Михаил Успенский

ВРЕМЯ ОНО

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Не упускайте случая делать добро — если это не грозит вам большим ущербом. Не упускайте случая выпить — ни при каких обстоятельствах.

Марк Твен

Ни при каких обстоятельствах. Вы меня поняли?

Эрнестэт Хемингуэй

От всего богатства осталась одна монетка, да и та с утра начала вести себя как-то странно.

— Вот оно что! — догадался Жихарь. — Деньга сама на ребро становится — в кабак торопится! Нужно за ней спешить, чтобы не чужой человек пропил. Не зря слово «кабак» читается и пишется в обе стороны одинаково: попасть туда несложно, а выйти нелегко.

…Богатырь вернулся в родное Многоборье к осени, когда собирают урожай, ставят медовуху и учиняют свадьбы. Далеко впереди него бежала грозная слава победителя, разорителя и полководца. Славу разносили совершенно за бесплатно и говорящие птицы, и немногословные бродяги, и добросовестные лазутчики, и безответственные болтуны, и базарные торговки, и заслуживающие всяческого доверия мудрецы.

Потому что возвращался не прежний рыжий Жихарка, ввергнутый жестоким князем Жупелом в Бессудную Яму за дерзость, а овеянный легендами Джихар Многоборец, прошедший с боями и драками чужие земли, достигший пределов света и там покоривший своей воле Мирового Змея. Знато было уже и о том, какое позорное поражение нанес богатырь самому Мироеду, какой страшной ценой добыл он Полуденную Росу и каким образом сделался преемником Святогоровой силы.

Рассказывали громким шепотом и о соратниках ужасного Джихара — королевиче Яр-Туре и Чайной Страны человеке Лю, которые были непобедимыми воинами и умелыми чародеями. Их в Столенграде почему-то особенно опасались — люди пришлые, им чужая жизнь дешевле грошика. А когда вспоминали петуха Будимира, то тут же прикусывали языки и тыкали пальцами в самое солнышко.

Князь Жупел на вид общим страхам не поддавался, велел рубить в лесах засеки, ставить на дорогах заставы, сооружать ложные постоялые дворы с ядовитой брагой. Начали наспех возводить вокруг Столенграда новый частокол, мысля успеть до прихода непобедимого воинства.

Но богатырь вернулся один.

Джихар Многоборец благополучно миновал все пакостные засады, поскольку шел не прямоезжей дорогой, а по известным ему с детства лесным тропам, и внезапным было его появление перед городскими воротами.

Оттого что был Жихарь один, стало еще страшнее.

И шел он босиком, перебросив связанные сапоги через плечо.

И песню пел он лютую, вгонявшую в холодный пот:

Гуси-лебеди летели,

Кулика уесть хотели.

Не уешьте кулика —

Кулик бедный сирота.

Скоро все узнанают в школе,

Как несчастный тот кулик

Вопреки враждебной воле

Стал разумен и велик.

И теперь он лебедей

Не считает за людей,

Он врагов, как траву, валит

Да свое болото хвалит:

«Здравствуй, милое болото!

Я вернулся из полета,

Видел горы и леса,

Ерунду и чудеса.

Славен силой молодецкой,

Всюду лез я на рожон.

Видел берег я турецкий,

Только мне он не нужон.

Бил я крупну дичь и мелку,

Бил иные племена.

Видел Африку-земельку —

И она мне не нужна!

А нужна моя трясина.

Так встречай родного сына!

Ты у нас ведь хоть куда —

Не земля и не вода.

Здравствуй, древняя лягушка

Бедной юности моей.

Выпьем с горя! Где же кружка?

Кто разбил ее, злодей?

Я ему, тому злодею,

Буду долго мылить шею,

И с набитою сумой

Ворочуся я домой.

После нового рожденья

Я вернулся полон сил.

Тот не знает наслажденья,

Кто врагу не отомстил!»

Даже ежу было понятно, что в первых строках своей песни герой сравнивает себя с куликом, а под гусями-лебедями подразумевает многочисленных врагов и недоброжелателей. Поэтому еж встревожился и поспешил убраться с дороги.

Стражники-привратники потом приврали, что пытались пришельца сечь мечами и колоть копьями, но мечи об него ломались, а копья отскакивали.

На самом деле никто на такое не отважился — ведь богатырь был вовсе без оружия. Стало быть, охраняют его такие сильные чары, что лучше уж не пытать судьбу себе на погибель.

Жихарь остановился у ворот, отогнал грозным оком стражников, легко потянул ворота на себя, отчего балка-засов с другой стороны с сухим треском переломилась. Богатырь поочередно снял обе створки с петель, оттащил в стороны и бережно прислонил к столбам-вереям.

Путь в Столенград был открыт.

Князь Жупел давно надоел всем хуже горькой редьки, но все не выпадало многоборцам случая с ним посчитаться. А теперь за Жихарем потянулись какие-то неведомые подзаборные молодцы, они начали кричать про князя всякие гадкие, но правдивые слова. Потом и остальной народ услышал в себе силы великие, обиду лютую, ярость благородную, гнев праведный и прочие полагающиеся при мятеже и смуте чувства.

Сразу, не дожидаясь, чем закончится толковище с князем, принялись за спиной Жихаря грабить богатые терема.

Князь Жупел без толку метался по своей светлице. Самый лучший его боец — варяг Нурдаль Кожаный Мешок — незадолго до этого убрался в северные свои свояси, не простившись и даже не спросив положенного жалованья. Слуги, один за другим посылаемые Жупелом за дружиной, назад не возвращались, и никто не мог доложить владыке, что верная дружина уже давно покинула город и расположилась под речным берегом, на всякий случай ладя плоты для бегства. Дружина ведь тоже перед Жихарем провинилась — мало того, что никто не заступился за боевого товарища, так еще сами же его повязали и в Яму кинули на верную смерть.

Место старого варяга близ князя занял другой пришлый вояка — Дерижора, по прозвищу Подержи Мой Тулуп. Детина был здоровый, дородный, чернобородый и черноглазый, он пришел на службу из далекого приморского города, где, видно, здорово провинился перед властями. Дерижора никого не боялся, был весел и шумлив, людей сильно не обижал, но в переулке после заката было ему лучше не попадаться: оставит без всего да еще пошутит про это. На щите этого чуженина изображен был родовой знак: в лазоревом поле семь сорок. Должно быть, по причине болтливости.

Про Жихаря Дерижора только слышал слыхом, но рассказам не верил, поскольку и сам был горазд на выдумки. Когда у княжьего крыльца поднялся шум, Дерижора нехотя встал с лежанки, велел напарнику подержать тулуп и вразвалочку вышел на крыльцо.

Богатыри долго стояли друг против друга — один наверху, другой внизу. Потом Дерижора все-таки сошел вниз — ему мечталось поскорее покончить с этой докукой и вернуться на лежанку досматривать сон о родном городе с белокаменной лестницей до самого моря. Но даже на земле превышал он Жихаря на голову.

— Ты Соломону Давидычу не родня приходишься? — спросил Жихарь. — А то похож. Не дело выйдет, если я тебя обижу: мы с премудрым царем из одного котелка ели, одним плащом укрывались.

— Делай ноги, — посоветовал Дерижора. — А то будет такое, шо это немыслимо. Ой, шо будет, шо будет!

— А что будет? — удивился богатырь.

— А станут тебя повсюду искать, да не найдут, и мамочка заплачет…

— Не родня, — решил Жихарь. — Тот был премудрый, а ты, гляжу, преглупый. За чужого дядю голову подставляешь. Дай пути, не доводи до худого.

— Лучше сделай так, шоб я тебя не видел, — сказал Дерижора Подержи Мой Тулуп.

— А, это можно, — охотно согласился Жихарь. Он за спиной соорудил из указательного и безымянного пальцев нехитрую рогульку и рогулькой этой ткнул княжьему заступнику в черные печальные глаза.

Дерижора возопил и схватился руками за лицо.

— Глаз не бабья снасть, проморгается, — утешил его богатырь, потом легонько плечом устранил с пути и побежал в терем.

На лестнице никакой стражи не было вовсе, и в княжескую светлицу богатырь ворвался невозбранно, но тут в нос ему шибанула страшная вонь, будто не ко владыке Многоборья Жихарь пожаловал, а в несчастное село, где погуляла Коровья Смерть.

Князь Жупел Кипучая Сера лежал на столе в небольшом гробу, скрестив на груди связанные на всякий случай тряпицей ручки. Личико у князя стало от смерти желтенькое, носик востренький, даже жалко было смотреть постороннему человеку, незнакомому, на свое счастье, с Жупелом.

Над гробом, превозмогая смрад, убивалась княгиня Апсурда. Она слегка колотилась покатым лобиком о край домовины и задавала воющим голосом покойнику напрасные и безответные вопросы: на кого именно он ее покинул и чего ему на белом свете не хватало.

По лавкам вдоль стен светлицы сидели ближние слуги, премудрые советники и просто непременные при всяком похоронном деле старички и старушки. Когда вдовствующая княгиня особенно высоко забирала голосом, они помогали ей таким же воем.

— Доигрался, подлец, — разочарованно проворчал Жихарь. — Не только околеть успел, но и провонять удосужился…

Но только Жихарь был уже не тот. Много чего он в своих странствиях насмотрелся, много чего наслышался. Прищемил себе богатырь ноздри пальцами и не побрезговал склониться над мертвецом.

— Так, — сказал он громко. — Не обессудь, скорбная вдовица, а только придется муженьку твоему допрежь похорон вбить в белые груди осиновый кол, чтобы не вздумал за гробом баловаться…

Скорбная вдовица завыла громче прежнего, а сочувственники подхватили. Княжий советник Корепан, седой и на вид благообразный даже, кашлянул и сказал осторожно:

— Не дело задумал, ваше богатырство. Он же все-таки князь, и хоронить его надо по-княжески, тризну справить…

— Ладно, — прогундосил Жихарь. — Ради княгинюшкиного спокойствия не будем ему кола втыкать, похороним по-княжески: выроем преглубокую яму, заколем коня любимого, слуг верных туда же метнем. Он ведь и в Костяных Лесах без советника, например, не обойдется…

Верные слуги и соратники покойного мигом устали завывать по князю и заголосили по себе в том смысле, что верные-то они верные, но не до такой же степени!

— О какие вы! — сказал Жихарь. — Лукавые да вероломные! Да уж каких заслужил! Добро, не будем людей зря трудить, курган насыпать. А поступим так, как в жарких странах за Зимними Горами делают. Сам видел на обратном пути предивный обычай в тех краях. Когда помирает ихний раджа — это вроде князя, только мелкий да чернявый, — то складывают высокую и просторную поленницу из духовитых смоляных дров, помещают покойника в белом свивальнике на вершину, потом хором плачут и факел подносят. А любимая жена раджи (жен они, против нашего, по многу держат) доброй волею на тот костер восходит и в огне за мужем следует… Тут и честь, и верность, и добрым людям польза: все иные бабы острастку получают и, бывает, цельхй месяц после того мужьям не перечат. Так особая книга велит, «Камасутра» называется…

Про книгу он, конечно, приврал, поскольку прочитать ее не смог, а любовался одними картинками. На картинках же никаких костров вовсе не было…

— Еще чего! — заорала вдовица, и слезы у нее тут же высохли, как вода на раскаленной плите. — Я к батюшке своему гонца послала, он сюда войско приведет и всех вас казнит за меня!

— Ой, — испугался Жихарь. — Не надо нам сейчас войны, учиним по-другому. Нужно у покойника вынуть черева и мозги — я покажу, как это делается, — да и засушить на веки вечные…

— Ты бы ушел отсюда, ваше богатырство, — мягко сказал Корепан. — Дай уж нам с владыкой по-своему попрощаться, похороним и без тебя…

— Ага, — сказал Жихарь. — Знаю я вас, догадываюсь… Тогда вот что. Похороним его бесчестно, словно приблудного бродягу, каковым он и был… А гроб для приличного человека сбережем!

С этими словами богатырь отодвинул княгиню от ложа скорби, поднял гроб и вытряхнул князя Жупела на выскобленные добела доски пола. Вместе с князем полетели на пол и куски тухлой рыбы.

Жупел не успел выставить вперед спутанные руки, больно ударился, ожил и завопил.

— Вот каков я могучий чародей! — похвалился Жихарь. — Мертвых подымаю, верной жене супруга усопшего возвращаю! Правда, ненадолго. Вставай, притворенный, судить тебя будем!

Жупел Кипучая Сера кое-как поднялся, путаясь в просторных смертных одеждах.

— Суди-ить? — прошипел он, и костяной гребень на княжеской голове даже покраснел от злости. — Да кто тебе право дал меня судить? Я всенародный избранник, а ты — беглец да изгой! Я на тебя жаловаться буду — сам знаешь кому.

— Знаю, — сказал Жихарь. — Не первый день живу. Что ж, отправлю тебя к твоему заступнику, там друг дружке на меня и жалуйтесь — легче будет…

И занес кулак над княжеской головой. Кулак и голова были одного размера.

Бывший покойник как-то умудрился уклониться от рокового удара, извернулся и, сшибив по пути княгиню Апсурду, рванулся к выходу.

Жихарь гулко затопал вдогонку. Жупел кубарем скатился с лестницы, надеясь обрести защиту у наемника Дерижоры, но тому было не до хозяина: заезжий молодец с большим трудом отбивался выдернутым из плетня колом от наседавших на него многоборцев.

— Прекратить, — на бегу приказал Жихарь. Князь выскочил с подворья и устремился в город. Перебирал он коротенькими ножками столь быстро и резво, что даже подзаборные молодцы на миг прекратили грабежи, чтобы полюбоваться погоней. Подставить беглецу ножку никто, впрочем, не догадался или не посмел.

— А-а, вон что ты задумал! — просопел Жихарь, свернул в сторону и полез через плетни и заборы, чтобы перехватить Жупела. Но за время богатырского отсутствия в Столенграде произошли кое-какие перемены: на месте пруда возникли огороды, а на месте прежних огородов выкопали пруд, и пришлось его пересекать — где по грудь, а где и по маковку.

Хитрый князь поспел раньше к тому месту, куда стремился. Это, понятное дело, была все та же неистребимая лужа напротив постоялого двора старого Быни, откуда в свое время Жупел вышел, чтобы княжить над Многоборьем.

Лужа была неглубокая, но князь нырнул в нее с разбега, как в омут, — только полетели в стороны брызги грязи пополам с зелеными ошметками тины, да круги разошлись и сразу пропали.

Жихарь утер мокрым рукавом лицо:

— Все-таки сбежал к Мироеду под культяпую руку, подлая душа! Ничего, еще встретимся…

Он отошел от лужи, приблизился к постоялому двору и сел на крыльцо, чтобы маленько обсохнуть после нежданного купания.

Тут в конце улицы возник наемник Дерижора. Кол он уже бросил и теперь надеялся единственно на ноги. Ограбленные им жители с улюлюканьем нагоняли его.

— Расхрабрились — сотня на одного! — возмутился богатырь и поднялся с крыльца. — Что-то раньше такими храбрыми не были! Завели себе обычай — богатырей бить! Не дам чужинца в обиду.

Дерижора добежал до постоялого двора, обнял руками столб коновязи и стал отдыхиваться. Преследователи остановились в нескольких шагах.

— Вот так-то, — сказал Жихарь. — Не бойтесь: зла ни на кого не держу. А с тобой, друг любезный, зайдем-ка мы в кабак. Тебе на посошок выпить надо, а мне за возвращеньице. Всех зову, какие желают. И за дружиной сбегайте, всех прощаю на радостях…

С этими словами богатырь достал из штанов мокрый, но туго набитый кошель.

— Золото не киснет, не ржавеет! — объявил он и шагнул за порог.

…Ой не зря слово «кабак» читается и пишется в обе стороны одинаково…

ГЛАВА ВТОРАЯ

И уж Алиса-то отлично помнила, что если выпьешь слишком много из бутылки, на которой нарисованы череп и кости и написано «Яд!», то почти наверняка тебе не поздоровится (то есть состояние твоего здоровья может ухудшиться).

Льюис Кэрролл

«Жаль, что ваджра моя, Золотая Ложка, в пучину морскую канула, — рассуждал Жихарь, глядя на последнюю денежку. — А то я бы с ее помощью деньги приумножил и еще погулял…»

Лю Седьмой, правда, утешал богатыря, что чудесный жезл Жуй имеет свойство возвращаться к прежнему хозяину, — правда, в ином обличье и с другими свойствами. На обратном пути Жихарь на всякий случай подбирал с дороги разные диковинные предметы, но ни один из них чудес не творил и с ваджрой близко не лежал.

— Последнюю денежку пропью — и стану княжить! — провозгласил Жихарь и бросил золотой на прилавок.

На звон золота из-под столов и лавок начали выползать различные люди. Оставалось их, правда, уже немного, не сравнить с первыми днями. Поредело застольное воинство: иные совсем опились, иные заболели, иных утащили по домам жены, матери и сестры. А уж и пито было! Пока провожали заезжего Дерижору, прикончили весь кабацкий припас. Даже до пивного сусла добрались.

На постоялом дворе и в кабаке нынче вершил все дела не старый Быня, а совсем новый человек по имени Невзор, прозванный так то ли за невзрачный вид, то ли за пустоглазие. Сам Невзор в жизни ни разу не пригубил зелена вина и разбирался в нем из рук вон плохо. Напокупает, бывало, у проезжего торговца заморских напитков, а они либо кислые, либо приторные, либо прямая сивуха — только что бочонки яркие и нарядные. Еще он был известен тем, что в лихую военную годину, когда поднималась не только вся дружина, но и прочий люд, притворялся спятившим и оставался дома, покуда не проходила гроза.

В этот раз пришлось Невзору посылать за вином по деревням и хуторам, собирать где только можно, — ведь не каждый день кабатчику идет такая удача. В зелено вино он еще сыпал дурманный лист и жалел, что летом заготовил мало этой отравы.

За гульбой Жихарю недосуг было даже позаботиться о добром жилье — ночевал либо у вдовушек (при Жупеловом правлении их много стало), либо тут же, на постоялом дворе. Каждое утро, едва продрав глаза, собирался он пойти на княжий двор, чтобы распорядиться властью, но всякий раз находилась добрая душа, услужливо подносила ковшик для поправки, и все начиналось сызнова.

Сопьяницы с разинутыми ртами слушали рассказы богатыря об иных землях и народах. При этом они не забывали плескать во рты дармовое угощение. Ковши непременно опорожняли до самого донышка, чтобы зла не оставлять. А зло все равно оставалось.

Княгиня Апсурда (не воевать же с бабой!) забрала из княжьего терема все свое приданое, а вернее сказать — выгребла терем под метелочку, нагрузила семь возов всякого добра и поехала, оскорбленная, к батюшке.

— Дурак ты, Жихарь, — говорили самые трезвые из сотрапезников. — Ты бы лучше на ней женился. Ведь муж княгини кто? Ясное дело, князь. Тут уж никто не возразит, а то начнут всякие препоны ставить…

— Передо мной не то что препоны — целое море на уши ставили, и то преодолел! — отвечал Жихарь. — А на Апсурде я Мироеда культяпого силком женю, когда поймаю. Если он ей сам сразу голову не откусит, то недолго протянет…

— Воля твоя… — отвечали ему, потому что другой воли в Столенграде пока не было. И оттого там творились всяческие непотребства.

Подзаборные молодцы заглядывали в кабак наскоками, быстро опорожняли поднесенную щедрым Жихарем посуду и спешили вершить свое привычное дело: лазить по чужим клетям и сараям обижать девок и мальцов, пускать красного петуха.

Время от времени слухи о непотребствах доходили до богатыря, он вставал с лавки, брал подходящую оглоблю и бежал чинить свой правый суд, да не всегда успевал добежать. Часто от его вмешательства становилось еще хуже.

— Чего-то я не то делаю, неправильно живу, — говорил Жихарь, обхватив рыжую голову.

— А вот ты маленечко выпей, и станет правильно! Ты ведь нынче князь! Кому же еще престол доверим?

— Уйду я от вас совсем — подвигов искать! — тосковал богатырь. Но ведь и для этого следовало сперва проспаться, сходить в баню и переодеться во все хорошее и новое. Да и не ходит никто за подвигами в такое-то время — потому что набитого золотом кошеля хватило как раз до белых мух.

— Только теперь уж, друзья любезные, не обижайтесь, — сказал Жихарь и пальцем вытащил из ковша захмелевшего сверчка. — Править буду строго. И не вздумайте ко мне за поблажками соваться — вместе, мол, пили. Я в своих странствиях с кем только не пил — и со славными героями, и с побирушками, и с бонжурским царем, и с неспанским королем. Тот, помнится, все женить меня хотел. Да вот беда: я-то один, а дочерей у него две. Одну зовут Началита, а другую — Кончита. Обе красавицы, хоть разорвись. Одну приголубишь — другая от тоски зачахнет. А то и ножиком пырнет — девки там горячие. Это я к тому, что, если все мой собутыльники соберутся, в Многоборье и земли под пашню не останется. Так что знайте. А то ко мне по ночам уже стали являться мои побратимы: глядят с укором и пальцем грозятся. Ну да ничего. Вот сейчас опростаю остатнюю чашу и за дело возьмусь…

— Так ведь княжеская казна еще не тронута, — подсказал кто-то.

— Чего? — заревел Жихарь, и подсказчик спрятался под стол. — Княжескую казну употребим не на пропой, а на дело. Начнем, к примеру, копать глубокую канаву от реки до самого Соленого моря. Небось Яр-Тур мой там уже вовсю царствует. Будем торговать, на корабликах плавать… Бороды дружно побреем, за морем бород уже не носят… Каменные дома воздвигнем небывалой высоты… Голубей станем гонять, змеев запущать… Да что там змеев! Я и сам способ летать придумал! Сошьют наши бабы громадный кубарь из тонкого шелка, наполним его горячим дымом и улетим далеко-далеко…

Сопьяницы разом вздохнули и разом же с тоской поглядели на закопченную стену кабака, словно там и была неоглядная даль.

С каждым новым ковшом даль становилась все неогляднее, каменные дома — все выше, а канава до Соленого моря — все шире и глубже.

— Человек не скотина, мечту мечтать должен, — наставительно сказал Жихарь. И понял, что слова-то правильные, а место здесь для них не самое подходящее.

Он вдруг внезапно протрезвел, поглядел на невытертую столешницу, на рыбьи да мясные кости и подумал: «Вот и все мое княжение — до кабацкого порога…»

— За вином опять посылать придется, — проворчал из глубины кабака Невзор. — Уже всем кланялся — и отбывальцам, и простолобам. Вино нынче в цене — люди свадьбы начинают справлять. А ежели деньги кончились, так у меня же и займи. Князем заделаешься, тогда отдашь. И лихву-то возьму небольшую: за десять золотых вернешь дюжину, и все дела.

— И правда, Жихарь, — донеслось из-под стола. — К чему жалеть Жупелово добро? Оно нашими кровью и потом нажито…

— Да ты в жизни винища-то куда больше, чем пота и крови, пролил, — сказал Жихарь, но задумался. В самом деле, зима долгая, снега падут глубокие…

— И то, — решил он. — Согласен.

— А долг станем складчиной отдавать! — хором вскричали все застольники. В этот миг они чистосердечно полагали, что так все оно и будет.

— Вот за что я вас люблю, — чуть не зарыдал богатырь. — Велите звать песенников, гусляров, а красным девицам да детишкам — пряников от пуза!

Весть о том, что Жихарь Избавитель пошел на второй заход, разошлась по Столенграду быстро, как пожар.

Справный хозяин откладывал шило, вешал недочиненную сбрую на гвоздь и накидывал на плечи полушубок. «Не вопите, не на битву собираюсь!» — одергивал он жену и детей и выходил на улицу.

Кузнецы и оружейники тоже чувствовали, что молот им стал неподъемно тяжел, быстренько смывали с себя сажу и копоть, снимали кожаные фартуки.

Мастеровой народ вслед за богатырем успокаивал себя тем, что зима долгая, а снега глубокие и много чего еще за эту зиму можно переделать; Жихарь же гуляет не всякий год.

В дружине кое-какой порядок все еще держался — почти все вернулись к службе. Но ради такого случая можно было сделать и послабление. «Вот сейчас падут снеги на черную грязь — к вам вообще никто не пролезет!» — рассуждали воины, слагая с себя броню, оружие и обязанности. Засапожные ножи, впрочем, оставляли — все-таки в кабак шли, где по-всякому может повернуться.

Даже те, что несли стражу при городских воротах, потребовали себе пряников и чем те пряники запить.

И столько народищу собралось на постоялом дворе, что решили праздновать на вольном воздухе под навесом — благо настоящих морозов еще не было.

«Пока не князь, а гуляю не хуже», — похвалил себя Жихарь, оглядев двор. Зазвенели гусли, загудели гудки, засопели сопелки — песенники возрадовались повторному заработку.

Никто и не заметил, как в открытые ворота въехал всадник на вороном коне. Был тот всадник высок и статен, облачен в золоченые латы, хотя ни меча, ни копья при нем не было.

Всадник уже спешился и закинул удила своего жеребца на коновязь, когда на него налетел кувыркавшийся хмельной скоморох, от души обругал и тут же полетел дальше — потому что незваный гость поддел скомороха тяжелым сапогом.

На шум иные обернулись и, поскольку были еще в себе и в уме, встревожились: не злую ли весть принес незваный гость, не решились ли коварные соседи на дерзкий зимний набег, не поднялся ли из праха и ничтожества разгромленный еще дедами и прадедами Черный Нал…

— Моему потребен сэр Джихар Золотая Ложка, — объявил незнакомец, а голос его перекрыл и звончатые гусли, и скомороший похабный визг.

— Кажись, тебя, княже! — польстил щедрому Избавителю пнутый скоморох.

— Князь не князь, — сказал Жихарь, вставая, — а сэр Джихар буду я.

Незнакомец почтительно склонился. Лицо у него было длинное, что у коня, но не вороное, а, напротив, бледное-бледное — словно вырос он в погребе, где ни солнца, ни ветра.

— Вы уже есть сэр Джихар или только будет ему через некое времени? — уточнил незнакомец.

— Да Джихар я, Джихар, — сказал богатырь. — Разве не видно?

— Так есть, — сказал незнакомец. — Отнюдь я есть сэр Мордред, племянник короля логров. Мой лорд есть вам неродной брат. Эрго, я есть вам неродной племянник.

Жихарь внимательно поглядел на нежданного племяша через мутный глаз.

— Да уж, — сказал он наконец. — Умеет братка имена давать. Точно что Мордред — краше в гроб кладут.

— Как раз именно такой и кладут, — сказал Мордред и вроде бы еще побледнел, хотя бледнеть было уже некуда. — Мой лорд, повелитель Карлиона, Лотиана и Оркнея, властелин Белых Скал и Четырех Битлов, высокий хозяин замка Камелот, передавал посредством меня свой привет свой неродной брат, послание тайными рунами и подарок.

— Гостю — честь и место! — распорядился Жихарь. Мало ли у кого какое лицо! Главное — весточку привез от Яр-Тура.

Гуляки расступились и пропустили сэра Мордреда во главу стола. Жихарь приглашающе хлопнул по лавке:

— Садись, племянник названый! Сам видишь — гуляем.

— Грамоту бы верительную у него спросить, — сказал кузнец Окул по прозвищу Вязовый Лоб (в питье он был единственный Жихаря достойный супротивник). — Мало ли что…

— Побратим с худым не пришлет. Да и конь у него не простой, сразу видно — королевских конюшен, — сказал богатырь и зачерпнул из бочонка ковшом. — Первым делом прими, воин, с устатку.

Бледный сэр с большой тревогой поглядел на ковш, потом решился, выпил до дна — и долгое лицо его покрыла совсем уже снежная белизна.

— А вот капустки, — сказал Жихарь. — Оно и отойдет. Ты ешь, подкрепляйся, а я пока весточку от любезного брата изучу…

— Не годяет, — сказал сэр Мордред. — Таковое послание не читаемо публично, когда гуляем. Печать короля не залита вином.

— Понял, — сказал Жихарь. — Верные твои слова. Руны тайные — значит, и дело тайное. Вот проспимся, на свежую голову и почитаем.

— Истина, — сказал сэр Мордред, принимаясь за окорок. Окорок был сочный, свежий, но на лице гостя это никак не отразилось — он словно сено жевал.

— Ну и как у вас там? — спросил Жихарь. — Круглый Стол соорудили, как я велел?

— Истина, — сказал сэр Мордред, племянник. — И один кресло становится всегда пустой. Никакой не может его занимать. Оно для неродной брат короля, оно ждать сэр Джихар Голдспун. Который сядет туда — умрет смертью.

— Вот налажу здешнюю жизнь, тогда, может, и приеду, — сказал богатырь.

— Ты наладить, — согласился сэр Мордред. — Тебя лучше нет наладить.

— Вот видишь — ожил, повеселел, — обрадовался Жихарь.

Пир пошел своим чередом. Песни петь стали уже все — и скоморохи, и мастеровые, и дружинники. Пели в основном веселое, только лучники затянули было свою жалостную, протяжную — «Ой вы, братцы, вы брательники, не стреляйте вы друг в дружку-то», но им запретили портить добрым людям праздник.

Сэр Мордред пытался даже подпевать, а потом хлопнул себя по белому лбу и вытащил из-за пазухи небольшую бутылку черного стекла. Он не стал отбивать горлышко, как принято у людей благородных, а долго и скаредно извлекал пробку.

— Вот, — сказал он. — Это есть эликсир Мерлина. Ему на три больших глотка. Первое глотко пить сэр Джихар. Второе глотко пить чайный мудрец. Третье глотко пить сам король. Тогда будет один душа или дух. Мой лорд велел так. Такой порядок.

— Как бы все не выхлебать по нечаянности, — вздохнул Жихарь, взял побратимов дар и запрокинул малый сосуд. Влага в нем была крепкая и душистая, вроде памятной Мозголомной Браги.

Сэр Мордред бережно принял бутылку назад, заткнул пробку и схоронил сосуд на прежнее место.

— Так ты и к почтенному Лю собираешься? — спросил богатырь, отдышавшись. — Не ближний свет! Куда ты поедешь без саней, без дорог? Зимуй у нас, а уж по весне, как просохнет…

— Там станем поглядывать, — сказал сэр Мордред.

И с новой силой замелькали ковши, забегали миски, полетели под столы кости, а песенники припомнили уж такие древние и оттого бесстыдные песни, что на отдаленных окраинах Столенграда ни с того ни с сего начали краснеть молодицы.

Даже посланник Яр-Тура вдруг разгорячился до того, что выхватил у гусляра его инструмент, вышел на середину и приказал скоморохам бить в бубны часто-часто. Гусли он взял наперевес и завел, раскачиваясь, неведомую в здешних местах песню. Голос у гостя был хриплый, а песня — свирепая, хоть и не боевая.

«А где-то я его видел, — вдруг подумал Жихарь. — Ну не его, а кого-то похожего… Что-то мне вспоминается, это еще до Мироеда было… — Удары бубна становились все чаще, но не поднимали в пляску, а усыпляли. — Да, точно… Она еще сестрой Яр-Тура назвалась, бледная такая же… Племянник, значит… А может, он и не племянник… То есть побратиму племянник, а мне…»

— Жихарь, а ведь он про Черный Шабаш поет, — сказал Окул Вязовый Лоб. Кузнец ремеслу своему учился в дальних землях и многое повидал. Но Жихарь его уже не слышал, положив голову на стол.

— Смотри-ка — сегодня моя взяла! — обрадовался Окул и сразу забыл про страшную песню.

Потом зажгли факелы, потому что стемнело, веселились при огне, про Жихаря уже не вспоминали.

Утром проснулись кто где — кто в родной избе на печи, кто в сенях (если жена в избу не пустила), кто на полу кабака.

Один Жихарь не проснулся.

Его трясли, обливали водой, били по щекам, давали нюхать тлеющий трут — лежал колода колодой, глаз не открывал, дышал редко и неглубоко.

Окул впору вспомнил про гостя и его бутылочку.

— Опоил, гнида, — сказал кузнец. — Ну, держись теперь…

Но уже не было на постоялом дворе никакого бледного сэра Мордреда, лишь под лавкой, где он сидел, растекалась лужа зеленого вина, в котором валялись ломти окорока, шматки капусты и прочих немудрящих угощений словно все съеденное и выпитое мрачным гостем проваливалось и сквозь него, и сквозь лавку.

И вороного коня тоже не было: на коновязи в уздечке билась какая-то мелкая тварь. Не крыса и не жаба, а все равно противно.

И следов копыт на первом снегу не было — ни к воротам, ни от ворот.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Хорошие люди после смерти попадут в США, а плохие — в Сомали.

Услышано в очереди

…Жихарь оглянулся через левое плечо. Там было все по-прежнему: рыжая башка богатыря лежала на столе, вокруг быстро-быстро бегали люди, тащили на стол бочонки и кувшины, мгновенно их опоражнивали.

Жихарь оглянулся через правое плечо. Сзади была полная, непроницаемая тьма.

Богатырь хотел вздохнуть поглубже, но было нечем. Вернее, стало все равно — дышать или не дышать.

Впереди, в серых сумерках, покачивался в седле посланец побратима. Жихарь ускорил шаг и, как ему показалось, поплыл над землей, изредка отталкиваясь от нее сапогами. Так бывает во сне или когда отведаешь перелет-травы.

— Как же так — я и там лежу, и здесь хожу, — сказал Жихарь, но голоса своего не услышал.

Он упорно держал направление на всадника. Вороной тоже двигался медленно, еле поднимая ноги, но поспеть за ним богатырь никак не мог. Вот впереди уже лишь черная полоска на сером окоеме… Потом полоска начала расти, словно всадник остановился и решил подождать. Жихарь начал нагонять его долгими плавными прыжками.

Жихарь еще раз оглянулся через левое плечо. Прошлая жизнь осталась на прежнем месте, в двух шагах. На постоялом дворе люди перестали гулять, но двигались стремительно, уложили тамошнего Жихаря на стол, суетились вокруг него, пробовали поднять…

Оглянулся через правое — опять ничего, темнота.

— Отгулял… — беззвучно сказал богатырь. Солнца здесь никакого не водилось ни на восходе, ни на закате, поскольку свет был ровный, серый, жидкий — об корягу на запнешься, зато и рассмотреть ничего толком не рассмотришь.

Черная полоска впереди все росла и доросла до того, что стало понятно: никакой это не всадник, а дерево от земли до неба. Богатырь с детства знал, что существует такое. Не знал только, что увидит его так рано.

«Отчего же мне и не дышится, и не говорится?» — спросил себя Жихарь и сразу вдруг понял, что тело его там, сзади, на разоренном столе, живет и дышит — но не видит, не слышит, не думает…

«А кто же я тогда такой?» — испугался Жихарь, похлопал себя по бокам и сообразил, что он теперь никто.

— Это все сонный морок! — закричал богатырь без голоса, чтобы утешить себя.

Дерево было уже совсем рядом, и Жихарь запрокинул голову, чтобы разглядеть верхушку. Устроено дерево было не по земным законам: одни ветви его (каждая ветвь — что добрая сосна) чернели голые и даже припорошенные снегом, с других свисали и капали весенние сосульки, на третьих набухали громадные почки, на четвертых светились яркой и неподходящей для этой серой страны зеленью листья, на пятых эти же самые листья желтели, краснели и время от времени слетали на землю, словно расшитые золотом и багрецом царские покрывала.

Долог и неспешен был их полет, а по очертаниям походили они на листья ясеня, хотя попадались и дубовые.

«Ничего себе!» — решил Жихарь.

Там, где сходились к стволу два корня, бил из земли чистый ключ, огороженный невысокой каменной кладкой. Три старухи в серых лохмотьях черпали воду золотыми ведрами и тут же выливали ее на землю — должно быть, чтобы корни не сохли.

— Глупые, — сказал богатырь, не слыша себя. — Вода так и так до корней дойдет, чего вам на месте не сидится?

Старухи поставили ведра и поглядели на Жихаря с недоумением — вроде услышали и поняли. Они стали что-то беззвучно кричать, махать на богатыря тонкими сухими руками. Жихарь плюнул без слюны, подпрыгнул, кое-как перелез через выступавший из земли корень и увидел, что с другой стороны в узловатую и на вид каменную древесину впился большими зубами мерзкий огромный червяк.

— Точи, точи, — хмыкнул Жихарь. — Век долгим покажется.

Червяк не обратил на героя никакого внимания. Да у него, кажется, и глаз-то не было.

А вот у дракона, вцепившегося в третий и последний корень, глаза были большие, навыкате, но и он, серый и грязный, глядел совершенно равнодушно — ведь если рядом никто, так на него и бросаться незачем, да оно, поди, и невкусное — никто…

Богатырь миновал дракона и увидел стволы малых деревьев. Стволы двигались, покрыты они были не корой, а рыжими иглами шерсти и заканчивались копытами — каждое с мельничный жернов.

Жихарь снова запрокинул голову и сообразил, что вовсе это не стволы, а ноги четырех оленей. Олени, отталкивая друг друга, хватали мягкими губами листья, норовя ухватить позеленее.

Он отбежал подальше, чтобы не попасть под копыто, и тут разглядел свисавшие с дерева огромные человеческие ноги в кожаных лаптях.

Богатырь отошел еще. На самой нижней ветви, удавившись толстым ладейным канатом, висел волот-великан. Язык у великана вывалился едва ли не ниже густой бороды. Один глаз волота был закрыт, другого, видно, не было вовсе — иначе зачем нужна была висельнику при жизни черная повязка, как у морского разбойника?

Мало того, из груди волота торчало толстое и длинное древко копья, коим был он пригвожден к стволу.

«Ух ты! — промолвил молчком Жихарь. — Надежно с тобой распорядились, наверняка…»

Великан, словно бы услышав его, открыл глаз. Око было большое и ярое. Волот приподнял свисавшую руку и несколько раз двинул ладонью в сторону: дескать, проходи, не мешай, не до тебя…

Жихарь подчинился и попятился назад, не выпуская дерева из виду. Там еще много чего было любопытного: в кроне примостился громадный орел, а между глаз у орла сидел вылинявший ястреб. Ястреб размером был как раз с обычного орла, а уж каков орел, и говорить не надо. Да что орел — белка, перескакивающая с ветки на ветку, не уступала величиной медведю, а пушистый ее хвост — другому медведю.

«Во сне ведь человек и думает не так, как наяву», — уговаривал себя богатырь. Он еще разок оглянулся налево — и снова перед ним было, рукой подать, покинутое Многоборье, славный Столенград, как бы разрезанный пилою прямо по избам и теремам. Люди суетливо жили, колотили молотами, щепали лучину, топили печи, а в одной избе лежал на ложе из мехов тот, дышащий Жихарь. Вокруг него шустро шныряли старухи-знахарки, курили травами, поили через воронку неведомыми отварами…

«Нечего озираться, я отрезанный ломоть!» — велел себе герой и долгими прыжками поскакал дальше — ведь там, наверное, тоже что-то было.

Прыгал он недолго, поскольку впереди обозначилась битва — безмолвная и оттого много страшнее, чем бывает на самом деле.

Множество варягов, молодых и старых — старых было куда меньше, — секли друг друга мечами и топорами, разлетались на куски дубовые щиты, падали убитые налево и направо, но крови почему-то не было. И не было у северных молодцов на лицах боевой ярости, дрались они как мальчишки с деревянными мечами — улыбались друг другу, подначивали, беззвучно хохотали при попаденном ударе.

— Вот тут бы и мне лечь окончательно! — решил Жихарь, вбежал в схватку, хотел вытащить из мертвой руки топор, но пальцы сомкнулись на пустоте.

Варяги оставили усобицу, вложили мечи в ножны, начали помогать павшим подняться. На Жихаря они глядели вовсе не добродушно — напротив, споро выстроились в два ряда и погнали богатыря по проходу между двух человеческих стен, поддавая сзади ножнами и обухами топоров, и удары эти богатырь очень даже чувствовал, потому что это были обидные, позорные удары, а позор для воина пуще всякой боли. Хорошо еще, что слова до него не доходили — известно ведь, что варяги большие мастера складывать и хвалебные, и хулительные речи.

А потом варяги сомкнули строй, разом повернулись и пошагали, обнявшись, к высокой каменной хоромине, где хозяин приготовил пиршественные столы.

«Ясно, — подумал Жихарь. — Я ведь не в битве пал, вот они на меня и взъелись… Стыд-то какой — лег рожей в объедки!»

Страдая и сокрушаясь, он добрел до широкой реки. А может, и не реки, потому что серая непрозрачная вода никуда не текла, да и куда ей течь на такой плоской равнине. На противоположном берегу богатырь различил деревья опять же серые, белые и желтые.

«Вот они — Костяные Леса! Бродить мне теперь по ним вечно! Только сперва переправиться надо, а тут ни лодки, ни перевозчика… Да что уж теперь терять, коли тело потеряно!»

С такой думой он и шагнул в воду — ладно, что лишь одной ногой. Серая мутная жижа вдруг занялась синим пламенем, страшная боль пронзила богатырскую ступню — и запрыгал Жихарь на одной ноге по немнущейся серой траве.

«Нет, видно, не переправиться мне, покуда не похоронят, — подумал он. — Скорей бы уж им там надоело со мной возиться, отхаживать… Хорошо бы княжеской домовины для меня не пожалели — недаром же я догадался Жупела оттуда вытряхнуть… Да больно-то как! Это бабки, поди, меня каленым железом в рассудок привести пытаются…»

Тут он понял — не услышал, а понял, — что его окликают. Богатырь повернулся на зов и увидел воина, покидающего седло. Воин был не из крупных, Жихарю по грудь, а одет как степняк — у него и конь был небольшой, лохматый, с крупными бабками, самый степняцкий. Шлем у воина был расколот добрым ударом, и лица сквозь запекшуюся кровь было не разглядеть. Утвердившись на коротких кривых ногах, степняк одной рукой обнял своего конька за шею, а другой вытащил большой гнутый нож и ловко перерезал животине шею. Славный конек упал на траву и забился. Когда кровь вышла и уползла в реку, принявшую ее с гнусным пузырением, степняк быстро и умело, как никогда бы Жихарю не суметь, снял с коня шкуру. Потом он расстелил шкуру на траве, достал из седельной сумы большую костяную иглу, в которую заправлена была крепкая желтая жила, и протянул ее богатырю, знаками объясняя, что от Жихаря требуется.

Богатырь пожал плечами, но иглу попробовал взять — она, конечно, в мнимых Жихаревых пальцах не задержалась, упала на траву. Степняк досадливо дернул плечом, подобрал иглу, побросал мясо и внутренности в воду — запахло едой. Степняк лег на расстеленную шкуру, довольно улыбнулся, показав крепкие желтые зубы, завернул края и стал зашивать шкуру изнутри. На Жихаря он уже не смотрел за ненадобностью. Скоро никакого степняка не стало видно.

«Чего он задумал? — удивился богатырь. — Ведь шкура от здешней воды не убережет…»

Тут над головой потемнело, словно бы набежала туча, хотя туч в этих краях водиться не должно. Птица, похожая на давешнего орла — только шея у нее была длинная и как бы побритая, — на лету подхватила шкуру смертоносными когтями, ушла вверх, пересекла погибельную воду и скрылась со своей добычей за Костяными Лесами.

«Сам себя степняцким обычаем похоронил, вот ему и широкая дорога открылась, — позавидовал, Жихарь. — А мне-то как быть? Чего они там тянут?»

Он подумал и попробовал сделать глубокий вдох. Чуть-чуть воздуху, кажется, захватил. «А, значит, у того Жихаря дыхание слабеет, — сообразил он. — Ну-ка я сейчас постараюсь, приморю свое тело, не вечно же здесь междумком болтаться в глухом краю…»

И тут он услышал во рту своем страшную горечь, в глазах потемнело, и какой-то безгласный, но неодолимый вихрь подхватил его и понес над серыми равнинами спиной вперед. Жихарь поглядел вниз — к реке подходили какие-то люди, поодиночке и ватагами, кто пешком, кто верхом.

«Степняки тризну правят после битвы, — догадался богатырь. — Непонятно только, что за битва, они же зимой в набеги не трогаются…»

Он миновал место варяжской усобицы, чуть не задел оленьи рога, пролетая мимо Мирового Древа. Повесившийся и приколотый великан сучил руками и ногами, норовя освободиться. Он весело помахал летучему богатырю и подмигнул одиноким глазом. Три старухи у чистого ключа бросили ведра и грозили маленькими кулачками.

И Жихарь услыхал громовые слова:

— Ну, вроде все. Вставай, лежебок, в лесу уже все медведи поднялись, один ты дрыхнешь да храпишь — всю зиму народу спать не давал!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Должен ли джентльмен, если он взял в долг?

Константин Мелихан

Дверь в избе была нараспашку, через порог текла ранняя весенняя вода, да и пахло талым же снегом, веселились отзимовавшие воробьи вкупе с другими, уже прилетевшими из-за моря птицами.

Жихарь собрался лихо вскочить, потянуться и побежать к отхожему месту, как всегда бывает после долгого сна. Только лихо не вышло — кое-как удержался на ногах, а при первом же шаге непременно рухнул бы на сырые доски, но чье-то плечо поднырнуло под руку, подперло и поддержало.

— Окул, — сказал богатырь. — Ну, веди, коли так.

От свежего воздуха на дворе голова закружилась еще пуще; на небе грело солнце, и Жихарь сразу же почувствовал, как на лице начинают проступать веснушки — стало щекам щекотно.

— А тебя уже в жертву наметили, — сказал кузнец, направляя несмелые шаги богатыря в нужное место. — Думали — вот Перуна порадуем и урона не понесем: толку от тебя было не больше, чем от умруна, но ведь Перуну живых подавай. А ты как раз по всем статьям подходил — и не покойник, да ведь и живым нельзя назвать…

— Спасибо, — только и сказал Жихарь. А чего тут еще скажешь?

На обратном пути Окул Вязовый Лоб взахлеб рассказывал, как питали и обихаживали богатыря во время богатырского сна, сколько усилий и сноровки он, Окул, затратил, излаживая особую гибкую трубку из меди… Жихарь только краснел и поскрипывал зубами.

— Это все княжна придумала, — хвастался Окул. — И про трубку, и про все. Она тебя, считай, и подняла, потому что все ведуницы и знахарки уже отступились. Так что ты ей теперь отслужить обязан по чести и совести…

От этих Кузнецовых слов даже солнышко потемнело.

— Постой, — сказал Жихарь. — Какая такая княжна? Откуда она взялась? А я тогда кто?

— Не горячись, — сказал Окул. — Тебе нынче горячиться вредно — можешь снова впасть в сон и не выйти из него. А княжество свое ты проспал…

Кузнец усадил Жихаря на лавку, набросил ему на плечи медвежью шкуру, чтобы сквозняк, призванный изгнать из избы тяжкий зимний дух, не ознобил ослабленного сонной болезнью тела.

Прихлебывая куриный взвар (тяжелой пищи ему покуда не полагалось), Жихарь со стыдом и ужасом слушал неспешный рассказ кузнеца о том, какое нестроение началось в Столенграде и во всем Многоборье, когда отравное зелье свалило его прямо за столом.

— Ну, грабежи еще при тебе начались, — говорил Окул. — А тут и вовсе обнаглели. Из лесу приперлась ватажка лихих людей, грозились спалить город — это на зиму-то глядя! — Ну, с этими кое-как совладали. Дружина поворчала без жалованья, но за мечи взялась. Только от этого больше порядку не стало. Взяли люди себе за обычай не отдавать долги. Жихарь, кричат, вон сколько в кабаке задолжал — значит, и нам то же пристало. Я сам дружиннику Коротаю изладил доспех такой, что королевичу впору. Плати, говорю, а то, когда Жихарь проспится, ответишь! Он не платит, посмеивается. Мне же противу всей дружины не попереть! День хожу, два, седьмицу. Наконец решился, взял молот потяжелее, прихожу на дружинный двор. Когда, спрашиваю, господин воин, должок вернешь? Он же, премерзкий, захохотал и говорит: «Когда Жихарь проспится!» То есть моими же словами… Тут, гляжу, нас, таких недовольных, многонько собирается. И быть бы у нас крепкой усобице, и стоять бы Столенграду пусту, если бы не кривлянская княжна Карина…

— Отчего же имя такое печальное? — спросил Жихарь.

— А жизнь-то у нее какая? — ответил кузнец.

И рассказал о том, что княгиня Апсурда на своих семи возах с приданым ехала к батюшке с жалобой, да не доехала: полюбилась по дороге вдовому кривлянскому князю Перебору Недосветовичу. А у Перебора Недосветовича дочка — вот эта самая Карина. Разумница и книжница, женихов, как мусор, перебирала, вот и припоздала, дождалась мачехи на свою голову. Мачеха же, как и полагается, задумала ее погубить — послала дочку в лес землянику искать под снегом, двоих верных слуг — из наших же, кстати, — к ней приставила для верности, чтобы не воротилась. Те девушку привязали к дереву да и были таковы: кровь на себя брать не стали — и так замерзнет.

— На ее счастье, — продолжал кузнец, — шлялись по лесу своим обычаем два зимних ухаря — Морозка да Метелица, ты их знаешь, да с ними третий, товарищ Левинсон, — он, говорят, из Разгром-книги приблудился. В кожаном кафтане кургузом. Стал у них за старшего. И не приказал девицу морозить и заметать, а велел вывести к людям. То есть к нам. Тут ее признали, обогрели, стали думать думу и вот что надумали…

Куриное варево привело Жихаря в ум, он стал слушать внимательно.

— Что нам опять без власти сидеть, друг дружке головы листать? Жупел нас приучил к лютости, теперь не отвыкнуть. А тут готовая княжна, хорошего роду, законы понимает, даром что незамужняя. Ну, самых недовольных утихомирили да и присягнули ей на верность — а что делать? Неведомо, когда ты проснешься да не примешься ли сызнова в кабаке княжить?

— Так-так, — сказал Жихарь и забарабанил пальцами по столу.

— Тут ведь еще какая выгода, — сказал Окул Вязовый Лоб, — Апсурда-то думает, что падчерицы в живых нет, поскольку ее прислужников-то, Корепана да еще одного, Морозка все-таки в лесу упокоил, чтобы по справедливости. Мужа своего, Перебора Недосветовича, она уже, поди, уморила. А у Кариночки нашей на Кривлянское княжество все права налицо, и мы, как окрепнем и урядимся, пойдем их воевать, и никто не осудит. Жупел о таком и мечтать не мог…

Жихарь укрыл лицо в ладони и сквозь пальцы поглядел на кузнеца.

— Эх, все-то меня предали, — сказал он. — А я-то, дурак, размечтался — стану княжить, к Яр-Туру послов снаряжу, хвалиться буду… Ну да ничего. Варкалапа одолел, Чих-орду на распыл пустил, а неужто девки убоюсь? Как пришла, так и уйдет, пусть только дороги обсохнут…

Кузнец поглядел на него с сожалением и подлил взвару в миску.

— За такое тебя люди свиньей собачьей назовут, и правильно сделают, — сказал он. — Кабы не княжна, ты бы до сих пор колодой пребывал. Сколько ночей она рядом с тобой пересидела, смотрела, чтобы ты дышать не перестал, иголками колола, травяные сборы составляла, Зеленую Бабушку среди зимы ухитрилась разбудить для доброго совета! Ночь сидела, а днем законы составляла — Многоборскую Правду! Другой князь, хоть два века проживи, такого не удумает! Теперь у нас всякое дело предусмотрено, всякая вина и всякое наказание. Нынче не побалуешь! Одна тебе выходит дорога…

Кузнец вздохнул и на всякий случай отодвинулся от богатыря подальше.

— Это куда же? — нахмурился Жихарь и через край опростал миску.

— А в долговую яму, — сказал Окул. — Ты в кабаке-то сколько задолжал? А лихвы за зиму сколько набежало? Невзор теперь первый богач на все Многоборье…

— Это когда же, скажи на милость, богатыри долги-то платили? — ощерился Жихарь. — Обождет, не треснет. Вот ворочусь из похода — тогда, возможно, и посчитаемся, коли добыча выйдет несметная, а я буду добрый… Где мои доспехи, кстати?

— В кабаке, — ласково сказал кузнец. — Опечатанные лежат княжеской печатью.

— Печать восковая, не железная, — сказал Жихарь.

— Печать-то восковая, — согласился Окул. — А закон железный. Незримые путы, негремящие оковы — вот он каков, закон. Скоро на себе испытаешь.

— А ты словно бы радуешься, — сказал богатырь. — Словно тебе медом этот закон намазан.

— Тебе нас теперь не понять, — с сожалением сказал кузнец. — Беда тому, кто перемены в державе проспал: будет во все углы тыкаться, как слепошарый.

— Что мне долговая яма? — сказал Жихарь. — Народ небось выкупит. Я ведь вас от злодея освободил, вольность благую даровал… Мне всякий обязан!

Окул встал, подошел к Жихарю и взлохматил его рыжие, за зиму отросшие и свалявшиеся кудри шершавой лапой.

— Эх ты, — сказал он. — Никто гроша ломаного не заплатит — за зиму прожились. Да если кто чего и заначил, все равно не даст. А касаемо злодея… Многие о Жупеле сожалеют, особенно дружина: при нем-де порядок был, при нем-де все нас боялись, а теперь наоборот, только и глядим, чтобы нас кто не обидел. Покоренные народы от нас помаленьку отложились, а злобу затаили…

Жихарь посидел, помолчал, подумал — надумал.

— Ты, Окулище, вот что, — сказал он наконец. — Ты давай баню топи: свататься пойду.

Кузнец поглядел на него с уважением и возразить не осмелился.

…Из бани богатырь вышел посвежевшим, и даже силы какие-то в него возвратились: потешил душу, погонял банного, который сдуру вылез в четвертый пар, хотел содрать богатырю шкуру со спины, да не на того нарвался. Кузнец не пожалел для друга чистой рубахи; рубаха, правда, была прожженная, зато в петухах. Нашлась и перемена портянок, а штаны все еще сохраняли позолоту шитья. Если очень придирчиво не вглядываться — жених и жених.

— Ты пойми, — терпеливо втолковывал Жихарь сомневающемуся кузнецу. — За кого же ей нынче замуж выходить? Не за тебя же — семеро по лавкам! Не за Невзора же кабатчика!

— Есть и в дружине желающие, — вздохнул кузнец.

— Желанья такие повыведу: всех убью, один останусь! — воскликнул Жихарь.

— Может, и так, — сказал Окул. — Только ведь закон-то…

— А что закон? — сказал Жихарь. — Полное право имею присвататься к немужней девице и княжеское звание тем самым обрести. Стану принц-консортом — вот это как по-ученому называется. Веди на княжий двор, бестолковый сватушка!

Куда денешься — повел. Люди на улицах глядели на Жихаря искоса, отводили глаза, а иные украдкой плевались.

— Поднялся-таки, продрал очи! — шипели вслед старухи.

— Чуют, что виноваты, — заметил богатырь. — Закон законом, да ведь и совесть иметь надобно! Ну, не бойтесь, не страшитесь, стану вас миловать…

Старух это, надо сказать, нимало не обрадовало.

На княжьем дворе вышла небольшая заминка: у крыльца стоял с озабоченным видом кабатчик Невзор, держал в руках знакомое Жихарю устройство — нанизанные на прутья костяшки в деревянной раме. К слову, объяснил ему это устройство как раз богатырь, наученный искусству счета еще царем Соломоном.

Костяшки зловеще щелкали, как бы учитывая быстротекущее время. «Время — деньги» — тут же вспомнилось Жихарю и присловье премудрого царя.

— А, должничок проспался! — радостно воскликнул кабатчик. — Ты-то мне и нужен! Долг платежом красен, а займы отдачею! Не штука занять, штука отдать! Сколько ни занимать, а быть платить! Продай хоть ржи, а долгу не держи! Заплатить долг скорее, так будет веселее! Долг не ревет, а спать не дает! Чужие денежки свои поедают! Возьмешь лычко, а отдашь ремешок…

— Да помолчи, успокойся, — сказал Жихарь. — Стар долг, да кто ж его помнит?

— Отдашь ломтем, а собираешь крохами, — пригорюнился Невзор. — У заемщика сокольи очи, у плательщика и вороньих нет.

— Должен, не спорю, отдам не скоро; когда захочу, тогда и заплачу! — нашелся Жихарь. — Пиши долг на забор: забор упадет, и долг пропадет. Ссуды пишут на железной доске, а долги — на песке.

— Лихву сбирать — тяжело воздыхать, — тяжело вздохнул кабатчик. — В копнах не сено, в долгах не деньги. Долг не ждет завещания!

— Да я помирать и не собираюсь! — вскричал Жихарь. — Тогда пиши на дверь, получай с притолоки. Коли взято давно — так и забыто оно!

— У долга и век долог — долги живучи, — возразил кабатчик. — Легко людей учить, легко долгов не платить. Что ж, дружок, когда должок?

— Будет, будет тебе, — посулил Жихарь. — С лихвою будет. Вот сейчас с княжною вашей потолкую, тогда и тебе благоприятное решение выйдет…

— Э, — сказал Невзор и растопырился в проходе. — Туда покуда нельзя…

— Так я же свата засылаю, — сказал Жихарь. — Дело неотложное, жениться да родить нельзя погодить! И чего ты вообще при княжьем дворе сшиваешься?

Это правда, кабатчику в таком почетном месте делать было нечего — Жупел кабацкими услугами небрег, у него собственный винный погреб имелся.

— Да я же выборный человек от общества при княжне, — сказал Невзор. — Выбирали всем миром, единогласно, при двух воздержавшихся…

«Да, — подумал Жихарь, — кабатчика попробуй не выбери — он тебя потом сроду в долг не опохмелит, либо нальет, да тараканов не отцедит. Попробуй вылови их потом в бражке-то! А воздержались, надо полагать, непьющие…»

— Становись в очередь, — сказал Невзор. — У нас и так сейчас жених пребывает, степной витязь Сочиняй-багатур. Пришел при щедрых дарах, а не при драных портах…

— Охти мне, — сказал кузнец. — Вон она, дырка-то, я ее сейчас сажей закрашу…

— Пустое, — молвил Жихарь. — Герой — он и с дырой герой. Посторонись, зашибу!

И, схватив крепкого кузнеца за бока, богатырь им, как тараном, сокрушил убогую Невзорову защиту. Окул мотал ушибленной головой, Невзор схватился за пораженное брюхо.

Наблюдая незавидную его судьбу, другие стражники вовсе не рискнули загораживать молодцу дорогу, и он, толкая впереди свата, поднялся по лестнице, пинком вышибив дверь в приемную залу.

Нежданная Жихарева спасительница и соперница сидела на высоком престоле, не доставая ногами до полу. Она была худенькая и бледная — даже намазать щеки свеклой не удосужилась ради женитьбенного сговора. Но глаза у нее зато были такие, что Жихарь, хотевший с порога гаркнуть веселое приветствие и разинувший для этого дела рот, вмиг позабыл все слова да и рот забыл запереть. Так и замер, словно голодный чиличонок в гнезде.

— Явился, невежа, — сказала она звучным, не стойным для щепетильного тела голосом.

Кузнец Окул Вязовый Лоб растерялся и начал хрипеть что-то насчет жар-птицы, залетевшей в данный терем, спасаясь от охотников, и про рыбку — золотое перо, которая ускользнула из рыбачьих сетей туда же…

— Стыдно мастеру за бездельника и пьяницу ручаться, — сказала княжна Карина. — Помолчите пока оба, я соискателя слушаю…

Соискатель сидел в углу на высоком табурете. Узкие глазки его с неудовольствием пошарились по Жихарю, плоский нос пренебрежительно шмыгнул, красивые черные усики горделиво дернулись. Был он почти круглый, но не от природного жира, а оттого что навздевал на себя семьдесят семь одежек, — во всяком случае, Жихарь насчитал именно столько, покуда не сбился. Видимо, степной жених полагал, что так будет богаче. Сидеть на табурете ему было неловко, Сочиняй-багатур то и дело поглядывал на пол с опаской, страшась сверзиться без привычки. Потом перевел дух, взял поудобнее свой инструмент о двух струнах и дребезжащим голосом продолжил прерванную незваными гостями песню:

Благороднейший мой отец,

Пожиратель женских сердец,

Причитать по-другому стал,

Вот как мой отец причитал:

«Что мне проку в моих стадах,

Что мне толку в больших деньгах,

Что мне пользы в славе мирской,

Что мне счастья в молве людской,

Коль ребенка нет у меня,

Жеребенка нет у меня,

И козленка нет у меня,

И слоненка нет у меня?

Ни одна из двух сотен жен

Не родила котенка мне,

Ни одна из двух сотен жен

Не родила орленка мне,

Я один доживать должон,

Сам-один, точно крюк в стене.

Кто на крюк мой повесит лук?

Кто под старость мне станет друг?

Кто стада мои поведет,

Да уж кстати — и весь народ?

Кто укажет им светлый путь?

Видно, пришлый какой-нибудь…»

Жихарь сперва слушал с пренебрежением, а потом ему жалко стало старика из песни — невелика радость помирать без наследника. А с другой стороны, не могут же все двести жен быть бесплодными? Видно, у самого крюк этот не в порядке… И Лю Седьмой что-то похожее про себя рассказывал… Все верно, богатыри не котята, скоро не рождаются…

Он задумался над своим сиротским горем и прослушал ту часть песни, где рассказывалось, как у безутешного старика кое-что все-таки получилось на двести первой жене:

…Десять лет носила меня

В золоченом чреве своем,

Как стрелу скрывает колчан

В золоченом чреве своем.

А когда народился я,

Задрожала вокруг земля,

Птицы падали на песок,

Людям в горло не лез кусок.

Я родился врагам на страх,

Сгустки крови зажав в руках.

И стремглав бежали враги,

«Пощади!» — визжали враги.

Я, едва лишь набравшись сил,

Пуповину перекусил,

Голым я вскочил на коня —

Так запомнили люди меня!

Десять дней бежали враги —

Их до Желтого моря гнал,

Двадцать дней бежали враги —

До Зеленого моря гнал.

Тридцать дней бежали враги —

До Последнего моря гнал,

Ибо я, окрепнув едва,

Походил на дракона и льва.

Как деревья, руки мои,

Словно скалы, ноги мои,

Шириной со степь моя грудь —

Воздух весь я могу вдохнуть!

А когда начну выдыхать,

То поднимется ураган.

А когда начну выдыхать,

То обрушится Тенгри-хан.

Все вершины на землю падут,

Мелким людям жить не дадут,

Шибко воля моя длинна,

Всей Вселенной длинней она!

«Парень подходящий, — решил Жихарь. — Только врет и хвастается сверх меры… Ну да песенное дело такое: не соврешь — не споешь».

А Сочиняй-багатур в песне добрался наконец и до дела:

…Что тебе, подобной луне,

Эти сумрачные леса?

Что тебе, подобной луне,

Эти серые небеса?

Что тебе пропадать в тоске,

Как ручью в горячем песке,

Среди этих унылых гор?

Я тебе подарю простор!

Будешь степью повелевать —

Двадцать жен не поднимут лиц!

Будешь юрту мою подметать

И доить моих кобылиц!

Айналайн, поезжай со мной —

Будешь двадцать первой женой!

«Э, как бы он ее не сговорил! — забеспокоился Жихарь. — Девки ведь падки на красивые слова: собралась и подалась в степь… Зря только он сказал, что ей придется юрту мести да кобылиц доить, — про это узнать она бы всегда успела…»

Но княжна Карина и без Жихаря знала, что к чему. Она сошла с трона, приблизилась к жениху и помогла ему покинуть табурет. Очутившись на полу, Сочиняй-багатур, чья грудь, согласно песне, могла вместить весь воздух земной, оказался ниже княжны на полголовы.

— Светлый степной владыка! — пропела княжна голосом отнюдь не суровым. — Пошла бы я за тебя, только в дому батюшки я не то что двадцать первой — и второй-то быть не захотела. Прогони двадцатерых жен, тогда и подумаю…

Сочиняй-багатур тут и духом слетел с песенных вершин на твердую землю.

— Нельзя прогони, — вздохнул он. — Когда прогони — табуны взад отдавай, юрты взад отдавай, каждый жена мои подарки с собой забирай. Мне тогда улус будет совсем маленький, слабый. Придет Мундук-хан, все его станет…

— А хвалился-то, — сказал Жихарь. — В лесу и сковорода звонка.

— Кто тебе, чума, слово давал? — столь же ласково пропела княжна, не оборачиваясь на Жихаря. — Не прогневайся, славный Сочиняй-багатур, а только меня с княжения народ не отпустит. Если уж так я тебе люба, приходи с табунами и дружиной на службу… Да и на что я тебе? У нас и краше есть, и роду хорошего… Только тесно тебе здесь будет…

— Тесно, мало места, — сказал Сочиняй-багатур. — В лесу ходит волк, медведь — коня обижает, человека совсем без волос оставляет… Комар хуже медведя: родню соберет, всю кровь пьет… Худой места, сильно худой. Чешим-башка — Сочиняй-багатур один вся земля, невест вся земля очень много. Сочиняй дальше пойди, красивей найди, умней найди…

— Вот и найди, — нахмурилась княжна — видно, не очень ей поглянулись последние слова сладкопевца. — Люди, проводите гостя с честью, снарядите в дорогу. Хоть и не богаты мы, а ничего не жалеть — пусть помнит щедрость многоборскую…

«Да она этак все наше хозяйство по ветру пустит!» — возмутился Жихарь, а багатура в дверях задержал и прошептал ему:

— Не кручинься — видишь, какая заноза попалась? Весь век заест. Ты меня потом обожди на постоялом дворе, на тот случай, ежели и мне тут от ворот поворот покажут, — только навряд ли… Тогда завьем горе веревочкой!

— А беда — арканом! — воскликнул степняк и проворчал: — Ой-бой, не шибко надо был…

Да и пошел прочь, не оглядываясь, — у него в запасе еще весь белый свет имелся да два десятка жен.

У Жихаря такого богатого запаса не водилось, престол же, вовремя не занятый, мозолил глаза. Жихарь ткнул свата-кузнеца: говори!

Окул долго кашлял, вспоминая сватовы речи про рыбку, птицу да зверя-куницу.

— Ступай-ка в кузню — плуги не окованы, бороны не правлены, — велела княжна Окулу. — А с тобой, могучий воин, у меня разговор будет особый.

Такого приема богатырь не ожидал. Он же сам пришел, а получается, что его на спрос привели…

— Ты чего? — спросил он. — Я же по-честному хочу, не как-нибудь…

— Да с таким, вроде тебя, лучше уж разок как-нибудь, чем всю жизнь маяться, — сказала княжна Карина, хотя говорить такие слова скромной красной девице и не пристало бы. — Смотри ты — пришел, избавитель, напился черней матушки грязи, бросил людей и давай отсыпаться. А мне за тобой все пришлось разгребать, казнить и миловать. Да еще мачехой меня наградил, нет чтобы змеине ноги повыдергать… Весь век тебе благодарна буду, что порушил мою жизнь. Там, у батюшки, ко мне светлые королевичи сватались, а тут еле косолапого степняка дождалась…

— Ему так на коне ловчее, — заступился за Сочиняя Жихарь. — И не ворчи, ты мне покуда не жена…

— Не жена, — согласилась Карина. — Не жена, а повелительница твоя всенародным волеизъявлением. Поэтому за все, тобой сотворенное, ответишь.

«И какой дурак девок грамоте учит?» — закручинился Жихарь, а вслух сказал:

— Так ведь опоили меня…

— Опоили? — взвилась красная девица. — Как же ты, чаемый князь, из чужих рук чару мог принять? От незнакомца?

— То посол моего побратима, — попробовал возразить Жихарь, но понял, что несет чепуху.

— Посол… — сказала княжна. — Ежели у тебя Мироед в побратимах ходит — тогда, конечно, посол. Лучшего ты и не заслужил…

— Да что ты знаешь? — досадливо дернулся Жихарь. — Да мы втроем весь белый свет прошли, и еще маленько осталось. И Мироеда культяпого знаешь как поставили? Сказал бы, да зазорно. Мы ведь Колесо Времени в надлежащую колею направили, разве не слыхала?

— И слыхала, и читала даже, — ответила княжна. — Про тебя инда новеллу сложили — «Там, где нас нет» называется. Только гляжу я, наврал сочинитель про тебя с три короба, поверил на слово пьянице и хвастуну… На бумаге-то ты герой и разумник получился, а по жизни, извини уж, прямой дурак. А долгов-то, долгов наделал!

— Чего долгов? — набычился Жихарь. — Мои долги — мое богатство. Я уж их давно простил, долги-то…

— А ведь казны-то в Многоборье нынче нет, — сказала княжна. — Вытаскали всю казну за твой счет и твоим именем — дескать, вот Жихарь проспится, он и вернет. Ой пропил, окаянный, все как есть пропил — ни куска в рот положить, ни тряпки накрыться не оставил! — внезапно заголосила владычица Многоборья, словно простая баба, страдающая за пропойцей-мужем. — По миру пустил, весь народ обездолил! Теперь и налогов не с чего собрать, сама в долг живу, за каждой монеткой кланяюсь Невзору пустоглазому!

И зарыдала, словно у нее отобрали любимую куклу, — молоденькая была княжна совсем.

Жихарь растерялся: от девичьих слез всякий настоящий богатырь приходит в некоторую растерянность, ибо никогда не знает их истинной причины.

— Да ты утешься, — сказал он. — Вот я сейчас пойду на крыльцо, тряхну его за душу — снова с деньгами будем…

Княжна промокнула очи рукавом (платьишко и вправду было домотканое) и посуровела.

— Здесь теперь живут не по произволу, а по закону, — сказала она. — А закон велит долги отдавать. И ты, мил-любезен друг, их отдашь, отслужишь, отработаешь. Как конь, будешь пахать, грошика медного взаймы не возьмешь, ковшика хмельного не выпьешь. До седых волос будешь работать, камни грызть…

— Зачем до седых? — испугался Жихарь. — Мы это дело мигом поправим! Сяду на доброго коня, кликну дружинушку хоробрую, набежим лихим набегом на тех же кривлян твоих, вернемся с добычей…

— Еще одно разоренное княжество на меня повесить желаешь? — сказала княжна. — Да и веры тебе нет, твой поход либо до первого кабака, либо до первого ночлега, а там поминай тебя как звали — разве не права я? Можно ли тебе верить?

— Нет! — страшно крикнул Жихарь, даже сам испугался, не удержав в себе правды, — больно горькая была. Потом спросил, окончательно утратив разум:

— Так ты, выходит, за меня не пойдешь?

Княжна захохотала, громко, напоказ, как хохочут безнадежные вдовы на гулянках.

— Жених без порток, невеста без места! Нет уж, теперь мне выходить разве что за Невзора… Вот и буду с казной. А он тебя же сватом зашлет…

— Нет уж, — сказал Жихарь. — Я его раньше сапогом пну куда надо — пусть потом хоть на всех подряд женится.

— Не честь богатырю бить кабатчика, — сказала княжна. — Да и сапоги свои ты пропил…

Жихарь глянул на босые грязные ноги и вспомнил — было такое.

— Да и роду-племени ты неизвестного, — продолжала Карина. — Кто твои предки?

— По делам моим я сам себе предок, — гордо сказал Жихарь.

— От дел твоих только слова остались да разорение…

— Чего ж ты со мной возилась, лечила и обихаживала?

— А мне любопытно было, — сказала Карина, — помрешь или нет. По всем чарам и по науке, должен был помереть, я ведь тоже в отравах знаю толк. Не помер, окаянный, знать, и вправду Святогор с тобой силой поделился…

— Ну и ладно, — сказал Жихарь. — Зато я себя в мире прославил и Время наладил.

— Что-то мы здесь ничего такого не заметили — живем как жили, — сказала княжна.

— Оттого что живете одним днем, — сказал богатырь. — Глаз от земли не подымаете, про Круглый Стол слыхом не слыхивали, на ристалищах не подвизаетесь…

— Ах ты, подвижник, — усмехнулась княжна. — Я-то, дура, бежала сюда по грудь в снегу, мнила — героя встречу, как в книжках писано… Вот и встретила героя — лежит пьян, сам без себя. Добро, герой. Отдаю я тебя горькой твоей головой в кабалу кабатчику Невзору — да он и сам этого требует, а он теперь здесь и без венца княжит. Будешь работать всякую работу, что скажет.

Она велела придвинуть себе столик и кресло, схватила перо, споро сочинила кабальную грамоту, отрезала кусок витого шнура от занавески (Апсурда с собой не все успела прихватить) и, накапав на грамоту горячего воска, пришлепнула его княжеской печатью.

— Ступай трудиться, — сказала она и величественно протянула руку к двери.

Ошеломленный Жихарь двинулся в указанном направлении, где уже поджидал его глумливо осклабившийся Невзор, манил корявым пальцем…

Хотел богатырь своротить пустоглазому рыло на сторону, да почувствовал на деле, что закон есть путы незримые и цепи негремящие…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Тяжелый физический труд на свежем воздухе скотинит и зверит человека.

Неизвестный писатель-гуманист

— «…Чаю, славный друг мой и брат, сэр Джихар, что недосуг Вам читать мое многословное послание — должно быть, Вы ныне без меры заняты устроением своего княжества: возводите стены, укрепляете башни, составляете соответственно благородной своей природе многомудрые законы. То же происходит и у нас. Власть свою над землями Логрии посчастливилось укрепить мне женитьбою, в коей выгода превосходнейшим образом сочеталась с истинною любовию; одна беда, что супруга моя, достойнейшая Джиневра, до сих пор не принесла мне первенца, а ведь отцовскую свою состоятельность я при Вас же многажды доказал в приснопамятной земле амазонок. Беда, коли так и дальше будет, — тогда власть моя неволею перейдет к племяннику моему по сестре, нареченному Мордредом. Сей младенец уже на первых шагах поприща своего земного выказывает себя весьма гадким и недостойным…»

— Обожди, — сказал Жихарь. — Повтори-ка про племянника…

Демон Костяные Уши сидел, нахохлившись, на плетне, и весенний дождик скатывался по черным его блестящим перьям. Богатырь, тесавший как раз бревна для нового частокола, весьма был удивлен, когда услышал в воздухе над собой шум крыльев и узрел прошлого своего супостата, а впоследствии спасителя.

Чужую речь демоны запоминают быстрее и крепче пестрых южных птиц, а своих слов у них немного, да и те в основном выражают презрение и ненависть к роду людскому и вообще ко всему сущему. Но кое-как сумел пернатый дух отрицания и сомнения объяснить Жихарю, что в конце концов затосковал, уставши губить земных красавиц, женился законным порядком на демонице своего племени и даже самолично высиживал яйца. Демонята вылупились прожорливые, вот ему, Демону, и приходится подрабатывать, разнося по всему миру вести, и Яр-Тур за хорошие деньги нанял его, чтобы передать весточку побратиму. Весточка была начертана на пергаменте, а содержание ее было вестнику ведено выучить наизусть — вдруг да полоротый Демон выронит грамотку на лету?

Демон повторил про племянника Мордреда.

— Так, — сказал Жихарь и вогнал топор в лесину. — Значит, там он младенец, а здесь уже зрелый муж-отравитель? Забавно получается. Не начал ли Мироед снова со Временем баловаться? Это мы обдумаем, а покуда читай дальше…

— «Круглый Стол по Вашему слову сооружен и пришелся моим рыцарям по вкусу — никто не чувствует себя униженным или обделенным. В назначенный день мы рассаживаемся вокруг Стола с утра и не приступаем к трапезе до тех пор, покуда кто-нибудь из моих героев не попотчует собрание рассказом об очередном своем пречудном и преудивительном подвиге, каковы есть: освобождение заколдованной принцессы, убиение великана-людоеда, расправа над разбойничьей шайкой, встреча со злой волшебницей с последующим ее разоблачением и тому подобное. То один, то другой рыцарь время от времени в одиночку отправляются искать подвигов; это наилучший способ создать непобедимое войско.

Когда Вы устроитесь в своем государстве надлежащим образом — полагаю, что у Вас это получится гораздо быстрее моего в силу Ваших неоспоримых достоинств, — непременно посетите мой веселый замок Камелот и порадуйте моих людей и меня самого рассказами о Ваших славных подвигах и свершениях, каковых, полагаю, со времени нашего расставания накопилось превеликое множество.

Засим остаюсь любящий и вечно верный Вам друг и брат, король логрийский Артур. Дано в Камелоте на Майский день.

Постскриптум: ежели случится Вам повстречать на своем пути сарацинского рыцаря сэра Джавдета, не убивайте его: он мой.

Постпостскриптум: наставник мой, славный чародей сэр Мерлин, велел попенять Вам, что до сих пор не удосужились Вы прибыть к его собрату, славному чародею сэру Беломору, с надлежащим отчетом о нашем победоносном походе, что несогласно с благородными правилами. Полагаю, Вы незамедлительно исправите это досадное упущение».

— Легко побратиму распоряжаться, — сказал Жихарь. — Вытащил меч из камня — вот уже и король. А тут словно кляча последняя… Да я и вправду Беломору не сподобился поклониться, свинство какое…

Демон тяжко вздохнул.

— У тебя-то что за беда? — спросил Жихарь.

— Дети, — прогудел Демон.

— Хворают? — встревожился богатырь.

— Хуже, — сказал Демон. — Еще не оперились, а уж ничего во всей природе благословить не хотят.

— Совсем ничего? — ужаснулся Жихарь.

— Совсем ничего, — подтвердил Демон. — Даже отца родного. И в кого они такие уродились?

— Действительно — в кого? — Богатырь сделал вид, что задумался. — Ну да жизнь их выучит, рога пообломает… Нет, в самом деле — прям-таки ничегошеньки?

Вместо ответа Демон изронил слезу. Плачут демоны крайне редко, зато слезы у них не простые, а горючие. Вроде смолы. Если поднести к изроненной слезе зажженную лучинку, то слеза загорится самым настоящим образом. Вот и сейчас она упала на землю, а земля была сырая, и демоническая слеза зашипела, пустив пар, и пошла в почву насквозь — прямиком в Адские Вертепы. Хорошо бы угодила она там прямо на макушку Мироеду. Пусть попрыгает!

— Эй, не сиди, работать надо! — послышался голос.

Невзор, оставив кабак на попечение дружка своего, румяного Бабуры, внимательно следил, чтобы кабальный богатырь без дела не оставался. Все работы на постоялом дворе уже давно были исполнены; теперь кабатчик напропалую отдавал Жихаря внаем за хорошие деньги. Богатырь уже вычистил все отхожие места в Столенграде, поставил десятка два домов взамен сгоревших в бунташное время, выкопал и оснастил срубами пару колодцев. Наниматели кормили работника сытно, и Святогорова сила помаленьку возвращалась.

Частенько приходилось Жихарю раздувать меха у Окула в кузнице. Там они за работой, под звон молота, судили и рядили о том, как бы побыстрее выкупиться из кабалы, какую бы гадость устроить Невзору, каким образом обойти и оставить с носом закон. Кое-что уже и надумали: ежели гибкую медную трубку, через которую Жихаря кормили во время смертного сна, приладить к котлу, а в котел налить простой бражки да начать кипятить ее, поливая трубку холодной водой, то из трубки должна закапать Мозголомная Брага. Такое хозяйство Жихарь видывал у Беломора. Когда же затея удастся, все люди из кабака переберутся за угощением к кузнецу, а Невзор пойдет по миру, как ему и полагается…

Но до этого следовало еще дожить.

— Нечем мне тебя отблагодарить за добрую весть, — вздохнув, сказал Жихарь Демону. — Вот один медный грош добрая старушка сунула, и всех денег…

Демон Костяные Уши поглядел на грош с презрением, и за дело.

— С оплаченным ответом, — сказал он.

— Покормить бы тебя, — сказал Жихарь, взвалил заостренное бревно на плечо и пошел к изгороди. Демон взлетел с плетня и сел на бревно, точно выбрав такое место, чтобы работник не утратил равновесия, бредя по грязи.

Вдвоем они быстро поставили бревно в заранее выкопанную яму и забили его поглубже с помощью копра, причем Демон поднимал каменную шар-бабу наверх с нечеловеческой легкостью.

Солнце уже клонилось к обеду.

Служивший в кабаке Бабура заворчал, что и самого-то Жихаря кормить не за что, не говоря уже о всяких крылатых проходимцах, но Демон молча царапнул когтем столешницу, Бабура оценил глубину царапины и заткнулся, выбросив на стол остатки вчерашнего угощения. Демон, надо сказать, и тому был рад.

После еды полагался отдых, и этому даже Невзор не смел противиться, хотя и шипел насчет лежебок и дармоедов.

Жихарь лежал на бревнах и думал, что же передать побратиму. Писать было нечем, не на чем да и не о чем: то-то Яр-Тур обрадуется, узнав, что сэр Джихар Золотая Ложка ходит в последних батраках!

— Передай на словах, — сказал он наконец, — что я в своем государстве тружусь за все про все. Меня, скажи, так в народе и прозвали: царь-плотник. Пальцы от работы закостенели, перо не удержат. Как всю работу переделаю, так непременно буду в гости. Не женился покуда, достойной себя не нашел. К Беломору наведаюсь днями, — добавил он с сомнением. — Братние клятвы помню и соблюдаю… — сказал он с еще большим сомнением. — От Лю Седьмого известий не было. Должно быть, отшельничает, как и собирался. Ну вот вроде и все. Повтори.

Демон повторил слово в слово, ободряюще похлопал его крылом по плечу, оттолкнулся от бревен и полетел на закат.

Дождик прекратился, и трава, казалось, полезла из земли прямо на глазах. Вернувшиеся птицы, склевывая с деревьев жуков и гусениц, взахлеб рассказывали друг дружке, в каких краях зимовали да что повидали. Жихарь пожалел, что на Разнозельной Делянке, встретившейся им с Яр-Туром в походе, среди множества полезных и чудесных трав не попалась ягода Сорочье Яйцо — ведь человек, съев такую, научался понимать все как есть на свете языки, хотя бы и птичьи.

— Впрочем, что мне теперь толку языки знать, — сказал он вслух, наблюдая, как скрывается в небесах Демон — пусть и при службе, а все-таки вольный. — Теперь мне отсюда не выбраться до седых волос, как княжна сказала…

В самом деле, прямого и честного выхода он не видел. Можно, конечно, и сбежать, да ведь от себя не убежишь. Денег на выкуп нету. Можно, конечно, вечерами выбегать на большую дорогу — портняжить деревянной иглой, да о том скоро все узнают. И без того купцы стали обходить Многоборье стороной.

Можно поискать клад, только клады лежат заговоренные на три головы, на десять голов, на тридцать голов, — вот сколько людей придется самолично погубить искателю, прежде чем сокровище дастся ему в руки.

Есть клады и не кровожаждущие — чтобы взять подобный, достаточно, спеть без перерыву двенадцать песен, но не простых, а таких, чтобы ни в одной не было сказано ни про друга, ни про недруга, ни про милого, ни про немилого, только песен этих еще никто не придумал сложить. Разве что у каменных варкалапов перенять…

Жихарь встал, растер сам себе ладонями ноющую спину и пошагал на прежнее место — оставалось обновить еще добрую половину частокола.

За время Жихаревой кабалы народ в Столенграде здорово обленился — ведали, что даже за мелкую медную денежку жадный Невзор пошлет богатыря на любые труды. Одна такая денежка угодила не к кабатчику, а к Жихарю в пустую мошну — добрая старушка тайком сунула, хоть богатырь и не просил. С этого грошика надлежало начаться будущему богатству…

Возле бревен сидел прямо на вешней траве нищий. В прежние года, до княжения Жупела, побирушек в Многоборье не водилось: всем всего хватало, и своим, и пришлым. При Жупеле народ начал бедовать, многие пошли с сумой. Злодею это не понравилось, потому что иноземные гости, послы и купцы, могли усомниться в том, что Многоборское княжество сильно и богато, поэтому всех нищебродов враз собрали в старый сарай якобы для совета, как дальше жить, да в том же сарае и спалили, подперев двери бревном.

Нищий поднял голову в черном клобуке. Лицо у него было темное, морщинистое и такое древнее, словно прочие люди на свете оставались вечно каждый в своей поре, а он один старился за всех. Побирушка молча протянул руку с длинными цепкими и узловатыми пальцами.

— Эх, дедушка, — вздохнул Жихарь. — Что бы тебе осенью-то прийти? Уж тогда бы я тебя не обидел…

— Дай денежку, — тоненько сказал нищий. — А я тебе в промен дам добрый совет…

— Для меня и так тут целое княжество советов, — сказал богатырь. — И все, заметь, добрые: удавиться и тем себе руки опростать никто не подсказал. Ну да что с тобой поделаешь — на, более нету, чем богат…

И достал, не пожалел медного кружочка.

— Вот и спасибо, вот и молодец, по-княжески одарил, — молвил нищеброд, пряча милостыньку подальше. — А совет мой таков: возьми у самого богатого человека в городе денег под залог…

— Вот так совет! — горько усмехнулся богатырь. — Да я, если хочешь знать, и сам-то весь, целиком, заложен и перезаложен…

— Весь, да не весь, — возразил побирушка. — Есть у тебя для заклада такое, чего никто на земле заложить еще не додумался.

— Это что же такое будет?

— А слава твоя — добрая и худая! Вот ее и заложи. Она дорого стоит.

Жихарь поднял голову к небу и стал раскидывать мыслями. В самом деле, ни о чем подобном он покуда не слышал: люди в крайности, бывало, закладывали не только себя, своих жен и детей, но и самое душу, а вот славу… Что ж, слава, как и деньги, дело наживное, а на свободе он себе скоро новую доспеет…

— Вряд ли нынешняя моя слава на большие деньги вытянет, — сказал он нищеброду, хотя говорить-то уже было некому: не сидел больше побирушка под бревнами, сгинул, словно испугался, что пожалеет Жихарь о своей щедрости да отберет денежку назад.

Стоило бы, конечно, потолковать с Окулом Вязовым Лбом — тот, несмотря на прозвище, весьма был рассудителен в трезвом виде. Но кузнец с утра отправился на болото выкапывать железные слитки, ржавевшие там с прошлой весны. Железо после болотного лежания при ковке становилось на диво гибким и прочным, поскольку всякая дрянь из него выходила вместе со ржавчиной.

Пришлось богатырю жить своим умом, и ум этот подсказал, что медлить не стоит, что скоро уже наступит Меженный день, самый длинный в году и самый подходящий для начала боевых действий; а после этого дня затеваться с долгим походом уже нечего.

Браться за топор кабальный работник уже не стал, зашагал обратно в кабак.

На постоялом дворе растянуты были веревки. На веревках проветривались и сушились дорогие, вышитые золотой канителью и жемчугом одежды Сочиняй-багатура — степной витязь тоже подзадержался при зеленом вине да и поиздержался. Только лошадей, верховую и заводную, да лук со стрелами, да саблю, да звонкий кельмандар о двух струнах Жихарь не позволил ему прогулять, памятуя о собственной тяжелой науке: посадил хмельного багатура верхом, укрепил для верности ремнем да стеганул как надо конька хворостиной. Стегать чужого коня среди воинов считается великим оскорблением, но багатур ничего не заметил, да ведь и не тот случай был, чтобы блюсти вежество.

Под веревками лежал на багатуровой же расшитой кошме румяный Бабура, ругался и воевал с блохами, в изобилии ту кошму населявшими, и приглядывал, чтобы прохожий человек не сковырнул жемчужину с шелкового кафтана либо не вытянул золотую канитель из богатых шаровар.

— Чего воротился, тунеядец, ненажора? — поприветствовал Бабура бесправного батрака и поймал очередную блоху. — Дело стоит, а ты гуляешь… Придется на тебя еще один начет сделать!

— Зови Невзора — дело есть, — хмуро сказал Жихарь.

— Недосуг княжнину управителю толковать с теребенью кабацкой, — поднял палец Бабура. — Мы государство крепим, внешними сношениями озабоченность выражаем… На свете живешь, а ничего не понимаешь!

— Я тебе от всей души помогу блох извести, — пообещал богатырь и поднял с земли черенок от лопаты. — Зови пустоглазого, блин поминальный, — дело денежное!

Бабура сообразил, что изводить вредных насекомых сейчас начнут прямо на нем, и поспешно вскочил на ноги. Жихарь поднял черенок.

— Бегу, бегу, — сказал Бабура. — С тобой, бирюком и отлюдником, уж и пошутить нельзя! Да пригляди за степняцкими портами — отвечать будешь!

— Отвечу, отвечу, — пообещал Жихарь. — Ты давай живой ногой, а то деньги пропадут.

Бабура был таков и вскоре вернулся с Невзором. Новоявленный управитель явился в долгополой шубе на выходных соболях и в высокой бобровой шапке, несмотря на жару. Рукава у шубы свисали чуть не до земли.

— Понятно, — сказал Невзор, хотя Жихарь еще и слова не вымолвил. — Продал пару десятков бревен на сторону, а теперь будешь орать, что не хватает…

— Выкупиться желаю из кабалы, — сказал богатырь и положил свое оружие на траву в знак дружелюбных намерений.

От такой наглости пустоглазый оторопел.

— Кого выкупиться? — закричал он. — Тебе такой разговор затевать надо самое малое лет через двадцать!

Тут за плечом у Невзора возник давешний нищеброд и зашептал что-то управителю на ухо, и Невзор, дивное дело, не отшвырнул побирушку, а внимательно выслушал.

«Эк мне дедушка ворожит за единый медный грош!» — удивился про себя богатырь.

— Ну, пойдем ко мне потолкуем, — сказал пустоглазый совсем другим голосом.

Жихарь двинулся к кабаку, на ходу хотел поблагодарить нищего за содействие и посулить ему дополнительное вознаграждение, но нищий снова пропал — то ли от великой скромности, то ли от чего еще.

Невзор к тому времени надстроил кабак; поднялись в горницу, забитую множеством вещей, полученных бывшим кабатчиком от местных жителей и пришлых людей.

— Богатый заклад за себя даю, — сказал Жихарь, усаживаясь на табурет.

Невзор хмыкнул.

— И каков же заклад?

— Желаю заложить славу свою — добрую и худую! — торжественно сказал богатырь и подбоченился. — Разве мало?

Невзор призадумался, вынул из шубы свое счетное устройство и начал привычно гонять костяшки по прутьям.

— Невелика твоя слава — что добрая, что худая, — сказал он.

— Да ты что! — взвился Жихарь. — Она у меня всесветная! Мои дела всякому в мире ведомы — и шаману дикому, и владыке великому! Я с утра, бывало, царство на меч брал, а к вечеру его же в кости проигрывал! Я одних царевен с принцессами освободил-избавил как бы не три сотни! От меня менты на чудесной завывающей повозке в страхе бежали! Меня сам Ваня Золотарев… Да что лишку говорить — обо мне целая книга составлена, хоть у княжны своей спроси…

(Помянул княжну — и сразу смутно стало на душе.)

— Тут и думать нечего, — продолжил богатырь. — Мне по всей Дикой Степи кумиров понаставили — правда, их каменными бабами кличут, но это по ошибке толмачей. Дело верное, не сомневайся, а новой славы я себе скоро добуду. Со славой и деньги придут, не задержатся, тогда заклад и выкуплю…

Ничего Невзор не ответил, только уставил пустые свои очи неведомо куда, а пальцы его все брякали да брякали костяшками, как будто жили сами по себе.

— Ин ладно, — сказал кабатчик после долгого молчания. — Договорились. Пиши расписку — я тебя научу, что писать. Только помни — возвращать все равно придется с лихвой, на старые долги новые падут — больше добывай золота, возами вези!

— Как не привезти! — обрадовался Жихарь. — Ты знай сундуки готовь! Неправильный я буду богатырь, коли допрежнюю славу не выкуплю и к новообретенной не прибавлю.

«Что-то слишком быстро он согласился, — подумал герой. — Не было бы подвоха. Или ему дедушка нищий чего внушил — пустоглазый вроде бы не в своей воле…»

Жихарь каждое сказанное для расписки Невзорово слово крутил в уме так и сяк — вроде бы все обычно, как полагается, будто и не славу он закладывает, добрую и худую, а женино золотое обручье с самоцветами. Ну, лихва — само собой, куда кабатчику без лихвы, он же не благородный воитель… Не худо бы и свидетелей позвать, да ведь нынче все свидетели руку пустоглазого держать станут… Ладно, завалю его впоследствии золотом — пусть подавится. Главное дело — освободиться…

Богатырская рука и так была к перу непривычная, а тут пальцы и вовсе одеревенели, как и хотел он сообщить далекому побратиму. Припоминая начертания полузабытых знаков, Жихарь то и дело совал кончик пера в рот, отчего язык и губы почернели.

Наконец на пергамент пала тяжкая богатырская подпись.

Невзор ловко выхватил расписку из-под руки Жихаря, прижал трепетно к груди и словно бы преобразился: ростом стал повыше, плечами пошире, да и в глазах, дотоле пустых, что-то такое появилось…

— Добро, тащи мои доспехи, — приказал богатырь. — Пора снаряжаться в поход, уже просохли пути и дороги. Кончил дождь моросить, вот я и поеду…

Невзор поглядел на него с великим изумлением, спрятал грамоту за пазуху и сказал:

— А ты чего это тут делаешь, оборванец? Ты кто таков? Какого роду-племени и за каким делом без спросу явился? Ежели на работу наниматься, то ступай вниз, там живет такой человек, Бабура, он тебя живо определит, а здесь тебе делать нечего… И почему у тебя пасть черная — ты не чернила ли мои сдуру выпил?

Изумление Жихаря было не менее велико.

— Сам ты сдурел, из ума выжил, Невзорище пустоглазое! Я же тебе великий залог дал! Верни доспехи, сапоги и все, что положено!

Невзор поглядел на него зверем:

— Да как у тебя язык-то повернулся, пьянь подзаборная, меня, богатыря Невзора, миру избавителя, пустоглазым именовать? Да по моему слову не только что Многоборье — все мои побратимы с великим воинством подымутся! Я Чих-орду расточил, страхоила поразил, весь свет прошел!

«Точно спятил, — решил Жихарь. — Теперь его посадят в срубе на цепь, чтобы чего не навредил, и лечить станут ледяной водой и собачьими хохоряшками. Надо у него расписку отобрать — безумному какая расписка!»

Он сгреб кабатчика за ворот собольей шубы, приподнял одной рукой, а другой полез за пазуху. Ворот затрещал, а Невзор заверещал, как заяц, настигнутый лисою. Потом начал больно царапать богатырские руки. Жихарь швырнул его в угол, подошел и легонько пнул ногой…

На шум и верещание прибежал со двора румяный Бабура:

— Государь Невзор, прости, недоглядел этого бродягу. Эк ты его в угол-то загнал!

Жихарь, ничего не соображая, угостил Невзора кулаком в глаз.

— Не бей его, Невзорушка, не марай ручки свои богатырские, они тебе для грядущих подвигов сгодятся! Мы его, невежу, лучше розгами выпорем! — посулил Бабура и побежал за подмогой.

Жихарь оставил кабатчика и отошел. «Вроде бы я его колочу, — размышлял он. — А выходит, что он меня?»

Тем временем снизу послышался дружный топот, и скоро в горнице оказалось полно дружинников. При Невзоровом управлении войско было наряжено по-новому: каждый имел на лбу наколотое слово «наш», чтобы можно было отличать в бою своих от чужих. Такая же метка имелась на ножнах мечей, на колчанах, на сапогах…

Дружинники принялись изгонять Жихаря, толкать под бока, бить под микитки и под зебры, а он почти не защищался — и ошеломлен был, и боялся покалечить товарищей. Только приговаривал:

— Да вы что, ребятушки, не узнаете меня? Ворошило, я же тебе жизнь спас, когда под наши стены кранты приходили! Матора, ты же у меня в кости нержавеющий ножик выиграл! Заломай, ты же меня тогда на пиру первый вязать полез, но то я уже давно простил! Опомнитесь, братцы, помилосердствуйте!

Но братцы не милосердствовали и узнавать Жихаря нипочем не хотели. Дивились только наглости пришлого бродяги и лютовали еще сильнее.

— Вреда ему большого не чините, а только вышибите со двора прочь! — распорядился Невзор. Глаз у кабатчика быстро чернел. — Прав Бабура, негоже мне обо всякую сволочь руки пачкать! Самозванцев пришлых нам не надо! Своих хватает!

Жихарь катился кувырком с лестницы и успевал думать:

«Вот так мне нищеброд присоветовал! В какую же новую беду я, простодырый, попал? Надо же, блин поминальный, никого не убил — а все равно один остался!»

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Любовь — творец всего доброго, возвышенного, сильного, теплого и светлого.

Феликс Дзержинский

…К вечеру Жихарь окончательно понял, что остался один.

Никто во всем Столенграде — ни старожилы, помнившие его диковатым лесным мальцом, разбойничьим выкормышем, ни малые дети, которых он, будучи при деньгах, всегда оделял гостинцами, ни красные девицы, веселые жены и вдовы, привечавшие богатыря тайком и явно, ни злобные старухи-сплетницы, ни, как уже было показано, боевые сотоварищи, ни надежные собутыльники, в каком бы состоянии они ни пребывали, — ну никто его не узнавал.

Даже верный до последнего дня Окул поглядел на него с недоумением и сказал, что лишний молотобоец ему не нужен — и так платить нечем.

— Иди, иди, странничек, своей дорогою, — слышалось то здесь, то там. После Жупелова правления в Многоборье к чужакам относились настороженно. — Иди, не задерживайся, не ищи беды. А то под зиму заехал один такой, героя нашего, Невзора Избавителя, отравой угостил, так еле на ноги подняли…

— Так это же я — Избавитель, это меня ядом травили! — возражал поначалу Жихарь, а потом и возражать перестал, поскольку понял, что слава мирская и память людская — одно и то же.

Что такое лишиться памяти, пусть даже не всей, он уже знал по себе. А тут весь целый народ ее лишился — правда, только по части Жихаря.

«Учили ведь меня, учили, — сокрушался богатырь. — Яр-Тур лишь о том и твердил, что славой дорожить надобно, а я, получается, ее даром отдал — и кому? Телепню жадному, пустоглазому… Он теперь и при моей славе, и при моих деньгах, а я-то кто?»

Правда, кое-какая выгода все же выгадалась. Славу сбыл он не только добрую, но и худую, так что Невзор нынче сам у себя в долгах и сам на себя обязан батрачить. Да и незримые путы вкупе с негремящими цепями закона Жихаря уже не отягощали. Стало быть, все нужно начинать сызнова…

Только столенградские псы, здоровенные и лютые, богатыря почему-то не облаивали, как всех прочих пришельцев, и за штаны не хватали: ластились, как раньше, и виляли хвостами — у кого не обрублены были.

— Эй, прохожий человек, стричься-бриться не желаешь? — окликнул его знакомый голос. Из-за своего плетня выглядывал столенградский брадобрей Одинец, старый бобыль и знаток всех здешних тайн.

Жихарь обрадовался, что хоть кто-то на него внимание обратил, и ответил:

— Я бы не прочь, только заплатить нечем… Хотя есть вот ременной пояс из шкуры заморского зверя и пряжка на нем серебряная. Только потом веревочку дай, чтобы штаны не упали.

— Эх, уговорил! — сказал брадобрей и открыл калитку. — Бороду будем брить или только подровняем?

Жихарь был куда как зол на себя, в том числе и на собственную бороду, и решил: «Не одному мне страдать, пускай борода тоже помучается, по новой вырастает!»

— Брей окаянную, — сказал он и вошел к Одинцу во двор.

Брадобрей усадил его на особый стул — кузнец устроил стул таким образом, что спинка у него откидывалась, — завесил богатырскую грудь довольно чистой тряпицей и начал сбивать в медном тазике мыльную пену. Мыло у него было дорогое, привозное.

— А головку подровняем? — спросил Одинец. — Княжна наша любит, чтобы добрые молодцы опрятны были, — тогда, может, и возьмет в услужение, а то и в охрану — ты вон какой дюжий…

— Стриги короче — меньше голова будет преть под шеломом, — сказал Жихарь и вспомнил, что дорогие доспехи ему отныне недоступны, в том числе и шлем. Хотя… если, скажем, вот этот медный тазик тайком прихватить, да надеть на вон ту деревянную болванку, на которой висят ложные волосы для лысых, да обстучать деревянной же киянкой, то и получится неплохой шлем…

Одинец между тем рассказывал, что вот как пройдет лето, да как настанет пора свадеб, да как женится батюшка наш Невзор на княжне Карине, да как станет сам князем, сильный, славный и богатый, вот тогда жизнь в Столенграде пойдет совсем иная.

— Накуплю у заморских купцов зелья-вошегону, всякую перхоть повыведу, — мечтал вслух Одинец. — Краски для волос добуду, это непременно — не век тебе рыжим ходить, парень, рыжих не любят; душистого сала приобрету для кучерявости…

— Хоть рыжие, да свои, — обиделся Жихарь за родную волосню, и тут пришла ему в голову нежданная дума.

— Отец, — сказал он. — Ну, что Невзор тут первый герой, я уже понял. А ты лучше скажи, кто у вас в недавнюю пору был кабатчиком?

— Кабатчиком? — Одинец даже растерялся и защелкал ножницами, рассекая воздух. — Кабатчиком, говоришь? Тьфу, что-то на меня затмение нашло… Раньше старый Быня зелье разливал, нынче молодой Бабура…

— Вот-вот, — сказал Жихарь. — А между ними-то кто в кабаке заправлял? Эй, эй, ты смотри ухо мне не обкорнай!

— Кто же был кабатчиком? — размышлял вслух брадобрей. Он уже оболванил рыжую голову, достал бритву и начал править ее на Жихаревом ремне. — Кабатчиком был… Да кто-то ведь был же кабатчиком… Не пустой же кабак стоял, не без присмотру же, а то бы там все выпили… Был, наверное, кто-то, да только вот кто? Совсем я старый стал, никак не могу припомнить…

— Ладно, пустое, — сказал богатырь. — Не ломай голову, а то совсем сломаешь… Да, а женишок-то ваш, Невзор, говорят, сам попивает?

— Было такое, — согласился Одинец. — Имело место. После трудного похода с устатку погулял он, потешил себя и весь народ. Только княжна ему за это сурово попеняла, и он с тех пор капли не проглотил… Ну да быль молодцу не в укор! Все мы погуляли, пока здоровье позволяло.

«Да, — подумал Жихарь. — И с этой стороны до правды не доберешься».

Одинец закончил свою работу, вытер Жихарго лицо все той же довольно чистой тряпочкой и подвел к бадейке с водой — поглядеться.

В бадейке вместо Жихаря показался незнакомый человек.

— Кто же я? — спросил себя Жихарь.

— А кто бы ни был, лишь бы не вор и разбойник, — отозвался Одинец.

Богатырь поблагодарил брадобрея за хорошую работу, подпоясался обещанной веревочкой и вышел со двора.

«А письмо-то от побратима!» — внезапно вспомнил он. Достал из-за пазухи грамоту с королевской печатью, изображавшей голову дракона, развернул…

«Любезнейший друг мой и дорогой брат сэр Ньюзор! Во первых строках своего письма сообщаю Вам…»

Жихарь швырнул свиток оземь, как ядовитую змею с погремушкой на хвосте, растоптал его и запнул под плетень, хотя пергамент ни в чем перед ним не провинился и стоил денег.

— Книга, — сказал он вслух. — Книга же про меня у княжны имеется! Да и сама княжна мудра не по годам, может насквозь видеть! Вот у нее и пойду правды искать! Да и глянуть на нее лишний разок…

И решительно направился на княжий двор, соображая по дороге, что будет говорить и как.

У крыльца он как следует вымыл в луже босые ноги, вытер их о траву и сделал шаг вперед.

— Ты куда это? — удивились стражники. — Княжна только по праздникам милостыню подает!

— Передайте светлой княжне Карине, — сказал Жихарь, расправив грудь, — что странствующий воин, попавший в большую беду, просит ее о беседе. Прибыл я из далекой Бонжурии, зовусь сэром Джихаром, хожу по белому свету, ища князьям чести, а себе — славы…

Таких речей стражники сроду от побродяг не слышали и смутились. Вдруг да младая княжна рассердится, что не пропустили к ней нужного человека? Она ведь с причудами, княжна-то…

— Тебя, поди, подлые кривляне ограбили, — сочувственно сказал один из стражников. — Ну да ничего, мы до них еще доберемся. Княжна строга, но справедлива, людей насквозь понимает…

— Это-то мне и нужно, — сказал Жихарь. Стражник отправил своего напарника наверх с докладом, а сам со вниманием выслушал рассказ пришельца о том, как мерзопакостные кривляне напали на него втридцатером, потеряв при этом половину отряда, но вторая половина все же сумела повалить и обобрать воина-одиночку.

— Чистые разбойники, — вздохнул стражник. — Золоченые, говоришь, были латы? Беда-то какая… А клинок неспанский, вороненый? Вот жалость-то… Не сокрушайся, сила солому ломит, новое добудешь…

Тем временем вернулся напарник и сообщил, что княжна по великой своей доброте странника примет у себя в особых покоях.

На всякий случай Жихаря обыскали, отняв малый ножичек в берестяных ножнах.

— Ты, как ее покой увидишь, не страшись, — успокаивал богатыря добрый стражник. — Кариночка наша маленько приколдовывает, но для людской же пользы…

Так и довел его до окованной бронзовыми ликами двери, сам же и постучал.

Испугаться Жихарь не испугался, но удивился изрядно — так похоже было жилище княжны на колдовскую избу Беломора: травы по стенам, прозрачные сосуды, превеликое множество книг на полках…

— Входите, сэр Джихар, — сказала Карина. Она сидела за столом при свечах — читала, видно, что-то или новые законы измышляла.

Жихарь вошел и низко поклонился. Низко, но не слишком. Точь-в-точь так, как учил его Яр-Тур.

— Рад приветствовать прекрасную даму в сей обители премудрости, — сказал он. — Красота ваша подобна голубой хризантеме из уезда Линьбяо в пору весеннего равноденствия (это уже было от Лю Седьмого). Посмотришь — словно связкой монет подаришь, нахмуришься — и вечер еще темней покажется… Судьба ввергла меня в бездну злосчастья и забвения…

— Будь и ты здрав и благополучен, рыцарь, — сказала она. — Где-то слышала я это имя — Джихар, только вот не припомню где… Садись и поведай мне свою беду…

Жихарь уселся поудобнее и начал свой рассказ. Подготовиться как следует у него времени не было, поэтому правда в его речах мешалась с выдумкой, да и дело-то происходило не в Столенграде и не в Многоборье, а в совсем другой стране, которой и на земных чертежах не найдешь, и славу его похитили злые волшебники менты вместе со всеми верительными и рекомендательными грамотами…

Княжна слушала и водила взглядом по книжным полкам, как бы прикидывая, откуда именно Жихарь позаимствовал историю своих похождений и злоключений. Да так оно и было, по ее мнению.

— Милый юноша, — сказала она. — Да ты просто начитался всяких занимательных сочинений, доставшихся нам из прежних эпох. Ты приписал себе большую часть подвигов нашего славного Невзора и его друзей. Это бывает. Такое однажды случилось с человеком гораздо более зрелого возраста, он и отправился искать рыцарских свершений, несмотря на то что время для них ушло. Это очень грустная и печальная история, но и она, к сожалению, повторяется, как и все прочие истории…

Жихарь побледнел.

— Ничего больше не будет повторяться, — сказал он. — Зря мы, что ли…

— Вот видишь, — сказала княжна. — Снова ты за свое. Но это пройдет, когда ты сам совершишь славные деяния и перестанешь нуждаться в чужой славе, подобной дыму… Я бы с радостью одарила тебя добрым конем, крепкими латами и достойным клинком, но княжество мое пребывает в запустении…

— Прости, добрая княжна, — сказал Жихарь. — А через кого наступило запустение-то? Она туманно улыбнулась.

— Да все через него же — нашего избавителя Невзора. Правда, сейчас он непонятным образом разбогател, но все равно продолжает тяжко трудиться на благо нашей державы — все сам, все сам… Думаю, что осенью я отдам ему руку и сердце — он свою вину исправил… Хотя признаюсь тебе — ведь благородный воин умеет хранить чужие тайны, — что Невзор оказался не таким, как я вообразила, прочитав книгу о нем… Безумная расточительность его переродилась в скопидомство, ясный и находчивый ум — в расчетливость торгаша… Прежний, буйный и хмельной, нравился мне куда больше… Должно быть, я слишком резко с ним поговорила, или кто-то навел на него порчу.

— Вот и не торопись с замужеством, — сказал Жихарь. В горле у него стало сухо. — Потерпи, я схожу за подвигами, вернусь — тогда и посмотришь, кто тебе милей.

— О, как ты заговорил, — рассмеялась Карина. — Нет, эту надежду оставь. Впрочем, в закатных землях существует обычай, по которому воин может объявить даже супругу короля дамой своего сердца и совершать свои деяния во имя ее. Она обычно дает ему на память какую-нибудь вещь — например, вот этот платок…

Княжна взмахнула рукой, и на колени Жихарю упал тонкий платок, расшитый изображениями зверей, птиц и прочей живности.

— Этот платок приносит удачу, — сказала княжна. — А с удачей будет у тебя и конь, и меч, и все, что полагается…

— Спасибо, светлая княжна, — сказал богатырь. — Только все же хотел бы я вернуть собственную славу — любой ценой.

— Никогда так не говори, — нахмурилась княжна. — Потому что цена может оказаться действительно любая…

— Я знаю, — сказал Жихарь. — Когда Мироед…

— Покинь наконец свой воображаемый мир! Ты помнишь то, что было не с тобой, как в старой песне пели… Ступай, милый мальчик, и возвращайся со славой — только незаемной…

— Да я сам свою славу взаймы отдал — вернее, в залог! — не выдержал Жихарь.

Уж лучше бы она, как в тот раз, честила его пьяницей и недоумком, а не «милым мальчиком». Сама-то едва от нянек…

— Да я докажу! Я всем докажу! Доставай давешнюю книгу про там, где нас нет!

Княжна пожала плечами, встала и сняла с полки увесистый том, переплетенный в змеиную кожу и с бронзовыми застежками.

Жихарь схватил книгу, щелкнул застежкой и раскрыл наугад.

«…Принца, — прочел он. — Всех убью, один останусь! — криком предупреждал Невзор горожан об их нелегкой судьбе».

Он торопливо перелистнул страницу:

«Великанская белая всадница слегка наклонилась в седле и взмахнула хлыстом. Кончик хлыста, собранный из множества острых льдинок, резанул Невзора по лицу».

Жихарь в ужасе поглядел на следующий лист:

«Невзор оглянулся и погрозил кулаком:

— Попомните меня!»

Он в отчаянии захлопнул книгу (полетела вековая пыль) и треснул книгой же себя по лбу (пыли полетело еще больше).

Оказывается, проклятая расписка распространила свои чары не только на нынешних обитателей света, но и на тех, кого уже нет или еще не родились. Он попался, как мышь в пустой горшок, и никто ему не поможет.

— Поставь книгу на место и ступай, — холодно сказала княжна. — Нельзя жить в мечте, особенно в чужой. Платок, так и быть, оставь себе…

Жихарь поднялся, подошел к полке, сунул окаянный том среди прочих так резко, что другая книга вылетела — едва успел подхватить. И название этой нечаянной книги Жихарю здорово не понравилось: «Смерть Артура». Но думать об этом было не время.

— Погоди, пресветлая, — сказал он торопливо. — Подумай, вспомни — кто у вас в кабаке заправлял, когда ты в Столенград явилась? Кому Невзор задолжал? Не себе же? Зачем тогда было княжескую казну грабить? Под чье имя? И кто на самом деле отравленный спал?

И тут лицо у княжны сделалось чем-то похоже на брадобреево, хоть и оставалось по-прежнему прекрасным.

— В самом деле… — сказала она и зажмурилась, мучительно что-то припоминая. — Нелепость какая-то получается — и тут не сходится, и там…

— Думай, думай! — кричал Жихарь. — Ты же премудрая! Именно что не сходится! Да ты хотя бы заставь Невзора мои доспехи примерить — он в них шагу не сделает! Мечом моим не взмахнет — опрокинется! Вот снова к городу подступят кранты — наплачетесь с таким защитничком! Да и не бывает пустоглазых богатырей!

Княжна трясла головой, терла виски, глаза у нее сделались огромные и бездумные…

В это время послышался грохот, дверь отворилась, в палаты ворвались дружинники, среди которых притаился Невзор — без доспехов и без меча.

— Хватайте его! — кричал пустоглазый. — Это, княжна, известный вор и самозванец, он тебя ограбить и обесчестить пришел!

Несколько дружинников метнулись к окну, отрезая дорогу для бегства.

— Всех убью, один останусь! — громогласно рявкнул Жихарь и сделал вид, что достает из-за пазухи кинжал.

Дружинники от неожиданности оторопели, расступились, богатырь одним прыжком оказался у окна, выбил раму и прыгнул вниз, в темноту.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Мифология славян вообще дело темное и запутанное.

«Воронежские филологические записки»

Видно, платок, подаренный княжной, и взаправду оказался счастливым: Жихарь не угодил ни на копья бегавших вокруг терема дружинников, ни на остатки поленницы, ни на какую другую вредную при ночном бегстве преграду. Он приземлился на согнутые ноги, крякнул от удара, пнул, не глядя, кого-то пяткой в закрытую кольчугой грудь.

«К реке, — соображал он, расчищая себе путь вперед. — Перемахну через гору, а с горы кувырком, как зайчик. Выбирать не приходится, найду на берегу корягу — и вниз, к острову старого Беломора. Тяжести на мне никакой нет, как-нибудь доплыву…»

— К реке! Все к реке! — услышал он голос Невзора. — Заломай, бери свою сотню — и вниз! Я бы на его месте непременно к реке побежал!

«А куда же еще? — подумал Жихарь. — Ты и так на моем месте, тварюга…»

Вокруг замелькали огни факелов. Многие дружинники по тревоге выскочили в чем были, то есть в портах и босиком. Из-за этого они принялись ловить друг друга и бить, а когда убеждались в ошибке, то долго еще ругались. Шум стоял неимоверный.

И богатырь выбрал самый нежданный, но и самый правильный, как оказалось, путь: пока стража перекрывала всякие огороды и палисады, он беспрепятственно устремился вперед по главной улице. Собаки хозяйские, конечно, всполошились и залаяли, но лай стоял во всем Столенграде, так что причину его установить было трудно.

Жители выбегали из домов. Бритого Жихаря, да еще в темноте, узнать было невозможно. Он воспользовался этим и кричал на бегу:

— Все к реке! Лови окаянного! Невзор обещал того кто поймает, целый год бесплатно в кабаке угощать!

Вот когда впереди показались городские ворота тогда он и своротил в сторону, подпрыгнул, перемахнул через частокол и скрылся в ночном мраке.

Пробежав сколько-то по дороге, Жихарь углядел в темноте знакомый пень, покинул прежний путь и очутился на ведомой ему лесной тропке.

Обычному человеку в ночном бору непременно придется туго — тамошние жители не любят когда нарушают их сон. Птицы непременно всполошатся и загалдят, особенно сороки, темная охотница сова, скоробогатая птица, заухает во всю глотку, потревоженные деревья не упустят случая подставить беглецу под ногу толстый корень, чтобы споткнулся и навернулся о ствол.

А лесной хозяин, когда рассердится, непременно перепутает все тропы, так что бедолага неожиданно для себя выбежит на то же место, с которого и вошел в лес; там-то его как раз и захомутают преследователи.

Но Жихарь сам вырос в лесу, со здешним лешим (в отличие от того, который охранял владения добрых адамычей) пребывал в прекрасных отношениях с малолетства да и бегать умел бесшумно, даже в самой непроглядной тьме не угнетая высохший сучок. Кроме того, все солидные деревья его помнили, уважали за то, что рубил он только сухостой, отчего остальным растущим одна польза. Корабельные сосны поджимали корни, хрусткие павшие ветки сами откатывались в сторону, а сова ухать-то ухала, но ходила кругами по небесам где-то в стороне, чтобы запутать дружинников.

Для всех прочих многоборцев леса были в одночасье и бедой, и защитой. Для Жихаря же бедой они никогда не были, поскольку он знал и соблюдал все положенные в чаще правила.

Огни факелов мелькали и сзади, и с боков; один показался спереди, но тут же угас: факелоносец, видно, угодил в бочаг с вешней водой. Дружинник завопил, зовя на подмогу, — должно быть, в бочаге наступил на какое-нибудь сонное болотное чмо.

Да ведь и бежать Жихарю было легче, нежели преследователям. За зиму дружина основательно обленилась, а он-то сам закалился в кабальных трудах. А скакать по бору верхами дураков не было: коню ноги поломаешь, сам шею свернешь…

Долго ли, коротко ли, а стихли позади и крики, и шум. Конечно, до самого рассвета дружина лес не покинет, будут делать вид, что стараются, ловят.

И ведь, главное, ни к чему теперь Невзору его ловить — кабатчик и без того отнял у богатыря все, что можно, кроме жизни, а жизнь так недорого стоит…

Даже месяц подумал-подумал и тоже принял его сторону: приманил к себе одинокую тучку, закрыл ею свое ясное личико, и стало в чаще хоть глаз коли.

Жихарь бежал ровно и дышал легко, а главное — понимал, где бежит и в какую сторону. К реке он рано или поздно спустится, следуя вдоль первого же понравившегося ручья, а стражников по всему берегу не расставишь, даже если Невзор договорится с соседями.

Только Невзор ни с кем не договорится, а воинам потребуется отдых.

Острым звериным запахом потянуло спереди, но Жихарь не свернул, а продолжал бежать, покуда не уткнулся в чье-то мохнатое пузо. Обладатель пуза поворчал, но облапливать богатыря не стал: просто слегка провел лапой по стриженой голове, убедился, что волос на ней мало и обдирать их ни к чему, а вместо того поддал Жихарю той же лапой пониже спины, чтобы бежалось шибче, и направился в другую сторону, откуда доносилась до чутких медвежьих ноздрей нестерпимая вонь горящей смолы и бранного железа. Вот его-то теперь они и станут ловить, а кто поймает, не возрадуется…

У лесных обитателей, и неподвижных, и шмыгающих, память устроена не по-людски: на славу им наплевать, а добро они помнят накрепко.

Месяцу там, наверху, конечно, виднее: он высмотрел оттуда, что беглец уже недосягаем, утерся напоследок влажной тучкой, чтобы светить еще яснее, и пустил тучку дальше гулять по воле верхового ветра.

Деревья — народ неуклюжий и неловкий; не все из них успевали вовремя отводить ветки, так что Жихарь основательно оцарапался и рубаху в нескольких местах порвал. Словно бы винясь перед ним, деревянное племя выкатило на светлую прогалинку ему под ноги подходящее орудие — мореную дубину. Богатырь подхватил дубину — она оказалась как раз по руке и весу подходящего. Он остановился и в благодарность оторвал от рукава вышитую тесемку. Тесемку он повязал на первую попавшуюся ветку. Врагу этого следа все равно увидеть не дадут, а зеленым друзьям уважение.

После этого Жихарь больше не бежал, а шел спорым шагом, поглядывая под ноги: батюшка бор уже сделал для него все, что мог, и терпения его испытывать не следовало.

Верно заметили мудрые люди: ежели в одном месте справедливости убавится, то в другом непременно прибавится, иначе жизнь была бы уж совсем никудышняя.

Вот только накормить его батюшка бор в эту пору ничем не умел, разве что прошлогодней перезимовавшей калиной. Не ягодная была покуда пора, да и не грибная, только одни корявые сморчки и строчки в пищу годились, но не сырьем, а лишь после того, как выварить их надлежащим образом в трех водах. Добыть огонь Жихарь худо-бедно сумел бы, но не в горсти же варево затевать!

Вскоре под ногами обозначилась основательно заросшая тропа — куда-нибудь она да вела же!

Она и привела на освещенную месяцем поляну. Жихарь остановился и прислушался. Здесь даже ночные птицы не кричали. Впереди темнело какое-то строение. Богатырь подошел поближе и понял, что случалось ему здесь бывать — в дальнем-дальнем детстве, когда живы и здоровы были еще воспитатели его, разбойнички Кот и Дрозд, люди лихие, но мудрые.

Капище Проппа завалилось вконец, поросло мохом и бурьяном. Жители Многоборья давненько забыли сюда дорогу, даже неклюды-отшельники здесь уже не селились, полагая место слишком опасным. Но Жихарь знал, что Пропп добрый и может помочь всякому, рассказавшему у подножия кумира небылицу, новеллу или устареллу. Не раз случалось богатырю в этом убедиться во время незабвенного похода на край мира, только вот славу от этого похода он потерял…

Жихарь порылся в развалинах, ничего полезного не нашел — видно, искали и до него, да если и водилось тут что, так давно рассыпалось в прах.

Кумир Проппа здесь стоял не деревянный, но каменный, вырезанный с большим искусством и тщанием. Богатырь отломил от истлевающего бревна острую щепку и прочистил Проппу каменные уши от моха и земли, набившейся туда за долгие годы.

Похолодало; скоро начнет и светать. Потянул ветерок и ознобил взмокшее после погони тело. Жихарь ударом кулака раскрошил бревно, выбрал подходящие для костерка куски, наломал сушняка, сложил все шалашиком. Потом особым колдовским разбойничьим способом добыл огня и вспомнил, что точно так же добывал его в темноте Бессудной Ямы, — все повторялось, снова придется идти на поклон к Беломору, а даром старик ведь ничего не дает, опять пошлет в неведомую даль выполнять непосильный урок.

Хорошо эти волхвы устроились — сидят себе на месте, листают страшные книги да зоблют Мозголомную Брагу, а богатырям приходится за них отдуваться, странствовать и мужествовать, каждодневно рискуя головой. Ну да ему этого и надо…

Когда скупое пламя заиграло и осветило красным светом отвыкшее от жертвенных огней каменное лицо, Жихарь вытянул руки над огнем, потом сел, сложив ноги калачиком.

Память у богатыря была вроде вязкой смолы: всякое угодившее туда чужое слово застревало в ней намертво. Билось, рвалось, наизнанку выворачивалось, а покинуть не могло. За время же своих странствий пришлось ему выслушать немало чудесных историй. Их могло быть и больше, кабы не цена, которую пришлось заплатить культяпому Мироеду, чтобы добыть Полуденную Росу…

— Было это давно и неправда, — привычно предупредил он Проппа: вдруг, чего доброго, заподозрит, что хотят ему обманом всучить истинное происшествие, да вместо удачи снова подсунет на пути каких-нибудь Гогу и Магогу, а ведь нынче у Жихаря нет при себе ни плохонького меча, ни кистеня, да и Будимира, чудесного петуха, нет. — Стало быть, жил в стране, именуемой Непростан, царь по имени Каламут Девятый. Крепко сидел он на своем троне, из небесного железа отлитом — из того железа, что не ржавеет и злобных духов по ветру развеивает.

И был у царя дворец — два конных перехода в длину и один в ширину. Снаружи сложен он был из дикого горного камня двух цветов, черного и красного, и плиты чередовались, так что можно было на этих стенах, ежели бы их плашмя положить, играть в тавлеи великанам; до скончания веков велась бы та игра.

Изнутри же обшит был холодный камень кипаричным деревом, да еще деревом певговым, да еще деревом ситтим и деревом фарсис — сам таких деревьев сроду не видел, но за что купил, за то и продаю. Дух от деревьев исходил такой, что никакая болезнь того запаха не выдерживала и восвояси возвращалась, — не знаю уж, в каких краях эти хворобы обитают. Пришивали доски к камню особыми гвоздями, золотыми и серебряными. Ты, конечно, скажешь, что золото мягкое и на гвозди не годится, но мастерам же нельзя было царю возражать. Подозреваю, что гвозди были железные, только шляпки позолочены да посеребрены, а куда золото ушло — мастерам виднее.

Сверху душистые доски обтянуты были тонкими заморскими тканями, каковы есть пурпур, виссон, багряница да крепдешин с панбархатом. Это я оборванцем хожу, поскольку судьба такая, а они, видишь, такое добро на стены переводили. Из панбархата, сказывают, портянки добрые выходят, а у меня и сапог нету…

Мало того — на стенах понавешены были огромнейшие ковры, и каждый ковер ткали по триста ткачих, и потратили они на это дело по тридцать лет. На коврах вытканы были и начало мира, и конец его, и то, что посередке осталось, — все люди, что жили на свете и когда-то жить будут, все походы, все земли и все звери, их населяющие.

И живых зверей у Каламута Девятого было немало: страшно сказать, ходили там львы рычащие и пардусы быстроногие, птицы строфокамилы, летать не могущие, и северные морские звери клыкастые, и слоны. Слонов я сам видел у Раджи Капура, который сам про себя поет, что, мол, бродяга, хоть и богат несметно, и сам на них катался верхом. Только под седло они не годятся, потому что даже степняк так широко ноги расшеперить не сможет. Не зря сказано: как ни ширься, а один на всей лавке не усядешься. Для того на спинах у слонов особые домики строят. И понужают лопоухих не шпорами, а стрекалами.

До царя звери хищные добраться не могли, потому что отделял их обиталище от царских покоев глубокий ров, налитый непростой водой. И все царские гости вдоль этого рва гуляли, любовались и ужасались.

А летучих птиц было видимо-невидимо, жили они не в клетках, а под сводами на ветвях — там ведь и живые деревья росли, целый лес, чуть поменьше нашего. Тысячи слуг целыми днями очищали дворец от птичьего помета, но не поспевали — бывало, и на Каламута капало. Терпел. Да. А птичий помет мешками тащили на огороды, и урожай от него был такой, что даже нищим хватало.

Были птицы с пчелу величиной, были и с быка. Ну не с быка, а с барана точно. У царя даже птица-секретарь имелась — он ей одной государственные секреты поверял. Кроме одного…

Счастливо жил Каламут Девятый, жен держал до тысячи. Ловко устроился: первой жене скажет, что пошел ко второй, второй — что к третьей подался, и так далее. А сам пойдет в свой птичий сад, зонтиком прикроется — объяснять, что такое зонтик, или сам смикитишь? — прикроется и сидит, птичье пение слушает. А особенно ему нравилась желто-зеленая пташка канарейка — уж больно жалобно пела.

Слушает, сам о жизни думает. Много он о жизни думал и наконец додумался. Что же это получается? Чем жизнь-то кончается? Известно чем. Обычные люди это сызмальства знают, а до него лишь к матерым годам дошло. Помирать — не в помирушки играть. Надо что-то делать.

Первым делом он жен разогнал — жизненные силы беречь надобно! Да и денег на этом сберег немало и выписал к себе со всего света лекарей. Они советуют, что надо кушать и сколько, какой кусок проглотить, а какой мимо рта пустить, велят бегать, прыгать, даже на голове стоять, только недолго.

Вторым делом он запретил при себе про Смерть поминать. Если у него, к примеру, любимый советник окочурится, то придворные докладывают: уехал, мол, в дальние страны и не велел ждать. И воеводам своим, тысяченачальникам, указал в донесениях не писать, сколько воинов на поле брани полегло. Те и рады, понятно, что воевать нынче можно как попало. И много они извели нашего брата понапрасну…

Даже кладбища все велел срыть и садами засадить либо ристалищами застроить, чтобы надгробные камни глаз не мозолили.

А еще он решил — ну, это ему, видно, Мироед подсказал — сделать во дворце новые ворота. Такие крепкие и могучие, неприступные и непробиваемые, чтобы Смерть, даже когда он тяжело заболеет, во дворец не могла взойти и его, Каламута, в Костяные Леса не увела. У них, правда, в стране Непростан, это как-то по-другому называлось, но смысл тот же.

Стали собирать и скупать со всего света и железо, и медь, и олово, и свинец. Денег не хватает, пошло в расход все золото и все самоцветы, фернампиксы и ониксы. Потом ковры ободрали, заморским купцам по дешевке спустили. После и до панбархата с виссоном дело дошло.

Распродал соседним государям всех любимых зверей и птиц в промен на руду и готовые слитки. Одну пташку канарейку оставил, потому что она жалобно поет, а он под ее песни плачет — себя жалеет.

Разогнал и врачей, одного шарлатана горбатого не разогнал, поскольку тот верный был и жалованья не просил.

Дворец опустел — погнал Каламут Девятый всех слуг добывать руду и черный горюч-камень. Чтобы такие ворота отлить, жару ведь много надо.

Так много, что все деревянные дома в стране велел разобрать на дрова и все леса повырубить — прости, батюшка бор, что в твоем присутствии такие ужасы рассказываю.

Ладно, постарались тамошние литейщики, отлили ворота двухстворчатые, изготовили петли для них в два человеческих роста. Три года створки навешивали, как уж поднимали — не ведаю. Должно быть, слонов запрягали или с горными варкалапами договорились. Народу при этом погубили без числа, только про это царю не доносили, запрещено ведь.

Вышли ворота не плоше тех, что я в Мироедовом царстве с помощью разрыв-травы отворил. Но в Непростане про эту траву не слыхали, да и не растет она там.

Натащил царь во дворец съестного припасу (эх, мне бы хоть кусочек), вытащил из хитрого устройства железный шкворень — закрылись ворота изнутри на тяжкий засов.

Сидит один в пустом дворце, канарейку слушает и мыслит: «Ломись, ломись, безносая, до меня все равно не доберешься».

А царство кругом пустое стоит — весь народ разбежался. Тишина. Только глупая канарейка свищет в клетке из простых прутьев.

Вот полночь наступила. И слышит царь Каламут тяжелые шаги — даже слон так не ходит, даже зверь бегемот. Бух, бух!

«Ладно, — думает, — сейчас ты кости-то свои об мои ворота расшибешь, и стану я жить вечно, бессмертно, а царство — дело наживное». Как и слава, к слову сказать.

Тут в ворота словно осадным бревном грохнули. Да не простым бревном, а в десять обхватов. Раз, другой…

На третьем ударе треснула железная балка, словно хворостина, распахнулись тяжкие ворота, а за ними — никого.

«Это меня, видать, звездный свет ослепил после долгого темного сидения, — решил царь Каламут. — А Смерть, поди, после третьего удара вся на мелкие крохи рассыпалась».

Так он себя успокоил и поближе к воротам подошел. Никого. Глянул вниз — что там такое, вроде суслик, только белый.

Присмотрелся — а это Смерть и есть. Правда, малюсенькая, зато все при ней — и белый саван, и острая коса, и весы, на которых срок жизни измеряется.

Занес царь Каламут над ней ногу, чтобы раздавить, а она увернулась и пищит:

«Убери ногу, старый дурак, я не за тобой — за канарейкой твоей явилась!»

Он так и застыл с поднятой ногой, а Смерть прошмыгнула внутрь, разломала клетку, схватила канарейку за крыло и потащила за собой куда следует. Песню при этом горланила глумливо:

Раз поет, два поет,

Помирает и поет —

Канареечка жалобно поет!

А Каламут Девятый после того в своем опустелом царстве еще до-олго жил — насилу собственной Смерти дождался…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— А скажи-ка нам, небораче, кого ты над омутом дожидаешься?

Владимир Короленко

Последние слова богатырь договаривал уже во сне, но так он за день устал и душой и телом, что в дремоте ему никаких вещих знамений не привиделось.

Только тело до света само поворачивалось у костра, грея то один бок, то другой. Веток для лежбища он наломать не удосужился, да и не надо было здесь ветки ломать.

Утром, при солнечном лике, место ночлега уже не казалось зловещим. Кроме того, какая-то добрая белка притащила оставшуюся от зимы пригоршню орехов и снизку сушеных боровиков. Орехи не все пропали, а грибы, хоть и без соли, пошли за милую душу.

«Должно быть, платок и впрямь удачный», — подумал Жихарь, прислушался, определил родник и вволю напился. Разворошил кострище, убедился, что все прогорело дотла и даже в случае ветра пожару не быть. Потом, как и собирался, пошел вниз, вдоль ручья.

Зиму-то Жихарь проспал, но знал от людей, что была она лютой, поэтому Ярило изо всех сил старалось согреть землю. Дышалось вольно, был богатырь свободен от всех долгов и обязательств; даже имя свое теперь только он один и ведал. Стал равен зверю, птице, комару…

…К реке его ручей, противу ожидания, не вывел, а вывел к небольшому озеру, тоже знакомому и носившему некогда название Гремучий Вир. Озеро, насколько он помнил, было глубокое и богатое рыбой, даже старая рыбачья избушка стояла на берегу, но в ней никто уже не жил с тех пор, как поселился тут озерский водяник по прозвищу Мутило.

Раньше, до его водружения, рыбачить сюда приходили даже из Столенграда, но дурак Мутило, дорвавшись до собственного водоема, на радостях с самого начала всех перепугал и остался теперь в совершенном одиночестве: некого было ему хватать за ноги, некому портить сети и дырявить лодки — так они сами по себе и сгнили на берегу.

От берега уходили недалеко в воду мостки на крепких дубовых сваях. На мостках, свесив перепончатые лапы в воду, сидел и сам Мутило, грелся на солнышке. Мутило был не чистокровный водяник, а только по отцу, родила же его и сразу же выбросила в воду та самая поедучая ведьма, которую маленький Жихарка изжарил в печке. Поэтому в хозяине Гремучего Вира больше было от человека, чем от лягушки. У него даже волосы росли на голове — правда, зеленые и пучками, как трава на болотной кочке. И глаза походили на человеческие, хоть и не мигали.

«Не поглянулась Проппу моя новелла, — решил Жихарь. — А Мутило сейчас начнет ко мне вязаться — зачем-де матушку угробил… Обойти его, что ли, или сразу дубинкой угостить?»

Но Мутило, заметив пришлеца, обрадовался и закричал:

— А вот кому мыться-купаться, рыбу ловить, белье полоскать!

Жихарь подошел ближе, ступил одной ногой на мостки — затрещало.

— Здорово, водяной житель! — сказал он.

Мутило разинул широкий рот и внимательно поглядел.

— Узнал, — сказал он. — Мальцом тебя помню, а все равно узнал: масть-то не спрячешь. Помню, как ты с родительницей моей управился…

— Биться будем или мириться? — спросил Жихарь, поигрывая дубиной. Драться с водяником на суше весьма удобно, зато нечестно, а в воде он человека всяко-разно одолеет…

— Зачем биться? — удивился Мутило. — У нас в речке все русалки говорили, что таких матерей живьем жарить надо… Да и скучно мне без людей. Слушай, Жихарь, пошли ко мне на дно — пива попьем, в кости сыграем… Русалка наша тебе одежу постирает, просушит тем временем…

— Поиграть я всегда готов, — сказал Жихарь. — Только не на что мне нынче играть, кроме как на свою голову…

— А я других ставок и не принимаю, — сказал Мутило. — Сам посуди, на что мне золото? Солить его, что ли, коптить?

— А во что играть будем, в тавлеи?

— Нет, — вздохнул водяник. — Тавлеи же деревянные, всплывают все время…

— Так давай прямо на бережку.

— Нет, — сказал Мутило. — Дома, знаешь, и стены помогают. А играть будем в зернь, кости метать. Тавлеи двигать — много ума нужно, тут человек сильнее нашего брата. А кости — это же судьба и удача.

— Хорошо, — сказал Жихарь. — Я, выходит, голову ставлю, а ты что? Бадейку с лягушачьей икрой?

Водяник оскорбился и пошел зелеными пятнами.

— Обижаешь, детинушка, — сказал он. — Икра у меня рыбья и даже соленая — вон в избе под навесом соли-то сколько было заготовлено. Там у меня и коптильня даже есть. Так что пиво найдем чем закусить. Я и хлебы из рыбной муки пеку…

Жихарю хотелось и пива, и закусить.

— Так на что ты-то играть будешь? — напомнил он.

— Понятное дело — на озеро. У меня же всего имущества оно одно и есть. Один водяник с другим всегда на озеро играют. Лешие — те на волков, на белок, только потом на леса. А мы, мокрый народ, — сразу на озеро.

— А как же ты без озера? — Жихарь сделал озабоченное лицо.

— Да так же, как ты без головы, — хохотнул Мутило. — Ну так пошли?

— Не горазд я водой дышать, — сказал Жихарь.

— Да кто ж тебя заставляет водой дышать? Ты же со мной будешь! Только помни одно: под водой ни на что пальцем нельзя показывать, не то враз захлебнешься…

— Понял, — сказал богатырь, а сам подумал:

«Как-нибудь вывернусь: скажу, к примеру, что кости у него обманные, зато хоть рыбки поем… А если не пойду, он меня на всю воду и на весь лес трусом ославит».

— За мной, — скомандовал водяник и бесшумно соскользнул в зеленую гладь — далее круги не пошли.

Богатырь отошел, разогнался, пробежал по ветхим мосткам — и прянул в воду не хуже леща. Шуму, правда, наделал немало.

Под водой он быстро нагнал Мутилу, ухватил его за лодыжку — и сразу же вокруг них образовался воздушный пузырь, как у водяного паука, только большой, и стало можно дышать.

Озеро и вправду было глубокое, так что у богатыря начало закладывать уши.

— Потерпи, — пробулькал Мутило. — Сейчас будем на месте.

Дом у озерского водяника был построен не как-нибудь — из мореного дуба, украшен рыбьими костями и головами. Внутри было все устроено, как в обычной избе, — только что вот печки не имелось. И прибрано все чистенько…

— Как же ты зимой без печки? — спросил Жихарь.

— Зимой мы спим, — рассеянно ответил водяник. — Да ты раздевайся, я же сказал, что русалка все постирает и высушить развесит… И платок давай…

— Платок не дам, — сказал богатырь. — Платок дареный. Когда прекрасная дама вручает витязю платок… Впрочем, ты все равно не поймешь.

— Где уж нам, — сказал Мутило, выкатывая из угла бочонок. Двигался под водой он сноровисто, не то что Жихарь. Мигом появились на столе миски и тарелки, кружки и кувшины.

Пиво, к сожалению, оказалось жидковатым.

— Вода же кругом, — оправдался водяник. Зато рыбный хлеб вполне был съедобен, а уж копченые лещи такие, каких у князя Жупела за столом и близко не бывало. Икра тоже была просолена умело и разложена отдельно, согласно видам рыб.

Они прихлебывали из кружек, заедали полными ложками икры, вели неспешный разговор о делах лесных, водных и человечьих.

— Не слыхал — неклюд Беломор на прежнем месте живет или переехал? — спросил богатырь.

— На прежнем вроде бы, — ответил Мутило. — Только ты к нему не спеши. Говорят, Мироед на него здорово взъелся за что-то, как бы тебе с волхвом заодно не пропасть… Да ты и не пропадешь — здесь останешься… — Водяник зевнул и еще раз зачерпнул кувшином из бочонка.

— Это мы поглядим еще, — сказал Жихарь. — Но сам посуди, можно ли голову ставить против какого-то озера?

— Против моего — можно. Во-первых, вода чистая. Во-вторых, ее много. Лягушек нет и в помине, я их первым делом выселил. Рыбы же несчитано, да какая: лещи, подлещики, язи, подъязки, караси…

— Подкараски, — усмехнулся Жихарь.

— Нет, рыба серьезная. Хороший хозяин на такой рыбе озолотится.

— Это мне кстати, — сказал Жихарь. — Только торговать недосуг.

— Теперь дальше смотри, — сказал Мутило. — Русалка у меня, прямо скажем, не первого разбора, но работящая. Утопленник даже свой имеется, только ты на него лучше не смотри…

— Утопил, значит, кого-то или в кости выиграл? — нахмурился богатырь.

— Да нет, — вздохнул водяник. — Это рыбак здешний. Он от скуки и тоски, как бобылем остался, руки себе связал и прыгнул из лодки. Хотел, говорит, поглядеть, что по-за жизнью бывает.

— Ну, что по-за жизнью бывает, я уже видел. Давай свои кости.

Кости у Мутилы хранились в особом кисете из сомовьей шкуры. Были они старые, пожелтевшие, округлившиеся по ребрам.

— Давно бы заменил, да память дорога, — пояснил Мутило. — Это ведь те самые кости, в которые один могучий царь царство свое проиграл, и себя, и жену, и братьев. А жена у них была одна на всех. — Водяник хихикнул.

— Знаю эту повесть, — кивнул Жихарь. — Потом они дрались, дрались, пока не сравнялись…

— Вот-вот, — сказал водяник. — А коли нет у тебя ни жены, ни братьев… Не взыщи, таков уж мой талан…

— Постой! — Богатырь остановил перепончатую лапу, готовую метнуть кости. — Чтобы по-честному вышло, давай так: твой талан — мой майдан… Метать будем на плат…

С этими словами Жихарь снял с шеи дареный платок, освободил на столе место и расстелил подарок. В избе водяного хозяина стало светлее, и Мутило даже прикрыл перепонками глаза.

— До трех раз играем, — предупредил он.

— Идет, — сказал Жихарь. Он сидел на лавке без одежды, водяник тоже был голый, да и не одеваются водяники вовсе — стало быть, негде ему спрятать обманную зернь…

Они враз метнули по кости, и право на первый бросок получилось Жихарево. Он взял костяшки в горсть, потряс хорошенько, зажмурился на счастье и бросил.

Выпали шестерка с пятеркой.

— Везучий, — хмыкнул водяник. — Поглядим, как-то дальше будет.

Мутило пошептал что-то над костями, поплевал (Жихарь брезгливо поморщился), потом покатал их между лапами и лапы те враз разжал.

Шептания помогли, да не слишком — всего две пятерки огреб.

— У тебя плат наговоренный, — уверенно сказал он. — Эти кости у меня сроду проигрышу не знали. Но первому кону не верь…

Богатырь принял кости, вытер их краем платка и на этот раз долго трясти не стал.

Выпали тройка с двойкой.

— Уже лучше, — сказал Мутило. — Ну, зернь заморская, пособи, как в старые года, правому, обличи виноватого…

Но виноватым, видно, оказался хозяин — ему тоже достались тройка да двойка.

— Третий кон главный, — сказал водяник. — Как они, кости, падут — так тому и быть.

Жихарь принял кости, закрыл глаза и стал в уме призывать всех, кто только мог ему помочь: и Беломора, и Будимира, и Проппа-владыку, и побратимов, и царя премудрого Соломона, и столь же премудрого Китовраса, и добрых адамычей, и злых ментов, и силу Святогорову, и все-все…

Он разжал руки, раскрыл очи и увидел, что пали кости самым паскудным образом: на каждой грани лишь по глазку, и глазки эти начали ему хитро и злобно подмигивать.

— Хлюзда на правду вывела, — заметил Мутило. — Теперь ты уж мой будешь, никуда не денешься… Тебе здесь выйдет неплохое житье, не сокрушайся…

— Ты мечи, мечи, — хрипло сказал Жихарь. — Не рассуждай.

Даже при худшем для Мутилы раскладе могло выпасть столько же. Стало быть, придется пытать судьбу дальше, а она этого не любит: кому же приятно, когда его пытают?

— Обман! — завопил водяник. — Так не бывает! Ты кости заговорил!

Так в жизни и впрямь не бывает. На одной кости верхняя грань венчалась точкой — единицей, на другой была вовсе пустая.

У Жихаря от страха и удивления спину словно бы подернуло инеем.

Водяник очень внимательно осмотрел обе кости — пустых граней вроде бы не было.

— Еще раз кидаем, — потребовал он.

— Договаривались же на три кона, — сказал богатырь.

— Договаривались с честным молодцем, а не с колдуном поганым, — возразил Мутило, хотя и сам относился к нечистому племени.

— Твоя же зернь, — пожал плечами Жихарь. — Тем более древняя, говоришь, царства в нее проигрывали…

— Мечи, — велел водяник. — Иначе я тебя все равно утоплю. Испортил мне, понимаешь, кости своими заговорами…

— Ладно, — сказал Жихарь. — Дело и вправду неясное и необыкновенное. Смотри, мокрозадый, — безо всяких наговоров мечу.

Он попросту сжал кости в кулак, занес над платом и раскрыл пальцы.

— Ой, не могу! — заорал Мутило и забил перепончатыми лапами по столешнице. — Наворожил на свою голову, сухопутная душа! Все говорят: нет правды на земле, а под водой она очень даже есть!

Жихарь повторил бросок водяника: один — пусто. Иней на спине растаял и пополз вниз ледяными мерзкими струйками. Теперь гнить ему, богатырю, на дне озера, служить глупому Мутиле, пугать случайных людей… Раков черных кормить…

— Не печалуйся, — глумился водяник. — Послужишь мне сколько-то, угодишь — я тебя и отпущу. Правда, красные девицы шарахаться будут, а люди осиновым колом встретят, а так — ничего…

Жихарь молчал и только созерцал тупым взором черные Мутиловы лапы; сквозь полупрозрачные перепонки было видно, как между лап прыгают роковые кости.

Наконец лапы разжались, кости полетели на расшитый плат.

И упали обе пустыми гранями вверх.

Мутило долго возмущался, в сотый раз осматривал зернь — все в порядке, никаких пустых граней…

— Судьба, — сказал Жихарь. — Разве против нее пойдешь? Отдавай озеро, а то несчастье будет, сам же видишь, не желает моего проигрыша кто-то сильный и могучий, не идти же нам поперек…

Мутило разлил пиво по кружкам, выпил единым духом и зачесал в затылке.

— Как бы и вправду на себя беды не накликать, — сказал он наконец. — Голову ты сохранил, только давай еще немножко поиграем…

— Но по маленькой, — предупредил Жихарь.

— Ясное дело, по маленькой, — согласился Мутило. По-своему он был честный водяник, хоть и глуповатый.

По маленькой Мутило отыграл сперва раков, потом рыб, потом русалку (при этом он нахально попенял Жихарю, что русалка не первой свежести), потом и утопленника — вот уж без кого богатырь вполне мог обойтись!

— Довольно, — сказал Жихарь. — А то мне и так уже одна вода осталась.

— Зато какая вода и сколько! — вздохнул Мутило.

Они вышли из водяной избы. Сквозь толщу зеленой воды еле-еле проглядывало солнце.

Поднимались наверх медленно — добрый Мутило объяснил, что если с такой глубины вынырнуть враз, то закипит кровь в жилах и можно вполне от этого помереть. Что ж, ему видней. Жихарю даже как-то стыдно стало перед водяником. Вроде бы честно выиграл, а вроде бы и бесчестно…

На берегу сушились на кольях скудные Жихаревы одежки. Кажется, и недолго пребывал богатырь в озерном царстве, а успели высохнуть.

Пожилая русалка, подвернув под себя толстый чешуйчатый хвост, штопала рыбьей костью богатырские штаны.

— Видишь, какая рукодельница, — похвастался Мутило. — А я ее сдуру чуть не проиграл… Озеро же твое — забирай.

— Как же я его заберу? — удивился Жихарь. — Разве что ведрами перетаскать, только куда?

— Вот говорят: люди умные, люди умные, — вздохнул Мутило. — Если вы такие умные, чего ж вы под водой-то не живете? Все вам объясни, все покажи на свою голову… Давай-ка свой плат наговоренный. Я с людьми всегда по-честному…

Жихарь, ни слова не говоря, протянул ему подарок княжны. Водяник подул на плат и опустил один из углов в воду.

Жихаря трудно было чем-нибудь удивить, коли уж видел он даже море, поставленное на попа. Тем не менее рот он разинул.

Вода в озере начала стремительно убывать, впитываясь в платок. Обнажились и стали обрушиваться крутые берега, даже избенка поползла было к обрыву, но не доползла. В конце концов на месте Гремучего Вира образовалась громадная глубокая яма, на дне которой бились и подпрыгивали многочисленные рыбы.

— Рыбу жалко, — сказал Жихарь. — Зря пропадет. Оставь хоть маленько водички-то, я ведь не изверг, не кабатчик Невзор…

— Невзор… — сказал Мутило и задумался. — Знаю. Сегодня утром, до того как тебе появиться, был тут этот самый Невзор. С дружиной. Я их собирался пугнуть, а потом смотрю — рожи такие, что… Толковали про Беломора. Его они ищут.

— Точно? — ахнул богатырь.

— Точнее некуда. Я ведь тебя предупреждал… А насчет воды не бойся, она вся никуда не уйдет. Знаешь, сколько ключей бьет на дне? А скоро еще горный снег начнет таять — так помаленьку новое озеро наберется…

Он вытащил платок, перевязал все четыре конца узлами и вручил Жихарю. Платок был совершенно сухой.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Он весь посинел и умер — в надежде на воскресенье и жизнь будущего века.

Марк Твен

Давным-давно, так давно, что даже боги жили еще на земле как простые охотники, люди поделились на умных и не очень.

Произошло это так: по ночам кому-то надо было стеречь стоянки и поддерживать огонь в костре. Спать при этом, ясное дело, не полагалось, вот сторожа и устремляли глаза в небо либо в пламя. Книжек в те времена не водилось, да и писать-читать люди не горазды были. Единственная книга тогда существовала — бездонное небо, а первыми буквами стали звезды на нем.

Если очень долго изучать книгу на незнакомом языке, в конце концов что-то да начнешь ведь понимать! И ночные сторожа начали различать на небе разных зверей и птиц, и каждый из этих знаков висел в небе не просто так, а обозначал и предсказывал перемены в погоде и судьбе. Самые сообразительные стражи углядели связь между расположением светил и сменой времен года, знали теперь, когда охота будет удачной, а когда напрасной, не затрясется ли земля, не выйдут ли из берегов реки и моря.

Из этих стражей получились волхвы-неклюды. Оттого волхвы и теперь жили часто поодиночке, а среди людей им становилось не по себе. Да и людям с ними не по себе было.

Другие караульщики не искали в небе птиц да зверей, а попросту считали звезды. Сперва пальцы загибали на руках и ногах, а когда пальцев перестало хватать, придумали дюжины и десятки. Узнав, сколько в небе звезд, они по привычке стали считать охотников, женщин, детишек, убитых зверей, копья, дубинки, луки и стрелы. Потом надумали помаленьку торговать. Так и возникли купцы.

А те, кто смотрел в огонь, видели в языках пламени разные картины — о сотворении мира, о битвах богов и великанов, о подвигах великих героев. Потом они своими словами пересказывали соплеменникам все, что видели в огне, а когда слов не хватало, составляли их сами. Так появились сказители.

А некий пророк предсказал, что вернутся еще времена, когда всем умным и толковым людям снова придется пойти в ночные сторожа и хранители огня…

«Все верно, — мыслил Жихарь, перескакивая через очередную павшую лесину. — Оттого, видно, и теперь дураки спят сладко и крепко, а умные полночи ворочаются с боку на бок. Им думушки голову сверлят, спать мешают».

Надо было поспеть к Беломору, опередив кабатчика с дружиной. Старик мудрый, он враз разберет, кто подлинный богатырь, а кто чужую славу присвоил.

Только ведь неведомо, где нынче располагается речной остров с Беломоровой избушкой. Может, старику грохот водопада надоел, он и перебрался куда-нибудь в низовья… Или, наоборот, в верховья…

А с чего это вдруг пустоглазому кабатчику Беломор понадобился? Или сообразил, что Жихарь туда непременно наведается? Как бы не навредил старику, надо ходу прибавить…

Ходу он прибавил, но все равно уже начало темнеть. Вроде и недолго богатырь гостевал под водой, а времени на самом деле прошло много. Под водой ведь и движешься медленнее, и думаешь тихо… Не мог Мутило сразу про Невзора с дружинниками сказать! Правда, тогда бы и озера не выиграл, а оно в дороге лишним не будет…

— Батюшка бор! — взмолился наконец богатырь. — Выведи меня к старому волхву короткой тропой! Сам видишь — беда может случиться. Я ведь пеший, а они на конях! Понимаю, что надоело тебе со мной возиться, да дело уж больно срочное!

Верхушки вековых деревьев зашумели — глубоко вздохнул батюшка бор. Но не отказал — где-то впереди загудел дикий шмель, Жихарь понял, что это ему знак, и побежал на гудение. Там и в самом деле оказалась под ногами чистая тропа, освещенная закатным солнцем. Свету становилось все меньше, тогда по обе стороны тропы засвистели по-утреннему птицы, зачирикали белки, чтобы не свернул случайно богатырь в сторону. Вечером шмелю летать холодно, ему положено в это время спать — поэтому шмеля впереди сменил здоровенный светляк, Жихарь таких сроду не видел в здешних краях.

«Ладно, что еще Купальская ночь не наступила, — думал Жихарь. — А то бы я тут побегал! Кто бы мне позволил!»

В Купальскую ночь, как известно, природа вовсе не желает знать человека, а хочет пожить по своим законам, многие из которых людям неведомы вовсе и вряд ли когда-нибудь станут ведомы. Правда, отчаянные старушки (жизнь-то, считай, прожита!) осмеливаются забредать в чащу, разыскивая чудесные травы, которые как раз набирают самую силу. Не менее отчаянные безденежные, вроде Жихаря, молодцы тоже лезут сдуру в лес, мысля отыскать цветущий папоротник и найти с помощью Жар-цвета несметные клады. И что любопытно, старушек-травниц лес чаще всего отпускает по чести и с добычей, а молодцев поминай как звали. Лес ведь тот же зверь — не злой и не добрый, а сам по себе. Надо только знать, как ему угодить.

Жихарь знал, поэтому и выбежал в конце концов на крутой скальный речной берег. Звезды уже купали отражения свои в речных волнах, то же самое делал и месяц, напрасно надеясь отмыть пятна и знаки на белом лице.

Светляк-великан на прощание облетел богатырскую голову, помахал крыльями и подался по воздуху назад, в чащу, приманивать на свой мертвенный зеленый свет невесту.

Жихарь лег на краю обрыва и начал всматриваться вдаль. И чем больше всматривался, тем крепче невидимая лапа сжимала и теснила сердце. Напрасно успокаивал он себя, что Невзор — ведомый трус и не осмелится причинить вред грозному волхву. Ах, надо было этому черному нищеброду не последний грош отдавать, а башку развалить, да что уж теперь…

Богатырь почему-то был уверен, что зловещий побирушка поехал вместе с кабатчиком и дружинниками.

Спускаться к реке в темноте было делом немыслимым — голову свернешь запросто, и батюшка бор не поможет, потому что скалы и река не в его ведении. А если применить Медленное Слово да прыгнуть во тьму? Соблазнительно. Только вдруг вместе со славой Жихаря покинули и все чары? Сам пропадешь и старика не выручишь… И веревки нет. Да и место незнакомое…

Жихарь привел наконец колотящееся от бега и тревоги сердце в порядок и прислушался. Вода на порогах шумела по левую руку. Ежели остров Беломора на прежнем месте, до него не так уж далеко, и днем он был бы вполне доступен глазу. Ночи нынче короткие, но и за это время может произойти многое.

Многое и произошло, и речной остров стал доступен глазу еще до рассвета. Багровый всполох взметнулся над рекой, осветив и намытую отмель, и корабельные сосны на острове — стволы их отсюда казались не толще лучинок. Пожар бушевал как раз в самой середине Беломоровых владений, там, где стояла колдовская изба, бывшая внутри гораздо большей, чем снаружи.

Жихарь зарычал и стал кулаками колотить по камням, круша и ломая их в щебенку. По бритым щекам покатились слезы, чего он никак уж от себя не ожидал.

— Ничего, — сказал Жихарь сам себе. — Это он их проучить решил. Может, Будимир ему помогает, — добавил он с сомнением.

И вдруг встал, отошел от обрыва на несколько шагов, разбежался как следует и полетел вниз, на верную погибель.

…То ли наговорный платок помог ему, то ли под скалами, как часто бывает, речные волны нарыли глубокую яму. Богатырь вынырнул, хватая ртом воздух, и поплыл вдоль берега, время от времени цепляясь за невидимые камни. Потом, когда стало возможно, выбрался на берег. Вода стекала с него потоками, только платок, повязанный на шее и таивший в себе озеро Гремучий Вир, по-прежнему оставался сухим.

«Эх, дубину-то я оставил!» — пожалел Жихарь, скача на одной ноге и вытряхивая реку из ушей.

Бежать вдоль берега не пришлось, а пришлось идти шагом, чтобы не переломать ноги между камней. Все равно уже свершилось все, чему положено было свершиться. К острову он вышел вместе с солнцем. Постоял на берегу, поглядел, как дым смешивается с утренним туманом. Потом пошел вброд через протоку.

Сосны остались невредимы, а на поляне среди них чернел скелет Беломоровой избы. И хитрая печь волхва, на которой можно было и еду стряпать, и зелья возгонять, осталась в целости, только покрыта вся была копотью.

Жихарь определил, что случилась здесь большая драка, поскольку тлеющие остатки лавок и табуретов были поломаны и порублены. С черной матицы свисали недогоревшие чучела, которых богатырь так боялся во время своего гостевания у волхва. Огонь должен был уничтожить здесь все подчистую — однако не уничтожил. Может, Беломор смирил его чарами, а может, от жара лопнула бутыль с каким-нибудь вредным для огня зельем.

Среди чучел, привязанный к матице цепями за руки, висел старый Беломор, которого не могли погубить ни змеи-драконы, ни цари-короли, ни чернокнижники-соперники, ни Троянская война. А погубил его, на позор и боль Жихарю, простой кабатчик, самозваный богатырь со своими палачами.

Платье на старике обуглилось, кое-где лоскутами свисала кожа. Когда богатырь снимал своего наставника с матицы, то услышал и понял, что у Беломора все кости переломаны.

— Золото искал, тварь пустоглазая, — сказал Жихарь. — Как же ты, премудрая седая головушка, их до себя допустил, почему они беспрепятственно в избу вошли?

И вдруг понял почему. Потому и вошли, что Беломор, как и жители Столенграда, видел в Невзоре того самого богатыря, которого он, Беломор, снарядил и наладил в дальний путь, которому доверил самое важное дело в мире. Жихарь на всякий случай прижал ухо к обгорелой груди. Но нет, был могучий волхв мертвым, каким был бы на его месте всякий иной человек.

— И все из-за меня, — сказал богатырь. — Все беды из-за меня. А теперь тут и веревки не найдешь, чтобы удавиться от стыда. Отныне не буду искать себе иной славы, как порешить гада пустоглазого. Да и дружину щадить не буду, дознаюсь, кто кабатчика сопровождал. Потом пусть меня княжна судит и казнит. Казнь я себе заслужил.

Он накрыл тело старого волхва обугленным половиком, огляделся — и вдруг от великой ненависти стриженая его голова помутилась, словно вновь он хлебнул отравы, поданной сэром Мордредом. Богатырь упал на черные, горячие еще доски.

И только одно видел во сне — как вернулся в Столенград в вороненых доспехах с предлинным мечом, как загнал Невзора с помощниками в проклятый кабак, как подпер дверь бревном и поднес факел…

…Разбудил Жихаря хриплый птичий грай. Солнце взошло уже на полдень. Остов избы облеплен был вороньем, злодейские птицы искали пищи по углам, клевали кого-то у порога — старик, видно, свою жизнь продал дорого. Некоторые пытались добраться и до волхва, и даже по животу самого богатыря прыгал на царапучих когтях наглый вороненок, норовя достичь очей.

Поэтому Жихарь глаза только чуть приоткрыл, дождался, пока пернатый гаденыш доскачет до груди, потом ловко и быстро ухватил вороненка.

— Вот с тебя и начнем, — сказал он. — Желторотый еще, а туда же…

Вороненок заорал, и вдруг Жихарь увидел, что птичка-то не простая: на макушке у помойного хищника крошечный золотой венец. Тут и все прочие вороны закаркали, зашумели крыльями, полетели к Жихарю, норовя отбить венценосного птенца.

— Сейчас башку ему сверну, — предупредил богатырь. Вороны метнулись по сторонам и расселись на прежние места. — Того, за порогом, долбите от пуза, а старика не смейте трогать — я его сейчас похороню как полагается…

Но тут богатырь начал кое-что припоминать. Вроде бы когда-то с кем-то что-то подобное уже происходило или еще произойдет…

В небе зашумели крылья, и Жихарь подумал, что уж не Демон ли Костяные Уши решил прийти на помощь по старой памяти.

Только был это вовсе не Демон, а преогромный ворон — не черный, но серый, как бы седой. И венец на облысевшей голове у этого ворона был покрупнее и побогаче…

— Отпусти престолонаследника, — приказал седой ворон. Голос у него был как у человека, только с перепою — хриплый и временами пропадающий.

Вот те на! Уж на что был умен петух Будимир, но слова человеческого ни разу не изронил… И тут богатырь окончательно все припомнил.

— Как же, отпусти! — сказал он. — Просто так возьми да отпусти вороньего царевича! Даром только птички поют да вороны каркают…

— Проси чего хочешь, — сказал седой вороний царь. Побелевший пух окутывал его шею, как дорогой воротник. — Золота там, серебра, клад указать или еще что…

Жихарь задумался. Можно ведь не сразу угробить кабатчика Невзора, а сперва выкупить славу свою, добрую и худую… Или худую вовсе не выкупать? Тогда и княжна сговорчивей будет… Потом взгляд его упал на почерневшую тряпицу, под которой лежало тело Беломора.

— Нет, — сказал богатырь. — Золота я себе добуду, а вот кто мне вернет старого волхва? Говорят, что вы, вороны, мастера искать живую и мертвую воду. Так и ищите.

— И только-то? — с облегчением выдохнул вороний царь. — Да ты же на ней, можно сказать, лежишь…

— Где? — вскочить богатырь вскочил, а вороненка-то не выпустил. Тот уже не орал, только пищал жалобно.

Седой царь слетел на пол, подцепил огромными когтями горелую доску, замахал крыльями, подняв кучу пепла, и наконец отодрал половицу.

— Дальше сам, — сказал он. — Видишь кольцо? Там у Беломора тайный погреб, убийцы до него не добрались. Да не дави ты внучка столь сильно, он же задохнется…

Жихарь переложил птенца-заложника в левую руку, а правой начал вырывать половицы. Наконец обозначилась и крышка погреба с толстым медным кольцом на краю. Кольцо было еще теплое.

Жихарь кое-как заправил одной рукой рубаху в порты, поместил вороненка за пазуху («Не царапайся, окаянный!») и полез по узеньким сходням в погреб. Вороний царь остановил его, услужливо отыскал еще тлеющую головешку и подал богатырю. Жихарь раздул пламя и спустился вниз.

Погреб оказался обширным, там было всего много — куда больше, чем в избе. И оружие наличествовало. «Вот же сквалыга старый!» — подумал Жихарь про Беломора, одарившего его на дорожку порченым мечом, хотя про мертвых плохо думать не полагается.

Среди бесконечных темных склянок он отыскал наконец две, стоящие рядом и наособицу. Одна склянка украшена была изображением солнышка, другая же — месяца, который есть солнце мертвых. Больше богатырь ничего искать не стал и вылез на белый свет.

— Отпусти внучка, — сказал седой царь. — Дело верное, старый ворон мимо не каркнет. У кого же мы, по-твоему, это зелье добывали? У Беломора и выпрашивали…

— Потерпит, не околеет, — хладнокровно сказал Жихарь. — Часом раньше, часом позже… Вдруг там простая вода?

— Правильно делаешь, — вздохнул седой. — Никому верить не надо. Особенно людям.

Жихарь откинул тряпку. У старого волхва даже глаз не было видно — сплошная черная короста.

— Эй, эй, — забеспокоился вороний царь. — Сперва мертвую применить надобно, а то он очнется слепой да увечный — так не поблагодарит избавителя…

— От древних людей и птиц советами не пренебрегаю, — сказал Жихарь, сколупнул ногтем со склянки восковую нашлепку, зубами пробку вытащил…

— Не голой рукой, — предупредил еще раз седой ворон. — Тр-ряпку!

Тотчас же одна из птиц отыскала и доставила Жихарю прожженное во многих местах полотенце. Жихарь сложил его в несколько раз, смочил в зеленоватой и вонючей жидкости и провел несколько раз по лицу мертвеца. Короста разом сползла, под ней показалось желто-белое лицо волхва. Лицо было спокойным, точно и не испытывал он перед кончиной лютых пыток, а прилег отдохнуть да и отошел во сне в Костяные Леса — или куда там волхвам положено.

— Теперь все тело смажь, — распоряжался вороний царь. Видно, немалый у него был опыт в подобных делах.

— Вот же зверье, — приговаривал Жихарь, обмывая тело мертвой водой. — Нет, вы у меня тоже претерпите, дайте срок…

Потом он перевернул Беломора на живот, привел в порядок затылок, спину и прочее. Проверил, в нужных ли местах гнутся руки и ноги. Затем, следуя указаниям вещей птицы, снова перевернул на спину. Вороненок за пазухой притих.

— Зубы ему разожми и лей живую воду прямо в рот! Да не щепкой разжимай, надави вот здесь и здесь!

«Славный какой вороний царь, — подумал Жихарь. — А то бы я в одиночку наврачевал, пожалуй!» Зубы у волхва были как у молодого.

Жидкость из солнечной склянки пахла мятой и полынью, и полынную горечь, видно, покойник почувствовал, потому что губы у него скривились.

— Всю выливай, всю!

Последние капли упали в полуоткрытый рот, только несколько попали на обгоревшую бороду. Тело волхва содрогнулось, выгнулось дугой. Руки и ноги бестолково задвигались. Потом Беломор вытянулся и задышал — медленно и глубоко.

— Он спит, — сказал вещий ворон. — Но скоро проснется. Выполняй уговор.

— Я вот тоже задремал, так всю зиму проспал, — проворчал богатырь, но пленника все-таки вытащил на белый свет, посадил на ладонь и подбросил.

Вороненок покувыркался в воздухе, потом кое-как совладал с крыльями и, вереща, полетел к любимому дедушке — жаловаться на лихого и коварного человека.

Лихой же и коварный человек вдруг почувствовал страшную усталость, прислонился к недогоревшим нижним венцам стены и тоже уснул — второй раз за день. Только снов никаких не видел.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ешь пироги с грибами — держи язык за зубами

Пословица

…Питайся ими — и молчи.

Федор Тютчев

Кто-то плеснул ему в лицо холодной воды.

— Вставай, арап, — послышался знакомый сварливый голос.

Жихарь открыл глаза.

Волхв Беломор, живой и здоровый, одетый в белый саван, склонился над ним.

— Дедушка Беломор, — обрадовался Жихарь. — Значит, не обманул меня старый ворон — очнулся ты…

— А откуда ты, арап, меня знаешь? — спросил Беломор.

— Вовсе я не арап, — обиделся Жихарь. — Арапов-то я много повидал, они все чернущие…

— А ты, можно подумать, белый лебедь, — сказал старик.

— Вон что! — догадался богатырь. — Так это я на пожарище весь учучкался сажей да пеплом.

Он послюнил палец и потер щеку.

— Еще того тошней — белый арап! — вздохнул волхв.

— Вот заладил — арап да арап! — рассердился Жихарь, поднялся и побрел к протоке. Там он разделся до пояса и долго мыл и оттирал песком лицо и шею. Потом, не одеваясь, вернулся на пепелище. Только пепла уже не было, словно вихрем унесло. Беломор в покойницком саване бродил туда-сюда, считал урон, бормотал что-то себе под нос, и не просто так бормотал, а с толком, потому что черные бревна помаленьку светлели, переменяясь в свежеоструганные.

— Дальше изба сама себя долечит, — махнул рукой старик и обратился к Жихарю: — Видишь, всей одежды-то у меня осталось. — И огладил саван по бокам. — На смерть готовил, на житье пригодилось… Кто же ты таков, парнище, кто тебя надоумил, как мне пособить?

— Дедушка, — жалобно сказал Жихарь. — Неужели и ты меня забыл? Я ведь Жихарь, тот самый, которого ты за Полуденной Росой посылал… Глянь-ка получше!

Беломор глянул получше, но легче от этого не стало.

— За Полуденной Росой, — сказал он, — посылал я вовсе не тебя, а подлеца Невзора. Только он тогда не подлец был, а добрый молодец. Невеликого, правда, ума, зато честный и смелый. Урок мой он выполнил, я это знаю, и домой благополучно вернулся, а дома-то его вроде как подменили…

— Дедушка, так это не его подменили, наоборот — он меня подменил!

— Ты вроде парень неплохой, только выдумывать горазд, — сказал Беломор, складывая в единое целое изрубленную лавку. — Но, раз уж ты меня из мертвых поднял, проси чего хочешь. Желаешь, к примеру, вечно в молодости пребывать, не стареть?

— Не желаю, — сказал богатырь. — Во-первых, мне это уже предлагал твой добрый приятель — Мироед, знаешь такого? Во-вторых, не желаю, чтобы меня вечно учили и наставляли, словно отрока в дружине. В-третьих, за вечную-то молодость и платить придется вечно, а?

— Догадлив, — проворчал старик. — Тогда проси чего-нибудь другого.

— Попрошу, — сказал Жихарь и глазами проследил полет доски на крышу — изба и вправду потихоньку воссоздавалась. — Попрошу, только не удивляйся. Поклянись, что поверишь любому моему слову, крепко поклянись, а потом выслушай.

— Поклясться-то можно, — тряхнул куцей бородой Беломор. — А вот поверить…

— Пойдем на берег, — предложил богатырь. — А то тут еще пришибет бревном каким…

— Не переезжать же мне, — сказал старик. — Лучше два пожара, чем один переезд…

— Лучше, если сам не сгоришь, — сказал Жихарь. — Ты ведь совсем недавно был что головешка, а еще арапом обзывался.

— Постой-постой, — сказал Беломор и уставился на богатыря. «Внутренним взором зрит, сейчас вся правда скажется!» — подумал Жихарь. Но неклюд только морщил лоб, напрасно стараясь что-нибудь припомнить.

— Где-то я тебя вроде видел, — выдохнул наконец старик. — Но ведь я столько стран и земель прошел, недолго и обознаться… Как тебя, говоришь, зовут?

— Нынче — Джихар Многоборец, а во младенчестве кликали Жихаркой… Ну, вспомни! Я еще Ягую Бабу, поедучую ведьму, в печке изжарил вместо себя, — похвалился богатырь. — Вот водяной Мутило на что бестолков, а ведь и то помнит…

— Да нет, — сказал многомудрый старец. — Ведьму изжарил, как всем то ведомо, малолетний Невзорка…

— Вон что! Значит, и детская слава в общий счет пошла…

— Ты это о чем?

— Потом расскажу, надо все по порядку.

Они выбрели на берег и уселись на камушках.

— Долго я ждал Невзора, — сказал волхв. — Уже про него люди и книгу сложили, а он все ко мне не являлся. Пил, говорят, да гулял! Кто-то его отравить вроде бы пытался… Наконец вчера в обед соизволил пожаловать. Да не один, а с десятком дружинников — как будто не знает, что сторонним людям мое обиталище показывать неможно! Нет, говорит, я теперь полный князь, мне без охраны путешествовать неприлично… Ладно, стерпел я, угостил душегубов, начал его расспрашивать…

— Дедушка, — перебил Жихарь, — а не было ли с ними такого нелюдя в черном плаще — все морду прячет?

— Был! — сказал неклюд. — Он-то меня и сумел превозмочь — я ведь от Невзора и людей его беды не ждал. Приготовиться не успел…

— Говори, говори, — сказал Жихарь. — А потом меня послушаешь.

— Да чего говорить-то? Усадил я его за стол честь по чести, начал расспрашивать, как да чего. Он бекает, мекает, но рассказывает. С виду все вроде бы складно, только как бы с чужих слов… То вдруг про себя начинает говорить «он», то еще что-нибудь… Многого вовсе не помнит, затрудняется… То возьмет и перепутает все на свете… Только хотел я ударить кулаком об стол да гаркнуть, чтобы не темнил, как вдруг этот упырь в черном-то плаще произнес заклятие… Тут на меня Невзоровы заплечники и накинулись. Невзору было нужно золото, а тому упырю такое, о чем я тебе и сказать не могу, — это дела не богатырские, а чернокнижные. Подвесили меня на потолочную балку, стали спрашивать. Каленым железом прижигали, ломом колотили… Ну, перед тем как язык проглотить и задохнуться, я успел-таки пару слов сказать. Одного об стенку расшибло, а тут и вся изба занялась. А дальнейшего не помню.

— Зато я все помню, — сказал Жихарь. — Ну, то есть не все, а что положилось в память, застряло там накрепко. Слушай, дедушка, и верь мне, как поклялся.

И стал рассказывать долго, до самых мелких подробностей, что с ним произошло, когда переехал он на коне Ржавом протоку и двинулся в гору. Ничего не утаил: ни побед своих, ни поражений, ни встреч с добрыми друзьями, ни схваток с врагами. Рассказал и про Гогу с Магогой, и про Безымянного Принца, и про Соломона с Китоврасом, и про адамычей, и про путешествие в страну страшных ментов, и про варкалапа, и про цыгана Мару, и про бабье царство, и про драбаданских колдунов. Если бы случился при Жихаре в тот миг скороспешный писарь (говорят, есть такие на свете), то успел бы он записать книгу о Жихаревых подвигах толстую-претолстую, не чета той, что у княжны Карины на полке пылилась. Потому что было бы в ней и описание обратного пути, на котором приключений и подвигов тоже хватило.

Одного не мог поведать Жихарь — что они с Принцем и Лю Седьмым делали после встречи с Мироедом. Видно, так это и пребудет в тайне до скончания времен.

Когда горло пересыхало от речей, богатырь прихлебывал воду горстью прямо из реки. Старый Беломор слушал внимательно, не перебивал — только уточнял кое-где обстоятельства, после чего согласно кивал.

Длинен был летний день, но и у него не хватило терпения выслушать богатырские речи до конца. Солнце притомилось и пошло ночевать к себе за окоем.

— Шабаш, — сказал наконец Беломор. — Ложкой море не вычерпать, хотя бы и золотой. Если даже ты самозванец, разницы нету. Хоть до тебя никто на свете не додумался отдавать славу свою в заклад. Но и выдумать ты сам этого не мог. А поверить тебе до конца я смогу лишь тогда, когда ты сам эту славу свою по чести выкупишь, — не обижайся…

— Да я и не обижаюсь, — сказал Жихарь. — Сам виноват.

— Вот это правильно, — сказал волхв. — Человек — не дерево и не зверь, он сам всегда в своих бедах виноват. Если бы все это понимали, жизнь устроилась бы на свете вполне прекрасная. Нынче уже не время по кругу ходит, а сами мы ошибки свои же повторяем и множим… Вставай, пойдем в избу — я чаю, она там без нас уладилась.

И вернулись они в избу, и убедился Жихарь, что уладилась изба — стояла, как прежде, убогая снаружи и обширнейшая внутри. То, что огонь пожрал безвозвратно, изба выбросила за порог, а то, что в дело годилось, было восстановлено в прежнем виде. Даже та поганая кадушка, что выносила мусор своим ходом. Пришлось же ей нынче побегать! Только запах дыма остался, напоминая о злодеях и грядущей над ними расправе.

— Ты, дедушка, их не трогай, — сказал богатырь. — Моя вина, мой и расчет. Принесу я тебе ихние головы, не сомневайся.

— Жрать-то как охота! — внезапно сказал Беломор. — Вот же изверги — горели, а все съестное подчистую унесли…

— Дело военное, — пожал плечами Жихарь. — Дружина и должна чужим добром жить. Хотя, честно сказать, я после восприятия Святогоровой силы должен питаться усиленно, а то ослабею…

— Не ослабеешь, — сказал неклюд. — Вот я в погребе пошарюсь…

Пошарился он там на славу — в прежний-то раз ведь томил богатыря травами да медом. А тут нашлись и копченые окорока, и ковриги совсем свежего хлеба, и раки вареные, и огурцы соленые… Даже Мозголомная Брага выявилась без всяких намеков — значит, поверил старик, лучшего доказательства и не надо!

— Как это у тебя хлеб хранится? — спросил Жихарь. — Или недавно тесто творил?

— Давно тесто творил, — ответил Беломор. — Для хлеба у меня особая безвременная полка имеется…

На какое-то время они забыли и о Жихаревой судьбе, и о судьбах мира в целом — чокались уцелевшими кружками, жевали от души, сосредоточенно. Здравица над столом летала лишь одна: за здоровьице! А чего еще воскресшему покойнику желать?

— Ты не меня спас, — объяснял Жихарю захмелевший мудрец. Видно, воскрешенный — тот же младенец, ему немного надо. — Ты весь мир спас, потому что зрю новую ему угрозу, а нынче перед собой даже избавителя зрю…

— Да блин поминальный! — воскликнул богатырь и даже отставил в сторону полную кружку. — Я же его вроде бы наладил как надо, а ты снова про избавление толкуешь… Сколько можно? Что, кроме меня, на свете и героев не осталось? Я сто раз под смертью ходил, а ныне в безвестности пребываю…

— Настоящие герои всегда пребывают в безвестности, — слабо утешил его старец. — Такая, видно, уж у них планида. А что это у тебя на груди за идолы наколоты? Так, с лысым-то все понятно, а другой кто? Уж не сам ли Мироед?

Тут Жихарь вспомнил, что в страшном том ущелье разукрасил ему неведомо кто все тело синими рисунками и надписями. Он на всякий случай спрятал босые ноги подальше под стол, потому что на ногах, на взъемах ступней, тоже было кое-что наколото.

Левая ступня синими буквами громко жаловалась: «Ноженька моя, ты устала!» Правая ступня была куда бодрей, поскольку и надпись на ней была задорная: «Наступи менту на горло!»

— Может, и Мироед, — сказал Жихарь. — Он ведь умеет принять любое обличье. Я-то надеялся до тебя добежать в одно время с Невзором. Устроил бы ты нам с ним очную ставку, тут бы вся правда наружу и вылезла… Он ведь про славный поход только то знает, что в книжке у княжны прямо написано, а про цель…

Он подсел поближе к старику-волхву и нашептал на ухо такое, что Беломор чуть под стол не съехал.

— И как мы на Змее Мировом кувыркались, он не знает, и как я Золотую Ложку утопил, — продолжал богатырь уже полным голосом. — Не говоря про обратный путь. Эх, как жалко ваджру мою, какая она была полезная! Мудрый Лю меня, правда, утешил, что вернется она ко мне в ином обличье, да только где и когда?

— Это мне пока неведомо, — важно сказал Беломор.

«Тоже мне, волхв! — фыркнул про себя Жихарь. — Ты и в тот раз ложку мою не признал…»

— Пока неведомо, — повторил Беломор. — Но скоро станет все ясно. И еще мне ясно, что тебе тоже придется в поход отправляться.

— Не тоже, а снова, — поправил Жихарь. — Только ты уж меня снаряди получше, а не как в тот раз…

— А что в тот раз? — обиделся волхв.

— А то, что меч твой хваленый с первого удара переломился, как сучковатый черенок у лопаты! — гневно пояснил богатырь.

— Ну переломился и переломился, — сказал неклюд. — Видно, сразу у меня душа не лежала к этому Невзору, вот я и подсунул ему негодящий клинок — как чувствовал! Сожрали бы его Гога с Магогой, а я бы парня получше нашел — тебя, к примеру…

— Старинушка, да ты же поклялся мне верить, — напомнил Жихарь. — Как раз меня ты и нашел, того и держись, не то нам трудно будет договориться. А где Будимир наш ныне обретается? Уж он-то меня бы враз признал…

— При деле, — многозначительно сказал старик. — Он и так с этим мерзавцем много времени потерял…

— Снова-здорово! — огорчился Жихарь. — Это люди меня не признают, а деревья, звери и птицы хорошо помнят и пособляют…

Он обиженно уткнулся в кружку, потом набросился на окорок и обглодал его до кости. После чего потянулся так, что все суставы затрещали, а исцеленная было лавка жалобно заскрипела.

— А сила-то, сила Святогорова?! — заорал он. — Хочешь, печку твою сворочу с места? Невзору так нипочем не суметь! Или избу тебе разметать по бревнышку? Возвращается силушка, никуда не делась! Кабы меня кто ночью досыта накормил, я бы бегом к тебе куда раньше Невзора поспел!

— Сила — дело хорошее, — сказал неклюд. — К ней бы да ума…

— Не сам ли меня, спящего, наставлял? — спросил Жихарь. — Мне все твои уроки в дороге хорошо пригодились, всегда знал, что кому говорить и как поступать…

Это он, конечно, прилыгнул, потому что и глупостей в походе натворил немало. Вспомнить хотя бы, как задирал Дикую Охоту, как лешего дразнил, как…

— Ну-ка, ну-ка, — сказал Беломор. — Верно, учил я предателя, немало тайных знаний ему передал…

— Славу мою он купил, — сказал Жихарь. — А вот памяти я ему не закладывал — ни явной, ни тайной. Все при мне. Проверь, если не веришь…

— А вот это дело, — сказал старик и на радостях разлил по кружкам еще по глотку Мозголомной Браги. — Ответствуй мне, кто таков есть зверь единорог и что он означает?

— Нетрудно сказать, — обрадовался Жихарь. — Единорог символизирует целомудрие, а также служит эмблемой меча… Традиция обычно представляет его в виде белого коня с одним рогом, выходящим изо лба; однако, согласно эзотерическим верованиям, он имеет белое туловище, красную голову и синие глаза. Легенда утверждает, что он неутомим, когда его преследуют, но покорно ложится на землю, если к нему приблизится девственница. Это наводит на мысль, что он символизирует сексуальную сублимацию… Правда, девственниц нынче мало, а единорогов и того меньше, так что не знаю. Некоторые мудрецы отождествляют с единорогом животное, известное в Чайной Стране как Ши-линь, другие же оспаривают правомерность…

— Хватит, хватит, — замахал руками Беломор. Потом взял кружку с напитком и задумчиво поболтал ее в воздухе. — А теперь ответь мне, что есть огонь-вода?

— И это помню, — уверенно сказал Жихарь. — Как и другие алкогольные напитки, огненная вода есть coincidentia oppositorum, сиречь совпадение противоположностей, и поэтому относится к нуменам и гермафродитам. Вследствие этого алкоголизм можно рассматривать как попытку единения, преодоления разлада и отторгнутости. Вот я отчего пью-то в три горла! — догадался он. — За здоровьице твое, старинушка, за единение!

— За головушку твою стриженую! — согласился старый волхв и ударил своей кружкой о Жихареву.

— Она у меня бритая! — уверенно сказал Жихарь.

— Стрижено, брито — какая разница! — махнул рукавом волхв и тем же рукавом савана утерся после выпитого. — Ну, спрошу еще для ровного счета: что есть лебедь?

Лицо у Жихаря вытянулось, он наморщил лоб и призадумался.

— Весьма сложный символ, — сказал богатырь наконец. — Посвящение лебедя Аполлону как богу музыки восходит к поверью, согласно которому лебедь поет прощальную песню, находясь на пороге смерти. Красный лебедь служит символом солнца… Это что же получается? Будимир и лебедь — два сапога пара? В поэзии и литературе он выполняет роль образа обнаженной женщины, целомудренной наготы и незапятнанной белизны. Башляр, однако, находит у этого символа также и более глубокое значение: гермафродитизм, поскольку в своих движениях и своей длинной фаллической шеей он мужествен, тогда как его закругленное шелковистое тело женственно… Далися этому Башляру гермафродиты, однако, — лебедя от лебедушки отличить уже не может! В итоге лебедь всегда указывает на полное удовлетворение желания… Сказать ли тебе, старинушка, про Лоэнгрина?

— Довольно, — проскрипел неклюд. — Ты, я смотрю, и сам ухарь не хуже Лоэнгрина. Говори честно, у кого ходил в учениках — у Мерлина или у Мо Цзы?

— У тебя ходил, — потемнел богатырь лицом. — А Мерлин — это наставник моего побра тима. Я его в глаза не видел. Вот ворочу свою славу, поеду к Яр-Туру в гости — тогда, может, и увижу.

— Добро, — сказал Беломор. — Простой дружинник такого знать не должен. А Невзору подобного допроса я учинить не догадался…

— Не беда, — откликнулся Жихарь. — Он у меня перед смертью не хуже лебедя запоет.

— Совсем ты мне голову заморочил, — сказал неклюд. — Даже брага не помогает, даром что Мозголомная… Невзор — Жихарь… Жихарь — Невзор…

— А ты верь мне — все на место и станет, — посоветовал богатырь.

— Верю, коли пью тут с тобой, — вздохнул Беломор.

— Ну, это не доказательство, — сказал Жихарь. — Я вот тоже пил с кем попало… Старинушка, а кто же этот сэр Мордред был? Муж в зрелых летах, а побратим пишет — только-только у него племянник народился…

Беломор помолчал, подумал.

— Значит, снова со временем шутки шутить начали, как я и предполагал, — сказал он. — Придется тебе, милый сын, снаряжаться в дальний путь, во Время Оно.

— А когда оно — это Время Оно? Было или еще будет?

— Кабы знать… Поэтому отправишься ты в халдейскую страну Вавилон, к халдейскому царю Вавиле, который строит вышку из кирпичей до самого неба… Надо ее порушить.

— Ломать — не строить, — легко согласился богатырь. — Велика ли вышка?

— Сказано же — до неба! — вспыхнул старец.

— А зачем ее рушить? Пусть люди любуются…

— Она не для любования. Возводить ее царя Вавилу надоумил, конечно, Мироед. Сначала одну вышку воздвигнут, потом вторую, третью… Много. А уж тогда натянут между ними колючую проволоку и станут за всем миром приглядывать…

— Что такое колючая проволока? — спросил Жихарь и почесал почему-то наколки на груди. — Из проволоки звенья для кольчуг делают, а кому нужна колючая кольчуга?

— Это, сынок, уж такая дрянь, что и не расскажешь… Подозреваю, впрочем, что ты ее уже видывал, только память эту Мироед заел…

«Поверил, старый пень! — возликовал Жихарь. — Наконец-то поверил!»

— Или он ее все же у Невзора заел? — рассуждал сам с собой старец.

— Старинушка, — сказал Жихарь ласково, только зубы у него при этом почему-то скрипели. — Хочешь, я тебе к завтрему кабатчика приволоку в пыльном мешке, вот у него все и узнаешь…

— Недосуг нынче за кабатчиками с пыльными мешками бегать, — ответил неклюд. — К завтрему ты уже должен быть в пути…

— Без коня, без меча, без доспехов… — продолжил богатырь.

— Меч сам своего хозяина найдет. Конь… В тех местах не конь надобен, а верблюд, но его ты тоже добудешь. Да и не всякий конь тебя снесет…

— Знаю верблюда, — сказал Жихарь. — Он вроде Демона: плюет на всех, только что о четырех ногах и без крыльев… Значит, опять пешим ходом?

— Недолго — тут недалеко, — сказал Беломор. — Сначала меч, потом колодец…

— Какой колодец? — встревожился богатырь. — Снова в яму? Блин поминальный! А поверху нельзя, что ли?

— Нельзя, — сурово молвил неклюд. — А пока ложись-ка ты отдыхать. Я тебе во сне всю дорогу растолкую, после чего будешь преодолевать препятствия по мере их возникновения…

— Попутчика, если подвернется, можно прихватить? С попутчиками ведь ловчее…

— Нельзя, — повторил Беломор. — Мало ли кем может прикинуться Мироед? Укладывайся вон в том углу, сейчас и тулуп появится… А я тебе колыбельную спою…

Старик запрокинул голову и закрыл глаза. Богатырь воспользовался счастливой минуткой, наполнил кружку Мозголомной Брагой, стараясь не булькать, закусил молодым луком и отправился на указанное место. А Беломор затянул:

Бай-бай, люли,

Хоть сегодня умри.

Завтра мороз,

Снесут на погост.

Мы поплачем, повоем,

В могилу зароем.

Сделаем гробок

Из семидесяти досок.

Выкопаем могилку

На плешивой на горе,

На плешивой на горе,

На господской стороне.

Баю-бай,

Хоть сегодня помирай.

Пирогов напечем,

Поминать пойдем.

Со калиной, со малиной,

Со гречневым крупам…

«Утешные колыбельные поют нынче в Многоборье, — подумал Жихарь, засыпая. — Веселые ребята должны от таких припевок вырасти…»

Хоть и развесились снова по стенам чародейной избы связки душистых трав, но гарью все-таки пахло.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Волшебною ширинкой машешь

И производишь чудеса!

Гавриил Державин

Во время боев и походов, когда воины увечат друг друга самым жестоким и причудливым образом, Жихарь узнал, что мозги у человека делятся на две половинки, словно, простите, люди добрые, задница какая-то. А если половинки — две, то голова может думать зараз две думы. Две думы у богатыря и было.

Одна про княжну Карину. Только видел про себя Жихарь не саму княжну во всяких видах, что достойно лишь охальника и похабника, а чистое лесное озеро на закате, и вроде бы тонкий голос где-то вдали выводит песню. Слов не слышно, а сердце внимает и томится…

Вторая дума была про меч. Негоже шляться по свету и тем более отправляться во Бремя Оно без меча.

Конечно, мог бы богатырь снова изладить из подручных средств тяжеленный шестопер — с этим оружием он управлялся много ловчее, чем с мечом; мог, на худой конец, найти подходящую дубину — тоже врагу мало бы не показалось. Только тогда никто из встречных не узнал бы в нем странствующего и подвигов взыскующего воителя, а посчитал бы простым разбойником. С разбойником, как известно, можно вовсе не драться, презреть его, а ежели бой и случится, разрешается бить лиходея без всяких правил, словно ходячего умруна, — и никто не осудит. Даже Яр-Тур, сам себе сочиняющий благородные законы боя.

У простого дружинника и меч — простая полоса железа, только что наточенная и заостренная. Такое оружие ему приятель Окул мог бы за один вечер выковать. Но был Окул настоящим мастером и знал, что подлинному богатырю меч нужен совсем не простой, а такой, что куется не вдруг, но из выдержанной в болотной воде крицы, а выдерживать крицу следует в три приема: ковать слиток и снова тащить его в болото на три года. И болото, кстати, годится не всякое — должны бить в нем горячие ключи с вонючим запахом. Таких болот в Многоборье не водится.

В жидкую сталь непростого меча полагается сыпать толченые самоцветы и смарагды, чтобы стала она гибкой и крепкой. У Окула же с Жихарем денег на самоцветы сроду не водилось. Правда, скопил кое-что кузнец, но не в достаточном количестве.

Перед тем как приступить к изготовлению такого меча, кузнец обязан полгода вкушать только травяную пищу, не прикасаться ни к чарке, ни к женщине, ни к собаке. Такое тоже не всякий выдержит. А уж сколько заклинаний придется припомнить и напеть под стук молота, да не просто напеть, а в надлежащем порядке!

Не меньше хлопот и с закалкой. Старые книги велят закаливать красный еще от жару меч в теле молодого раба; многоборцы рабов не держали, батрак же не годился. Если бы годился, то в книгах так бы прямо и писали: «в теле молодого батрака». А за убитого батрака можно запросто принять лютую казнь либо заплатить не менее лютую виру, после чего останешься и без кузницы, и без штанов.

Можно, правда, погрузить раскаленный клинок и в серого козла, но и тут незадача — козел-то быть должен не менее десяти лет от роду, взлелеянный старушкой, живущей на отшибе, и откормленный семью видами особых трав, и, что немаловажно, ни разу не вспрыгнувший на козу. Да где же старушке углядеть-то за козлом!

Конечно, если бы Окул Вязовый Лоб задался целью создать чародейный меч, он бы его в конце концов да отковал. Только к тому времени сам Жихарь успел бы сделаться пожилым, семейным и зажиточным мужиком, которому такой меч вроде бы уже и ни к чему.

Быстро сковать надлежащий клинок могут только горные карлы, но их сперва нужно найти, приучить к себе, уговорить, уболтать, да и плату карлы потребуют такую, что не захочешь связываться. Если же не платить вовсе, обмануть искусных малышей, лезвие сделается проклятым и при первом же удобном случае поразит самого хозяина.

Поэтому настоящие богатыри, как правило, свои знаменитые мечи кузнецам не заказывают, а либо получают в наследство, либо берут с боя (что бывает крайне редко), либо в награду за доброе дело (но тут уж как повезет), либо меч сам дается им в руки, поскольку так уж суждено, в древних курганах или каменных подземных гробницах. При этом бывший владелец оружия имеет скверную привычку оживать и душить похитителя.

Оттого и мало на свете героев, обладающих чудесными мечами. С простой железкой все понятно — вот это она еще худо-бедно перерубит, а вот на этом сама обломится. С наговорным же мечом никогда наперед не знаешь, чего ожидать. То он сам влетит тебе в руку и потащит наносить роковой удар лучшему другу. То он начинает в ножнах нагреваться, и остудить его можно лишь чужой кровью, а ведь не век же ходить среди врагов, будет и с товарищами в застолье посидеть. То вдруг так привяжется к человеку, что станет как бы частицей самого владельца, и тогда малейшая щербинка отзовется тут же зубной болью, пятнышко ржавчины откликнется лишаем на лице, а когда клинок вдруг да переломится, тут хозяину и славу поют. Посмертную, разумеется. Тоже неплохо, но живому как-то приятнее.

Старый варяг Нурдаль Кожаный Мешок, Жихарев боевой учитель, сказывал как-то сагу про славного берсерка Хренли Щитоеда. Тот, нажравшись мухоморов, рубил всех подряд, направо и налево, и друзей, и недругов, а когда рубить было некого, со злости грыз собственный щит, причем ломались не зубы берсерка, а стальные пластины на дубовой основе.

Вот этому Щитоеду как раз и посчастливилось попасть к горным карлам. Они его раненного подобрали и выходили. Он воспользовался случаем и заказал себе оружие: такой клинок, чтобы всё, хотя бы и каменные валуны, рассекал на две половинки. Его так и назвали — меч Пополам.

Плату маленькие мастера запросили небольшую, и даже не плату, а работу попросили исполнить — запрудить ручей, чтобы поставить там водяную мельницу, а уж мельница бы сама под землей качала воздух в кузнечные мехи.

Хренли Щитоед горазд был только ломать все и портить, поэтому созидательный труд у него не задался. Бревна обтесать как следует не умел, не то что собрать мельничное колесо со спицами и лопастями! Попробовать он попробовал, но от неудач только пуще разозлился, достал где-то мухомор, пустил, по обычаю берсерков, пену изо рта, отобрал у своих благодетелей чудесный клинок силой, немало их при этом перетоптав своими погаными ножищами.

Скалы над ним они успели сомкнуть, но с новым мечом Щитоеду все было нипочем. Он пробился к свету, выскочил из-под земли и пошел по ней, напополам рубя все, что ни попадется. Страшная слава далеко обгоняла его, приводя в трепет города и царства. Поэтому в свою родную дружину он не вернулся — да не больно об этом жалели ярл и дружина.

В конце концов дошел он и до могучего южного государства у теплого моря. Рассек мечом Пополамом городские ворота, явился пред царевы очи и потребовал себе и державу, и царевну, я все, что богатырю полагается. Царь было пытался откупиться от него половиной страны, но Щитоед рассмеялся и заявил, что это меч у него Пополам, а сам он, Щитоед Хренли, желает владеть единым целым.

Тогда царь, вздыхая, объяснил варягу, что держава-то, как бы сказать, порченая. Обычное дело: повадился зорить здешние земли крылатый змей, а в качестве отступного требует каждый год по девице. Всех уже в основном приел, одна царская дочь осталась…

Берсерк велел показать логовище змея, нарвать себе свежих мухоморов, подкрепился и отправился на легкий подвиг.

Змей был большой — и как ему одной девицы на целый год хватало? Щитоед не стал заводить долгих разговоров, не задирал и не дразнил чудовище, а с ходу достал из-за спины меч Пополам и нанес неотразимый удар.

Но змей, противу ожидания, не развалился на две половинки и не окатил героя потоком своей зеленой крови. Просто вместо одного огромного змея стало два — поменьше. Они бросились на берсерка, но он успел махнуть мечом на две стороны.

Четыре змея принялись за него с четырех сторон. Щитоед рычал, исходил пеной, рубил, как ветряная мельница. Но змеев становилось все больше и больше. Хоть каждьй уже был не крупнее собаки, потом курицы, потом котенка… Силы в конце концов оставили бешеного варяга, он повалился на колени, облепленный тучей трехголовых бабочек с кожаными крыльями. Тут они уж попировали!

А потом стая бабочек вылетела из пещеры на вольный воздух и устремилась к стольному городу. Но, на беду змея умноженного, поднялся над морем вихрь, подхватил кровожадных малюток и унес далеко-далеко. То ли они потом все утопли, то ли поселились в диких, непроходимых лесах — это уже никому не интересно было.

Обглоданного богатыря похоронили честь по чести, и даже кумир над ним воздвигли. Так что славу ему меч все-таки принес, как и сулили горные мастера…

«Хоть и гад, и клятвопреступник, а жалко», — подумал Жихарь. Впрочем, не уважали в Многоборье варяжскую мухоморную смелость.

Как и в прошлый раз, богатырь поднимался вверх по ручью, чтобы достичь в конце концов той колдовской деревни, где он боролся с Гогой и Магогой, а побратим Яр-Тур, по его словам, переночевал вполне мирно и даже с красной девицей. Как и в прошлый раз, было жарко. Тем более что сзади не шел в поводу конь Ржавый и все подорожные припасы пришлось нести на себе в заплечном мешке.

Пусть и разорили злодеи Беломорово хозяйство, старик сумел, как уж мог, снарядить своего посланца. За ночь, пока Жихарь впитывал во сне необходимую премудрость, лесные пауки по приказу волхва сплели нечто вроде кольчуги. Она, конечно, не могла защитить от меча и стрелы, но и не рвалась о ветки, пропускала воздух, отчего на упале в ней было не жарко.

Заштопанные умелой русалкой штаны богатырь заправил в мягкие сапоги-ичиги. Они ступали по тропе бесшумно и позволяли незаметно подкрасться к самому чуткому сторожу — если, конечно, сторожем был обыкновенный человек.

Жихарь думал о княжне Карине, о вожделенном мече, который должен был вскоре обрести, да и третья дума прибавилась, хотя в мозгах всего две половинки.

Среди ночи старый волхв разбудил его, усадил посреди избы на пол, достал тряпицу, в которую замотаны были некие пластинки с узорами на одной стороне и яркими рисунками на другой. Беломор разложил их, все двадцать две, узорами вверх и предложил богатырю, не думая и даже не особенно просыпаясь, выбрать три.

Жихарь и выбрал. Беломор перевернул пластинки.

На одной намалеван был скоморох в пестром платье. На другой изображался бедолага, подвешенный за одну ногу к висельной веревке. На третьей рушилась вниз могучая каменная башня, пораженная ударом молнии.

Богатырь ничего не понял, а старик, довольно урча, собрал картинки и снова спрятал сверток. После чего велел улечься на прежнее место и крепко спать.

«Выходит, что я шут гороховый и висельник презренный, — думал Жихарь, то и дело вытирая пот со лба. — Ничего, зато башня должна обрушиться…»

Распадок наконец прекратился, вот показался и знакомый мосточек — вернее, то, что от него осталось. Поэтому пришлось тут перейти ручей вброд, нахваливая хорошо смазанные салом сапоги. Ноги чуть тронуло холодом, но ни капли воды не попало внутрь. А если бы ичиги промокли и высохли на ноге, то не обошлось бы без мозолей.

«Все-таки с деревней нечисто, — решил богатырь. — Иначе бы они давно все тут наладили». А вот и батюшка Пропп — тот самый, которому Жихарь в прошлый раз дерзко бросил «Обойдесся!» и которого оставил без полагающейся жертвы, отчего и сам едва не стал жертвой людоедских братцев.

Дважды пренебречь обычаем мог лишь полный дурак. Поэтому богатырь остановился, отвесил кумиру глубокий поклон, снял со спины мешок, подкрепился, приговаривая «Хлеб сам себя несет», напился из ручья, сполоснул лицо (рыжая щетина уже кололась, бороде тоже хотелось посмотреть на подвиги своего носителя), сел у подножия и задумался.

Никогда не угадаешь, понравится Проппу твой рассказ или, наоборот, прогневит. Это все равно что кости кидать, и не на наговорный плат, а как судьба решит. Вот Жихарь и решил попотчевать благодетеля довольно странной сказкой-устареллой, подхваченной им в тех горах, куда любил летать Демон. Странствующий рассказчик при этом уверял, что сочинил устареллу знаменитый сказитель и поэт, герой своего времени, в тех краях воевавший и сложивший голову в поединке со своим же товарищем из-за сущего пустяка.

— Сюжет трагедии, — сказал Жихарь, удивляясь незнакомым словам. — Отец с дочерью ожидают сына, военного, который (недавно женился, с женою) приедет в отпуск. Отец разбойничает в своей деревне, и дочь самая злая убийца. Сын хочет сюрприз сделать отцу и (под другим именем) прежде, нежели писал, отправляется; приехав, недалеко от деревни становится у мужика на постоялом дворе с женою в трактире ночевать. Он находит здесь любезную свою с матерью. Ну так там сказывается, что я поделаю, не отсебятину же нести!

Они просят, чтоб он ночевал, ибо боятся разбойников. Он соглашается. Вдруг разбойники ночью приезжают. Он защищается и отрубает руку у одного. Всех убивают и жену утаскивают. Он в отчаянии идет броситься к отцу, чтобы тот дал ему помощь, ибо дом не так далеко. Его запирают в комнате. Когда все утихло, он вырывается. Уходит и приносит труп своей любезной, клянется отомстить ее. Для этого спешит к отцу, чтоб найти там помощь. Ночь у отца. Дочь примеривает платья убитых несколько дней тому назад, люди прибирают мертвые тела. Прибегает сын. Сказывает о себе, его впускают. Он рассказывает сестре свое несчастье… вдруг отец… он без руки… Сын к нему… и видит… в отчаянии убегает. Смятение в дому. Меж тем полиция узнала не о сем, но о другом недавнем злодеянии и приходит; сын сам объявляет об отце: вбегает с ними. Отца схватывают и уводят… Сын застреливается. Тут вбегает служитель старый сына, добрый, хочет сказать ему о смерти печальной супруги, его увидеть, но не замечает и рассказывает сестре, что он… И видит его мертвого.

— Батюшка Пропп, — добавил Жихарь. — Я не виноват, что устарелла такая непонятная. Видно, сочинитель ее не успел как следует сочинить — то у него так, а то этак. Но в общем понятно, правда? — Он просительно посмотрел на идола.

Лицо Проппа не выражало ни добра, ни худа.

— Чем богат, — оправдывался Жихарь. — В другой раз получше расскажу…

Решив, что сделал достаточно, Жихарь взвалил на плечи котомку, еще разок поклонился кумиру до земли и зашагал по дороге.

Интересно бы знать, кто первую-то дорогу проложил? Должно быть, родилась она от простой тропинки. Люди ходили туда-сюда, прибивали траву и скоро прибили совсем. Потом пошли с возами, начали вырубать деревья по обочинам…

Случалось богатырю видеть всякие дороги. Иной раз даже мощенные камнем. Но все равно дорога — место опасное. Кто тебе идет или едет навстречу, кто сзади догоняет — неведомо. А если ты один, то лучше тебе свернуть куда-нибудь в сторону от греха да переждать…

Лишь однажды привелось ему пройтись по безопасной дороге — когда возвращался домой через какое-то удивительное царство. Нагнал по пути ветхую старушку с мешком. Старушка то и дело ставила мешок на дорогу и отдыхала. Жихарь поздоровался и предложил помочь. Старушка посмотрела на него с ужасом, подхватила мешок и пустилась бегом.

Богатырь тогда нагнал ее, успокоил, объяснил, что он не вор и не разбойник.

Бабушка и вправду успокоилась и объяснила Жихарю, что с молодых лет таскает этот мешок по дорогам — из одного конца царства в другой. Тамошний царь был столь строгий, что извел всех лихих людей и хвастался другим государям, что в его державе полный порядок: юная девушка с мешком золота может пересечь всю его землю из конца в конец, не подвергшись при этом ни ограблению, ни поруганию. Как раз ее, тогда еще молоденькую, и пустили для примера. Вот она все ходит и ходит, подруги все давно замуж повыходили, да чего там — внуков нянчат, а ее путь не кончается: помереть царь помер, а указа не отменил…

В тот раз богатырь пожалел старушку, а теперь жалел, что не облегчил ее тяжкую ношу, — может, тогда и в долги бы не залез… Да нет, все равно залез бы…

Лес по сторонам был веселый, приветливый, как всегда случается в начале лета. И так он ласково шумел, что, казалось, не могло там таиться ни волков, ни коварных рысей, ни лесной Полуденницы (самое сейчас для нее было время), ни злых остроголовых шуликунов…

Хотя как раз в таком разнеженном лесу и таятся обычно самые страшные опасности. Путник душой обмякнет, нюх потеряет, слух притупит, взор ослабит… Тут его и бери голыми руками, или лапами, или же хоботами — у кого чего растет.

Но умные люди еще когда сказали: бесшумных засад не бывает. Даже зверь ведь не железный: примнет сучок, пошевелит ветку. Что же говорить про человека?

Порубежные стражи, сидящие в секрете, нет-нет да и звякнут доспехом. Ягая Баба, поедучая ведьма, то и дело кашляет, потому что ступа у нее летает на дыме. Пятнистые спиногрызы дикие в предвкушении грядущего пира с шумом втягивают слюну. А лесных разбойников, притаившихся в укромном месте, выдает, как правило, звонкая и удалая песня, которой они обычно любят заливаться от скуки. Как раз такая песня и раздавалась впереди.

Жихарь остановился и прислушался, стараясь запомнить слова: а ну когда пригодятся!

То не ветер ветку клонит,

Не пожарный пену гонит,

Не кораблик в море тонет,

Не осенний лист дрожит.

То разбойник в горе стонет,

Что народом он не понят,

Никого-то он не тронет —

Ото всех в леса бежит.

Выйдет кто-то из тумана,

Вынет что-то из кармана,

Только глаз у атамана

Сразу видит — кто да что.

Он дуванит без обмана:

В шуйце — вострая катана

(Что-то вроде ятагана),

А в деснице — долото.

Шел купчина темным лесом

За каким-то интересом.

Обладал немалым весом

Он в коммерческих кругах.

А теперь, на радость бесам,

Поражен он тяжким стрессом.

Не помог ни Смит, ни Вессон —

Он и в горе, и в долгах.

А весенней гулкой ранью,

Сотрясая воздух бранью,

Окруженный всякой дрянью,

Лесом ехал светлый князь.

Вопреки его старанью

Да и воинскому званью,

Ему голову баранью

Атаман срубил, смеясь.

Дальше в песне рассказывалось, как ловко атаман управлялся с проходившими по вверенному ему лесу людьми всех сословий и ремесел — с шорниками, волхвами, переносчиками болезней, царями и королями вкупе с многочисленной свитой. Но конец был все равно грустный:

Если крикнет рать святая

(Или девица простая,

Или даже вражья стая):

«Кинь ты Русь, живи в раю!»,

Я скажу: «Не надо рая.

Расступись, земля сырая,

Я сейчас в тебя сыграю,

И сыграю, и спою!»

Судя по многим непонятным словам, песня была древняя, она передавалась разбойниками из поколения в поколение. Хотя разбойники обычно народ бессемейный и подолгу на свете не заживаются.

Жихарь остановился, то и дело оглядываясь — не зашли бы со спины. Со спины никто не зашел: вся шайка, галдя и ругаясь, вылезла на дорогу. Разбойники оказались довольно странные. Было их шестеро, походили они друг на друга, как желуди на дубе. Невысокие, коренастенькие, заросшие мохнатым бурым волосом. Ни у кого из лиходеев не было ни лука, ни самострела. Только дубины, да и то довольно хлипкие.

— Стой, путник! — провозгласил тот, кто был у них, по всему видать, за старшего. — Мы — Семь Симеонов-однобрюшников — голос в голос, волос в волос! Семи редких ремесел люди! Лучше сразу покорись, отдай заплечный мешок, одежу и обувку: все равно ведь отберем!

— Где же вас семь? — спросил Жихарь. — Я только шестерых вижу!

— А не твое дело! — рявкнул атаман. — Любой из нас тебя в одиночку скрутит. Ты кто таков будешь?

Жихарь честно ответил, кто он таков и откуда. Атаман отер вспотевший лоб.

— Ну и ладно, что Жихарь, а не славный Невзор. Перед тем бы мы повинились и с почетом проводили…

— А передо мной повиниться не желаете? — спросил богатырь. Драки он не хотел, а хотел потехи — уж больно невеселыми были последние месяцы и дни.

Семь Симеонов дружно расхохотались — все шестеро. Потом они накинулись на Жихаря. Богатырь не сопротивлялся, дал стянуть с себя тяжелый мешок, паутинную рубаху, штаны и сапоги. Пусть ребята поликуют маленько, тоскливо ведь им в лесу… Разбойники достали веревку и прикрутили богатырское тело крепко-накрепко к развесистому дубу.

— Сильней, сильней затягивайте, — распоряжался богатырь. — А то ведь я и рассерчать могу…

Разбойников снова разобрал смех.

— Вода нынче весной высокая стояла, — сказал атаман. — Так что мошки и гнуса ты не бойся. А потом какой ни на есть прохожий человек тебя отвяжет…

— Если бы… — вздохнул Жихарь. — Смотри лучше, в сапог не провались — вас туда трое запросто войдет…

Первым делом злодеи полезли в мешок с припасами. Особенно они обрадовались баклаге с Мозголомной Брагой.

Этого ни в коем случае не следовало допускать. Поигрался — и хватит. Богатырь еще раз тяжко вздохнул, напрягся — и только обрывки веревок полетели на траву.

Симеоны растерялись так, что атаман даже не успел выбить пробку из баклаги.

А Жихарь, словно вихрь, уже метался среди замешкавшихся лиходеев, сам вязал их веревками и укладывал под дуб. Симеоны обзывались и скрипели зубами.

— Вот сейчас погоню вас, как скотину, в ближайшую деревню, — посулил богатырь. — За вас, поди, немалую награду можно получить…

— Нет, — понуро сказал атаман. — Мы еще, можно сказать, и поозорничать толком не успели. Разве что покормят тебя там: дадут сухую краюшку…

— И то хлеб, — сурово ответил Жихарь. — Имя мое запомнили?

— Ну, — согласился атаман. — Знаешь лучше что сделаем? Ты нас развяжешь и сам за старшего будешь. С тобой у нас дела ловчее пойдут!

— Ловчее… — передразнил Жихарь. — Да с вами даже деда с телегой навоза ограбить невозможно — дед вас коровьими лепешками закидает и всех насмерть пришибет.

Он уже успел одеться, заглянуть в мешок и удостовериться, что сожрать голодная шайка ничего не удосужилась. Потом приложился к баклаге, крякнул, отер уста.

— Итак, — сказал он, приходя в благое расположение нрава, — чего это вы, косорукие, на большую дорогу вышли? Ваше ли это дело?

— Не наше, — сказал атаман. — Нас отец в учение на семь лет отдавал к семи мастерам — мы многое умеем, да вот только…

— Ух ты, — удивился богатырь. — Я, оказывается, с умельцами связался! А какое, к примеру, у тебя умение?

— Я — Симеон Столпник, — гордо сказал бывший атаман. — Я могу выковать железный столб от земли до неба!

— Дело хорошее, — согласился Жихарь. — И много ты их выковал?

— Пока ни одного, — признался Симеон Столпник. — Мыслимое ли дело — набрать столько железа! Вот когда какой-нибудь государь соберет гору руды и железного лома — тогда я свое мастерство и окажу.

Богатырь хмыкнул.

— Откуда ты тогда знаешь, что выкуешь, коли не пробовал?

— Как не знать! Чай, мастер семь лет меня жучил, среди ночи разбуди — сразу скажу, как опоку делать, какие снадобья в железо добавлять, как канаты развесить, чтобы столб воздвигся…

— А орало простое скуешь? Про меч я уж не говорю…

— Нет, — гордо ответил Столпник. — Мы не по землепашеской части. И не по военной. Мы — по столбам горазды!

— Понятно, — вздохнул Жихарь, склоняясь над вторым пленником. — Ну а ты по какой части всех превзошел?

— Я — Симеон Лазник, — сказал второй братец-разбойник. — Когда старшой свой столб выкует, я на него смогу влезть — без крючьев, без веревок.

— Это уже лучше, — сказал богатырь. — Вот я тебя сейчас освобожу, а ты слазь-ка на самое высокое дерево и расскажи мне оттуда, что делается в ближней деревне. Уж больно это место хитрое…

— Увы, — ответил Симеон Лазник. — Я по деревьям-то лазить не учился, а только по железным столбам от земли до неба…

— Какие-то мудреные мастера у вас были, как я погляжу, — сказал богатырь. — А ты, бедолага, чему обучен?

— Я — Симеон Замерзавец, — промолвил третий. — Могу из себя холод произвести и всех заморозить…

— Это кстати, — обрадовался Жихарь. — А то жара несусветная. Давай-ка попробуй! Тебя развязать?

— Не обязательно, — сказал Замерзавец и начал синеть. Брови и борода у него подернулись инеем, из носу показались две острые сосульки. Жихарь провел над Замерзавцем ладонью. Никакого холода не услышал…

— Хватит, хватит! — закричал он. — Так ты только сам себя заморозишь, а добрым людям никакой прохлады не дашь. Толку от тебя…

— Это верно, — согласился бывший атаман Столпник. — Мы его даже в молоко пробовали класть, как лягушку, чтобы не портилось, — все равно сворачивается…

— Если меня н-нутряному хладу обучали… — простучал зубами Замерзавец.

— Не в брюхе же у тебя ледник устраивать, — пожал плечами богатырь.

Не ожидая его вопроса, отозвался четвертый Симеон:

— Мое прозвание — Жарыня. Но я тоже только сам себя разогревать горазд, а в руках даже воды не вскипячу…

— Вы, часом, не у йоговых мужиков учились? — заботливо спросил Жихарь. — Хотя нет — те, по крайности, умеют на спинах мокрые полотенца при великом морозе сушить…

Пятый Симеон оказался по прозвищу Ветродуй. Жихарю стало любопытно поглядеть на такое редкое умение, он развязал Ветродуя. Остальные связанные Симеоны тотчас покатились по земле куда-нибудь подальше. Богатырь же худа не заподозрил…

Симеон Ветродуй вышел на середину дороги и начал делать глубокий-преглубокий вдох. Такой долгий был вдох, что за это время умелый ложкарь успел бы вырезать две или даже три ложки. Сам же Ветродуй при этом стал похож на куриное яйцо.

— Что же ты? Дуй! — подбодрил Жихарь. Пятый Симеон дунул. Впереди него вся пыль на дороге поднялась столбом, но ведь и позади поднялась… Ветродуя подняло, повалило на бок и начало крутить, как веретено, — только ноги мелькали… Да дух пошел нехороший…

…Когда Ветродуевы муки кончились, а Жихарь со связанными Симеонами решились вернуться на прежнее место, Столпник ему все объяснил:

— Воздух у него не только в легкие идет — часть и в кишки попадает. Вот оно так и получается всегда. Если бы не это — плавать бы нам по морям при своем же попутном ветре.

Шестой Симеон назвался Корабелом. Причем утверждал, что способен построить не простой корабль, а летучий.

— Дело наше простое — тяп да ляп, вот и вышел корапь, — объяснял он. — Мне бы только топор…

— Нет уж, — сказал Жихарь. — Тяп да ляп я и сам умею, а тебе зря портить деревья не дам. Кабы ты мог такое чудо сотворить, вы бы уж давно всем светом овладели, а не промышляли бы на большой дороге. А где же ваш седьмой однобрюшник?

— За зеленым вином послали, — сказал Столпник. — Он у нас Живая Нога, скороход…

— И давно послали? — с надеждой спросил Жихарь.

Столпник пригорюнился и стал загибать пальцы.

— Прошлой осенью, — сказал он наконец. — Скоро полгода тому…

Богатырь ахнул:

— Так он что у вас — ползком ползет? Или вы его в Неспанию послали — там вино доброе, даром что хересом прозывается…

Столпник махнул рукой.

— Да какая Неспания — на постоялый двор к Неплюю Кривому…

— Бывал у Неплюя, угощался, — сказал Жихарь. — Так это же, почитай, рядом!

— Сильно быстро бежит, — сказал Столпник.

— Не понял… — не понял Жихарь.

— Ну, так быстро бежит, как… как солнечный луч, — сказал главный Симеон. — А когда бежишь столь быстро, то всегда так и выходит… Для него, может, одно мгновение пройдет, а мы тут неделями ждем и месяцами… Мы, если заметить изволил, уже все мужики в возрасте, а он все еще мальчонка… Потому что гоняем туда-сюда…

— Ничего не понимаю, — сказал богатырь. — Что ж вы тогда другого не пошлете?

— Чудак-человек! — рассмеялся Столпник. — Сам посуди, кого добрые люди за вином обычно снаряжают? Самого быстрого и самого молодого. Разве у вас по-иному живут?

— Да нет… — растерялся Жихарь. — И я, бывало, бегал — только не по полугоду же!

— Скорость у тебя не та, — поучающе сказал Столпник. — А он семь годиков у лучших скороходов обучался.

Тут Жихарь не выдержал и возрыдал — из него вообще легко было высечь слезу.

Плача, он стал освобождать разбойных братцев.

— Я-то думал, что один такой на свете бесталанный, — причитывал богатырь. — Ан, гляжу, людям еще солонее моего приходится… Это ж надо — по семи лет жизни зря потратили! На семерых выходит почти полвека! За это время можно всю землю кругом обойти и на то же место вернуться…

— Вовсе не зря, — обиделся Симеон Столпник. — Каждый из нас в своем деле первый! А ты, добрый человек, насчет атаманства-то подумай. С нами ты горы своротишь…

— Своротишь, — сказал Жихарь. — Только себе же на голову… Некогда мне вами предводительствовать, не за тем послан. Меня ждет дорога ой какая дальняя…

— Так бери нас — вместе-то легче!

— Не велено, — ответил Жихарь.

Тут в кустах и деревьях словно вихорь прошумел, прошлогодние листы закрутились в столоб и вынеслись к дороге. Когда листья опали, на их месте оказался седьмой Симеон, и на вид он действительно был много моложе братьев-однобрюшников. В руках скоропостижный гонец держал немалый бочонок.

— Быстро ты нынче обернулся, — поощрил гонца Столпник. — Не то что в прошлый раз.

— А за смертью вы его посылать не пробовали? — проникновенно спросил Жихарь.

Пришлось доставать свои припасы и братски делиться с семью Симеонами. А пили прямо из бочонка — через край.

— Вы мне, братья Симеоны, вот что скажите, — начал Жихарь, сыто откидываясь к дубовому стволу. — Во-он там должна быть деревня. Знаете ее?

Симеоны сразу как-то притихли, да что Симеоны — листья на деревьях перестали трепетать, птицы свистом подавились. Братья переглядывались опасливо промежду собой, делали пальцами знаки, отгоняющие всякую нечисть.

— Э-э, господин Жихарь, — провещался наконец Столпник. — Нет там никакой деревни, и ходить туда нельзя.

— Как это — нет деревни? Куда же она делась? Ну поморочили меня там два года назад, а других и вовсе не морочили…

— Нельзя туда, — повторил Столпник. — Вон Живая Нога туда бегал, так насилу вернулся.

— Он у вас, я гляжу, всякий раз насилу возвращается, — сказал Жихарь.

— Дяденька, — сказал Симеон Живая Нога. — Меня там чуть навсегда не приковало — и не по причине скороспешности. Там Недвижное Царство.

— Ну-ка расскажи толком, — потребовал богатырь.

— Толком он не может, — заступился за гонца Симеон Замерзавец. — Он, когда вспоминает, только плакать да икать способен — так уж крепко напугался. Добычу там, верно, можно взять богатую, да вот не унести… Старшой, покажи ему гусли-самогуды! Оттуда добыто…

Столпник с неудовольствием посмотрел на брата, потом крякнул и достал из лыковой торбы гусли-самогуды.

Ничем они не напоминали настоящие гусли. Не было на них ни струн, ни колков, да и пустоты внутри не было. Плоский продолговатый ящик с закругленными краями, с ручкой, чтобы носить, и с непонятными надписями и приспособлениями.

— Поначалу-то они здорово играли, — сказал Столпник. — За десяток скоморохов старались. А теперь то ли оголодали, то ли что…

Он положил ящик на землю и нажал корявым пальцем блестящий, как из полированного серебра, выступ. Внутри самогудов что-то действительно загудело, и страшный низкий голос, безобразно, словно варкалап, растягивая слова, сообщил:

— А-а ты-ы-ы тако-о-ой холо-о-одны-ы-й, ка-ак а-ай… — И замолк.

— Совсем наша бабочка обезголосела, — сказал Столпник. — Раньше пела складно, душевно, а нынче, видно, охрипла. Да и то сказать — ночуем под открытым небом, на холоде. Мы ее оттуда по-всякому выманивали — нейдет.

— Пока хорошо пела, надо было эти гусли какому-нибудь князю загнать за хорошую цену, — сварливо сказал Ветродуй. Весь воздух из него уже вышел. — Так нет, не дали — сами потешимся, сами потешимся… Вот и дотешились — впору выбросить.

— И много там таких диковин? — спросил Жихарь.

— Хватает, — боязливо сказал Живая Нога.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

День наступил только у нас. На Западе продолжалась ночь…

Юрий Олеша

…На том месте, где в прежней деревне стояли ворота, поднимались густые заросли шиповника. Самое время было ему цвести, и дух вокруг стоял неимоверный и дурманящий. Богатырь не поленился обойти заросли кругом.

Кустарник стоял стеной, и не было в этой стене ни проходов, ни проломов, ни прорубов.

Жихарь хотел было снова обратиться к батюшке бору за подмогой, но не решился, потому что понял — к обычному лесу этот шиповник никакого отношения не имеет. Не просто так он здесь вырос: то ли обитатели бывшей деревни сами ото всех загородились, то ли проходил этой дорогой премудрый чародей и в мгновение ока вырастил колючую ограду, чтобы люди туда не совались себе на пагубу.

Богатырь и другой раз не поленился обойти заросли, покуда не наткнулся на сухостойную сосну. Иголки на сосне, которые еще не осыпались, были рыжими.

«Жалко, что никто из Симеонов на силача не обучался, — подумал он. — Вдвоем бы мы легче управились…»

Он вздохнул и уперся плечом в ствол. Солнце уже вытопило из мертвого дерева последние капли смолы, и паутинки из плетеной рубахи прилипали к золотистым потекам. Богатырь толкал ствол и понимал, что нужно все сделать быстро, пока сила не ушла, — подкрепляться больше нечем. Столько еды зря перевел на шайку Симеонов! А с другой стороны, людской закон соблюл…

Засохшая сосна, видно, тоже поняла это: она заскрипела, зашаталась, вот уже и толстые корявые корни вышли из земли… Богатырь оставил ствол, ухватился за корни руками, как пахарь за сошники, громко зарычал и закричал, чтобы сподручней было, и дерево, словно убоявшись его голоса, выворотилось из земли, тяжко пав на живую изгородь. Шиповник рос плотно, и верхушка сосны легла точно на него, не провалившись до земли, чего Жихарь опасался.

Дело было сделано. Богатырь посмотрел на вымазанные землей и смолой руки, подпрыгнул, вскочил на ствол и побежал по нему легко и ловко, словно белочка какая.

«Чуть-чуть сосны не хватило, спрыгну — вся спина в шипишинах будет», — подумал он и все-таки спрыгнул, оказавшись внутри колючего круга. Паутинная рубаха не подвела, а штаны зато порвались во многих местах — эх, не надо было русалку-рукодельницу проигрывать! Да кто же знал?

Перед ним лежала поляна — обычная поляна, только за шиповником было начало лета, а здесь — начало осени. Вокруг поляны шла другая ограда — железная, хозяин не пожалел дорогого металла. Концы прутьев ограды венчались как бы наконечниками копий, перелезать через нее было опасно: рука сорвется, и повиснешь, напоровшись… Если есть ограда, то должны быть и ворота… У ворот стояли несколько самобеглых повозок — Жихарю с Яр-Туром уже доводилось видеть подобные в той жуткой стране, куда завел их оскорбленный леший. Но вот именно что подобные — на тех-то, маленьких и кургузых, ездили стражники-менты, а на этих, сразу видно, — цари, короли, богдыханы и магараджи. Здешние, понятно. Повозки были разноцветные, длинные, ярко блестели на солнце лоснящимися боками и колесными спицами. Ворота были открыты, и Жихарь, не без опаски, вошел. Потом поглядел налево…

На него, вытянув руки, летел здоровенный бритый мужик в чудной одежде — но и одежду такую богатырю уже довелось видеть и даже покупать.

Жихарь поднырнул под охранника и тут же выругал себя за трусость и невнимательность — мужик летел не трогаясь с места, он застыл в прыжке. Вот почему Недвижное Царство…

Справа тоже был охранник, он стоял широко расставив ноги, а в вытянутых руках держал также знакомую Жихарю дыробойную снасть. Черная дырка смотрела богатырю прямо в лоб, а приглядевшись, он увидел, что в воздухе висит маленький востроносый кусочек металла.

Удивления и размышления следовало оставить на потом. «Поступи, как сердце подскажет, — учил ночью Беломор, — а что останется — то и твое».

Стерегли здешнее хозяйство не только люди, но и собаки — тяжелые, черные с подпалинами, мордастые, с отвисшими брылами, навсегда поперхнувшиеся лаем, а одна даже словно бы вцепилась зубами в чью-то ногу. Кто-то незваный входил сюда до него.

Под ногами стелилась выложенная разноцветным булыжником тропинка. Жихарь пошел вперед. Здесь тоже росли кусты — но не дикие, а ровно подстриженные. Богатырь ждал, что за поворотом покажется огромный дворец. Но вместо дворца он увидел дом — правда, очень большой и с огромными окнами, белый, легкий, веселый. На лужайке перед домом расставлены были небольшие столы и стулья с гнутыми подлокотниками, а за столами сидели люди.

Люди были как на подбор — что мужики, что бабы. Только что одежда странная, но зато яркая, нарядная и, по всему видно, дорогая. Мужики в большинстве своем одеты были в короткие малиновые кафтанчики с отворотами, на шее у каждого висела толстенная золотая цепь. Мужики толковали друг с другом, каким-то странным образом растопырив пальцы, только губы не шевелились и звука не было никакого. У некоторых волосы сзади собраны были в косичку — богатырь в свое время тоже носил такую.

Кто-то подносил ко рту хрустальную рюмку, наполненную золотистой пузырящейся брагой, кто-то обгладывал гусиную ножку, кто-то стягивал зубами кусочки мяса с коротеньких вертелов. Богатырь сглотнул слюну.

А когда стал разглядывать женщин, слюны вышло еще больше. Молодые крепкие девки в коротких штанцах и расстегнутых рубахах — все добро наружу. Девки сидели у мужиков на коленях, дули брагу, сплетничали по закуткам. Столько голого загорелого тела зараз Жихарь не видал даже в гостях у Раджи Капура.

Тут же, на поляне, стояли на тонких ножках жестяные поддоны с тлеющим угольем — там жарилось мясо на вертелах.

Несколько молодых людей в сторонке плясали, когда застигло их внезапное оцепенение, отчего выглядели теперь нелепо и даже смешно.

Жихарь ходил от стола к столу, разглядывал диковинную посуду, любовался неведомой едой. Только трогать ничего не трогал, потому что чувствовал — нельзя. Козленочком станешь…

Да, есть в мире вещи и подиковиннее кукушечьего гнезда. Например, пруд с голубой водой — и дно его, и края были выложены полированными каменными плитками. Почти голый парень в какой-то пестрой повязочке на бедрах даже нырнул в этот пруд с разбегу — да так и застыл по пояс в воде, и воздушные пузыри вокруг его тела тоже застыли…

Все эти люди были гости, а вот и хозяева — за длинным столом у самого крыльца. Главный тут, конечно, вот этот седой, носатый, в белой рубашке, перехваченной у горла лентою в горошек, завязанной в виде бабочки. В руке у седого бокал — видно, предлагал за что-либо выпить, пока его не сковало… Лицо гордое, царское — таких принято слушать и повиноваться.

Хозяйка тоже ему под стать — в блескучем платье, при алмазном ожерелье и таких же серьгах. Лет ей, конечно, немало, а глядит как молодая — небось сама-то хозяйство не вела, горя не знала… Тут Жихарь вздрогнул.

Между хозяином и хозяйкой стояла княжна Карина. Конечно, это не могла быть княжна, но сходство, сходство… Это, надо полагать, хозяйская дочка. Принцесса. Совсем молоденькая. Перед принцессой на обширном блюде стоял праздничный пирог, а в пироге торчали тонкие свечки — и зачем свечи среди бела дня?

«День рожденья у нее, — догадался Жихарь, вспомнив рассказы Принца. — Да, точно. И думать нечего. Эх, бедолаги… Всех пригласили, а кого-то забыли… Он же, поганец, обидчив оказался, заявился самовольно да и произнес такое крепкое заклятье, что Медленное Слово по сравнению с ним — звук пустой…»

Богатырь почувствовал, что мысли в голове стали ходить медленно и тяжело и сам он движется плавно-плавно, как под водой у Мутилы. «Мироед это был, — лениво размышлял Жихарь, с трудом отрывая ноги от земли. — Больше некому. Не выбраться мне отсюда…»

И это его нисколько не встревожило. Хотелось отдохнуть как следует, а уж потом… Он еле-еле подошел к принцессе и посмотрел ей в глаза.

Глаза были синие и живые, и столько ужаса в них держалось, что всякое оцепенение разом слетело с богатыря.

— Блин поминальный, да что же это делается! — сказал он. — Они же тут все живые, все чувствуют и понимают, только двинуться не могут! Я бы даже Невзору пустоглазому такого не пожелал! Может, вы тут все в чем и виноваты, но так-то нельзя!

Принцесса глядела жалобно, хотя продолжала улыбаться. Жихарь подошел к ней вплотную, взял русую голову в ладони, зажмурился на всякий случай и поцеловал.

Алые пухлые губы внезапно обмякли, зубы Жихаря стукнулись о зубы, он раскрыл глаза и чуть не опозорился, поняв, что обнимает скелет. Череп с остатками волос рассыпался у него в руках. Богатырь закричал что-то непонятное и отчаянное, чтобы не спятить.

С гостей опадали нарядные одежды, опадала плоть, крошились желтые остовы, подламывались ножки столов, шла трещинами посуда, мутнели бокалы. Давешний ныряльщик с шумом обрушился в высохший пруд и распался там на мелкие кусочки. Затрещал, зашатался дом, словно сто лет его портили древоточцы, разлетелись стекла, внутрь обрушились стены. Уцелела только одна, сложенная из дикого камня — в стене когда-то был очаг.

— Конец гулянке! — закричал Жихарь и вдруг захохотал, но не по-своему, а чужим каким-то визгливым смехом. — Всякой гулянке конец приходит!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Эй, Дюрандаль, моя сабля, освященная и прекрасная! В золоченой твоей рукояти довольно много реликвий…

«Песнь о Роланде»

Про ваджру говорят многое, только в основном брешут.

Одни утверждают, что это вовсе не Золотая Ложка, но дубинка или палица, которой вооружен индийский бог Индра. Иногда, впрочем, ваджре случалось попадать и в чужие руки — например, к Рудре (тут Жихарь вспомнил, что пресловутая сестра Яр-Тура именно этим именем его, Жихаря, и величала).

Ваджру изготовил, по одним сведениям, прекраснорукий бог Тваштар, который ухитрился смастерить вообще все, что только есть на свете. По другим же сведениям, создателем ваджры был певец Ушана. Ну да! Певцы же все косорукие, а инструменты для них изготовляют умудренные в этом деле мастера.

Ваджра в сказаниях представала то медной, то золотой, то железной, то каменной. Утверждали даже, что сделана она из скелета мудреца по имени Дадхичи. Но какой мудрый он ни будь, а кости — вещь хрупкая. Иногда у нее было четыре угла, иногда — целая тысяча зубцов. Ясно, что вранье: кому-то надо считать до тысячи! Или круглая, словно тарелка, или крестообразная. А есть и такое мнение, что ваджра представляет собой бычье хозяйство. Это богатыря особенно оскорбляло.

Ну ладно, потерял он ее, обронил, не смог удержать — бейте его, люди добрые, кляните и обзывайте. Да как же было ее не потерять, когда шкура у Мирового Змея гладкая, мокрая и скользкая, а сам Змей ходит в море ходуном, причем с одной стороны змеиного туловища в пучине барахтается ухнувший туда Яр-Тур, а с другой хладнокровно устремляется в морские бездны Лю Седьмой, выкрикивая при этом, что благородному мужу неприлично уметь плавать и даже учиться такому низменному ремеслу, поскольку он не лягушка какая-нибудь там. Но, как ни дорога ложка, а человеческая жизнь подороже будет. Тем более две жизни.

Жихарь сумел вытащить обратно на хребтину Змея обоих побратимов, а вот ваджру не уберег. Весь поход она никак не могла потеряться, всегда возвращалась к хозяину. Бывало даже, прилипала к телу, когда обе руки были заняты подвигами. Значит, утешал себя богатырь, настал ей час покинуть очередного владельца. Хорошего помаленьку.

Все эти россказни про ваджру богатырь услышал много позже, когда они шли в обратный путь как раз через Индию. Жихарю в этих краях было жарко и влажно, донимали всякие насекомые и змеи. Одна была дума — скорей бы эта страна кончилась и началась совсем другая, с березками да елками. Правда, в Индии запомнил он большое количество местных пословиц, присловий и поговорок, странных и малопонятных:

«Не виноват Шива, коли башка вшива»;

«Каков сам, таков и лингам»;

«Узнали арийские гады, сколько весят „Упанишады“»;

«Обожди, подлюга, скоро кончится Калиюга»;

«Как увижу Брахму, так поленом трахну»;

«Настоящий архат не бывает богат»;

«Даже бочкотара — чья-то аватара»;

«Не про Панкрата да Кондрата сложена „Махабхарата“»;

«Не про Касьяна да Ульяна сложена „Рамаяна“»;

«Где изучается „Ригведа“ — там успех, там победа»;

«Поздно кричать: „Кришна, харе!“, когда получишь по харе»;

«Слушай своего гуру, а не жену-дуру»;

«Мама мыла Раму, а Рама краснел от сраму»,

и, наконец, самое непонятное –

«Знал бы карму — жил бы в Сочи».

…Но все эти древние премудрости не могли помочь богатырю вот сейчас, когда стоял он посреди праха в рассыпавшемся доме и выкрикивал от страха разные глупости. Краем глаза он примечал, как ложатся на кирпичи валы паутины, как вьюнок оплетает обломки балок и остатки оконных проемов, как вполне живые крысы растаскивают по углам древние кости в напрасной надежде поживиться.

Но тут прямо перед носом его появилась чья-то рука и от души брязнула Жихаря по зубам. Богатырь перестал орать, помотал головой и сообразил, что рука не чужая, а его собственная и на этот раз она оказалась куда умней перепуганной головы.

Рука ударила вполсилы, поэтому все зубы, кроме утраченных ранее, остались целы. Жихарь сплюнул кровь от разбитых губ и сказал сам себе:

— Дурак ты, Джихар Многоборец. То ли мы покойников не видели? Живых надо бояться…

Но живых вокруг не наблюдалось. Богатырь стал не спеша обходить развалины, как наставлял во сне Беломор. Двигался он вдоль стен, там, где трухлявые доски надежно опирались на каменное основание. Потом, обойдя все некогда роскошные покои, постановил спуститься в подвал.

Сквозь многочисленные проломы в полу свет туда попадал свободно, и можно было пока обойтись без факела. Под ногами хрупало, скрипело и хрустело. Крысы, коим наступлено было на хвост, обиженно визжали. Но подстраховаться все же не мешало, и Жихарь принялся вполголоса напевать-приговаривать особое заклятье — на тот случай, если какой-нибудь умрун попытается подняться:

Есть еще такие люди,

Что на свете не живут.

Их в народе мертвецами

Да покойными зовут.

Пахарь пашет, зодчий строит,

Чернокнижник ворожит,

А покойник-тунеядец

Целый день в гробу лежит.

Только самой темной ночью,

В час, когда живые спят,

Умруны наружу лезут

Наподобие опят.

Вы, ребята, не опята,

Вас никто не станет брать.

Если ж вам самим не спится —

Не мешайте людям спать!

Наконец в полутьме богатырь разглядел дверь. Дверь была гладкая, нисколько не состарившаяся, выкрашенная голубой краской и с узорной дверной ручкой. Такие устройства Жихарь уже видел, поэтому смело нажал на ручку. Дверь отворилась.

Богатырь очутился в самой настоящей светлице — хотя, казалось бы, откуда взяться светлице в подвале? Окна в ней были большие, закрытые тонким и чистым стеклом, как в том страшном городе, куда завел их с Принцем некогда оскорбленный леший.

За окнами было в основном небо. Жихарь метнулся вперед, желая разведать пути к возможному бегству, — и отшатнулся. Внизу была бездна. Ну, не совсем бездна: земля-то виднелась, и даже люди по ней ходили мелкие-мелкие, но прыгать туда никак не хотелось.

Жихарь отошел в угол и стал разглядывать светлицу. Напротив него, в другом углу, стояла небольшая, но ладно сделанная кроватка. Неподалеку от нее помещался столик — тоже небольшой. На столике лежали яркие и пестрые вещи. Такие же вещи располагались на полках вдоль стен. Приглядевшись, Жихарь понял, что это игрушки — весело раскрашенные медведи, собаки, обезьяны, слоники и даже крокодилы. Были среди прочих забав и блестящие повозки с колесами. Были и кораблики — с парусами и без парусов. Были какие-то большие раскрашенные бублики, как бы из надутых рыбьих пузырей.

— Есть кто живой? — на всякий случай спросил богатырь.

Что-то зашуршало внизу. Из-под кровати выбрался дитенок — маленький, в коротких штанишках и бывшей белой рубашке без ворота и без рукавов, зато с каким-то веселым зверьком, нарисованным на груди. Мальчонка был курносый, белобрысый, рожица у него вовсе не выражала испуга по случаю прихода чужого человека.

— Наконец-то, — сказал мальчонка, словно ждал пришельца давным-давно.

— Ты кто? — спросил Жихарь.

— Чего ищешь? — сказал вместо ответа малец. — Дело пытаешь или от дела лытаешь?

Богатырь вспомнил, что вопрос этот полагается задавать не ребеночку, но какой-нибудь лесной ведьме, в избу которой ввалился добрый молодец.

— Дак ведь… Беломор говорил… Меч заветный… — Жихарь растерялся. Ну да ничего, сейчас мальчонка вырастет до потолка и выше, обернется страшилищем, и меч придется добывать в честном бою — дело утомительное, но привычное. На всякий случай богатырь глянул на мальцову тень и обнаружил, что, во-первых, тень эта существует, а во-вторых — исправно повторяет движения своего юного хозяина.

— Меч, — ворчливо сказал малец. — Меч всем нужен. Вон, на стенке, — бери. Меняю на «киндер сюрприз».

Что такое «киндерсюрприз», Жихарь догадался, да где ж его взять, нежданный детский подарок?

— Ну, яйцо такое шоколадное, — нетерпеливо сказал дитенок. — А внутри игрушка…

Богатырь приуныл. Знал он, какая в яйце должна быть игрушка — Кощеева смерть. Но ведь Кощей — одно из прозвищ культяпого Мироеда. Найди Жихарь такое яйцо, не пришлось бы ему больше никогда топтать землю, подвизаясь: разом разрешил бы все беды и несчастья земные.

— Нету, — просто сказал он и в доказательство развел пустыми руками.

— Все на халяву хотят, — заметил не по летам суровый ребеночек. — Большой, вот и думаешь, что все можно…

«Ага, — обрадовался Жихарь, — выходит, ты просто малец…»

— Ну-ка, дитя, — строго сказал он, — позови кого постарше! И быстро — некогда мне тут прохлаждаться и глупости слушать!

Малец покрутил пальцем у виска.

— Дядя, ты дурак? — проникновенно спросил он. — Откуда же здесь взяться взрослым? Сам подумай. Ты один взрослый и есть. Присылают кого попало, а потом обижаются…

— Я не кто попало, — сказал Жихарь. — Я Джихар Многоборец, сильномогучий богатырь, всесветный побродяга, почти что князь.

Малец криво ухмыльнулся, снял со стены крошечный красный меч и протянул богатырю. Богатырь взял, делать нечего. Рукоять меча заняла половину кулака — ни ухватить, ни замахнуться, да и легкий какой-то… Словно из высушенной березы. Жихарь попробовал согнуть игрушку — меч переломился, но не до конца, просто перегнулся в середине да так и остался кривым. Богатырь разочарованно разжал руку. Меч упал на пол, но звук получился не железный и не деревянный.

— Барахло меч, — вздохнул малец. — Дрянский меч.

— Дрянский мне не нужен, — вздохнул богатырь в ответ. — Дрянских мечей и стальных полно… А мне опять надо воевать Мироеда.

— Всем надо, — сказало дитя. — Да не всем настоящий меч по руке. Значит, Беломор прислал? А чем докажешь?

— А как бы иначе я сюда попал? — спросил Жихарь, поскольку доказать и вправду было нечем.

— Многие сюда попадают, только все они ни с чем уходят, — сказал мальчонка. — Если уходят, конечно…

Разговор мало-помалу сделался бессмысленным.

— Беломор учил, что выдадут вне тут настоящий кладенец, — устало сказал Жихарь. — И вроде бы кладенец этот разумный…

— А, так тебе Симулякр надо? — вскричал ребеночек. — Так бы и говорил.

С этими словами малец снова лолез под кровать, собирая пыль на рубашку. Из-под кровати он добыл какую-то уродливую деревяшку, на меч мало похожую — Жихарь в детстве и то лучшие мечи умел вырезать.

— Это меч-разумник? — с ужасом спросил богатырь.

— Поразумней некоторых, — отвечал малец, отряхивая пыль с живота.

«Влетит ему от матери, — подумал Жихарь. — Хотя сама виновата: развела в избе непорядок, подмести и то лень…»

— Как же им биться? — сказал он.

— Как придется, — сказал малец. — Симулякр — он ведь не только меч. Он и щит, и копье, и еще много чего…

«Ну да, — подумал богатырь, — для ребенка любая палка — и меч, и копье, и царский скипетр, и жезл чародея, и лук со стрелами…»

— Берешь — так бери, — строго сказал малец. — Время-то идет. Тебе задерживаться тут ни к чему. А то еще нарвешься на Витьку Копченого из шестого бэ — не обрадуешься. Он хулиган, дебил, клей нюхает. Его скоро в колонию посадят. Отец уже сидит.

Богатырь, недоумевая, принял безобразную деревяшку обеими руками, словно и вправду была она вожделенным мечом.

— Надо опуститься на одно колено, — подсказал мальчонка.

Жихарь и это исполнил, вспомнив, как Яр-Тур посвящал своих сыновей в витязи. Как только колено его коснулось пола, руки пошли вниз под неожиданной тяжестью, сверкнули дорогие самоцветы на ножнах красного дерева, солнечный луч пробежал по наполовину вынутому лезвию — но лишь на малое мгновение.

Жихарь выпрямился. В руках была все та же деревяшка.

— Нечего оружие без дела светить, — наставительно молвил ребеночек. — Он сам знает, когда превращаться. И во что.

— Спасибо… мальчик… — выдавил из себя богатырь. Был меч или не был? Или это обман, как все вокруг, как пропасть за окном?

— Иди-иди, мне назад пора, — сказал малец. — И так полдня тебя прождал…

Жихарь неожиданно для себя низко поклонился и попятился к выходу. Наступил на игрушечную повозку, нога поехала вперед — и грохнулся богатырь на пол во всю слину.

— Ну из вас, взрослых, вояки… — засмеялся малец. — На ногах устоять не можете… Да еще бэтээр мне раздавил…

Богатырь поднялся, потирая ушибленное место.

— Мальчик, а ты кто? — все же повторил он свой первый вопрос напоследок, уже скрываясь за дверью.

— Ваня Золотарев, — охотно ответил мальчонка. — Семьдесят седьмая школа, нулевой класс, домашний адрес — улица Красных Мадьяр, дом восемь, квартира сто шесть…

Дверь захлопнулась, словно от порыва ветра.

— Как так? — вскричал пораженный Жихарь. — Не может того быть! Сам Ваня Золотарев?

Он схватился за дверную ручку, желая вернуться и оказать великому, знаменитому и непобедимому Ване Золотареву все надлежащие воинские почести, но только ручку оторвал, а открыть дверь все равно не смог.

Жихарь тихонько постучал в дверь кулаком. Потом замолотил деревяшкой. Снова тяжесть потащила правую руку вниз. В руке была не деревяшка и не меч — добрый боевой топор, он же оскорд, он же лагир, — ни щербинки на лезвии.

Богатырь стал сокрушать дверь топором и сокрушил очень скоро, но из дыры потянуло тьмой и сыростью: вместо светлицы с большими окнами за дверью была самая обыкновенная подвальная кладовка или, может быть, винный погреб, потому что на полу валялись многочисленные запыленные осколки, а запах вина, конечно, выветрился за бесчисленные годы.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Как ни важны законы, но еще важнее песни.

Томас Джефферсон

«Вот он, значит, какой — Ваня Золотарев! — размышлял богатырь, выбираясь из развалин. — Кто бы мог подумать! Как же он, такой маленький, боролся С хтоническими чудовищами? Как сумел одолеть Мракоту-мвогоножицу? Где силы взял, чтобы Черному Крокодилу пасть порвать и освободить Солнце? Ведь тот Крокодил, чтобы не соврать, поболе Мирового Змея был! А Тараканище вспомнить? Бр-р! Я, конечно, тоже белый свет, можно сказать, выручил из беды, но куда мне до Вани Золотарева! Без побратимов, без помощников — один мужествовал, поскольку людей тогда и в заводе не было… Но я-то хорош — не признал, не поприветствовал по богатырскому уставу… Видно, не придется даже похвастаться этой встречей — витязи начнут смеяться и не поверят…»

Тут он вспомнил, что до сих пор он сам никто, вздохнул и пошел дальше, то и дело награждая себя пинками и тычками за недогадливость и невежество. Уж не мог Беломор предупредить!

От входных ворот остались только кирпичи, а узорные железные прутья давно источила ржавчина. Оглядываться Жихарь на всякий случай не стал.

Только шиповник рос вокруг заколдованной усадьбы по-прежнему — и, мнилось, стал еще гуще и непроходимей. Правда, сосновый ствол, как и раньше, угнетал колючую изгородь, но до него было никак не допрыгнуть.

Жихарь махнул в сторону вершины деревяшкой — называть ее мечом-разумником или даже Симулякром язык покуда не поворачивался. Но Симулякр пригодился и для такого случая — деревяшка вдруг обмякла, и в руке богатыря оказалась веревка с тройным стальным крюком на конце. Крюк впился в сосну с первой же попытки, Жихарь быстро подтянул себя до вершины, вдохнул запах смолы и побежал по стволу.

Миновав поверху колючую ограду, он с помощью все той же веревки спустился на землю. Прыгать наугад не стал: вдруг Мироед подсунет внизу барсучью нору, провалишься туда и поломаешь ногу — кто тогда отправится во Время Оно порядок наводить?

Отчего же все-таки Ваня Золотарев предстал перед ним во младенческом состоянии? Должно быть, набрел в своих бесконечных странствиях на дерево с молодильными яблоками да не удержался — лишку съел…

На поляне, где разделял богатырь трапезу с Семью Симеонами, уже никого не было. Валялись только пустые бочонки да бутылки, огрызки да кости. Убрать за собой ленивые братья-однобрюшники, конечно, не удосужились. Пришлось богатырю самому наводить чистоту, чтобы не гневить леса. Меч-разумник при этом услужливо превращался то в метлу, то в грабли.

Бутылка, даже пустая, — вещь полезная, и в любой корчме можно за нее получить кусок хлеба с солониной, а то и чарочку. Поэтому бутылки отправились в заплечный мешок. Кто же спугнул Симеонов, если они посуду зря побросали?

— Ничего, — сказал богатырь. — С таким мечом от любого врага отобьюсь.

Он еще раз оглядел поляну, поклонился ей за гостеприимство и выбрел на дорогу.

Сколь долго ни шел, а очередного деревянного Проппа не миновал. Неведомо ведь, попадется ли он на пути в бездне времен. Может, там его и вовсе не знают!

— Ну, здравствуй еще раз, — сказал Жихарь, усаживаясь поудобнее. — Ныне попотчую тебя предивной сказкой, перенятой у неведомых островных людей, что горазды в воинских искусствах и благородных понятиях. Сказка, конечно, странная и печальная, вот послушай.

Однажды перед наступлением нового года эры Дзисё четверо друзей собрались в бане-фуроси, чтобы снять усталость прошедшего дня и смыть грехи прошедшего года. Один из них, по имени Такамасу Хирамон, был составителем календарей и любил, как говорится, время от времени украсить свое кимоно гербами клана Фудзивара, то есть выпить. Другой служил церемониймейстером у князя Такэда и звался Оити Миноноскэ. Он тоже был мастер полюбоваться ранней весной, как пролетают белые журавли над проливом Саругасима, — то есть опять же выпить. Третий из приятелей был знаменитый борец-сумотори по имени Сумияма Синдзэн и, как все борцы, всегда находился в готовности омочить рукав, а то и оба первой росой с листьев пятисотлетней криптомерии — проще говоря, выпить как следует. Четвертый подвизался на сцене театра. Но под псевдонимом Таканака Сэндзабуро он тоже частенько после представления позволял себе понаблюдать восход полной луны из зарослей молодого бамбука, что опять-таки означает пригубить чарку.

Распарившись в бочках с горячей водой, друзья решили предаться общему для всех пороку. Молодой Такамасу предложил выпить трижды по три чарки нагретого сакэ.

— Холостому мужчине доступны все развлечения, — сказал он. — Но даже и ему вечерами становится тоскливо без жены. Сегодня я твердо намерен заключить брачный контракт с госпожой Хидаримару, что живет за Восточным храмом, и поэтому должен быть трезв и почтителен.

— Нет! — вскричал великан Синдзэн. — Не три, а девять раз по три чарки следует нам выпить перед тем, как начну я готовиться к состязаниям в Киото, потому что с завтрашнего дня мой сэнсэй воспретил мне даже проходить мимо питейных заведений.

Молодые повесы решили уважить знаменитого борца и последовали его предложению. После двадцать седьмой чарки, когда составитель календарей уткнулся носом в миску с соевым соусом, церемониймейстер Оити вспомнил, что кому-то из пирующих надо отправляться в Киото. Отчего-то решили, что это именно Такамасу. Бедного составителя календарей погрузили в проходящую в нужном направлении повозку, заплатили вознице и растолковали ему, что избранница Такамасу живет за Восточным храмом.

И вот, вместо того чтобы пойти к возлюбленной, живущей в родном Эдо, несчастный отправился в Киото, где, разумеется, тоже был Восточный храм!

Очнулся Такамасу вроде бы в доме госпожи Хидаримару — те же циновки, та же ниша в стене, те же полки с изображениями Эбису и Дайкоку. Только женщина была другая — шея длинная, стройная, разрез глаз четкий, линия волос надо лбом естественна и красива, зубы не вычернены, как полагается замужней женщине. На ней три платья с короткими рукавами из двойного черного шелка с пурпурной каймой по подолу, изнутри просвечивает вышитый золотом герб. Звать ее Идуми-сан. Увидел Такамасу красавицу — и сразу влюбился!

Ей, по всему видать, тоже понравился славный юноша, потому что она, схватив кисть и тушечницу, тут же начертала на своем левом рукаве стихотворение:

Хотелось бы мне,

Сидя у зеркала,

Увидеть, как в тумане,

Где закончится путь мой,

Затерявшийся в вечерней росе!

Трудно застать врасплох составителя календарей. Такамасу немедленно снял башмак, вытащил стельку из рисовой бумаги и сразу же сочинил «ответную песню»:

Хотелось бы мне

Спросить у ясеня

Или у старой сосны на горе,

Где живет та,

Которую назову единственной!

После этого, разумеется, другие объяснения в любви стали излишними.

Но не успели влюбленные, как говорится, и ног переплести, как входная дверь отъехала в сторону и на пороге появился суженый госпожи Идуми — прославленный самурай Ипорито-но-Суке. Увидев любимую в объятиях другого, он закрыл лицо рукавом, прошел в угол и, достав из футляра нож длиной в четыре сяку, сделал себе сеппуку. Кровь хлынула на белые циновки, и несчастному Такамасу не оставалось ничего другого, как вытащить из ножен катану и обезглавить благородного самурая, чтобы облегчить его страдания.

Идуми-сан при виде безголового тела вскрикнула, но сразу же взяла себя в руки, согрела сакэ, сменила икебану в нише, вытащила из окоченевших рук мертвого Ипорито-но-Суке нож длиной в четыре сяку и последовала за ним, сохраняя верность данному некогда обещанию. Такамасу Хирамон, рыдая, снес голову и ей. Сам же он, сложив предварительно предсмертную танку, закатал кимоно и тоже вонзил смертоносное лезвие в живот.

Узнав об этом, в далеком Эдо его суженая, госпожа Хидаримару, совершила богатые приношения в храм Аматэрасу, раздала служанкам свои праздничные одежды с широкими китайскими поясами на лимонного цвета подкладке, после чего велела позвать своего престарелого дядю, чтобы он помог и ей расстаться с опостылевшей жизнью.

Вскоре печальная весть дошла и до императорских покоев. Государь тут же переменил наряд, надел простой охотничий кафтан, трижды прочитал вслух стихотворение «Персик и слива молчат…», призвал к себе канцлера Фудзимори Каматари и через него даровал оставшимся трем участникам роковой попойки высокую честь добровольно расстаться с жизнью.

Оити Миноноскэ, Сумияма Синдзэн и Таканака Сэндзабуро, не дрогнув, выслушали повеление государя и на третий день весны, выпив двадцать семь раз по три чарки сакэ, выполнили его со всеми полагающимися подробностями.

Всех семерых похоронили на одном кладбище у подножия горы Муругаяма, где лепестки алой сливы каждый год осыпаются на гранитные плиты. С тех пор туда частенько приходят несчастные влюбленные пары, чтобы совершить ритуальное двойное самоубийство.

Вот какая была у Жихаря память — ни одного имени не переврал, ни одного цвета одежды не перепутал! Но деревянное лицо Проппа, как показалось богатырю, выразило вместо ожидаемого восторга некоторое недоумение и даже, можно сказать, ошарашенность, так что пришлось подняться и своей рукой угодливо почесать идолу в затылке.

— Раз так сказывали, — оправдался богатырь. — Это же сказка, потому что пил я ихнее сакэ — это просто крепкое рисовое пиво, а чарки у них не более бабьего наперстка. Напиться им до такой степени, чтобы в другой город поехать, никак не возможно. Особенно борцу сумо, я с ними силой тягался. Победил всех, понятное дело… Людей, конечно, жалко, да против обычаев не попрешь. Ладно, прощай, милостивец, мне на подвиги пора.

Услыхав впереди множественные людские голоса и хохот, Жихарь не стал сразу нарываться на подвиги, решил сперва поглядеть со стороны — что за люди, сколько их и чем занимаются.

Людей было десятка два, один конный, все при оружии, по доспехам — кривляне, которым на многоборской земле делать вроде бы нечего. Кривляне толпились возле дуба, на нижней ветви которого кто-то висел. И даже не кто-то, а соискатель княжниной руки, степной певец и воин Сочиняй-багатур. И даже не висел еще, а стоял в седле своего мохнатого конька с удавкой на шее. Кривляне издавна принавыкли вешать попавшихся степняков таким способом.

Того, что сидел в седле и руководил всей затеей, Жихарь тоже узнал: бывший Жупелов дружинник по имени Долболюб. Будучи дружинным отроком, богатырь немало претерпел от него издевательств и обид, сапоги ему чистил и коня обихаживал. Помогать взрослому дружиннику отрок обязан, никто не спорит, но Долболюб как-то особенно изощренно травил Жихаря, словно хотел, чтобы тот не выдержал и позорно бежал обратно в пастухи. Но в один прекрасный день Жихарь почувствовал, что настала его пора, и подал Долболюбу до блеска начищенные сапоги, предварительно в них помочившись как следует. Хохоту вышло много, и опозоренный воин кинулся бить дерзкого юнца. После того не мог подняться с земли и жалобно просил живота. От такого сраму пришлось самому Долболюбу покинуть Многоборье и пристроиться в убогое по тем временам кривлянское воинство. Там-то он, конечно, был всех сильней: кривляне народ мелкий.

Сейчас же Долболюб, судя по золоченым наплечникам, дослужился до воеводского звания. От настоящего воеводы в нем только и водилось, что черная борода, заплетенная в мелкие косички. Косички торчали во все стороны, словно в подбородок Долболюбу вцепился редкостный зверь дикобраз.

Воевода качнул дикобразом, и один из пеших кривлян стеганул степного конька хворостиной. Жихарь растерялся, не сообразив пока, что делать, но умный и верный конек не тронулся с места. Другой доброхот потянул конька за уздцы…

— Эй, вы! — рявкнул Жихарь, и голос его легко перекрыл одобрительный галдеж палаческого отряда. — Кто велел чинить на Многоборье суд и расправу без княжеского дозволения? Здесь покамест не кривлянская земля!

Воевода повелительно двинул рукой, его приспешники замолкли и расступились.

— Была многоборская земля, да вся вышла! — сипло сказал Долболюб. — А вот кто это у нас такой горластый выискался? Покажись!

Жихарь степенно вышел на дорогу.

— Я — Джихар Многоборец, слабому защита, сильному беда! — объявил он и подбоченился.

Кривляне захохотали. Жнхарь сообразил, что сейчас он, такой — в паутинной кольчуге, с нелепой деревяшкой в руке, — никак не похож на грозного витязя. Богатырь взмахнул мечом-разумником, надеясь, что Симулякр покажется в своем настоящем обличье. Но деревяшка вырвалась у него из руки, полетела вперед, сверкая багрецом на закатном солнце, перерезала веревку, свисавшую с дубовой ветки, поворотила назад, снова вернулась в хозяйскую десницу и только там из двойного метательного ножа стала прежней деревяшкой.

Сочиняй-багатур не растерялся, пал в седло, и конек, пришпоренный пятками, прыгнул через головы палачей и понес всадника по лесной дороге.

Долболюб ринулся было в погоню, но конь воеводы, узрев стоящего поперек дороги богатыря, захрапел и стал припадать на задние ноги. Воевода взмахнул плетью, хотел ожечь чужака. Навстречу плети полетела другая плеть, ремни переплелись, Жихарь несильно дернул свою на себя — и грозный Долболюб, как встарь, полетел на землю.

— Колдун, колдун! — зашумели кривляне. — Воевода, у нас такого уговору не было, чтобы с колдунами воевать! Сам воюй!

— У-у, хлебоясть! — погрозил своим воинам поднявшийся воевода. На Жихаря же он смотрел теперь с каким-то сладким почтением.

— Чего ты сразу гневаешься, добрый человек? — спросил он. — Мы степного грабителя поймали. Сам посуди — льзя ли его не повесить? Мы вам же пользу делаем. Разве многоборцы его помилуют?

— Княжна решит, — высокомерно сказал Жихарь. — Убирайтесь с нашей земли.

Тут Долболюб кинул взгляд на деревянный Симулякр — и снова осмелел.

— Да кому нужна ваша земля? — спросил он. — Чего с нее взять? Разве что сопли твои?

— Для такого, как ты, и соплей жалко, — не сморгнул глазом Жихарь. — К тому же многоборцы кривлян всегда били, а наоборот никогда не было…

— Ха! — радостно вскричал Долболюб. — Ты, парнюга, видно, шатался где-то и ничего не знаешь? Да третьего дня ваш хваленый Невзор от наших героев еле ноги унес на Собачьей заставе! Первым коня заворотил! Да и на коне-то едва усидел! А я-то на него в свое время столько сил потратил, воинской службе обучаючи, да, видать, не в коня корм. Сглазили вашего Невзора, изурочили добрые люди!

Богатырь похолодел. Славу его кабатчик, конечно, присвоил, а личной доблести и силы он ему не закладывал. Теперь даже Долболюб — да что Долболюб! — всякий кривлянский отрок может запросто его одолеть. Пока слава держалась, враги не осмеливались переступать древние рубежи, а теперь край без защиты…

— Подумаешь, — сказал он. — Невзор, поди, все еще болен, с самой осени ведь пластом лежал…

Выходило, по Жихаревым словам, что сам он уже вполне согласился с наличием самозванца — вон, гляди, защищает его…

— Да и помимо Невзора есть кому оборонить Многоборье, — добавил он и вопросительно поглядел на Симулякр. Но Умный Меч в спорах участвовать не пожелал и не перевоплотился ни во что грозное и неодолимое.

Потихоньку осмелели и прочие кривляне. Кто-то выкрикнул:

— Да что с ним толковать, со щербатым да бритоголовым! Он, поди, сам из Степи! Вот и повесить его заместо утеклеца!

И стали кривляне мелкими шагами приближаться к своему предводителю. Мечи прятали за спинами. Двигались дугой, норовя обойти странного чужака.

И драться было не с руки — не для того его Беломор готовил, — и не драться нельзя: совсем обнаглеют и пойдут на Многоборье большой войной…

Тогда богатырь вытащил из-за пазухи платок, подаренньтй любимой княжной, развязал один из четьуех узлов и…

…И чуть не полетел на землю — с такой силой хлынула из освобожденного угла озерная вода. Жихарь устоял, посильнее перехватил угол рукой, чтобы струя била дальше и сильнее.

Жихарь устоял, а воевода Долболюб как раз и грохнулся, подставив свой отряд под убойный поток. Богатырь водил струёй туда-сюда, опрокидывая кривлян, забивая им глотки водой. Где-то под ногами возился поверженный воевода — на его панцире даже осталась заметная вмятина.

«Ты гляди, что творится! — восхищался Жихарь. — Какое я себе новое оружие добыл! Таким оружием хорошо бунты с мятежами разгонять — и крови не прольешь, и горячие головы охолонут!»

— Сейчас резать вас на мелкие части струёй буду! — пообещал он противникам и сжал влажную ткань еще крепче.

Кривляне по собственным телам поняли, что враг не шутит, начали разбегаться, теряя последнюю честь и оружие. Самые догадливые сдвинули щиты на спину, чтобы не так больно было. Долболюб, словно каракатица морская, отползал грудью вверх. Хрипел только знакомые слова:

— Живота! Живота!

Богатырь напоследок стеганул его струёй по причинному месту, потом отошел, разжал кулак и стал завязывать узел. Сам при этом облился с головы до подметок.

— Вот так-то! — сказал он. И, припомнив древнюю легенду, добавил: — В моем возрасте на границе по Рио-Гранде неприлично числить за собой одних мексиканцев!

Такие страшные слова окончательно добили кривлян с воеводой.

Грязь под ногами противно хлюпала и чавкала. Богатырь отошел в сторонку и начал стягивать через голову паутинную кольчугу, чтобы выжать ее досуха, поскольку мало радости будет ночью в мокрой одежде. Симулякр он положил на землю.

Дикий гортанный вопль раздался сзади, и почти такой же вопль откликнулся ему спереди. Богатырь поспешно натянул кольчугу назад, чтобы освободить голову.

Воевода Долболюб лежал в нескольких шагах от него, сжимая в руке толстое копье с широким зазубренным лезвием. Из правой глазницы воеводы торчала стрела, а из леса выезжал на коне, издавая переливчатый боевой клич, Сочиняй-багатур.

— Совсем плохой, совсем глупый, — сказал степной витязь, остановив коня. — Спина повернулся, глаза тряпка закрыл — тебя нагайка учить надо, разве отец не учил?

— На то умные люди и созданы — нас, дураков, учить, — ответил наконец Жихарь.

— Твой куда идет? — спросил багатур. Большое и круглое лицо его было все в синяках и шишках, узкие глаза совсем заплыли — как он только прицелиться сумел?

— В город Вавилон, — честно ответил Жихарь.

— Сам давно туда собиралась, — сказал певец. — Оба-двое пойдем?

— Нельзя, — вздохнул? Кихарь. — Не велено мне туда спутников брать.

Он хотел добавить, что дело-то уж больно опасное, но вовремя спохватился, что такие слова могут только раззадорить настоящего воина — а Сочиняй оказался именно таковым. Другой бы на его месте давно бы уже от радости до Степи доскакал, а то и далее. Поэтому богатырь сказал:

— Направляюсь туда по обету, поклониться могучему царю Вавиле. Нельзя мне ни спутника завести, ни рожи умывать, ни мясного вкушать, пока не дойду. А идти-то мне полагается пешком! А через каждые сто шагов полагается мне вставать на колени и хвалу возносить ихнему халдейскому идолу триста тридцать три раза, ни единожды не сбившись. Надеюсь до седых волос добраться…

— Какой строгий обет! Шибко строгий! Только рожу не мыть легко, а без мяса совсем пропадай!

Степняк соскочил с коня, обшарил воеводу, вытащил кошель, кинжал, с сомнением поглядел на тяжелые латы, взвесил на руке не достигшее цели копье. Монеты из кошеля поделил на две равные кучки. Потом так же деловито принялся развязывать брошенные кривлянами заспинные мешки.

— Еда много! Еда вкусно! — провозгласил он. — Иди сюда — пировать будем, брататься будем…

— Будем, — согласился Жихарь. — Лишний побратим еще никому не помешал.

Он тоже осмотрел содержимое вражеских мешков, натянул чужую сухую рубаху. Она оказалась длинная, до пят — тогда богатырь и штаны определил на просушку.

Потом он грыз у костра вяленую рыбу и проклинал себя за опрометчивые слова насчет мясного воздержания. Но не представать же перед новоявленным побратимом как лжец и клятвопреступник!

— Мой, пожалуй, раньше твой Вавилон буду, — сказал, насытившись, Сочиняй-багатур. — Мой такой глупый обет не давал.

Не стал уж ему говорить Жихарь, что находится Вавилон далеко-далеко — и не столько по расстоянию, сколько по времени.

— Может, встретимся, — сказал он для утешения.

— Как не встретиться? Тому быть непременно, — заявил степняк и достал из засаленных кожаных штанов обломок кости. Обломок он протянул Жихарю.

— Это что такое? — удивился богатырь.

— Твой беда попади — твой свисток свисти — мой приходи, выручай делай! — сказал Сочиняй.

«Оттуда, пожалуй, досвистишься!» — подумал Жихарь, но дар с благодарностью принял, а в отдарок предложил Сочиняю свою долю военной добычи.

— Куда мне такую тяжесть нести! — пожаловался он.

За поздним ужином, затеплив огонь, разговорились по душам. Багатур объяснил, что задержался мало-мало, чтобы набрать подарков для многочисленных жен. Да и в кабаке он здорово поиздержался. Вот и пришлось проехаться по деревням, предлагая жителям защитить их от возможных разбойников. Жители в таких случаях дают защитнику много больше, чем могли бы получить грабители. Правда, потом они почему-то обижаются и назначают за голову отважного заступника хорошую награду. Тут Сочиняю пришла на ум лихая задумка:

— Твоя мой понарошку хватай, понарошку вяжи, тащи на суд. Мой шея аркан надевай, вешать хоти. Твой награда получай, нож кидай, веревка обрезай, вместе беги, деньги двое дели…

— Дело хорошее, — согласился Жихарь. — Крепко придумал. Было бы у меня досужее время, погуляли бы по окрестностям, только некогда…

Водилось у кривлян и хмельное. Сочиняй-багатур раскраснелся, достал свой звонкий кельмандар, настроил… Жихарь тоже воспрял духом, и у костра чуть не до самого рассвета разливались по округе песни — то степные, а то лесные.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Жалобно зарюмял карла и, выходя из комнаты, сквозь слезы проклинал свое житье-бытье.

Иван Лажечников

Если бы люди только знали, какими простыми и доступными всякому способами можно разрешить самые трудные задачи! Многие бы тогда с досады, что сами не додумались, ручки бы на себя наложили. К примеру, золото можно добывать не из руды и песка, а из самого обыкновенного навоза — все равно чьего.

Золото, конечно, получится не слишком крепкое и надежное, оно в конце концов снова обернется навозом, но за это время вполне можно убежать достаточно далеко.

Легко также человеку перекинуться в волка — воткнул нож в пенек, перекувырнулся через пенек три раза, и ты уже при зубищах и хвост поленом. Только ведь найдется нечестный человек, вытащит чужой нож из пенька, и будешь выть на луну до конца дней.

Нетрудно попасть и во Время Оно. Необходимо лишь отыскать Место Оно либо начертить таковое на ровной поверхности, лучше всего на каменных плитах. Надежнее, конечно, отыскать старое, проверенное Место, вырезанное в камне уверенной рукой опытного чернокнижника. Потому что разноцветный мел, каким положено наносить линии, легко смывается дождями и вернуться назад будет затруднительно.

Тайна чертежа хорошо известна детям, а взрослые вырастают и забывают забавы младенческих лет. Но и дети, к счастью, не знают тайны во всех подробностях и тонкостях, просто проводят на земле в пыли прямые линии, пересекают их другими чертами, завершают получившийся рисунок дугой и в дуге изображают солнышко. Только вот число лучей у этого солнышка должно быть не больше и не меньше, чем необходимо, иначе все дети уже поисчезали бы и род людской мог прекратиться. Кроме того, скакать через полученные ровные наделы нужно на одной ноге в строго определенном порядке, и настоящий порядок детям неведом, так что выходит просто игра.

Иногда, рассказывал Беломор, по чистой случайности и достаточно редко, озорникам и озорницам в особенности удается начертить Место Оно без ошибок. И пропрыгать, тоже по случайности, могут так, как положено. Вот тогда-то дети и пропадают неведомо куда на веки вечные, а родители и соседи потом ловят по округе всяких бродяг, обвиняют их в пропаже и разрывают напополам, привязав за ноги к соседним березкам.

«Как просто! — удивлялся Жихарь, мотая головой. — Хорошо хоть, что тайна сия велика есть, иначе все люди, не только дети, сбежали бы от нынешней тяжелой жизни во Время Оно. Постоянно же говорят, что раньше и птицы пели звонче, и пшеничное зерно созревало в добрый кулак, и волк с ягненком на пару шатались по лесу, и вода была мокрее, и валенки теплее, и старики моложе… Хотя нет, старики так и так раньше были моложе…»

Связываться с цветными мелками и в особенности с дорожной пылью было рискованно. Поэтому богатырь не пожалел еще трех дней на поиски старого, проверенного Места Оного.

Бутылки, оставшиеся от Семи Симеонов, Жихарь выгодно поменял в ближайшей корчме на еду, и вышло еды много. От вина же отказался вовсе — правда, скрипя зубами. Но ведь прыгать придется на одной ноге, и телу положено быть послушным.

Какое-то время он посидел в корчме за нечистым столом, прислушиваясь к тому, о чем толковали люди.

Люди толковали о том, что кривляне, навострившиеся в последнее время хозяйничать в порубежных местах, недавно бежали в свою землю, выкрикивая при этом страшные и невероятные вещи. Будто бы поймали кривляне степного грабителя и стали вешать, а степняк приспустил кожаные штаны и неодолимой струёй повалил всех на землю, а потом оттуда же вылетела стрела, пробившая голову воеводы Долболюба. Тело любимого воеводы верные воины не смогли доставить князю, потому что степное чудовище тут же надругалось над трупом, после чего и сожрало его с косточками, так что и хоронить некого. А степняк пригрозил, что затопит всю округу. «Нехорошо, — подумал Жихарь. — Новая слава меня, как погляжу, обходит».

Княжна Карина, продолжали рассказывать корчемные гости, разгневалась на своего жениха, прославленного Невзора, что в Многоборье творятся такие непотребства, и отложила назначенную было свадьбу до лучших времен — то есть до таких, когда все враги будут призваны к порядку, а чудовища посрамлены. Толковали и о странных привычках, появившихся у благородного Невзора. Прозвучало наконец и долгожданное для богатыря слово «подменный»…

«Народ не обманешь! — утешился Жихарь. — Народ, он такой — живо разберет, кто настоящий герой, а кто чужой славой воспользовался… Правда, не очень-то живо, но все-таки…»

Он загрустил, вспомнив княжну. Обычно-то ему хватало двух шагов в сторону, чтобы прочно забыть встреченную молодицу, а тут уже которую неделю точит и точит ум и сердце. Много чего доброго насоветовал ему старый неклюд Беломор, а вот от этакой беды не предостерег — видно, по древности своей и за беду не посчитал…

Потом в корчму завалился бродячий сказитель Рапсодище, старый Жихарев знакомец и собутыльник. Рапсодище его, конечно, не узнал и стал предлагать за еду и выпивку потешить народ. Народ был прижимист и тешиться не хотел — небось не праздник, а простой день, можно и без потехи.

— Глупые вы, — сказал Рапсодище, — Я же вам про Дыр-Танана повествовать не собираюсь. Надоел уже. Разве вы не знаете, что у будетлянского князя Велимира на дворе копали новую выгребную яму и докопались до старых развалин, и было там множество преудивительных ветхих вещей и древних записей? Так что устареллы у меня нынче самые новые, новей не бывает!

Обычно люди привыкли слушать одни и те же россказни по многу раз — менялись только сказители, каждый из которых старался изложить дело по-своему. Новые же являлись только изредка, оттого и были в большой цене. Собравшиеся и согласились охотно.

— Других сказителей, часом, нет среди вас?

Рапсодище обвел мутным глазом корчемных гостей и уставил палец прямо на Жихаря.

— Вот ты, малый, часом не сказитель? Уж больно рожа плутоватая!

Жихарь встал и, запинаясь, начал мычать и блеять столь жалобно, что сразу стало ясно: такой не то что новеллу рассказать — с девкой-то объясниться сможет единственно на пальцах.

Успокоившись насчет возможных соперников, Рапсодище выпил две кружки кряду, заел капустой и перешел к делу. Оказывается, в яме найдены были многочисленные листы, написанные рукой одного из самых известных древних сказителей — Протокола. На этот раз Протокол подарил потомкам «Сказание о Ранее Судимом и Нигде Не Работающем».

Все зашумели, потому что про таких славных героев еще не слыхивали.

Рапсодище, видя душевное настроение, обнаглел и сказал, что на пустой желудок ему будет очень и очень тяжело. Доброхоты тут же оплатили добрый обед и терпеливо потом ждали, пока пузатый сказитель насытится. Не пропадать же деньгам! Сказаний было много, да все на один лад: сидели два друга-богатыря, Ранее Судимый да Нигде Не Работающий, за богатым пиром, и вышел промеж них спор, богатырская разборочка. Хватил Ранее Судимый друга своего вострым булатным ножом, а наутро ничегошеньки не помнил. Потащили к судье победителя, там ему и срок поют.

Менялись только места действия, само же оно повторялось с непонятной, пугающей силой. В некоторых сказаниях, впрочем, одолевал Нигде Не Работающий. Иногда причиной ссоры являлась красная девка по имени Сожительница Последнего, чаще же всего оставалось непонятным, чего эти придурки не поделили.

Когда из беззубого рта Рапсодища полилось девяносто седьмое сказание, некоторые сообразили, что дело нечисто. Сытого и пьяного сказителя стали сперва поколачивать, а потом и откровенно лупцевать. Кое-кто, наоборот, за него начал заступаться…

Жихарь скромно таился в самом углу корчмы и, наевшись как следует, не стал никого задирать и встревать в чужие беседы. К счастью, и его никто не задирал — кому нужен бродяга с безобразной деревяшкой за поясом, у которого даже медных денег нет, чтобы расплатиться. Витязи ведь бутылки не сдают!

Он встал, вежливо и по-тихому поблагодарил корчмаря и вышел вон. Никто из оставшихся в драке ему даже не посмотрел вослед, а если бы посмотрел, то непременно заорал бы: «Эй, парнище, ты в которую сторону наладился? Туда ведь нельзя!»

Туда, куда направился Жихарь, свернув с большака, и вправду было нельзя. Ни один житель Многоборья, ни один кривляний, будь он в здравом уме либо расточив оный, никогда и ни за какие посулы не пошел бы в сторону.

Семивражье — местность сильно пересеченная и пользующаяся черной да худой известностью. Была, правда, от Семивражья и некоторая польза, поскольку располагалось оно как раз на границе многоборских и кривлянских земель и охраняло оба княжества друг от друга лучше всякой богатырской заставы.

Оттого на этом направлении застав и не держали. И даже троп туда не торили.

Когда-то туда вела дорога, и не простая, а мощеная, каких в здешних краях не устраивали вовсе. Но все булыжники уже давно повыворотили и растащили — понятно, там, куда осмеливались зайти. А сквозь оставшиеся проросла трава и даже небольшие деревца.

Когда-то через все семь оврагов перекинуты были семь мостов, и не висячих да болтающихся, а на высоких опорах, вкопанных глубоко в землю, так что никакое половодье не могло их поколебать. Самые смелые или невежественные, бывало, доходили до первого моста и поворачивали обратно: какая-то сила перебила опоры, перекрутила прочный деревянный настил, рассыпала и каменную подушку у ближнего края. Что делалось на дальнем краю, было уже не видно из-за густых ветвей. Некоторые пытались перебраться через овраг просто по низу, но никто из этих пытал назад уж больше не возвращался.

О таких гиблых местах слагают обычно разные сказания: бился, мол, там Ваня Золотарев с зубастой Энтропией, вот он ее и вбивал семикратно в сырую землю, а следы остались навечно; или, мол, стоял там дворец о семи островерхих башнях, а в каждой башне царил свой владыка с войском и обслугой, да чего-то они между собой не поделили, пожелали друг дружке провалиться, а пожелания взяли да в одночасье сбылись; но нет — не сложили про Семивражье таких сказаний почему-то, ничем не объяснили для себя люди его появления на свет, и от этого молчания было еще страшнее.

И в Многоборье, и в Кривляний на земных чертежах это место никак не было обозначено. А возможно, и было, только потом сведущие люди соскребли его с пергаментов, чтобы никому не вздумалось туда прогуляться.

…Вскоре и трава перестала путаться под ногами, и деревья как-то начали меняться. Жихарь шел не глядя по сторонам и не оглядываясь — ему показалось, что кто-то движется следом. Ну не то чтобы движется, а высматривает, вытрапливает, выслеживает. Но то мог быть здесь и не зверь, и не человек. Высматривать могло само место.

Наверное, сверху Семивражье могло показаться обычным лесом — правда, несколько угрюмым. Теперь же богатырь увидел и понял, чем оно от остальных было наотлику. Увидел и ужаснулся, только отступать уже не стал: и стыдно, и поздно.

Вместо травы под сапогами бесшумно вминался мох — не веселый, зеленый, и не суровый, седой. Бурый мох, а на кончиках красный… Такой же мох покрывал стволы и ветви деревьев, на которых листьев уже давным-давно не было.

Всякий звук в этом мохе увязал, и тишина стояла такая, что мнилось: заголоси сейчас даже знакомая лесная птаха кукша — и сердце от внезапности разорвется.

Знать Жихарь не знал, а чуять чуял: если на этой мягкой постели уснуть, то никогда уже не пробудишься; мало того, не найдут даже костей. Если тронуть дерево незащищенной рукой, то тут возле него и останешься с теми же последствиями. Да еще от моха шел какой-то дурманящий смород, то ли мерзкий, то ли приятный. А спина все ощущала чей-то взгляд. Дойдя до первого оврага, богатырь остановился. Здесь ему ничем не могли помочь уроки Беломора. Дырявая голова у старика совсем стала!

Он вытащил из-за пояса Симулякр и воззрился на Умный Меч с надеждой.

— Ну, видишь, глупый я, глупый. Тебе за двоих, значит, думать придется.

Симулякр дрогнул в руке и стал быстро-быстро вытягиваться в одну сторону.

— Ага! — понял Жихарь. — Ну ты умница!

Умный Меч вытягивался да вытягивался, не теряя в толщине и не прибавляя в весе. Не диво перекинуть через овраг длинномерную лесину, диво ее в руках удержать…

Вот дальний конец Симулякра достиг другого края и сам собой там как-то закрепился. Жихарь положил Симулякр на мох, и Умный Меч словно там корни пустил, не деревянные, но стальные.

Лазить по веревке либо лесине умеет любой мальчишка, не говоря о дружиннике. Если ты мал весом — перебирайся на одних руках, а коли грузен — помогай и ногами. Жихарь лез-лез и не утерпел — глянул вниз. Увидел там такое, отчего вся недавняя корчемная пища тут же изверглась и полетела на дно оврага, где ее, конечно, ждали. Чуть не сорвался богатырь — так его крепко выполоскало.

Больше он своему любопытству воли не давал, добрался до противоположного края, перебросил ноги на мох, стараясь не коснуться его руками. Удалось кое-как подняться.

— Всякое видел, — сказал он сам себе. — Даже игошей, кикиморивых младенцев, наблюдал — но чтобы такая пакость!

Оврагов, на счастье, оказалось не семь, а всего три. То есть было их все-таки семь, но следующие четыре располагались уже на кривлянской стороне. Промеж ними и поместили Место Оно.

В другое, досужее время Жихарь не удержался бы полазить по развалинам, пошарить в подземельях, как следует разглядеть выбитые в камне рисунки и руны, но сейчас ему хотелось убраться отсюда — то есть попасть во Время Оно.

Он быстро нашел рисунок на плитах, заострившимся концом Симулякра прочистил впадины в камне. Вокруг плит и между ними росли различные непростые травы — не так много, как на Разнозельной Делянке, но все-таки. Была травка с ласковым названием «бараньи мудушки», но она пока Жихарю без всякой надобности, и нужда возникнет лишь лет через сорок — если до этого времени дожить. Качала длинными листьями закалым-трава — испив отвара из нее, человек попадал куда-нибудь налево, где мог заработать хорошие деньги.

Много чего росло полезного, да недосуг было со всем этим возиться. Хотя впоследствии, несомненно, придется раскаяться…

Он сразу не полез в рисунок: сперва поучился в сторонке, повторяя про себя заветные слова и сопрягая их с прыжками вперед, назад и вбок. Все это повторил он раз десять и только тогда ступил на камень. Раз, два, три, четыре, пять, шесть…

Последние слова заклинания:

И с разбегу, и на месте,

И двумя ногами вместе!

После чего закрыл глаза и без страха полетел туда, куда потащило.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В Купянском уезде Харьковской губернии в 1872 году пронесся слух, что один крестьянин встретил Пятницу, за которою гнался черный черт, — и теперь все крестьяне празднуют этот день как воскресенье.

«Сибирские ведомости»

…Если долго идет дождь — долго-долго, так, что становится невтерпеж и дороги обращаются в грязевые реки, а тропки в лесу соответственно в грязевые ручьи, когда всякая колдобина или ямка предстает небольшим прудом или даже озерцом, когда земледелец, поначалу радовавшийся дармовой воде, начинает злиться и покрикивать ни за что на скотину и домочадцев, есть верный способ прекратить потоки и заткнуть хляби небесные.

Для этого надо выбрать всем миром молодца посмелее и послать его в лес, предварительно обув его в самые лучшие и прочные сапоги во всей деревне, надежно смазанные от сырости салом и дегтем. Кроме того, ему надо отдать, не пожалеть лопату — пусть даже лопата новая, из дорогого железа. Деревянная тут не подойдет.

Молодец, если он не полный дурак, пошарится-пошарится по лесу да и выбредет в конце концов к избушке бабы-яги, поедучей ведьмы. Не той, которую в своем трудном детстве зажарил заместо себя маленький Жихарка (или, как теперь говорят в Многоборье, маленький Невзорушка), а другой — сестрицы ее или какой иной родственницы.

Если поедучая ведьма по случаю дождя отсиживается в избе и ждет погоды, тогда худо. Тогда молодцу волей-неволей придется вступить с ней в смертный бой ради жизни на земле, и неизвестно, чем этот бой закончится, потому что молодцу на грязи да мокрой траве скользко, а баба-яга может свободно летать вокруг него в ступе и лупить пестом по башке, по плечам, по всему, куда попадет.

Если же окаянная старушка окажется в отлучке, облетая окрестности или гостя у кикиморы, или молодец все-таки сумеет сбить на лету ступу и успокоить ведьму черенком лопаты — тогда все в порядке. Тогда достаточно забросить лопату на крышу избушки — и дождь надолго прекратится.

…В здешних краях на крыше бабы-ягиной избушки лежала, должно быть, не одна лопата, а десятка два. Если не сотня. Потому что дождя тут, судя по всему, не было никогда. И быть не могло.

А ежели какая влага и капала часом с неба, так испарялась, не успев долететь до раскаленной поверхности.

— Предупреждать надо! — завыл богатырь, увидев, где очутился.

Крутом, сколько глаз достигал, простирался беловатый мелкий песок. Над песком гулял ветер. Из-за этого песок воображал себя морем: покрывался где мелкой рябью, где покрупнее, а где громоздил высокие валы.

Жихарь вздохнул, присел, достал из-за пояса Сишулякр. Тот упал на песок, покрутился, указал направление, после чего превратился в зонтик наподобие того, что носил с собой славный побратим, бедный монах по имени Лю Седьмой.

Надо было спасибо сказать и на этом. Потому что солнце здесь было раза в два крупнее, чем над Многоборьем, и жарило раза в четыре сильнее. Делать нечего — пришлось брести.

Можно было считать шаги, можно было петь во все горло песни, покуда глотка не пересохнет, можно было рассказывать себе самому новеллы и устареллы.

Ничего этого делать не хотелось, поскольку Жихарь мгновенно и неожиданно устал. Сразу захотелось пить, благо воды было в избытке, но он знал, что в походе нужно терпеть до последнего. Хотя раньше в пустыне ему хаживать не приходилось. Вот в безводной степи оказаться привелось. Вряд ли тут большая разница.

Потом, когда солнце окончательно залютовало, он вспомнил, что знающие люди советуют в песках идти по ночам, а днем надо отсыпаться, зарывшись в песок. Увы, в этом песке было впору яйца запекать, но не собственные же!

Ветер заносил песчинки под одежду, в сапоги, каждая складка сразу превратилась в лезвие, уязвляющее тело. Хорошо хоть, на любом привале есть возможность облить себя озерной водой.

Он прошагал остаток дня, никого вокруг себя не видя и слыша только свист ветра. Дорог в пустыне не водится, есть, как и в степи, должно быть, караванные тропы, идущие от колодца к колодцу, но они видимы и ведомы только тем, кто здешние края знает столь же хорошо, как Жихарь многоборские леса.

Может, и водится тут какой хозяин — Пустынник или Песчаник. Любопытно, как он выглядит? Такой же, наверное, белесый, как песок, высохший, злобный, как здешнее солнце. С таким не договоришься по-хорошему. Разве что в кости с ним сыграть на песок и весь его выиграть?

Жихарь достал из мешка сухарь, размочил его водой, нацедив из уголка дареного платка, и сжевал. На зубах скрипело и хрустело.

Ночь пала сразу, и стало неожиданно холодно. Тут и в горячий песок самое время спрятаться…

Спал богатырь плохо и вполглаза, хоть и знал, что вместе со сном теряет силы.

«И чего я степняка не прихватил? — сокрушался он. — Мало ли что Беломор положил запрет! На запрет ведь тоже можно кое-что положить, после чего он станет недействителен. Сочиняй пел бы свои бесконечные песни, я бы его всяко подначивал. Он бы высмеивал наши обычаи, я — ихние, и дорога показалась бы вполовину. Да и ночь можно было бы поделить, чтобы один сторожил на всякий случай…»

Сторожить было не от кого. Правда, утром Жихарь обнаружил на груди пару скорпионов и небольшую змейку, но он хорошо понимал живую тварь и знал, что забрались они туда вовсе не с целью напугать или укусить, а просто захотелось зверюшкам погреться. Если бы змейка была побольше, он бы ее съел — дружинник в походе должен есть все, что шевелится, если другой пищи нет. Съеденной при этом обижаться не полагалось: чай, видела, куда лезла.

К утру вернулось и чувство, что кто-то за ним смотрит, кто-то за ним идет. Богатырь долго озирал окоем из-под ладони, но на рубеже неба и песка воздух дрожал и зыбился: то ли есть кто там, то ли нету никого — неведомо.

Все-таки старик знал, куда собирал богатыря: тонким полоскам вяленого мяса ничего не делалось и при такой жаре, а соли Беломор положил целый березовый туесок.

«Сам бы я не догадался», — сказал себе Жихарь, хоть и знал, что соль из тела выходит вместе с потом и человек от этого в конце концов умирает. Кровь-то ведь соленая, а тут она становится жидкая и ни на что не годная. Вот и надо ее подсаливать из запасов.

Наконец впереди что-то показалось. Дерево какое-то, потом второе, потом крепостная стена с башнями по углам… Возле ворот толпятся люди, верблюды и овцы, стражники поблескивают доспехами…

— Вот и Вавилон, — сказал богатырь. — А я-то думал…

Он взял зонтик-Симулякр и положил на песок. Меч-разумник сложился в прежнюю палку, покрутился — и показал совсем в другую сторону.

— Не Вавилон, — сказал богатырь. — А я-то думал… Но дойти все-таки надо: верблюда, скажем, того… прикупить…

И пошел, невзирая на то что Симулякр, обернувшись посохом, стал путаться под ногами и всячески мешать.

— Такого уговору не было, чтобы пешком мучиться! — сказал Жихарь. — Вот добуду верблюда, тогда и пойдем в необходимую сторону.

…Город пропал в ту самую минуту, когда, казалось бы, должно было послышаться овечье блеяние и стражничья матерщина.

Про пустынные мороки богатырь слышал, но сам никогда не видел, оттого и поверил. Всякое чудится путнику в песках. Может он увидеть даже море с большими кораблями под высокими мачтами, может узреть древний храм с позолоченными куполами, даже родную деревню, случается, люди видят — да только потом грызут с досады песок.

Настоящий морок — это не какие-нибудь Мнимые Понарошки, которыми Жихарь пугал своего побратима Яр-Тура в предыдущем походе. В последующие дни мороки привязались к богатырю, как к родному человеку, и не оставляли его надолго.

Сперва он увидел, что из песка торчит человеческая голова — бритая, смуглая и мычащая какую-то песню.

— Здорово, — сказал Жихарь. — Надолго обосновался?

Вместо ответа голова стала пухнуть, пухнуть, стала в три человеческих роста величиной, обросла густой бородою и увенчалась нарядным дорогим шлемом.

Голова сделала губы дудкой и принялась с огромной силой дуть в сторону богатыря.

— Заткни пасть, Мироедина! — рявкнул богатырь, с трудом удерживаясь на ногах. — Сейчас в ухо заеду!

Голова испугалась, послушалась, как бы покрылась инеем и льдом, потом еще шире разинула пасть. Из пасти по ледяному языку поехали хохочущие ребятишки. Несмотря на жару, одеты они были по-зимнему. Доезжали до песка и пропадали.

— Привидится же такое! — сказал Жихарь, хотя все еще было впереди.

И точно — впереди кто-то двигался. Богатырь прищурился, напрягая правый глаз, и узнал зверя камелеопарда, сиречь жирафа. Такого он видел в зверинце при дворе то ли Нахир-шаха, то ли Елдым-хана. Только там жираф мирно пасся на лужайке, объедая с деревьев самые верхние листья, а тут бежал рысцой и при этом горел — с длинной пятнистой шеи срывались языки пламени.

Следом за жнрафом шел мужик, долговязый и с круглыми от удивления глазами. Усы у мужика загибались вверх красивыми колечками. Впереди себя мужик вел на цепочке громадного морского рака. Богатырь давно мечтал завести у себя на лице подобные усы, поэтому он побежал к мужику за советом. Но мужик давать совета не стал и сгинул вместе с жирафом и раком.

Потом еще много кто попадался Жихарю на пути. Не все мороки пропадали сразу — иного можно было даже тряхнуть за грудки, но толку от этого все равно не было. Встречались в песках и кости — совсем настоящие. Много тут народу загинуло и скотины загубило.

Возле высохшего колодца богатырь чуть не споткнулся об ящик. Ящик был глухой, с редкими дырочками. В ящике кто-то жалобно блеял.

— Барашек! — умилился Жихарь и хотел было освободить пленника, но ящик тоже оказался мороком.

Чтобы окончательно не спятить от бешеного солнца, богатырь стал вспоминать наставления Беломора.

Во Времени Оном, учил старик, может быть всякое. Там и время идет по-другому: год за три. И обычному человеку задерживаться здесь никак не надо. И называть себя следует чужим именем. А вот проявлять себя как раз ничем не следует — прославишься каким-нибудь подвигом, вот Время Оно тебя к себе и прикует навечно, станешь древним героем и домой никогда уже не воротишься.

«Как же мне тогда, дедушка, Вавилонскую башню-то порушить? — спрашивал Жихарь. — Это ведь, сам понимаешь, подвиг, а не что-нибудь там!»

«Не знаю, — честно признавался Беломор. — Постарайся как-нибудь незаметно это сделать. Чтобы она сама, к примеру, рухнула…»

Но до Вавилона еще следовало добраться. Незримый преследователь тоже не уставал, хотя явно и не показывался.

В какой-то миг среди прочих призрачных видений Жихарь узрел и родной Столенград во всех подробностях. Княжна Карина стояла на крепостной стене и командовала дружиной, отбивавшей натиск кривлян. Кривляне на стену лезли неохотно. Богатырь Невзор почему-то был не в первых рядах защитников, а сидел у себя же в кабаке и за свой же счет угощался!

Припасы в мешке подошли к концу. Пустыне же никакого конца не было. Может, его не будет и до края света…

Неделю Жихарь шел или три — он сам не знал и не считал. И когда в очередную ночь увидел вдалеке огонь, то по привычке принял его за морок и только потом сообразил, что ночью мороки не ходят. Значит, огонь настоящий и разожгли его люди. Богатырь встал, напился воды и стал потихоньку подбираться к далекому огоньку.

Пустыня и вправду кончилась. Полный месяц осветил высохшее русло реки. Даже кусты кое-какие торчали по берегам. И высохло русло сравнительно недавно, почва была еще влажной. До костра было рукой подать.

«Не перепугать бы людей сдуру», — подумал богатырь, но тут его кто-то крепко обхватил сзади за плечи.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Дом — не тележка у дядюшки Якова!

Николай Некрасов

Всякий дружинник знает, что состязаться в борьбе лучше всего со своим же братом-дружинником. Сегодня твоя возьмет, завтра — его, и никому не обидно.

А вот связываться с кузнецом, к примеру, уже куда накладнее. Потому что сила бывает разная. И та, что нажита в непрестанных воинских упражнениях и укреплена в многочисленных походах, может уступить той, которая накопилась у наковальни. Можно, конечно, одолеть и кузнеца, если помнить, что у него левая рука куда слабее правой. Вот под нее и следует работать.

Хуже всего обстоит дело с землепашцами, поскольку их сила исходит непосредственно из матушки сырой земли. Лядащий на вид мужичонко, бывало, повергал на землю опытнейших бойцов. Поэтому лучше сделать вид, что невместно дружиннику бороться с мужиком, — тогда хоть не опозоришься. Не всегда поможет против силы бойцовская ухватка.

…Сила, с которой столкнулся Жихарь на долгожданном краю пустыни, была как раз такая — мужицкая, земляная, цепкая, ухватистая, неистощимая. Еле видимый в тусклом свете тонкого месяца противник сопел, приговаривал что-то непонятное, силился повалить богатыря на песок.

Поначалу-то, захваченный сзади, Жихарь собирался перекинуть напавшего вперед и грохнуть оземь — пусть-де его собственным весом пристукнет. Не вышло. Вот они и топтались туда-сюда, ломая друг другу плечи.

— Чего тебе надо-то, человече? — время от времени спрашивал богатырь, но противник, видно, не понимал его и все бормотал по-своему.

«Если до зари с ним не управлюсь — задавит он меня», — решил Жихарь, собрал все как есть силы, извернулся, ухватил противоборца за мощную ляжку и дернул изо всех сил. В дружине этот прием назывался «корчевание дубовное».

Противник рухнул наземь, увлекая за собой богатыря. Они катались по песку, и незнакомец все что-то говорил, говорил. Покуда богатырь не начал кое-что понимать. Это был язык царя Соломона.

— Не отпущу, покуда не благословишь! — вот что толковал незнакомец всю ноченьку.

— Будь ты неладен, блин поминальный! — воскликнул Жихарь. — Так бы сразу и сказал — благослови! Благословляю!

С этими словами облегчения он заехал незнакомцу в ухо.

Тот разжал смертельные объятия, откатился в сторону и встал на колени.

— И весь мой дом благослови, господин!

— Благословляю, — согласился Жихарь. — Жалко, что ли?

— Наречешь ли меня не Иаковом, но Израилем?

— Сколько угодно, — сказал Жихарь. — Только зачем драться-то?

— Буду ли побеждать человеков? — не унимался борец.

— Будешь, — вздохнул Жихарь. — Тебя еще малость поднатаскать — равного в мире не сыщешь, хоть по ярмаркам бороться води. Ты с ума сошел, Яков, или как тебя там? Ведь я тебе, дураку, ногу мог из сустава напрочь выдрать — ты хоть это понимаешь?

— Скажи мне, кто ты, господин?

— Сперва давит, потом имя спрашивает, — проворчал Жихарь. Тут он вспомнил, что имени здесь называть не следует.

— Я… — сказал он, — ну… словом, кто есть, тот и есть. Тебе не надо знать.

— Я понял, господин! — в великой радости воскликнул Иаков-Израиль. — Ты — Сущий еси?

— Аз есмь маленько! — важно подтвердил богатырь. — Я не только сущий, правда, я еще и едящий, и пьющий — если поднесут в меру.

Светает в пустыне быстро, и теперь Жихарь смог как следует разглядеть ночного супостата.

Супостат был много постарше богатыря, в его красивой черной бороде густо переливалась седина. И в плечах он был пошире, и ростом повыше — как только Жихарь с ним управился? Он помог Иакову встать. Тот, прихрамывая, сделал несколько шагов.

— Эх, дядя, дядя, — укоризненно сказал богатырь. — Покалечил я тебе ножку-то. А вольно ж тебе задирать кого ни попадя! И ведь не юнец, поди, семья небось есть?

Семья у Иакова оказалась такая, что Жихарь присвистнул. Человек сто, не меньше, мужчин, женщин и детей повылазили из драных шатров, раскинутых вокруг костра. Это не считая многочисленных овец и верблюдов. Верблюды ревели, женщины тоже. Видимо, не чаяли больше увидеть Иакова живым.

— Крепко живешь, — только и сказал Жихарь. — А кто над тобой княжит, кто защищает, кому дань платишь?

— Никто надо мной не князь, — гордо сказал Иаков. — А защита моя — Господь мой!

С этими словами он распластался перед Жихарем. Богатырь смутно почувствовал, что его тут принимают за кого-то другого. Ну да это неплохо.

— Простри руку свою над домом моим! — потребовал Иаков.

— Чего с рукой сделать? — не понял богатырь.

Иаков досадливо крякнул, встал и показал бестолковому гостю, как надлежит простирать руку.

— Благослови… — снова заныл он. Жихарь понял — пока тут всех как следует не благословишь, жрать не дадут. Поэтому он безропотно вытянул вперед обе руки и терпеливо ждал, пока Иаков подведет под Жихарево благословение весь свой многочисленный род.

— Се — старшая моя жена Лия…

Лия была такая страшная, что богатырь расхотел жениться когда-нибудь вовсе, даже на княжне Карине.

— Се сыновья от нее — Рувим, Симеон, Левий, Иуда, Иссахар и Завулон…

— Здоровенные у тебя сыновья, — сказал Жихарь. — Они и без благословения небось голодными спать не лягут — из зубов у кого-нибудь выхватят.

— Се — любимая моя жена Рахиль…

Рахиль несколько примирила богатыря с женским родом и очень выразительно глянула из-под платка.

— Иосиф и Вениамин, Дан и Неффалим, Гад и Асир… Ну, последние четверо, правда, от рабынь.

Жихарь рабства не любил и нахмурился.

— Ну, это у меня не совсем рабы и рабыни, не как у фараона. Просто прибьется человек к моему дому — как откажешь? И равных прав с домочадцами ему тоже не полагается…

Иаков долго водил гостя вдоль шатров, потом среди стада. Наконец был благословлен последний осел. Только тогда патриарх повел богатыря в свой шатер, где на ковре уже дымились многочисленные блюда.

Жихарь ел, ел, ел, пока не уснул тут же, на ковре. Как с него снимали сапоги и укладывали — он уже не слышал.

Во сне ему привиделась лестница от земли до неба, и не какая-нибудь там приставная, нет — основательные каменные ступени. По лестнице, вздыхая и вытирая мокрый лоб, поднимался Иаков. А сам Жихарь стоял наверху и обещал гостеприимному хозяину с три короба — и того, и сего, и пятого, и десятого. Обещал силу, могущество, долголетие, удачу… Во сне, известное дело, язык без костей, и за подобные обещания человек отвечать ну никак не может. Иаков же всему верил и кланялся болтуну на каждой ступени. «Хватит врать человеку», — подумал Жихарь и проснулся.

Все семейство Иаковлево сидело у входа в шатер и молча, с великим почтением наблюдало, как богатырь открывает глаза, как потягивается с хрустом…

Жихарю сделалось неловко — особенно после того, как потянула его природа куда-нибудь в сторону, в кустики…

— Э! — хлопнул он себя по лбу. — Да ведь у меня еще собаки не благословлены!

Он вскочил, промчался мимо, на ходу желая всем доброго утречка, — и прямиком бросился в кусты, где, по его мнению, и находились неблагословленные собаки.

Потом ему поднесли умыться — две пригоршни воды в глиняной миске.

— Ручей пересох, — объяснил Иаков. — Теперь придется сняться и следовать дальше, искать воду…

— Не придется, — объявил Жихарь. Ему и в самом деле хотелось еще денек поваляться на коврах под опахалами, отдохнуть и отъесться как следует. — Я мастер воду добывать…

Он снял с шеи наговоренный платок, наполнил огражденное камнями малое озерцо источника, потом велел подходить с бурдюками и кувшинами.

— Если бы у меня был такой платок, — вздохнул Иаков, — я бы сидел себе спокойно на верблюжьей дороге и собирал серебряные сикли…

— Я бы тоже сидел, — заверил его Жихарь. — Да времени нету. Нужно мне поспешать в город Вавилон…

— Ой-ой, — сказал Иаков. — Лучше бы тебе, господин, обойти тот город стороной: нечестивы жрецы вавилонские и гордыни преисполнены. Всякого путника хватает конная стража, ставит ему рабское клеймо и отправляет строить дерзновенную башню. Построим, говорят, башню от земли до неба и сделаемся как боги… Еле ноги унесли мы из того Вавилона.

— Я им настрою, — пообещал Жихарь. — Век моей работы не забудут…

— А все же обойди его, и благо тебе будет, и долголетен будешь…

— Не могу, — сказал Жихарь. — Пославший меня видит дальше меня. Кроме того, и слово богатырское дадено…

Тем временем в жертву гостеприимству Иаковлеву принесли еще двух баранов. Жены и рабыни хозяина ухитрялись из одного и того же мяса приготовить два десятка не похожих друг на друга блюд. Были еще незнакомые сладкие плоды и напиток сикера, мерзкий как по названию, так и по вкусу. Больше всего он напоминал прокисшее пиво, но в голову ударял надлежащим порядком.

Дождавшись, покуда гость насытится, Иаков начал рассказывать свою печальную историю о том, как некогда встретил у колодца маленькую Рахиль и сразу влюбился в нее, и нанялся к отцу Рахили, хитрющему своему дядюшке Лавану в работники, и волохал, как на каторге фараоновой, семь годочков, после чего ему привели страшноватую Лию и не велели жаловаться, поскольку старшую сестру выдают замуж вперед младшей.

Жихарь сочувственно кивал. Он сам-то в батраках вроде и недолго проходил, а показалось за десятилетие.

Следующие семь лет бедолага Иаков отрабатывал уже непосредственно за Рахиль, но подлецу дядюшке и этого показалось мало и работника терять не хотелось. К четырнадцати годам трудов праведных прибавились еще шесть — уже за приданое. Потом могучее терпение Иакова иссякло, и он бежал с женами, с добром и домашними богами…

— Правильно сделал, — сказал Жихарь. — Зря только двадцать лет ждал. Я бы сразу девку в охапку — и ходу…

— Так для чего же ты, господин, тогда мне этого не сказал? — простонал Иаков. — Сделал бы мне откровение во сне…

Не стал уж богатырь говорить вечному трудяге, что двадцать лет назад ходил под стол пешком и никому ничего доброго посоветовать не мог. Но всю эту историю он уже когда-то слышал…

Точно: во время гостевания у племени адамычей царь Соломон излагал свое бесконечное родословие, и в предках у него как раз этот самый Иаков и значился… И не одни труды за ним числились, были и неблаговидные, даже по Жихареву нестрогому разумению, поступки…

— Какое тебе откровение, дядя, — сказал Жихарь, — когда ты родного брата обманул, дурниной его воспользовавшись? За чечевицу первородство купил? Эх, был бы у меня родной братец — я бы его почитал, берег от беды…

Иаков поперхнулся сладким плодом и, кашляя, повалился на колени.

— И батюшку слепошарого обманул, — продолжал богатырь свои обличения: приятно ведь и лестно молодому парню поучать и стыдить матерого мужика. — Вытянул из старика братнино благословение… Вот хлюзда на правду и вывела, нашелся и на тебя хитромудрый Лаван…

— Все так, господин, истину вещаешь, — бормотал Иаков, не поднимая головы от стыда.

— Ладно, — заключил Жихарь. — Дело прошлое. Грех да беда на кого не живет…

— Один ты без греха! — возрыдал Иаков.

— Один я, — охотно согласился богатырь. — Разве что когда выпить лишнего могу, а так — ни-ни…

Бедный Иаков в своем раскаянии дошел до того, что полез в самый дальний сундук и достал оттуда запечатанный глиняный сосуд, в котором плескалась не поганая сикера, а настоящее крепкое и душистое вино.

— Тако праведные поступают! — похвалил его Жихарь. — За это сделаю тебе некоторое пророчество: будет у тебя в потомках могучий и премудрый царь. Правда, тоже хитрован добрый…

Жихарь вспомнил, как они с Яр-Туром, состязаясь в силе, таскали на плечах царя Соломона туда-сюда по дороге, и захохотал.

— Строг ты, господин, но и милостив, — заметил Иаков.

— Я отходчивый, — сказал богатырь. — А теперь растолкуй-ка мне, дядя, как добраться до Вавилона побыстрее?

— А разве тебе не ведомы все пути земные? — удивился Иаков.

Жихарь чуть не пронес чарку мимо рта.

— Мне-то ведомы, — сказал он наконец. — Это я тебя испытываю — неужели не понимаешь?

Иаков, наморщив лоб, начал на песке рисовать палочкой дорогу в Вавилон, но только сам запутался и Жихаря запутал — видно, во Времени Оном люди еще не научились толком создавать чертежи земные.

— Дам тебе проводника, — решил Иаков.

— Племя твое невелико, — сказал Жихарь, надеясь на указательные свойства Симулякра. — Каждый человек на счету. Нападут враги, так никакой меч не лишний…

— Да нет, — вздохнул Иаков. — Есть у меня как раз такой, как бы сказать, лишний человек. Прибился по дороге. Выдает себя за пророка, а сам приворовывает помаленьку. Дурно влияет на младших сыновей — Гада и Асира. Отдаю его тебе головой и не скажу, что с кровью отрываю его от сердца моего…

— А чего он пророчествует? — полюбопытствовал Жихарь.

— Да как все пророки — всякую гадость! — махнул рукой Иаков. Потом хлопнул в ладоши и велел позвать своего лишнего человека.

Искали его довольно долго — ладно хоть кувшин был объемистый.

Наконец притащили и пророка. Нос у того был здоровенный, как у самого Иакова, зато остальное тело много мельче. Из-за этого пророк, если поглядеть сбоку, походил на небольшую виселицу.

— Зовется сей муж обмана Возопиил, — сказал Иаков. — В бою на него надежды нет: помнится, когда настиг нас мстительный Лаван со своими людьми, так этот лайдак спрятался под бабьими юбками…

— Учить мужеству будем… — сказал Жихарь.

— Подкосятся колени ваши, — пригрозил Возопиил, размахивая носом. — Засохнет семя ваше, паутиной покроются мозги ваши, дети ваши вырастут пьяницами и хакерами, жены ваши раздерут одежды свои и облачатся в рубище от Кардена бар Диора…

— Что-то я его плохо понимаю, — сказал Жихарь.

— А мы вот такое вынуждены выслушивать каждый день! — всплеснул могучими руками Иаков. — Он много непонятных слов говорит: диаспора там, холокост… Прости, господин, что не могу отправить с тобой одного из сыновей моих. А этот, боюсь, будет тебя до Вавилона вести по пустыне сорок лет…

— Это мы еще посмотрим, кто кого будет по пустыне водить сорок лет, — сказал Возопиил. — Лысина покроет темена ваши, снидет мерзкая аденома на простаты ваши… Горе тебе, Вавилон, город крепкий!

— А вот это он справедливо заметил, — сказал Жихарь. — Я тоже ничего хорошего для Вавилона не предвижу.

— Иногда угадывает, — пожал плечами Иаков. — Да и то сказать: ежели все время накаркивать беду, непременно угадаешь… Господин, неужто ты на него вино собрался переводить?

— Нам же с ним еще не один день шагать, — сказал богатырь. — Так полагается. Ты с ним по-доброму-то пробовал?

— Их у нас, пророков, вообще-то камнями побивают, — ответил Иаков. — Обычай такой. Хотя без них тоже скучно.

— Яков Исакич, — проникновенно сказал Жихарь. — Ни в жизнь не поверю, чтобы у тебя один такой кувшинчик был. Я хоть и не пророк, но чувствую, что до-олго мне теперь не придется погулять да посидеть с хорошими людьми…

Тут в шатер ворвался мальчонка, подбежал к отцу и зашептал ему что-то на ухо.

— Востроглазый ты у меня, Иосиф, — сказал Иаков. — Слышишь ли, господин: сын мой заметил всадника на горизонте. Показался, мол, всадник и скрылся…

— Всадник? — вскинулся Жихарь. — Да нет, помстилось, видно… Всадник… Кто же по пустыне на коне мог проехать?

— И я так думаю: кто? — сказал Иаков.

— За тобой следует всадник! — торжествующе вскричал Возопиил и показал неумытым пальцем на Жихаря. — Неотвязно следует!

Жихарь вспомнил черного отравителя, мнимого племянника Яр-Тура, и по спине побежали мурашки, прогнать которые мог только глоток доброго вина.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Теперь ты будущее знаешь? Обаятель, я на костре велю сжечь тебя.

Николай Полевой

— Ты думаешь, почему тебя ночью не задушили из-за этого платочка? — сказал пророк Возопиил, когда они с Жихарем уже достаточно удалились от Иаковлева становища. — Потому что я караулил, вот почему! А то бы запросто задавили.

Богатырь внимательно посмотрел на новообретенного спутника и проводника.

— Это ты-то караулил? Да ты пьян без памяти валялся! Разве я не знаю, что ни в одном народе гостя не трогают? И охота тебе на людей напраслину возводить? Вот на дороге путника, пожалуй, ограбят запросто, а гостя нипочем. Я, считай, полмира прошел: имею понятие…

— Люди все сволочи, — сказал пророк. — Поэтому я им и предвещаю всяческие несчастья. Дело верное!

Перед уходом Жихарь еще раз щедро поделился с хозяином водой, которая в этих местах — стоила всякого вина, с благодарностью принял подорожные припасы и вообще расстался с Иаковом в самом лучшем расположении духа. Кроме всего прочего, Иаков пообещал присмотреть за таинственным всадником, буде он появится в становище, и, в случае чего, направить преследователя по ложному пути.

Несмотря на мрачные вещания пророка, вдвоем идти было все-таки веселее, тем более что и дорога под ногами обнаружилась вместо надоевшего песка и мороки, несмотря на жару, более не привязывались: должно быть, Возопиил отпугивал их своими черными словами.

Возопиил был еще не стар, обошел все окрестные города, перепробовал всякие ремесла, из которых самым непыльным признал прорицательство. Успел он, по его словам, даже послужить в халдейском войске. Во всяком случае устав этого войска он знал наизусть:

— …Статья десятая. Истинно говорю вам: ежели салага обманет дедушку, да снидет он в сортир зловонный с единою разве щеткой зубовной и там, во мраке и тьме кромешной, сугубо и трегубо оплачет юность свою окаянную!

Статья одиннадцатая. Истинно говорю вам: ежели салага, мучимый гладом, пожрет дедушкину долю пальмового масла, да отдаст он потом триста шестьдесят пять долей своих в течение года!

Статья двенадцатая. Паки и паки говорю вам, племя жалкое и презренное, салажней зовомое: скорее тигр подружится с ягненком, нежели дедушка наречет салагу равным себе.

Статья тринадцатая. Ежели салага получит в каптерке новые ременные сандалии, да принесет он их дедушке и с поклоном пожертвует…

Жихарь слушал с вниманием и пониманием: во всех дружинах, что в снегах, что в пустыне, одни порядки.

— А далеко ли до Вавилона? — спросил он наконец, хотя вопрос этот следовало бы задать еще вчера.

— Есть две дороги, начальник, — сказал пророк. — Одна длинная, зато почти безопасная — ну, разве что разбойники какие нападут, но мы же не купцы, взять с нас нечего. Другая — много короче, и проходит она как раз промежду Содомом и Гоморррю, городами-побратимами…

Жихарь кивнул. Он снова вспомнил рассказ царя Соломона про эти нехорошие города, вспомнил и причину их нехорошести…

— Слыхал о таких, — сказал он. — Им за безобразное поведение скоро воспоследует наказание. Но мы тихо-тихо проскользнем ночью, чтобы шума и драки не устраивать…

— Ночью? — презрительно уставился на него Возопиил. — Да ночью там самое опасное время и есть!

— Чего ж опасного? — удивился Жихарь. — Обыкновенные похабники, а такие в бою не опасны…

— Ха! — сказал пророк. — Смотрите на него, люди добрые! Там, видишь ли, не только нравы — там и законы все превратные.

Жихарь поежился. С некоторых пор он стал побаиваться законов.

— И что за законы такие?

— Да похуже, чем у царя Хаммурапи, начальник, — сказал пророк. — Гордыня и порочность обитателей этих городов происходят от изобилия. Собрались тамошние жители однажды и решили: хлеб идет из Содома с Гоморрою, отсюда же вывозятся золото, серебро, драгоценные камни и жемчуг. Для чего же, говорят, с какой радости нам пускать сюда странников, от которых один только убыток? Воспретим же посторонним вступать в пределы городов наших! И воспретили. И предрекаю, в будущем тоже возникнут такие города, и прозовут их в народе «закрытыми ящиками»… А законы там таковы, например: кто имеет вола, обязан пасти общинное стадо один день, а кто никакого скота не имеет — два дня.

— Ну, бедняка везде обижают, — сказал богатырь. — Но не по закону же…

— Нашелся умный парень и на этот закон, — продолжал пророк. — Послали его пасти стадо. Так он взял нож и весь скот переколол, а потом заявляет судьям: «Тот, у кого была одна скотина, получает шкуру одного животного, а тот, кто скотины не имеет, получает две. Это по вашим же законам следует». Ну, им возразить было нечего, только с той поры чужакам они совсем не доверяют. Есть там и такой закон: кто переходит реку по мосту, тот платит четыре монеты, а тот, кто вброд, — целых восемь…

— С меня, положим, и четырех не получишь, — сказал Жихарь. — Да и какие у вас реки? У нас бы они ручейками считались. И те, гляжу, все пересохли…

— На ночлег там оставаться тоже не следует, — сказал Возопиил. — Ну да ты не маленький, сам понимаешь. Если не надругаются, то обманут непременно. Вот один мой знакомый купец туда заехал. Всего добра у него было осел да ковер. Ковер, правда, дорогой, впору хотя бы и царю. Купец все деньги, считай, в него вложил. Вассанский ковер, загляденье, золотым шнуром перевязан.

И остановился-то бедолага вроде у знакомого человека. Погостил, собрался дальше в путь. «Где ковер?» — спрашивает у хозяина. А тот ему: «Ковер? Какой ковер? А, тебе, наверное, приснился ковер… Яркий был ковер, говоришь, вассанский? И шнур золотой тебе снился? Это, милый человек, сон хороший, к добру: шнур означает долгую и счастливую жизнь, а многоцветье ковра — цветущий сад, хозяином которого ты вскорости станешь. Бот какой счастливый сон приснился тебе под моим кровом».

Ну, купец и потащил его к здешнему судье. Судья выслушал обе стороны и постановляет:

«Тот, кто оказал тебе столь радушный прием, издавна известен у нас как превосходный толкователь снов, и за толкование, да еще такое благоприятное, ты должен ему уплатить четыре серебреника — это не считая съеденного-выпитого».

Купец видит, что правды не добиться, решил побыстрей унести ноги. Глядит — у осла ухо отрезано. Он опять к судье — надеется хоть сколько-то получить за ущерб. Ну судья и присудил хозяину-гостеприимцу держать осла у себя до тех пор, пока новое ухо не вырастет…

— Н-да, — сказал Жихарь. — Но нам-то терять нечего — ни ослов, ни ковров…

— А хуже всего, — вздохнул пророк, — там приходится нищим. Хлеба такому никто не подаст, зато подают монеты, и на каждой монете подающий выцарапывает свое имя. Когда нищий помрет с голоду, они подойдут и деньги свои назад разберут…

— Решено, — сказал Жихарь. — Идем короткой дорогой. Что-то давно я за справедливость не ратовал, негодяев не лупцевал…

— Да что мы против двух городов, начальник? — спросил пророк и посмотрел на Жихаря печально-печально.

…Мерзостные городки располагались на двух полукруглых холмах, и дорога пролегала как раз между ними. Чуть в стороне от дороги курился дымок.

— Это под ними уголь горит, — объяснил пророк. — Угольный пласт. Они его и подожгли, чтобы даже зимой было тепло…

— Так у вас и зимы бывают? — не поверил богатырь.

— Бедному везде зима, начальник, — сказал Возопиил.

Несмотря на злые нравы, караульная служба здесь была поставлена как надо. Путников уже ждали. Сразу перед городскими воротами.

— Говорил я тебе, — заныл пророк. — Не отбиться нам, схватят и опозорят так, что лучше потом совсем не жить…

Жихарь поглядел на местное ополчение и решил, что да, пожалуй, погорячился.

Хоть и сил вроде бы хватает, и Симулякр под рукой, но он — вещь своенравная, чем-то прикинется?

Ополченцы содомские оделись в тяжелые латы. Из-под шлемов поблескивали нетерпеливые глазки, оттененные для красоты сажей, румяные щечки, неприличные воину, были гладко выбриты…

— К нам, к нам, противные! — послышались голоса.

Жихарь остановился и достал Симулякр. Тотчас рука его согнулась под неожиданной тяжестью: Умный Меч превратился в толстую трубу с шестью дырками на торце. Сквозь трубу бежала стальная лента, снаряженная как бы толстыми медными костылями.

— Хорошая дубина… — с сомнением сказал пророк. И закричал: — Горе вам, племя гордое и жестоковыйное! Горе вам, стоящим под стрелой, ибо обрушится стрела, и тот, кто стоял под ней, падет, а кто не стоял — пребудет в целости! Горе вам, неосторожно обращающимся с газовыми баллонами, ибо настанет день, когда разорвутся они и вас разорвут с собою! Горе вам, пренебрегающим резиновой обувью при высоком напряжении, ибо в руке его свыше тысячи вольт!

Покуда Возопиил выкрикивал свои предупреждения, Жихарь торопливо пробовал разобраться с невиданным оружием. Потом все-таки нашел крючок наподобие арбалетного…

И еле удержал трубу в руках — она с огромной силой задергалась и замоталась в разные стороны. Уши сразу заложило от грохота. Ополчение содомское разбежалось кто куда, теряя оружие, а городские ворота, окованные медью, разнесло в щепки.

— Вот так-то, — сказал Жихарь. — Отдаю тебе, храбрый Возопиил, эти города на три дня на поток и разграбление — за то, что не убежал в опасный час.

Пророк прочищал уши пальцами, надеясь выковырять настрявший там грохот.

— Тут, начальник, — сказал он, — и десятерых праведников на два города не найдешь. Но один надежный мужик все-таки есть — старый Лот. Дочки у него — ах! Один цимес! Тоскуют девки — женихов же тут не водится…

Жихарь, правда, на этот счет не больно голодал — ночью его в шатре навещали две-три служанки Иаковлевы, — но все-таки не удержался.

Да и Симулякр снова стал деревянным детским мечом в знак того, что опасность миновала.

— Добро, веди к своему Лоту, — сказал он.

…Утром Жихарь наполнил свежей озерной водой давно высохший бассейн во дворе у старого Лота, и теперь они с пророком блаженно отмокали от дорожной пыли, покуда Лотовы дочки терли им пятки пемзой.

Сам Лот сидел на краю бассейна с обнаженным мечом — то ли покой гостей охранял, то ли дочек запоздало стерег…

— Я послал жену по соседям, — сказал старик. — Думаю, вы вчера так и легли спать голодными…

— Да нет, благодарствую, — вежливо сказал Жихарь.

— Не опомнились бы здешние от страху, — заметил пророк и поднырнул под одну из дочерей Лотовых.

— Нет, — сказал старик. — Они принимают вас за ангелов, да и я, признаться, принимаю вас за ангелов. Теперь у меня будут внуки или внучки…

— Не без этого, — согласился Жихарь. — А то у вас тут детей вовсе не видно…

— На соседней крыше сволочь какая-то лежит — подглядывает, — сказал пророк.

В ворота кто-то негромко постучал — лучше сказать, поскребся.

— Это судья, — усмехнулся Лот. — Извиняться пришел. Судья Шакрурай.

— Пусть извиняется, — разрешил Жихарь. Судья Шакрурай оказался неожиданно тощим, а румяные щеки делали его похожим на больного горячкой.

— Смилуйтесь, посланники Неба, — сказал судья. — Мы вели себя неразумно… Наши законы несовершенны… Наши нравы достойны сожаления… Но у нас уже много лет не было доброго примера, вот вас и послали нам на вразумление…

Говорить он говорил, а сам бочком-бочком подбирался к старику, у ног которого лежала одежда героев.

— Эй, эй! — заорал Жихарь.

Но было уже поздно: тощий подлец схватил платок княжны Карины и устремился к выходу. Ясно: подглядел его водоносные свойства, а дороже воды здесь ведь ничего нету…

Жихарь, как был, выскочил из воды. Одна кожаная ладанка с оберегами и дорожной мелочью болталась на шее.

— Возьми одежду, — крикнул он пророку, не оборачиваясь. — Да деревяшку эту береги пуще глаза…

И голяком побежал по улицам содомским. Жители выглядывали из-за глинобитных стен с большим интересом. Вор-судья несся длинными, не по возрасту, прыжками.

— Стой, скотина! — кричал Жихарь. — Сильно бить не буду, только отдай платок!

Судья добежал до ямы, откуда струился дым, и заметался на ее краю.

— Берегись, начальник! — донесся вопль Возопиила.

Содомляне все-таки опомнились, решились подняться на голого и безоружного — потихоньку стали вылезать из домов, размахивать копьями, потрясать мечами.

Судья Шакрурай, видя поддержку, глумливо заплясал на краю ямы, помахивая платком. Жихарь не знал, что и делать — то ли доставать проклятого судью, то ли дожидаться пророка с мечом-разумником. Вот, блин поминальный, изменил княжне — и враз ее подарка лишился…

Тут в воздухе раздался какой-то очень знакомый свист. Стрела попала судье Шакрураю в правый глаз, он коротко вякнул, зашатался и рухнул в дымящуюся яму.

— Что за дела? — оглянулся Жихарь. Сзади никого, кроме пророка, не было — содомляне снова попрятались по домам, да и не стреляют здешние луки так далеко и сильно…

— Бежим, начальник! — кричал пророк. — Бежим, а то сейчас такое начнется!

Жихарь тут сообразил, что обычно бывает от столкновения воды с огнем, но убежать уже никуда не успел.

Земля под ним вздыбилась, заревела, ударили тысячи громов, и раскаленная могучая ладонь подняла богатыря высоко над землей и понесла куда-то…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Бог — человек мудрый.

Он нас судит и пасет,

Из-за него мы пачкаемся в грязном аду,

В этой зловонной яме, откуда нельзя уйти.

«Коронование Людовика»

Честно говоря, начали строить Большой Зиккурат в Вавилоне уже довольно давно. Еще при царе Ур-Нин-Нгирсу. Потом его сменяли на троне государи Набу-мукин-апли, Набу-мукин-зери, Набу-надин-зери, Набу-шум-ишкун, двое Набу-шум-укинов, Набу-шуму-либур…

Конечно, запомнить такие имена простому вавилонскому человеку было не под силу, и всех своих правителей вавилоняне для краткости именовали Вавилами: Вавила Воинственный, Вавила Красное Солнышко, Вавила Большое Гнездо, Вавила Гордый, Вавила Темнила, Вавила Бессмысленный, Вавила Грозный, Вавила Давила, Вавила Родного Отца Убила…

Прозвища Вавил менялись, а жизнь оставалась прежней, и башня росла да росла себе потихоньку на радость жрецам и в досаду людям — им, непонятливым, как всегда, казалось, что деньги, дерево, камень и кирпич можно было бы потратить с большею пользой.

Но народ в Вавилоне, как и везде, не понимал своего счастья.

Нынешнего царя звали без выкрутасов — Нимрод, но и ему было дадено прозвище — Вавила Охотник, потому что пуще всяких государственных дел царь любил поехать в поле да пострелять немножечко львов или других каких животных.

Не сказать, чтобы Вавила Охотник был удачлив; не сказать также, чтобы был он особенно храбр.

Просто однажды, унаследовав трон, он, как и его предшественники, полез в царские кладовые поглядеть, не осталось ли там чего хорошего. Но в вавилонской казне, несмотря на исключительно строгий сбор налогов, золото и драгоценности не задерживались.

Жрецы многочисленных вавилонских богов терпеливо объясняли очередному молодому государю, что храмы нуждаются в ремонте, что богов надобно чтить все новыми и новыми изображениями, что Большой Зиккурат должен расти и расти, а вот когда он достигнет хотя бы Первого Неба, одного из Семи, — тогда можно будет и пошабашить, поскольку с небес тотчас же прольются всяческие блага, люди же станут приравнены к богам и снабжены соответствующими глиняными табличками, удостоверяющими это равенство.

В одном из самых дряхлых сундуков (даже ключ от замка не пришлось искать, сундук сам рассыпался) молодой Нимрод отыскал старинный охотничий наряд из человеческой кожи.

Кожа эта, по слухам, принадлежала самому первому человеку на свете. Конечно, у далекого племени адамычей насчет первого человека были свои мнения, но к ним, за дальностью, в Вавилоне никто не прислушивался.

Первый же человек, как известно, жил в мире со всеми животными — сам их не боялся, и они его не боялись. Поэтому второй человек — тот самый, что убил ни за что родного брата и получил за это клеймо во весь лоб, — дождался папашиной смерти, ободрал покойника и пошил себе этот самый охотничий наряд.

Охотника в таком наряде звери и птицы продолжали принимать за своего, смело подходили к нему и даже ластились. Их можно было теперь свободно колоть, резать и даже душить голыми руками.

Одежды эти считались утерянными во время потопа, который был хуже двух пожаров и даже одного переезда. Только Нимроду и посчастливилось их найти.

Молодой царь немедленно и с удовольствием забросил государственные дела (что пришлось жрецам весьма по нраву) и стал целые дни и недели проводить на охоте в обществе таких же молодых бездельников.

Настоящие охотники, жившие этим ремеслом и покрытые многочисленными шрамами от зубов, рогов и когтей, ворчали и негодовали. Говорили, что никакая это не охота, а самая настоящая скотобойня, что у зверя должны быть равные права с добытчиком. Вавила Охотник их, конечно, не слушал и всех прогнал с очей своих, чтобы не портили настроения бессмысленными причитаниями.

Львов царь считал дюжинами, диких быков — дюжинами дюжин, а на всяких там серн, косуль и птиц даже чисел не хватало — это в грамотном-то Вавилоне!

А ежели никакой добычи не попадалось, царь не брезговал и домашней скотиной, и горе было тому пастуху, который подвернулся венценосному промыслителю. С десяти шагов Нимрод промахивался нечасто.

Вот и в этот день Вавила Охотник выехал в поле, сопровождаемый десятком боевых колесниц. Царю доложили, что в окрестностях города появился лев, а львы его стараниями стали уже редкостью.

Нимрод властным движением руки отослал спутников подальше от себя и остался один поджидать, пока доверчивый хищник подойдет поближе.

В это время далеко за холмами что-то грохнуло так, что земля затряслась и загудела. Лев испуганно поджал хвост и помчался в сторону ближайших гор, покрытых лесом. Вавила Охотник в гневе оглянулся на спутников, словно подозревал, что кто-то из них подстроил ему такую каверзу. Но царские егеря и доезжачие вовсе не глядели на своего владыку, а преступно пялились куда-то в небо.

Подманить и подстрелить хотя бы дикого гуся — все-таки лучше, чем ничего, поэтому Нимрод тоже уставился в небо, запрокинув голову так, что охотничья шапка свалилась.

По небу летел голый человек. Было понятно, что это не демон, поскольку даже вавилонские демоны без крыльев летать не могут. В полете человек выкрикивал незнакомые, но, несомненно, оскорбительные слова.

Сколько ни лети без крыльев, а где-то придется рано или поздно упасть. Обнаженный летун упал ни рано ни поздно, а в самый раз — прямо на Вавилу Охотника. Тот, разинув царский рот, даже не удосужился посторониться.

Когда государева охота наконец догадалась приблизиться к поверженному владыке, то увидела, что бедный Нимрод по колени вбился в землю. Летун валялся рядом, все еще делая судорожные движения руками.

Царя быстро откопали, невежливо удивляясь вслух, что он остался жив после такого удара. Придворный лекарь ощупал тело властелина и объявил, что все кости, как ни странно, целы и даже шея не сломана. Все хором вознесли хвалу богам, поскольку следующий царь мог оказаться вовсе не расположенным к такому благородному занятию, как охота.

Вавилу Охотника ласково побили по щекам, приводя в чувство. Нимрод открыл мутные глаза и громко замычал. Потом вскочил, сорвал с себя всю одежду, встал на четвереньки и начал ходить по лугу, хватая зубами траву.

Преступному летуну, конечно, отрубили бы тут же голову, да заметили на груди его священную татуировку: боги Мардук и Нергал глядели друг на друга в безмолвном поединке. Летуна, не приводя в сознание, скрутили ремнями. Потом, поколебавшись, скрутили и царя. И, сетуя на странную волю богов, повезли в Вавилон — одного во дворец, другого в темницу.

…— Обратите внимание, дорогой сэр Лю, на грудь нашего нового товарища по несчастью. Не кажется ли вам этот рисунок знакомым?

— Кажется, уважаемый. Именно таким был украшен наш отсутствующий побратим Ни Зо, когда я встретил вас на выходе из того страшного ущелья. Изображение нанесла та же неискушенная рука. Возможно, этот молодой студент побывал там же, хотя все это выглядит очень и очень странно…

— О, если бы это оказался действительно достойнейший сэр Ньюзор! Он, несомненно, изыскал бы способ покинуть это печальное узилище, куда мы угодили столь неосмотрительно.

— Как говорится, разбив драгоценную вазу эпохи Бинь, напрасно будешь разыскивать ее в эпоху Мяо. Человек этот, несомненно, нарушает последовательность времен…

Жихарь уже пришел в себя и, слыша знакомые голоса, боялся открыть глаза, чтобы все это не оказалось сном. Потом маленькие сухие руки Бедного Монаха нажали ему на виски, и в голове окончательно прояснилось.

Сначала он увидел сырой низкий каменный потолок, озаренный слабеньким рассеянным светом, потом синий шелковый рукав с черным отворотом. Желтая рука держала грубую каменную чашку.

— Выпейте, уважаемый незнакомец, чтобы перестать странствовать за пределами человеческого…

Питье было горьким, как и полагается лекарству. Богатырь выпил, приподнялся на локтях.

Король Яр-Тур казался постаревшим лет на десять — то ли здесь уже успел настрадаться, то ли это власть так быстро старит человека. А Лю Седьмой, подобно всякому аскету, пребывал в той же неопределенной поре возраста.

— Братцы, — сказал Жихарь и заплакал. — Братцы мои дорогие, как вы-то здесь очутились?

Побратимы переглянулись. Бедный Монах сокрушенно покачал головой.

— Все узники, несомненно, братья, сэр незнакомец, — осторожно сказал Яр-Тур. — Но для начала неплохо бы узнать, кто вы и откуда. Мы ведь здесь, можно сказать, хозяева, старожилы, поэтому именно вам надлежит представляться первому…

— Да Жихарь, Жихарь я! Неужели не узнаете? Ваш побратим Жихарь из Многоборья! За Полуденной Росой вместе ходили, Мироеда посрамляли…

Король и монах вздохнули хором.

— Вы совершенно правы, сэр Джихар, — мягко сказал Яр-Тур. — В Многоборье у нас действительно есть побратим, отважнейший и удивления достойный сэр Ньюзор, но у вас с ним нет ничего общего, кроме разве что этих изображений на теле…

— Молодые люди всегда подражают местным героям, — сказал Лю Седьмой. — Немудрено, что юные многоборцы украшают себя подобными рисунками в честь господина Ни Зо. Что ж, это достойный пример… Как поживает ваш уважаемый кумир?

— Невзор — сволочь кабацкая! — закричал Жихарь. — Он мою славу присвоил, вот вы меня и не узнаете…

Король Яр-Тур нахмурился так грозно, что стал совершенно не похож на прежнего Принца.

— Только ваше бедственное положение, сэр, — процедил он, — мешает мне вызвать вас на поединок за оскорбление нашего друга и брата. Да, в нем есть некоторая слабость к вину, но не вам его осуждать. Я уже не говорю о том, что присвоить чужую славу невозможно…

— Возможно, еще как возможно, — сказал богатырь, стуча зубами от холода. — А с тобой мы уже дрались у Моста Двух Товарищей…

Яр-Тур усмехнулся.

— Я вижу, сэр Ньюзор достаточно подробно рассказывал землякам о своих приключениях… Кроме того, я слышал, появилась даже книга, сочиненная этим… как его… Впрочем, благородному воителю ни к чему запоминать имена всяких там сочинителей. Вы разумеете грамоте или эту книгу читала вам на ночь ваша бабушка?

— Сам ты… бабушка… — сказал Жихарь и отвернулся к стене. Дорого обходился ему кабацкий заем, ох дорого!

— Видимо, означенная книга настолько потрясла слабый разум нашего молодого соузника, что он стал отождествлять себя с ее героем, — заступился за Жихаря Бедный Монах.

От такого заступничества стало еще тошнее.

— А может быть, перед нами всего лишь лис-оборотень? — вслух рассуждал Лю Седьмой. — Хотя нет, лис принял бы как раз знакомый нам облик… И на подсадного он тоже не похож…

— Дорогой сэр Лю, — сказал Яр-Тур. — Оба мы с вами, как ни прискорбно, городим вздор. Ведь каким-то образом этот человек, несомненно знакомый лично или по книге с сэром Ньюзором, попал во Время Оно? Извольте объясниться, сэр Темнила, и тогда, может статься, я переменю свое невысокое мнение касательно вашей особы.

Перед Жихарем замаячила надежда — правда, слабенькая и дрожащая, как огонек в бумажном фонарике, освещавшем подземелье.

— Да чего объясняться? — сказал он. — Как и в прошлый раз меня послал старый Беломор — разобраться с Вавилонской башней… И научил всему, что полагается… Да вы послушайте с самого начала!

— Ну-ну, — сказал король. — Тюремные дни и ночи длинны, а тюремные байки коротки. Времени у нас предостаточно — либо, наоборот, очень мало.

И Жихарь начал рассказывать с самого начала, то есть с возвращения. Король при упоминании черного сэра Мордреда впал в угрюмость и слушал молча, а Лю Седьмой, напротив, как опытный дознаватель, то и дело задавал как бы случайные вопросы, норовя подловить рассказчика на каком-нибудь противоречии.

— Ложь и клевета, — заключил Яр-Тур. — Чтобы благородный и великодушный сэр Ньюзор до смерти замучил своего наставника? Да кто такому поверит? Вы просто-напросто здешний злой дух, пришедший смутить нас в трудный час и отнять последнюю надежду, поскольку мудрый Мерлин, отправляя меня сюда, предсказывал, что я встречу во Времени Оном обоих своих побратимов. Вы призрак, нечисть, я вас проучу…

С этими словами он протянул руку, норовя сцапать богатыря за шею, но Жихарь перехватил его руку и задержал. Некоторое время они боролись, покуда Жихарь не положил королевскую десницу на холодный камень.

— Да, вы необыкновенно сильны, — сказал Яр-Тур. — А может быть, это я ослабел на тюремных харчах. Но это еще ничего не доказывает. Вот если бы при вас был этот ваш пресловутый меч Симулякр…

— Был бы он при мне — я бы сюда не попал, — гордо сказал Жихарь. — А в доказательство я тебе кое-что расскажу…

Он и рассказал такое, что ни в какую книгу войти не могло и касалось пребывания Жихаря с Принцем в Бабьей земле Окаянии.

— Не знаю, что и думать, — сказал Яр-Тур после долгого молчания. — Вряд ли сэр Ньюзор, при всей его невоздержанности на язык, стал бы говорить об этом посторонним людям, даже в сугубо мужском обществе. Если бы перед самым моим отбытием сюда я не получил через сэра Демона Костлные Уши устной весточки из Многоборья, я бы решил, что незабвенный сэр Ньюзор погиб и душа его переселилась в чужое тело…

— Не душа, а слава, — сварливо сказал Жихарь. — И не его, а моя.

— В древнем трактате Ле Цзы «Записки о жабе, держащей во рту тридцать две жемчужины небесной премудрости», — сказал молчавший дотоле Бедный Монах, — описывается нечто подобное… А! Я, несовершенный, понял! Сей молодой студент заснул на волшебном изголовье, которое, вполне возможно, позаимствовал ему достойный Бео Мо, и ему приснилось, что он стал героем Ни Зо, и до сих пор снится…

— И мы снимся? — ехидно сказал король. — И эти мерзкие казематы снятся?

— Очень даже может быть… — растерянно ответил Лю. — Все мы, в конце концов, кому-то снимся… Какой-нибудь Яшмовой Черепахе…

— Стареешь, старина, — ласково сказал король. — Совсем из ума выживаешь… Я вот у себя в Камелоте навсегда отменил допросы под пыткой. Но палача Хьюго по прозвищу Кровавый Дедуля, выгонять не стал — ну куда старик пойдет с такой репутацией? Вот он, Хьюго, живо доискался бы правды…

— Думаю, что палачей и здесь хватает, — сказал Бедный Монах. — Просто мы им неинтересны. Мы — всего лишь нежелательные чужестранцы, и действия местных властей я считаю вполне правомерными. Если бы мы без императорского соизволения проникли в Запретный Город, то, уверяю вас, нас давно бы уже расчленяли на тысячу кусочков…

Король вздохнул, снял рваный кожаный камзол, потом рубаху, связанную из собачьей шерсти. Рубаху он кинул Жихарю.

— Наденьте это, сэр Придумщик, иначе простынете, и кашель ваш будет мешать нашему сну…

Жихарь покорно натянул теплую рубаху. Рука его задержалась на ладанке…

— Постойте! — сказал он. — Симулякра у меня при себе нет, платок тоже пропал, а вот костяная свистулька, которую мне подарил степной воин Сочиняй-багатур, осталась. Он велел подуть в нее в трудный час и обещал прийти на помощь. Правда, это было в другом времени…

— Свистите, сэр, — великодушно разрешил король. — Не знакома ли вам старинная песенка под названием «С маленькой помощью моих друзей»?

Жихарь ничего не ответил насмешнику, а просто прижал костяную игрушку к губам и начал дуть. Свист выходил пронзительный, от него даже уши закладывало. Король и Лю недовольно поморщились и замахали на музыканта руками.

— Это вы еще звонкого кельмандара не слышали, — сказал Жихарь, чувствуя, что опять выходит перед побратимами круглым дураком.

Столь же пронзительно заскрипел дверной засов.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Воистину широко разлилась милость государя, и нигде в нашей стране нет прибежища демонам.

Ихара Сайкаку

Первыми зашли в подземелье четверо вавилонских стражников и сразу выставили вперед копья, хотя никто из узников и не думал на них кидаться.

Следом за стражниками влетели, провожаемые пинками, двое новых узников.

— Горе вам, обостряющим отношения! — орал один, маленький, с рукой на перевязи.

— Конь-бахмат не моги на махан пусти! Береги конь! — орал другой, тоже не великан.

— Сочиняюшка! Возопиилушка! — заорал и Жихарь. — Вот они, мои послухи-свидетели!

— Порадуйтесь напоследок! — сказал один из тюремщиков, а остальные захохотали. Железная дверь закрылась со все тем же противным скрипом и визгом.

— Не я ли говорил, что все люди сволочи? — горько сказал пророк Возопиил, жалея больную руку. — Представляешь, начальник, купец Шум-Бараш меня выдал! Сколько он у меня краденого за бесценок скупил, аспид и василиск! Дворец построил за мой счет!

— Постой, Возопиил, — сказал Жихарь. — Деревяшку мою ты сохранил, как я тебя просил?

— Да какая там деревяшка! — махнул здоровой левой рукой пророк. — Ничего не помню. Вот спасибо твоему другу — он меня подобрал, сломанную руку сложил, перевязал… Нету более ни тебе Содома, ни тебе Гоморры, как я, впрочем, и предрекал… Там теперь горячее соленое озеро…

— Слышите! — воскликнул Жихарь, обращаясь к побратимам. — Моя правда!

Сочиняй-багатур скромно пристроился в углу, подогнув под себя ноги.

— А ты, брат, — сказал ему Жихарь. — Я же тебе говорил, что нельзя со мной ходить…

— А, чешим-башка, — ответил Сочиняй. — Бабилон хотел шибко посмотри, новую песню сложи, ясак-дуван собери, домой улус вези…

— Как же ты сумел за мной последовать? — спросил богатырь. — Во Время-то Оно? Это ведь тайное знание!

— Зачем тайна? — сказал степной витязь, как бы пощипывая пальцами рук струны мнимого кельмандара. — Этот тайна в степи на любой каменный баба нарисован. От Сочиняя никто уходи — ни враг, ни друг! Якуб-хан, хитрый корсак, хотел мой обмануть сделать — северный сторона посох показывал, свой рот врал! Сыновья глаза смотрят — ата врет! Совсем стыдно! Сочиняй след видел, все понимал. Потом вот этот Большой Нос находи совсем больной…

— Достойные сэры! — негромко сказал Яр-Тур, и Сочиняй тотчас же замолчал, признав его старшинство. — Прежде чем решится наша общая плачевная участь, мы с товарищем хотели бы все-таки прояснить положение вещей, иначе сэр Джихар, ваш друг, покинет этот мир с гнусным клеймом лжеца. Сэр Лю, вы весьма опытны в дознаниях — поговорите с этими людьми…

Лю Седьмой неожиданно бойко заговорил с Сочиняем на степном наречии. Сочиняй размахивал руками и время от времени начинал петь. Бедный Монах согласно кивал, Потом настал черед пророка Возопиила. Тот поначалу шумел, что, мол, допрос с него уже сняли и он ни в чем признаваться не намерен и что в кошелек к купцу Шум-Барашу он не залезал, поскольку левая рука его ремесла не знает, а правая поражена переломом. Лю успокоил его, рассказав притчу про одноногого ворона и соломенную вдову, после чего стал выяснять подробности гибели срамных городов.

Лю Седьмой достал из рукава маленькую тыквенную бутыль и пустил по кругу — хватило, конечно, всем.

— Персиковая настойка, — вздохнул Жихарь.

Бедный Монах улыбнулся.

— Выношу свое убогое решение, — сказал он. — Недаром в старинной песне поется:

Сын хорошего лучника

Сначала должен плести корзины.

Сын хорошего литейщика

Сначала должен шить шубы.

Несовершенный в продолжение пятидесяти лет отправлял должность уездного судьи и сталкивался с весьма сложными и запутанными делами. Так вот: либо эти люди — величайшие актеры и мошенники на свете (хотя никакой выгоды от мошенничества на пороге небытия не вижу), либо наш побратим Ни Зо действительно предстал перед нами в ином обличье и под другим именем. Нам, достойный Яо-Тун-ван, следует отправиться с проверкой в уезд Многоборье, каковая проверка не представляется мне возможной по причине скорой гибели проверяющих. И это все.

— Погоди, — сказал Жихарь. — То есть как это — погибели? Лю, ты же у нас известный чародей, неужели допустишь? И за что? Нас ведь никто не судил еще?

— Да, — вздохнул Лю Седьмой. — Действительно, в рукаве у недостойного есть пара ярмарочных фокусов, но они, увы, здесь бессильны. Слишком много чужих варварских богов.

— Как же они тебя скрутили? — спросил Жихарь.

Лю пожал плечами.

— В Небесную Канцелярию поступил донос, что большеносые западные варвары возводят здание недозволенной высоты. Император изволил обременить меня поручением — проверить донос и, буде он подтвердится, пресечь преступное строительство. Оседлав легкое весеннее облачко и применив четвертое свойство яшмовой таблицы, я прибыл сюда с верительной грамотой инспектора второго ранга и полномочиями конюшего Западного дворцового крыла. Но варвары не знают истинных законов и не понимают подлинных установлений.

Главный жрец просто-напросто разорвал императорскую грамоту и растоптал нечестивыми ногами золотую печать. Меня же этим подлым евнухам удалось одолеть с помощью обыкновенного куска глины и каких-то палочек. Даже самый искусный борец кун-фу бессилен против железного лома. Спустя некоторое время в это же сырое подземелье был ввержен уважаемый Яо-Тун-ван. Воистину тут радость встречи смешалась с горечью обстоятельств…

— Да, — только и сказал богатырь. — Влипли. А как попали сюда вы, сэр… брат?

Яр-Тур, казалось, не заметил этого обращения.

— Да очень просто, — сказал он. — Настал мой черед ехать за подвигами, чтобы потешить своих рыцарей добрым правдивым рассказом. Но сэр Пеллинор только что прикончил последнего в наших краях великана, а великанские дети еще не взошли в тот возраст, когда с ними приличествует сражаться. Вот мой наставник Мерлин меня сюда и направил, поставив в круг из веток омелы. Он тоже просил меня пресечь возведение башни, пообещав при этом братнюю поддержку.

Чужеземцев здесь не любят, да я еще вмешался в какие-то их грязные жреческие дела. Негодяи собрались спалить в печи живьем троих мальчишек — они-де молились не тому богу. Ну, я налетел, разрубил пополам пару каких-то халдеев. Парни скрылись в толпе, а я вызвал на поединок здешнего царя. Как равный равного. Но они же и о правилах благородного боя не имеют ни малейшего понятия! Царь как бы согласился, и две пригожие девицы, коих я наметил освободить после победы, повели меня в отведенные мне покои — отдохнуть перед поединком. И только что я снял перевязь с мечом (а меч у меня новый, по имени Эскалибур), как плиты пола подо мной разверзлись… Что же касается вас, сэр Джихар… Я, пожалуй, вам поверю: так нам будет легче встретить смерть.

— Да что вы заладили: смерть, смерть! — воскликнул богатырь и даже топнул босой ногой от досады. — Вот выведут на казнь, тогда и посмотрим. Они нас даже заковать не удосужились…

— Вы ошибаетесь, сэр новый друг, — печально сказал король. — Нас никуда не будут выводить. Казнь сама придет к нам. И, возможно, очень скоро.

— Пророк всегда готов к смерти, — сказал Возопиил. — Вот базарный вор, прямо скажем, не готов. И еще рука эта…

— Сочиняй трудно помирай сделать, — сказал багатур. — Сочиняй будет врагу кадык рвать зубами… Один помирай плохо. Столько багатур рядом стой — помирай хорошо, славно…

— Кто способен дружить без мысли о дружбе? — воскликнул Бедный Монах и воздел руки к каменному небу. — Кто способен действовать совместно без мысли действовать совместно? Кто способен подняться на небо, странствовать среди туманов, кружиться в беспредельном, забыв обо всем живом, как бы не имея конца?

Все пятеро поглядели друг на друга и неожиданно рассмеялись.

— Сочиняюшка, — сказал Жихарь. — На тебе, я знаю, много штанов навздевано — поделился бы? Нехорошо помирать без штанов.

— Нехорошо, — подтвердил степной витязь. Штанов на нем действительно хватало.

Богатырь похлопал обновкой об стену, чтобы слегка повыколотить блох. Степные шаровары были ему до колен, и вся малая дружина еще раз зашлась в хохоте.

— Право, я слышу своего побратима, — сказал король Яр-Тур.

— Кстати, — напомнил Жихарь. — Кто нас казнить-то будет?

— А я разве не сказал? — спросил король. — Здешнее хтоническое чудовище Тиамат выползет из-за вон той решетки…

Только сейчас богатырь действительно рассмотрел решетку из толстенных медных прутьев. За решеткой была тьма.

Пророк Возопиил обхватил голову здоровой рукой и завыл.

— Перестань, — приказал Жихарь. — Нужно было внимательней за Симулякром приглядывать, из рук не выпускать, пусть их хоть трижды переломают… Был бы он со мной, никакой Тиамат нас не осилил бы…

— Да откуда ж я знал? — Пророк поднял заплаканное лицо. Нос у него распух и стал раза в два больше. — Деревяшка и деревяшка, начальник, ее уже давно кто-нибудь на растопку пустил, тот же дедушка Лот, к примеру…

— Э, так он и держал деревяшка — мой ему еле пальцы разжимай, — сказал вдруг Сочиняй-багатур. — Большой Нос свое слово честно держи…

— Да? — заорал Жихарь так, что тьма за решеткой глухо загудела. — И куда же ты ее дел, чучело степное?

— Сочиняй не чучело, — с достоинством ответил Сочиняй. — Моя много певец, мало-мало воин, мало-мало шаман, мало-мало человек лечи… Твой, Джихар-хан, сама чучело за такие слова! Вот он, твой деревяшка! Крепкий, ровный! Кость заживай — прямо расти!

С этими словами степной витязь показал на сломанную руку пророка.

Возопиил испуганно прижал руку к груди. А Жихарь прижал к груди Сочиняя:

— Золотое ты чучело! Ты не мало-мало воин — ты большой багатур! Ты всех нас спас! Не зря я с тобой братался! А ты, Возопиилушка, уж потерпи, мы тебе потом руку лучше новой приделаем…

— Ему не будет больно, — сказал Лю Седьмой, подходя к Возопиилу. — У него все скоро заживет — уж этого умения у несовершенного никто не отнял… Хэ, как искусно наложена эта повязка! Воистину вы князь лекарей, дорогой хунну! Но и я был в Медицинской Управе не последним учеником.

Действительно, пророк и не пикнул, когда Бедный Монах разматывал повязку, чтобы освободить Симулякр.

— Да, это он, чудесный жезл Жуй! Так непобедимый воин, проникая во вражескую крепость, облачается в нищенские отрепья! Нужны ли иные доказательства, царственный Яо-Тун-ван? Ведь никому другому, кроме нашего побратима, он не дался бы в руки!

Яр-Тур поглядел на деревяшку с большим сомнением.

Жихарь благоговейно принял Симулякр, и снова Умный Меч на мгновение блеснул перед ним.

— Ну, Тиамат, — сказал он. — Выходи. Поиграемся в мясную лавку…

Как будто кто-то незримый дожидался этих слов. Решетка медленно и бесшумно поползла вверх, а в наступившей тишине зазвучали шаги. Обыкновенные человеческие шаги.

Бумажный фонарик Бедного Монаха разгорелся ярче, так что стало возможно разглядеть того, кто выходил из мрака.

— А говорили — Тиамат, Тиамат, — сказал Жихарь. — Хреномат. Долго ты еще у нас на дорожке появляться будешь, Мироедина позорная? Кубло змеиное ходячее! Чмо болотное! Игоша-переросток!

Мироед, казалось, не слышал оскорблений.

— Вот я вас снова вместе и собрал, — сказал он. — Только глупец мстит сразу. Ваши наставники — наивные дети. Мне удалось напугать их этой дурацкой башней, которая не страшна никому, кроме жителей этого дурацкого города. Да, Тиамат — это одно из моих многочисленных имен. Просто меня забавляют многочисленные герои, которые меня все время убивают, а вот убить никак не могут. Новое имя дает мне новую жизнь. Господин Жихарь, господин Яр-Тур, господин Лю! Остальных не знаю, но проглочу с удовольствием…

— Мироедина ты Мироедина, — сказал нараспев Жихарь. — Не за свой ты кус принимаесся, ты этим кусом подависся…

— Что-то не вижу вашего проклятого петуха, — сказал Мироед.

— Будимир сильно занят, — совершенно серьезно сказал богатырь. — Курочек топчет. Мироедов ему некогда топтать.

— Хватит, — зарычал Мироед. — Не буду устраивать комедию, как в прошлый раз…

— Да, в прошлый-то раз тебя припекло…

Мироед ничего не ответил, а начал разевать свою пасть, в которой клубилась все та же чернота.

— Рот большой — поет, наверное, хорошо, — заметил Сочиняй-багатур.

— Нет, — ответил Жихарь. — Скверно поет. Души нет.

Он поглядел на Умный Меч. Симулякр не менялся. Тьма из пасти приближалась к ним, обволакивала, затягивала в себя. Огонь фонарика отражался на громадных вороненых зубах.

Жихарь левой рукой отодвинул товарищей назад, размахнулся и бросил Симулякр прямо туда, во тьму.

…Когда в прошлый раз в пасть Мироеда влетел Огненный Петух Будимир, Мироед, помнится, тоже завыл. Но тот вой не шел ни в какое сравнение с нынешним.

Все схватились за уши, даже пророк, несмотря на больную руку. Или она у него и впрямь перестала болеть? Наверняка этот вой услышали во всем Вавилоне.

Потом Мироеда стало раздувать. Он уже не выл, а тихо постанывал.

— Я-то думал, Симулякр вкусный, — сказал Жихарь. — А он, оказывается, совсем несъедобный…

Раздался тихий звук, словно вытащили пробку из бутылки. И все кончилось.

— Его разорвало? — с надеждой спросил Жихарь. — Насовсем?

— Я уже объяснял уважаемым, что до конца уничтожить Мяо Ена нельзя, да и не нужно, — сказал Бедный Монах. — Но теперь мы о нем долго не услышим.

— Это прекрасно, — сказал Яр-Тур. — Но как же нам выбраться из темницы?

— А так и пойдем по этому проходу, — сказал Возопиил. — Он наверняка ведет в город, и я даже знаю, куда именно. Хорошо, если наверху ночь. Тогда мы сможем незаметно бежать из города, я там давно все щели и проломы в стенах изучил…

— Ну уж нет, — сказал Жихарь. — Мироеду я не верю. И с башней мы должны как-то решить. И с начальством здешним разобраться.

— Но у нас даже нет оружия! — вскричал пророк. — И эту волшебную штучку ты, начальник, загубил в пасти…

— Обойдемся и без Симулякра, — сказал богатырь. — А оружие воин где добывает? Известное дело — с бою берет!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Насколько Лапшин мог понять, пьеса на протяжении четырех действий рассказывала о том, как перестраивались вредители, проститутки, воры, взломщики и шулера — числом более семнадцати — и какими они хорошими людьми сделались после перестройки.

Юрий Герман

К утру Вавилон пал.

Великому городу падать было не впервой: время от времени с гор спускались дикие племена и захватывали врасплох изнеженных горожан, либо соседняя Ассирия входила в силу и сажала на вавилонский престол своего человека, либо заканчивались успехом внутренние смуты. Сменялись только правящие роды, а для остальных жителей ничего не менялось.

Как бы ни были дики и жадны завоеватели, жрецов они трогать не осмеливались, храмовых сокровищ не касались: это со своим богом можно договориться по-хорошему, а от чужих неведомо чего и ждать.

Пуще, чем жрецов, не осмеливались трогать чиновников. Без них никогда не узнаешь, где чего лежит, кто кому должен и сколько, а уж налогов без их помощи вовек не собрать.

Вор-пророк не соврал: вывел через подземный ход бывших узников наверх, в самую середину города. Тут Жихарь впервые и увидел пресловутую Вавилонскую Башню. Вершина ее терялась где-то в тучах. Оттуда слышались голоса и сверкали огни: многие строители прямо там, на лесах, и ночевали, чтобы не тратить силы на спуск и подъем.

— На совесть строено, — сказал Жихарь, постучав кулаком в фундамент. — Даже жалко будет ломать…

Ночной стражи нигде не было видно: завывания Мироеда всех распугали, поэтому Возопиил беспрепятственно провел друзей в ближайший кабак. И сам хозяин, и возможные ночные посетители тоже отсиживались во всяких безопасных местах.

— Нужно нам с тобой съесть тут все, что можно, — сказал богатырь Яр-Туру. — Силы нам нынче немало понадобится.

Они принялись уничтожать пресные лепешки, сушеную рыбу, безвкусную кашу из полбы, запивая все кислым просяным пивом, чтобы не на сухую. Выхлебали котел какого-то варева, даже не полюбопытствовав, кто именно сварен в том котле. Добрались и до погребов, где хранилось самое вкусное.

Те, кто не сподобился вдохнуть Святогоровой силы, довольствовались малым, после чего Сочиняй-багатур встал у дверей на карауле, а пророк Возопиил и Лю Седьмой пошли бунтовать народ: оказывается, Бедный Монах в совершенстве владел искусством как возбуждать народные смуты, так и подавлять их.

Побратимы ели через силу, не в удовольствие, но для дела.

Наконец Жихарь зарычал, взмахнул рукой и перешиб толстую дубовую столешницу. Яр-Тур сидя подпрыгнул на лавке и переломил ее. Можно было начинать захват города.

С криками: «Горе тебе, Вавилон, город крепкий!» Жихарь и король ворвались в караулку у городских ворот. Жихарь сразу же вооружился местным мечом, довольно легким и тупым, а Яр-Туру непременно требовался его Эскалибур, который нашелся в каморке у начальника стражи. Рев побратимов был настолько страшен, что никто и не подумал сопротивляться.

Сочиняй-багатур сломал десяток луков, чтобы подобрать подходящий, но все равно остался недоволен:

— Такой лук только тарбаган стреляй, в бою шибко плохой!

Побратимы побежали по улице, размахивая мечами, а степняк вскочил на рослого белого жеребца, развернулся в седле задом наперед и потрюхал следом, внимательно смотря, чтобы кто-нибудь не вздумал стрелять им в спину.

А по Вавилону уже поднималась галдящая чернь, почуявшая возможность пограбить и свести старые счеты.

Словом, к утру Вавилон пал.

…Жихарь сидел на высоком троне, уперев руки в колени, и разглядывал согнанную во дворец местную знать. Король Яр-Тур стоял рядом с троном, как простой телохранитель. Сочиняй-багатур тоже приглядывался к собранию, наложив стрелу на тетиву. Лю Седьмой как ни в чем не бывало спокойно рассказывал что-то главным жрецам, а они то и дело падали пред ним ниц и норовили облобызать башмаки. Пророк Возопиил ходил по залу и устремлял свой грозный нос то на одного, то на другого вельможу. Многие старались укрыться от указующего носа за спинами соседей.

Перепуганные мужи вавилонские шептались промеж собой, что, мол, вернулся из подземной державы царь Гильгамеш, все в гробу видавший, чтобы показать кое-кому Энкидину мать.

Сильную сумятицу вносил спятивший Вавила Охотник: он прыгал по каменным плитам на четвереньках и все пытался кого-нибудь боднуть.

— Тихо! — грянул Жихарь в полный голос. Мужи вавилонские покорно заткнулись, и даже бедолагу Нимрода схватили и придавили к полу, чтобы не прогневал грозного завоевателя.

— Сами видите, — сказал богатырь, — что царь ваш сделался безумен. Боги меня на него нарочно уронили, а вы знамения не поняли и пытались меня, посланца их, заточить в подземелье на растерзание чудовищу. Кто вы после этого?

Вавилоняне молчали. Потом чей-то тонкий голос робко предположил:

— Собачьи дети, да?

Жихарь страшно расхохотался.

— Да нет! Собачьи дети маленькие, славненькие, даже кусаться еще не умеют. Не поравняю вас с ними — много чести. Ослов — и тех обидеть не хочу. Шлюхины вы дети!

Вот уж на такие слова в великом городе никто оскорбиться не мог: все вавилонские женщины раз в году занимались при храмах любовью за деньги, таков уж был тут обычай. Но Жихарь этого не знал и продолжал полагать, что крепко приложил окаянных вавилонян.

— Родились от брака горной ведьмы и обезьяны… — тихонько подсказал Лю Седьмой.

— Во-во! Вы родились от брака ведьмы и горной обезьяны! — подхватил богатырь.

— Мы родились от брака… — печально повторили хором мужи вавилонские.

Жихарь хотел сам придумать оскорбление по-заковыристей, но ничего не придумал и с досады стукнул кулаком о поручень трона. Украшавшая поручень каменная голова льва откололась и с грохотом покатилась по ступеням.

Вавилоняне вконец притихли, даже дышать осмеливались через раз — ждали казней и расправ.

— Или разве помиловать вас? — задумчиво сказал богатырь и посмотрел на Яр-Тура.

— Да, это именно вы, сэр брат, — сказал король. — А сами еще постоянно упрекали меня в мягкосердечии!

— Ну что мы их — резать тут, что ли, будем? — сказал Жихарь. — А устраивать судилища да разбиралища у нас времени нету. Берем добычу, сколько унесем, — и домой! Разве Мерлин тебя не предупреждал?

— Предупреждал, но король должен оставаться королем на все времена.

— Ты что, править здесь надумал? Сталь плохая, пиво скверное, солнце как молотом по башке колотит!

— И все-таки следовало бы привить им благородные понятия…

— Оглушу, суну в мешок и унесу! — пригрозил богатырь.

По ступенькам к ним поднялся Бедный Монах.

— Как тупы эти западные варвары! — воскликнул он. — Несовершенному еле-еле удалось убедить их признать себя подданными Желтого Императора…

И он торжествующе помахал еще влажной глиняной табличкой.

— Ну ты бойкий, — только и сказал Жихарь. — Уже и договор заключил!

— Мой улус тоже сюда обязательно набег ходить будет, — пообещал Сочиняй-багатур. — Сырое серебро, сухое золото, да!

— Куда я попал, с кем братство вожу! — воскликнул Жихарь. — Одни покорители мира собрались, сплошные Македонские! Да мы с вами тут как застрянем — тогда будете знать!

Мужи вавилонские, видя, что внимание к ним ослабло, снова загалдели, деля должности при дворе нового владыки.

— Тихо! — снова рявкнул Жихарь. — Разве я велел говорить? Слушайте мое решение, лукавый народ: до тех пор, покуда законный царь не воротится в разум, наместником моим назначаю вот его!

И указал на пророка Возопиила. Тот аж рот разинул, и все разинули.

— Так он же вор… — робко провещался какой-то толстяк.

— Всякий правитель вор, — не смутился богатырь. — Где вы других-то видели? Зато теперь он будет воровать по закону, а не по базару.

— Как вы можете такое говорить, сэр брат? — горячо прошептал король. — Неужели, по-вашему, я тоже вор?

— Налоги собираешь? — спросил Жихарь.

— Разумеется.

— Ну и вот. Да не вмешивайся, тут другие порядки, я их живо понял…

— Господин, — подал голос лысый жрец в черной хламиде. — Велишь ли продолжать возведение Большого Зиккурата?

Жихарь задумался, но ненадолго.

— А велю! — Он махнул рукой. — И тот, кто положит последний кирпич, пусть станет царем — на полоумного надежды мало…

Вавилоняне радостно зашумели.

— Что вы наделали, сэр брат! — простонал Яр-Тур. — Теперь-то они наверняка достроят башню, а мы не сдержим слова…

— Нет, — сказал Жихарь. — Как раз теперь они ее НИКОГДА не достроят. Или следить будут друг за дружкой, чтобы кто не положил последний кирпич, или, наоборот, натаскают их столько, что вся постройка рухнет под собственной тяжестью…

— Уважаемый прав, — сказал Лю Седьмой. — Недеяние угодно Небу куда больше, нежели деяние. В Небесной Канцелярии будут довольны и наверняка по смерти призовут уважаемого заседать во Вселенском Собрании. Большая честь, высокая должность!

— Возопиил! — позвал Жихарь. — Дани-подати собраны?

— Спрашиваешь, начальник! Горе вам, укрывающимся от налогов, грехов же укрыть не могущим!

— Себя не обидел? Ну ладно, ладно. Только ты смотри, будь осторожен — повластвуй малое время, а потом выбери ночку потемнее, да и…

— В Вавилоне все ночи темные, — усмехнулся пророк.

— Тогда давай попрощаемся в охапочку, — сказал Жихарь и сгреб пророка за плечи. — А теперь уводи своих подданных подальше, да чтобы никто не смел подглядывать: Сочиняй враз вышибет стрелой любопытное око с окосицею!

Мужей вавилонских как поганой метлой вымело — посреди зала остались только крепкие лубяные мешки с золотом.

— Дешево отделались, — проворчал богатырь. — Пусть и за это спасибо скажут, халдеи черноголовые… А нет ли у кого куска мела? Пол здесь подходящий, гладкий…

— Нет нужды применять столь примитивный и жалкий способ возвращения, — сказал Бедный Монах. — Несовершенный доставит вас по домам легко и просто…

— Это хорошо, — сказал богатырь. — А то я уже кое-какие слова подзабыл. Только по домам я вас, уж не прогневайтесь, не отпущу.

— Как это, сэр брат?

— А вот так это: во-первых, докажу, что я — это я и есть, а во-вторых, назначаю вас сватами!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Тяжко и глухо шумел обломный дождь.

Иван Бунин

Демон Костяные Уши сидел, нахохлившись, на плетне, и осенний дождь скатывался по его блестящим черным перьям. Кузнец Окул Вязовый Лоб стоял рядом, укрываясь от дождя дерюгой, и объяснял Демону, что добавлять в сталь лягушечью икру не имеет никакого смысла.

— Идут, — сказал Демон. — Я знал.

— Ну уж прямо все ты знал, — сказал кузнец. Алого шелка королевский плащ Яр-Тура был виден издалека. Высокую шапку Бедного Монаха венчал золотой шарик за особые заслуги. Сочиняй-багатур был одет богаче всех, но дорогие меха от дождя намокли, и получалось, что беднее всех. В поводу степняк вел пару тяжело нагруженных вавилонских коней.

Четвертым шел детина в черной кольчуге, неся в охапке какой-то сверток. Детина был рыжий и бородатый.

— Хо, сэр Демон! — издалека крикнул Яр-Тур. — Приветствую вас! Надеюсь, вы принесли нам добрую весть?

— Здорово, пернатый! — воскликнул и детина, подойдя ближе. — Здорово, Окул! Как вы тут без меня?

— А откуда ты меня знаешь, мил человек? — спросил кузнец.

— Скоро и ты меня узнаешь, — сказал детина. — Недолго мне в безвестности пребывать. Ну что, Уши Костяные, все вестником подрабатываешь?

— Нет, — сказал Демон. — Тебя жду, Друга твоего жду. Тебя только люди забыли. Я помню. Ты Жихарь.

— Надо же! — изумился Жихарь. — Этак ты у нас скоро совсем человеком станешь!

— Не хочу человеком, — сказал Демон. — Люди злы и неблагодарны.

— Нет, сэр Демон, мы добро помним, — сказал Яр-Тур. — В Камелоте вы всегда желанный гость. Даже Джиневра уже не боится вас.

— Вы тоже не люди, — сказал Демон. — Вы герои. Это другое.

Лю Седьмой, беспрестанно вращая над головой свой дырявый зонтик, внимательно рассматривал Демона.

— Не совпадает, — сказал он. — Ничего не совпадает. Где хвост в виде человеческой руки? Где оленьи рога? Это какой-то неправильный Демон.

— Да я уж и сам чувствую, что неправильный, — сказал Демон. — Глядеть на вас гляжу, а презирать не презираю. Старость.

— Правильный, правильный, — сказал Жихарь. — Лучше не бывает. Окул, а где же ваш славный герой Невзор пустоглазый? Ты бы его позвал, мне чести нет к нему идти…

— Его теперь не дозваться, — сказал кузнец. — Как и всех прочих на погосте…

Жихарь похолодел.

— Что же с ним случилось?

— А что со всеми бывает. Спился и помер под забором, даром что кабатчик…

— Так он же герой…

— Понимаешь, мил человек, — сказал кузнец, — у нас в Столенграде нынче какое-то помрачение умов. Сперва всем казалось, что герой Невзор, а нынче кажется, что герой Бабура… Книжка, говорят, про него написана… И княжна в смятении… А Невзор твой все свое немалое добро пропил, к Бабуре в долги залез. Иные говорят, что он руки на себя наложил: не то удавился, не то повесился.

— Бабура, Бабура, — вдруг заговорил король. — Ньюзор — Бабура, Бабура — Ньюзор… Ничего не понимаю.

— Все понятно, — сказал Жихарь. — Невзор чужой славы не сдюжил нести, расписку мою Бабуре перезаложил… Ах, не успел я с ним за старика Беломора посчитаться! Ах, не успел!

— Беломор здесь, — сказал кузнец. — Княжна наша стала чахнуть, вот его и позвали. Страшатся его все, кроме меня…

— Сэр Окул! — сказал король. — Как вы посмотрите на то, чтобы перебраться к нам в Логрию? У нас нужда в добрых кузнецах!

— Ты мне мастеров не переманивай, — сказал Жихарь. — Где же Бабура? Или тоже запил?

— Пока не запил, но помалу прикладывается, — сказал Окул. — В кабаке он, где ему еще быть?

— Сходи и позови, — сказал Жихарь. — Передай, что побратимы его приехали навестить. Упрется — волоком волоки!

— Героя-то? Да кто ж мне позволит?

— У него охрана там, что ли?

— Да какая охрана! Вся дружина давно разбежалась. Княжна занемогла. Люди со дня на день ждут кривлян. Я уж землянку в лесу выкопал… Ладно, пойду скажу Бабуре…

Он удалился в сторону кабака.

Жихарь спросил Демона:

— Дети-то как, все еще огорчают? Ты их ремешком, ремешком…

— Дети играют в Жихарев поход, — сказал Демон.

— Смотри ты…

Тем временем явился и румяный Бабура. Румянца, правда, у него поубавилось. Был он одет в Жихаревы доспехи, сбоку болтался меч.

— Что-то знакомое лицо, — сказал Яр-Тур. — Вроде бы где-то видел… Но кто же в таком случае сэр Ньюзор?

Но Бабура оказался поумней Невзора, и чужая слава не вскружила ему голову.

— Не мог ты там шею свернуть, — проворчал он. — Что теперь делать будем? Воротишь ли должок с лихвой или по-своему, по-разбойничьи поступишь?

— Выкуплю честь по чести, — сказал Жихарь.

— Провалилась бы твоя слава, — сказал Бабура. — От нее всем одна беда…

Жихарь развернул тряпицу. В руках у него засиял золотой крылатый бык с человеческим ликом и волнистой бородой.

— Пойдет? — спросил богатырь. Бабура принял золотого быка, согнулся под его тяжестью, прохрипел:

— Пойдет…

— Только не вздумай пустить в переплав, — предупредил Жихарь. — Пусть стоит в кабаке для красоты…

— В кабаке ему рога живо обломают вместе с крыльями, — сказал Бабура и поставил быка на землю, на желтые листья. Потом достал из-за пазухи долговую грамоту — видно, всегда носил ее при себе.

Пожелтела, поистрепалась богатырская слава… Жихарь принял грамоту, спросил по обычаю:

— Нету меж нами долгов, займов и лихвы?

— Нету меж нами долгов, займов и лихвы, — по обычаю же ответил Бабура.

Богатырь подал грамоту Демону, и тот в мгновение ока разодрал ее своими стальными когтями на мелкие кусочки.

— Жи-ихарка! — весело возопил кузнец и бросился богатырю на шею. — Как же я тебя сразу-то не узнал, мех я дырявый, крица пережженная! Вернулся! Наконец-то!

— Сэр Джихар! Пелена спала с глаз моих, разум просветлился! Это вы, без всяких сомнений! Сэр Лю, приветствуйте же обретенного брата!

— Чего вы под дождем-то стоите, мокнете? — спросил Бабура, косясь на туго набитые мешки. — Все равно же у меня остановитесь…

— Нет, — сказал Жихарь. — Мы пойдем ко мне, в княжеский терем. Княжна Карина, я чаю, как узнает, что за гости к ней пришли, так враз выздоровеет! Окул, ты меня уже сватал, навык имеешь — веди друзей моих прямо к ней, расскажите, как сохнет добрый молодец, как его ретивое стонет со всхожего до закатимого! Ну да вы знаете, что говорить…

— Мой песня сочинил, петь будет. Никакой девушка устоит! — горделиво сказал степняк.

И они пошли к княжескому терему, а из-за плетней выглядывали изумленные столенградцы: где пропадал великий воин и герой все лето? Дети при виде низко летящего Демона прятались за матерей.

Никакой стражи на крыльце не было — видно, совсем плохи стали дела в Многоборье. Жихарь понимал: каков Невзор ни подлец, каковы кривляне ни хищники, а вина за все лежит на нем, и ни на ком больше. Вот если бы вину свою кому заложить…

— Я уж наверх не пойду, — сказал он. — Потом позовете, если мне благоприятное решение выйдет.

— Я тоже тут жду, — сказал Демон. — Мне в домах тесно, давит.

— Ах, если бы у ваших девушек глаза сужались, а носы не так выдавались вперед! — сказал Бедный Монах. — Тогда они прослыли бы прекраснейшими в мире нефритовыми богинями!

— Как странно складываются человеческие судьбы! — сказал Яр-Тур. — Король Марк посылал сватом к леди Изольде своего друга рыцаря Тристана — и все кончилось очень плохо. Ныне рыцарь Джихар посылает сватом к леди Карине своего друга короля Артура — и все должно кончиться очень хорошо.

— Зачем сомневаться — калым больно богатый! — сказал Сочиняй-багатур. — Сочиняй за свою добычу еще десять жена купи…

— Ну, помогай нам Лада! — сказал кузнец и рукой причесал поседевшие кудри.

Жихарь и Демон остались сидеть на крыльце: богатырь на ступеньках, мятежный дух на перилах.

Дождь все не прекращался, и это было к лучшему — кривляне не станут купаться в грязи, подождут морозца… Как же от них отбиваться без дружины, это ведь не вавилоняне — свой брат…

Из верхнего окошка раздавался звучный красивый голос короля, ласковое мяуканье Бедного Монаха, бренчание звонкого кельмандара и кашель кузнеца.

— Как бы она их с лестницы не спустила, — озабоченно сказал Жихарь.

— Бывает, — откликнулся Демон и спрятал голову под крыло.

Content

Михаил Успенский
ВРЕМЯ ОНО

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ