гардинер, "Карл держался за своего фаворита, как немой хватается за человека, умеющего объяснить его мимику окружающим".

Заняв престол после смерти Якова 1, Карл назначил Джорджа Вильерса, удостоенного титула герцога Бекингема, первым министром. И с этого момента изнеженный, женоподобный придворный превращается в воина и государственного мужа. Если раньше он всячески подчеркивал свое равнодушие к женщинам" то теперь по Лондону ходили слухи о его амурных похождениях с участием первых дам королевства и даже простолюдинок. Возможно, что в какой-то степени эти слухи распространяли доверенные люди самого герцога, чтобы создать своему патрону репутацию сверхмужчины. Таким он и представлен в "Трех мушкетерах" — пылким обожателем французской королевы, готовым даже затеять войну ради того, чтобы увидеть свою возлюбленную. "Я лишен возможности видеть вас, сударыня, что ж, я хочу, чтобы вы каждый день слышали обо мне. Знаете ли вы, что за цель имела экспедиция на остров Ре и союз с протестантами Ла-Рошели, который я замышляю? Удовольствие видеть вас. Я не могу надеяться с оружием в руках овладеть Парижем, это я знаю. Но за этой войной последует заключение мира, заключение мира потребует переговоров, вести переговоры будет поручено мне. И я вернусь в Париж и увижу вас хоть на одно мгновение и буду счастлив…"

До сих пор историки оставляют открытым вопрос: имели место романтические отношения между Анной Австрийской и Бекингемом? Так что вышеприведенные пылкие признания оставим на совести Дюма. Зато гибель Бекингема описана в романе достаточно близко к действительности.

После неудачи экспедиции на остров Ре герцог обосновался в Портсмуте, готовя новую эскадру для действий у Ла-Рошели. К этому времени он уже вызывал у соотечественников такую ненависть, что друзья умоляли его носить под одеждой кольчугу. Но легкомысленный герцог отшучивался:

— Кольчуга не защитит от ярости толпы, а убийцы-одиночки я не боюсь: римский дух давно выветрился в Англии…

Утром 23 августа 1628 года, когда Бекингем вышел после завтрака в приемную, к нему подошел один из посетителей и с возгласом "Да помилует Бог твою душу!" вонзил ему в грудь кинжал…

Так на арене истории появился Фелтон. Да, да! Тот самый лейтенант Фелтон, которого Дюма изобразил мрачным, фанатичным пуританином, влюбившимся в коварную миледи и склоненный ею к убийству Бекингема.

В действительности все было гораздо прозаичней. Нет никаких сведений о том, что этот потомственный солдат с северо-востока Англии был религиозным фанатиком, но в английских архивах по сей день хранится найденная в шляпе Фелтона при аресте записка, в которой он объяснял мотивы, толкнувшие его на убийство. Обозленный невыплатой обещанного ему жалования за участие в экспедиции на остров Ре, обойденный в чинах, он долго обретался в Портсмуте, жадно ловя слухи о бесчестности и низости королевского фаворита. И тут он узнал, что в палате общин в Лондоне Бекингема открыто назвали врагом общества! Чаша терпения обиженного офицера переполнилась. На следующее утро он прошел в толпе посетителей во дворец и зарезал герцога Бекингема, который всего четырнадцать лет назад, будучи никому не ведомым Джорджем Вильерсом, очаровал старого короля своими изящными прыжками…

ПИРАТСКАЯ РЕСПУБЛИКА В МАДАГАСКАРСКОЙ ГУБЕРНИИ

В 1718 году во время рекогносцировки осажденной норвежской крепости Фридрихсгаль погиб шведский король Карл XII. Казалось бы, шальная пуля, продырявившая "железную башку" шведского короля, должна была положить конец застарелому соперничеству между ним и русским царем Петром. Но нет! Даже после смерти короля Карла XII Петр I, узнавая о замыслах и планах соперника, стремился перехватить инициативу уже у покойного врага. Наиболее ярко такая политика царя Петра проявилась в деле о так называемом "Мадагаскарском проекте"…

В 1721 году вскоре после заключения Ништадтского мира между Россией и Швецией в Петербурге появился шведский адмирал Даниэль Вильстер. Он изъявил желание поступить на службу в русский флот и представил Петру I проект некой сверхсекретной экспедиции. План этот царем был утвержден, и в обстановке глубокой тайны началась подготовка к его реализации. Лишь ограниченный круг лиц знал, куда, когда и под чьим командованием выйдут в море фрегаты "Амстердам Галей" и "Де Крон де Ливде". Все время, пока корабли готовились к плаванию, адмирал Вильстер, назначенный командовать предприятием, провел в строжайшей изоляции. Похоже, не очень-то доверял Петр шведскому перебежчику.

В начале декабря 1723 года корабли покинули Ревель. Командующему отрядом В иль стер у инструкции предписывали избегать захода в иностранные порты, выходить в Атлантику не через Ла-Манш, а в обход Британских островов, тщательно скрывая свою принадлежность к военному флоту России: для маскировки были запасены английские и португальские торговые флаги. Перед выходом инструкции были вручены и командирам фрегатов — капитану Мясному и капитан-поручику Киселеву, но им было приказано вскрыть пакеты только в море, когда корабли пройдут пролив Зунд. Русским офицерам предписывалось не подавать виду, что им дано задание исполнять приказания Вильстера, сверяя его действия с выданными тайными инструкциями. Впрочем, до выполнения этих предписаний дело не дошло: в балтийских проливах шторм так сильно повредил оба корабля, что они были вынуждены вернуться в Ревель. Экспедиция была отложена, а после смерти Петра в январе 1725 года вовсе отменена. Вот, в сущности, и все, что долгое время было известно историкам о "Мадагаскарском проекте" царя Петра.

В 1867 году историк И. Зайдель опубликовал в "Морском сборнике" статью, в которой впервые пытался разобраться в тайнах "Мадагаскарского проекта". Вот что удалось выяснить исследователю…

В начале XVIII века в Стокгольм была доставлена петиция от пиратов шведского происхождения, осевших на Мадагаскаре.

Они просили у правительства амнистии и права вернуться на родину. Карл XII простил своих заблудших подданных и разрешил им вернуться в Швецию. Однако пираты на родине не появились, а вместо этого выдвинули план создания на Мадагаскаре шведской колонии. Идею поддержал командор Карл Ульрих, стац-секретарь фон Гепкен и несколько высокопоставленных лиц из числа королевских сановников. Но главным зачинщиком проекта был вождь мадагаскарских джентльменов удачи некий англичанин Морган, от имени которого действовал командор Ульрих. Именно Морган предложил шведам колонизировать Мадагаскар и даже взялся частично финансировать это предприятие.

Заняться реализацией проекта шведы смогли только после окончания Северной войны, но нелепый случай поломал далеко идущие планы: Морган попал в английскую тюрьму, где вскоре умер, а без него вся затея развалилась. Подозрительно быстрая ликвидация дела побудила многих историков рассматривать его как авантюру, подброшенную Карлу XII от имени загадочного Моргана какими-то неизвестными миру лицами, возможно, близкими к шведскому двору. Что же касается появления этого проекта в России, то современный исследователь М. Чекуров полагает, что Петр I едва не стал жертвой дезинформации, автором которой был Вильстер. По мнению Чекурова, адмирал был либо шведским агентом-провокатором, засланным в Россию с целью втянуть ее в конфликт с колониальными державами, либо простодушным, малоосведомленным моряком, стремившимся осуществить сомнительный проект, в реальность которого искренне верил. В любом случае, считает Чекуров, план колонизации Мадагаскара был безумной затеей, как для Швеции, так и для России.

И все-таки дело с "Мадагаскарским проектом" обстоит не так просто.

Активизация европейских пиратов в водах Индийского океана впервые отмечается в 80-х годах XVII века: в 1684 году распалось "береговое братство" буканьеров Вест-Индии и многие пираты Тортуги и Ямайки ушли в Индийский океан, организовав новое сообщество на Мадагаскаре и расположенном неподалеку от него острове Санта-Мария. Но времена крупных организованных флибустьерских объединений уже прошли. Англия и Франция твердо решили не допустить возникновения новых пиратских республик в зонах своих колониальных интересов. Джентльменов удачи хватали и вешали на реях королевских фрегатов с такой эффективностью, что мадагаскарские пираты решили прибегнуть к испытанному способу — просить покровительства кого-нибудь из европейских монархов. Выбор пал на шведского короля.

В 1713 году в Стокгольм прибыла пиратская делегация, искавшая покровительства шведской короны. Сенат принял пиратскую петицию, но решение по ней было отложено до возвращения с войны Карла XII. Обнадеженные разбойники вернулись на Санта-Марию, но совет капитанов признал их действия неудовлетворительными и постановил как можно скорее организовать на Мадагаскаре шведскую колонию. В 1718 году для форсирования плана в Европу отправляется сам "пиратский адмирал" Каспар Морган (не путать с "генералом пиратов Ямайки" Генри Морганом).

В Швеции Морган был обласкан, принят высокопоставленными чиновниками, в том числе бароном фон Герцем — одним из самых влиятельных министров Карла XII. 24 июня 1718 года король подписал охранное письмо, в котором Морган объявлялся наместником шведской короны на Мадагаскаре. Были назначены главные лица островной администрации и оговорены основные принципы управления колонией. Но, увы, дальше оформления документов дело не пошло: у правительства не было ни денег, ни кораблей для экспедиции, а гибель короля и последовавшая за ней казнь барона фон Герца вскоре вообще поставили крест на первой шведской экспедиции.

К мадагаскарским планам шведы вернулись уже при преемниках Карла XII — королеве Ульрике-Элеоноре и ее муже Фри-дрихе Гессенском, когда ситуация на Мадагаскаре претерпела кардинальное изменение. В 1718 году после окончания войны между Англией и Францией на Мадагаскар начали прибывать пираты нового типа. Это были главным образом французские каперы, за годы войны вкусившие сладости морского разбоя и не желающие расставаться с этим промыслом. В отличие от старожилов они не искали ни королевского покровительства, ни услуг пиратского сообщества. Еще не хлебнувшие трудностей местной жизни, избалованные легкой каперской добычей, привлеченные перспективой грабежа многочисленных арабских купеческих судов в Красном море, они увлекли за собой и мадагаскарских старожилов. Политику сообщества стали определять новички, лишившие Каспара Моргана былого авторитета. Таковы были условия в 1722 году, когда из Готенбурга вышла в Индийский океан вторая шведская мадагаскарская экспедиция.

Командор Карл Ульрих вел эскадру из пяти военных кораблей, замаскированных под купеческие суда. Инструкции предписывали Ульриху не поднимать военных флагов и избегать захода в порты. В Кадисе эскадра Ульриха несколько месяцев стояла на якорях, ожидая прибытия Моргана, но он так и не появился. К этому времени из-за тяжелейших условий секретного плавания между офицерами эскадры начались распри, и, опасаясь мятежа, Ульрих дал приказ возвращаться назад.

О тайных мадагаскарских замыслах шведов Петру 1 стало известно еще в 1718 году задолго до появления Вильстера. Сведения он получил от агентов русской дипломатической службы в Европе. Вероятна утечка информации из придворных шведских кругов. Идея похода в Индийский океан оказалась созвучна душе русского царя, и он зажегся желанием перехватить инициативу у своего извечного соперника. С этого момента русское правительство стало пристально следить за реализацией шведских планов, связанных с Мадагаскаром.

Кроме Вильстера, который оказался отлично осведомленным обо всех деталях шведского проекта, на русскую службу был принят швед Наркрос. Его командировали в Англию для вербовки осевших там пиратов, которые до этот искали покровительства шведского короля. Несколько позднее русская дипломатическая разведка перекупила копии документов по "Мадагаскарскому проекту" у самого… фон Гепкена!

Неудача первой русской экспедиции не обескуражила Петра. Он тут же назначил в поход другие корабли — "Принц Евгений" и "Крюссер", но их приготовление к плаванию затянулось, и в феврале 1724 года император отменил поход "до другого, более благоприятного времени". В течение всего 1724 года уже больной царь не перестает издавать приказы, связанные с подготовкой мадагаскарской экспедиции. 24 марта он назначает полную готовность кораблей к 15 апреля. 15 апреля он дает пуганный, маловразумительный приказ о вооружении все тех же "Амстердам Галей" и "Де Крон де Ливде". Последний петровский приказ по мадагаскарской флотилии датирован 9 декабря 1724 года. А через полтора месяца, 28 января 1725 года, царь Петр скончался…

До сих пор исследователи спорят о том, был ли шанс на успех у петровской экспедиции? Думается, технические средства для этого у Петра были. Русские моряки могли достичь Мадагаскара и берегов Индии. Тем не менее мадагаскарское предприятие царя было обречено на неудачу. В 1723–1724 годах никакой пиратской организации на Мадагаскаре уже не было. Короткий расцвет, связанный с прибытием на остров французских каперов, закончился очень быстро. Усилия морских держав по искоренению пиратского промысла принесли свои плоды. В 1730 году на острове Бурбон был казнен французами лидер последней активной пиратской группы капитан Лябюз. Этим закончилась история мадагаскарского пиратства, хотя назвать Лябюза, в полном смысле слова, мадагаскарским пиратом можно лишь с большой натяжкой. Фактически русским посланцам на Мадагаскаре в 1725–1726 годах было бы просто не с кем вести переговоры.

В свете всего этого энергия, с которой Петр I в последние месяцы своей жизни занимался подготовкой мадагаскарской экспедиции, достойна лучшего применения. Царь продолжал бороться с тенью умершего Карла XII. Борьба за Мадагаскар, начавшаяся как соревнование двух полных сил и энергии монархов, заканчивалась, когда один из них уже несколько лет лежал в могиле, а другой, больной и одряхлевший, готовился сойти в нее. Напрасными оказались усилия моряков, дипломатов и разведчиков. Ни Россия, ни Швеция не смогли утвердиться на берегах далекого острова.

САМЫЙ ПРАВДИВЫЙ БАРОН НА СВЕТЕ

Он прибыл в Россию в свите герцога Брауншвейгского. Для его патрона этот вояж закончился плачевно — пожизненным заключением и смертью в тюрьме. Сам же барон после десятилетий жизни в России стал популярнейшим персонажем мировой литературы, хотя его самого это не очень радовало…

Барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен родился 11 мая 1720 года в именье своих родителей Боденвердер в герцогстве Брауншвейг. На родовом гербе семейства Мюнхгаузенов изображен пилигрим с фонарем и посохом в руках, что свидетельствует о том, что в роду было немало путешественников. Искать успеха и славы на чужбине было традицией этого германского аристократического рода. Не был исключением и Карл Фридрих.

Тринадцатилетним мальчиком он приехал в Петербург в свите Антона Ульриха Брауншвейгского в качестве пажа. Русская императрица Анна Иоанновна избрала герцога Брауншвейгского в мужья своей племяннице принцессе Анне Леопольдовне. Дальнейшая судьба Антона Ульриха в России сложилась весьма печально, он умер в заточении глубоким стариком, но в первые годы пребывания в империи судьба, казалось, несказанно благоволила к герцогу и его спутникам.

Русская императрица срочно переименовала Ярославский драгунский полк в Брауншвейгский и дозволила герцогу принимать в него на службу по собственному усмотрению выходцев из германских земель. Был зачислен в этот полк и юный паж герцога. В 1737 году семнадцатилетний корнет Брауншвейгского полка Мюнхгаузен принимает участие в походе русской армии под командованием фельдмаршала Миниха на Очаков. Немецкий исследователь Вернер Швейцер, изучивший все известные документы, связанные с жизнью Мюнхгаузена, полагает, что барон находился в свите герцога Брауншвейгского и непосредственно в штурме турецкой крепости не участвовал. Все упоминания о безумной отваге барона Швейцер считает, мягко говоря, преувеличенными. Однако сохранился приказ о досрочном переводе корнета Мюнхгаузена в звание поручика, а в поместье Боденвердер по сей день хранится именной наградной палаш, полученный Мюнхгаузеном от фельдмаршала Миниха. Учитывая, что во времена Анны Иоанновны ордена и награды выдавались очень скупо, можно предположить, что если барон и не был героем, то солдатом он был умелым, как говорили тогда, справным.

В дальнейшем пути барона Мюнхгаузена и его патрона резко расходятся. После кончины Анны Иоанновны, в 1741 году, Антон Ульрих и его супруга принцесса Анна Леопольдовна были арестованы и вместе с детьми сосланы в Холмогоры в Успенский монастырь, а их сын и наследник русского престола Иоанн Антонович заточен в каземат Шлиссельбургской крепости.

После воцарения Елизаветы Петровны Брауншвейгский драгунский полк был переведен в кирасирский и дислоцирован в Риге. В конце января 1744 года через Ригу в Петербург проследовала Ангальт-Цербстская принцесса Софья Августа, ставшая впоследствии императрицей Екатериной II. Начальником почетного караула рижского гарнизона, приветствовавшим принцессу, был барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен. Спустя несколько дней после этого события. 2 февраля, в шведской Пернигельской (ныне Лиепупской) церкви состоялось венчание 24-летнего барона Мюнхгаузена и девицы Якобины фон Дунтен, дочери местного рижского судьи.

Никаких сведений о том, как проходила дальнейшая служба барона, не имеется, но, судя по всему, он продолжал служить в Риге, в том же полку, еще шесть лет. В Боденвердере в Музее Мюнхгаузена хранится подлинный документ — указ, подписанный императрицей Елизаветой, о производстве барона в ротмистры, датированный 1750 годом. Вероятно, в том же году и закончился русский период жизни барона. Он вышел в отставку и отбыл на родину.

Вернувшись в Боденвердер, барон зажил спокойной и даже скучной жизнью средней руки немецкого помещика, которая в последние годы была омрачена семейными неурядицами. В 1790 году умерла латвийская любовь барона — Якобина. Они прожили вместе 46 лет, но детей так и не нажили. Через четыре года престарелый Мюнхгаузен женился на 17-летней Бернхар-дине, дочери соседского помещика. Новая супруга не отличалась скромностью, и барон даже не хотел давать свою фамилию рожденному ею ребенку, который вскоре умер.

Вообще же барон много занимался хозяйством, а в свободное время предавался своему любимому занятию — охоте. По вечерам в Боденвердере собиралась дружеская компания соседей-охотников, ведущих бесконечные беседы о своем любимом занятии. Основной темой рассказов барона были его охотничьи приключения в далекой России, и, судя по всему, Мюнхгаузен, как большинство охотников, был непрочь прихвастнуть. Исследователи полагают, что для барона рассказывать истории, в которых действительность полностью растворялась в изобретательной выдумке, было способом на короткое время вырваться из скучной обыденной жизни немецкой провинции.

На этом можно было бы закончить повествование о Карле Фридрихе Иерониме фон Мюнхгаузене, если бы в 1781 году в восьмом выпуске берлинского альманаха "Путеводитель для веселых людей" не были опубликованы 16 коротких рассказов-анекдотов, авторство которых в предисловии приписывались "остроумному господину М-х-з-ну". Географические координаты и имя (сокращение было более чем прозрачно) не оставляли у барона сомнений в том, что он неожиданно для себя стал автором-юмористом. Барон был шокирован и даже возмущен, но бедняга не представлял, какой ураган обрушится на его убеленную сединами голову через несколько лет.

Возможно, публикация в альманахе и не привлекла бы к себе особого внимания, если бы "Путеводитель для веселых людей" не попался на глаза Рудольфу Эриху Распе. Об этом человеке стоит поговорить особо. Жизнь реального барона Мюнхгаузена может показаться серой и неинтересной по сравнению с жизнью создателя "литературного" Мюнхгаузена.

По профессиональным занятиям Рудольф Эрих Распе (1737–1794) был знатоком и хранителем античных древностей и старинных книг, но жизнь его была полна приключений, граничащих с авантюрами. В молодости он получил образование в Геттингене, старейшем университете Германии и Европы, некоторое время жил в Лейпциге, потом перебрался в Ганновер, где работал в Королевской библиотеке. Именно в это время он завязал знакомства со многими известными писателями и учеными и вступил в масонскую ложу.

В 1766 году Распе переезжает в Кассель и, используя масонские связи, очень быстро становится приближенным и доверенным лицом Кассельского ландграфа. Распе занимается геологией, археологией, библиотечным делом, искусствоведением и, судя по всему, оккультными науками. Пробует свои силы и в литературном творчестве. Он публикует переводы на немецкий язык нескольких произведений английской литературы, известны его комедии и один рыцарский роман. Постепенно он приобретает известность в ученых и литературных кругах Европы. Вскоре, не без помощи влиятельных английских масонов, он избирается членом Лондонского королевского научного общества.

Несмотря на различие в образовании, в нем было много общего с другим знаменитым масоном — "чародеем" графом Калиостро. Необычайно подвижная натура Распе, страсть к путешествиям и приключениям заставляет его бросить спокойную, обеспеченную жизнь и пост хранителя древностей при дворе Кассельского ландграфа. Покидая гостеприимный Кассель, Распе прихватил "на прощание" несколько наиболее ценных античных экспонатов из коллекции двора. После ряда авантюр, опутанный долгами, преследуемый кредиторами и полицией, Распе в 1775 году тайно бежит в Англию. Уже упомянутый Вернер Швейцер предполагает, что Распе был тайным агентом британской дипломатической службы. Судя по всему, прямых доказательств этому нет, но попытки кассельских и ганноверских властей добиться его выдачи окончились безрезультатно. Лондон отказался выдать Распе.

Последние двадцать лет жизни Распе провел в непрерывных скитаниях по Англии, переезжая из одного города в другой, порой кажется, что он скрывается от неведомых преследователей. На жизнь он зарабатывал переводами немецких авторов на английский язык. Именно во время английских скитаний он перевел драму Г.Э. Лессинга "Натан Мудрый". Этот перевод до сих пор не потерял своей литературной значимости, что довольно редко для таких произведений.

Вероятно, именно в поисках заработка Распе обратил внимание на рассказы-анекдоты в берлинском альманахе за 1781 и 1783 годы. Утверждение некоторых авторов, что Распе был лично знаком с бароном Мюнхгаузеном и был частым гостем его пирушек, безосновательно.

Распе перевел рассказы из альманаха на английский и сам дописал еще 9 новелл, связал их в единое целое, фактически создал из сборника анекдотов законченное литературное произведение, которое вышло в свет в Оксфорде в конце 1785 года под названием "Повествование барона Мюнхгаузена о его чудесных путешествиях и походах в России".

В Англии книга сразу приобрела необыкновенную популярность. За год после первого появления она выдержала шесть различных изданий. Распе постоянно дополняет ее новыми новеллами. Он ни сразу не выставил своего имени, ни на одном английском издании. Возможно, он не хотел компрометировать себя в глазах ученых собратьев такой "безделкой" или опасался претензий со стороны здравствующего в Боденвердере барона, а может быть, у него были и другие причины скрывать свое имя. Не стоит забывать о его бурном прошлом. Авторство Распе было установлено уже после его смерти.

В 1786 году произошел чрезвычайно редкий в истории литературы случай — произведение национальной литературы вернулось на родину в переводе с другого языка. Возвратил Мюнхгаузена в Германию немецкий поэт-романтик Готфрид Август Бюргер (1747–1794).

Основой для перевода Бюргера стало второе английское издание. Он значительно переработал текст Распе, дописал, в свою очередь, ряд новелл. Кстати, такие популярные истории о Мюнхгаузене, как полет верхом на ядре, об охоте на уток, о том, как барон вытащил себя с лошадью из болота за косичку, принадлежат перу Бюргера. Первое немецкое издание называлось "Удивительные путешествия, походы и веселые приключения барона Мюнхгаузена на воде и на суше, о которых он обычно рассказывал за бутылкой вина в кругу своих друзей".

Издание Бюргера вышло в Геттингене, но на титульном листе обозначен Лондон. Эта предосторожность была принята с целью оградить автора и издателя от претензий реального барона и его родственников. Так же как Распе, Бюргер имени своего на книге не выставлял, и его авторство было установлено в первой половине XIX века.

Что же касается автора первой публикации рассказов о Мюнхгаузене в "Путеводителе для веселых людей", то имя его неизвестно. Многие исследователи пытались связать эту публикацию с именами Распе или Бюргера. Увы, нет никаких сведений о том, что Распе или Бюргер были знакомы с бароном. Сегодня мы можем смело утверждать, что ни тот ни другой к анекдотам в берлинском альманахе отношения не имеют. Что же касается заметки в петербургском журнале "Печатное искусство" за 1902 год (№№ 7–8), довольно часто цитируемой даже в современной русской литературе, о том, что Бюргер познакомился с бароном на курорте в Пирмоте и там записал его истории, то, по справедливому мнению советского исследователя А.В. Блюма, ее следует отнести к области литературных курьезов. Однако мы можем предполагать, что автором берлинского альманаха был кто-то из соседей или даже родственников барона, хорошо знавший хозяина Боденвердера и наделенный бойким пером.

После второго издания Бюргера, последовавшего в 1788 году, в Боденвердере разразилась настоящая буря. Если до этого в течение нескольких лет барон с раздражением следил за своей возрастающей славой, то после 1788 года он начал получать множество писем от почитателей, а в поместье стали стекаться толпы "паломников", жаждущих лицезреть живого литературного героя. С Карлом Фридрихом произошел редчайший в истории случай, когда реальная личность стала литературным персонажем еще при жизни и под собственным именем.

Барон скончался 22 февраля 1797 года, убежденный в том, что его старость отравлена ветреной женой и беспардонными писаками-щелкоперами. По свидетельству современников, последние годы его жизни прошли в непрерывной борьбе с поклонниками, буквально осаждавшими его усадьбу.

Успех книг Распе и Бюргера породил множество переделок, подражаний и вариаций на тему приключений барона Мюнхгаузена. Все издания о знаменитом бароне, по мнению исследователя А.С. Блюма, можно разделить на три группы: книги, содержащие точный текст английского (Распе) или немецкого (Бюргер) издания; свободные переделки, адаптации, сокращения, следующие за сюжетом, но не дословные; вольные вариации на тему похождений Мюнхгаузена, всевозможные продолжения, стилизации, зачастую не имеющие с первоисточником ничего общего, кроме имени главного героя. Подобные произведения получили название "мюнхгаузиад", и за 200 лет их написано столь великое множество, что они могут послужить темой для отдельного исследования. Среди "мюнхгаузиад" есть не только книги, но и пьесы, музыкальные комедии, фильмы.

Наиболее интересны произведения, в которых приключения барона пытались использовать в политических целях. Первым из таких произведений следует считать "Путевые чудесные приключения барона Мюнхгаузена" на русском языке, вышедшие в Лондоне в 1860 году в издательстве некого Николаса Трюбнера. Официально считалось, что Трюбнер был издателем, специализирующемся на выпуске научных трудов. Однако попутно он широко издавал революционную литературу на русском языке, предназначенную для тайного ввоза в Российскую империю. С 1855 по 1864 год он издал свыше сорока книг на русском языке, в том числе "Полярную звезду", 15 книг Герцена, стихи Огарева, "Путешествие из Петербурга в Москву" А.Н. Радищева, знаменитый сборник стихов "Русская потаенная литература XIX столетия". Его книжный магазин в Лондоне был своего рода явочной квартирой для Герцена и приезжавших в Англию русских революционеров.

В течение долгих лет апологеты Герцена и Огарева писали о Трюбнере как о бессребреннике бескорыстном друге русских революционных демократов. Ныне подобная точка зрения вызывает большие сомнения. Современные исследования английских историков Д. Прайса и Д. Натта установили, что издательская деятельность Трюбнера щедро финансировалась британским правительством. Британское правительство рассматривало выпуск революционной литературы на русском языке как важную задачу в борьбе с Российской империей, в свете обострения русско-британских отношений в период между Крымской войной и польским восстанием. Фактически это означает, что Трюбнер был агентом британского правительства.

В исполнении Трюбнера приключения барона Мюнхгаузена представляли собой маленький томик форматом 0x6 сантиметров (обычный размер для литературы, предназначенной к тайному провозу через границу) с иллюстрациями художника Кроуквила. Что же касается текста книги, то он следует сюжетной канве традиционного Мюнхгаузена, но повсюду безвестный пропагандист вплетает в ткань повествования добавления, цель которых — обличать русское самодержавие и православную церковь. Под его пером барон превращается в раннего народовольца по убеждениям. Текст дополняет предисловие, обращенное к "русским детям" — грубая, вульгарная агитка, направленная против веры в Бога как таковой.

С "революционным" Мюнхгаузеном перекликается "мюнхгаузиада", созданная в Германии в 1943 году. В это время вермахт терпел поражения на всех фронтах, и тогда министр пропаганды Геббельс выдал огромную субсидию на постановку "фильма всех времен и народов" — боевика "Барон Мюнхгаузен". Основной целью этой фантастически дорогой по тем временам картины было продемонстрировать всему миру, что даже во время войны Германия может позволить себе такую роскошь. Был быстро написан абсолютно фантасмагорический сценарий, в котором храбрый немецкий офицер, ариец и сверхчеловек, становится фаворитом императрицы и вершит всеми делами русского государства. Фильм был поставлен режиссером И. Баки, а главную роль исполнил довольно известный актер Ханс Альберст.

Вообще в XX столетии образ бессмертного барона стал приобретать черты, ранее ему никогда не свойственные. В многочисленных "мюнхгаузиадах" барон превращается то в певца "возвышенного обмана", то в личность, находящуюся в трагическом разладе с окружающей действительностью, то в романтического героя, то в клоуна. Среди подобных произведений следует отметить талантливую пьесу "Красный кабачок", написанную в 1911 году русским драматургом Юрием Дмитриевичем Беляевым специально для Александровского театра, представляющую собой тонкую стилизацию под XVIII век.

В пьесе Беляева барон Мюнхгаузен не просто фантазер, а идейный лгун, апостол лжи, считающий, что люди не достойны правды и мир питается ложью и основан на ней. Барон превращается в почти демоническую фигуру, прославляющую и одновременно проклинающую ложь.

Итак, мы видим, что образ барона Мюнхгаузена уже двести лет пользуется особой симпатией литераторов. Кем только не был барон за эти годы!

Он действовал на суше и на море, и даже в космосе (Станислав Лем. Звездные дневники Йона Тихого). Он был лихим кавалеристом, выпивохой и фантазером, был бессовестным и беспардонным вралем, был и несчастным разочарованным романтиком. По воле авторов он менял национальности, имена и политические убеждения — от революционера-демократа до национал-социалиста. Можно предположить, что чудесные приключения барона Мюнхгаузена далеки от завершения. Люди искусства еще не раз будут возвращаться к этому необыкновенно привлекательному, многогранному образу, ибо, нравится нам это или нет, ложь, выдумка, фантазия будут существовать, пока есть человечество. Барон вправе воскликнуть, как восклицает он в своем прощальном монологе в пьесе Беляева: "Я барон Карл Фридрих Иероним Мюнхгаузен. Я тот, которого так любят дети, кого зовут взрослые, тешатся над его рассказами и… гонят прочь. Старый враль! Старый враль! Ах, это надоедливое карканье говорящих ворон. Но ложь моя царствует на свете! Ложь, выдумка, фантазия… Они управляют миром! Жизнь есть ложь, и ложь есть жизнь. Нет ничего правдивее лжи. Попробуйте солгать — завтра это будет открытие, доктрина, факультет".

Ничей сын

Кто были родители Ивана Ивановича Шувалова, основателя первого в России Московского университета и Академии художеств? Как ни удивительно, но историки до сих пор не могут уверенно ответить на этот вопрос!

Многие считали и считают фаворита императрицы Елизаветы Петровны Ивана Ивановича Шувалова двоюродным братом двух известных елизаветинских вельмож — Петра и Александра Шуваловых. Тем более что в окружение императрицы его ввела Мавра Егоровна — жена Петра Ивановича и любимая фрейлина Елизаветы. Царица благосклонно отнеслась к красивому, образованному дворянину, а позже по-настоящему увлеклась им, и осенью 1749 года начался их роман, "случай", как говорили в тот галантный век.

Это необычайно повысило возможности и влияние шуваловского клана при дворе. Благодаря возвышению Ивана Ивановича Шуваловы-старшие достигли вершин власти. Но, делая немало для государства, они не забывали и собственных выгод. При них, по словам историка, "неправосудие чинилось с наглостью, законы стали презираться, и мздоимствы стали явные". Но сам фаворит поведением разительно отличался от своих родственников. Он никогда не злоупотреблял доверием стареющей императрицы и не использовал близость к ней для личного возвышения и обогащения. Казалось бы, "случай" принес ему немало титулов и славы. Он был "генерал-адъютантом, от армии генералом-поручиком, действительным камергером, орденов Белого Орла, Святого Александра Невского и Святой Анны кавалером, Московского университета куратором, Академии художеств главным директором и основателем, Лондонского королевского собрания и Мадридской королевской Академии художеств членом". Звучит громко, но при ближайшем рассмотрении все эти титулы носили скорее не властный, а более парадный, почетный характер.

Отказавшись от предлагаемых ему императрицей графского титула, важных должностей, значительных денежных и земельных пожалований, Шувалов сосредоточился на сфере внешней политики, способствуя сближению России и Франции. Философ и меланхолик, он, не уставая, повторял свою любимую поговорку: "Потихоньку, мало-помалу". Своей чуткостью, вниманием, добротой и щедростью он очаровал многих выдающихся современников — Ломоносова, Сумарокова, Вольтера, Дидро, Гельвеция. Иван Иванович пригласил в Россию многих талантливых скульпторов, художников, архитекторов и основал в 1755 году Московский университет, а в 1757-м — Академию художеств.

После смерти Елизаветы Петровны Иван Иванович удивил петербургский свет неслыханным бескорыстием: вернул воцарившемуся Петру III миллион рублей, подаренный ему императрицей в последние годы жизни. Удалившись от активной государственной деятельности, он получил в свое управление военно-учебные заведения.

С приходом к власти недолюбливавшей его Екатерины II Иван Иванович уехал за границу, где провел 14 лет, живя в Берлине, Вене, Париже, Риме. За рубежом он приобрел множество произведений искусства, которые потом передал Академии художеств и Эрмитажу. Екатерина II изменила свое неблагоприятное мнение о нем, и в 1777 году он вернулся в Россию, где прожил еще двадцать лет, пользуясь благородной славой мецената.

Столь странное для "случайных" людей поведение, скрытность и нежелание распространяться о своих родственниках породили в свое время немало темных слухов о загадочном происхождении Шувалова-младшего. И у придворных сплетников были для этих слухов достаточно веские основания…

Род Шуваловых известен в Костромском уезде с XVI века. Отцом братьев Петра и Александра был Иван Максимович Шувалов, скончавшийся в 1736 году. Точно установлено, что Иван Иванович не был родным братом Петра и Александра, из этого некоторые историки сделали вывод, что у Максима Шувалова (отчество неизвестно) был еще один сын, тоже Иван. Ивана Максимовича-младшего стали соотносить с неким капитаном Иваном Шуваловым, который значится в списках раненых при штурме Очакова. Это единственное упоминание о нем. О поместьях Ивана Максимовича-младшего никаких сведений не обнаружено. Есть смутные сведения о том, что дед Ивана Ивановича владел поместьем где-то в Смоленской губернии, но в данном случае речь, судя по всему, идет о деде со стороны матери.

О матери Ивана Шувалова известно, что ее звали Татьяной и ее фамилия была Ратиславская. Ни отчества, ни сословия, ни годов ее жизни историкам обнаружить не удалось.

Утверждение, что Иван Иванович родился в Москве, восходит к публикации И.М. Снегирева в журнале Министерства народного просвещения за 1837 год. Откуда Снегирев взял эти сведения, неизвестно. Год рождения И.И. Шувалова (1727) определен по надгробному слову, произнесенному белорусским епископом Анастасием Братановским. Петр и Александр Шуваловы никогда не называли Ивана Ивановича кузеном. Поэтому мнение, будто он приходится им двоюродным братом, можно считать только предположением.

Загадочный пробел в генеалогии И.И. Шувалова после смерти Елизаветы Петровны доставил ему немало волнений.

* * *

Ранним утром 20 октября 1777 года дом обер-камергера двора Ивана Ивановича Шувалова посетил весьма странный человек, назвавшийся отставным бригадиром русской армии бароном Федором Фридриховичем Ашем. Визитер был немногословен и вручил хозяину пакет, заявив, что выполняет волю своего покойного отца Фридриха Юрьевича Аша.

В пакете оказалось письмо Фридриха Аша, адресованное Шувалову. Покойный барон обращался к нему как к персоне императорской фамилии — Ваше высочество. Барон писал, что Иван Иванович Шувалов не кто иной, как сын императрицы Анны Иоанновны и ее фаворита герцога Бирона. "По преемственной линии в правлении Всероссийской империей от государя царя Иоанна Алексеевича, по неимению от него наследников, Всевышний Творец предназначил Ваше высочество к принятию Всероссийской императорской короны, чего искренне желают все Ваши верноподданные, которые только известны высокой особе Вашей. Для восшествия Вашего высочества на императорский престол потребно будет освободить дворец от обретающихся ныне в нем императрицы и его высочества. К сей важной и секретнейшей экспедиции Вашему высочеству потребно таких подданных Ваших верных и надежных, которые справедливые причины имеют быть недовольными нынешним правлением. В числе таких известных мне многих персон находится и сын мой старший Федор, писатель сего моего концепта, и который сие Вашему высочеству в собственные руки честь иметь будет передать…"

Вероятно, дочитав это послание, Иван Иванович был близок к обмороку. Фактически ему предлагали возглавить государственный переворот. Отношения между Екатериной II и фаворитом покойной императрицы были далеко не безоблачными. А тут еще появляется какой-то барон, заявляющий о нем как о претенденте на русский трон!

Не долго раздумывая, Шувалов попросил Аша подождать в его доме, а сам поспешил во дворец, где обо всем доложил императрице. Обер-прокурор Вяземский получил приказ арестовать и допросить Федора Аша. На допросе барон подтвердил, что письмо написано им, а подписался под посланием его отец.

Покойный Фридрих Юрьевич Аш, выходец из Силезии, прибыл в Россию в 1706 году и поступил на военную службу. Занимал должности секретарей при штабах русских войск, действовавших в Северной Европе. В отставку вышел в чине подполковника и был определен секретарем при вдовствующей герцогине Курляндской Анне Иоанновне. Аш вел всю переписку герцогини и владел всей информацией, проходившей через ее секретариат. В 1724 году барон был отозван из Митавы в Петербург и назначен почт-директором столицы. Эту должность он занимал до 1764 года, пока ревизия не обнаружила в ведомстве, возглавляемом бароном, растраты огромных сумм. Фридрих Аш был уволен со службы, и на его имущество был наложен арест. Вместе с отставкой пропала надежда получить хорошее имение в России.

Усадьба в Австрии (Силезия тогда входила в состав Австрийской империи), пожалованная Ашу вместе с баронством императором Францем I, находилась в полном запустении, и семья барона быстро обеднела.

Сын старшего барона Федор Фридрихович окончил Шляхетский кадетский корпус и служил в русской армии, откуда вследствие ряда служебных неприятностей был уволен в 1766 году, после чего тридцативосьмилетний бригадир осел в Петербурге…

На допросах Федор Аш заявлял о своей преданности "претенденту" Ивану Ивановичу Шувалову и утверждал: если бы тот приказал ему собрать военных и совершить дворцовый переворот, то он сделал бы это, не колеблясь. Впрочем, никаких реальных следов военного заговора следствие не обнаружило.

Дело рассматривала комиссия из трех сенаторов, которая предложила: отставного бригадира Аша, "как впавшего по безумству в преступление", заключить в Динамюндскую крепость близ Риги. Крепостное начальство получило строжайший приказ никого к узнику не допускать и никаким его речам не верить.

Федор Аш провел в крепости 19 лет. Заключение не сломило его. Иногда он подходил к окну и выкрикивал сквозь решетку: "Виват, великий государь и настоящий император Иоанн Иоаннович!"

Освобожден Аш был уже при Павле I. Генерал-прокурор уговорил барона принять присягу на верность императору Павлу. Ему вернули шпагу и разрешили жить в своем петербургском доме под надзором специально приставленного к нему офицера, но продержался барон на свободе не более месяца.

Однажды, когда мимо дома проходил артиллерийский взвод, он открыл форточку и стал выкрикивать: "Его императорское величество — незаконный государь! Престол принадлежит не ему!" После этого он отдал надзирающему офицеру шпагу и изъявил желание отправиться обратно в крепость. Дело Аша вновь слушала сенатская комиссия и постановила поместить его в арестантский корпус суздальского Спасо-Евфимиева монастыря.

Его освободили лишь в 1808 году благодаря неоднократным обращениям Владимирского губернатора И.М. Долгорукого, который смог убедить сенат, что восьмидесятилетний барон более не опасен для властей.

Некоторые исследователи склонны рассматривать этот, по словам самого Шувалова, "куриоз" как сумасбродную выходку обиженных властью баронов Ашей. Другие усматривают в действиях барона некую неумную и неудачную австрийскую интригу.

Но так ли уж невероятно утверждение Ашей, что Иван Иванович Шувалов — сын Анны Иоанновны и Бирона?

Отношения между Анной Иоанновной и ее любовниками были столь сложными и запутанными, что сегодня разобраться в них почти невозможно и уверенно утверждать ничего нельзя.

Иоганн Эрнст Бирон был человеком незнатного, если не сказать темного, происхождения. Уже будучи герцогом в зените своего фаворитизма, он пытался поднять документы о курляндских дворянах Биронах, известных с XVI века; но курляндское рыцарство сочло, что он не представил достаточных доказательств своей причастности к этому роду. Известно, что некоторое время Иоганн Эрнст учился в Кенигсбергском университете, откуда был изгнан за какую-то скандальную историю и даже сидел в тюрьме за драку. В общество вдовствующей герцогини Анны его ввел ее тогдашний любовник, русский резидент в Курляндии П.М. Бестужев, в 1718 году. Ходили слухи, что от Бестужева Анна Иоанновна родила дочь. Говорили и о сыне Анны Иоанновны от другого ее фаворита, Карла Левенвольде.

В первый раз при митавском дворе Бирон пробыл недолго: его изгнали за попытку оклеветать Бестужева перед Анной Иоанновной. Второй раз Бирон появился при дворе герцогини во время отсутствия Бестужева в 1724 году. Вел он себя на этот раз осмотрительней, всячески демонстрировал свое раскаяние, и когда русский резидент вернулся в Митаву, он выяснил: место в сердце Анны занято новым фаворитом. 1727 год, год рождения И.И. Шувалова, как раз совпадает с наименее изученным митавским периодом отношений между Анной Иоанновной и Бироном.

Достоверно известно, что у Анны Иоанновны были дети от Бирона. Воспитывались они в семье Бирона вместе с его законными детьми. Их сын очень неплохо пожил за счет русской казны, путешествовал по Европе, кутил и даже угодил в Бастилию за подделку векселей. Там, где был один сын, мог быть и второй. А как поступать с внебрачными детьми, петербургский придворный свет знал преотлично — ребенка отдают в приличную семью, подкрепляя "дар" деньгами, деревенькой или чином для официального отца. Таким образом, предположения великосветских сплетников о происхождении Ивана Ивановича Шувалова нельзя считать абсолютно безосновательными. Если же эти предположения верны, то произошло чудо — сын искупил грехи отца перед Россией.

Вина Иоганна Бирона перед Российской империей огромна. Здесь и взяточничество, и казнокрадство, и вывоз огромных капиталов и ценностей за рубеж, и даже торговля русскими солдатами. Но если бы не родился в России Иван Иванович Шувалов, возможно, не было бы в государстве Академии художеств, не скоро бы открылся первый русский университет, угасло бы немало русских поэтов, художников, скульпторов. Вероятно, менее плодотворным был бы творческий путь его друга Михаила Васильевича Ломоносова, заложившего основы русской национальной науки. И сегодня трудно судить, какая чаша весов перевешивает…

КУДА ДЕВАЛСЯ УЗНИК ТАМПЛЯ?

"— Да, мой друг, это истинная правда — вы видите перед собой несчастного, без вести пропавшего дофина Людовика Семнадцатого, сына Людовика Шестнадцатого и Марии-Антуанетты.

— Вы! В ваши-то годы! Да нет! Вы, верно, покойный Карл Великий, вам лет шестьсот — семьсот, самое меньшее.

— Все это от несчастий, герцог, все от несчастий! Несчастья породили эти седые волосы и эту преждевременную плешь. Да, джентльмены, вы видите перед собой законного короля Франции, в синей холстине и в нищете, изгнанника, страждущего и презираемого всеми!"

Возможно, многие читатели улыбнутся, прочитав эти строки и вспомнив, что именно так представился своим спутникам, плывущим на плоту по Миссисипи, один из героев Марка Твена в романе "Приключения Гекльберри Финна". Но, смеясь над похождениями двух твеновских мошенников — "короля" и "герцога", — большинство читателей и не подозревают, что у "короля" был вполне реальный прототип — некий Элизар Вильямс, метис, уроженец штата Нью-Йорк, который в тридцатых годах XIX века выдавал себя за сына французского короля Людовика XVI. Вильямс был лишь одним из многочисленной плеяды лже-Людовиков, которых историки насчитывают более сорока.

Юмористический образ "короля" в романе Марка Твена — это своего рода последний отблеск трагедии, разыгравшейся во Франции в последнее десятилетие XVIII века. Трагедии, которую историки называют "загадкой Тампля".

21 сентября 1792 года Национальный конвент Франции проголосовал за упразднение монархии и провозгласил Францию республикой. Ровно четыре месяца спустя король Людовик XVI сложил голову на гильотине, а его дети — наследник престола (дофин) Шарль-Луи и его старшая сестра Мария-Тереза — были отняты у матери и помещены в парижский замок Тампль.

После гибели Людовика XVI и его жены роялисты в эмиграции провозгласили Шарля-Луи королем Людовиком XVII и назначили его дядю Станислава-Ксаверия, графа Прованского, регентом до достижения Шарлем-Луи совершеннолетия. И, возможно, это обстоятельство сыграло роковую роль в судьбе ребенка…

28 июля 1794 года, после так называемого термидорианского переворота, свергшего власть Максимилиана Робеспьера, один из победителей-заговорщиков, Поль де Баррас, посетил Тампль, чтобы освидетельствовать здоровье двух царственных детей — девятилетнего Шарля-Луи и шестнадцатилетней Марии-Терезы. Состояние принцессы он нашел удовлетворительным, а вот дофин выглядел настолько подавленным и изможденным, что пришлось отложить его высылку за пределы Франции, назначенную Национальным конвентом в начале 1795 года. А 28 июня дофин скончался от туберкулеза лимфатических желез и, возможно, от стремительно развившегося туберкулеза костей. После вскрытия тело дофина было захоронено на парижском кладбище Сент-Мергерит.

Слухи о том, что дофин не умер в Тампле, а был похищен роялистами и вывезен за границу, появились уже в 1796 году. Не заставили себя ждать и многочисленные лже-Людовики, выдававшие себя за спасенного Шарля-Луи. Особенно много самозванцев появилось после реставрации Бурбонов в 1815 году.

В большинстве своем их довольно легко разоблачали. Но оказался среди них человек, от претензий которого не удалось легко отмахнуться. Им был немецкий часовщик Карл-Вильгельм Наундорф, появившийся в Париже в 1833 году и опубликовавший свои мемуары, которые потрясли французское общество.

Наундорф повествовал о событиях, напоминавших приключенческий роман. Он рассказывал, как его похитили из Тампля, посадив в корзину для белья. Упоминал, что освободители обращались с ним не лучше тюремщиков. Что, покинув стены Тампля, он оказался в еще более строгой изоляции. Но наряду с недругами у него нашлись и добрые покровители, организовавшие ему бегство в Америку.

Наундорф безошибочно опознал два десятка бывших домашних королевских слуг, а они признали в нем дофина Шарля-Луи. Он в подробностях рассказывал о последних годах семейной жизни Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Его воспоминания полностью соответствовали тому, что должен был запомнить ребенок в возрасте до девяти лет.

В своих показаниях претендент был столь убедителен, что очень многие французы поверили ему. Масла в огонь добавила встреча Наундорфа со знаменитым ясновидцем Тома Мартеном, состоявшаяся в 1834 году. Они обнялись и расплакались. "Это он, сын Людовика XVI, — объявил прославленный маг и прорицатель, обращаясь к очевидцам встречи. — Однажды он привиделся мне в окружении многих государей…"

Французские власти отказались признать какие-либо претензии на трон со стороны Наундорфа, и он решил отстаивать свои права в суде.

Проверить истинность рассказов Наундорфа в период с 1795-го по 1809 год оказалось невозможно. Но суд установил, что в 1809 году Наундорф явился к полицай-президенту Берлина, вручил ему какие-то бумаги, якобы для передачи прусскому королю, а взамен получил паспорт на имя уроженца Веймара Карла-Вильгельма Наундорфа.

Вначале Наундорф торговал часами в лавке часовщика Ветера, а потом и сам, изучив ремесло, стал мастером. Через некоторое время он осел в Шпандау, а в 1822 году перебрался с семьей в Бранденбург, где связался с какими-то темными личностями, подозревался в фабрикации фальшивых денег, подделке документов, спекуляции недвижимостью и, в конце концов, попал под суд.

Пересланное из Германии в Париж судебное дело еще сильнее запутало ситуацию. Проверка показала, что в Веймаре не родился и никогда не жил никакой Карл-Вильгельм Наундорф и что берлинский полицай-президент Лекок в 1809 году выдал никому не известному бродяге заведомо фальшивые документы. Именно на суде в Бранденбурге Наундорф впервые заявил, что он сын Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Это не произвело на немецких судей никакого впечатления, и претендент получил три года тюремного заключения. Выйдя на свободу, он некото-рое время жил в прусском городке Гроссене, а в 1833 году перебрался во Францию.

Судебный процесс о признании его прав на французскую корону Наундорф проиграл. Роковым для него стал отказ родной сестры дофина Марии-Терезы, герцогини Ангулемской, не то что признать в нем брата, но даже явиться на очную ставку с ним. Французский суд прямо не назвал Наундорфа мошенником, но счел его доказательства недостаточными и выслал за пределы Франции. Наказание поразительно мягкое: авантюрист Ришмон, также выдававший себя за сына Людовика XVI, получил за свое самозванство 12 лет каторжных работ.

Высланный претендент поселился в Англии, сильно бедствовал — у него было девять детей — и даже сидел в долговой тюрьме. Так же, как и раньше, он увлекался химическими опытами и изобретательством, работал над какой-то "машиной разрушения", которая якобы могла в считанные минуты уничтожить целый неприятельский флот, а также над проектом подводного колокола для подъема с морского дна затонувших сокровищ. Последние годы жизни Наундорф прожил в Нидерландах. Может показаться странным, но голландский королевский дом фактически признал его претензии на престол, и его наследникам было предоставлено право носить фамилию де Бурбон. Скончался Наундорф 10 августа 1845 года в городе Дельфте, по-видимому, став жертвой отравления мышьяком. Могила его сохранилась до наших дней.

Ныне в Нидерландах живут его многочисленные потомки, носящие фамилию де Бурбон. Прямая старшая ветвь этой фамилии считается в Нидерландах одной из старейших и прославленных династий цирковых артистов. Потомки претендента на протяжении ста лет неоднократно подавали во французские суды иски о признании их прав на французский престол, но все процессы они проиграли. Летом 1954 года французский апелляционный суд окончательно отказал директору цирка Рене-Шарлю де Бурбону под тем предлогом, что Шарль-Луи, дофин Франции, некоронованный король Людовик XVII, скончался в Тамиле 8 июня 1795 года…

* * *

Кем же был Карл-Вильгелм Наундорф? Мошенником, сумасшедшим или дофином Шарлем-Луи?

Прежде всего, отметем свидетельства пожилых королевских слуг: нельзя полагаться на показания людей, признавших в пятидесятилетием человеке ребенка, которого они знали пятилетним.

Долгое время основным аргументом противников Наундорфа был отказ Марии-Терезы признать в немецком часовщике брата. Но именно этот аргумент не очень убедителен.

Высланная в 1796 году из Франции Мария-Тереза уже в эмиграции в Курляндии вышла замуж за Луи-Антуана, герцога Ангулемского, сына графа Артуа. Позже ее свекор унаследовал французский трон под именем Карла X. При той политической обстановке, которая сложилась тогда во Франции, у мужа Марии-Терезы оставались шансы стать королем Франции, но они напрямую зависели от признания ее брата умершим. Сам Наундорф упорно настаивал на очной ставке с Марией-Терезой. Он был уверен, что, напомнив ей несколько эпизодов детства, о которых могли знать только они двое, сможет убедить герцогиню в том, что он ее родной брат. Но именно этой встречи боялась и всячески избегала герцогиня Ангулемская. Более того, из позднее опубликованных писем Марии-Терезы ясно, что она вопреки своим публичным заявлениям никогда не верила в смерть брата в Тампле.

Характерно и подчеркнутое равнодушие короля Людовика XVIII к памяти племянника. Он был единственным из членов королевской семьи, по которому после Реставрации не служились поминальные молитвы.

Наундорф говорил по-французски очень неправильно, с сильным немецким акцентом, и многие исследователи считали это доказательством его самозванства. Но это ничего не доказывает: попав в абсолютно иноязычную среду, люди часто через 20–30 лет фактически полностью забывают язык своей юности.

Могила дофина на кладбище Сент-Мергерит эксгумировалась трижды. Первая эксгумация в 1846 году подтвердила только, что останки принадлежат ребенку, умершему от костного туберкулеза. Во время второго исследования в 1894 году выяснилось: останки принадлежат подростку 14–15 лет, а дофину в момент смерти было всего 10 лет. В пятидесятых годах XX века это заключение было полностью подтверждено экспертизой под руководством профессора Пюэша. Таким образом, к тайне Наундорфа добавилась загадка двойника дофина, чей прах покоится на кладбище Сент-Мергерит.

В пятидесятых годах по инициативе историка Кастело была проведена трихоскопия (метод опознания человека по волосам). Сравнивались волосы Наундорфа, полученные от его потомков, волосы дофина, обнаруженные в архиве самого Робеспьера, и локон из "шкатулки Дамона". История последней реликвии такова: после смерти дофина в Тампле республиканский комиссар Дамон, питавший тайные симпатии к монархии, срезал с головы умершего принца локон, запечатал его в шкатулку, которая якобы передавалась в его семье из поколения в поколение.

Экспертиза дала абсолютно неожиданный результат: все три образца волос принадлежат разным людям! Это означало, что Наундорф не имеет никакого отношения к дофину, но и на кладбище Сент-Мергерит похоронен неизвестный миру двойник наследника!

Результат экспертизы породил массу самых невероятных версий. Увы, исследователи упустили из вида, что более или менее достоверно была установлена аутентичность волос только Наундорфа; происхождение остальных образцов весьма сомнительно и носит, судя по всему, чисто легендарный характер. Нет никаких документальных подтверждений тому, что в архиве Робеспьера хранились волосы дофина. Эти волосы были получены от потомков некоего Куртуа, чиновника, разбиравшею бумаги Неподкупного после его казни. То же, но еще в большей степени касается локона из "шкатулки Дамона". Таким образом, в данном случае трихоскопия вообще теряет всякий смысл.

Научно доказать, что Наундорф самозванец, не удалось; в то же время очень многое в биографии этого человека говорит за то, что он действительно мог быть сыном Людовика XVI и Марии-Антуанетты.

Даже наименее доказуемая часть его рассказов не несет в себе ничего абсолютно невероятного. Очевидно, роялистам не было смысла похищать дофина из Тампля, если они хотели сделать его "знаменем борьбы" против республики. Конвент уже принял решение о высылке королевских детей из Франции. Им следовало просто немного подождать. Скорее, наоборот, среди французских эмигрантов были люди, которым официальное появление наследника престола на свободе за пределами Франции было крайне невыгодно. В первую очередь это касается дяди дофина, графа Прованского, будущего короля Людовика XVIII, фактически возглавлявшего роялистов в эмиграции на правах регента. И целью похищения дофина могло быть желание этих людей изолировать Шарля-Луи надежнее, чем в стенах парижского Тампля.

Решение об этой операции могло быть принято в кругах, близких к графу Прованскому, не ранее начала 1795 года, когда стало ясно, что вот-вот дофин окажется на свободе. Похищение могло состояться только при поддержке влиятельных членов термидорианского конвента, того же Барраса или Фуке, и людей из охраны Тампля. Именно этим объясняются странные, противоречивые свидетельства тюремщиков и врачей, лечивших дофина.

Вопрос: почему сторонники Людовика XVIII попросту не убили Шарля-Луи? Здесь мы вторгаемся в неясную ситуацию — сложные отношения между различными группировками французских эмигрантов. Очевидно, среди организаторов похищения принца не было единого мнения о его дальнейшей судьбе, и это спасло Шарлю-Луи жизнь.

Что же касается двойника, покоящегося на кладбище Сент-Мергерит, то, скорее всего, его попросту не было. Республиканские чиновники, участвовавшие в похищении дофина, объявили о смерти Шарля-Луи и предоставили для вскрытия труп неизвестного мальчика, умершего от костного туберкулеза в одном из парижских госпиталей. Подросток несколько был похож на принца, но значительно старше по возрасту. Не случайно врач, делавший вскрытие, в своем отчете написал, что ему был предоставлен труп, "как было ему сказано, сына Людовика XVI". Врач явно сомневался, что умерший — дофин.

Историки часто ссылаются на показания двух чиновников Коммуны Герена и Дамона, посетивших дофина незадолго до смерти. Они-де знали Шарля-Луи раньше, они видели его тело после смерти и не заметили никакой подмены. Но их показаниям верить нельзя: если существовал роялистско-республиканский заговор с целью похищения дофина, то можно предположить, что именно эти люди и организовывали техническую сторону операции.

* * *

Судьба дофина Шарля-Луи в семействе Бурбонов была темой болезненной и закрытой. Ведь даже если Шарль-Луи скончался в Тампле, то это не снимает вины с его ближайших родственников, которые так и не предприняли ни одной попытки освободить законного наследника французского престола. Более того, когда испанские Бурбоны выдвинули одним из требований при заключении мира с республиканской Францией выдачу дофина, это предложение наткнулось на неприкрытое сопротивление именно его родственников.

Если же под именем часовых дел мастера Карла-Вильгельма Наундорфа и правда скрывался сын Людовика XVI, то судьба жестоко отомстила Бурбонам. Ведь Наундорф оставил после себя многочисленное, плодовитое, ныне живущее потомство, а королевский род французских Бурбонов не только потерял власть над Францией, но и очень скоро вообще пресекся. Сам же Наундорф, в таком случае, стал жертвой бесчестного поведения ближайших родственников — дяди Станислава-Ксаверия (короля Людовика XVIII) и родной сестры Марии-Терезы. Как тут не вспомнить слова Гека из "Приключений Гекльберри Финна": "Ну а я что тебе говорю, — сказал он своему приятелю негру Джиму, — почти что все короли мошенники, дело известное. Такое у них воспитание…"

ТАЙНЫ МОРЕЙ

ДЕМОН ОКАЗАЛСЯ БЛАГОЧЕСТИВЫМ ОТШЕЛЬНИКОМ

Остров Святой Елены, вошедший в историю как место ссылки и смерти Наполеона, за триста лет до этого прославил благочестивый отшельник, которого долго принимали за демона…

В первой четверти XVI века остров Святой Елены был необитаем, но довольно часто посещался португальскими кораблями на пути из Индийского океана на родину. Мореплаватели пополняли на острове запасы пресной воды. И вот среди португальских моряков неожиданно распространился слух, будто на острове Святой Елены поселился демон, настоящее чудовище без носа и ушей, обросшее седыми космами.

Впрочем, действия этого существа для злого духа выглядели весьма странными. На берегу бухты, куда заходили корабли, моряков ожидали неизвестно откуда взявшиеся козьи бурдюки с пресной водой, груды фруктов, овощей, вяленые козлятина и свинина. Суеверные моряки считали: если злой дух приносит такие дары, то делает это не без лукавства. Это настораживало, и матросы брали эту снедь с оглядкой, опасаясь злых чар.

И вот один португальский капитан решил выяснить эту тайну. Прежде чем высадиться на остров, он долго и внимательно осматривал берега бухты и вскоре заметил существо, статью похожее на человека. Завидев приближающееся судно, оно принялось что-то перетаскивать на берег, а потом замахало морякам какой-то тряпкой. На воду тотчас спустили шлюпку, но когда она уже была неподалеку от берега, чудище пустилось наутек и скрылось в лесных зарослях.

Высадившись на остров, моряки устроили настоящую облаву на демона. Они повсюду натыкались на следы человека, обнаружили большой неплохо возделанный огород и загон, в котором топтались несколько коз. В конце концов следы привели португальцев к пещере, у входа в которую догорал небольшой костер. Из глубины пещеры доносилось хриплое прерывистое дыхание.

Один из матросов зажег факел, и из тьмы возник страшный лик. Это было лицо урода — без носа и ушей, покрытое шрамами, обрамленное спутанными прядями волос. И все же это был человек, ибо раздался хриплый, неторопливый голос на чистом португальском языке:

— Вы явились за мной?

Изумленный капитан ответил невпопад:

— Благодарю за подарки.

Тогда голос прозвучал снова:

— Поклянитесь Иисусом, что вы пришли не по мою душу!

Капитан вздохнул с облегчением: нечистая сила не может упоминать имени Христа. Дальнейший разговор был уже не столь напряженным.

— Скажите, как вы сюда попали?

— В наказанье за грехи.

— Неужели ваши грехи были столь тяжки?

И тогда незнакомец поведал морякам свою историю…

Драматическая судьба Фернандо Лопеса известна историкам со слов португальского мореплавателя и картографа XVI века Гомеша да Алькобаса. Но и он, судя по всему, слышал ее не лично, а запомнил со слов одного из моряков, присутствовавших при встрече Лопеса с соотечественниками. Некоторые пробелы в рассказе Алькобаса дополнены архивными изысканиями исследователей конца XIX века.

Фернандо Лопес родился в последнее десятилетие XV столетия в одной из прибрежных деревушек неподалеку от Лиссабона. Его отцом был испанский моряк, перешедший на португальскую службу, имя и происхождение матери неизвестно. Подобно своему отцу и братьям, Лопес избрал морскую службу, но морская карьера не очень привлекала Лопеса, он грезил, как и многие португальцы в те времена, сказочными богатствами Востока.

Около 1508 года Фернандо Лопес обосновался в Гоа — мусульманском княжестве на западе Индии. В Гоа Лопес из корыстных побуждений принял ислам, чтобы наладить отношения с местными купцами, получить от властей кое-какие привилегии и организовать выгодную торговлю экзотическими восточными товарами. Однако в 1510 году Гоа было захвачено португальским конкистадором Альфонсо Альбукерке. Узнав, что в Гоа обретается несколько его соотечественников, принявших ислам, Альбукерке жестоко покарал отступников. Он приказал отрезать им носы и уши и в кандалах отправить в Португалию. Среди несчастных оказался и Фернандо Лопес.

Когда корабль с провинившимися зашел на Святую Елену пополнить запасы воды, Лопес ухитрился бежать и спрятаться на острове. Капитан не стал тратить время на поимку беглеца и, будучи гуманным человеком, перед отплытием оставил на берегу кое-какие инструменты и сундук с одеждой.

Лопес воспрял духом. На острове водились дикие козы и свиньи, к тому же беглец обнаружил запущенный огород, который, вероятно, развели пираты или португальские работорговцы, бывавшие на острове наездами. Поскольку недостатка в пище он не испытывал, то решил заготовлять припасы для заходящих сюда кораблей, надеясь таким образом искупить грех отказа от христианской веры.

Вскоре после того как история Лопеса стала известна португальским морякам, он прославился настолько, что сам король Эммануэль Счастливый пожелал лично встретиться с "бывшим вероотступником, добровольно обрекшим себя на жизнь отшельника-благодетеля на острове печали и уныния".

Фернандо Лопес в конце концов решился покинуть Святую Елену, На родную землю он ступил не как кандальник, а как национальный герой. Его встречали от имени короля, всячески обхаживали и выражали величайшую благодарность за помощь, оказанную страждущим мореплавателям. Ему назначили пожизненную пенсию, равную пенсии капитана королевской армии, которая гарантировала ему безбедное существование. Но Фернандо Лопес неожиданно затосковал, отказался от всех благ и пожелал вернуться на остров Святой Елены.

Желание героя поначалу многих удивило. Потом вызвало возмущение, Лопеса стали обвинять в черной неблагодарности. Однако в дело вмешался сам король Эммануэль — он дал Лопесу время на раздумье, пообещав, что если решение отшельника останется неизменным, он прикажет доставить его на Святую Елену.

Фернандо Лопес совершил паломничество по местам христианских святынь Португалии и даже попытался принять постриг в одном из доминиканских монастырей, но в этом ему по неизвестной причине было отказано. Возможно, из-за его прошлого вероотступничества. Вернувшись из паломничества, он обратился к королю с нижайшей просьбой вернуть его на любимый остров.

Спустя некоторое время Лопес, нагруженный сельскохозяйственными орудиями и семенами, сошел с корабля на берег Святой Елены. Он снова стал жить как отшельник, и так же продолжал заготовлять припасы для кораблей и избегать встреч с их командами. Если же такие встречи происходили, Лопес был вежлив, приветлив, но держался очень сдержанно. Моряки, часто посещавшие Святую Елену, знали о странностях отшельника и своего общества ему особенно не навязывали. В 1546 году команда одного из португальских кораблей, зашедшего в бухту Святой Елены, не обнаружила на берегу припасов. Встревоженный капитан срочно организовал поиски Лопеса. Худшие предположения моряков оправдались — "ангел-хранитель" острова Святой Елены скончался. Фернандо Лопес провел на острове в общей сложности тридцать четыре года, на шесть лет больше, чем литературный Робинзон Крузо.

Лопеса похоронили на Святой Елене, но говорили, будто через несколько лет один из его племянников перевез прах дяди на родину и захоронил его в одном из монастырей на юге Португалии. Однако никаких документальных подтверждений этому нет, как нет могилы Лопеса на любимой им Святой Елене…

"ОСТРОВА ЖЕНЫ ХУДОЖНИКА"

За века мореплаваний моряки нанесли на карты великое множество островов, существование которых в дальнейшем не подтвердилось, и специально для них картографы ввели обозначение "ED-острова", что значит "existence doubted" — существование сомнительно.

Первой такой землей считается остров Брэзил, который впервые появился на карте Анжелино Дульсерта в 1325 году. Остров выглядел как большая окружность на широте Южной Ирландии и назывался "Insula montonis sive abresil" ("Остров баранов, или Брэзил"). Единственным человеком, когда-либо утверждавшим, что он приставал к Брэзилу, был ирландский капитан Джон Нисбет. В 1674 году он бросил якорь в гавани Киллибегс и там рассказал свою историю. По его версии, Брэзил был большой черной скалой, населенной черными кроликами и злым колдуном, который жил в неприступном замке. Нисбету удалось победить колдуна с помощью огромного костра. Ведь известно, что огонь — это свет, побеждающий власть тьмы. Историю Нисбета подтвердили несколько спившихся шотландских матросов, и нет никаких сведений о том, что эта сказка была принята всерьез. Но несмотря на это, начиная с XVI столетия, Брэзил постоянно появлялся на картах, то в американских водах, то к югу от Ирландии. 19 апреля 1719 года история Нисбета в пересказе некого Энтони Ларкина появилась в альманахе Уильяма Тейлора тиражом более 3000 экземпляров, что в два раза превышало тираж "Робинзона Крузо", выпущенного Тейлором в свет 25 апреля 1719 года. В XVIII веке остров Брэзил прочно расположился в середине Северной Атлантики, где продолжал оставаться на каргах и в XIX веке. К этому времени он уменьшился и из крупного острова превратился в маленькую скалу Брэзил, которая была зафиксирована на известной карте Северной Атлантики Джона Перди 1825 года. В 1873 году, когда во время плаваний по этому часто посещаемому району океана не было обнаружено предполагаемой скалы, британское Адмиралтейство сочло возможным убрать ее со своих карт.

Похожая история произошла с островом Святого Брендана, о котором постоянно сообщают моряки начиная с XVI века. Этот остров то появляется, то исчезает в Канарском архипелаге и назван в честь средневекового ирландского монаха, якобы заброшенного туда морской стихией. Древние ученые, включая Птоломея, были убеждены, что в Канарском архипелаге есть восьмой остров, именуемый Апроситом, берега которого считались неприступными.

Все, кто наблюдали этот остров и якобы высаживались на него, утверждают: он скалист, покрыт растительностью, на нем есть пресная вода. В 1570 году испанский губернатор получил более ста письменных свидетельств от канарцев, которые видели остров Святого Брендана к северу от острова Йерро. Некий португальский капитан утверждал, что высадился на остров и обнаружил на нем распаханные земли, домашних животных, а также отпечатки исполинских человеческих стоп. Буря вынудила мореплавателя покинуть остров, а когда океан успокоился, земли уже не было. Один испанский капитан вроде бы тоже сумел высадиться на Святом Брендане, но и ему пришлось покинуть остров из-за внезапного шторма и "ощущения, будто остров движется".

Ученые считают рассказы об острове Святого Брендана морскими байками. Однако остров никак не желает окончательно ис-чезнутъ в пучине. Его видели в 1936 и 1956 годах, а в 1958 году остров удалось даже сфотографировать. Согласно последней версии, остров вполне может оказаться оптической иллюзией — отражением острова Лас-Пальмас, наблюдаемым при определенных атмосферных условиях.

Если сведения об островах Брэзил и Святого Брендана можно объяснить легендами, матросскими россказнями или миражом, то с землей Дэвиса все обстоит значительно серьезнее, ибо в документах указывались ее координаты, считавшиеся довольно точными. Эта земля, названная в честь английского пирата Джона Дэвиса, была описана неким Лионелем Уофером, служившим врачом на корабле знаменитого морского разбойника. В 1687 году после набега на Панаму пираты обогнули мыс Горн и на 20°27′ южной широты заметили обширную полосу земли, длину которой они определили в 40–50 миль. Самым убедительным доказательством, что это не мираж и не скопление облаков у горизонта, были стаи птиц, которые могли подниматься в воздух только с земли. Однако все попытки обнаружить землю Дэвиса, предпринятые на протяжении последующего столетия, оказались безуспешными. Во время одной из этих попыток голландский капитан Роггевен открыл остров Пасхи, что в последствии дало основания утверждать, будто этот остров и был землей Дэвиса. Ведь Уофер, не будучи штурманом, не отличался щепетильной точностью в определении координат…

Более загадочна история островов Аврора, названных в честь испанского фрегата, сообщившего о них в 1762 году. В последующие четырнадцать лет было получено два заслуживающих доверия подтверждения того, что на 52°37′ южной широты и 47°49′ западной долготы есть неизвестные острова. В 1794 году испанский корвет "Атревидо" достиг указанного района и действительно обнаружил три острова. По записям капитана Бустаменте, центральный и самый большой из них был увенчан горой, похожей на палатку. Остров к северу от него представлял собой пик меньшего размера, а самый южный — большая скала в форме седла. Все острова были покрыты снегом. Бустаменте подтвердил координаты островов, они были занесены на карты и… навсегда исчезли из океана! Мореплаватели, исследовавшие этот район в 20-х годах XIX века, ничего не обнаружили. Благодаря Эдгару По острова Аврора приобрели некоторую литературную известность: именно их искали путешественники в "Повести Артура Гордона Пима", принадлежащей перу знаменитого писателя.

Что же могло быть принято за острова Аврора? Некоторые полагают, что это были крупные айсберги! Другие считают; что мореплаватели приняли за острова скалы Шаг, действительно находящиеся на этих координатах. Оба объяснения неубедительны, потому что не могли опытные мореплаватели XVIII века принять за настоящие острова три случайно сцепившихся айсберга и не мог капитан Бустаменте, проведший половину своей жизни в околоантарктических водах, принять совсем небольшие скалы Шаг за крупные острова, просуществовавшие на морских каргах до 70-х годов XIX века.

Среди легендарных островов самым живучим считается остров Майда: впервые появившись на картах в Средние века, он продержался на них до 1906 года! Мореплаватели всегда помещали его в северной части Атлантики южнее Исландии и западнее Бреста. С начала XVI века за ним твердо закрепилось название Майда. На всех картах его очертания сохраняли одну и ту же конфигурацию: полумесяц или окружность с впадиной с одной стороны.

22 августа 1948 года грузовое судно "Америкен Сайентист", проходя под южной оконечностью Гренландии точно на широте Бреста, обнаружило загадочный феномен. Согласно морским картам, глубина под его килем должна была составлять более 4 километров, а гидролокатор показывал всего 36 метров. Капитан приказал дважды обойти это место и тщательно зафиксировать показания гидролокатора. Так была обнаружена не отмеченная на картах подводная возвышенность диаметром около 28 километров. Глубина над ней составляла всего 30–60 метров, а за ее пределами резко возрастала до нескольких километров, обычных для этого района Атлантики. Более тщательные обследования подтвердили наличие на небольшой глубине округлой возвышенности; более того, в северной части мели была обнаружена выемка глубиной до 160 метров, которая, поднимись эта мель на поверхность, вполне могла стать заливом, придав очертаниям острова вид полумесяца.

Похоже, в Средние века здесь действительно находился остров, в результате какой-то тектонической деятельности погрузившийся под воду на глубину, достаточную, чтобы над ним безопасно могли проходить корабли… Не могли ли приключаться подобные истории и с другими островами-призраками, загадочно исчезавшими с поверхности океанов, оставив лишь свои следы на картах?

Самым романтическим среди островов-призраков можно считать остров Саксемберг, открытый голландцем Линдеманом в 1670 году на 30°40′ южной широты и 19°30′ западной долготы. Составил он и карту острова: низины с неожиданно высоким пиком, напоминающим колдовской колпак. Открытие не вызывало интереса, пока в 1757 году в Милане не вышла книга под названием "Необыкновенные приключения Жака Периго, моряка из Нанта". В ней от первого лица рассказывалось о том, как французский шкипер Периго потерпел кораблекрушение в Атлантике и попал на остров, населенный эфирными существами наподобие эльфов. Он прожил на острове 20 лет, набрался от островитян нечеловеческой мудрости, обучился чародейству и даже вступил в брак с одним из эфирных созданий.

Нетрудно заметить сходство названия этой книги с названием известного романа Дефо — "Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка". Однако текст этого произведения, написанного на итальянском языке, представляет собой то ли подражание, то ли пародию на литературу другого английского классика — Джонатана Свифта. Но удивительно то, что местоположение и ландшафт острова, на который попал Периго, точно совпадают с отчетом Линдемана, хотя его название давалось с некоторым искажением — Саксембург вместо Саксемберг.

Об острове вновь вспомнили в 1804 году, когда Галловей, капитан американского китобойного судна "Фанни" из Нантакета, сообщил, что не только заметил этот остров, но и наблюдал его в течение четырех часов. Он полностью подтвердил описание острова и уточнил данные Линдемана о его долготе: Галловей пользовался хорошим хронометром, которого у Линдемана быть не могло. После этого считавшийся сомнительным отчет Линдемана извлекли на свет божий, стряхнули с него пыль, и остров Саксемберг был водворен на карту.

В 1816 году некий Хэд, капитан китобойца "Покамтук", наблюдал остров в течение шести часов. Его описание полностью совпадает с описанием Галловея. Хэд был знаком с отчетом Галловея, и в принципе можно предположить, что он увидел то, что хотел увидеть. Но едва ли можно допустить, что Галловей был знаком с отчетом Линдемана, которому никто не верил. Несомненно, Линдеман и Галловей видели что-то независимо друг от друга и приблизительно в одном и том же месте, но с тех пор систематические поиски в этом районе ничего не дали. Остров Саксемберг будто в воду канул…

Как видим, описание островов-призраков нередко служило источником вдохновения для романтически настроенных писателей. И это наводит на мысль о глубокой внутренней связи между мореплавателями и людьми творчества. До начала XVII века карты воспринимались не только как навигационный документ, но и как произведение искусства, при создании которого не возбранялось руководствоваться эстетическими соображениями. В связи с этим вспоминается забавный эпизод из жизни известного английского мореплавателя, пирата и администратора Уолтера Рейли (1552–1618). Однажды он захватил корабль, на борту которого находился знатный испанец, уполномоченный своим королем основать несколько колоний в районе Магелланова пролива. Изучая захваченные карты, сэр Уолтер обнаружил на них несколько неизвестных островов. Когда он стал расспрашивать пленника, тот только рассмеялся в ответ.

— Это, — сказал он, — "острова жены художника". Когда наш картограф рисовал эти карты, сидевшая рядом с ним жена упросила его нарисовать несколько островов специально для нее: очень уж ей хотелось почувствовать себя правительницей воображаемого королевства…

СТРАННЫЙ КАПИТАН ДАМПИР

(Он мечтал захватить манильский галеон, а стал основателем нового литературного жанра)

В лондонской Национальной галерее висит портрет работы Томаса Мюррея, с которого на зрителя смотрит худощавый, несколько высокомерный человек с умным, проницательным взглядом, сжимающий в руке богато изданную книгу. Надпись под портретом гласит: "Уильям Дампир — пират и гидрограф".

К тому, что изображенный на полотне человек был пиратом и гидрографом, следовало бы добавить, что он был зоологом, ботаником, метеорологом, картографом, отчасти этнографом, и наконец — очень известным в свое время литератором. Случилось так, что ныне имя Уильяма Дампира известно в основном историкам пиратства, что несправедливо. Ведь Дампир был основателем целого жанра в английской литературе — записок о морских путешествиях в дальние страны.

* * *

Если подробные сведения о путешествиях Дампира мы можем почерпнуть из его книг, то биография и личная жизнь знаменитого пирата и исследователя во многом не известна. Нет даже точных дат его рождения и смерти.

Установлено, что родился Уильям Дампир в Сомерсетшире, в деревушке Ист-Кокер в сугубо сухопутной семье фермера-арендатора. Крещен был 5 сентября 1651 года. Отец Уильяма умер, когда тому было семь лет, еще через семь лет умерла мать. В семье Дампиров было четверо сыновей, но о братьях Уильяма, кроме старшего Джорджа, нет никаких сведений, предполагают, что они умерли в детском возрасте.

Заботу о судьбе и образовании юного Дампира взял на себя местный помещик полковник Хеляр. Он послал Уильяма учиться в школу соседнего городка. Но юноша быстро закончил свое образование. Немного научившись арифметике, письму и латыни, которую очень полюбил, он вскоре оказался на борту корабля, как он сам выражался, "удовлетворяя свою рано возникшую страсть видеть мир".

Первое плавание Дампир совершил во Францию в качестве матроса купеческого судна. Некоторое время он служил на торговых судах, занимался рыболовным промыслом в водах Ньюфаундленда. С началом очередной (третьей) англо-голландской войны мы видим его в составе команды "Ройял Принса", флагманского корабля знаменитого адмирала Эдварда Спрейджа. Впрочем, участвовать в боевых действиях ему не пришлось. Заболев, он наблюдал сражения с борта госпитального судна.

В 1674 году Дампир уже на Ямайке, в качестве доверенного агента своего покровителя Хеляра. Он служит на принадлежавшей тому сахарной плантации. Но вскоре, не поладив с управляющим, он вновь уходит в море и ходит на каботажных судах в водах Ямайки. Позже некоторое время Дампир заготовлял древесину на экспорт в джунглях Гондураса.

Знакомство с пиратами Дампир свел в 1679 году, когда он затеял какую-то торговую авантюру в Москито-Кост (побережье залива Кампече). Судно, на котором он находился, в одной из гаваней западного побережья Ямайки наткнулось на пиратскую эскадру под командованием Шарпа, Соукинса и Коксона. Все трое в прошлом были ближайшими сподвижниками знаменитого буканьера Генри Моргана. Уильям Дампир решил присоединиться к ним. Так началось его первое кругосветное плавание, затянувшееся на 12 (!) лет.

Дампир был третьим по счету англичанином, после Дрейка и Кавендиша, совершившим плавание вокруг земного шара. Но в его путешествии была одна любопытная особенность. В отличие от предшественников в распоряжении Дампира не было своего корабля и команды. Он был нищим моряком, и кругосветное плавание было его личной целью, но не целью капитанов, под командованием которых он служил. Поэтому Дампир очень легко переходил с одного корабля на другой, медленно, но упорно воплощая свою цель в жизнь. В этом смысле его первое кругосветное плавание очень напоминает путешествия автостопом, столь популярные у молодежи Западной Европы лет тридцать назад.

За 12 лет Уильям Дампир дважды пересек Атлантику, сперва к западному побережью Африки, потом обратно к побережью Южной Америки, обогнул мыс Горн, пересек Тихий и Индийский океаны и, возвращаясь в Англию, прошел вдоль всего западного побережья Африки. За это время он участвовал во многих пиратских авантюрах. Он был участником буканьерского похода на Панамский перешеек под командованием Коксона и Шарпа, в ходе которого были разграблены несколько испанских городов, под руководством капитанов Кука и Свана пиратствовал у западного побережья Южной Америки, наводя ужас на испанские корабли и береговые гарнизоны от Чили до Мексики. Впрочем, за это время он также успел проработать год на табачной плантации в Вирджинии и послужить главным артиллеристом в Аче (Суматра), в форте, принадлежавшем английской Ост-Индской компании. Из форта ему пришлось бежать, спустившись ночью по веревке из пушечной амбразуры, поскольку губернатор не хотел отпускать опытного пушкаря, а того снова позвал ветер странствий.

16 сентября 1691 года Уильям Дампир ступил на землю родной Англии. В карманах у него не было ни пенса. Единственным имуществом пирата были дневники, записи и "раскрашенный принц" — мальчик раб по имени Джоли, подаренный Дампиру знакомым капитаном. Дампир считал Джоли ценным приобретением, ибо тот с ног до головы был покрыт причудливой татуировкой. Дампир рассчитывал показывать его в Лондоне за плату, но Джоли не выдержал сырого английского климата и вскоре умер.

Следует отметить, что и в дальнейшем все деловые начинания Дампира кончались полной неудачей.

Уильям Дампир был редким исключением среди пиратов. Это уникальный в своем роде образец флибустьера-бесеребреника. В своих морских авантюрах он руководствовался не столько жаждой богатства, сколько жаждой славы, неистребимой любознательностью, стремлением постоянно узнавать что-то новое, а также отвращением к спокойной, сколько-нибудь упорядоченной жизни. Куда бы судьба ни забрасывала его, будь то Панамский перешеек, острова Тихого океана или юг Африки, он везде старательно описывал природу и встреченных людей. Особенно его интересовала ботаника. Он составлял карты незнакомых берегов и интересовался направлением ветров. Карты, выполненные Дампиром, отличаются высокой точностью и техникой исполнения. Составленная им карта направлений ветров в южных морях потрясла современников, особенно в части, относящейся к Тихому океану, в то время фактически не исследованному европейцами. В моменты смертельной опасности, а таких случаев во время скитаний на долю Дампира выпало немало, он бросал добычу, оружие, провиант; но любой ценой стремился спасти свои записи. Бросаясь в воду тропических рек, он в первую очередь следил за тем, чтобы не намокли его бумаги, а во вторую очередь — пороховница.

В 1697 году в издательстве Джеймса Нептона вышла в свет книга Дампира "Новое путешествие вокруг света". Книга была посвящена президенту Королевского научного общества. Это не осталось незамеченным, и в том же году Дампир получил должность на таможне. Его стали приглашать экспертом в Совет по торговле и предпринимательству, поскольку его книга свидетельствовала о глубоких познаниях автора в вопросах морской торговли и организации плантаций. Привлекался Дампир и в качестве эксперта по вопросам борьбы с пиратством. В сентябре 1698 года он консультировал Совет относительно маршрута для эскадры военных кораблей, посылаемых на борьбу с пиратами в водах Мадагаскара.

Вскоре в качестве приложения к первой книге Дампира выходит вторая — "Путешествия и открытия". В ней были материалы, не вошедшие в первую книгу.

Вторая книга вышла тогда, когда Дампир снова был в плавании, в качестве капитана корабля королевского военно-морского флота "Роубак". Президент Королевского общества представил Дампира графу Оксфорду, первому лорду Адмиралтейства, и тот принял предложение Дампира об организации плавания с чисто научно-исследовательскими целями к берегам Новой Гвинеи и Новой Голландии (так тогда называли уже открытые берега Австралии). В то время было еще не известно, является ли Новая Голландия отдельной землей или частью Новой Гвинеи. Третья, последняя книга Дампира, представлявшая собой отчет о плавании в Новую Голландию, вышла в свет двумя частями в 1703 и 1709 годах. В ней были описания флоры и фауны исследованных земель и навигационные данные, сильно упростившие задачу последующим исследователям. В целом же экспедиция дала довольно скромные результаты. Дампир наносил на карты встреченные острова и давал им названия, но большая часть этих земель была открыта до него. Единственной землей, которую, правда, открыл Дампир, был остров Новая Британия. Пролив между Новой Британией и Новой Гвинеей и сегодня носит имя Дампира. Закончилась же эта экспедиция скандалом и судебным разбирательством.

С первых дней плавания Дампир не поладил с командой и своим первым помощником лейтенантом Фишером. Фишер подозревал Дампира в том, что он может примкнуть к пиратам вместе с королевским кораблем, а Дампир подозревал Фишера в том, что он распускает о нем клеветнические слухи среди членов команды и даже подстрекает их к бунту. Дело дошло до того, что Дампир начал ночевать на палубе, сжимая в руках по пистолету.

Разрядилась эта ситуация вульгарной потасовкой. Во время очередной ссоры Дампир набросился на Фишера и, орудуя тростью, загнал своего помощника в каюту, где держал его в кандалах до тех пор, пока не сдал в португальскую тюрьму в Бразилии. Через три месяца доставленный в Англию Фишер состряпал против Дампира огромное судебное дело.

На обратном пути в Англию ветхий, изношенный "Роубак" дал течь и затонул около острова Вознесения в Атлантике. Через несколько месяцев команду "Роубака" снял с необитаемого острова английский военный корабль. В августе 1701 года Дампир был в Лондоне.

Вскоре состоялось слушанье дела "Фишер против Дампира". Военный суд вынес приговор в пользу лейтенанта. Дампира уволили с флота и присудили к выплате большого штрафа, но, несмотря на это, через год новый лорд Адмиралтейства, муж королевы Анны принц Георг Датский, представил Дампира Ее Величеству в связи с выходом первой части "Путешествия в Новую Голландию". Таким образом, заслуги Дампира были признаны официально. Литературный успех открыл капитану двери во многие высокопоставленные дома; завязались у него связи и в литературных кругах.

Наибольшее влияние труды Дампира оказали на творчество Джонотана Свифта. Лично с Дам пиром он знаком не был, но внимательно читал его книги, и именно под их влиянием у Свифта возникла идея создания острой политической сатиры на нравы современной ему Англии в форме путевых заметок моряка. Гулливер в сочинениях Свифта упоминает о своем родстве с "кузеном Дампиром", а капитан Пикок, с которым Гулливер совершает плавание в страну Гуингнимов, попросту списан с капитана Дампира. Вымышленные карты, помешенные в книгах о Гулливере, даны по образцу карт из книг Дампира. Лилипутия показана к югу от Суматры и названа как открытая в 1699 году вскоре после того, как Дампир побывал в этом районе и описал его. Аналогично земля Гуингнимов находится к югу от Австралии. Описание звероподобных людей йеху напоминает описанных Дампиром аборигенов Австралии. Зачастую Свифт в речах Гулливера пародирует стилистику и речевые обороты Дампира. Можно смело сказать, что если бы не было пирата Уильяма Дампира, то, вероятно, мир никогда бы не узнал судового врача Лемюэля Гулливера.

Со временем между реально существовавшим капитаном Дампиром и вымышленным Гулливером проявилась странная мистическая связь. Какой бы художник в какие бы времена ни брался иллюстрировать "Путешествия Гулливера", он обязательно наделял Гулливера внешними чертами капитана Дампира, хотя, возможно, никогда не видел того единственного портрета, висящего в Национальной галерее Лондона.

Успех книг Дампира так воодушевил его издателя Нептона, что в последующие годы он опубликовал дневники еще нескольких флибустьеров, таких, как Лионель Уофер, Бартоломей Шарп, Уильям Коули. Двух последних Дампир неплохо знал по совместным пиратским авантюрам. Так были заложены основы жанра — литературы о морских путешествиях, получившего огромное распространение в следующем столетии. В течение трех десятилетий после выхода книг Дампира количество издаваемой пиратской мемуаристики непрерывно возрастало. Пиратов-писателей можно насчитать не менее десятка. Выходят книги Бэзила Рингроуза, Кука, Феннела, Чарльза Джонсона. Впрочем, книгу никому неведомого капитана Джонсона "Общая история разбоя и убийств, совершенных известными пиратами", многие исследователи считают работой Даниэля Дефо. Справедливости ради отметим, что большая часть пиратской литературы была обычным обывательским чтивом, единственной целью которого было развлечь читателя. Чего нельзя сказать о книгах Дампира, представляющих собой не просто путевые заметки, а серьезные научные труды, содержащие массу информации по естественным наукам и навигации.

Причудливо переплелись приключения Уильяма Дампира с творчеством классика английской литературы Даниэля Дефо.

Когда весной 1701 года началась война за испанское наследство, бристольский негоциант Томас Эсткорут приобрел корабль "Назарет", который переименовал в "Сент-Джордж" и оснастил его для приватирских действий против испанцев. Капитаном он пригласил Дампира, будучи большим поклонником его книг. Кроме того, Дампир утверждал, что знает, как захватить испанский "манильский галеон". Это было мечтой всех английских приватиров еще с елизаветинских времен. Дампир получил каперский патент, подписанный первым лордом Адмиралтейства, и вышел в море. Так началось его второе кругосветное путешествие.

В компании с "Сент-Джорджем" действовала галера "Синк-Портс" под командованием Томаса Пикеринга, а после его смерти — Томаса Страйдлинга, весьма темной личности. Не будем описывать все перипетии этого плавания, отметим только, что у острова Хуан-Фернандес, неподалеку от Чили, Страйдлинг сильно повздорил с собственным квартмейстером Александром Селькирком и высадил его на необитаемый остров.

История Селькирка, прототипа Робинзона Крузо, достаточно хорошо известна, но обросла всевозможными небылицами. В одной публикации даже рассказывалась душераздирающая история о том, что несчастного моряка перед тем, как вышвырнуть на пустынный берег, жестоко, до полусмерти, выпороли линьками. Все это вымысел.

Александр Селькирк остался на острове Хуан-Фернандес добровольно, и причиной тому была не столько ссора с капитаном, а то, что перед этим "Синк Портс" дал сильную течь. Селькирк, судя по всему, не великий храбрец, не захотел плыть дальше на ненадежном судне. При этом он рассчитывал на то, что если не через неделю, так через месяц придет Дампир на "Сент-Джордже", который в это время крейсировал в Панамском заливе, подстерегая "манильский галеон", и снимет его с острова. Но хитроумный шотландец просчитался. Дампир действительно забрал его с необитаемого острова. Но не через месяц, а через четыре года! Когда совершал в качестве флагманского штурмана уже другой приватирской эскадры свое третье, последнее кругосветное плавание. Благодаря протекции Дампира Вудс Роджерс, капитан одного из каперских кораблей, тут же зачислил одичавшего квартмейстера офицером в свою команду.

В Бристоле, после возвращения эскадры в Англию в 1711 году; капитан Роджерс познакомил Селькирка с известным журнали-стом Ричардом Стилем. История четырехлетнего одиночества показалась эстету и остроумцу Стилю забавной и поучительной. Он литературно обработал рассказ моряка и посвятил несколько номеров своего журнала "Инглишмен" изложению этих приключений. Впрочем, историю Селькирка описал и сам Вудс Роджерс в своих воспоминаниях, опубликованных в 1712 году. Очерк Стиля и записки Роджерса, вероятно, и послужили исходным материалом для Даниэля Дефо при создании "Жизни и приключений Робинзона Крузо, моряка из Йорка", вышедших в свет в 1719 году. Утверждение некоторых исследователей, что Дефо лично встречался с Селькирком, ничем не подтверждается. Широко использовал Дефо записки Дампира и Роджерса и при создании таких своих произведений, как "Король пиратов" и "Жизнь и приключения славного капитана Синглтона".

К Александру Селькирку пришла всебританская слава, но его дальнейшая жизнь разительно отличается от интересной, насыщенной жизни литературного Робинзона.

Получив причитающуюся ему долю приватирской добычи, Селькирк начал не спеша ее пропивать. 800 фунтов ему хватило на то, чтобы бездельничать почти десять лет. Болтаясь по пивным, он рассказывал каждому встречному "всю правду о себе", большую часть которой он вычитал из газет. Завсегдатаям трактиров он уже здорово надоел, и от роли портового придурка его спасло то, что призовые деньги подошли к концу. "Робинзону" пришлось поступить штурманом на военный корабль "Веймут", на борту которого он скончался в 1721 году у берегов Африки.

* * *

Уильям Дампир так и не осуществил своей флибустьерской мечты — захватить "манильский галеон". После возвращения из последнего плавания он прожил еще три года, но здоровье старого пирата пошатнулось. Жизнь он вел тихую, под заботливым надзором своей кузины Грейс Мерсер. Умер Дампир в марте 1715 года.

Где похоронен, ныне неизвестно. Наследникам капитан оставил небольшой участок земли и 2000 фунтов долга.

Отношение современников к Уильяму Дампиру было далеко не однозначным. Одни считали его выдающимся мореплавателем и талантливым писателем, другие — тщеславным, амбициозным негодяем. Моряки, плававшие под его командованием, капитана не любили. Они обвиняли Дампира в трусости и жестокости. Набожность Дампира воспринималась ими как чистой воды притворство и лицемерие, а талант навигатора, позволявший Дампиру даже в незнакомых водах предчувствовать опасности, которые таил океан, расценивался ими как доказательство того, что капитан продал душу дьяволу. И для тех и для других суждений у современников были основания. Но когда спустя столетие адмирал Д. Барни писал свой фундаментальный труд об открытиях в Южных морях, он дал деятельности Уильяма Дампира следующую оценку: "Трудно назвать имя какого-либо другого исследователя или путешественника, который дал бы такое полезное описание мира, кому купец или моряк были бы столь же многим обязаны или кто передал бы свои сведения более простым и понятным языком. И это он сделал с замечательной скромностью, одинаково свободной от жеманства и от каких-либо выдумок".

КОРАБЛЬ МЕРТВЕЦОВ

(Возможно, он первым преодолел Северо-Западный морской путь!)

11 августа 1775 года американское китобойное судно "Геральд" попало в штилевую зону вблизи огромного ледяного поля к западу от Гренландии. Ночью внезапно поднялся сильный шторм, взломавший лед, и команда "Геральда" увидела приближающийся к ним странный корабль, мачты и реи которого были покрыты сверкающим льдом. На борту двухмачтового парусника удалось прочитать название "Октавиус". Ни одной живой души не было видно на палубе корабля, судно явно дрейфовало без участия в этом команды.

Капитан "Геральда" Арчибальд Скотт с несколькими матросами поднялся на борт "Октавиуса". Они обнаружили, что все койки в носовом кубрике заняты мертвецами, прекрасно сохранившимися из-за холода. Капитан корабля был найден замерзшим за столом в своей каюте, перед ним лежал открытый судовой журнал, на койке находилось тело молодой женщины, судя по всему, его жены. Напротив нее на полу каюты сидел мертвый моряк, перед ним валялись кремень и деревянные стружки. Смерть как будто настигла его в тот момент, когда он пытался разжечь огонь. Рядом с ним на полу под матросской курткой лежало тело мальчика лет десяти. На камбузе и в кладовой не обнаружилось ни крошки продовольствия, а осматривать трюм погребального корабля суеверные китобои наотрез отказались. Они стремились как можно скорее покинуть корабль мертвецов и, несмотря на уговоры и даже угрозы капитана, отказались искать "судовую кассу", железный ящик для денег и документов. Единственное, что удалось забрать капитану "Геральда" с мертвого корабля, это судовой журнал и несколько безделушек из капитанской каюты.

При погрузке в баркас судовой журнал, ставший хрупким от мороза, разломился в руках матроса, и большая часть страниц выпала из переплета в море. Часть их матросам удалось выудить из воды, но они стали фактически нечитаемы. Хорошо сохранились только первые и последние страницы.

Китобои с облегчением покинули жуткий корабль, но после шторма вновь наступил штиль, и их судно половину суток простояло в виду корабля мертвецов. Вряд ли морякам "Геральда" приходилось переживать столь жуткую ночь. То им казалось, что в окнах кормовой надстройки "Октавиуса" виден свет, то им чудился на покинутом корабле собачий вой. Под утро с молодым вахтенным случилась истерика. Указывая трясущейся рукой в сторону "Октавиуса", он утверждал: темная фигура с фонарем в руках прошла через шкафут на бак. Капитан "Геральда" облегченно вздохнул, когда поднялся легкий ветерок и "Октавиус", поскрипывая реями, дрейфуя, навсегда скрылся в рассветной мгле.

На первых страницах столь драматически обретенного судового журнала были имена членов команды, включая жену и сына капитана, и говорилось об отплытии "Октавиуса" из Англин в Китай 10 сентября 1761 года. Эти страницы заканчивались записью о прекрасной погоде, хорошем ветре и о том, что 19 сентября в виду корабля показались Канарские острова.

Последняя страница содержала единственную запись, сделанную, должно быть, одним из членов команды. В ней говорилось, что корабль уже семнадцать дней находится в плену у льдов; что люди жестоко страдают от холода, что сын капитана умер, а его жена уже не чувствует холода (первый признак приближения смерти от переохлаждения); что после смерти сына капитан Ситтон потерял рассудок и целыми днями сидит, уставившись в переборку, и что старший помощник безуспешно пытается развести огонь. Было указано и приблизительное местонахождение корабля — 75° северной широты, 160° западной долготы. Это на сто миль севернее мыса Барроу на Аляске!

Если верить данным судового журнала, получалось, что корабль с командой покойников совершил дрейф из Тихого океана в Атлантический, двигаясь пресловутым Северо-Западным морским проходом, который к тому времени уже несколько столетий безуспешно искали несколько поколений мореплавателей!

К середине XVI века существовало три пути из Западной Европы в страны Востока. Один из них пролегал по суше и контролировался Турцией; другой — вокруг мыса Доброй Надежды — контролировала Португалия, и третий путь, через Магелланов пролив, находился в руках испанцев. В те времена не было такого понятия, как "свобода морей": испанцы и португальцы ревностно охраняли все, что им удалось захватить. Любой английский, французский или голландский мореплаватель, отправляясь в путешествие к сказочным берегам Востока, воспринимал свое предприятие как набег на чужую территорию. Именно поэтому возникла мысль о существовании Северо-Западного морского прохода, по которому можно кратчайшим путем пройти из Северной Атлантики к вожделенным странам Азии.

Экспедиции по поиску северо-западного пути из Атлантического океана в Тихий на протяжении трехсот лет возглавляли такие известные мореплаватели, как Фробишер в 1576–1578 годах, Девис в 1585–1587 годах, Гудзон в 1610–1611 годах, Баффин в 1615–1616 годах и др. В 1845–1847 годах во время поисков прохода трагически погибла английская экспедиция под командованием прославленного арктического исследователя Джона Франклина.

При беглом взгляде на карту Северной Америки создается впечатление, что в ее северной части множество проливов. Море к северу от Канады кишит островами, отделенными друг от друга широкими проливами, а к западу от этого места ясно виден путь через море Бофорта и Берингов пролив к Тихому океану. Карта обманчива. Она не дает представления о ледяных заторах, о водных пространствах, скованных вечным льдом, о чрезвычайно суровых погодных условиях в этих краях. Тем не менее действительно временами образуется судоходный Северо-Западный проход, ведущий вдоль побережья материка от моря Бофорта через проливы Коронейшн и Куин Мод, проливы Франклина, Пил, Барроу и Ланкастер в море Баффина. Честь открытия этого пути принадлежит ныне несправедливо забытому Роберту Мак-Клуру, но он не смог по нему проплыть в 1853 году из-за ледяных заторов. Проход этот был успешно пройден с востока на запад знаменитым норвежским полярным исследователем Руалом Амундсеном в 1903–1906 годах на шлюпе "Йоа".

Что же касается истории злосчастного "Октавиуса", то многие современные исследователи считают ее обычной журналистской "уткой", тем более что остатки судового журнала "Октавиуса" не сохранились до наших дней. Однако сохранился отчет капитана Арчибальда Скотта, и его подлинность доказана современными экспертами. Если же признать отчет подлинным, то непонятно, с чего бы капитану "Геральда" понадобилось измыслить столь невероятную историю. Тем более что при его жизни она мало кого заинтересовала и почти 200 лет провалялась в архивах.

Есть кое-какие сведения и о бриге "Октавиус", Такое судно действительно существовало. Осенью 1761 года под командованием капитана Джона Ситтона оно отплыло из Ливерпуля в Китай и пропало без вести на обратном пути.

По мнению американского исследователя Р. Рамсея, капитан Ситтон, возвращаясь из Китая, совершил самонадеянный поступок, граничащий с безумием. Вместо того чтобы идти в обход мыса Доброй Надежды, он решил отыскать мечту моряков того времени — Северо-Западный проход. Если Рамсей прав, то первым, кто прошел Северо-Западным проходом из Тихого океана в Атлантический, был корабль мертвецов, проделавший этот дрейф за 14 лет. Большинство исследователей отрицают возможность такого неуправляемого дрейфа, однако Амундсен, знакомый с историей "Октавиуса", считал, что пусть с небольшой вероятностью, но такое могло случиться. Отметим, что сам Амундсен на "Йоа" двигался в обратном направлении, из Атлантического океана в Тихий. Второе же плавание Северо-Западным проходом, аналогичное дрейфу "Октавиуса", было осуществлено только в 1940–1941 годах канадским судном "Сент-Рок".

ЛЕТУЧИЙ БРИТАНЕЦ

Век кораблей недолог, гораздо короче людского. Полсотни лет — это для судна глубокая старость, особенно для деревянного. Тем более поразительна судьба парусника "Сэкеесс", плававшего полтора столетия. Построенный во времена Наполеона, он пошел на слом после того, как был разгромлен Гитлер!

Счастливая юность

Время, место постройки и первые плавания этого корабля теряются во мраке времен. Известно лишь, что "Сэксесс" строили по заказу лондонской Ост-Индской компании. Единого мнения о времени и месте его постройки среди исследователей нет. Одни утверждают, что корабль спустили на воду в 1790 году в Моулмейне (Бирма); другие считают, что судно было построено в 1798 году на одной из английских верфей в Индии.

Это был типичный трехмачтовый купец (карго) сорока метров в длину и десяти в ширину, водоизмещением 600 тонн. Вряд ли "Сэксесс" строили как обычное грузовое судно: чересчур роскошны были его внутренние интерьеры. Вероятнее всего, корабль совершал рейсы между Англией и Индией, Англией и Австралией, перевозя богатых пассажиров. Возможно, судну пришлось выполнять и представительские функции — представители компании встречались на нем с индийскими раджами и богатыми туземными купцами. Во время наполеоновских войн "Сэксессу" пришлось участвовать в боевых действиях. В 1815 году он дал бой в Бенгальском заливе французскому каперу и вышел из него победителем. Следы французских ядер были заметны на бортах судна до его последних дней.

Судьба корабля становится более достоверной с 1849 года. В это время постаревший "Сэксесс" перевозил пассажиров из Ботани-Бей на остров Тасманию…

Плавучий карцер

В середине XIX века в Австралии было обнаружено золото. Вспыхнула так называемая австралийская золотая лихорадка, которая резко увеличила приток эмигрантов на континент и, соответственно, ухудшила криминальную обстановку. Колония нуждалась в расширении тюрем. Вместе с несколькими старыми парусниками "Сэксесс" был куплен властями и превращен в плавучую тюрьму.

Корабль поставили на мертвый якорь, удалили с него роскошное убранство. На нижней палубе были построены неосвещаемые клетушки, оборудованы места для наказания заключенных, карцер и тюремная часовня.

Осужденных привозили на "Сэксесс" небольшими партиями в цепях, с кожаными масками на лицах и мыли в чане с соленой водой. Эта принудительная баня, которую каторжники называли "гробовой", была не только средством дезинфекции, но и изощренной пыткой, если перед "купанием" человека наказывали девятихвостыми "кошками". Были случаи, когда несчастные умирали в чане от болевого шока. Потом каторжников клеймили, выжигая на ладони изображение стрелы. На ногу каждому приклепывали цепь с семидесятифунтовым чугунным ядром и распихивали по темным камерам на нижней палубе.

Всем этим адом командовал капитан Джеймс Прайс, потомственный тюремщик, сын начальника печально известной каторжной тюрьмы на острове Норфолк. Под его командованием "Сэксесс" приобрел за пять лет славу самой страшной тюрьмы в английских колониях, держащей первое место по количеству самоубийств заключенных.

Весной 1857 года капитан Прайс решил осмотреть каменоломни, где работали каторжники с "Сэксесса". Как только он появился там, три десятка заключенных набросились на него и, прежде чем охрана успела опомниться, забили капитана кирками. Состоялся суд, и семь заключенных были повешены на рее того же "Сэксесса".

Убийство Прайса и суд над убийцами привлекли внимание властей и общественности к жестокостям и зверским условиям на плавучих тюрьмах. По распоряжению колониальной администрации все плавучие тюрьмы были ликвидированы, один только "Сэксесс" с 1860 по 1868 год использовали как женскую пересыльную тюрьму краткосрочного содержания; потом на нем располагалось исправительное учреждение для мальчиков. Позже корабль превратили в оружейный арсенал.

В 1882 году было принято решение продать парусник на слом, но из-за канцелярской волокиты этого не произошло…

Плавучий музей

"Сэксесс" был куплен неким разворотливым дельцом, который решил устроить на нем плавучий музей. На корабле все осталось приблизительно так, как во времена, когда он был тюрьмой. Новый владелец украсил его восковыми фигурами заключенных, нанял в качестве экскурсовода бывшего каторжника Гарри Пауэра, перегнал судно в Сидней и стал собирать по шиллингу с желающих посмотреть ужасы прошлого.

Однако тюремные страсти скоро надоели австралийцам, стали раздаваться протесты, требующие убрать напоминание о позорном прошлом колонии. Однажды ночью все восковые фигуры были изуродованы, а через два месяца неизвестные злоумышленники вообще затопили корабль, проделав в его бортах восемь пробоин.

Полгода "Сэксесс" пролежал на дне. Потом его подняли, отремонтировали, заново оснастили такелажем и восстановили экспонаты. Но о том, чтобы демонстрировать плавучий музей восковых фигур в Австралии, не приходилось и мечтать. "Сэксесс" приобрел чересчур скандальную славу. Местные жители утверждали, будто на борту судна обитают неприкаянные души замученных каторжан и его посещение приносит несчастья. Более того, когда владельцы решили перегнать корабль в Англию, местные власти наотрез отказались выдать разрешение на отплытие.

В 1895 году "Сэксесс" тайно покинул Порт-Джексон, где проходил ремонт, и ушел в Аделаиду. Получив здесь необходимые документы для плавания, он взял курс на Англию.

Свидетели описывают это плавание как нечто необыкновенное, ведь мало кому из людей конца XIX века удалось совершить путешествие на корабле века XVIII. Во время плавания команда обнаружила странную, если не сказать зловещую, находку. В основание нактоуза было вставлено миниатюрное изображение гроба, с большой любовью и знанием дела вырезанное из деревянного бруска. Загадочные каракули, которыми был украшен этот сувенир, прочитать не удалось.

Случались и курьезы. Капитан Алан, командовавший "Сэксессом" в этом плавании, вспоминал, что у мыса Доброй Надежды суеверный капитан встречного судна специально изменил курс, чтобы разминуться с "Сэксессом", вероятно, приняв его за Летучего Голландца.

Путь до Англии занял 160 дней — немало даже для парусного судна. Но зато, несмотря на жестокие штормы, его древний корпус не дал ни малейшей течи, он не потерял ни одной детали такелажа, и даже рулевое устройство, которое было едва ли не ровесником корабля, работало безотказно.

Роковое наследство

Покинув австралийские воды в 1895 году, "Сэксесс" никогда в них более не возвращался, но оставил после себя довольно зловещее наследство. Когда после потопления неведомыми злоумышленниками "Сэксесс" подняли с морского дна, на судне произвели ремонт, заменили некоторые доски палубы и обшивки. Судоремонтной фирме стало жаль выкидывать прекрасное тиковое дерево, и доски пустили на ремонт надстройки небольшой паровой шхуны "Мэри Белл", плававшей между островами архипелагов Фиджи и Самоа.

Сразу после ремонта на шхуну, как из мешка, посыпались несчастья. Началось с того, что капитан шхуны застрелился в приступе белой горячки. Следующий капитан был арестован и попал под суд вместе с несколькими членами команды за контрабанду. Третий по счету шкипер то ли упал за борт и утонул, то ли был утоплен собственными матросами.

За три года пароход несколько раз садился на мели и пережил два небольших пожара. Однажды в шторм неподалеку от острова Тонгатану шхуна задела подводный риф, потеряла руль и больше месяца, неуправляемая, носилась по волнам. Перед командой уже явственно маячил призрак голодной смерти, когда беспомощный пароход был замечен английской канонеркой.

На борту "Мэри Белл" постоянно кто-то умирал от инфекционных болезней, калечился, тонул, почти каждый месяц случалась поножовщина между матросами. Власти не без оснований подозревали, что на борту парохода произошло несколько убийств. Все это так испортило репутацию судна, что ни один порядочный матрос не хотел на нем служить. Хозяин был вынужден нанимать либо неквалифицированных моряков, либо законченных подонков, которых не брали ни на один корабль. Злые языки утверждали, что все несчастья "Мэри Белл" связаны с тем, что для ее ремонта использовали древесину, снятую с проклятого "Сэксесса". Промучившись некоторое время, владелец продал шхуну в Сингапур.

Не успела перегоночная команда доставить пароход к порту назначения, как полиция наложила на судно арест. Оказалось, что "Мэри Белл" приобрели через подставных лиц пираты из китайской триады.

Через полгода "Мэри Белл" в качестве конфиската была продана с аукциона. Новым владельцем парохода стал богатый китайский купец, торговавший на побережье полуострова Малакка.

Весной 1899 года пароход, теперь он назывался "Сычуань", загруженный товарами первой необходимости, снялся с якоря и двинулся из Сингапура на север. На борту находилась команда из двенадцати малайцев, трех китайских приказчиков и единственного белого — шкипера шхуны англичанина Джона Ройса. Больше парохода никто не видел. Спустя год рыбаки донесли, что на одной из песчаных отмелей севернее Кота-Бару возвышается обгоревший остов небольшого парохода, но был ли это "Сычуань", сказать трудно. Поиски, предпринятые властями, ни к чему не привели. Полиции не удалось разыскать даже эти останки.

В Европе и Америке

В отличие от Австралии в Англии плавучий музей восковых фигур пользовался огромной популярностью. "Сэксесс" дважды обогнул Англию, Шотландию и Ирландию, заходя во все более или менее значительные порты. Его посетили миллионы людей, среди которых были даже английские короли Эдуард VII и Георг V.

В 1912 году "Сэксесс" купил один американский делец от шоу-бизнеса. Корабль оснастили как баркентину, и в апреле 1912 года "Сэксесс" вышел из Ливерпуля в Бостон. В этот самый день из другого английского порта, Саутгемптона, вышел в свое первое и последнее плавание другой корабль. Это был "Титаник". Чем окончился этот рейс для современнейшего лайнера, хорошо известно, а вот столетний парусник, единственной технической новинкой на борту которого была радиостанция, благополучно преодолел за 96 дней Атлантику. Правда, матросы "Сэксесса" жаловались: во время перехода их сильно донимали привидения, обитающие на борту корабля и по мелочам вредящие людям.

В Америке "Сэксесс" был столь же популярен, как в Великобритании, совершая длительные и весьма доходные круизы между портами США и Канады. В 1914 году, направляясь в Сан-Франциско, "Сэксесс" пересек Панамский канал, став вторым по счету парусником, прошедшим по этому новому водному пути.

Музейную деятельность парусника-ветерана прервала Первая мировая война. В 1917 году на корабле установили двигатель, намереваясь использовать его в качестве сухогруза. Однако вскоре корабль затонул, столкнувшись со льдиной.

Через некоторое время судно подняли и вновь оборудовали под плавучий музей восковых фигур. В этой привычной роли "Сэксесс" вызвал большой интерес публики на чикагской Всемирной ярмарке 1933 года. Тогда же было подсчитано, что за весь период использования "Сэксесса" в качестве музея его посетили 21 миллион человек.

"Сэксесс" был продан на слом в 1946 году, будучи еще вполне работоспособным судном. Великолепное старое тиковое дерево, из которого был построен его корпус, представляло собой большую ценность. Поэтому его разобрали самым аккуратным образом на берегу одной из бухт озера Эри. Когда работа уже близилась к концу, по непонятным причинам вспыхнул пожар, уничтоживший все, что осталось от корабля, рассекавшего своим штевнем моря более 150 лет.

Эпилог

Для маринистов, склонных к мистике, "Сэксесс" навсегда останется проклятым кораблем, приносящим несчастья. Его долголетие они объясняют тем, что "Сэксесс" был кораблем-вампиром, способным продлевать свою жизнь за счет гибели других кораблей. Они считают его виновником гибели "Титаника" и еще полдюжины морских катастроф. Пожар на берегу озера Эри видится им Божьим промыслом, уничтожившим порождение нечистого.

Не будем строго судить романтиков. Ведь и правда, "Сэксесс" пробыл на плаву 150 лет. Это фантастически много для деревянного судна. За это время на Земле сменилось несколько поколений людей, произошли две мировые войны. Впервые выйдя в плавание во времена парусов и кремневых мушкетов, "Сэксесс" закончил его в предкосмическую эпоху.

Но, возможно, все объясняется значительно прозаичней. Большинство моряков, когда-либо служивших на "Сэксессе", утверждали, что, несмотря на многие недостатки, корабль обладал и многими достоинствами. "Сэксесс" был чудовищно тихоходен, отличался маневренностью и изяществом утюга, система управления на нем была такова, что требовала от рулевого силы тяжелоатлета и ловкости гимнаста. Из каждого плавания команда возвращалась буквально обессиленной. Достоинством же корабля был необыкновенно крепкий корпус, выполненный топорно, но с огромным запасом прочности. Среди моряков за "Сэксессом" закрепилась репутация неповоротливой, но и непотопляемой посудины, которой не страшны никакие штормы. И действительно, кораблекрушение "Сэксесс" терпел только однажды, когда столкнулся со льдиной. Вот только призраки всегда досаждали морякам…

ЛЕТУЧИЙ ИСПАНЕЦ

Издревле морские легенды окрашены в тона мрачные и зловещие. В них вы не встретите добрых фей, мудрых волшебников и забавных гномов. Призрачные персонажи матросских легенд — существа злобные, встреча с ними грозит неминуемой гибелью. Достаточно вспомнить легенды о Летучем Голландце, корабле-призраке, приносящим гибель всем повстречавшимся с ним судам. И все-таки есть из этого правила исключение — Летучий Испанец…

Весной 1901 года французский пароход "Фелициа" следовал из Бреста в Сантьяго-де-Куба. Плавание было тяжелым. Капитан "Фелиции" Эмиль Бреда был очень молод, ему было всего 23 года, и это было его первое самостоятельное командование. Старший помощник Жан Пелисье и штурман Марк Банвиль были более опытными моряками, но и у них не было опыта плавания в центральноамериканских водах.

При входе в пролив Кайкос между островами Кайкос и островом Маягуана Багамского архипелага "Фелициа" попала в полосу тумана и едва не столкнулась со встречным пароходом. Именно потому в этот предрассветный час на палубе находилось довольно много людей. Помимо рулевого, впередсмотрящего и старшего помощника, несущих вахту, присутствовали сам капитан, штурман и еще четверо матросов.

Неожиданно справа по курсу из пелены тумана как призрак возник силуэт небольшого двухмачтового парусника. Суда разошлись встречными параллельными курсами в опасной близости друг от друга, едва не коснувшись бортами и чудом избежав столкновения. На палубе парусника не было видно ни одного человека, не горел ни один бортовой огонь.

— Идиоты! Где ваши бортовые огни?! — только и успел прореветь в рупор вслед скрывающемуся в тумане странному кораблю капитан Бреда.

Не прошло и шести минут, как из тумана вновь показался парусник, идущий тем же курсом, что и первый.

— У них гонка, что ли?! — воскликнул кто-то из моряков.

Но через мгновение всем стало ясно, что это та же самая шхуна, что проплыла мимо них несколько минут назад. На этот раз рулевой "Фелиции" изменил курс, и корабли разошлись на более безопасном расстоянии. Рулевой начал было возвращаться на прежний курс, как раздался предостерегающий крик впередсмотрящего. В просветах тумана стали видны пенистые буруны у небольшой рифовой гряды, не отмеченной на картах. Если бы появление загадочного парусника не заставило изменить курс, пароход неминуемо налетел бы на рифы.

Потом, обсуждая ситуацию, моряки вспомнили: всех поразило несоответствие силы ветра и скорости движения шхуны. На море фактически был штиль, а загадочная шхуна двигалась со скоростью 7–8 узлов. Удивила и полная бесшумность движения парусника. Когда шхуна проходила буквально в полутора метрах от борта "Фелиции", на ней не было слышно ни скрипа снастей, ни журчания воды под штевнем. Один из матросов сказал: "Шхуна пролетела мимо, будто отделенная от нас толстым аквариумным стеклом". Этот же матрос утверждал, что успел прочитать на борту парусника испанское название — "Ла-Барка".

Офицеры "Фелиции" решили не делать в судовом журнале записи о происшествии в проливе Кайкос. Они опасались, что за командой установится репутация сумасшедших галлюцинантов.

В 1925 году, уже после Первой мировой войны, когда Жан Пелисье командовал большим сухогрузом, судьба занесла его в Гавану. В баре местного отеля он разговорился со старым портовым чиновником, который в молодости много поплавал на кубинских рыболовецких судах и считался большим знатоком местных морских преданий. Когда капитан Пелисье упомянул призрачный парусник "Ла-Барка", старик заявил: судно с таким названием действительно существовало и принадлежало знаменитому пирату Пепе Мальоркийцу. Он жил будто бы то ли в конце, то ли в начале XVII века; был истинно благородным испанским кабальеро, сыном чуть ли не вице-короля одной из испанских колоний и прослыл чем-то вроде морского Робин Гуда. Грабил только богатых, помогал бедным, защищал обиженных, освобождал негров-рабов. И когда он героически погиб в неравном бою с англичанами у острова Пинос, призрак его корабля стал появляться то тут, то там в кубинских водах. Встречали призрак "Ла-Барки" и среди островов Багамского архипелага.

Хотя Пелисье воспринял эту легенду как местный вариант легенды о Летучем Голландце, он изложил ее, рассказывая о случае в проливе Кайкос, в своих мемуарах, вышедших во Франции в 1934 году. Мемуары капитана Пелисье широкой популярностью не пользовались; они наполовину были посвящены проблемам и тонкостям навигации в Южной Атлантике, что могло заинтересовать только специалистов. Но в середине 50-х годов прошлого века книга попала в руки мексиканского писателя-мариниста Эскобара Монкайо, большого знатока истории пиратства в Карибском море.

Его заинтересовало предание о Пепе Мальоркийце, и он провел настоящее расследование в кубинских и британских архивах. Выяснилось, что такой пират действительно существовал и ему действительно принадлежала шхуна "Ла-Барка", погибшая в бою с англичанами. Только произошло это не в XVII, а в начале XIX века.

Шхуна "Ла-Барка" появилась в кубинских водах в 1822 году. Ее капитан Пепе Мальоркиец, судя по прозвищу, уроженец острова Мальорка, вскоре стал одним из наиболее известных пиратов в этом районе. Свою базу он основал на острове Пиносе, довольно большом острове у южного побережья Кубы, покрытом заболоченными джунглями и пересеченным несколькими реками. На шхуне Мальоркийца была небольшая пушка, а команда состояла из полусотни головорезов, поднаторевших в морском разбое. Вместе с гаванцем Андресом Гонсалесом, "звездой местного масштаба" на пиратском небосклоне, Мальоркиец начинает бандитствовать на морских путях у южных берегов Кубы. В течение короткого времени пираты буквально парализовали все местные каботажные перевозки, а в дальнейшем их основной добычей стали суда английских работорговцев.

Ущерб, наносимый пиратами торговле "живым шоколадом", был столь значителен, что уже в 1822 году богатые английские судовладельцы-работорговцы Дрейк и Митчелл за свой счет организовали против пиратов карательную экспедицию.

Первая экспедиция закончилась полной неудачей. Карателям так и не удалось выявить ни одной из стоянок Мальоркийца на острове Пинос. Вскоре состоялась вторая экспедиция с привлечением значительного числа добровольцев из британского военного флота и морской пехоты. Англичанам удалось обнаружить стоянку пиратов в устье реки Хукаро на Пиносе, но бой окончился для них позорным поражением. Они потеряли одно из своих судов, 30 человек убитыми и утонувшими и до полусотни ранеными. Мальоркиец же, пользуясь отличным знанием местных фарватеров, ускользнул.

Разозленные потерями англичане взялись за пиратов всерьез. Если поначалу участие в операции против Мальоркийца английские военные рассматривали как увеселительную прогулку, оплаченную работорговцами, то после гибели боевых товарищей уничтожение пиносских пиратов стало для них делом чести.

Англичанам удалось завербовать одного рыбака с Пиноса. При его помощи отряд разведчиков обнаружил основную базу Мальоркийца на реке Маль-Паис — притоке реки Санта-Фе. В течение четырех дней группа английских матросов, замаскированных под рыбаков, возглавляемая штурманом одного из английских сторожевых шлюпов, изучала воды вокруг пиратской базы. Теперь англичане знали о пиратах все: расположение берегового лагеря, численность, место судовой стоянки, речные фарватеры, по которым Мальоркиец выходил в море.

Бой на Маль-Паис длился несколько часов. Люди Мальоркийца, уверенные в своей неуязвимости после победы на Хукаро, проявили легкомыслие, ставшее для них роковым. Они заметили корабли противника, когда те уже поднялись по Санта-Фе. "Ла-Барка" даже не успела сняться с якоря. Зажатая английскими судами, она была расстреляна в упор. От полученных повреждений парусник Мальоркийца осел на грунт на мелководье.

Мальоркиец и его люди, оставшиеся в живых, сошли на берег. Они попытались скрыться в зарослях острова, которые так часто выручали пиратов, но это им не удалось. Еще до начала боя англичане высадили на берег вооруженный отряд, отрезавший пиратов от леса. Окруженные морскими пехотинцами в заболоченных мангровых зарослях, Мальоркиец и его команда были вынуждены принять бой на суше.

Несколько раз пираты предпринимали атаку, пытаясь вырваться из окружения, и каждый раз были вынуждены отступать. Противники сходились врукопашную, по колено, а то и по пояс в болотной грязи, кишевшей ядовитыми змеями. Растеряв в бесплодных атаках всех своих людей, Мальоркиец отстреливался до последнего, пока раскалившийся от непрерывной стрельбы карабин не разорвался у него в руках. Взрывом ему оторвало пальцы на правой руке, выбило глаз и поранило лицо. И все-таки Мальоркиец вырвался из окружения и, истекая кровью, добрался до хижины красавицы Розы Винагрерас, местной пиносской жительницы, считавшейся его женой. В ее хижине он и скончался от потери крови.

Соратнику Мальоркийца Гонсалесу, который не участвовал в последнем бою, удалось спастись. Он долго скрывался в лесных зарослях на юге острова. Позднее он со своей семьей и потомки Пепе и Розы стали первыми колонистами основанного в этих краях поселения Рейна-Амалия, которое славилось добропорядочностью нравов и набожностью жителей…

Обломки шхуны "Ла-Барка" почти полтора десятилетия виднелись среди мангровых зарослей на северо-западном берегу Маль-Паис. Это место считалось недобрым среди рыбаков, они старательно обходили его стороной на своих лодках. Их страх понятен: люди из команды "Ла-Барки", погибшие в бою, остались лежать в болоте без христианского погребения.

К этому времени относятся слухи о том, что шхуну Мальоркийца моряки видели около Кубы, Гаити, Багамских островов, южной оконечности Флориды. Особенно часто призрак наблюдали в водах над Большой Багамской банкой. Удивительно, но в отличие от легендарного Летучего Голландца, призрачная "Ла-Барка" не пугала моряков. Напротив, они считали, что встреча с ней — добрый знак. Существовало поверие, что рыбак, хоть раз в жизни встретивший в море призрак шхуны, может не бояться ни бурь, ни штормов и что он всегда будет с богатым уловом.

МОРСКИЕ БЕЗУМЦЫ

Чтобы плавание было безопасным и благополучным, старается весь экипаж, но отвечает за все, происходящее на борту, один. И этот один — капитан. Стать капитаном может не каждый моряк. В процессе службы на море выявляются в людях капитанские качества: авторитет, квалификация, предусмотрительность, мужество. И все же никто не знает, что может взбрести в голову капитану…

Капитан, который корабль угнал…

В пятидесятых годах XIX века самой быстроходной и красивой шхуной, приписанной к Кейптауну, считался "Принц Эдуард", принадлежавший двум местным судовладельцам Мэплу и Дэнилу. Мэпл считался и капитаном шхуны, но, поскольку у него не было опыта кораблевождения, фактически судном командовал его помощник Уильям Гамильтон. "Принц Эдуард" перевозил пассажиров и грузы в бухту Хондеклип: там находился порт, обслуживавший медные рудники Натакваленда, а также снабжал продовольствием острова у побережья Юго-Западной Африки.

19 января 1859 года "Принц Эдуард" готовился к рейсу в Хондеклип. На его борту помимо команды находились два шахтера и девушка Мэгги Люкас, надеявшаяся найти на руднике место кухарки. В тот день капитан Мэпл нанял шлюпку и отправился на борт "Принца Эдуарда". У него на руках были все судовые документы, необходимые для плавания; его сопровождал управляющий рудника с мешком соверенов — платой компании рудокопам.

Когда шлюпка отошла от пристани, Мэпл увидел, как на шхуне начали поднимать якорь и ставить паруса. Сначала он подумал, что его помощник проявляет рвение, желая отплыть, как только нога капитана ступит на палубу. Но, когда он увидел, что "Принц Эдуард" развернулся и уходит из бухты, не обращая внимания на его крики, он понял: Гамильтон нагло, в открытую, угоняет его судно.

Тихая колониальная жизнь Кейптауна была взбудоражена этим невероятным происшествием. По городу поползли самые нелепые слухи. Сплетники утверждали, что Гамильтон угнал судно для того, чтобы стать пиратом. Поговаривали о том, что на борту судна видели каких-то темных личностей и подозрительную компанию веселых дам. Мировой судья Кейптауна выдал ордер на арест Гамильтона и шестерых матросов, а командующий военно-морской базой адмирал Грей выделил для розысков шхуны паровой шлюп "Лира" под командованием капитана Олдфилда.

Шлюп прошел в западном направлении, ибо предполагалось, что неплохо знающий воды Южной Америки Гамильтон мог попытаться пересечь Южную Атлантику. Ничего не обнаружив, Олдфилд решил все-таки заглянуть в бухту Хондеклип. Когда "Лира" на всех парах ворвалась в бухту, Гамильтон уже заканчивал разгрузку "Принца Эдуарда". Олдфилд немедленно арестовал его и матросов и поместил в местную кутузку.

Выяснилось, что, прибыв в Хондеклип, Гамильтон сразу же навлек на себя подозрения местных властей, не предъявив каких-либо судовых документов. На вопросы чиновников он отвечал, что забыл документы и их привезут по суше. Потом он попытался получить фрахт на партию руды для перевозки ее в Англию, чем еще более усилил подозрения.

Капитан Олдфилд погрузил арестованных на "Лиру" и отбуксировал "Принца Эдуарда" в Кейптаун. Встречать арестованных собрался чуть ли не весь город.

Вскоре состоялось судебное заседание, но никакой ясности в дело оно не внесло. Факт похищения судна был очевиден, но суд не мог понять, почему Гамильтон действовал столь нелепо. Почему он решил похитить шхуну на глазах ее хозяина? И разве он не знал, что без судовых документов "Принц Эдуард" будет задержан в первом же порту? Более того, судя по всему. Гамильтон вообще не имел никакого плана дальнейших действии.

Сам Гамильтон обвинения в краже корабля и пиратстве отрицал, утверждая, что ему просто "надоело ждать капитана". Всю ответственность он брал на себя, заявив, что матросы выполняли его приказы. Судебное разбирательство зашло в тупик.

Больше всех этой историей был раздражен капитан Олдфилд. Он опасался, что шумиха, поднятая местной прессой, может повредить его офицерской репутации. Он даже отказался принять крупное денежное вознаграждение, которое ему предлагали судовладельцы за возвращение шхуны.

Документы судебного разбирательства отослали генеральному королевскому прокурору для вынесения решения. Гамильтона выпустили из тюрьмы под денежный залог, отпустили и его матросов. Прокурор отказался возбуждать преследование при столь неясных, запутанных обстоятельствах. Тем более действия Гамильтона не нанесли особого материального ущерба владельцам корабля. Гамильтона освободили.

Возможно, странная история "Принца Эдуарда" так и осталась бы морской тайной, если бы все не разъяснилось самым естественным образом… Год спустя после этих событий Гамильтон попал в клинику для душевнобольных с острым психическим расстройством.

А мы-то за что страдаем?

В феврале 1893 года железный барк "Алланшоу" вышел из Ливерпуля в Индию с грузом соли. В Калькутте предполагалось набрать рабочих индийцев и доставить их на плантации Маврикия и Наталя. Команда в этом плавании состояла из опытных матросов-парусников, среди которых трое были обладателями капитанских патентов. Но тем не менее "Алланшоу" был обречен: на это явственно указывал целый набор дурных предзнаменований.

Во-первых, оказалось, что пятеро матросов на корабле косые. Старые моряки считали даже одного косоглазого на судне дурной приметой, а пятеро представляли уже смертельную опасность.

Во-вторых, юнга Робертс упомянул, что все суда, на которых он служил до этого, потерпели крушение. Но самым мрачным предзнаменованием был сам капитан барка ирландец Томсон, проявивший себя большим нелюдимом. Целыми днями он сидел, запершись в каюте, появляясь на палубе раз в день с секстантом, чтобы определить местоположение судна. Общался он только со старшим помощником Уотерсом, и то без особой охоты. Если поначалу матросы считали своего капитана просто человеком со странностями, то через тридцать дней его приказы стали вселять в них страх. Он приказал снять со спасательных шлюпок все снаряжение — мачты, паруса, весла, рули, анкерки с водой и продовольствием, сложить все это в трюм, а сами шлюпки перевернуть и крепко принайтовать к палубе.

Утром, 23 марта, когда барк несся по волнам Южной Атлантики, прямо по носу показался пик Тристан. "Алланшоу" на всех парусах устремился к острову. В два часа пополудни барк все еще держал прежний курс. Вся команда понимала, что парусник уже находится в опасной близости от берега.

К штурвалу стал один из матросов, имевший капитанский патент. Время от времени он пытался скорректировать курс, поворачивая судно немного в сторону от острова. Но у капитана в каюте был еще один компас, и он моментально выскакивал на палубу с воплем: "Держать курс, черт вас побери!"

Несколько человек умоляли Уотерса отстранить неадекватно ведущего себя капитана, запереть его в каюте и взять командование барком на себя. Но Уотерс, человек трусоватый, боялся за свою карьеру.

До последнего момента команда надеялась, что капитан отдаст приказ изменить курс, но он этого не сделал. В 2 часа 45 минут Томсон спустился в каюту, и Уотерс приказал рулевому изменить курс. "Алланшоу" еще можно было спасти, но капитан тут же вернулся на палубу, отослал старшего помощника на бак и вернул судно на прежний курс. В следующее мгновение парусник врезался во что-то твердое, корпус его заскрежетал и завибрировал.

С огромным трудом морякам удалось спустить на воду при-найтованные к палубе шлюпки. Весел по сумасшедшей прихоти капитана в них не было, пришлось грести оторванными досками слани. Сам капитан Томсон корабль покинуть отказался. Последний раз его видели на палубе сидящим верхом на перевернутой шлюпке со скрещенными на груди руками. Накрывшая палубу волна смыла его, и он исчез.

Морякам удалось добраться до берега и при помощи местных жителей выбраться на сушу. Погибли два матроса, в том числе и "невезучий" юнга Робертс. Они прицепились к бизань-мачте разломившегося и затонувшего барка, которая торчала над водой. Сперва их товарищи решили, что они утонули; и только через несколько часов снова заметили их на мачте среди волн. Сразу организовать спасение не удалось, поскольку бушевал шторм, затихший только к утру. Утром мачты уже не было. Судя по всему, волны обломили ее, и вместе с обломком несчастных унесло в море.

Потерпевших кораблекрушение приютили жители острова. Несмотря на то что Тристан довольно часто посещали корабли, покинуть остров им удалось нескоро. Моряки были столь обтрепаны, что капитаны кораблей не решались взять их на борт, принимая то ли за пиратов, то ли за шайку беглых уголовников. Только через три месяца немецкий барк "Теодор" забрал потерпевших кораблекрушение и доставил в Кейптаун.

Там-то и состоялось судебное заседание по поводу гибели "Алланшоу". Суд признал виновником гибели барка капитана Томсона, совершившего грубейшую ошибку и приблизившегося к берегу на опасное расстояние. Суд не признал Томсона сумасшедшим, и дело было закрыто. Впрочем, моряки с "Алланшоу" не сомневались, что Томсон был свихнувшимся человеком.

Позже один из матросов, Пэдди Сондерс, пролил свет на эти мрачные события. Он рассказал, что через несколько дней после катастрофы он нашел на берегу бумажник капитана. В бумажнике были фотография молодой женщины и письмо, написанное ею Томсону. В письме она в резкой форме сообщала о разрыве помолвки с ним. Сондерс был убежден, что капитан свихнулся на почве несчастной любви. Ценой этой любви стала смерть двух моряков и гибель прекрасного судна.

Викинг в эквадорских водах

Летним утром 1900 года в западной части залива Гуаякиль навстречу друг другу двигались два корабля под эквадорскими флагами. Один — баркентина "Хосе Альмедо", следовавшая из Гуаякиля в Лиму, другой — небольшой пароход "Монтувио", совершавший каботажный рейс. Ничто не предвещало беды. Погода была хорошая, видимость отличная, скорость судов очень небольшая. Они должны были спокойно разойтись встречными параллельными курсами. И вдруг произошло непонятное.

"Монтувио" увеличил ход и резко повернул влево на пересечение курса парусника, будто собираясь таранить его. На баркентине заметили рискованный маневр и, пытаясь избежать столкновения, начали правый поворот, но не успели. На полных парах, пыхтя, как локомотив, "Монтувио" врезался в левую сторону кормы баркентины и, круша железным носом деревянную обшивку, буквально снес ее. Парусник начал быстро погружаться под воду.

Удивительно, но для "Хосе Альмедо" столкновение обошлось без жертв. Все члены команды в момент аварии находились на палубе и успели попрыгать в воду, а поскольку море было очень спокойным, всех их благополучно подняли на борт "Монтувио". На "Монтувио" же погиб капитан Христиан Бьорк, а несколько матросов получили легкие травмы из-за падения в момент столкновения.

Спустя несколько дней в Гуаякиле начала работать следственная комиссия. Выяснилось, что буквально за несколько минут до катастрофы на мостик "Монтувио" поднялся сам капитан Бьорк. Он был абсолютно спокоен и уверен в себе. Осведомившись у рулевого о курсе судна, он подал по машинному телеграфу команду "полный ход". Далее, отстранив рулевого, сам стал к штурвалу и лично изменил курс, совершив роковой поворот. Он никак не реагировал ни на предупреждения рулевого, ни на крики матросов на палубе, видящих неизбежность столкновения. В момент столкновения Бьорка бросило на штурвальное колесо, он ударился виском о медную рукоятку штурвала и через двадцать минут скончался, не приходя в сознание.

Норвежец капитан Христиан Бьорк был человеком спокойным и трезвым, плавал более двадцати пяти лет, десять из которых провел в водах Эквадора и Перу. Его высокий профессионализм был вне сомнений И, тем не менее было ясно, что в катастрофе виновен именно он. Комиссия не могла найти никакого объяснения его странным действиям. После почти трехдневных споров члены комиссии огласили свое решение: причиной аварии послужило то, что за две минуты до столкновения Христиан Бьорк мгновенно сошел с ума! А один из членов комиссии даже утверждал, что в Бьорке взыграла кровь его предков викингов, и он впал в состояние умоисступления, подобно древнескандинавским воинам-берсеркам…

ТАЙНЫ РЫЦАРЕЙ ПЛАЩА И КИНЖАЛА

ИЗ ГРЯЗИ В ШВЕДСКИЕ КОРОЛИ

Короля шведам назначил русский разведчик!

Как ни странно, до сих пор шведы довольно равнодушно относятся к поражению их короля Карла XII под Полтавой. Для них самая памятная война с Россией случилась через сто лет после петровской победы, когда в ходе Русско-шведской войны 1808–1809 годов они потеряли Финляндию, что нанесло глубокую травму национальному сознанию шведов. Тем не менее спустя три года после этого горького поражения Швеция не поддержала наполеоновского нашествия на Россию. Более того, в 1813 году шведы с русскими бок о бок сражались против французов. Это удивительно, тем более что в это время шведским королем был Бернадот, французский маршал и родственник Наполеона.

От писаря до принца

Жан Батист Бернадот родился в 1763 году на юге Франции в семье судейского чиновника. Его дед был простым сапожником, а сам Жан Батист в юности служил писарем. В 1780 году Бер-надот завербовался в армию и после девяти лет службы получил чин капрала. На большее, не будучи дворянином, Бернадот претендовать не мог. Однако Великая французская революция смела все преграды, и в 1791 году Бернадот стал лейтенантом, в 1793 году — капитаном, а через год — полковником. За доблесть в сражении при Флерюсе в 1794 году Бернадоту присвоено звание бригадного, а вскоре и дивизионного генерала.

В 1798 году пути Бернадота таинственно пересеклись с путями Наполеона Бонапарта, с которым он с 1797 года сражался бок о бок в Италии. Как раз в 1798 году Наполеон отбыл из Тулона в знаменитую Египетскую экспедицию, а Бернадот женился на дочери марсельского негоцианта Дезире Клари. Казалось бы, что в этом таинственного? Но на этот факт в биографии бывшего королевского капрала начинаешь смотреть иначе, когда узнаешь: до этого Дезире была невестой Наполеона, который предпочел ей Жозефину Богарне, а ее родная сестра Жюли вышла замуж за наполеонова брата Жозефа!

Судя по всему, новоявленные родственники не испытывали друг к другу особенно теплых чувств. Бернадот не только не участвовал в перевороте, который привел Бонапарта к неограниченной власти над Францией, но и был известен в военных кругах своими антибонапартистскими настроениями. Тем не менее Наполеон доверял Бернадоту важные командные посты и очень высоко отзывался о нем как о полководце.

В 1804 году Бернадот стал маршалом, в 1806 году — князем Понтекорво в Италии, а в 1810 году неожиданно был избран шведским наследным принцем!

Стокгольмский кризис

Этому экстраординарному событию предшествовала череда кризисных явлений в шведском королевстве.

В начале 1809 года русские войска заняли Финляндию и угрожали вторжением в собственно шведские земли. Генералы во всех неудачах обвиняли короля Густава IV Адольфа. 7 марта вос-стала Западная группировка шведских войск на границе с Норвегией, которой командовал подполковник Георг Адлерспарре. Его войска двинулись на Стокгольм, где комендант гарнизона генерал Карл Адлеркрейц со своими офицерами арестовали короля и заключили его в крепость. Регентом мятежники провозгласили герцога Зюдерманландского, которого 6 июня 1809 года риксдаг избрал королем под именем Карла XIII.

Новоиспеченному королю шел 62-й год, он был бездетен, но по шведским законам парламент мог избрать наследника престола, которого король должен был усыновить.

Сам Карл XIII желал бы видеть наследником десятилетнего принца Густава, сына свергнутого короля. Но заговорщики во главе с Георгом Адлерспарре и слышать не хотели о юном принце. По их настоянию риксдаг избрал наследником командовавшего воевавшей против шведов норвежской армии (Норвегия входила в состав Дании) герцога Христиана Августа Августенбургского, представителя младшей ветви Гольштейн Готторпского дома, родственника датского короля Фредерика VI.

Шведские генералы надеялись, что в качестве "приданого" новый наследный принц преподнесет им Норвегию. Но, когда в январе 1810 года герцог прибыл в Стокгольм, выяснилось, что никакой поддержкой у норвежцев он не пользуется и присоединяться к Швеции, только что потерпевшей поражение в войне с Россией и потерявшей Финляндию, норвежцы не собираются. И тут вмешалось Провидение: в мае 1810 года сорокалетний герцог скончался от апоплексического удара, и королевство снова оказалось без наследника.

Адлерспарре предложил кандидатуру старшего брата покойного — герцога Фридриха Христиана Августенбургского. Государственный совет в принципе согласился, но решил испросить согласие на это назначение у всемогущего императора Наполеона Бонапарта. Тот был категорически против этой кандидатуры, ибо вынашивал планы объединения всей Скандинавии под властью своего верного союзника — датского короля Фредерика XI. Впрочем, узнав, что шведы и слышать не хотят о Фредерике, он предоставил им самим решать проблему престолонаследия.

Некоторое время рассматривалась кандидатура герцога Петра Ольденбургского, но она была отвергнута из-за его близости с Российским императорским домом. Тогда-то и возникла кандидатура маршала Франции Жана Батиста Бернадота…

Интрига капитана Мернера

Молодой шведский офицер Карл Мернер, узнав о кончине герцога Христиана Августа, добился, чтобы его отправили в Париж с письмом от короля Карла XIII к императору Наполеону. В Париже он встретился со своим давним приятелем картографом Лапи и изложил ему фантастический план — избрать наследником шведского престола кого-нибудь из наполеоновских маршалов. Перебрав всех известных французских высших военачальников, друзья остановили выбор на Бернадоте. После этого Мернер добился аудиенции у маршала и изложил ему свой план, повергший Бернадота в крайнее изумление…

Однако уже 10 августа 1810 года в старинный городок Эреба в ста километрах от Стокгольма, где специально для избрания наследника собрался риксдаг, прибыл французский дипломат Фурнье с паспортом, подписанным министром иностранных дел Франции, что указывало на официальный характер его миссии. Он объявил шведским депутатам, что император Франции негласно поддерживает кандидатуру своего маршала Бернадота на шведский престол, но никогда не заявит об этом открыто. Пожелание императора подкреплялось обещанием оказать Швеции значительную финансовую помощь.

Настроение шведских парламентариев резко изменилось, и 21 августа Бернадот был избран наследным принцем королевства с принятием лютеранства и шведского имени Карл Юхан. Поскольку Карл XIII был тяжело болен, Бернадот сразу становился правителем Швеции.

Друг русского императора

К удивлению французов, избрание наполеоновского маршала наследником шведского престола не вызвало никакого беспокойства в России. Александр I, казалось, был абсолютно уверен, что, случись война с Францией, Швеция не начнет воевать против России. Французский посол в Петербурге маркиз Коленкур с изумлением сообщал в Париж: "Российское правительство как будто знало заранее, что князь Понтекорво претендует на шведскую корону и что он надеется на свое избрание, в то время как Стединг (шведский посол в России) и стокгольмский двор на это мало рассчитывали".

27 ноября 1810 года во время аудиенции русскому послу Сухтелену новоиспеченный наследный принц Швеции заявил: "Я верю, что счастье Швеции неотделимо от мира с Россией". Когда же речь зашла об утрате Швецией Финляндии, принц заявил, что "по своему географическому положению Финляндия должна принадлежать России". И это не были пустые слова. Когда в 1812 году Наполеон вторгся в пределы России, Швеция сохраняла нейтралитет. Уже в изгнании на острове Святой Елены Наполеон говорил, что если бы он знал, что Швеция не начнет боевых действий против России, то он вообще не начал кампанию 1812 года.

Более того, в 1813 году Швеция выступила в составе стран антинаполеоновской коалиции. Союзники поручили командованию Бернадота, теперь уже принца Карла Юхана, 150-тысячную Северную армию, которая 23 августа 1813 года разбила 70-тысячную армию французского маршала Удино, а 6 сентября разгромила французские войска под Денневицем. За эти победы Александр I удостоил Карла Юхана высшей русской воинской награды — ордена Св. Георгия Победоносца I степени. Участвовал принц и в "битве народов" под Лейпцигом, в которой Наполеону было нанесено решающее поражение. После этого войска под командованием наследника шведского престола разгромили армию Дании, последнего союзника Наполеона. 14 января 1814 года был подписан Кильский договор, по которому Норвегия отошла Швеции. После этой победы Карл Юхан написал Александру I восторженное послание с благодарностями и просил императора принять высшую воинскую награду Швеции — орден Меча.

Александр I и Бернадот лично встречались не более трех раз, но между ними завязалось нечто вроде дружбы по переписке. Однако дружба распространялась до определенных пределов. Так, Александр полностью поддерживал притязания Швеции на Норвегию, но, когда в 1814 году Карл Юхан начал зондировать почву о возможности раздела собственно Дании, он натолкнулся на твердое "нет" русского императора. В 1818 году король Швеции Карл XIII скончался, и Бернадот унаследовал престол Швеции и Норвегии под именем Карла XIV Юхана.

Через несколько лет приближенные шведского короля обратили внимание на одну странность монарха: он категорически противился любому врачебному осмотру. Тайна была раскрыта только после смерти Карла XIV. Оказывается, на груди шведского короля была татуировка: СМЕРТЬ КОРОЛЯМ И ТИРАНАМ!

За кулисами интриги

Официально считается, что, предлагая шведскую корону маршалу Бернадоту, капитан Карл Мернер действовал, руководствуясь только своей буйной фантазией. Разумеется, это не совсем так, ведь за спиной скромного армейского капитана стояли очень влиятельные представители шведских военных кругов. Однако основная нить интриги находилась в руках флигель-адъютанта Александра Ивановича Чернышева — выдающегося русского разведчика и дипломата, будущего графа и военного министра России. В то время Чернышев был представителем императора Александра I при императоре Наполеоне и одновременно возглавлял русскую разведку во Франции. Александр Иванович находился в дружеских отношениях со многими представителями наполеоновской знати, в том числе и с Бернадотом.

Именно к Чернышеву обратился за советом маршал, получив необычное предложение от капитана Мернера. В беседе с Чернышевым Бернадот заявил, что если он станет наследным принцем, Швеция никогда не будет воевать против России, как бы этого ни хотел Наполеон. Далее он заметил, что если шведский представитель обратится с предложением возвести его, Бернадота, на шведский престол напрямую к Наполеону, то французский император наверняка откажет. В конце беседы Бернадот просил Чернышева передать императору Александру заверения в своем уважении и преданности.

Перед Чернышевым встала дилемма. Поверить обещаниям Бернадота и способствовать его восшествию на шведский трон или, напротив, рекомендовать русскому правительству помешать намерению французского маршала?

Чернышев решил поверить Бернадоту, зная о том необычном, особом положении, которое он занимает среди наполеоновского окружения, и о том, что маршал не разделяет имперской доктрины Бонапарта.

Был разработан план продвижения Бернадота на шведский престол. В нем основная роль отводилась сестре Наполеона княгине Полине Боргезе, которая была любовницей Чернышева.

Легкомысленная княгиня была одержима идеей верховенства Бонапартов в Европе, и, вероятно, Александр Иванович сам ловко вывел свою пассию на разговор о спорном шведском троне, который мог бы занять кто-нибудь из бонапартидов. Полина загорелась этой идеей, но все родственники уже были пристроены, получив от императора королевства и герцогства. Тогда Чернышев сообщил о предложении шведов Бернадоту, хоть дальнему, но все же родственнику Бонапартов. К тому же его жена Дезире была близкой подругой Полины. Далее по совету Александра Ивановича княгиня приняла шведского посланца и дала ему понять, что выбор шведов находит одобрение в императорской семье.

Далее события развивались как бы сами собой. Мернер, получив согласие Бернадота и одобрение сестры самого Наполеона, отбыл в Стокгольм, довольный выполненной миссией. А маршал Бернадот по совету Чернышева доложил Наполеону о шведском предложении только после отъезда шведского посланника. Престарелый король Карл XIII, узнав о результатах предварительных переговоров, направил французскому императору официальную просьбу: разрешить доблестному маршалу принять титул наследного принца Швеции.

Бонапарт согласился, полагая, что на Бернадота при всей его строптивости можно положиться и что как способный полководец он сможет успешно действовать против России на севере.

Об итогах этой уникальной операции Чернышев лично докладывал императору Александру I. Царь оценил операцию как выдающийся успех русской дипломатии, произвел своего флигель-адъютанта в полковники и наградил орденом Св. Анны.

По сей день историки спорят о том, был ли связан с русской разведкой шведский представитель капитан Карл Мернер. Оговоримся сразу: документальных подтверждений этому нет, но французский историк начала XX века Ж. Валькроз склонялся к тому, что, возможно, с Чернышевым был связан упомянутый картограф Лапи, основной советчик Мернера в его интриге.

Так благодаря блестяще исполненному замыслу Александра Ивановича Чернышева на шведском престоле оказался монарх, дружественный России, и русско-шведские войны стали достоянием истории.

ЗА ЕДИНЫЕ НЕДЕЛИМЫЕ И СОЕДИНЁННЫЕ ШТАТЫ!

(Такой тост вполне мог произнести заговорщик Стентон, убивший президента Линкольна)

Преступление и наказание

14 апреля 1865 года актер Джон Бут проник в президентскую ложу вашингтонского театра Форда и выстрелом из пистолета смертельно ранил Авраама Линкольна. 9 мая того же года в Вашингтоне в тюрьме арсенала перед военным трибуналом предстали восемь человек, обвиняемых в причастности к убийству президента США, покушению на государственного секретаря Уильяма Сьюарда, к планам покушения на вице-президента Эндрю Джонсона и командующего армией Соединенных Штатов генерала Улисса Гранта. Сам Бут, агент разведки южной конфедерации, был убит при задержании. Главным среди обвиняемых был двадцатилетний солдат южной армии Льюис Пейн (настоящее имя — Льюис Торнтон Пауэлл), который проник в дом госсекретаря Сьюарда, нанес ему тяжелую ножевую рану, пытался застрелить его сына и поранил многих обитателей дома. Двое других обвиняемых — аптекарский ученик Дэвид Геролд и контрабандист Джордж Этцеродт — были наиболее активными помощниками Бута. В номере отеля "Кирквуд", который снимал Этцеродт, был обнаружен целый склад оружия. В этом же отеле жил и вице-президент Джонсон. На этом основании суд пытался вменить в вину Этцеродту попытку убить Джонсона.

Четвертой обвиняемой была Мэри Саррет. Степень ее участия в заговоре до сих пор вызывает споры среди историков. Несомненно одно: пансион, который она содержала, был местом встречи заговорщиков, среди которых был и ее сын Джон. Именно здесь Бут принимал связных разведки южан.

Остальные четверо обвиняемых играли в заговоре второстепенную роль. Самюэль Арнолд был согласен на похищение президента, но отказался участвовать в его убийстве. Доктор Самюэль Мадд хорошо знал всех заговорщиков и оказал Буту, повредившему ногу во время покушения, медицинскую помощь. Однако суду не удалось доказать, будто, оказывая помощь артисту, Мадд знал, что он — убийца президента. Официальное сообщение о розыске Бута появилось позже.

Ирландца Майкла О’Лафлина Бут вызвал в Вашингтон телеграммой для каких-то особых заданий, но каких, следствию выяснить не удалось. Обвинение же О’Лафлина в намерении убить в ночь с 13 на 14 апреля генерала Гранта осталось недоказанным.

Последний из подсудимых, рабочий сцены театра Форда Эдвард Спейнжлер, судя по всему, был виновен только в том, что находился в хороших отношениях с Бутом.

30 июня военный трибунал вынес приговор. Спейнжлера приговорили к шести годам тюрьмы; О’Лафлина, Мадда и Арнолда — к пожизненному заключению; Пейна, Этцеродта, Геролда и Мэри Саррет — к смертной казни через повешение. Приговор был приведен в исполнение 7 мая 1865 года.

В тот момент большинству американцев дело представлялось абсолютно ясным — президент Линкольн, подавивший мятежные южные штаты и выигравший Гражданскую войну, погиб героической смертью от рук наймитов южных плантаторов; виновные в его смерти справедливо наказаны.

Однако очень скоро противники Эндрю Джонсона, ставшего президентом после гибели Линкольна, обвинили его в том, что он "вступил на пост президента через врата убийства". Они не без оснований утверждали, что смерть Линкольна была для Джонсона единственным шансом стать президентом. Был создан специальный комитет конгресса под председательством республиканца-радикала Б. Батлера для расследования возможной связи Джонсона с заговорщиками.

Работа комитета сопровождалась взаимными обвинениями в адрес друг друга, как со стороны противников Джонсона, так и его сторонников, но в целом оказалась безрезультатной. Собрать доказательства, необходимые для возбуждения процедуры импичмента, противникам Джонсона не удалось.

С тех пор заговор против Авраама Линкольна превратился в неразрешимую загадку американской истории. На протяжении полутора веков каждые 15–20 лет какой-нибудь историк или журналист предлагает миру свою версию убийства Линкольна. Среди многочисленных работ на эту тему наиболее известны труд О. Эйзеншимла "Почему был убит Линкольн?" (1937) и книга В. Шелтона "Маска измены. Процесс убийц Линкольна" (1965).

Под огнем многочисленных исследователей-конспирологов оказались, в первую очередь, три деятеля времен Гражданской войны в США. Это вице-президент Джонсон, военный министр Эдвин Стентон и начальник Национальной исполнительной полиции (контрразведки) полковник Лафайет Бейкер. Самое малое, в чем их обвиняли, это преступная халатность, пренебрежение охраной действующего президента; а самое большее — потворство заговорщикам и даже организация убийства Линкольна с целью привести к власти Джонсона. Характерно, что ни один из многочисленных исследователей не предполагает иного мотива вероломства ближайших соратников президента.

По нашему же мнению, дело обстоит совсем не так просто; пролить свет на гибель Линкольна может личность и поведение его убийцы Джона Уилкса Бута…

Двойной агент

Бут был девятым из десяти детей известного, но рано спившегося актера. В 1856 году, следуя примеру отца и старшего брата, он поступил в труппу балтиморского театра. Трудно судить о его артистическом таланте, но в годы Гражданской войны он был бесспорно звездой сцены. Об этом свидетельствуют его гонорары, в 2–3 раза превышавшие гонорары большинства ведущих американских артистов. До 1864 года Бут не проявлял никаких симпатий к делу мятежников из южной Конфедерации. Более того, он, как и его многочисленные родственники, был убежденным сторонником правительства США. Но в 1864 году Буг неожиданно изменил свои политические взгляды и начал произносить в обществе громогласные высокопарные речи о "врожденном благородстве джентльменов с юга" и "деспотизме короля Эба" (так противники называли Линкольна). Это было замечено агентурой южан, и на Бута вышел Джон Саррет.

Он некоторое время служил почтмейстером в небольшом городке и был удобной фигурой для сбора и передачи разведывательных донесений. Попав под подозрение федеральных властей, он был уволен, после чего стал непрерывно курсировать между столицей южан Ричмондом, Вашингтоном и Монреалем, перевозя разведывательные донесения и инструкции. Судя по всему, именно Саррет завербовал Бута и предложил ему организовать похищение Линкольна.

Д. Митчелл в своей книге "Аллея президентов" (1998) предполагает, что Бут был типичным агентом-двойником, и Саррет завербовал агента Национальной исполнительной полиции, который пошел на вербовку по заданию своего начальства.

Всю осень 1864 года Бут готовил похищение президента. Рассматривались разные варианты похищения — на улице, при поездке в экипаже, в театре. Заговорщики планировали заставы, где похитителей должны ждать свежие лошади и лодки для переправы через Потомак. Бут пытался арендовать подвал одного из столичных домов, где можно было временно спрятать похищенного президента. Этцеродт должен был нанять лодку около Порт-Тобакко — селения к югу от Вашингтона. Джон Саррет срочно установил связи с южными диверсантами из Мэриленда и Виргинии. Однако вся эта суета закончилась ничем.

Взять в аренду подвал не удалось; Этцеродт запил и лодку не нанял; сторонники южан в Мэриленде и Виргинии по непонятной причине отказались предоставить людей для дежурства на заставах. Начались склоки и между самими заговорщиками, и ближайшие помощники Бута решили выйти из игры. И тем не менее до рокового 14 апреля 1865 года Бут и Саррет по меньшей мере дважды пытались организовать убийство Линкольна.

В феврале 1865 года в пансионе миссис Саррет появились два новых постояльца, которых привез агент южан, некий Хауэлл. Один из гостей был молодой щуплый человек с каштановой бородкой, как у плакатного "дяди Сэма". Он приехал в столицу с документами на имя Питера Скотта. По-настоящему же его звали Джордж Леборн. Он был креолом, уроженцем Нового Орлеана, а по профессии — наемный убийцей. В свои 28 лет он разыскивался властями четырех штатов по подозрению в 18 убийствах. Вторым гостем был мрачный, нелюдимый Рендолф Босс, сын лесоруба и охотника из луизианских лесов. К своим сорока годам он не умел ни читать, ни писать, но успел несколько раз посидеть в тюрьме за вооруженные грабежи и конокрадство. Леборн и Босс были виртуозными стрелками. Покушение планировалось на 4 марта — день вступления Линкольна в должность президента на второй срок. Однако оно сорвалось якобы из-за тот, что Леборна кто-то опознал на улице и донес в полицию. Луизианцам срочно пришлось менять квартиру и уходить в подполье, а через три дня Босс попытался ограбить ссудную кассу и был застрелен сторожем. Попытку покушения повторили. Засада ожидала президентский экипаж 20 марта, но и на этот раз счастливая случайность спасла Линкольна. Заговорщики не решились напасть, им показалось, что их самих ждет полицейская засада. Позже на допросах Пейн утверждал: на них донес кто-то из своих.

Все планы покушения на Линкольна, которые готовил Бут, развивались по одному сценарию — бурная деятельность, быстро сводимая на нет цепью мелких неувязок и внешне нелепых случайностей. Митчелл считает, что задачей Бута как агента контрразведки северян было возгласить любой заговор против президента и привести его к полному краху.

Военный министр Стентон и руководитель контрразведки Бейкер знали о планах южан убить президента Линкольна. Более того, в январе 1865 года разведчик северян Ричард Монтгомери, проникший в секретную службу конфедератов под именем Джеймс Томпсон, в донесениях из Канады сообщал довольно точно о планах группы Бута и Саррета. Однако Бейкер мог быть спокоен — ведь он знал, что заговорщиков возглавляет его агент. Подозрительные личности, собиравшиеся в пансионе миссис Саррет, были прекрасно известны контрразведчикам. За ними следили, но не спешили арестовывать. Шпионское гнездо в пансионе было настоящим кладом для Бейкера. Через него он мог контролировать всю разведывательную сеть южан в столице.

Что же случилось в первой половине апреля 1865 года? Почему человек, разрушивший не один план южан по устранению Линкольна, взял пистолет и лично пошел убивать президента?

Трагедия в стиле кантри

В архивах США обнаружено письмо командующего армией США Улисса Гранта президенту Линкольну. Генерал писал: "Господин президент! Я не могу более продолжать это безумное уничтожение людей и материальных средств… Я много раз видел в глазах смельчаков с юга решимость стоять до конца. Стоят ли все эти бесчисленные жертвы того, чтобы заставить южан вернуться в Союз против их желания?"

Судя по всему, донесения Гранта произвели впечатление на президента. В феврале 1865 года Линкольн провел в Вашингтоне тайное совещание, на котором было решено через полтора месяца, 15 апреля 1865 года, обратиться к президенту южной конфедерации Джефферсону Дэвису с официальным признанием независимости южных штатов. 9 апреля вооруженные силы южан под командованием генерала Ли капитулировали, однако это не изменило решение Линкольна. То, что правительство южан задерживало ратификацию капитуляции, президент рассматривал как уловку, с помощью которой противник рассчитывал накопить силы для продолжения войны. Кроме того, перед федеральным правительством явственно встала перспектива партизанской войны в южных штатах, которая фактически уже началась. При наличии огромных необжитых и неосвоенных территорий эта война могла затянуться на годы, если не на десятилетия.

Решение тайного совещания не было секретом для военного министра Эдвина Стентона. Знал он и то, что 14 апреля нота с признанием суверенитета южных штатов поступит на подпись президенту. Стентон понимал, что это неминуемый развал США на два независимых и, возможно, враждебных друг другу государства. Все жертвы многолетней кровавой Гражданской войны окажутся напрасными. И тогда агент Национальной исполнительной полиции Джон Бут получил право на выстрел…

В столице США начал действовать настоящий заговор против Линкольна, движущей силой которого стали военный министр Стентон и начальник контрразведки полковник Бейкер. Вероятно, в заговоре участвовали и некоторые высокопоставленные военные, а также вице-президент Эндрю Джонсон.

Настоящим же агентам южан, таким, как Саррет или Пейн, окружавшим Бута, отводилась роль бездумных статистов в будущей драме.

Сделав роковой выстрел в театре Форда и повредив при прыжке из ложи ногу, Бут вскочил на коня и бросился в бега. Однако маршрут он выбрал весьма странный — на юг в сторону мятежных штатов, на территорию, разоренную войной и активно "зачищаемую" северянами. Логичнее было бы бежать в Канаду, как сделал Джон Саррет, перебравшийся оттуда в Англию, а далее — в Италию, где завербовался под другим именем в гвардию римского папы. Удивительно и то, что, выезжая из Вашингтона, Бут на военном посту назвался своим именем, хотя прекрасно знал, что его наверняка опознали зрители во время покушения и начнет разыскивать вся полиция США. Американский исследователь Шелтон допускает, что через пост проезжал вовсе не Бут, а кто-то другой, назвавшийся его именем для запутывания следов.

Официально считается, что Бут и его сообщник Геролд были настигнуты в ночь с 25 на 26 апреля на ферме некого Гаррета, сочувствовавшего южанам. Запертый амбар, где скрывались беглецы, был окружен отрядом кавалеристов под командованием лейтенанта Эдварда Догерти и разведчиками подполковника Эвертона Конджера. В их числе был и лейтенант Лютер Бейкер, двоюродный брат шефа секретной службы. Удивляет, что при задержании преступников было множество посторонних людей, казалось бы, никак не причастных к их розыскам — генерал Джеймс О’Бирн, конгрессмены Келлерман и Лаури. Джордж Лаури, по показаниям свидетелей, приехал на экипаже в сопровождении жены и двух дочерей.

Геролд сразу же сдался преследователям, но Бут упорствовал, и тогда солдаты подожгли амбар. В это время грянул неожиданный выстрел, которым Бут был смертельно ранен сквозь стенку амбара.

Кто выстрелил в Бута, нарушив приказ военного министерства взять преступника живым? Официально считается, что это был сержант Корбетт. Однако лейтенанту Бейкеру показалось: стрелял подполковник Конджер. Впоследствии он в своих показаниях заявил: "Я тогда предполагал, что Конджер застрелил его, и спросил: "Зачем вы его застрелили?" Он ответил: "Я не стрелял в него". Тогда мне пришла в голову мысль, что если он и стрелял, лучше, чтобы об этом не знали".

Солдаты вынесли из горящего амбара тело человека, в котором признали Бута. Однако спустя двадцать лет несколько кавалеристов из отряда Догерти утверждали: убитый был худощавый, невысокого роста блондин с острой рыжеватой бородкой, одетый в форму солдата южан. Эти приметы мало соответствуют облику темноволосого, высокого красавца Бута, но очень похожи на приметы наемного убийцы Леборна, бесследно пропавшего после апреля 1865 года. Генерал же О’Бирн вообще утверждал: в амбаре Гаррета находилось три человека, одному из которых удалось скрыться.

Тело Бута доставили в Вашингтон и предъявили нескольким лицам, знавшим актера. В их числе был доктор Д. Мей, когда-то удаливший опухоль на шее Бута. След операции служил дополнительным доказательством. Доктор вроде бы опознал Бута, но выразил крайнее удивление сильными трупными изменениями, произошедшими за столь короткое время. Труп почему-то не предъявили старшему брату Бута — Эдвину. Уже тогда поползли слухи, что убитый на ферме Гаррета — не Бут, что подмена была произведена с целью получить обещанную награду и вывести из неудобного положения правительство, которое не смогло поймать убийцу президента.

В 1869 году родственникам Бута разрешили перезахоронить тело на кладбище, но опознать труп, четыре года пролежавший в земле, было невозможно. Но ясно: если бы братья Буга увидели, что хоронят тело чужого человека и что, следователь но, их браг жив, они, конечно, промолчали бы об этом.

Эта ситуация породила множество самозванцев, в частности некоего Дэвида Джорджа, алкоголика и наркомана, кончившего жизнь самоубийством в 1903 году. Адвокат из Мемфиса Бейтс утверждал, что он знал покойного с 1870 года под именем Сент-Элен, когда тот, опасно заболев, просил известить в случае его смерти брата — Эдвина Буга в Нью-Йорке. По свидетельству Бейтса, Джордж и правда внешне очень походил на Бута и уже тогда рассказывал некоторые подробности о преступлении в театре Форда, которые стали известны широкой публике только после публикации начала XX века…

* * *

Англичанин Митчелл иронически назвал историю заговора Бута, поимки и суда над его участниками "трагедией в стиле кантри", намекая на низкий профессионализм и провинциальность американских спецслужб середины XX века. Однако, возможно, что за провинциальностью и многими нелепостями в действиях тогдашних властей США стоит желание скрыть правду об убийстве Авраама Линкольна. Правду о том, что пьяница и неврастеник Джон Бут и стоящие за ним высокопоставленные заговорщики, убившие популярнейшего в США президента, фактически спасли от неминуемого распада свою родину!

ГОВОРЯТ, ЛЕНИН НАЗЫВАЛ ЕГО "БЕНИТУШКА"…

Мой дед, кораблестроитель В.В. Смирнов, говорил мне, что после революции фашистская Италия была единственной из стран-победительниц, которая согласилась помогать Советскому Союзу проектировать боевые корабли. "Ходили слухи, — говорил дед, — что Муссолини сделал это из уважения к Ленину, с которым познакомился в швейцарской эмиграции, когда был молодым социалистом".

Признаться, я не очень-то поверил в это. И вот недавно выяснилось: слухи о личном знакомстве двух социалистов подтверждаются!

Скандал в социалистическом семействе

В ноябре 1914 года, когда в Европе уже три с лишним месяца полыхала война, итальянскую социалистическую партию потряс скандал: из партии был изгнан главный редактор партийной газеты "Аванти!" Бенито Муссолини.

Скандалу предшествовала публикация результатов всенародного референдума, проведенного 26–27 сентября. Эти результаты свидетельствовали о том, что большинство итальянцев высказались против вступления Италии в войну и поддержали политику твердого нейтралитета. Не последнюю роль в этом сыграла антивоенная позиция социалистической партии. Но, как выяснилось, позицию партии не разделял главный редактор руководящего партийного издания, который уже тогда был ярым интервентистом — так называли в Италии сторонников скорейшего вступления страны в войну.

Муссолини было безразлично, на чьей стороне выступит его родина. Главное, считал он, расшатать политическую обстановку в стране и привести в движение внутренние силы, которые подготовят позиции для новой политической силы, которую позже назовут "фаши". Для достижения таких целей он считал подходящими все средства.

Он встречался с доктором Ф. Нальди, одним из лидеров интервентистов, издателем газеты "Ресто дель карлино", человеком с большими связями в странах Европы. За его спиной стояли мощные промышленные и аграрные круги, заинтересованные во вступлении Италии в войну. Нальди обещал хорошо платить за каждую опубликованную статью, призывающую итальянцев на войну. И вскоре на страницах "Аванти!" появились статьи ее главного редактора, заголовки которых говорили сами за себя: "Тевтонская орда набросилась на Европу", "Германский вызов латинянам, славянам и англосаксам". После этого исключение редактора-бунтовщика из рядов партии стало неизбежным.

Но Бенито Муссолини мало переживал по этому поводу. Он уже издавал на средства промышленников и аграрных организаций другую газету — "Пополо де Италия", ставшую рупором интервентистов. Газета быстро стала популярной. Одновременно росла и популярность Муссолини. По свидетельству Нальди, уже в 1914 году Муссолини тайно финансировали представители французского и английского капитала, В Италии ему оказывали поддержку компании "Фиат", "Бреда", "Ансальдо", "Эдисон" и Объединение поставщиков вооружения.

Бунтарь

Человек, вызвавший скандал в итальянском социалистическом движении, родился 29 июля 1883 года в семье деревенского кузнеца и местной школьной учительницы. С детских лет он проявил тяжелый, неуживчивый характер и крайнее высокомерие. "В один прекрасный день я удивлю мир", — говорил он матери.

Из-за своего характера Муссолини с трудом окончил начальную школу и поступил в церковную школу в Фаэнце. Своих преподавателей Бенито люто возненавидел; именно в Фаэнце сформировались его крайне антиклерикальные взгляды. Вскоре Муссолини исключили из школы: во время драки с одноклассником он пырнул своего противника ножом. Учителя вздохнули с облегчением: никогда не встречали они такого трудного ученика.

С большим трудом родителям удалось устроить Бенито в школу в Форлимпополи, диплом которой давал право занимать должности школьных учителей младших классов. Несмотря на необузданный нрав, в Ферлимпополи Муссолини считался необычайно умным и способным учеником. Получив диплом зимой 1902 года, Бенито занял вакантную должность преподавателя в школе в Пьеве-ди-Саличето, но в этом же году он неожиданно бросил работу и уехал в Швейцарию на правах "рабочего без средств". Здесь он нищенствовал, голодал, ночевал под мостами и в общественных уборных. С трудом нашел себе работу каменщика в Лозанне. Позднее работал землекопом, разнорабочим в мясной лавке, посыльным в винном магазине и на шоколадной фабрике. Дважды был арестован. Один раз за попрошайничество, другой — за уличный грабеж.

В рабочей среде он считался интеллигентом, и вскоре товарищи социалисты выдвинули его на должность ответственного за пропаганду в секретариате лозаннского отделения профсоюза каменщиков и работников физического труда. Свободное от профсоюзной деятельности время он проводил в обществе полюбившихся ему русских эмигрантов.

В основном это были недоучившиеся студенты, примкнувшие к различным социалистическим партиям, неудачливые представители богемы и люди, для которых революция стала профессией, а подполье и эмиграция привычной средой обитания. Судя по всему, именно тогда и состоялась встреча Муссолини с В.И. Лениным. В компании русских социалистов Муссолини вел бесконечные политические споры, пил и посещал публичные дома. Русские ласково называли своего итальянского друга "Бенитушкой". Именно под их влиянием окончательно сформировались политические взгляды будущего диктатора — гремучая смесь социализма с анархо-синдикализмом, помноженная на агрессивность и веру в собственную исключительность.

Муссолини уверовал, что все социальные и политические проблемы можно решить с помощью насилия, революционного или государственного. Государственное насилие и ляжет в основу движения, которое он создаст через несколько лет и которое станет известным всему миру под именем "фашизма".

В 1903 году Бенито Муссолини был арестован швейцарскими властями и выслан в Италию. С этого момента он с головой ушел в политику, скитаясь между Италией, Швейцарией и Австрией.

Основным его занятием становится политическая журналистика, и в этом деле он добился значительных успехов.

Зимой 1912 года исполком социалистической партии назначил Бенито Муссолини главным редактором "Аванти!". Благодаря его редакторскому таланту тираж газеты вырос с 28 до 100 тысяч экземпляров. "Не знаю, как понимать действия этого парня Муссолини, — сказал тогда один из репортеров. — Ясно одно: он пойдет далеко".

События 1914 года показали, что Муссолини вовсе не собирался надолго оставаться "боевым конем" социалистической партии. У него были собственные далеко идущие планы…

Агент русской разведки

Одним из блестящих деяний Муссолини по воцарении в "Пополо де Италия" доктор Нальди считал сделку, заключенную им с русским царским правительством. Муссолини взялся организовать на итало-австрийской границе вооруженную провокацию, которая должна была вовлечь Италию в войну на стороне Антанты. В случае удачи русское правительство обещало выплатить Муссолини миллион франков. Операция сорвалась по не зависящим от Муссолини причинам, но он всегда сожалел об этом.

Связь с Муссолини поддерживал сотрудник русской разведки, статский советник российского Министерства иностранных дел Геденштром. В своих донесениях в Петербург он характеризовал Муссолини как агента, обладающего исключительно ценными источниками военно-политической информации, и как знатока внутренней жизни Италии.

Вряд ли Муссолини можно рассматривать как обычного платного агента, хотя деньги от русской разведки он брал весьма охотно. Информация, поставляемая им, была не просто разведывательными сводками, а аналитическими исследованиями с прогнозами, которые увеличивали ее ценность. Сотрудничая с русскими. Муссолини считал, что выполняет важную политическую миссию. Много места в его политических прогнозах занимала Турция и ее бывшие владения. Судя по всему, не будучи еще главой государства, Муссолини планировал возможный раздел Турции между Россией и Италией и пытался подвести к этой мысли своих русских партнеров.

Бенито Муссолини выступал не только как платный информатор, но и как активный лоббист русских интересов. Зимой 1914–1915 года в "Пополо де Италия" был опубликован ряд статей, не только призывающих Италию к скорейшему вступлению в войну, но и указывающих на выгоды для Италии от утверждения России в зоне Средиземноморья, захвата ею Константинополя и черноморских проливов.

Насколько был ценен для России агент Муссолини, видно из докладов того же Геденштрома. Статский советник постоянно требовал особо тщательной конспирации в отношениях с ним. Ведь в случае огласки контактов Муссолини с русскими он сам не только мог потерять всякий престиж и влияние в Италии, но и подвергнуться репрессиям. Судя по всему, русское правительство планировало в будущем сотрудничество с Муссолини не только как с агентом, но и как с влиятельным политическим лидером.

И все-таки утечка информации произошла. За три месяца до вступления Италии в мировую войну газета "Унита каттолика" ехидно назвала главного редактора "Пополо де Италия" — "Муссолинов". Бенито предпочел этого выпада не заметить.

Связь Муссолини с русской разведкой прервалась только тогда, когда его призвали на фронт…

Тайная любовь итальянского дуче

В октябре 1922 года возглавляемые Муссолини "фаши" пришли к власти. Из публичного политика и журналиста Муссолини превратился во всемогущего дуче, вождя всех итальянцев. А в России в это время у власти уже несколько лет находились его старые приятели большевики. И вот между Москвой и Римом устанавливаются странные, плохо изученные отношения.

Договор с Германией, прорвавший блокаду Советской России, был подписан весной 1922 года в Италии в городе Рапалло за несколько месяцев до прихода "фаши" к власти.

Советская делегация, возглавляемая Г.В. Чичериным, во время переговоров жила в отеле "Палаццо Империале". Наш современник, журналист М.И. Ильинский, посетил отель в сопровождении некого Франко Москелли, отец которот, итальянец, был некогда капитаном советского НКВД. Русского журналиста очень удивило, что номер Чичерина бережно сохранен в том виде, каким был в 1922 году. Та же мебель, та же люстра, фотографии на стенах. Своего рода мемориал, посвященный Генуэзской конференции и Рапалльскому договору. На вопрос Ильинского, почему в период фашизма и Второй мировой войны все это не было разорено, Москелли ответил коротко: "Это — вопрос к Муссолини".

Впрочем, Муссолини сам ответил на этот вопрос, сказав в минуту откровенности: "Наша революция есть всего лишь усовершенствованный вариант революции русской".

В 1924 году Муссолини официально признал Советы. В 1934 году между СССР и Италией был подписан договор о торговле и дружбе. Началось активное сотрудничество государств, в том числе и в военной области.

Настоящим ударом стало для дуче улучшение отношений и сотрудничество СССР с гитлеровской Германией после заключения пакта о ненападении в 1939 году. Предостерегая Гитлера от дальнейшего сближения с Москвой, Муссолини ссылался на свой антибольшевизм. Поверить в это трудно. Скорее всего, дуче опасался за свою монополию на выгодное сотрудничество с русскими.

Отношения же между Муссолини и Гитлером были далеко не простыми. Есть веские основания предполагать, что еще в 1932 году немецкие нацисты получали финансовую помощь от Италии, но сам дуче в то время не хотел пятнать свою репутацию открытыми контактами с "сомнительным авантюристом", каковым он считал Адольфа Гитлера. Впрочем, по отношению к фюреру дуче употреблял и более резкие выражения.

Когда в июле 1934 года австрийские нацисты предприняли неудачную попытку государственного переворота, поддерживаемого Германией, и смертельно ранили австрийского канцлера Дольфуса, Муссолини двинул к австрийским границам три итальянские дивизии, обозвав фюрера "ужасным, сексуальным, дегенеративным созданием" и "чрезвычайно опасным идиотом".

И все же через несколько лет Муссолини совершил фатальную ошибку, пойдя на тесное военное сотрудничество с Гитлером и позволив ему втянуть Италию в войну с СССР.

Немцы уведомили дуче о нападении на Россию 22 июня 1941 года в четыре часа утра. Муссолини тяжело воспринял это известие. По воспоминаниям его жены, он в отчаянии воскликнул: "Дорогая Рахель! Это означает, что война проиграна!" и добавил: "Если Россия не будет побеждена в первые шесть месяцев, то тогда она вообще не будет побеждена". Тем не менее ему пришлось объявить войну СССР и направить фюреру предложение об отправке в Россию итальянских экспедиционных войск.

Муссолини был самым странным союзником Гитлера. Союзником, который вопреки логике радовался каждой неудаче немцев на фронтах. Когда ему стало известно, что немецкие войска столкнулись с ожесточенным сопротивлением русских под Минском, он заявил: "Я надеюсь только на то, что в этой войне на Востоке немцам основательно пообщипают перья".

Кажется, Муссолини никогда не исключал возможности заключения сепаратного мира с СССР. Но, увы, это была иллюзия, наивность которой дуче понял только в самом конце войны. Логика войны была такова, что чем хуже становилось положение стран гитлеровской оси на фронтах, тем теснее становился союз Германии и Италии. К концу войны Муссолини, подобно Гитлеру, уповал на возможное обострение разногласий между СССР и США, которое позволит ему заключить мир с одной из сторон. Однако будущее своих стран после заключения такого мира Муссолини и Гитлер видели по-разному. Дуче прямо заявлял своим министрам, что предпочтет увидеть Италию лучше советской республикой, чем англо-американской колонией. И добавлял, что всегда завидовал Сталину, его власти и возможностям; считал, что советскому лидеру "достался" более достойный народ, чем ему, дуче.

* * *

На первый взгляд, в гибели Гитлера и Муссолини много общего. Трупы Адольфа Гитлера и его жены Евы Браун, покончивших жизнь самоубийством, были сожжены в снарядной воронке. Тела Бенито Муссолини и его любовницы Клареты Петаччи, расстрелянных антифашистами, были подвешены за ноги на бензоколонке в Лорето. Но на этом сходство заканчивается. Судьба оказалась более милостива к мертвому дуче. В отличие от праха Гитлера, останки Муссолини были по-христиански погребены в семейном склепе на кладбище Сан-Касиано. Гитлер умер бездетным, а потомки Муссолини и сегодня живут в Италии.

Незадолго до гибели Муссолини сказал: "Мы окончательно проиграли, без права апелляции. Когда-нибудь история будет судить нас, и окажется, что немало построено зданий и мостов; но она будет вынуждена заключить, что в сфере духа мы были лишь простыми пешками в эпоху нового кризиса человеческого сознания и остались таковыми до самого конца. Нам остается лишь одно — создать миф".

Трудно представить, чтобы подобные слова мог произнести Адольф Гитлер, чтобы перед лицом гибели он стал рассуждать о кризисе человеческого сознания. Но "миф" Бенито Муссолини был бы неполным, если умолчать о роли, которую сыграла в его жизни Россия.

В архивах дореволюционного МИДа наверняка сохранились документы о сотрудничестве Муссолини с царской разведкой. Но за все годы существования советской власти эти документы ни разу не пытались предать огласке, хотя были моменты, когда это было выгодно с пропагандистской точки зрения. Да и в архивах советского времени есть немало документов, могущих пролить свет на отношения между СССР и фашистской Италией.

Впрочем, и в послевоенной Италии, когда фашизм официально осуждали и в стране шла "дефашизация", никто не спешил обнародовать русский след в биографии дуче. Почему? Ясного ответа на этот вопрос пока нет…

НЕМЕЦКИЕ ТВОРЦЫ ЯПОНСКОЙ ПОБЕДЫ

Своим успехом при Перл-Харборе японцы наполовину обязаны немецким разведчикам.

7 декабря 1941 года воздух над Перл-Харбором (Гавайские острова) наполнился ревом моторов. Японские самолеты с разных сторон атаковали боевые корабли американского флота, стоявшие на рейде, и военные аэродромы на островах Оаху и Форд. В это утро авиация Страны восходящего солнца потопила 5 американских линкоров, повредила 3, вывела из строя 3 легких крейсера и 3 эсминца, отправила на дно 4 вспомогательных судна. На аэродромах было уничтожено 188 и повреждено 128 американских самолетов. Армия и флот США потеряли 2226 человек убитыми и 1074 ранеными. Потери японцев составили всего 64 человека. По сей день в Соединенных Штатах 7 декабря 1941 года называют "днем позора".

Когда в Перл-Харборе еще горели американские корабли, генеральный консул Японии в Гонолулу Нагао Кита начал жечь во дворе консульства секретную документацию. Бытует легенда, что бдительный американский полицейский, заметив струйку дыма, поднимающуюся над двором, вломился на территорию консульства и помешал японцам уничтожить архив, скрывавший тайны японской разведки на Гавайях. Скорее всего, эта история — красивая сказка, но, так или иначе, часть секретных бумаг японского консула попала в руки ФБР.

Ознакомившись с документами, американские контрразведчики схватились за голову: несколько лет у них под носом работали японские агенты, вращавшиеся в высших кругах военного и административного руководства Гавайев. Дело было надолго засекречено, и только в семидесятых годах прошлого века в прессу стали просачиваться кое-какие подробности этой шпионской истории…

Японскую разведку на Гавайских островах возглавляли генеральный консул Нагао Кита и вице-консул двадцативосьмилетний морской офицер и кадровый разведчик Тадэо Есикава, прибывший на острова с дипломатическим паспортом на имя Моримура.

Моримура-Есикава вовсе не был похож на профессионального разведчика. Внешне он производил впечатление отпрыска богатой семьи, отправившей его развеяться на райские острова. На деле же этот представитель золотой молодежи отправлял в Токио весьма толковые и ценные разведывательные донесения. Но у разведывательной деятельности Есикавы была одна особенность — все его донесения основывались на личных наблюдениях и наблюдениях его немногочисленных помощников из числа сотрудников консульства. Вербовкой и работой с агентурой он фактически не занимался. Хотя, казалось бы, на Гавайях для этого были идеальные условия — на островах проживало 160 тысяч этнических японцев, из которых 35 тысяч сохранили подданство Страны восходящего солнца. Но Есикава даже не пытался привлечь их к разведывательной работе, мотивируя это низким образовательным уровнем соотечественников-островитян, и называл их "человеческим мусором".

После войны Есикава утверждал, будто был единственным японским резидентом на Гавайских островах. Но это не так. На островах действовала глубоко законспирированная группа агентов, подчиненная консулу Кита, о которой даже Есикава не знал. Этой группой была семья немецкого профессора доктора Куэна.

Бернард Джулиус Отто Куэн в годы Первой мировой войны служил гардемарином в германском флоте. В 1915 году крейсер, на котором он плавал, был потоплен англичанами и будущий доктор попал в плен. Оставшиеся годы войны он провел в лагере для военнопленных, где в совершенстве выучил английский язык. В 1919 году молодой офицер вернулся на родину, вышел в отставку и начал изучать медицину. Он получил диплом врача, но особых успехов на этом поприще не добился. В начале тридцатых годов Куэн становится членом нацисткой партии. Мечтою доктора было получить должность начальника тайной полиции (гестапо) в одном из городов рейха. Однако как сотрудника, в совершенстве владеющего английским языком, его направляют в 6-й отдел СД (иностранная разведка).

В Гонолулу доктор прибыл в августе 1935 года в качестве профессора антропологии. Его сопровождала семья — жена Фридл, малолетний сын Ганс и красавица-падчерица Рут. В Германии остался только Леопольд, старший сын Фридл от первого брака, служивший в ведомстве Геббельса.

Куэны купили в Гонолулу обставленную антикварной мебелью роскошную виллу с большим садом, и очень скоро "профессор" приобрел репутацию обеспеченного и респектабельного человека, который ни в чем себе не отказывал. Он давал понять новым знакомым, что у него в банках Германии и Голландии значительные капиталы. На самом же деле основным источником доходов доктора были суммы, выделяемые СД, агентами которой был не только глава семейства, но и его жена и падчерица.

Якобы с целью проведения научных исследований "профессор" со своей помощницей Рут много ездили по островам и скоро знали Гавайи лучше иных местных уроженцев. Одновременно Куэны вели активную светскую жизнь, обзаводясь нужными связями.

Неизвестно, сколь ценную информацию поставляли Куэны в Берлин; и трудно также установить, когда агенты СД стали японскими шпионами, и как произошла их вербовка. Но в 1939 году семейство Куэнов забеспокоилось. "Профессор" стал жаловаться на то, что туристические центры на Гавайях слишком людные и шумные. Он заявил, что хочет найти более тихое место для научных занятий. Вскоре семья перебралась на Оаху, поближе к военно-морской базе. С этого момента они становятся самыми активными и ценными агентами разведки японского военно-морского флота.

На Оаху Рут берет в свои руки управление семейной разведсетью, оттеснив отчима на второй план. В Гонолулу красавица Рут пользовалась большой популярность среди американских офицеров и деловых людей, которые при переезде надавали ей множество рекомендательных писем, что обеспечило девушке быстрый доступ в замкнутое общество военной базы.

В Перл-Харборе обворожительная фрейлейн Рут очаровала не только мужчин, но и женщин. Она открыла салон красоты. Из Нью-Йорка были выписаны парикмахеры, из Голливуда косметологи, и вскоре о салоне "У Рут" заговорил весь Перл-Харбор.

В салоне Рут и ее мать чутко прислушивались к болтовне адмиральских жен и офицерских подружек, и из этих, казалось бы, бессвязных обрывков разговоров, переданных через связного консулу Кита в Гонолулу, японская разведка могла составить довольно точную картину американских планов. Настоящего же совершенства Рут достигла в деле наблюдения за перемещением кораблей в гавани. Ее донесения о дислокации флота США поступали в японское консульство каждые 1–2 дня, и трудно поверить, что их составляла молодая девушка, а не опытный военный моряк.

Вскоре юная немка была помолвлена с американским флотским офицером. Как сильно она любила своего жениха, неизвестно, но это позволило ей проникнуть в круги высшего американского командования.

В июне 1941 года "профессор" и его падчерица тайно встретились с сотрудником японского генконсульства Окудой на одном из малопосещаемых островов. Окуда сказал Куэнам, что штаб военно-морского флота в Токио теперь желал бы получать не только ежедневные доклады о передвижениях американских военных кораблей, но и о будущих возможных перемещениях основных военно-морских соединений США. Характерно, что переговоры с японцем вела Рут.

Она согласилась добывать необходимую информацию, но потребовала за эти услуги 50 тысяч долларов. Окуда возроптал. В конце концов сторговались на том, что японцы заплатят шпионам 15 тысяч сразу, а остальное они получат в Японии, куда семейка намеревалась перебраться в случае начала войны.

Семья Куэнов начинает работать исключительно на будущую японскую победу при Перл-Харборе. Рут было доступно огромное количество информации, но требовалось знать еще больше. Она привлекает к шпионской работе своего младшего брата Ганса. Отцу было велено брать его с собой на прогулки в порт. Мальчик был в восторге от военных кораблей и быстро завел себе друзей среди моряков, которые рассказывали ему о своих кораблях и службе. Вскоре его начали приглашать подняться на борт. Моряки познакомились и с доктором Куэном и очень откровенно болтали с ним о том, где были, что делали и куда собираются.

Японские дипломаты уже знали, что скоро начнется война, и Окуда предупредил Рут, что связь по обычным каналам прервется. Была разработана новая схема связи.

Рут купила домик на побережье в деревушке Калама и небольшую парусную лодку со звездами на парусе. Предполагалось, что агенты будут передавать сообщения японской подводной лодке в море у побережья с помощью световых сигналов, по специально разработанной системе, из окна домика или фарами автомобиля, стоящего на берегу. Так же планировалось подавать сигналы на субмарину, изменяя количество звезд на парусе лодки Рут. Японские же сообщения Куэны должны были получать с подводной лодки по радио, принимая их на обычный бытовой радиоприемник. То, что японцы были готовы рисковать для связи со своими агентами подводной лодкой, а риск был очень велик, указывает на то, сколь ценна была их информация. До первых чисел ноября семейство в поте лица собирало и передавало японцам данные о передвижениях американского флота. Результаты японского налета на Перл-Харбор полностью подтвердили точность их донесений.

Неизвестно, как развивалась бы дальнейшая шпионская карьера Куэнов, если бы после начала войны в японском генконсульстве не были захвачены документы, указывающие на них как на основных японских агентов в Перл-Харборе. Когда сотрудники ФБР ворвались в дом Куэнов, семья была уже готова к бегству. С консулом Кита существовала договоренность, что Куэны выйдут в море на лодке Рут, где их подберет японская субмарина.

На допросах доктор пытался взять всю вину на себя. Он утверждал, что шпионом был он, а жена и падчерица ничего не подозревали. Однако Рут не приняла его помощи. Она призналась, что в последние годы главную роль в семейном разведбизнесе играла она, а отчим только выполнял ее указания.

Во время расследования контрразведчикам не раз пришлось краснеть за свое ротозейство. Известно, что американцам удалось раскрыть многие секретные японские коды, и значительная часть шифровок читалась в Госдепартаменте США. Среди этих шифровок было и странное сообщение консула Кита в Токио. В нем говорилось о надежности проживающей на Гавайях супружеской пары "Фридель". ФБР не удалось обнаружить никого с таким именем на Гавайях, но один сотрудник вспомнил, что имя фрау Куэн было Фридл (уменьшительная форма — Фридель). К семье стали присматриваться и выяснили, что фрау Фридл с 1939 по 1941 год совершила два туристических вояжа в Японию. Из последней поездки она привезла 20 тысяч долларов наличными, что было зафиксировано агентами ФБР. Но на семье Куэнов этот факт ни как не отразился.

Дело в том, что в это время директор ФБР Эдгар Гувер в очередной раз "поссорился" с другими американскими контрразведывательными службами, действовавшими на Гавайских островах. Гувер заявил, что ФБР никогда не возьмет на себя полной ответственности за контрразведывательную работу на Гавайях. Но, желая переложить часть ответственности на другие ведомства, фебеэровцы вовсе не спешили поделиться с коллегами своими оперативными данными. Многие из них были попросту сброшены в архив. Там оказались и доклады агентов о подозрительных поездках фрау Фридл.

В ходе следствия выяснилось, что Рут не только агент СД и японской разведки, но и платный осведомитель… контрразведки военно-морского флота США. На светских раутах и приемах она, прислушиваясь к разговорам офицеров, выявляла тех, кто был склонен рассказывать о своей службе больше, чем следовало, и доносила на них контрразведчикам. Более того, выяснилось, что доктор Куэн рассматривался американской разведкой как перспективный кандидат на вербовку. Американских разведчиков очень заинтересовали его возможные связи в оккупированной немцами Европе. С доктором даже была проведена предварительная беседа.

Возможно, все эти скандальные обстоятельства повлияли на вынесение относительно мягкого, по военным временам, приговора японским шпионам. Хотя доктор Куэн и был приговорен трибуналом к смертной казни, приговор был изменен на пятидесятилетие каторжные работы. Женщин же просто интернировали до конца войны.

По сей день не ясно, была ли деятельность Куэнов совместной операцией японской и немецкой разведок, или семейка работала на японцев по собственной инициативе, на свой страх и риск. Американский историк Чарльз Уайтон считает, что Куэны сотрудничали с японцами с санкции СД. Но исследователям не удалось обнаружить ни одного донесения доктора Куэна, направленного в Германию по линии немецкой разведки начиная с 1939 года. За этот период в архивах СД присутствуют только те донесения Куэнов, которые японцы пересылали из Токио в Берлин, где их, похоже, никто не читал. Разведчиков из СД очень мало интересовали передвижения американского флота на Тихоокеанском театре военных действий.

Британский историк Бартоломью Росс, сам в прошлом разведчик, полагает, что СД было в курсе сотрудничества Куэнов с японцами, но немецкое начальство даже не предполагало, насколько увязла семейка в своих отношениях с ними.

Косвенно это подтверждается и тем, что Куэны после начала войны предполагали бежать в Японию. Кита обещал нм, что из Японии их переправят в одну из стран Южной Америки. В качестве возможного убежища для шпионов рассматривались Эквадор и Чили. Очевидно, что члены семьи Куэн в Германию возвращаться не собирались.

После окончания войны Руг и Фридл были освобождены и депортированы в Германию. Рут вышла замуж и под другой фамилией работала школьной учительницей. Судьба же Фридл не известна. Приговор доктору Куэну также пересмотрели и заменили депортацией. Однако доктор возвращаться на родину не захотел. Без всякого сожаления расставшись с семьей, он провел два года, после освобождения из тюрьмы Ливенворт, в качестве интернированного на острове Эллис в нью-йоркской гавани. В декабре же 1948 года он уехал в Аргентину, где его следы затерялись.

Имя Рут Куэн не числится в списках великих мастеров шпионажа, но следует признать, что сомнительные шпионские подвиги легендарной Мата Хари не идут ни в какое сравнение с достижениями маленькой немецкой фрейлейн из Перл-Харбора.

Content

Смирнов Виталий Германович Загадки колдунов и властителей

ОТ АВТОРА

ИСЧЕЗНУВШИЕ СОКРОВИЩА

КУДА УПЛЫЛО ЗОЛОТО ТАМПЛИЕРОВ?

ГДЕ НАДО ИСКАТЬ «СОКРОВИЩЕ» АЛЬБИГОЙЦЕВ

ВЕДЬМОВСКИЕ ТАЙНЫ

ДЕГРАДАНТЫ ТАМПЛИЕРСТВА

В ТИХОМ ОМУТЕ

ЭДИНБУРГСКИЙ КОЛДУН

СТАТЬ ВАМПИРОМ МОЖНО, НО СЛОЖНО

"ПАПА ГЕД — КРАСИВЫЙ ПАРЕНЬ!"

БОЖЬЯ СТОПА, КОПЫТО САТАНЫ ИЛИ СЛЕД ВОИНА?

АДВОКАТЫ ДЬЯВОЛА

ФАУСТ ПРОДАЛ ДУШУ МЕФИСТОФЕЛЮ, А МАРЛО — ФАУСТУ

ДВЕ ТАЙНЫ ЭДГАРА ПО

ОДИССЕЯ БРАТА ПЕРДУРАБО

ВРАТА В ХАОС — РАСПАХНУТЫ!

ПРИЗРАКИ НОЧИ

ОСУЖДЁННЫЕ ФЕМОМ

КОРОЛЬ ЛУДД И ЕГО КУВАЛДА

ПО ТУ СТОРОНУ ЧЕРТЫ

ГРОБОКОПАТЕЛИ ИЗ ГОРОДА МЁРТВЫХ

НЕСЧАСТНАЯ "СИНЯЯ БОРОДА"

ДЖОН БЛЭНТ, КОТОРЫЙ НАШЁЛ "ЭЛЬДОРАДО"

ИВАН ОСИПОВИЧ КАИН

КРОВАВЫЙ ПСЕВДОНИМ

ПОД СЕНЬЮ ТРОНА И КОРОНЫ

ПРИБЕЖИЩЕ ДЛЯ "КА"

ТАЙНА ФАЛЬШИВОЙ МОГИЛЫ

УГЛИЧСКАЯ ТРАГЕДИЯ

КОГДА И КОГО СПАС ИВАН СУСАНИН?

ГЕРЦОГ БЕКИНГЕМ — ЭТЮД В ГОЛУБЫХ ТОНАХ

ПИРАТСКАЯ РЕСПУБЛИКА В МАДАГАСКАРСКОЙ ГУБЕРНИИ

САМЫЙ ПРАВДИВЫЙ БАРОН НА СВЕТЕ

КУДА ДЕВАЛСЯ УЗНИК ТАМПЛЯ?

ТАЙНЫ МОРЕЙ

ДЕМОН ОКАЗАЛСЯ БЛАГОЧЕСТИВЫМ ОТШЕЛЬНИКОМ

"ОСТРОВА ЖЕНЫ ХУДОЖНИКА"

СТРАННЫЙ КАПИТАН ДАМПИР

КОРАБЛЬ МЕРТВЕЦОВ

ЛЕТУЧИЙ БРИТАНЕЦ

ЛЕТУЧИЙ ИСПАНЕЦ

МОРСКИЕ БЕЗУМЦЫ

ТАЙНЫ РЫЦАРЕЙ ПЛАЩА И КИНЖАЛА

ИЗ ГРЯЗИ В ШВЕДСКИЕ КОРОЛИ

ЗА ЕДИНЫЕ НЕДЕЛИМЫЕ И СОЕДИНЁННЫЕ ШТАТЫ!

ГОВОРЯТ, ЛЕНИН НАЗЫВАЛ ЕГО "БЕНИТУШКА"…

НЕМЕЦКИЕ ТВОРЦЫ ЯПОНСКОЙ ПОБЕДЫ