Райли Сейгер

Дом на краю темноты

Для тех, кто рассказывает истории о привидениях…

и для тех, кто в них верит.

У каждого дома есть своя история и свой секрет.

Обои в столовой могут скрывать пометки карандашом с ростом детей, живших здесь десятки лет назад. А под выцветшим линолеумом может быть дерево, по которому когда-то ходили солдаты революции.

Дома всегда меняются. Слоя краски. Ряды ламината. Новые ковры. Они скрывают истории и секреты до тех пор, пока кто-то не придет, чтобы их раскрыть.

Это я и сделаю.

Меня зовут Мэгги Холт. Я дизайнер и во многом историк. Я раскапываю историю каждого дома и пытаюсь вытащить ее наружу. Я горжусь своей работой. У меня хорошо получается.

Я слушаю.

Я учусь.

Я использую это знание, чтобы спроектировать интерьер, который, при всей своей современности, все равно говорит о прошлом дома.

У каждого дома есть история.

Наша же история о привидениях.

И еще это ложь.

И теперь, когда еще один человек умер в этих стенах, наконец-то пришло время рассказать правду.

Пролог

1 июля

– Папочка, надо проверить, нет ли призраков.

Я застыл в дверях спальни дочери, поражаясь, как и все родители, когда их ребенок говорит что-то настолько сбивающее с толку. Пожалуй, с тех пор как Мэгги исполнилось пять лет, надо было уже привыкнуть. Но я не привык. Особенно с такой-то неожиданно странной просьбой.

– Надо?

– Да, – настойчиво ответила Мэгги. – Я не хочу, чтобы они были у меня в комнате.

До этого момента я и не подозревал, что моя дочь знает, кто такие призраки, не говоря уж о том, чтобы бояться их у себя в комнате. Больше одного, судя по всему. Я обратил внимание на выбор ее слов.

Они.

Я винил в этом наш новый дом. К тому времени мы пробыли в Бейнберри Холл почти неделю – вполне достаточно, чтобы заметить его странности, но недостаточно, чтобы привыкнуть к ним. Стены, как будто меняющиеся местами. Шум в ночи. Вентилятор на потолке, который, когда вращался на полной скорости, походил на щелканье зубов.

Мэгги, восприимчивая, как и любая девочка в ее возрасте, явно с трудом ко всему этому привыкала. Накануне вечером, перед сном, она спросила меня, когда мы вернемся в наш старый дом – унылую и тусклую двухкомнатную квартиру в Берлингтоне. Теперь мне предстоит сразиться с призраками.

– Пожалуй, не помешает, – сказал я, потакая ей. – Откуда начать?

– Под кроватью.

Тут ничего удивительного. У меня был такой же страх, когда я был в возрасте Мэгги – я не сомневался, что-то ужасное прячется в темноте в нескольких дюймах ниже того места, где я сплю. Я опустился на четвереньки и быстро заглянул под кровать. Там скрывались лишь тонкий слой пыли и одинокий розовый носок.

– Все чисто, – объявил я. – Где дальше?

– В шкафу, – сказала Мэгги.

Я так и догадался, поэтому уже шел к шкафу. Эта часть дома – получившая название «крыло Мэгги», потому что в нем находилась не только ее спальня, но и прилегающая к ней игровая комната – располагалась на втором этаже под наклоном крыши. Из-за скошенного потолка одна половина старой дубовой двери шкафа тоже была скошена и из-за этого неуловимо напоминала вход в сказочную избушку. И это была одна из причин, почему мы решили, что здесь должна жить Мэгги.

– В шкафу ничего, – сказал я, театрально дергая за цепочку, чтобы включить лампочку в шкафу, и проверяя все между вешалками. – Еще где-нибудь?

Мэгги направила дрожащий указательный палец на массивный гардероб, который стоял на страже в нескольких футах от стенного шкафа. Это была реликвия дома, вещь из прошлого. Странная. Выше восьми футов. Его узкое основание постепенно расширялось до внушительной середины, а затем внезапно сужалось к вершине. Его венчали резные изображения херувимов, птиц и плюща, вьющегося по углам. Я подумал, что, как и дверца шкафа, он создает в комнате Мэгги особую, сказочную атмосферу. Что-то, напоминающее о путешествиях в Нарнию.

Но когда я приоткрыл двойные дверцы шкафа, Мэгги глубоко вдохнула, готовясь к тому ужасу, который она сама себе придумала.

– Ты уверена, что хочешь его открыть? – спросил я.

– Нет, – Мэгги замолчала, а потом передумала. – Да.

Я распахнул дверцы, скрывающие за собой лишь несколько платьев с оборками, которые моя жена купила в надежде на то, что наша девчонка-сорванец когда-нибудь будет их носить.

– Тут пусто, – сказал я. – Видишь?

Мэгги заглянула за дверцы с кровати, а потом облегченно выдохнула.

– Ты же знаешь, что призраков не существует, да? – спросил я.

– Ты ошибаешься, – Мэгги поглубже залезла под одеяло. – Я их видела.

Я взглянул на свою дочку, пытаясь не выглядеть шокированным, хотя так и было. Я знал, что у нее развитое воображение, но я и не думал, что настолько. Она даже видела несуществующие вещи и верила в их реальность.

И она правда верила. Я это видел в ее взгляде, в уголках ее больших глаз собирались слезы. Она верила, и это ее ужасало.

Я сел на краешек ее кровати.

– Призраков нет, Мэг. Если не веришь мне, то спроси маму. Она ответит тебе то же самое.

– Но они есть, – настаивала Мэгги. – Я их все время вижу. И один из них разговаривает. Мистер Тень.

По моей спине пробежал холодок.

– Мистер Тень?

Мэгги ответила отрывистым, испуганным кивком.

– И что же говорит мистер Тень?

– Он говорит… – Мэгги сглотнула, изо всех сил стараясь сдержать слезы. – Он говорит, что мы тут умрем.

Глава первая

Как только я захожу в офис, я понимаю, как все пойдет. Такое уже было. Столько раз, что не сосчитать. И хотя у всех этих случаев слегка разные вариации, итог всегда один. На этот раз я и не ожидаю ничего нового, особенно когда секретарша расплывается в улыбке, в ее глазах мелькает узнавание. Очевидно, она хорошо знакома с Книгой.

Величайшее благословение нашей семьи.

А также самое большое проклятие.

– У меня назначена встреча с Артуром Розенфельдом, – говорю я. – Меня зовут Мэгги Холт.

– Конечно, мисс Холт, – секретарша быстро окидывает меня взглядом, сравнивая и противопоставляя маленькую девочку, о которой она читала, с женщиной, стоящей перед ней в потертых ботинках, зеленых брюках-карго и фланелевой рубашке, испещренной опилками. – У мистера Розенфельда сейчас звонок. Он будет здесь через минуту.

Секретарша – по имени Венди Дэвенпорт, судя по табличке на столе – показывает на кресло у стены. Я сажусь, а она все продолжает поглядывать в мою сторону. Я предполагаю, что она оценивает шрам на моей левой щеке – бледный надрез длиной в пару сантиметров. Он довольно знаменит, если подумать.

– Я читала вашу книжку, – заявляет она очевидное.

Я не могу не исправить ее:

– Вы имеете в виду книгу моего папы.

Это распространенное заблуждение. Хоть мой отец и числится единственным автором, все считают, что мы все внесли свою лепту. И хотя это может быть правдой, если говорить о маме, но я же не играла в создании Книги абсолютно никакой роли, несмотря на то что была одним из главных персонажей.

– Мне очень понравилось, – продолжает Венди. – Когда я не была напугана до смерти, конечно.

Она делает паузу, и я внутренне сжимаюсь, зная, что последует дальше. Оно ведь всегда следует. Каждый чертов раз.

– Каково это? – Венди наклоняется вперед, пока ее пышная грудь не прижимается к столу. – Жить в том доме?

Вопрос, который неизбежно возникает всякий раз, когда кто-то связывает меня с Книгой. К этому времени у меня уже есть готовый ответ. Я рано поняла, что без него никак не обойтись, поэтому всегда держу его под рукой, как очередной инструмент в моем ящике.

– Я почти ничего не помню из того времени.

Секретарша вздергивает одну слишком выщипанную бровь.

– Совсем ничего?

– Мне было пять, – говорю я. – У вас много воспоминаний с этого возраста?

По моему опыту, на этом заканчивается пятьдесят процентов разговоров. Просто любопытные понимают намек и отстают. Но болезненно заинтересованные так просто не сдаются. Я подумала, что Венди Дэвенпорт, с ее румяными щеками и дорогой одеждой, относится к первой группе. Оказывается, я ошиблась.

– Но это же было так ужасно! То, что пришлось пережить вашей семье, – говорит она. – Я бы точно запомнила хоть что-то.

У меня есть несколько заготовленных вариантов ответа. Если бы я была на вечеринке, расслабленная и добрая после парочки коктейлей, я бы поддалась и просто ответила: «Я помню, что все время боялась, но не знала почему».

Или: «Наверное, я была так испугана, что мозг просто заблокировал воспоминания».

Или самое любимое: «Некоторые вещи слишком ужасны, чтобы их помнить».

Но я не на вечеринке. И я не расслаблена и не добра. Я у адвоката, и мне вот-вот передадут наследство моего недавно умершего отца. Мой единственный выбор – быть прямолинейной.

– Ничего не было, – говорю я Венди. – Мой папа все это придумал. И когда я говорю «все это», я и имею в виду все это. В этой книжке все вранье.

Выражение лица Венди меняется с широко распахнутых любопытных глаз на что-то более жесткое и мрачное. Я разочаровала ее, хотя она должна быть благодарна, что я говорю правду. Вот мой отец никогда не считал это необходимым.

Его версия правды сильно отличалась от моей, хотя у него тоже был готовый ответ, сценарий которого никогда не менялся, с кем бы он ни говорил.

«Я врал насчет многих вещей за всю мою жизнь», – сказал бы он Венди Дэвенпорт, излучая харизму. – «Но то, что случилось в Бейнберри Холл – не одна из них. Каждое слово в этой книжке правда. Клянусь Всевышнему».

Это соответствует публичной версии событий, которая звучит примерно так: двадцать пять лет назад моя семья жила в доме под названием «Бейнберри Холл», расположенном недалеко от деревни Бартлби, штат Вермонт.

Мы въехали 26 июня.

Мы сбежали глубокой ночью 15 июля.

Двадцать дней.

Вот сколько мы могли прожить в этом доме, пока не стали напуганы до такой степени, что не могли оставаться там ни минуты.

«Там небезопасно», – говорил полиции мой отец. «Что-то не так с Бейнберри Холл. Там происходят необъяснимые вещи. Опасные вещи».

«В доме, – неохотно признал он, – обитает злобный дух».

Мы поклялись никогда не возвращаться.

Никогда.

Это признание – зафиксированное в официальном полицейском отчете – заметил репортер местной газеты, прославленной брошюры, известной как «Бартлби Газетт». Последовавшая за этим статья, включающая в себя множество цитат моего отца, вскоре была подхвачена радиостанцией штата и попала в крупные газеты в больших городах. Берлингтон, Эссекс и Колчестер. Оттуда она распространилась как зловещий холод, из деревушки в деревушку, из города в город, из штата в штат. Примерно через две недели после нашего побега нам позвонил редактор из Нью-Йорка и предложил рассказать нашу историю в книге.

Поскольку мы жили в мотеле, где пахло затхлым дымом и лимонным освежителем воздуха, отец ухватился за это предложение. Он написал книгу за месяц, превратив крошечную ванную комнату мотеля в импровизированный офис. Одно из моих самых ранних воспоминаний – он сидит боком на унитазе и стучит по пишущей машинке, стоящей на туалетном столике.

Остальное – опубликованная история.

Мгновенный бестселлер.

Феномен.

Самый популярный «настоящий» отчет о паранормальных явлениях со времен «Ужаса Амитивилля».

На какое-то время Бейнберри Холл стал самым известным домом в Америке. Об этом писали журналы. Новостные шоу делали репортажи. Туристы собирались у кованых железных ворот поместья, чтобы взглянуть на крышу или на солнечный свет, отражающийся от окон. Даже в «Нью-Йоркере» об этом писали, потому что сняли мультфильм, который вышел через два месяца после того, как Книга попала в магазины. В мультике пара разговаривала с риэлтором возле полуразрушенного дома.

– Нам нравится, – сказала жена. – Но достаточно ли здесь привидений, чтобы написать книгу?

Что касается меня и моей семьи, то мы были повсюду. В журнале «Пипл» мы втроем мрачно смотрели на дом, куда отказывались входить. В «Тайм» мой отец уже сидел в тени и смотрел на него с явным зловещим видом. По телевизору моих родителей либо жалели, либо допрашивали, в зависимости от интервьюера.

Сейчас же любой желающий может зайти на ютуб и посмотреть клип, где мы даем интервью в «60 минут». Вот они мы – идеальная семья. Мой папа – лохматый, но красивый, щеголял бородой, которая войдет в моду только через десять лет. Моя мама – хорошенькая, но выглядящая немного суровой, напряженность в уголках ее рта намекает, что она не совсем в курсе ситуации. И еще я. Голубое платье с оборками. Лакированные туфли. Черная повязка на голове и очень прискорбная челка.

Во время интервью я почти ничего не говорила. Я просто кивала, качала головой или робко прижималась к маме. Кажется, мои единственные слова в течение всего интервью – «Мне было страшно», хотя я не помню, как боялась. Я ничего не помню о наших двадцати днях в Бейнберри Холл. А то, что я помню, окрашено Книгой. Вместо воспоминаний у меня есть отрывки. Это все равно что смотреть на фотографию фотографии. Рамки нет. Цвета потускнели. Изображение слегка потемнело.

Мутно.

Это идеальное слово, чтобы описать наше пребывание в Бейнберри Холл.

Неудивительно, что многие люди сомневаются в истории моего отца. Да, есть такие, как Венди Дэвенпорт, которые думают, что Книга настоящая. Они верят – или хотят верить – что наше пребывание в Бейнберри Холл развивалось именно так, как описывал мой отец. Но тысячи других непреклонно думают, что все это – мистификация.

Я видела все сайты и статьи на «Реддит», которые развенчивали Книгу. Я прочла все теории. Большинство из них предполагают, что мои родители быстро поняли, что они купили дом больше, чем могли себе позволить, поэтому нуждались в каком-то оправдании, чтобы уйти. Другие предполагают, что они были мошенниками, которые намеренно купили дом, где произошло что-то трагичное, чтобы этим воспользоваться.

Теория, в которую я верю еще меньше, состоит в том, что мои родители, осознавая весь потенциал дома, хотели каким-то образом увеличить его стоимость, когда придет время его продавать. Вместо того чтобы тратить целое состояние на ремонт, они решили дать Бейнберри Холлу кое-что другое – репутацию. Это не так-то просто. Дома, которые считались обитаемыми призраками, уменьшаются в цене либо потому, что потенциальные покупатели боятся там жить, либо потому, что те просто не хотят иметь дело с дурной славой.

Я до сих пор не знаю истинной причины, по которой мы так внезапно уехали. Мои родители отказывались мне говорить. Может, они действительно боялись там оставаться. Может, они правда безоговорочно боялись за свою жизнь. Но я знаю, что это не потому, что в Бейнберри Холл водились привидения. Главная причина, конечно, в том, что призраков не существует.

Конечно, многие в них верят, но люди верят во все подряд. Что Санта-Клаус настоящий. Что мы не высаживались на Луну. Что Майкл Джексон жив, здоров и играет в блэкджек в Лас-Вегасе.

Я верю в науку, которая пришла к выводу, что, когда мы умираем, мы умираем. Наши души не задерживаются, шатаясь, как бродячие кошки, пока кто-нибудь не заметит. Мы не становимся теневыми версиями самих себя. Мы не селимся в старых домах.

Мое абсолютное отсутствие воспоминаний о Бейнберри Холл – еще одна причина, по которой я считаю эту книгу откровенной чушью. Венди Дэвенпорт была права, предполагая, что такой ужасный опыт оставил бы темный след в моей памяти. Думаю, я бы вспомнила, как меня тянула к потолку невидимая сила, как утверждает Книга. Я бы вспомнила, как меня душило что-то такое, что оставило отпечатки ладоней на моей шее.

Я бы запомнила мистера Тень.

То, что я этого не помню, значит только одно – ничего этого не было.

И все же Книга преследовала меня большую часть моей жизни. Я всегда была чокнутой девочкой, которая когда-то жила в доме с привидениями. В начальной школе я была изгоем, поэтому меня нужно было избегать любой ценой. В старших классах я все еще была изгоем, только к тому времени это уже стало чем-то крутым, из-за чего я стала самой «недобровольно» популярной девушкой в классе. Потом был колледж, где, как я надеялась, все изменится, словно разлука с родителями каким-то образом освободила бы меня от Книги. Вместо этого ко мне относились как к диковинке. Не то чтобы избегали, но либо дружили с настороженностью, либо изучали издалека.

Личная жизнь была полным отстоем. Большинство парней и близко ко мне не подходили. А почти все, кто подходил, были фанатами «Дома ужасов», которых больше интересовал Бейнберри Холл, чем я. Если потенциальный парень выказывал хоть каплю восторга по поводу встречи с моим отцом, я все понимала.

Теперь я отношусь к любому потенциальному другу или любовнику с большим скептицизмом. После того как слишком много ночевок было потрачено на то, чтобы мне всучили спиритическую доску, а «свидания» заканчивались на кладбище, где меня спрашивали, видела ли я призраков среди могил, я не могу не сомневаться в намерениях людей. Большинство моих друзей со мной уже очень давно. И по большей части они делают вид, что Книги не существует. И если кому-то из них правда интересно узнать о жизни моей семьи в Бейнберри Холл, они уже давно поняли, что спрашивать не стоит.

Все эти годы моя репутация все еще опережает меня, хотя я и не считаю себя знаменитостью. У меня дурная слава. Мне пишут незнакомцы, они называют моего отца лжецом, или говорят, что будут молиться за меня, или ищут способы избавиться от призрака, который, как они уверены, заперт в их подвале. Иногда мне пишут из паранормальных подкастов или тех шоу, в которых якобы охотятся на призраков, и просят интервью. Недавно меня пригласили на конвенцию ужасов вместе с одним из ребят из дома Амитивилля. Я отказалась. Надеюсь, что тот из Амитивилля тоже.

И вот я здесь, втиснутая в скрипучее кресло в адвокатской конторе Бикон-Хилл, все еще не оправившаяся от эмоционального удара через несколько недель после смерти отца. Мое нынешнее настроение – раздражение на одну треть (спасибо, Венди Дэвенпорт) – и на две трети скорбь. На другом конце стола адвокат по недвижимости подробно рассказывает о том, как мой отец продолжает получать прибыль от Книги. Продажи шли довольно скромными темпами с ежегодным всплеском в течение нескольких недель до и после Хэллоуина. Голливуд продолжал звонить на полурегулярной основе, в последнее время предлагая, о чем мой отец так и не удосужился сказать мне, превратить Книгу в телесериал.

– Ваш отец с умом распоряжался деньгами, – говорит Артур Розенфельд.

От прошедшего времени в его речи на меня снова нахлынула волна грусти. Очередное напоминание о том, что папы действительно нет, он не просто уехал в длительную командировку. Горе – очень хитрая штука. Оно может затаиться на несколько часов, достаточно долго, чтобы включилось воображение. А потом, когда ты становишься мягким и уязвимым, оно набрасывается на тебя, как скелет из комнаты ужасов в парках аттракционов, и вся боль, которую ты уже начал забывать, с ревом возвращается. Вчера по радио крутили любимую группу моего отца. Сегодня мне сообщили, что, как единственная наследница, я получу примерно четыреста тысяч долларов.

В сумме нет ничего удивительного. Мой отец рассказал мне об этом за несколько недель до смерти. Неловкий, но необходимый разговор, еще более неприятный из-за того, что моя мама решила не брать свою долю прибыли от Книги, когда они развелись. Папа умолял ее передумать, уверял, что она заслуживает половину. Мама не соглашалась.

– Мне ничего этого не нужно, – срывалась она во время их споров на этот счет. – И никогда не было, с самого начала.

Так что мне досталось все. Деньги. Права на книгу. Позор. Как и мама, я задумалась, не лучше ли от всего этого отказаться.

– Также стоит обсудить вопрос дома, – говорит Артур Розенфельд.

– Какого дома? У папы была квартира.

– Бейнберри Холл, конечно же.

Удивление пронзает все мое тело. Мое кресло скрипит.

– Моему отцу принадлежал Бейнберри Холл?

– Так и есть, – отвечает адвокат.

– Он снова его купил? Когда?

Артур кладет руку на стол, сцепив пальцы.

– Насколько мне известно, он никогда его не продавал.

Я сижу неподвижно, застыв от шока, обдумывая всю информацию. Бейнберри Холл, место, которое якобы так напугало мою семью, что у нас не было выбора, кроме как уехать, был во владении моего отца в течение последних двадцати пяти лет.

Я предполагаю, что он либо не мог избавиться от него – возможно, учитывая репутацию дома – либо не хотел продавать его. Из чего может вытекать множество вещей, ни одна из которых не имеет смысла. Все, что я знаю наверняка, так это то, что папа никогда не говорил мне, что все еще владеет домом.

– Вы уверены? – спрашиваю я, надеясь, что Артур совершил какую-то ужасную ошибку.

– Абсолютно. Бейнберри Холл принадлежал вашему отцу. А это значит, что теперь он ваш. До последнего кирпичика, как говорится. Полагаю, мне следует отдать вам вот это.

Артур кладет на стол связку ключей и протягивает их мне. Их два, и оба вставлены в простой брелок для ключей.

– Один открывает переднюю калитку, а другой – входную дверь, – говорит он.

Я разглядываю ключи, не решаясь взять их в руки. Я не уверена, стоит ли мне принимать эту часть наследства. Меня воспитывали в страхе перед Бейнберри Холл по причинам, которые до сих пор мне неясны. Несмотря на то что я не верю официальной версии моего отца, мне не очень комфортно владеть этим местом.

Кроме того, остается вопрос о том, что сказал мне папа на смертном одре, когда демонстративно решил не говорить, что все еще владеет Бейнберри Холл. То, что он сказал, сейчас эхом отдается в памяти, заставляя меня дрожать.

Там небезопасно. Особенно для тебя.

Когда я наконец хватаю ключи, они кажутся горячими, будто Артур положил их на батарею. Я обхватываю их пальцами, их края впиваются в мою ладонь.

Вот тогда-то на меня обрушивается еще одна волна горя. На этот раз она окрашена разочарованием и недоверием.

Мой отец умер.

Он всю жизнь скрывал правду о Бейнберри Холл.

А теперь дом принадлежит мне. И это значит, что все его призраки, настоящие или воображаемые, тоже мои.

20 мая

Тур

Мы знали, во что ввязываемся. Утверждать обратное было бы откровенной ложью. Прежде чем мы решили купить Бейнберри Холл, нам рассказали его историю.

– Уж поверьте, у этой недвижимости есть прошлое, – сказала наша риэлторша, похожая на птичку женщина в черном костюме по имени Джейни Джун Джонс. – У дома огромная история.

Мы сидели в серебристом «кадиллаке» Джейни Джун, который она вела с такой агрессией, будто управляла танком. Все, что мы с Джесс и Мэгги могли сделать – это держаться и надеяться на лучшее.

– Хорошая или плохая? – сказал я, потянув за ремень безопасности, чтобы убедиться, что он надежно закреплен.

– Немного и того, и другого. Земля принадлежала Уильяму Гарсону. Он был лесничим. Богатейший человек в нашем городке. Именно он построил Бейнберри Холл в 1875-м.

– Бейнберри Холл. Какое странное название, – пискнула Джесс сзади, где она сидела, надежно обхватив руками нашу дочь.

– Да, пожалуй, – сказала Джейн Джун, повернув на дорогу из города в той же резкой манере, от которой «Кадиллак» постоянно качался из стороны в сторону. – Мистер Гарсон назвал его в честь растения[1]. История гласит, что, когда он купил эту землю, весь склон был покрыт красными ягодами. Горожане говорили, что это выглядело, будто вся земля сочилась кровью.

Я взглянул на Джейни Джун со своего места на переднем сиденье, проверяя, действительно ли она видит дорогу через руль.

– А эти ягоды не ядовиты?

– Ядовиты. И красные, и белые.

– Значит, не лучшее место для ребенка, – сказал я, представив, как безумно любопытная и ужасно голодная Мэгги поедает красные ягоды, стоит нам только отвернуться.

– На протяжении многих лет там довольно счастливо жили дети, – сказала Джейни Джун. – Все семейство Гарсонов жило в этом доме до Великой депрессии – тогда они потеряли свои деньги, как и все остальные. Поместье купил какой-то голливудский продюсер, он использовал поместье как дом отдыха и приглашал туда своих друзей-кинозвезд. Кларк Гейбл был там. И Кэрол Ломбард тоже.

Джейни Джун свернула с главной дороги на гравий между двумя коттеджами, расположенными на краю внушительного Вермонтского леса. Миниатюрные и аккуратные, они были одинакового размера и формы. Дом слева был отделан желтым цветом с красными ставнями и синими занавесками на окнах. Тот, что справа, был темно-коричневым и более деревенским, его кедровая отделка сливалась с лесом.

– Эти тоже построил мистер Гарсон, – сообщила нам Джейни Джун. – Ими он занялся где-то через год, как построил главный дом. Один коттедж для домработницы Бейнберри Холл, а второй для смотрителя. Это все еще актуально, хотя теперь это их не единственное место работы, конечно. Но можете звонить им по необходимости, если возникнут трудности.

Она вела нас все глубже в лес сосен, кленов и величественных дубов, не сбавляя скорости до тех пор, пока впереди не показались ворота, перегораживающие дорогу. Увидев это, Джейни Джун ударила по тормозам. Всех в «Кадиллаке» резко бросило вперед.

– Вот и приехали, – объявила она.

Перед нами возвышались высокие и внушительные ворота. По бокам от них в лес тянулась огромная каменная стена. Джесс смотрела на все это с заднего сиденья с едва скрываемым беспокойством.

– Это чересчур, тебе не кажется? – сказала она. – Эта стена огибает все поместье?

– Да, – ответила Джейни Джун, дергая коробку передач. – Поверьте мне, вы будете благодарны, что она здесь.

– Почему?

Джейни Джун проигнорировала вопрос и вместо этого порылась в сумочке, в которой в конце концов нашла связку ключей. Повернувшись ко мне, она сказала:

– Не поможете старой леди, мистер Холт?

Мы вместе вышли из машины и открыли ворота, Джейни Джун занялась замком, пока я раскрывал створки, издающие громкий ржавый стон. Вскоре мы снова сели в машину, проехали через ворота и двинулись по длинной дороге, которая, словно штопор, вилась вверх по неожиданно крутому склону. Когда мы поднялись выше, я заметил словно бы проблески здания среди деревьев. Тут высокое окно. Там кусочек богато украшенной крыши.

Бейнберри Холл.

– После того как это место посещали кинозвезды, дом превратился в гостиницу, – сказала Джейни Джун. – Когда владельцы обанкротились спустя тридцать лет, их сменилось немало. Предыдущие прожили тут меньше года.

– Почему так мало? – спросил я.

Вопрос снова проигнорировали. Я бы добился у Джейни Джун ответа, если бы в этот момент мы не поднялись на вершину холма, откуда мне впервые открылся полный вид на Бейнберри Холл.

Трехэтажное здание, тяжелое и зловещее, стояло в центре холма. Дом был прекрасным. Каменный и величественный. От одного только вида перехватывало дыхание, и я с замиранием сердца смотрел на него сквозь испещренное букашками лобовое стекло «Кадиллака» Джейни Джун.

Это был большой дом. Гораздо больше, чем нам было нужно или, при нормальных обстоятельствах, и больше, чем мы могли себе позволить. Последние десять лет я работал в журналах – сначала как фрилансер, пока зарплата была хорошей, потом как редактор в издательстве, которое закрылось после девятнадцати выпусков. Так что я вынужден был вернуться к фрилансу, хоть зарплата и была паршивой. С каждым днем Мэгги становилась все больше, а наша квартира, казалось, все меньше. Из-за этого мы с Джесс много спорили. В основном о деньгах.

И о будущем.

И о том, от кого больше наша дочь переняла плохие черты.

Нам нужно было пространство. Нам нужны были перемены.

Перемены прискакали галопом – в течение нескольких недель произошло два случая, изменивших нашу жизнь. Во-первых, умер дедушка Джесс – такой «старомодный» банкир, один из тех, кто курит сигары за столом и называет свою секретаршу «дорогуша» – и оставил ей 250 000 $. А потом Джесс устроилась учительницей в частную школу неподалеку от Бартлби.

Наш план состоял в том, чтобы на деньги, которые оставил ей дедушка, купить дом. Потом она будет ходить на работу, а я буду дома заботиться о Мэгги и сосредоточусь на писательстве. Статья на заказ, конечно же, но также на коротких рассказах, и, если повезет, на моей версии «Великого американского романа».

Такой дом, как Бейнберри Холл – не совсем то, о чем мы думали. Мы с Джесс сошлись на том, что подыщем что-нибудь красивое, но недорогое. Чтобы за таким домом было нетрудно ухаживать. Такое место, с которым сможем сродниться.

Когда Джейни Джун предложила Бейнберри Холл, я сразу же отказался. Затем она назвала нам запрашиваемую цену, которая составляла половину оценочной стоимости поместья.

– Почему так дешево? – спросил тогда я.

– Дом нуждается в ремонте, – ответила Джейни Джун. – Но не то чтобы там все совсем плохо. За домом просто нужно ухаживать.

Вживую Бейнберри Холл казался не столько развалюхой, сколько брошенной жертвой. Сам дом выглядел прекрасно, хотя и несколько эксцентрично. Каждый этаж был немного меньше предыдущего, что придавало дому многоярусный вид причудливого свадебного торта. Окна на первом этаже были высокими, узкими и закругленными кверху. Из-за того, что второй этаж был меньше, окна там были менее высокими, но не менее величественными. На третьем этаже, с его резко скошенной крышей, окна уменьшались до такой степени, что напоминали пару глаз, смотрящих на нас сверху вниз.

Две трети дома были построены ровно, словно по линейке, с прямыми стенами и идеальными линиями. Другая треть отличалась настолько, что казалось, будто архитектор внезапно заскучал в середине процесса и решил развлечься. Вместо ровных линий этот угол дома украшала круглая башенка, больше всего напоминающая маяк, перенесенный с побережья штата Мэн и кое-как прикрепленный к фасаду. Окна там представляли собой аккуратные квадратики, расположенные несимметрично. Сверху его венчала остроконечная крыша, похожая на ведьмовской колпак.

И все же от дома веяло беспокойством. Тишина, казалось, окутывала это место, придавая ощущение, будто дом оставили внезапно. Атмосфера заброшенности облепила стены, как плющ.

– Почему вы сказали, что мы будем благодарны за эти ворота? – спросила Джесс, которая к тому времени уже наклонилась между двумя передними сиденьями, чтобы лучше видеть дом. – Здесь было много преступлений?

– Вовсе нет, – ответила Джейни Джун, и прозвучало это совсем неубедительно. – Тут полно всяких чудиков, вот и все. История дома притягивает любопытных, как мух. Кстати, не горожан. Они привыкли к этому месту. А вот люди из другого города – нет. Особенно подростки. Мы точно знаем, что время от времени они перепрыгивают через стену.

– И что они тут делают? – спросила Джесс.

– Типичные подростковые штучки. Тайком выпивают пару баночек пива в лесу. Может быть, всякие шуры-муры. Ничего криминального. И не о чем беспокоиться, клянусь. А теперь пойдемте внутрь. Я гарантирую, вам там понравится.

Мы собрались на крыльце, пока Джейни Джун вынимала ключи из сейфа, висевшего у двери. Затем она глубоко вздохнула, ее мягкие плечи поднялись и опустились. Прежде чем открыть дверь, она перекрестилась.

Мы последовали за ней в дом. Переступив порог, я резко почувствовал перемену в воздухе, как будто мы внезапно перешли из одного климата в другой. В то время я списал это на сквозняк. Одна из тех странных, необъяснимых вещей, которые всегда происходят в старых домах.

Холод продержался недолго. Всего несколько шагов, которые мы прошли от аккуратного вестибюля до большой комнаты, тянущейся от передней части дома до задней. Потолок высотой не менее двадцати футов, поддерживаемый выступающими балками, напоминал мне вестибюль «Гранд-отеля». Столь же величественная лестница изящным изгибом поднималась на второй этаж.

Над нами с потолка свисала массивная медная люстра, свернутая по обеим сторонам, как щупальца осьминога, с которых капали кристаллы. На конце каждой стороны был закреплен шар из дымчатого стекла. Когда мы стояли под ним, я заметил, что люстра слегка покачивается, как будто кто-то топает по полу над ней.

– В доме есть кто-то еще? – спросил я.

– Конечно же нет, – ответила Джейни Джун. – С чего вы это взяли?

Я показал на витиеватую люстру над нашими головами, которая все еще мягко покачивалась.

Джейни Джун в ответ пожала плечами.

– Наверное, это из-за сквозняка, когда мы открыли входную дверь.

Уверенно положив руку на спину мне и Джесс, Джейни Джун повела нас дальше в большую комнату. Справа у стены возвышался массивный камин. Приятное дополнение во время жестоких вермонтских зим.

– По другую сторону стены есть такой же, – сказала Джейни Джун. – В Комнате Индиго.

Меня больше интересовал портрет над камином – человек в костюме начала прошлого века. Черты его лица были суровы. Узкий, заостренный нос. Скулы острые, как ножи. Темные глаза смотрели из-под тяжелых век и бровей, таких же белых и густых, как борода мужчины.

– Уильям Гарсон, – пояснила Джейни Джун. – Человек, который построил этот дом.

Я смотрел на картину, зачарованный тем, как художнику удалось изобразить мистера Гарсона в таких ярких деталях. Я заметил едва заметные морщинки вокруг его глаз, будто он улыбался, тонкие волоски на изогнутом лбу, легкую приподнятость уголков рта. Вместо почтенного джентельмена портрет изображал человека надменного, почти презрительного. Как будто мистер Гарсон смеялся над художником, позируя ему, что, в свою очередь, заставляло думать, что он смеется и надо мной.

Мэгги, которая держала меня за руку на протяжении всего тура, встала на цыпочки, чтобы получше рассмотреть портрет.

– Он страшный, – прошептала она.

Мне пришлось согласиться. Уильям Гарсон, по крайней мере через призму этого художника, походил на очень жестокого человека.

Рядом с нами Джесс изучала портрет, потирая рукой подбородок.

– Если мы купим дом, то этой картине конец.

– Не уверена, что это возможно, – вмешалась Джейни Джун, протягивая руку, чтобы коснуться нижнего угла рамы – единственного места, до которого она могла дотянуться. – Она нарисована прямо на камне.

Я присмотрелся повнимательнее и убедился, что она права. Прямоугольная часть камина была построена из кирпича, а не из камня, что давало художнику более гладкую поверхность для работы.

– Так это фреска, – сказал я.

Джейни Джун кивнула.

– Рама просто для вида.

– А зачем это делать?

– Думаю, мистер Гарсон хотел навсегда остаться частью Бейнберри Холл. Он был, судя по всему, собственником. Полагаю, вы могли бы избавиться от портрета, но цена будет непомерно высокой.

– А вы думаете, это разрешено? – спросила Джесс. – Наверняка такой старый и важный для города дом был объявлен исторической достопримечательностью.

– Поверьте, – сказала Джейни Джун, – историческое сообщество никак не хочет связываться с этим домом.

– Почему? – спросил я.

– Это придется узнавать у них самих.

В задней части дома большая комната переходила в парадную столовую, предназначенную для семьи куда более многочисленной, чем мы трое. Затем шла кухня, куда вела лестница между столовой и большой комнатой. Кухня была гораздо больше в длину, чем в ширину, и располагалась на подуровне, который тянулся во всю ширину Бейнберри Холл. Не совсем в доме и не совсем в подвале. Ее декор отражал эту тревожную неопределенность. Ближе к лестнице она выглядела довольно элегантно, с высокими шкафами, зелеными стенами и раковиной – такой большой, что Мэгги могла бы принять там ванну.

На стене висели маленькие колокольчики, прикрепленные к металлическим завиткам. Всего я насчитал тридцать, расположенных в два ряда по пятнадцать штук. Над каждым из них висела табличка, указывающая на другую часть дома. Некоторые из них были просто цифрами, по-видимому, оставшимися еще с того времени, когда Бейнберри Холл был гостиницей. На других висели более высокие титулы. Кабинет. Хозяйская спальня. Комната Индиго.

– Эти колокольчики, наверное, не звонили уже несколько десятилетий, – сказала нам Джейни Джун.

В глубине кухни декор начал меняться, становясь более темным и утилитарным. Там стоял длинный разделочный стол, поверхность которого была изрезана лезвиями ножей и потемнела от старых пятен. Шкафы закончились, уступив место полосам голой стены. К тому времени, как мы достигли другой стороны, все следы кухни исчезли, сменившись каменной аркой и рядом шатких ступенек, ведущих дальше под землю.

– Словно пещера, – сказала Джесс.

– Технически это подвал, – ответила Джейни Джун. – Хотя он определенно немного старомодный, но вы могли бы превратить его в очень полезное пространство. Из него получился бы потрясающий винный погреб.

– Я не пью, – сказала Джесс.

– А я предпочитаю пиво, – добавил я.

Улыбка Джейни Джун стала шире.

– Хорошо, что из него можно сделать еще кучу всего полезного.

Ее радостное отчаяние подсказало мне, что это был не первый ее тур по Бейнберри Холл. Я представил, как молодые пары вроде нас с Джесс приезжают сюда с радостным ожиданием, которое темнеет с каждой новой комнатой.

У меня же было все наоборот. Каждая странность, которую я находил в доме, только усиливала мой интерес. Всю свою жизнь меня тянуло к эксцентричности. Когда мне исполнилось шесть лет и родители наконец разрешили мне завести собаку, я обошел блестящих чистокровок в зоомагазине и направился прямиком к неряшливой дворняжке. И после того, как я сидел взаперти в квартире, настолько невзрачной, что она с таким же успехом могла быть невидимой, я жаждал чего-то другого. Чего-то с характером.

Когда тур по кухне закончился, мы вернулись наверх и направились в переднюю часть дома, где теперь горела люстра прямо в большой комнате.

– Она же не горела раньше? – спросил я.

На лице Джейни Джун играла нервная улыбка.

– Видимо, горела.

– А я уверен, что нет, – настоял я. – В доме какие-то проблемы с электричеством?

– Не думаю, но я все проверю.

Бросив еще один тревожный взгляд на люстру, Джейни Джун быстро провела нас в комнату справа от вестибюля.

– Гостиная, – сказала она, когда мы вошли в круглую комнату. Внутри было душно, в прямом и переносном смысле. Выцветшая розовая бумага покрывала стены, а покрытые пылью чехлы висели над мебелью. Одна из скатертей упала, открыв взору высокий стол из вишневого дерева.

Джесс, отец которой торговал антиквариатом, поспешила к столу.

– Ему же как минимум сто лет.

– Наверное, больше, – заметила Джейни Джун. – Большинство мебели принадлежало еще семье Гарсонов. Она все эти года оставалась в доме. И сейчас самое время сообщить вам, что Бейнберри Холл продается в таком виде. Включая мебель. Можете сохранить то, что хотите, и избавиться от остального.

Джесс задумчиво поглаживала поверхность стола.

– Продавцу вообще ничего не нужно?

– Ни стула, – ответила Джейни Джун, грустно покачивая головой. – Не могу сказать, что виню ее.

Затем она провела нас в так называемую Комнату Индиго, которая была на самом деле покрашена в зеленый.

– Сюрприз, я знаю, – сказала она. – Может, стены когда-то и были синими, но я сомневаюсь. Комнату назвали в честь дочки Уильяма Гарсона, а не цвета.

Джейни Джун указала на камин, который по размерам и размаху соответствовал камину в большой комнате. Над ним, тоже нарисованный на гладком кирпичном прямоугольнике, висел портрет молодой женщины в кружевном пурпурном платье. На ее коленях сидел белый кролик, которого она обхватила руками в перчатках.

– Индиго Гарсон, – сказала Джейни Джун.

Картина явно была написана тем же художником, что писал портрет Уильяма Гарсона. У обоих были одинаковые стили – изящные мазки, кропотливое внимание к деталям. Но если мистер Гарсон казался надменным и жестоким, то портрет его дочери был воплощением красоты молодости. Сплошные нежные изгибы и светящаяся кожа. Сияющая до такой степени, что едва заметный ореол окружал ее корону из золотых кудрей. Я бы не удивился, если бы узнал, что художник, кем бы он ни был, влюбился в Индиго, когда писал ее.

– У Гарсонов была большая семья, – продолжила Джейни Джун. – Жена Уильяма родила четверых сыновей, у которых тоже потом были большие семьи. Индиго была единственной их дочерью. Ей было шестнадцать, когда она умерла.

Я сделал шаг ближе к картине, мой взгляд остановился на кролике в руках Индиго Гарсон. Краска там была слегка облуплена – пустое пятно прямо над левым глазом кролика, что делало его похожим на пустую глазницу.

– Как она умерла? – спросил я.

– Я точно не знаю, – ответила Джейни Джун таким тоном, из-за которого я подумал, что она врет.

Совершенно не заинтересованная в еще одной картине, которую нельзя убрать, Джесс пересекла комнату, очарованная другим изображением – фотографией в рамке, которая торчала из-под скомканной ткани. Она подняла ее, рассматривая фотографию семьи, стоящей перед Бейнберри Холл. Как и нас, их было трое. Отец, мать, дочь.

Девочка выглядела лет на шесть и была точной копией своей матери. Помогало и то, что у обеих была одинаковая прическа – длинные волосы с повязками на голове – и одинаковые белые платья. Они стояли бок о бок, взявшись за руки, и смотрели в камеру с ясными, открытыми лицами.

Отец держался от них на расстоянии, как будто ему было приказано не подходить слишком близко. На нем был помятый костюм, на несколько размеров больше, чем нужно, а на лице застыло хмурое выражение.

Если отбросить неприятное выражение лица, он был бесспорно красивым. Красавец-кинозвезда, из-за чего я подумал, что эти люди были посетителями Бейнберри Холл еще с голливудских лет. Потом я заметил, как современно они выглядят в одежде, которую можно было бы увидеть на улицах любого американского города. Единственное, что в них было старомодным, так это очки на женщине – из-за круглой оправы она немного походила на Бена Франклина.

– Кто это? – спросила Джесс.

Джейни Джун, прищурившись, посмотрела на фотографию, снова пытаясь сделать вид, что ничего не знает, хотя было ясно, что это не так. После нескольких секунд изучающего прищуривания, она сказала:

– Думаю, что это предыдущие владельцы. Карверы.

Она кивнула в сторону фотографии, показывая Джесс, чтобы та положила ее на место. Мы продолжили тур, и я подумал, что Джейни Джун не хочет, чтобы мы продолжали ее расспрашивать. Нам быстро показали музыкальную комнату, где стоял рояль с шаткой ножкой, и оранжерею, усеянную растениями в различных стадиях гниения.

– Надеюсь, кто-нибудь из вас любит сажать цветы, – беззаботно бросила Джейни Джун.

Она повела нас наверх по скромной лестнице для прислуги между столовой и оранжереей. На втором этаже располагались несколько спален и просторная ванная комната в конце коридора.

Джесс, которая годами жаловалась на нехватку места в нашей квартире в Берлингтоне, задержалась в главной спальне, занимавшей второй этаж башни, где одновременно прилагались и гостиная, и примыкающая к ней ванная.

Меня же больше привлекло место в другом конце коридора. Спальня с наклонным потолком и высоким шкафом казалась идеальной для Мэгги. Наверное, именно кровать с балдахином навела меня на эту мысль. Она была как раз подходящего размера для девочки ее возраста.

– Этот шкаф – единственный в своем роде, – сказала Джейни Джун. – Уильям Гарсон специально сделал его в подарок своей дочери. Это была ее спальня.

Джесс осмотрела его оценивающим взглядом, который унаследовала от отца.

– Это все ручная резьба? – спросила она, проводя рукой по херувимам и плющу, которые взбирались по углам шкафа.

– Разумеется, – ответила Джейни Джун. – Раритет, который наверняка очень дорогой.

Мэгги встала в дверном проеме, заглядывая внутрь.

– Это может стать твоей комнатой, Мэгз, – сказал я ей. – Как она тебе?

Мэгги помотала головой.

– Мне она не нравится.

– Почему?

– Она холодная.

Я поднял руку, пытаясь почувствовать холод. Температура в комнате казалась мне вполне нормальной. Даже, я бы сказал, теплее обычного.

– Уверен, ты ее полюбишь, – сказал я.

Третий этаж, куда нас отвела Джейни Джун, был вдвое меньше второго. Вместо мансарды мы вошли в просторный кабинет со встроенными книжными полками, занимавшими две стены, и двумя парами круглых окон, выходивших на фасад и заднюю часть поместья. Я понял, что это были те самые крошечные окна, которые я видел, когда мы только приехали. Те самые, напоминающие глаза.

– Изначально тут был кабинет Уильяма Гарсона, – сказала Джейни Джун.

А теперь он может стать моим. Я представил себя за большим дубовым столом в центре комнаты. Мне нравилась идея играть в измученного писателя, стучащего на своей пишущей машинке в предрассветные часы ночи, подпитываемого кофе, вдохновением и стрессом. Размышления об этом вызвали улыбку на моем лице. Я придержал ее, опасаясь, что Джейни Джун заметит и подумает, что мы уже у нее в кармане. Я и так уже опасался, что проявил излишнее волнение – отсюда и ускоряющийся темп тура.

Чувства моей жены определить было сложнее. Я понятия не имел, что Джесс думала об этом месте. На протяжении всей экскурсии она казалась любопытной, хотя и настороженной.

– Тут неплохо, – прошептала Джесс, когда мы спускались со второго этажа.

– Неплохо? – переспросил я. – Тут идеально.

– Я признаю, что его много за что можно полюбить, – сказала Джесс в своей обычной сдержанной манере. – Но это старый дом. И огромный.

– Меня больше напрягает цена, чем размер.

– Думаешь, слишком дорого?

– Думаю, слишком дешево, – сказал я. – Такое-то место? Должна быть причина, по которой он так мало стоит, да еще и с мебелью.

Так и было, и об этом мы узнали только под конец тура, когда Джейни Джун вела нас обратно на крыльцо.

– У вас есть вопросы? – спросила она.

– С этим домом что-то не так?

Я выпалил это без всякой преамбулы, из-за чего Джейни Джун выглядела слегка пораженной.

Напрягая плечи, она сказала:

– Почему вы так подумали?

– Ни один дом таких размеров не может так мало стоить, только если у него нет каких-то крупных проблем.

– Проблем? Нет. Репутации? Это другая история, – Джейни Джун вздохнула и облокотилась на перила на крыльце. – Я буду с вами откровенной, хотя закон штата не требует от меня ничего говорить. Я говорю вам это потому, что, давайте посмотрим правде в глаза, Бартлби – маленький город, и люди сплетничают. Вы услышите об этом так или иначе, если купите это место. С тем же успехом правда может исходить и от меня. Этот дом – то, что мы называем «стигматизированной собственностью».

– И что это значит? – спросила Джесс.

– Что здесь случилось что-то плохое, – сказал я.

Джейни Джун медленно кивнула.

– С предыдущими владельцами, да.

– С теми, что на фото? – спросила Джесс. – Что случилось?

– Они умерли. Двое из них.

– В доме?

– Да, – ответила Джейни Джун.

Я попросил Мэгги пойти поиграть на лужайке – чтобы она была на глазах, но вне зоны слышимости, а потом спросил:

– Как?

– Убийство-самоубийство.

– Господи боже, – сказала Джесс, ее лицо побелело. – Это ужасно.

Это вызвало еще один кивок Джейни Джун.

– Это действительно было ужасно, миссис Холт. И это шокирующе. Кертис Карвер, человек с фотографии, которую вы нашли, убил свою дочь, а потом и себя. Его бедная жена нашла их обоих. С тех пор она не возвращалась.

Я думал о семье на фотографии. Какой счастливой и невинной выглядела маленькая девочка. Потом я вспомнил отца, стоявшего поодаль с хмурым выражением на лице.

– У него были проблемы с психикой? – спросил я.

– Очевидно, – ответила Джейни Джун. – Хотя внешне это не проявлялось. Никто этого не видел, если вы об этом спрашиваете. С виду семья выглядела самой счастливой. Кертиса очень любили и уважали. То же самое с Мартой Карвер, которая владеет пекарней в центре города. А маленькая девочка была просто прелестной. Кэти. Так ее звали. Маленькая Кэти Карвер. Мы все были потрясены, когда это случилось.

– Бедная миссис Карвер, – сказала Джесс. – Не могу представить, что ей пришлось пережить.

Я уверен, что она имела в виду каждое слово. Джесс была ужасно сердобольной, особенно когда дело касалось других женщин. Но я также почувствовал облегчение в ее голосе. Она была до глубины души уверена, что никогда не испытает такого ужаса, как потеря мужа и дочери в один и тот же день.

Но вот чего она не знала – и не могла пока что знать – так это того, насколько близка она будет к тому, чтобы точно такой сценарий повторился и с ней. Но в тот майский день единственное, о чем мы думали – это как найти идеальный дом для нашей семьи. Когда Джейни Джун повела Мэгги прогуляться по саду, чтобы мы с Джесс могли посовещаться на веранде, я сразу же сказал ей, что мы должны купить это место.

– Не смешно, – сказала она, иронически хмыкнув.

– Я серьезно.

– После того, как узнал такое? Тут умерли люди, Юэн.

– Люди умирали во многих местах.

– Я это прекрасно знаю. Но я бы предпочла, чтобы наш дом не был одним из таких мест.

Ну, в случае с Бейнберри Холл это был не вариант. Его история оставалась историей, и мы не имели над ней никакого контроля. Одно из двух – искать в другом месте или попытаться сделать его таким счастливым, чтобы все плохие времена в его прошлом больше не имели значения.

– Давай рассуждать здраво, – сказал я. – Я влюбился в этот дом. И ты тоже.

Джесс меня остановила поднятым пальцем.

– Я сказала, что его можно полюбить. Но не утверждала, что я это испытываю.

– Хотя бы признай, что это чудесный дом.

– Признаю, – сказала она. – И при любых других обстоятельствах я бы уже сказала Джейни Джун, что мы его покупаем. Я просто боюсь, что если мы будем жить здесь, то случившееся всегда будет висеть над нами. Я знаю, звучит суеверно, но я боюсь, что это каким-то образом просочится в нашу жизнь.

Я обнял ее за плечи и притянул к себе.

– Этого не случится.

– Откуда тебе знать?

– Потому что мы не позволим. Тот человек – этот Кертис Карвер – был нездоров. Только больной мог бы сделать то, что сделал он. Но мы не можем позволить действиям спятившего человека лишить нас дома нашей мечты.

Джесс ничего не ответила. Она просто обняла меня за талию и положила голову мне на грудь. В конце концов она спросила:

– Ты просто не примешь от меня отказа, так ведь?

– Могу только сказать: я знаю, что все остальные дома, которые мы будем смотреть, будут бледнеть в сравнении с этим.

От этого Джесс вздохнула.

– Ты уверен, что правда так его хочешь?

Да. Мы годами жили в маленькой квартирке. Я не мог отделаться от мысли, что начать все заново в таком большом и эксцентричном доме, как Бейнберри Холл – это именно то, что нам было нужно.

– Я уверен.

– Тогда, видимо, мы его покупаем, – сказала она.

На моем лице расплылась улыбка – такая широкая, что я сам удивился, как такое возможно.

– Видимо, да.

Через минуту мы уже были у машины Джейни Джун, и у меня от радости кружилась голова, когда я сказал:

– Мы его берем!

Глава вторая

Я вышла из кабинета Артура Розенфельда в полной прострации, ноги тряслись, пока я шла по кирпичному тротуару к ресторану, где меня ждала мама. Несмотря на то что это был прекрасный майский день, на моей коже выступал холодный пот.

Хотя я и ожидала, что во время сегодняшней встречи меня захлестнет волна эмоций – гнев, чувство вины, куча сожалений – тревога в планы не входила. Тем не менее густой, заставляющий учащенно биться сердце страх из-за владения Бейнберри Холлом – моя главная эмоция в данный момент. Если бы во мне была хоть капля суеверия, то я бы беспокоилась о призраках, проклятиях и о том, какие опасности могут таиться в этих стенах. Но так как я человек логики, меня мучает другая мысль. И нервов от нее еще больше, чем от сверхъестественного.

Что, собственно, мне делать с этим местом?

Кроме того, что написано в книге, я ничего не знаю о Бейнберри Холл. Ни его состояние. Ни кто там жил в последние двадцать пять лет. Я даже не знаю, сколько он стоит, и теперь я корила себя за то, что была слишком шокирована, чтобы расспросить Артура.

Мой телефон чирикает в кармане как раз в тот момент, когда я сворачиваю за угол на Бикон-стрит. Я проверяю его, в тайне надеясь, что это мама отменила нашу встречу в последнюю минуту. Нет, не повезло. Вместо этого я вижу сообщение от Элли с последними новостями о дуплексе в «Телеграф-Хилл», который мы реконструируем. Дуплекс означает двойную работу, двойную стоимость и двойную головную боль. А еще это значит двойную зарплату, поэтому мы и согласились там работать.

«Нужна плитка в обеих ваннах. Дальше будем ставить ванны на ножках».

«Могу помочь», – пишу я, надеясь на уважительную причину, чтобы отменить встречу.

Элли отвечает, что справится и без меня. Еще одно разочарование.

«Как все прошло?» – пишет она.

«Странно, – пишу я ответ, понимая, что все утренние события в сообщении не опишешь. – Расскажу все после обеда».

«Скажи Джессике, что я все еще согласна на удочерение», – прибавила Элли с подмигивающим смайликом. Одна из наших вечных шуток, что моя мама была бы счастливее, если бы Элли, с ее вечно чистейшими инструментами и улыбкой на сто киловатт, была ее дочерью.

Было бы смешнее, если бы это не было правдой.

Я кладу телефон в карман и иду в ресторан – первоклассное место с окнами в пол, из которых открывается вид на Бостон-Коммон. Я вижу в окне, что мама уже заняла крайний столик. Пунктуальна, как всегда. А я вот опаздываю уже на пять минут. Я знаю наверняка, что моя мать обязательно упомянет об этом, поэтому мнусь у входа, наблюдая, как она делает глоток мартини, смотрит на часы, затем снова делает глоток.

Хотя она родилась и выросла в Бостоне, но, прожив в Палм-Спрингсе уже десять лет, теперь она тут смотрится иностранкой. Когда я была маленькой, у нее был более непринужденный стиль – землистые тона, струящиеся платья, вязаные свитера. Сегодня ее наряд можно охарактеризовать только как «кинозвезда в летах». Белые Капри. Блузка от Лилли Пулитцер. Белокурые волосы, собранные в строгий конский хвост. Завершают образ большие солнцезащитные очки, скрывающие треть лица. Она редко снимает их, поэтому ее эмоции можно определить только по накрашенным коралловой помадой губам. Сейчас, когда я вхожу в ресторан и направляюсь к столику, она неодобрительно хмурится.

– Я почти сделала заказ без тебя, – говорит она, тон такой отточенный, будто она уже отрепетировала эту фразу.

Я оглядываю полупустой бокал с мартини.

– Похоже, ты уже заказала.

– Не ной. Я заказала тебе джин-тоник, – она опускает свои очки, чтобы получше разглядеть мой наряд. – Ты в этом встречалась с Артуром?

– Я была на работе. И у меня не было времени переодеться.

Мама пожимает плечами – ее не убедило мое оправдание.

– Вежливо было бы приодеться.

– Это же просто встреча, – говорю я. – А не поминки.

Они были месяц назад, в похоронном бюро, всего в нескольких кварталах от того места, где мы сейчас сидим. Народу было немного. В последние годы жизни папа стал кем-то вроде отшельника – отрезал себя почти от всех. И несмотря на то, что они были в разводе уже двадцать два года – и также потому, что папа так и не женился – мама послушно сидела со мной в первом ряду. Сзади нас были Элли и мой отчим – добрый, но скучный застройщик по имени Карл.

Мама вернулась на выходные, чтобы, по ее словам, эмоционально меня поддерживать. Это означает джин-тоник, причем такой, где джин преобладает. Когда мне его приносят, от первого глотка у меня кружится голова. Но дело свое коктейль выполнил. Ударная доза джина и шипение тоника – бальзам после сегодняшних сюрпризов.

– Так как все прошло? – спрашивает мама. – Последний раз, когда я говорила с твоим отцом, он сказал мне, что все оставит тебе.

– Так он и сделал, – я наклоняюсь вперед с обвинительным взглядом. – Включая Бейнберри Холл.

– А? – протягивает моя мама, с ужасным успехом парадируя удивление. Она пытается сгладить это, подняв мартини к губам и деля громкий глоток.

– Почему папа не сказал мне, что все еще им владеет? Раз уж на то пошло, почему ты не сказала?

– Я не считала, что должна, – говорит моя мама, как будто это хоть когда-то ее останавливало. – Это был дом твоего отца, а не мой.

– Однажды он принадлежал вам обоим. Почему вы его потом не продали?

Мама уклоняется от ответа, задавая встречный вопрос.

– Ты спишь?

На самом деле она спрашивает, не мучают ли меня кошмары, от которых я не могу избавиться с детства. Ужасные сны о темных фигурах, наблюдающих за мной во сне, сидящих на краю моей кровати, прикасающихся к моей спине. Все мое детство состояло из ночей, когда я просыпалась, задыхаясь или крича. Это была еще одна игра, в которую любили играть эти будущие стервы во время школьных ночевок: смотреть, как Мэгги кричит во сне.

Хотя ночные кошмары мучают меня не так часто с тех пор, как я стала подростком, но до конца они так и не ушли. Мне все еще снится подобное примерно раз в неделю, чем я и заслужила пожизненный рецепт на Валиум.

– В основном, – отвечаю я, решив не упоминать о вчерашней ночи, когда длинная темная рука высунулась из-под кровати и схватила меня за лодыжку.

Доктор Харрис, мой бывший психотерапевт, сказал, что эти сны вызваны неразрешенными чувствами к Книге. Именно по этой причине я и перестала ходить к врачу. Мне не нужно два сеанса в месяц, чтобы понять очевидное.

Мать приписывает ночным кошмарам другую причину, о которой она говорит каждый раз, когда мы видимся, в том числе и сейчас.

– Это стресс, – говорит она. – Ты выматываешь себя на работе.

– Мне так больше нравится.

– Ты с кем-то встречаешься?

– С дуплексом, который мы восстанавливаем, – говорю я. – Это считается?

– Ты слишком молода, чтобы так много работать. Я переживаю за вас, девочки.

Я не могу не заметить, что мама свалила нас с Элли в одну кучу, как будто мы сестры, а не коллегии бизнес партнеры. Я проектирую. Элли строит. Вдвоем мы перепродали четыре дома и восстановили три.

– Мы начинаем бизнес, – сообщаю я маме. – Это просто так не…

Я останавливаю себя, понимая, что сделала именно то, что задумала мама – совсем свернула с темы. Я делаю порядочный глоток джин-тоника, частично из-за раздражения – как на маму, так и на себя – и частично из-за того, что мне предстоит.

Вопросы.

Очень много.

Те, которые мама не захочет слышать и попытается увильнуть от ответа. Я ей этого не позволю. Не в этот раз.

– Мам, – говорю я, – почему мы на самом деле уехали из Бейнберри Холл?

– Ты же знаешь, что мы это не обсуждаем.

В ее голосе слышится предостережение. В последний раз я слышала этот тон, когда мне было тринадцать и я проходила через ряд этапов, специально предназначенных для проверки терпения моей матери. Фаза нелепого макияжа. Саркастическая фаза. Фаза постоянной лжи, в течение которой я три месяца рассказывала серию возмутительных басен в надежде на то, что мои родители расколются и в конце концов признают, что они тоже лгали.

В тот день моя мать узнала, что я прогуляла школу, чтобы весь день бродить по музею изобразительных искусств. Я отпросилась с уроков, сказав школьному секретарю, что заразилась кишечной палочкой из-за испорченного салата. Мама, очевидно, была в ярости.

– У вас серьезные проблемы, юная леди, – сказала она по дороге домой после разговора с директором. – Ты под домашним арестом на месяц.

Я в шоке повернулась к ней со своего сиденья.

– На месяц?

– И если ты еще раз выкинешь подобное, то будет шесть месяцев. Ты не можешь продолжать так врать.

– Но вы с папой врете все время, – сказала я, разозленная такой несправедливостью. – Вы вообще на этом карьеру сделали. Болтаете об этой тупой Книге при любом удобном случае.

От упоминания Книги мама вздрогнула.

– Ты же знаешь, что я не люблю это обсуждать.

– Почему?

– Потому что это – другое.

– Каким образом? Как это отличается от того, что я делаю? Моя ложь хотя бы никому не вредит.

Щеки мамы заалели от злости.

– Потому что не рассказывала все это, просто чтобы позлить родителей. Моей единственной целью не было стать лживой сучкой.

– Ну да, рыбак рыбака, – ответила я.

Правая рука мамы пролетела от руля и ударила меня по левой щеке – такой внезапный и болезненный удар, что у меня вышибло весь воздух из легких.

– Никогда больше не называй меня лгуньей, – сказала она. – И никогда, ни при каких обстоятельствах не спрашивай меня про эту книгу. Тебе ясно?

Я кивнула, прижав ладонь к щеке, кожа там была горячее солнечного ожога. Это был единственный раз, когда меня ударил кто-то из родителей. По крайней мере на моей памяти. Наверное, потому что это оставило след. На два дня синяк от пощечины затмил мой шрам. До сегодняшнего дня я никогда больше не упоминала при ней о Книге.

Мысль о том дне всегда вызывает у меня фантомные боли. Я прикладываю стакан с джин-тоником к щеке и говорю:

– Нам нужно начать говорить об этом, мама.

– Ты читала книгу, – говорит мама. – Ты знаешь, что случилось.

– Я спрашиваю не про папино воображение. Я спрашиваю про правду.

Мама допивает оставшееся мартини.

– Если ты хотела узнать, то надо было спросить твоего отца, когда еще была возможность.

Ох, я спрашивала. Много раз. Поскольку отец никогда не бил меня наотмашь, я продолжала пытаться заставить его признать правду о Бейнберри Холл. Мне нравилось задавать ему вопросы, когда он отвлекался, надеясь, что он ошибется и ответит мне честно. За завтраком, когда он клал на мою тарелку французские тосты. В кино, когда только-только выключали свет. Однажды я попробовала спросить, когда мы были на игре одной из мировых серий, и Дэвид Ортис делал хоумран и со свистом несся к нашему углу внешнего поля.

Каждый раз я получала одинаковый ответ.

– Что было, то было, Мэгз. Я бы не стал врать о чем-то подобном.

Но он врал. Публично. На национальном канале.

Хотя я безоговорочно любила своего отца, это не мешало мне считать его самым бесчестным человеком, которого я когда-либо знала. В подростковом возрасте это было тяжело принять. Это все еще тяжело и во взрослой жизни.

В конце концов я перестала расспрашивать о Книге. Годам к двадцати я вообще перестала задавать вопросы. Больше десяти лет все оставалось невысказанным. Так было проще. К тому времени я уже поняла, что напряженное молчание для моей семьи по каким-то причинам комфортнее, чем возможность обсудить очевидную проблему.

Я попробовала снова за две недели до собственного тридцатилетия. И только потому, что знала – это мой последний шанс получить хоть какой-то ответ.

Мы знали, что отец долго не протянет – знали так давно, что я уже представляла себе этот момент. Была уверена, что он будет таким же, как наши бурные отношения – темные тучи в небе и трещины молний. И все же его последний вдох выдался на ясный апрельский день, когда солнце поднялось высоко в безупречно голубом небе, и его желтое сияние напоминало цветки форзиции за окном хосписа.

В последние часы жизни отца я почти не разговаривала. Не знала, что сказать, и сомневалась, что отец поймет меня, даже если я заговорю. Он едва ли пришел в себя в последние часы и уж точно не был в сознании, когда капельница с морфием погрузила его в сонное оцепенение. Единственный момент ясности наступил для него менее чем за час до смерти – перемена настолько неожиданная, что я подумала, не уснула ли сама.

– Мэгги, – сказал он, поднимая на меня неожиданно ясный взгляд, не обремененный смятением и болью. – Обещай мне, что никогда не вернешься туда. Никогда-никогда.

Мне не надо было спрашивать, о чем он говорил. Я и так знала.

– Почему?

– Там… там небезопасно. Особенно для тебя.

Папа поморщился из-за боли, давая понять, что совсем скоро он снова провалиться в забытье, скорее всего навсегда.

– Я туда не вернусь. Обещаю.

Я сказала это быстро, беспокоясь, что уже слишком поздно и что моего папы больше нет. Но он все еще был со мной. Он даже сумел выдавить из себя слабую от боли улыбку и сказал:

– Вот и умничка.

Я положила руку на его ладонь, удивляясь, какая она маленькая. В детстве его руки казались такими большими и сильными. Теперь же были не больше моих.

– Пора, пап, – сказала я. – Ты уже достаточно молчал. Ты можешь мне сказать, почему мы на самом деле уехали. Я знаю, что все это неправда. Я знаю, что ты все выдумал. Про дом. Про то, что там случилось. Ты можешь это признать. Я не стану тебя винить. И осуждать тоже. Мне просто нужно знать, почему мы это сделали.

Я начала плакать, эмоции переполняли. Мой папа ускользал от меня, и я уже по нему скучала, хотя он был прямо здесь, и я вот-вот могу узнать правду – все мое тело звенело, как струна.

– Скажи мне, – прошептала я. – Пожалуйста.

У отца отвисла челюсть, и два слова вырвались из его затрудненного дыхания. Он выталкивал их одно за другим, и каждое звучало как шипение в тишине комнаты.

– Прости. Меня.

После этого из моего папы ушел весь свет. И хотя технически он оставался жив еще пятьдесят минут, именно этот момент я считаю его смертью. Он был в царстве теней – на земле, из которой точно уже не вернется.

В последующие дни я особо не зацикливалась на этом разговоре.

Я была слишком ошеломлена горем, слишком поглощена приготовлениями к похоронам, чтобы думать об этом. Только после того, как это тяжелое испытание закончилось, до меня дошло, что он так и не дал мне правильного ответа.

– Спрашивать папу я больше не могу, – говорю я маме. – У меня осталась только ты. И пора нам об этом поговорить.

– Не вижу причины, – мама смотрит мне за плечо, отчаянно выискивая официанта, чтобы заказать еще выпить. – Это все давно в прошлом.

В моей груди пузырится раздражение. Оно росло с той самой ночи, когда мы покинули Бейнберри Холл, и с каждым днем раздувалось все больше. Из-за их развода, который, я уверена, был вызван успехом Книги. Из-за каждого вопроса, от которого уклонялся папа. Из-за безжалостных насмешек одноклассников. Из-за каждой неловкой встречи с кем-то вроде Венди Дэвенпорт. В течение двадцати пяти лет оно не ослабевало, а становилось все больше и больше, почти лопаясь.

– Это наши жизни, – говорю я. – Моя жизнь. Меня воспринимали через эту книгу с пяти лет. Люди ее читали и думали, что знают меня, хотя все это ложь. Их восприятие меня – ложь. И я никогда не знала, как с этим справляться, потому что вы с папой никогда не хотели говорить о Книге. Но я тебя умоляю, пожалуйста, расскажи об этом.

Я выпила оставшийся джин-тоник, держа бокал двумя руками, потому что они начали трястись. Когда мимо проходит официант, я тоже заказываю еще.

– Я даже не знаю, с чего начать, – говорит мама.

– Можешь начать с последних слов папы. «Прости меня». Вот, что он сказал, мам. И мне нужно знать почему.

– Откуда ты вообще знаешь, что он говорил о Книге?

Оттуда. Я в этом уверена. Последний разговор казался мне признанием. И теперь единственный человек, который знает, в чем он признавался, сидит прямо передо мной, нервно ожидая очередной шот водки.

– Скажи, что он имел в виду, – говорю я.

Мама снимает очки, ее взгляд светится мягкостью, той, которую так редко вижу теперь. Думаю, это потому, что ей меня жалко. И еще я думаю, это значит, что я вот-вот узнаю правду.

– Твой папа был очень хорошим писателем, – говорит она. – Но у него были свои трудности. Отсутствие вдохновения. И неуверенность в себе. У него было много разочарований, прежде чем мы переехали в Бейнберри Холл. Это была одна из причин, по которой мы его купили. Чтобы начать все заново на новом месте. Он думал, что оно вдохновит его. И какое-то время все так и было. Этот дом со всеми его проблемами и причудами был сокровищницей новых идей для твоего отца. Ему пришла в голову идея написать книгу о доме с привидениями. Роман.

– Но папа писал нон-фикшн, – говорю я, думая о журнальных обложках, которые висели в его квартире в гордой рамке. «Эсквайр». «Роллинг Стоун». «Нью-Йоркер». В пору своего расцвета он внес свой вклад во все эти журналы.

– За это он был известен, да. И только этого от него и хотели редакции. Факты, а не вымысел. Правду, а не ложь.

Я четко поняла, куда ведет эта история. Раз мой папа не мог заключить сделку на обычный роман, он решил пойти по другому пути. Он заставил их поверить, что все правда.

– Твой папа понял, что для этого мы должны выстроить все правдоподобно. А это значит, надо было уехать из Бейнберри Холл и сказать полиции, почему мы уехали, – мама робко замялась. – Я знаю, что сейчас все это звучит так нелепо. Но мы чувствовали, что все может получиться, если быть осторожными. Я согласилась на это, потому что… ну, потому что любила твоего отца. И верила в него. И, если уж начистоту, я ненавидела этот дом.

– То есть вообще все было выдумкой?

– Нет, какая-то правда есть. История Бейнберри. И все про семью Карверов. И про потолок на кухне, к сожалению. Хотя это все было вызвано лопнувшей трубой, а не… ну, сама понимаешь. А что касается призраков, которых, по словам твоего папы, ты видела, то это были всего лишь твои кошмары.

– У меня были проблемы со сном даже тогда?

– Там-то все и началось, – говорит мама. – Твой папа брал вдохновение из всего подряд, хотя в результате почти все оказалось вымышленным.

Я была права – Книга была ложью. Не вся. Но важные ее части. Те, что описывают нас.

И мистера Тень.

Я всегда думала, что если мне когда-нибудь скажут правду, то гора свалиться с моих плеч. Не похоже. Все облегчение, которое я могла бы испытать, притупилось разочарованием из-за всей этой бесполезной скрытности. Когда я была ребенком, для одних Книга сделала меня объектом любопытства, а для других изгоем. Если бы мне сказали правду, то это, возможно, ничего бы и не изменило, но я чертовски уверена, что смогла бы справиться со всем лучше. Осознание того, что некоторой из этой растущей боли можно было избежать, терзало и выгрызало мое сердце.

– Почему вы мне не сказали?

– Мы хотели, – говорит мама со вздохом. – Когда время придет. Так мы всегда говорили. «Когда придет время, мы скажем Мэгги правду». Но время все как-то не приходило. Особенно после того, как книга стала намного успешнее, чем мы когда-либо предполагали.

– Вы переживали, что я кому-нибудь расскажу?

– Мы переживали, что ты в нас разочаруешься, – говорит она. – Особенно твой папа.

Она полагает, что я и так не разочаровалась годами лжи и всего того, что осталось невысказанным? А так и есть. Мало что в жизни может разочаровать сильнее, чем осознание того, что твои родители тебе врут.

– Все это неважно, – мой голос срывается, и я понимаю, что сдерживаю слезы. – Вы должны были мне сказать.

– Все, что у тебя есть, принесла эта Книга, – говорит мама. – Она обеспечила нам еду и одежду. «Дом ужасов» оплатил все твое образование. Не говоря уже о наследстве, которое ты только что получила. Мы не знали, как ты отреагируешь, если узнаешь, что все это из-за лжи.

– Поэтому вы с папой развелись?

Еще одна вещь, о которой мы не говорим. Когда они расстались, единственное, что родители сказали восьмилетней мне, так это то, что теперь я буду жить в двух квартирах вместо одной. Они не стали упоминать, что мама будет в одной квартире, а папа – в другой, и никогда больше не станут жить под одной крышей. Мне потребовались недели, чтобы самой это понять. И мне потребовались годы, чтобы перестать думать, что развод был каким-то образом моей виной. Еще одна юношеская травма, которой можно было легко избежать.

– В основном, – отвечает мама. – У нас и до этого были проблемы, конечно же. Мы никогда не были идеальной парой. Но после публикации книги я устала от постоянной лжи. И от страха, что правда выйдет наружу. И от всей этой вины.

– Поэтому ты отказалась брать у папы деньги, – поняла я.

– Я просто хотела освободиться от всего этого. Взамен я пообещала твоему отцу, что никогда не скажу тебе правду, – мама снова вздыхает. На этот раз еще печальнее. Такой мягкий выдох поражения. – Думаю, некоторые обещания нужно нарушать.

Темные очки снова на ней – это знак, что я услышала все, что она готова мне рассказать. Неужели это все? Наверное, нет. Но этого достаточно, чтобы наконец-то пришло то чувство облегчения, на которое я так рассчитывала. Наконец-то правда, которая оказалась именно такой, какой я и подозревала.

После этого обед идет нормально. Нам приносят новые напитки. Мама смотрит из-под очков, как я заказываю бургер с беконом. Она берет салат. Я рассказываю ей о дуплексе, который мы с Элли пытаемся перепродать. Она рассказывает мне, как они с Карлом проводят весь июнь на Капри. Когда обед заканчивается, мама удивляет меня еще одним упоминанием о Бейнберри Холл. Она небрежно роняет его, когда расплачивается по счету. Как запоздалую мысль.

– Кстати, мы с Карлом все обсудили и хотели бы купить у тебя Бейнберри Холл. Разумеется, по полной стоимости.

– Серьезно?

– В противном случае я бы и не говорила.

– Это очень мило с вашей стороны, – я делаю паузу, благодарная, но в то же время внезапно встревоженная. Здесь замешано что-то еще. – Но я не могу просто так позволить вам дать мне деньги.

– Мы и не даем, – настаивает мама. – Мы покупаем недвижимость. Этим Карл и занимается.

– Но никто из нас не знает, в каком он состоянии, – говорю я. – И сколько он стоит.

– Просто вызови оценщика, пока нас не будет, за наш счет. Быстро и просто. Тебе даже не нужно будет заходить в Бейнберри Холл.

Я замираю, мое чувство облегчения исчезает в одно мгновение. Потому что, хотя их слова различаются, послание моих родителей сходится.

Никогда не возвращайся туда.

Там небезопасно.

Особенно для тебя.

И это значит, что я все еще не знаю правду о Бейнберри Холл. Может, кое-что из рассказа мамы и правда, но я в этом сомневаюсь. А иначе почему они с папой были так непреклонны в том, чтобы я не возвращалась? Они все еще, после всех этих лет, что-то скрывают. Боль в сердце возвращается, на этот раз острее, будто мама только что воткнула вилку мне в грудь.

– Ты должна признать, что это очень щедрое предложение, – говорит она.

– Да, – отвечаю я слабым голосом.

– Скажи, что ты хотя бы подумаешь над этим.

Я смотрю на затемненные линзы ее очков, жалея, что не могу видеть ее глаза и, следовательно, читать ее мысли. Понимает ли она, что я знаю, что мне снова солгали? Видит ли она боль и разочарование, которые я изо всех сил пытаюсь скрыть?

– Подумаю, – говорю я, хотя все, что я хочу – продолжать умолять ее о правде.

Но я так не делаю, потому что уже знаю – она ничего не скажет. Даже за все просьбы и мольбы мира. Если папа отказался сделать это на смертном одре, я не вижу причин, зачем маме делать это сейчас.

Я снова чувствую себя ребенком. Не той странной и испуганной девочкой из Книги, с которой я никогда не имел дела. И не застенчивой, немой – версия меня в том интервью в «60 минутах» на ютубе. Я чувствую себя так же, как в девять лет, когда впервые прочитала Книгу и жаждала ответов. Единственная разница заключается в том, что теперь у меня есть то, чего не было в девятилетнем возрасте – доступа к Бейнберри Холл.

Я опускаю руку в карман, нащупывая ключи, которые сунула туда после ухода из кабинета Артура Розенфельда.

Есть фраза, которую я люблю говорить потенциальным покупателям до тура по отремонтированной недвижимости. «У каждого дома есть своя история». Бейнберри Холл – не исключение. Его история – настоящая история – все еще может быть там. Почему мы ушли. Почему папа чувствовал обязанность врать мне. То, что я действительно там испытывала. Все это может прятаться там, в стенах, ожидая, пока я приду и все выясню.

– Я рада, – говорит мама. – Ты так занята. Я не хотела бы, чтобы ты нагружала себя каким-то старым домом, который тебе не нужен.

– Я даже думать не буду об этом месте, пока вы с Карлом не вернетесь, – заверяю ее я. – Обещаю.

Я попиваю свой джин-тоник и сияю маме фальшивой улыбкой, понимая, что она сказала мне хотя бы крошечную правду за обедом.

Некоторые обещания нужно нарушать.

25 июня

Покупка

– Ты должен мне кое-что пообещать, – сказала Джесс, когда мы ехали в Бейнберри Холл сразу же после покупки дома.

– Готов достать луну с неба, – ответил я.

– Мне нужно больше, чем луна. Это обещание связано с домом.

Ну разумеется. В итоге мы потратили большую часть наследства Джесс на покупку Бейнберри Холл. Это казалось более разумным, чем обременять себя ипотекой, которую, учитывая школьную зарплату Джесс и мой скудный заработок фрилансера, мы могли бы однажды и не выплатить. И хотя мы купили дом по дешевке, мои руки дрожали, когда я выписывал подписанный чек на полную сумму.

Они все еще дрожали, когда я свернул с главной дороги, направляясь к нашему новому дому. Хотя мы и не собирались переезжать сюда до следующего дня, мы с Джесс хотели заглянуть туда, в основном просто чтобы осознать, что теперь дом действительно наш.

– Что такое? – спросил я.

– Теперь, раз мы все решили – правда, окончательно и бесповоротно решили – мне нужно, чтобы ты пообещал, что прошлое останется в прошлом.

Джесс замолчала, ожидая, пока до меня дойдет весь смысл ее слов. Как журналисту, мне было свойственно рыскать в поисках историй, которые окружали нас. И мне, конечно же, пришло в голову, что переезд в огромное поместье, где мужчина убил свою дочь, – это чертовски интересная история. Но по каменному выражению лица Джесс я понял, что она не хочет, чтобы я касался этой темы.

– Обещаю, – сказал я.

– Я серьезно, Юэн. Этот человек – и то, что он сделал – это история, которую ты не должен расследовать. Когда завтра мы въедем в этот дом, мы должны притвориться, что этого прошлого не существует.

– В противном случае оно так и будет висеть над нами, – согласился я.

– Именно, – сказала Джесс с коротким кивком. – К тому же у нас есть Мэгги.

Мы уже договорились не рассказывать дочери о судьбах прежних обитателей Бейнберри Холл. Хотя мы понимали, что настанет день, когда Мэгги нужно будет узнать, что случилось, это могло подождать несколько лет. Мы с Джесс избегали говорить на эту тему до тех пор, пока Мэгги не засыпала или, как в тот день, не оставалась с матерью Джесс.

– Клянусь, я никогда не произнесу имени Кертиса Карвера в ее присутствии, – сказал я. – Как и клянусь, что не буду выяснять, что заставило его так сорваться. Я согласен – прошлое должно быть в прошлом.

К этому времени мы уже подъезжали к воротам Бейнберри Холл, которые уже были широко раскрыты. Там нас ждал смотритель – похожий на пугало человек в государственной униформе штата Вермонт – вельветовые брюки и фланелевая рубашка.

– Вы, должно быть, Холты, – сказал он, когда мы вышли из машины. – Джейни Джун предупреждала, что вы сегодня заедете. Меня зовут Хиббетс. Уолт Хиббетс. Но вы можете звать меня Хиббс. Все так и зовут.

Он ухмыльнулся, обнажив, клянусь, золотой зуб. Подтянутый, жилистый, лет семидесяти, он напоминал мне персонажа из романа Стивена Кинга. И все же я был очарован его непринужденными манерами и самобытностью.

– Я тут все для вас прибрал, – сказал он. – А Эльза Дитмер хорошенько вымыла весь дом. Так что все должно быть в порядке. Мы с Эльзой знаем свою работу. Мы оба тут выросли. Наши семьи работали в Бейнберри Холл на протяжении десятилетий. Я просто хотел предупредить вас на случай, если вам понадобится постоянная помощь.

Вообще, так оно и было. Бейнберри Холл был слишком большим, чтобы мы сами могли с ним справиться. Но покупка этого места означала, что у нас почти не осталось денег ни на что больше. Включая наемный труд.

– Кстати об этом, – сказал я. – Нам понадобится помощь время от времени от вас и от миссис Дитмер. Но сейчас…

– Вы сильный молодой человек, который справится и сам, – сказал Хиббс с неожиданной любезностью. – Я это уважаю и восхищаюсь этим. И также завидую. Как вы видите сами, я уже давно не юнец.

– Но я однозначно иногда буду просить вас о помощи, – сказал я.

– Да, пожалуйста, – он мотнул головой в сторону двух коттеджей, мимо которых мы проезжали, когда свернули с главной дороги. – Я живу вон там. Зовите, если понадобится помощь. Даже посреди ночи.

– Это очень мило с вашей стороны, но мы не собираемся вас слишком беспокоить.

– Я просто даю вам знать, – Хиббс сделал паузу, которую я мог бы назвать зловещей. – Помощь может понадобиться внезапно.

Я уже шел к машине, но после этого резко остановился.

– В каком это смысле?

Хиббс положил тонкую руку мне на плечо и потащил прочь, пока Джесс не смогла нас слышать.

– Я лишь хочу убедиться, что Джейни Джун рассказала вам все, что нужно знать об этом доме.

– Она сказала, – ответил я.

– Хорошо. Это здорово, что вы понимаете, во что ввязываетесь. Карверы не были готовы к этому месту, и, ну, думаю, чем меньше о них говорить, тем лучше, – Хиббс по-доброму похлопал меня по спине. – Я уже и так вас задерживаю. Ступайте к своей жене и еще раз осмотрите свой новый дом.

И он ушел – повернулся спиной и зашагал к своему домику. Только когда я уже сел в машину и ехал по дороге-штопору, я осознал всю странность этого разговора.

– Хиббс спросил, знаем ли мы, во что ввязываемся, – сказал я Джесс, когда Бейнберри Холл замаячил на горизонте, такой же огромный, каким я его и запомнил. – Сначала я подумал, что он говорит о Карверах.

– Я уверена, что так и есть, – ответила Джесс. – О чем же еще говорить?

– Я тоже так посчитал. Но потом он сказал, что Карверы не были к этому готовы, и теперь я гадаю, что же он имел в виду, – я остановил машину перед домом и посмотрел вверх на пару похожих на глаза окон на третьем этаже. Они смотрели в ответ. – Думаешь, здесь произошло что-то еще? Что-то до того, как сюда переехали Карверы?

Джесс кинула на меня взгляд, в котором однозначно читалось предостережение оставить эту тему.

– Прошлое в прошлом, помнишь? – сказала она. – Начиная с этой минуты мы сосредоточимся только на будущем.

С этой мыслью я вышел из машины, запрыгнул на крыльцо и отпер входную дверь. Затем помог Джесс выйти из машины, поднял ее на руки и перенес через порог. Романтический жест, который мне так и не представился после свадьбы.

У нас был бурный роман. Я был помощником профессора и преподавал курс новой журналистики в университете Вермонта. Там Джесс получала степень магистра в области учителя начальных классов. Мы встретились на вечеринке, устроенной нашим общим другом, и провели ночь, обсуждая «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте. Я никогда не встречал такую, как она – беззаботную, яркую и живую. Ее лицо светилось, когда она улыбалась, что случалось часто, а глаза были подобны окнам в ее мысли. К концу той ночи я понял, что Джесс – именно та женщина, с которой я хотел бы провести остаток своей жизни.

Мы поженились спустя полгода. А спустя еще полгода родилась Мэгги.

– Ты хочешь официально окрестить это место сейчас или завтра? – спросил я, поставив ее на ноги в прихожей.

– Сейчас, – подмигнула Джесс. – Определенно сейчас.

Взявшись за руки, мы пошли глубже в дом. Секунду спустя я остановился, застигнутый врасплох видом свисающей с потолка люстры.

Она ярко горела.

Джесс тоже это заметила и сказала:

– Может, Хиббс ее нам включил.

Я надеялся, что так и было. В противном случае это означало, что проблема с проводкой, которую обещала решить Джейни Джун, так и осталась без внимания. Я не слишком волновался, потому что к тому времени Джесс уже тащила меня к изогнутой лестнице с игривой улыбка, в ее глазах сиял шаловливый огонек.

– Так много комнат, – сказала она. – Пожалуй, нам нужно окрестить каждую.

Я охотно последовал за ней вверх по лестнице, абсолютно забыв о люстре. Все, о чем я думал – это моя жена, моя дочь и чудесная новая жизнь, которую мы будем вести в этом доме.

Я и понятия не имел, что на самом деле готовит нам Бейнберри Холл. Как, несмотря на все наши усилия, его история в конечном итоге чуть нас не задушила. Как двадцать дней в его стенах превратятся в кошмар наяву.

Если бы я хоть что-то из этого знал, то мы бы развернулись, ушли из Бейнберри Холл и никогда бы не возвращались.

Глава третья

Когда я подъезжаю на своем пикапе к кованым воротам, уже темнеет. Небо, темно-фиолетовое, как гигантский синяк, нависает надо мной. Я едва ли могу разглядеть подъем гравийной дороги, которая уходит серпантином в лес. На вершине холма из-за деревьев виднеется кусочек темной крыши, а в окнах тускло отсвечивается сияние луны.

Бейнберри Холл.

Сам дом ужасов.

Предупреждение моего отца эхом отдается в моих мыслях.

Там небезопасно. Особенно для тебя.

Я отгоняю его звонком Элли, чтобы сообщить, что добралась в целости и сохранности.

– Как выглядит это место? – спрашивает она.

– Я не знаю, я пока не открыла ворота.

Элли делает неловкую паузу, а потом отвечает.

– Это нормально, если ты сомневаешься.

– Я знаю.

– И еще не поздно передумать.

Это я тоже знаю. Я могу развернуться, поехать в Бостон и принять предложение мамы по покупке Бейнберри Холл, так и не взглянув на это место. Я могу попытаться смириться с тем, что никогда не узнаю истинной причины, по которой мы уехали той июльской ночью. Я могу притвориться, что мои родители не врали мне большую часть моей жизни и что эта ложь не стала частью того, кем я являюсь.

Но нет, не могу.

И бесполезно даже пытаться.

– Ты же знаешь, что я должна, – говорю я.

– Я знаю, что ты думаешь, что должна, – отвечает Элли. – Но это будет непросто.

Мой план состоит в том, чтобы за лето привести Бейнберри Холл в порядок и потом продать его, надеюсь, с прибылью. Это будет не полная реновация. Уж точно не что-то такое обширное, что обычно мы делаем с Элли. Думаю, в основном нужно просто освежить это место. Новая краска и обои. Полировка дерева и укладка новой плитки. Восстановление того, что еще можно использовать, и замена того, что нельзя. В основном разворачиваться я буду только в тех комнатах, которые в принципе продают дом: ванные, кухня, хозяйская спальня.

– Ты говоришь так, будто я никогда раньше не ремонтировала старый дом.

От этого Элли вздыхает.

– Я не об этом говорю.

Она имеет в виду другую часть моего плана – поиск обрывков правды, которые, возможно, прячутся в каждом укромном уголке. Это главная причина, по которой она не ремонтирует дом со мной. На этот раз, как говорят в кино, это дело личное.

– Я буду в порядке, – говорю ей я.

– Говорит женщина, которая так и не вышла из своей машины, – отвечает Элли, констатируя факт, который я не могу отрицать. – Ты к этому готова? И я не про обои, образцы и всякое оборудование. Я про твое ментальное состояние.

– Думаю, да, – это самый честный ответ, который я могу дать.

– А что, если правда, которую ты ищешь, не там?

– У каждого дома есть история.

– И у Бейнберри Холл уже она есть, – отвечает Элли.

– Которую написал мой папа. И меня тогда никто не спрашивал, но все же она преследует меня каждый день. И я должна хотя бы попытаться выяснить настоящую историю, пока у меня есть такой шанс.

– Ты уверена, что я тебе там не нужна? – мягко спрашивает Элли. – Если не для моральной поддержки, то хотя бы просто из-за того, что старые дома бывают сложной работенкой. Мне было бы спокойнее, если бы у тебя там была помощь.

– Я позвоню, если мне нужен будет совет, – пообещала я.

– Нет, – отвечает Элли, – ты будешь звонить или писать хотя бы раз в день. А иначе я буду думать, что ты умерла в эпичной борьбе с огранкой стола.

Когда звонок заканчивается, я выхожу из пикапа и подхожу к воротам, которые возвышаются надо мной по меньшей мере на пять футов. Такие часто бывают в психиатрической больнице или тюрьме. Их ставят не для того, чтобы не пускать людей, а чтобы держать их взаперти. Я нахожу ключ от замка, вставляю его и поворачиваю. Она отпирается с металлическим лязгом.

Почти сразу же из темноты позади меня раздается мужской голос – настолько же хриплый, насколько неожиданный.

– Если вы ищете неприятностей, то вы их только что нашли. А теперь отойдите от ворот.

Я оборачиваюсь, мои руки подняты, как у грабителя, пойманного за преступлением.

– Простите. Раньше я жила здесь.

Фары грузовика, направленные в центр ворот, чтобы помочь мне лучше видеть, теперь ослепляют меня. Я всматриваюсь в темноту позади грузовика, пока источник голоса не выходит на свет. Он высокий и крепкий – этакий Аполлон в джинсах и черной футболке. Хотя ему можно дать и меньше, я считаю, что ему чуть больше сорока, особенно когда он подходит ближе и я вижу немного седины в его щетине на подбородке.

– Ты девочка Юэна Холта? – спрашивает он.

По моей шее сзади поднимается холодок раздражения. Я, может, и дочка Юэна Холта, но ничья я не девочка. Я решила не заострять на этом внимание только потому, что этот мужчина, вроде как, знал моего папу.

– Да. Мэгги.

Мужчина шагает ко мне, протягивая руку. Вблизи он очень симпатичный. Определенно лет сорока, но плотный и мускулистый, что заставляет меня думать, что он зарабатывает на жизнь физическим трудом. Я постоянно работаю с похожими парнями. Подтянутые предплечья с выступающими венами, которые венчают выпуклые бицепсы. Под футболкой – широкая грудь и на зависть узкая талия.

– Я смотритель, – говорит он, подтверждая мое первое впечатление. – Зовут Дэйн. Дэйн Хиббетс.

Папа упоминал некого Хиббетса в Книге. Уолта. Не Дэйна.

– Мальчик Хиббса?

– Его внук, вообще-то, – отвечает Дэйн, либо не замечая мой выбор слов, либо игнорируя. – Уолт умер несколько лет назад. И я вроде как теперь заменяю его тут. А это значит, что мне, наверное, надо перестать просто стоять и помочь вам открыть ворота.

Он проходит мимо, чтобы помочь – тянет за одну створку, а я толкаю за другую.

– Кстати, я ужасно расстроился, когда услышал о смерти вашего отца, – говорит он. – Остальные в городе могут и не очень хорошо о нем отзываться. Его книга не очень-то популярна в этих местах. От слова совсем. Но он был хорошим человеком, и я всегда напоминаю об этом здешнему народу. «Мало кто продолжал бы нам платить, – говорю я им. – Особенно спустя двадцать пять лет после того, как уехали».

От удивления я даже икнула.

– Мой папа все еще вам платит?

– Это точно. Сначала дедушке, а потом и мне. А, и миссис Дитмер. Я кошу траву, ухаживаю за территорией, время от времени захожу, чтобы убедиться, что в доме все нормально. Эльза – это миссис Дитмер – каждый месяц приходила и хорошенько все вымывала. Теперь это делает ее дочь, когда Эльза стала не в состоянии, мягко говоря.

– Она заболела?

– Только головой, – Дэйн указательным пальцем стучит по виску. – Альцгеймер. Бедная женщина. Такое и заклятому врагу не пожелаешь. Но ваш отец так нас и не уволил и навещал меня каждый раз, как приезжал.

Очередной сюрприз. От этого я отпускаю свою половину ворот, и она снова закрывается.

– Мой папа сюда приезжал?

– Так и есть.

– Часто?

– Не часто, нет, – отвечает Дэйн. – Только раз в год.

Я стою совершенно неподвижно, чувствуя на себе пристальный взгляд Дэйна, но ничего не могу с этим поделать. Шок не позволяет мне двигаться.

Папа приезжал сюда раз в год.

Несмотря на клятву никогда не возвращаться.

Несмотря на то, что он умолял меня на смертном одре сделать то же самое.

Эти визиты идут вразрез со всем, что мне говорили о Бейнберри Холл. Что это было запрещенное место для моей семьи. Что здесь не осталось ничего хорошего. Что мне нужно держаться подальше.

Там небезопасно. Особенно для тебя.

Почему папа думал, что ему можно возвращаться, а мне нет? Почему он не упомянул – ни одного раза – что он все еще владеет Бейнберри Холл и регулярно сюда возвращается?

Дэйн продолжает на меня странно поглядывать. Частично с любопытством, частично с беспокойством. Первый шок проходит, так что я могу задать следующий вопрос.

– Когда он был тут последний раз?

– Прошлым летом, – говорит Дэйн. – Он всегда возвращался в одну и ту же дату – 15 июля.

Очередной шок. Сильный удар, который толкает меня под пятки. Я хватаюсь за ворота, чтобы не упасть, мои онемевшие пальцы цепляются за кованые завитки.

– Вы там в порядке, Мэгги? – спрашивает Дэйн.

– Да, – бормочу я, хотя совсем не уверена. Ночью 15 июля моя семья уехала из Бейнберри Холл. Это не может быть совпадением, хотя я и понятия не имею, что это значит. Я пытаюсь придумать логичную причину, с чего бы папе возвращаться сюда только в эту знаменитую дату, но на ум ничего не приходит.

– И как долго он тут оставался? – спрашиваю я.

– Всего одну ночь, – говорит Дэйн. – Он поздно приезжал и уезжал рано на следующий день. После первых пары лет я уже как по часам все выучил. Я открывал ворота и ждал, пока он сюда заедет, а потом закрывал их, когда его машина выезжала с утра.

– Он когда-нибудь говорил, что тут делает?

– Он никогда не заводил такой разговор, а я и не спрашивал, – говорит Дэйн. – Не мое это было дело. И хотя сейчас тоже, но я все же спрошу…

– Какого черта я тут забыла?

– Я хотел спросить как-то повежливей, но раз уж вы сами так сказали, то правда, какого черта вы тут забыли?

Дэйн бросает взгляд на заднюю часть моего пикапа. Под брезентом спрятаны коробки с оборудованием, несколько наборов инструментов и достаточно электроинструментов, чтобы обеспечить небольшую строительную площадку. Настольная пила. Электропила. Дрель. Шлифовальный станок. Не хватает только отбойного молотка, хотя я знаю, где его взять, если возникнет такая необходимость.

– Я хотела проверить дом, обновить то, что нужно, и подготовить к продаже.

– Дом в хорошей форме, – говорит Дэйн. – Фундамент крепкий, сама конструкция хорошая. У него крепкие кости, как говорится. Его можно принарядить, конечно же. Ну, как и меня, например.

Он одаривает меня лукавой, самоироничной улыбкой, давая понять, что знает, насколько красив. Держу пари, он привык доводить женщин Бартлби до обморока. К несчастью для него, я не из этих мест.

– Как думаете, дом можно продать? – по-деловому спрашиваю я.

– Такое-то место? И со всеми его загадками? Оно точно продастся. Хотя вам надо быть осторожной с теми, кому вы хотите продать. Большинство местных будут не очень-то счастливы, если это место превратится в туристическое.

– Горожане Бартлби так сильно ненавидели папину книгу, да?

– Они ее презирали, – говорит Дэйн, выплюнув это слово так, будто хотел избавиться от кислого вкуса на языке. – Большая часть хотели бы, чтобы она никогда не была написана.

Не могу сказать, что виню их. Однажды я сказала Элли, что жить в тени Книги – все равно что иметь родителя, совершившего убийство. Я виновна просто по дефолту. Теперь представьте себе, что такое внимание может сделать с целым городом, его репутацией, стоимостью его недвижимости. «Дом ужасов» выделил Бартлби, штат Вермонт, на карту по совершенно неправильным причинам.

– А что насчет вас? – спрашиваю я Дэйна. – Что вы думаете о книге моего папы?

– Ничего не думаю. Я ее никогда не читал.

– Так вы тот единственный, – говорю я. – Приятно наконец-то с вами познакомиться.

Дэйн снова ухмыляется. На этот раз искренне, отчего улыбка становится намного приятнее, чем предыдущее ее подобие. От нее у него появляется ямочка на правой щеке, прямо над краем щетины.

– Вы не фанатка, насколько я понимаю, – говорит он.

– Скажу так – я не очень-то люблю чушь собачью. Особенно если я там главная героиня.

Дэйн прислонился к каменной стене рядом с воротами, скрестив руки на груди и склонив голову в сторону Бейнберри Холл.

– Тогда, я думаю, вы не боитесь остаться одной в этом большом доме.

– Вы были там намного больше, – говорю я. – Стоит мне бояться?

– Только если вас пугают клубки пыли, – отвечает Дэйн. – Вы сказали, что хотите обновить дом. У вас есть опыт в подобной работе?

Раздраженный холодок возвращается, завладевая задней частью моей шеи.

– Да. Немного.

– Там много работы.

За этой фразой кроется кое-что еще, эта невысказанная часть осталась висеть, как осенний лист. Но я знаю, что это. Что-то смутно сексистское и покровительственное. Я слышу это все время. Постоянные вопросы, которые никогда не будут заданы мужчине. Достаточно ли я опытна? Достаточно сильна? Достаточно способна?

Однако продолжение фразы оказывается куда более эгалитарным.

– Для одного человека, в смысле, – говорит он.

– Я справлюсь.

Дэйн почесывает подбородок.

– Там внутри полно работы. Особенно если вы решили подготовить там все для перепродажи.

Тогда-то я и понимаю, что он не придурок-сексист. Он таким окольным путем спрашивает о работе.

– У вас есть опыт по реновации домов? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает Дэйн. – Немного.

Слышать свой же ответ, брошенный назад, скорее смешно, чем раздражающе. Очевидно, мы с Дэйном Хиббетсом понимаем друг друга.

– Это моя основная работа, – говорит он. – Главный подрядчик. Ремонт домов, всякое такое. Но бизнес в последнее время не особо процветает.

Я делаю паузу, пытаясь оценить, не принесет ли найм Дэйна больше проблем, чем пользы. Но Элли была права – несмотря на мои знания и умения, мне понадобится помощь. Дэйн был в Бейнберри Холл. Он знает это место лучше, чем я. И если мой отец считал его достаточно хорошим, чтобы продолжать платить ему, было бы разумно сделать то же самое.

– Вы наняты, – говорю я. – Я заплачу приличное жалованье. И когда я его продам, можете рассказывать, что выполняли большую часть работы. Возможно, это поможет вам найти новых клиентов. Договорились?

– Договорились, – отвечает Дэйн.

Мы пожимаем руки.

– Хорошо. Начинаем завтра. В восемь утра.

Дэйн шутливо отдает мне честь.

– Есть, босс.

* * *

Дорога от ворот до самого дома – это череда ожиданий, либо оправданных, либо нет. Я предполагала, что серпантин будет похож на подъем на американскую горку – сплошной нарастающий страх и уколы сожаления. Но вместо этого он оказывается спокойной поездкой через лес. Без происшествий. Спокойный, ровный, с сумерками, добавляющими туманную мягкость окружающему лесу.

Единственное, что заставляет меня остановиться – это обилие колючих растений вдоль дороги. Из них торчат плотные сгустки чего-то ярко-красного, как сценическая кровь, в свете фар пикапа.

Волчьи ягоды.

Они повсюду.

Уходят в глубь леса. Роются вокруг стволов деревьев. Бегут вверх по склону холма. Единственное место, где они не растут – это самая вершина холма, как будто их пугает присутствие Бейнберри Холл.

И снова я готовлюсь к тому моменту, когда он появился в поле зрения. Поскольку у меня нет никаких реальных воспоминаний о нем, я ожидала, что сердце будет сжиматься от страха перед домом, который я знала только через призму творчества моего папы. Фотографии в Книге делают Бейнберри Холл похожим на что-то из фильма ужасов «Хаммера». Сплошные темные окна и грозовые тучи, несущиеся мимо остроконечной крыши.

Но на первый взгляд Бейнберри Холл не похож на место, которого следует бояться. Это просто большой дом, который нуждается в небольшом ремонте. Даже в сгущающихся сумерках ясно, что его забросили. С подоконников свисают полоски краски, а крыша покрыта мхом. В одном из окон второго этажа есть трещина, ползущая из угла в угол. Другое полностью сломано и теперь покрыто фанерой.

И все же это место не лишено привлекательности. Оно выглядит достаточно прочно и надежно. Ступеньки крыльца не прогибаются, а в фундаменте не видно трещин.

Дэйн был прав. У дома хорошие кости.

Перед отъездом из Бостона я убедилась, что дом все еще подключен к необходимым коммуникациям. Мне сказали, что все в порядке, и это, оглядываясь назад, должно было подсказать мне, что папа не просто владел домом. В Бейнберри Холл есть все коммунальные услуги среднестатистического дома. Проточная вода. Газ. Электричество. Единственное, чего там нет – это телефонной линии, поэтому я остаюсь в пикапе и звоню маме на мобильный. Я специально ждала их с отчимом отъезда на Капри, чтобы приехать сюда. К тому времени как мама прослушает голосовую почту, она будет уже за полмира отсюда.

– Привет, мам. Это я. Я просто хотела тебе сказать, что, хоть я и очень ценю твое предложение купить Бейнберри Холл, я решила сама его отремонтировать и продать, – неуверенность так и проскальзывает в моем голосе, когда я на цыпочках подхожу к той части, которая ей действительно не понравится. – Вообще-то, я уже тут. Просто хотела, чтобы ты знала. Хорошей тебе поездки.

Я жму на отбой, засовываю телефон в карман и достаю свой багаж с пассажирского сиденья пикапа. С двумя чемоданами в руках и большой спортивной сумкой за спиной я направляюсь к парадной двери Бейнберри Холл. Через мгновение, потраченное на возню с ключами, дверь отпирается и открывается с возбужденным скрипом петель.

Я заглядываю внутрь и вижу неосвещенный интерьер, окрашенный в серый цвет сумерками. Ноздри щекочет странный запах – смесь затхлого воздуха, пыли и чего-то еще. Чего-то более неприятного.

Гниения.

Пока я стою там, вдыхая неприятный запах Бейнберри Холл, мне приходит в голову, что, возможно, мне следует испугаться. Поклонники этой Книги так и сделали бы. Венди Дэвенпорт и десятки тысяч других. Прямо сейчас они были бы в ужасе, беспокоясь обо всех кошмарах, подстерегающих их за этой дверью.

Но я не боюсь.

Любая моя тревога связана с более приземленными вещами. В основном с тем, откуда пахнет гнилью. Это дерево гниет? Здесь есть термиты? Какой-то лесной зверь, который зимой смог сюда пробраться и умер?

Или, может, это мое воображение. Остаток моих ожиданий найти дом в полном запустении. А не место, где все еще есть смотритель и уборщица. Определенно не место, где папа оставался на одну ночь в году.

Я захожу в вестибюль, бросаю сумки и щелкаю выключателем у двери. Лампа над моей головой загорается. Внутри мечется пойманный мотылек. Силуэты крыльев бьются о стекло.

Я не уверена, чего жду, когда углубляюсь в дом. Какое-нибудь убожество, наверное. Двадцать пять лет забвения. Паутину, свисающую с углов, как знамена. Дыры в потолке. Птичий помет на полу. Но здесь чисто, хотя и не безукоризненно. Тонкий слой пыли покрывает пол вестибюля. Когда я оборачиваюсь, то вижу следы, оставленные на моем пути.

Я продолжаю идти, движимая любопытством. Я думала, что когда снова окажусь здесь, это пробудит хоть какие-то воспоминания, пусть даже самые слабые. Блеклые обрывки о том, как я сидела на крыльце или на кухне, поднималась по лестнице перед сном.

Ничего.

Все мои воспоминания связаны только с чтением подобного в Книге.

Я повторяю путь, который прошли мои родители во время их первого тура. Тот самый, о котором подробно писал мой отец. Мимо лестницы. Под люстрой, с «щупалец» которой свисают несколько зигзагов паутины. В большую комнату. Стою у камина, откуда на меня должно было бы смотреть мрачное лицо Уильяма Гарсона.

Но картины там нет. Все, что находится над камином, – это камень, выкрашенный в серый цвет. А это значит, что либо портрет мистера Гарсона никогда и не существовал, либо папа закрасил его во время одного из своих тайных визитов.

Дальше – столовая и кухня со стеной из колокольчиков, которые когда-то, должно быть, блестели, но теперь потускнели от налета. Я дотрагиваюсь до одного, подписанного как «гостиная», и он издает жестяной, невеселый звук.

Я иду в другой конец кухни, поглядывая на потолок. Его участок над рабочим столом явно не относится к первоначальному потолку. Краска не совсем соответствует остальной части кухни, и есть видимый шов вокруг пятна, которое было заменено. В центре – сероватый овал, где потолок начал проседать.

Пятно от воды.

Несмотря на то что оно выглядит десятилетней давности, пятно означает, что в потолке в какой-то момент что-то начало протекать. Это совсем не здорово.

В дальнем конце кухни я не утруждаюсь и даже не спускаюсь в подвал с каменными стенами. Шепот холода и сильный запах плесени, доносящийся от двери, говорят мне, что это место лучше исследовать днем с защитным снаряжением.

Итак, обратно на первый этаж, в круглую гостиную, которая оказалась меньше, чем я себе представляла. Как и весь дом. По описаниям моего отца, Бейнберри Холл казался больше – похожее на пещеру место, которое обычно встречается только в готической литературе. Этакий замок Мандерли на стероидах. Реальность не так грандиозна. Да, он большой, если сравнивать с обычными домами, но тесный, чего я никак не ожидала, и он кажется еще теснее из-за темной деревянной отделки и пыльных обоев.

Гостиная загромождена мебелью, покрытой тряпками, отчего она похожа на комнату с привидениями. Я сдергиваю чехлы, создавая клубы пыли, и когда они оседают, я вижу настолько тонко отделанную мебель, что ей место только в музее.

Наверное, это мебель семьи Гарсон. Такие вещи мои родители точно не смогли бы себе позволить в то время. Особенно секретарский стол из вишневого дерева, стоящий у изогнутой стены с окнами в передней части комнаты.

Он выше меня и вдвое шире, нижняя половина стола состоит из полки, которую можно опустить, чтобы подстроить ее для письма, и нескольких ящиков. На верхней половине есть дверцы, которые, распахнувшись, как крылья, открывают аптекарские ящички для чернильниц и ручек, маленькое овальное зеркало и деревянные щели для писем – этим папа точно не пользовался. Он просто сложил письма на опущенной полке. Просматривая пыльную кучу, я нахожу нераспечатанные счета, старые листовки и выцветшие рекламные проспекты продуктовых магазинов, некоторые из которых датируются прошлым десятилетием.

Рядом с ними лежит золотая рамка. Я поднимаю ее и вижу фотографию нашей семьи. Пожалуй, это было до того, как мы переехали в Бейнберри Холл, потому что мы все кажемся счастливыми. Особенно мои родители. Они были красивой парой. Мама, изящная и бойкая, прекрасно контрастировала с неряшливой красотой папы. На фотографии рука отца обвилась вокруг талии мамы, притягивая ее к себе. Она смотрит на него, а не в камеру, и улыбается такой улыбкой, какую я не видела уже много лет.

Не очень-то большая счастливая семья.

Вот только недолго.

На фотографии я стою перед родителями с косичками и без переднего зуба, что портит мою широкую ухмылку. Я выгляжу такой юной и беззаботной, что едва узнаю себя. Я поднимаю взгляд к овальному зеркалу стола и на мгновение сравниваю эту женщину с девочкой, которой была раньше. Мои волосы – теперь чуть темнее – свободно падают на плечи. Когда я широко улыбаюсь, копируя выражение лица на фотографии, это кажется мне натянутым и неестественным. Мои карие глаза почти не изменились, хотя теперь в них появилась жесткость, которой не было в юности.

Я ставлю рамку, поворачивая ее так, чтобы фотография была не видна. Мне не нравится смотреть на эту более молодую и счастливую версию себя. Это напоминает мне о том, кем я когда-то была и кем могла бы стать сейчас, если бы не Книга.

Может, Элли была права. Может, я к этому не готова.

Я стряхиваю с себя эту мысль. Я здесь, и у меня много дел, включая дальнейший осмотр стола. Среди стопок почты лежит серебряный нож для писем, такой же старый и богато украшенный, как и сам стол. Это подтверждается, когда я беру его и вижу инициалы, витиевато выгравированные на ручке.

У.Г.

Мистер Уильям Гарсон, судя по всему.

Я кладу нож обратно на стол, а моя рука тянется к бумаге возле него. Когда-то сложенный пополам, теперь он лежит лицом вниз. Когда я переворачиваю листок, то вижу одно слово, написанное чернилами – буквы широкие, заглавные и жирные.

ГДЕ??

Такой немногословный вопрос, который вызывает несколько других. Где что? Почему кто-то это ищет? И, главное, кто это написал? Потому что это определенно не почерк моего папы.

Я подношу бумажку ближе к лицу, как будто это поможет лучше понять ее смысл. Я все еще смотрю на эти выразительные вопросительные знаки, когда слышу шум.

Скрип.

Доносящийся из соседней комнаты.

Комната Индиго.

Я резко поворачиваюсь к двери, отделяющей ее от гостиной, и на долю секунды ожидаю увидеть там мистера Тень. Глупо, я знаю. Но когда я росла с Книгой, то научилась думать, что он настоящий, хотя это и не так. Этого не может быть.

Мистера Тень там, конечно, нет. Ничего нет. Сразу за дверью, в Комнате Индиго, темно, тихо и спокойно.

Только когда я снова поворачиваюсь к столу, я слышу еще один скрип.

Громче, чем первый.

Я бросаю взгляд на овальное зеркало стола. Прямо за моим плечом в стекле отражается дверь в Комнату Индиго. Внутри все еще темно, все еще тихо.

А потом что-то движется.

Бледное пятно мелькнуло в дверном проеме.

Раз – и исчезло в одно мгновение.

Я бросаюсь в Комнату Индиго, стараясь не думать о мистере Тень, хотя все, что я могу делать, так это о нем думать, и три слова эхом отдаются в моей голове.

Он. Не. Существует.

А значит, это что-то другое. Скорее всего, животное. Кто-то, кто знает, что это место пустует 364 дня в году. Что-то, чего мне определенно тут не надо, раз уж я приехала.

Войдя в Комнату Индиго, я щелкнула выключателем у двери. С люстрой, свисающей с потолка, ничего не происходит. Либо проводка перегорела, либо лампочки. Тем не менее свет, льющийся из гостиной, позволяет мне разглядеть некоторые детали комнаты. Я замечаю ярко-зеленые стены, паркетный пол, мебель, одетую, как призраки.

Чего я не вижу, так это портрета Индиго Гарсон над камином. Как и в большой комнате, камень окрашен в серый цвет.

Я отворачиваюсь от камина, и что-то бросается на меня из черного, как смоль, угла комнаты.

Не животное.

Не мистер Тень.

Старая женщина, ужасная и бледная в тусклом свете.

Крик вырывается из моего горла, когда женщина приближается. Она ковыляет ко мне, раскинув руки, ноги в тапочках грозят затоптать подол ночной рубашки. Вскоре она уже на мне, ее руки на моем лице, ладони крепко прижаты к моим щекам, носу и рту. Сначала я думаю, что она пытается задушить меня, но потом ее руки опускаются мне на плечи, и она заключает меня в отчаянные объятия.

– Петра, детка, – говорит она. – Ты вернулась ко мне.

26 июня

День 1

Переехать из квартиры в Берлингтоне в Бейнберри Холл было легко, главным образом потому, что в квартире не было ничего, кроме моих многочисленных книг, нашей одежды и нескольких безделушек, которых мы накопили за эти годы. Мы решили использовать бо́льшую часть мебели, которая шла с домом – больше из соображений экономии, чем каких-либо еще. Единственной мебелью, которую мы не оставили, были кровати.

– Я не позволю своей дочери спать в постели мертвой девочки, – настаивала Джесс. – И я определенно не буду спать в постели человека, который ее убил.

Еще она настояла на том, чтобы сжечь пучок шалфея, который должен был очистить дом от негативной энергии. Поэтому, пока Джесс бродила вокруг с горстью тлеющих трав, оставляя за собой дымящийся след, словно ходящая палочка благовоний, я остался на кухне и распаковал обширный набор посуды, который она также унаследовала от своего деда.

Мне помогала Эльза Дитмер, которая жила в коттедже за воротами, не занятом Хиббсом и его женой. Как ее мать, а до этого бабушка, она зарабатывала уборкой домов, включая и Бейнберри Холл. И хоть мы с Джесс и не могли позволить себе нанять ее на полную ставку, мы с радостью оплатили ей пару дней, чтобы она помогла нам въехать.

Эльза была крепкой женщиной лет сорока с мягким голосом и широким, дружелюбным лицом. Она принесла подарок на новоселье – буханку хлеба и деревянный коробок с солью.

– Это традиция, – объяснила она. – Чтобы в новом доме вы никогда не голодали.

Пока мы работали, она почти не говорила, только если я к ней обращался. Когда Джесс прошла через кухню в облаке дыма шалфея, я сказал:

– Уверяю вас, мы не всегда такие странные. Вы, наверное, считаете нас самыми суеверными людьми на земле.

– Вовсе нет. Там, откуда родом моя семья, все суеверные, – Эльза подняла десертную тарелку, которую только-только развернула из газеты. – Были бы мы в Германии, я бы должна была ее разбить. Осколки приносят удачу. Так говорят приметы.

– И что, приносят?

– По своему опыту не скажу, – она задумчиво улыбнулась. – Возможно, я разбила недостаточно тарелок.

Эльза осторожно поставила тарелку на стол. Когда она это сделала, я заметил обручальное кольцо на ее правом безымянном пальце. Ей едва за сорок, а она уже вдова.

– Возьмите ее обратно, – сказал я, а потом быстро развернул такую же тарелку и чокнулся ей с тарелкой Эльзы. – Ну что?

– Я не могу, – сказала она, слегка покраснев. – Это же такие красивые тарелки.

Они действительно были красивыми. И их было много. От двух разбитых ничего не будет.

– Оно того стоит, если они принесут хоть немного удачи этому месту.

Эльза Дитмер неохотно согласилась. Мы вместе бросили тарелки на пол, и они разлетелись на мелкие кусочки.

– Я уже чувствую себя счастливым, – сказал я, взяв щетку и совок, и начал подметать осколки. – По крайней мере счастливее, чем Кертис Карвер.

Улыбка на лице Эльзы померкла.

– Простите, – сказал я. – Это было жестоко с моей стороны. Вы, наверное, их знали.

– Да, немного, – сказала Эльза, кивнув. – Я здесь прибиралась, когда им это было нужно.

– А какими они были?

– Сначала они казались счастливыми. Дружелюбными.

– А Кертис Карвер? Он был?..

Я замолчал, тщательно подбирая слова. Эльза Дитмер знала этого человека. Возможно, он ей даже нравился, и я не хотел ее обидеть. Я удивился, когда она закончила фразу за меня.

– Монстром? – спросила она с нескрываемой злобой. – А кем еще он может быть? Человек, способный сотворить такое со своим ребенком – с любым ребенком – и есть монстр. Но он очень хорошо умел это скрывать. По крайней мере сначала.

Как послушный муж, которым я пытался быть, я хотел проигнорировать это замечание. В конце концов, я обещал Джесс не тащить прошлое в настоящее. Но журналист во мне победил.

– Что случилось? – спросил я, говоря тихо на тот случай, если Джесс пряталась где-то за клубами дыма.

– Он изменился, – сказала Эльза. – А может, он всегда был таким и мне просто потребовалось время, чтобы это рассмотреть. Но вначале он был очень милым. Очаровательным. Потом, когда я видела его в последний раз, он явно нервничал. Боялся. Он даже выглядел по-другому. Усталый и очень бледный. Тогда я думала, что это из-за его дочери. Она болела.

– Чем-то серьезным?

– Я знаю только то, что говорил мистер Карвер. Что она больна и ей надо оставаться в своей комнате. Мои девочки очень расстроились. Им нравилось тут играть.

– У вас есть дочери?

– Да. Две. Петре шестнадцать, а Ханне шесть, – глаза Эльзы загорелись, когда она упоминала их имена. – Они хорошие. Я ими очень горжусь.

Я закончил подметать разбитые тарелки и выбросил осколки в ближайшую мусорку.

– Должно быть, им было тяжело потерять друга в таком ужасном происшествии.

– Мне кажется, Ханна не совсем понимает, что произошло. Она слишком маленькая. Она знает, что Кэти больше нет, но не знает почему. И как. Но вот Петра, она знает все подробности. И она все еще этим потрясена. Она очень заботливая. И сильная, как и ее отец. Я думаю, она считала Кэти второй младшей сестренкой. И Петре больно осознавать, что она не смогла защитить Кэти.

Я рискнула задать еще один вопрос, зная, что Джесс рассердится, если узнает. Я решил, что не скажу ей ничего из того, что узнаю.

– А что именно сделал Кертис Карвер? Нам не сообщили никаких подробностей.

Эльза заколебалась, решив вместо этого сосредоточиться на аккуратной укладке оставшихся тарелок.

– Пожалуйста, – сказал я. – Теперь это наш дом, и я хотел бы знать, что здесь произошло.

– Это было ужасно, – сказала Эльза с большой неохотой. – Он задушил Кэти подушкой, пока она спала. Я молюсь, что она так и не проснулась. Что она так и не осознала, что с ней делал собственный отец.

Она дотронулась до крестика, свисающего с шеи, как будто убеждая себя, что такой маловероятный сценарий действительно произошел.

– После этого Кертис – мистер Карвер – поднялся в кабинет, надел на голову мусорный мешок и затянул его ремнем на шее. Он умер от асфиксии.

Я обдумывал это, не в силах ничего понять. Откровенно говоря, мне было совершенно непонятно, как человек может быть способен на оба этих поступка. И на затягивание ремня на шее в ожидании, когда воздух закончится, и, конечно, на убийство дочери во сне. Для меня самым вероятным виновником было безумие. Что-то сломалось в мозгу Кертиса Карвера, приведя его к смерти и самоубийству.

Либо так, либо Эльза Дитмер была права – он был чудовищем.

– Это ужасно печально, – сказал я просто потому, что мне нужно было сказать хоть что-то.

– Да, – ответила Эльза, еще раз мягко дотронувшись до крестика. – Это небольшое утешение – знать, что милая Кэти теперь в лучшем месте. «Но Иисус сказал: пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное».

Позади нас один из колокольчиков на стене издал одинокий звон. Удивительно, учитывая их возраст и запустение. Я не думал, что они все еще звенят. Эльза тоже казалась шокированной. Она продолжала поглаживать крестик, и на ее лице появилось озабоченное выражение. Это выражение стало еще отчетливее, когда колокольчик зазвенел снова. На этот раз он продолжал звенеть – слабый, дрожащий звон, который, тем не менее, заполнил тихую кухню.

– Наверное, это Мэгги, – сказал я. – Я знал, что рано или поздно она найдет эти колокольчики. Я пойду наверх и попрошу ее прекратить.

Я проверил медную табличку над все еще звенящим колокольчиком – Комната Индиго – и поспешил вверх по лестнице. Воздух на первом этаже был густым от горящего шалфея, от чего мне стало понятно, что Джесс только что проходила мимо. Возможно, я слишком поспешил обвинить свою дочь, и звонила не она, а жена.

Я направился к передней части дома, ожидая увидеть Джесс, бродящую по гостиной и Комнате Индиго, дергая за случайные колокольчики, всю в клубах дыма. Но гостиная была пуста. Как и Комната Индиго.

Все, что я видел – это мебель, которую еще не освободили от чехлов, и чудесная картина Индиго Гарсон над камином. Единственным логичным объяснением звона, которое пришло мне в голову, был ветер, хотя даже это казалось маловероятным, учитывая, что в комнате не было заметного сквозняка.

Я уже собирался выйти из комнаты, когда заметил какое-то движение в глубине камина.

Через секунду что-то появилось.

Змея.

Серая, с параллельными полосками цвета ржавчины на спине, она соскользнула из камина и быстро поползла по полу.

Мгновенно среагировав, я схватил ближайший чехол с мебели и бросил его на змею. В ткани образовалась шипящая, извивающаяся выпуклость. С колотящимся в горле сердцем я схватил края ткани и собрал их в импровизированный мешок. Внутри змея металась и извивалась. Я держал мешок на расстоянии вытянутой руки, пока он дико раскачивался, и поспешил к входной двери.

Как только я сошел с крыльца, я бросил тряпку на подъездную дорожку. Ткань распахнулась, обнажив змею. Она лежала на спине, сверкнув кроваво-красным брюшком, прежде чем перевернуться и уползти в лес. Последнее, что я увидел, был взмах ее хвоста, когда она исчезла в подлеске.

Когда я повернулся к дому, то увидел Эльзу Дитмер на крыльце с рукой на сердце.

– В доме была змея? – спросила она с явной тревогой.

– Да, – я изучал ее лицо, которое сохранило то же самое напряженное выражение, которое я заметил еще на кухне. – Это плохая примета?

– Может, я слишком суеверна, мистер Холт, – сказала она, – но на вашем месте я бы разбила еще пару тарелок.

Глава четвертая

Эта женщина – Эльза Дитмер, что мне становится ясно только тогда, когда полиция и ее дочь прибывают с разницей в минуту.

Сначала полиция, вызванная звонком 911, который я в ужасе сделала пять минут назад. Вместо какого-то новобранца меня направляют к шефу полиции, женщине по имени Тесс Олкотт, которая, похоже, не слишком-то хочет здесь быть.

Она входит в дом с хмурым выражением лица и самоуверенной походкой киношного ковбоя. Я подозреваю, что и то и другое – притворство. То, что она должна делать, чтобы ее воспринимали всерьез. Я делаю то же самое, когда нахожусь на работе. Только в моем случае это строгое поведение и одежда, которая ужасает мою мать.

– Думаю, я уже знаю, кто из вас незваный гость, – говорит шеф Олкотт.

Больше она ничего не успевает сказать, потому что в этот момент в открытую дверь вбегает дочь миссис Дитмер. Как и ее мать, она в пижаме. Фланелевые пижамные штаны и огромная футболка. Не обращая внимания на шефа Олкотт и меня, она направляется прямо к своей матери, которая сидит в гостиной, откинувшись на спинку стула, все еще покрытого тканью.

– Мама, что ты здесь делаешь?

Тогда-то я и понимаю, кто она. Кто все они. Эльза Дитмер, ее дочь, шеф Олкотт – все персонажи Книги. Только вот это не персонажи. Это живые, настоящие люди. Не считая моих родителей, я никогда не встречала никого из Книги, и поэтому мне приходится напомнить себе, что они существуют в реальной жизни.

– Это не Петра, мама, – говорит ее дочь. – Это незнакомка.

Лицо миссис Дитмер, на котором таилась какая-то блаженная надежда, внезапно осунулось. Мрачное понимание занимает место надежды, затемняя глаза и заставляя дрожать нижнюю губу. Видя это, мое сердце болит так сильно, что мне приходится отвернуться.

– Как видите, миссис Дитмер иногда не в себе, – говорит шеф Олкотт. – Она частенько уходит из дома.

– Мне говорили, что она нездорова, – бормочу я.

– У нее Альцгеймер, – это произносит ее дочь, которая внезапно оказывается рядом с нами. – Иногда она в порядке. Как будто все нормально. А иногда ее сознание затуманивается. Она забывает, какой это год, или уходит куда-то. Я думала, что она спит. Но когда я увидела, как мимо проезжает шеф, то поняла, что она пришла сюда.

– Она часто так делает?

– Нет, – отвечает она. – Обычно ворота закрыты.

– Ну, уже все позади, – говорит шеф Олкотт. – Никто не желал зла, и никто его не причинил. Думаю, Эльзе лучше вернуться домой и лечь спать.

Дочь миссис Дитмер не двигается.

– Вы Мэгги Холт, – говорит она так, будто это какое-то обвинение.

– Да, это я.

Когда я протягиваю руку, она демонстративно отказывается ее пожимать.

– Ханна, – говорит она, хотя я уже и сама догадалась. – Мы раньше встречались.

Я знаю это только потому, что это есть в Книге. Хоть папа и писал, что тогда Ханне было всего шесть, сейчас она выглядит лет на десять старше меня. У нее резкие черты лица. Женщина, чьи мягкие черты были обточены самой жизнью. Последние двадцать пять лет, должно быть, были не подарок.

– Мне жаль, что такое случилось с вашей мамой, – говорю я.

Ханна пожимает плечами. Жест, казалось, говорит: «Ага, нас тут таких двое».

– Петра – это ваша сестра, да?

– Была моей сестрой, – говорит Ханна. – Простите, если мама вас напугала. Больше это не повторится.

Она помогает матери встать и осторожно ведет ее к двери. Когда они уходят, Эльза Дитмер оборачивается и бросает на меня последний взгляд, словно надеясь, что я волшебным образом превращусь в ее вторую дочь. Но этого не происходит, и лицо миссис Дитмер снова озаряется грустью.

Когда они уходят, шеф Олкотт задерживается в коридоре. Прямо над ней, в люстре внезапно затихает бьющийся мотылек. Может, на мгновение. Может, навсегда.

– Мэгги Холт, – шеф в неверии качает головой. – Пожалуй, я не должна удивляться, что вы здесь. Раз уж ваш отец недавно почил. Мои соболезнования, кстати.

Она замечает мои сумки на полу в прихожей.

– Похоже, вы планируете тут остаться.

– Только чтобы сделать ремонт и продать дом.

– Амбициозно, – отвечает шеф Олкотт. – Планируете превратить его в какую-нибудь резиденцию для людей с Уолл-стрит? Или, может, сделать тут гостиницу? Что-то такое?

– Я еще не решила.

Она вздыхает.

– Печально. Я надеялась, что вы приехали снести тут все. Бейнберри Холл заслуживает быть только развалиной.

Последующая пауза предполагает, что она ждет, что я обижусь. Это не так.

– Полагаю, книга моего отца принесла много проблем, – говорю я.

– Да. В течение года или около того мы должны были выставлять офицеров за воротами. Это был ужас. Многие парни на поверку оказались не такими уж крутыми, когда поняли, что им придется провести смену у дома с привидениями. А я вот не возражала. Кто-то же должен был держать упырей подальше.

– Упырей?

– Туристы, которые приезжали смотреть на призраков. Это было наше для них название. Все эти приезжие люди, которые пытаются перелезть через ворота или перелезть через стену и прокрасться в дом. Не буду врать – некоторые из них добирались довольно далеко.

Моя спина и плечи напрягаются от беспокойства.

– Они забирались внутрь?

– Некоторые, – небрежно говорит шеф, как будто это не причина для беспокойства. – Но те времена давно прошли. Конечно, парочка пьяных детишек время от времени пытается прокрасться в дом. Ничего особенного. Дэйн Хиббетс или Ханна Дитмер обычно видят, что они идут, и звонят мне. Сейчас тут в основном тихо, и мне это нравится.

Шеф Олкотт смерила меня тяжелым взглядом. Это похоже на предупреждение.

– Как я уже сказала, мое пребывание здесь временно. Но у меня есть вопрос. Что случилось с Петрой Дитмер?

– Она сбежала, – говорит шеф. – По крайней мере так все считают. Никто не смог найти ее, чтобы это подтвердить.

– Когда?

– Двадцать пять лет назад, – шеф Олкотт подозрительно прищуривает глаза. – Я помню, потому что примерно в то же время ваш отец сообщил мне, что в этом месте водятся привидения.

Значит, это она. Полицейский, который подал рапорт, положивший начало всему феномену «Дома ужасов». Я не знаю, благодарить ее или проклинать. Единственное, что я правда знаю, так это то, что один из первоисточников Книги ошивается сейчас прямо у меня в прихожей, и я была бы идиоткой, если бы не воспользовалась этим шансом.

– Раз уж вы здесь, шеф, – говорю я, – не хотите ли чашечку кофе?

* * *

Оказывается, несмотря на то что в Бейнберри Холл осталось много вещей, кофе среди них нет. Нам приходится довольствоваться чаем, приготовленным из таких старых пакетиков, что я подозреваю, что они были здесь еще до того, как мои родители купили это место. Чай ужасен – листья уже давно потеряли свой аромат – но шеф Олкотт, похоже, не возражает. Пока она сидит на кухне, ее прежнее раздражение смягчается до состояния смущенного ожидания. Я даже ловлю ее улыбку, когда она видит мою гримасу после того, как я попробовала чай.

– Должна признаться, когда я начинала смену, то не подозревала, что окажусь здесь, – говорит она. – Но когда мне позвонили и сказали, что в Бейнберри Холл что-то происходит, я поняла, что должна сама все проверить.

Я выгибаю бровь.

– В память о старых добрых временах?

– Старых уж точно, – она снимает шляпу и кладет ее на стол. У нее седые и коротко стриженные волосы. – Господи, это было будто сто лет назад. Это и было сто лет назад. Тяжело поверить, что я была когда-то такой молодой и наивной.

– Папа в своей Книге описывал вас как «офицер Олкотт». Вы тогда только начали работать в полиции?

– Да, прямо новобранец. Зеленая во всех смыслах. Такая зеленая, что, когда мужчина начал описывать, что в его доме обитают призраки, я записала каждое слово.

– Я так понимаю, вы ему не поверили.

– Такой-то истории? – шеф Олкотт подносит кружку к губам, но потом передумывает и ставит ее рядом со шляпой. – Нет, черт возьми, я ему не поверила. Но я приняла его заявление, потому что это была моя работа. Кроме того, я подумала, что здесь произошло что-то странное, раз вы все остановились в «Двух соснах».

«Две сосны» – это мотель недалеко от города. Я проезжала мимо него по дороге сюда – два дерева-близнеца на неоновой вывеске перед домом ярко мигали каждому проезжему. Помню, я подумала, что это унылое местечко с рядом выбеленных солнцем дверей в форме буквы «Г» и парковкой, на которой было больше сорняков, чем машин. Я с трудом представила мою семью и шефа Олкотт, забившихся в одну такую крохотную комнату и обсуждающих призраков.

– Что именно сказал вам папа той ночью?

– Почти то же самое, что и написано в книге.

– Вы ее читали?

– Конечно, – отвечает шеф. – Это же Бартлби. Тут все ее читали. Если кто и говорил, что не читал, то он врет.

Слушая шефа, я смотрю на стену напротив колокольчиков. Она частично окрашена, с полосками серого грунта, покрывающего зеленый цвет.

На меня нахлынуло воспоминание – столь же внезапное, сколь и удивительное.

Я и мой папа. Бок о бок у той самой стены. Погружаем наши валики в миску с мутным серым цветом и используем его, чтобы стереть зеленый. Я даже помню, как случайно сунула туда руку, а папа велел мне сделать отпечаток ладони на стене.

«Так ты навсегда останешься частью этого места», – сказал он.

Я знаю, что это настоящее воспоминание, а не что-то из Книги, потому что папа не описывал такую сцену. И еще она очень яркая. Настолько, что я почти ожидаю, что мой отец войдет на кухню, размахивая кистью и спрашивая: «Готова тут закончить, Мэгз?»

Мое сердце пронзает очередной укол горя.

– Вы в порядке, Мэгги?

Я отрываю взгляд от стены и снова смотрю на шефа Олкотт, которая смотрит на меня с беспокойством.

– Да, – говорю я, хотя у меня уже кружится голова и я немного не в себе. Не только из-за воспоминаний и сопровождающего их горя, но и из-за того, что я вообще могу вспомнить что-нибудь об этом месте. Я не думала, что это возможно, и это заставляет меня задаваться вопросом – в равной степени волнующим и страшным – что я могу вспомнить дальше. Потому что это воспоминание о моем отце не совсем теплое и милое. Оно запятнано всеми годами обмана, которые последовали потом.

– А вы когда-нибудь… – я поворачиваю кружку с чаем в руках, раздумывая, как получше задать этот вопросу шефу Олкотт. – Вы когда-нибудь задумывались, почему мой папа сказал вам все это той ночью? Вы сказали, что не поверили ему. Так как вы считаете, зачем он это сделал?

Шеф долго раздумывает над этим вопросом. Запрокинув голову и постукивая указательным пальцем по угловатому подбородку, она напоминает участницу викторины, которая думает над ответом, который ей не по зубам.

– Я думаю, это была продуманная афера, – наконец говорит она. – Что ваш отец – возможно, и ваша мать – закладывал основу для того, что должно было произойти. И, наивная, я стала их козлом отпущения. Вряд ли они знали, что эта книга станет настолько популярной. Этого никто не мог предвидеть. Но я думаю, они надеялись, что их небылицы кто-то заметит. Если бы я их отшила, они, наверное, отправились бы прямиком в «Бартлби Газетт». Благодаря мне эта информация попала прямо к ним.

– А вы приходили сюда расследовать дело после разговора с моими родителями?

– Конечно. Ворота были широко открыты, а передняя дверь не заперта.

– Вы заметили что-нибудь странное?

– Вы про призраков? – шеф тихонько хмыкает, ясно давая понять, что считает подобную возможность нелепостью. – Я увидела лишь пустой дом. Ваши вещи были все еще здесь, из-за чего было очевидно, что вы уезжали в спешке. Но никаких следов насилия. Ничего, что предполагало бы, что на вас или вашу семью кто-то напал. Хотя вы порезались. На вашей щеке тогда была повязка, прямо под глазом. Я это запомнила, потому что тогда сказала, что из-за этого вы выглядите как футболистка.

Я рассеянно касаюсь левой щеки, мой указательный палец скользит по моему шраму.

– А что было после того, как вы проверили дом?

– Я вернулась в «Две сосны» и сказала вашим родителям, что тут все в порядке, – говорит шеф Олкотт. – Я сказала, что, что бы там ни было, оно ушло и теперь вы можете спокойно возвращаться. Тогда ваш отец сообщил, что он не намеревался сюда возвращаться. Я позвонила Уолту Хиббетсу, попросила его запереть дверь и уехала.

– И на этом все?

– Вы задаете ужасно много вопросов для той, кто все это пережил, – говорит шеф. – Не хотите сказать почему?

Я делаю глоток отвратительного чая и рассказываю ей все. Нет, я не помню своего пребывания здесь. Нет, я не думаю, что в Бейнберри Холл водятся привидения. Да, я думаю, что мои родители врали. Нет, я не знаю почему. Да, я определенно думаю, что они что-то скрывали от меня в течение последних двадцати пяти лет. И да, я полностью намерена выяснить что.

Единственное, что я упускаю – так это предсмертные слова папы. Они слишком личные, чтобы ими делиться.

Когда я закончила, шеф Олкотт проводит рукой по своим седым волосам и говорит:

– Так вот почему вы хотели поговорить.

– Да, – признаю я. – Я хочу поговорить со всеми, кто упомянут в книге папы, с кем могу. Хочу услышать их мнение о произошедшем, а не его. Может, тогда я смогу понять, почему мои родители так поступили и что они скрывают.

– Назовите меня сумасшедшей, – говорит шеф, – но вы спрашивали об этом родителей?

– Я пыталась. Без особого успеха.

– Ну, узнать все от здешнего народа будет не очень-то просто, учитывая, что большинство уже мертвы.

– Я уже слышала про Уолта Хиббетса, – говорю я.

– И Джейни Джун, – добавляет шеф Олкотт. – А вот Брайан Принс все еще здесь.

Я знаю это имя. Сложно забыть человека, который написал статью, изменившую всю жизнь моей семьи.

– Но все еще работает в «Бартлби Газетт»?

– Да. Только теперь он владелец, редактор и единственный репортер. Сдается мне, вы о нем услышите, как только он узнает, что вы снова здесь.

– Вы помните что-нибудь еще о той ночи? – спрашиваю я. – Что-нибудь, что, по вашему мнению, мне следует знать?

– Боюсь, это все, – шеф Олкотт хватает шляпу. – Хотя иногда я думаю о той ночи. Как выглядел ваш отец. Как все вы выглядели. Знаете эту фразу? «Ты выглядишь так, будто только что увидел привидение»? Так можно было описать всех вас троих. И время от времени я задаюсь вопросом, есть ли зерно истины в этой его книге.

Мои руки немеют от удивления, заставляя меня поставить кружку на стол.

– Вы думаете, что в Бейнберри Холл действительно есть призраки?

– Я бы не стала заходить так далеко, – говорит она. – Я не знаю, что происходило в этом доме в ту ночь. Но что бы это ни было, оно напугало вас до смерти.

С этими словами шеф Олкотт уходит. Я провожаю ее до двери и запираю замок. Учитывая неожиданное появление Эльзы Дитмер и слух о том, что фанатики «Дома ужасов» действительно проникали внутрь, это кажется хорошей идеей.

Снова одна, я продолжаю тур, который так внезапно прервали. Вернувшись в гостиную, я замечаю нечто странное. Похожие на крылья двери в верхней половине секретарского стола закрыты, хотя я почти уверена, что оставила их открытыми.

Но это не единственное, что странно.

Серебряный нож – тот, что с инициалами Уильяма Гарсона, который я оставила на столе, – пропал.

27 июня

День 2

Наш первый полноценный день в Бейнберри Холл начался довольно рано, в основном потому, что никто из нас прошлой ночью почти не спал. Я списал это на то, что на новом месте еще никто не привык к новым ночным звукам. Щелчки вентилятора на потолке. Жуткий скрежет ветки дерева об окно спальни. Бесконечный хор скрипов сотрясал дом, как летняя гроза.

Я даже во сне слышал какие-то звуки. Такие странные, казалось, они исходили одновременно и сверху, и снизу. Мне снились захлопывающиеся двери, выдвигающиеся ящики, закрывающиеся, открывающиеся и снова закрывающиеся шкафы. Я знал, что это был сон, потому что каждый раз, когда я просыпался с уверенностью, что в доме кто-то есть, шум сразу же прекращался.

У Мэгги тоже были такие сны, хотя я подозревал, что тут дело скорее в воображении. Она вошла к нам в комнату чуть позже полуночи, сжимая подушку так, будто это был ее любимый медвежонок.

– Я что-то слышала, – сказала она.

– Я тоже, солнышко, – ответил я. – Это просто дом. Помнишь, я тебе рассказывал, что наша квартира ночью поет колыбельную? У этого дома она тоже есть. Просто эта колыбельная отличается от той, к которой мы привыкли.

– Мне не нравится эта колыбельная, – сказала Мэгги. – Можно я сегодня здесь посплю?

Мы с Джесс уже обсуждали вероятную возможность того, что Мэгги не захочет спать в своей комнате. Она была маленькой и еще не привыкла к перемене.

– Мы разрешим только одну ночь с нами, – сказала тогда Джесс. – Я знаю, звучит грубовато, но ей надо привыкать спать в своей комнате.

Так как Джесс крепко спала – моя жена может проспать землетрясение и вторжение инопланетян, даже если они происходят одновременно – решение было на мне. Сегодня будет та самая ночь.

– Конечно можно, – сказал я. – Но только сегодня. Завтра ты останешься у себя в комнате.

Мэгги прижалась ко мне, и я снова попытался заснуть. Но сны вернулись. Все эти звуки. Я не мог понять, откуда они шли. И они всегда исчезали, когда я просыпался.

Единственный случай, когда шум казался чем-то большим, чем сон, произошел как раз на рассвете. Я крепко спал, когда услышал его.

Бум.

Он послышался с верхнего этажа. Такой громкий, что задрожал потолок. И сильный. Как будто что-то тяжелое упало на пол.

Встряхнувшись ото сна, я сел, пытаясь выровнять дыхание. Я наклонил голову, подняв ухо к потолку, прислушиваясь к любым другим звукам. Все было тихо. Видимо, это тоже был сон, как и все остальное.

Чтобы точно убедиться, я посмотрел на Мэгги и Джесс, задаваясь вопросом, не слышали ли они этот шум. Они обе крепко спали, Джесс обвилась вокруг нашей дочери, их волосы переплелись.

Я посмотрел на часы. 04:54.

Я попытался снова заснуть, но из-за этих снов я все время дергался и нервничал, что как только я закрою глаза, звуки снова вернутся. К пяти часам утра я сдался и спустился вниз.

Пока я спускался по лестнице на первый этаж, я увидел, что люстра гнетуще ярко горит в бледном сером свете раннего утра и, видимо, горела всю ночь. Значит, проблема с проводкой все-таки есть. Я сделал себе мысленную заметку спросить Хиббса, может ли он взглянуть.

Добравшись до первого этажа, я подошел к выключателю в вестибюле и выключил люстру.

Так-то лучше.

Я пошел дальше на кухню и сварил себе кофе. Джесс проснулась через час, сонно чмокнула меня в щеку, а потом сразу же направилась к кофейнику.

– Ты не поверишь, какие странные мне снились сны всю ночь, – сказала она.

– Поверю, – сказал я. – Мне тоже.

– И Мэгги? Полагаю, должна быть веская причина, почему она у нас в кровати.

– Она испугалась.

– Нельзя, чтобы она к этому привыкала, – напомнила мне Джесс.

– Я знаю, знаю. Но для нее это огромная перемена. Подумай об этом: та комнатушка – это все, что она знала. А теперь мы привезли ее в место, которое в десять раз больше. Подумай, как это на нее давит. Даже на меня давит. Мне всю ночь снились всякие звуки.

Джесс подняла голову от своей кружки, внезапно напрягшись.

– Какого рода звуки?

– Да просто, разные. Двери. Шкафы. Ящики.

– Мне тоже это снилось, – сказала Джесс. – Ты не думаешь…

– Что они были настоящими?

В ответ она коротко и нервно кивнула.

– Не были, – сказал я. – Я в этом уверен.

– Тогда почему мы оба их слышали? И Мэгги, наверное, тоже. Поэтому она испугалась, – лицо Джесс исказила испуганная гримаса. – Черт. А что, если к нам кто-то забрался? Он мог быть у нас дома, Юэн. Ты проверил, все ли на месте?

– Почти все наши вещи все еще в коробках. А если говорить о мебели, которая прилагалась к дому, я даже и не пойму, если что-то украли. Кроме того, передние ворота были закрыты, а дверь заперта. Никто не мог сюда войти.

– Но все эти звуки…

Я притянул Джесс к себе и обнял, ее тело было напряжено, а кружка с горячим кофе прижалась к моим ребрам.

– Это ничего. Мы просто не привыкли к такому большому дому, из-за этого разгулялось воображение.

Это было убедительное объяснение. Логичное. Или мы так думали. Хотя позже опасения Джесс полностью оправдались, тогда я еще верил в то, что говорил.

Еще один намек на неправильность, на то, что здесь что-то не так, появился несколько часов спустя, когда Эльза Дитмер пришла помогать со вторым днем распаковки вещей. На этот раз она привела с собой дочерей.

– Я подумала, что Мэгги захочет завести новых друзей, – сказала она.

Обе девочки были точной копией своей матери. То же открытое, выразительное лицо. Те же дружелюбные глаза. Отличались они именно характером.

У младшей, Ханны, совсем не было сдержанности матери. Когда Мэгги спустилась вниз, Ханна окинула ее таким взглядом, который может сойти с рук только маленьким детям. Очевидно, посчитав мою дочь приемлемой, она сказала:

– Я Ханна. Мне шесть лет. Тебе нравятся прятки? Потому что в это мы сейчас и будем играть. Здесь куча классных мест, где можно спрятаться, и я их все знаю. Я просто тебя сейчас предупреждаю, чтобы ты не очень удивилась, когда я выиграю.

Петра, старшая дочь, была скромнее. В отличие от ее матери, я не заприметил в ней никакой застенчивости. Она, скорее, была отчужденной. Оценивая все – меня, Джесс, дом – с холодной отстраненностью.

– Я за ними пригляжу, – сказала Петра, когда Мэгги и Ханна убежали играть в прятки. – Чтобы они не упали или еще что-нибудь.

В шестнадцать она была уже выше матери и худая, как бамбук. Ее одежда – розовая майка и шорты цвета хаки – будто бы удлиняла ее конечности еще больше. Она напоминала мне оленя – нескладного, но проворного. Ее волосы были собраны в хвостик, открывая взору золотой крестик, похожий на тот, что носила ее мать.

– Они будут в порядке с Петрой, – сказала Эльза. – Она умеет сидеть с детьми.

Глядя, как Петра догоняет Мэгги и Ханну, я невольно вспомнил, как накануне Эльза рассказывала мне о ее сильной и заботливой дочери. После беспокойной первой ночи в нашем новом доме, то, что она приглядит за Мэгги, меня немного успокоило.

Как и мысль о том, что Мэгги может подружиться с Ханной. В прошлом году мы с Джесс все больше беспокоились о том, что у нашей дочери нет друзей. Мы подозревали, что она была более одинока, чем показывала. Мэгги была тихой девочкой. Не совсем застенчивой. Скорее тут подойдет слово «наблюдательной». Ей нравилось просто сидеть и смотреть, совсем как Петре.

Когда девочки ушли играть, мы, взрослые, разделились. Джесс и Эльза пошли в Комнату Индиго, в которой после вчерашнего дня, надеюсь, не осталось змей. Я вернулся на кухню, где перебрал все тарелки, столовые приборы и другую утварь, которую оставили Карверы. Несмотря на то, что здесь произошло, мне все еще было трудно понять, почему миссис Карвер не захотела ничего забрать. Возможно, она боялась, что каждый предмет в доме хранит воспоминания, которые она предпочла бы забыть. Если дело в этом, то мне было совсем не в тягость разбирать разбитые чайные чашки и потускневшее серебро, одни оставлять, а другие откладывать прочь.

На середине этого занятия один из колокольчиков на стене зазвонил. Не тот, что вчера. На этот раз это был один из пронумерованных колоколов, указывающих на бывшие гостевые комнаты тех времен, когда здесь была гостиница. Колокольчик принадлежал комнате № 4. Также известной как спальня Мэгги.

Сначала я не обратил на это внимания, решив, что девочки просто играют. Я приготовился к хору звонков, пока девочки будут ходить в разные комнаты и пробовать колокольчики в каждой. Но звонил только тот, что из комнаты Мэгги.

И звонил.

И звонил.

Причем очень настойчиво. Не так, словно девочки по очереди дергают за веревку. Это был намеренный звонок.

Мне стало любопытно, поэтому я вышел из кухни и направился на второй этаж. Там, наверху, я уже не слышал самого звонка. Только неровное скольжение веревки.

Как оказалось, это была Мэгги. Я понял это, когда вошел в ее комнату, поймав ее на середине рывка.

– Здесь была девочка, – сказала она, ее глаза сияли от страха.

– Ты уверена, что это была не Ханна? – спросил я. – Вы должны были играть в прятки, помнишь?

Тогда к нам пришла Эльза Дитмер, привлеченная всем шумом. Она стояла в коридоре, явно не желая заходить в комнату.

– Это могла быть Петра, – сказала она.

– Нет, – заверила нас Мэгги. – Они прячутся.

Услышав их имена, Ханна и Петра вышли из своих укрытий где-то на втором этаже. Обе встали рядом с их матерью в коридоре.

– Мы тут, – сказала Ханна.

Петра заглянула в комнату.

– Что происходит?

– Мэгги сказала, что видела кого-то в комнате, – сказал я.

– Но так и было, – заявила Мэгги, топнув ногой.

– Тогда куда она ушла?

Мэгги указала на шкаф – огромное деревянное чудовище, усевшееся прямо напротив кровати. Двери были закрыты. Я распахнула их, открыв взгляду пустой шкаф. Мэгги, хотя и явно уличенная во лжи, не сдавалась.

– Но я ее видела! – вскрикнула она.

К этому времени к нам присоединилась Джесс. С измученным терпением, присущим только матерям, она вывела Мэгги из комнаты.

– Давай тебя накормим, а потом ты немного поспишь. Наверное, ты ужасно устала после прошлой ночи.

Я вышел за ними из комнаты, но в коридоре меня остановила Эльза.

– Она очень чувствительная, да?

– Разве не все девочки в этом возрасте такие?

– Некоторые больше, чем другие, – ответила Эльза. – Кэти тоже была чувствительной.

– Дочка Карвера?

Эльза отрывисто кивнула.

– Такие девочки могут чувствовать то, что не могут остальные. Когда такое происходит, пожалуй, будет разумно им поверить.

Затем она ушла, тихо зашагав по коридору.

Сначала я не обратил внимания на то, что она мне сказала. Мэгги была моей дочерью, а не ее. И я не собирался притворяться, что верю во всякие выдумки только для ее удовольствия. Но в тот вечер я не мог перестать прокручивать в голове слова Эльзы.

Особенно, когда вернулись все те звуки.

И не только обычные звуки дома, легкие поскрипывания летней ночи, но и те сны. Стук и грохот открывающихся и закрывающихся дверей, шкафов, кладовок. Какофония наполнила мой сон, заглушив его только тогда, когда я проснулся за несколько минут до полуночи.

Сев в постели, я посмотрел на дверь спальни, прислушиваясь к малейшему намеку на то, что все звуки были настоящими. Но я слышал только тихое дыхание Джесс и хор сверчков где-то в лесу.

Я тут же подумал о Мэгги и о том, как Эльза Дитмер – вполне верно – назвала ее чувствительной. Тогда до меня дошло, что ее совет поверить Мэгги на самом деле означал увидеть вещи глазами моей дочери. Понять, что все эти звуки оседающего за ночь дома маленькому ребенку могут казаться довольно угрожающими. И если они не давали уснуть мне, то вполне возможно, что Мэгги тоже не может спать. Поэтому-то я и решил, что мне не помешало бы проведать Мэгги.

Скользнув из кровати, я тихонько вышел из комнаты и направился в комнату Мэгги. Когда я подошел, то увидел, как дверь – которую Мэгги попросила оставить открытой, когда мы целовали ее на ночь – внезапно закрылась с тихим щелчком.

Так она все-таки не могла уснуть.

Я чуть приоткрыл дверь, ожидая увидеть, как Мэгги забирается обратно в кровать, готовясь почитать одну из ее пестрых книжек в лунном свете. Но вместо этого я увидел, что она уже была в кровати, укутанная одеялом от ног до плеча. Также она, судя по всему, крепко спала. К этому времени мы с Джесс уже научились определять, когда Мэгги притворялась спящей. Прерывистое дыхание. Подрагивающие веки. Наигранная неподвижность всего тела. Но сейчас все было по-настоящему, отчего у меня возник один тревожный вопрос: Кто только что закрыл дверь ее спальни?

Девочка. Та, которую видела Мэгги.

Это была моя первая мысль. Безумная идея, которую я немедленно отвергнул. Не было никакой девочки. А что касается двери в спальню, то она закрылась сама по себе, то ли из-за сквозняка, то ли из-за ослабленных петель, то ли из-за того, что ее неправильно повесили, когда устанавливали все эти десятилетия назад.

Но потом я взглянул на шкаф. На место, где исчезла воображаемая девочка, по словам Мэгги.

Обе дверцы были широко раскрыты.

Глава пятая

Дверцы шкафа закрыты.

Ничего удивительного. Вероятно, его не открывали уже двадцать пять лет.

Что действительно удивительно, так это то, что кто-то – полагаю, мой папа – заколотил двери огромными гвоздями. Доски пересекают щель между дверьми, придавая шкафу явно запретный вид. Как у дома с привидениями на мешках для сладостей.

Думаю, это вполне уместно.

А еще нелепо.

Впрочем, то же самое можно сказать и о том, что я предпочла спать в своей старой спальне. Тут куча других комнат, где я могла бы устроиться, пока я здесь. Старая спальня моих родителей была самой большой и, наверное, самой удобной.

Но именно эта комната тянет меня к себе, когда я поднимаю наверх свои вещи. № 4 на стене с колокольчиками на кухне. Мне бы хотелось думать, что это из-за ностальгии. Но на самом деле, я подозреваю, все дело в том, что комната просто милая. Теперь я понимаю, почему папа выбрал именно ее как мою спальню. Там просторно. Очаровательно.

За исключением шкафа, который просто полная противоположность очаровательного. Громоздкий, нескладный, он доминирует в комнате, но в то же время имеет такой вид, будто должен стоять где-то еще. В кабинете. В Комнате Индиго. Где угодно, только не здесь.

То, что он был так заколочен, делу не помогает. Я могу только догадываться, почему папа решил, что это необходимо. Поэтому я выхожу на улицу, достаю из пикапа лом и в четыре быстрых рывка отрываю обе доски.

Деревяшки с грохотом падают на пол, и дверцы шкафа распахиваются.

Когда я открываю их до конца, то вижу платья.

Они маленькие. Платьица для маленькой девочки, разноцветно-пастельное сборище. С оборками, стянутыми на талии атласными лентами. Дерьмище, которое ни один уважающий себя ребенок никогда не должен носить. Я начинаю их перебирать, ткань немного жестковата, а на плечах собралась пыль. На одном прядь паутины тянется от рукава к юбке. Вот тогда-то я понимаю, что это мои платья, предназначенные для моей юной версии. Согласно Книге, мама повесила их здесь в надежде, что однажды я захочу одеваться как старомодная жена. Насколько мне известно, я никогда не надевала ни одного из них. Наверное, поэтому они и остались в шкафу, неиспользованные и нелюбимые.

Но когда я подхожу к шкафу под карнизом и открываю его скошенную дверцу, то нахожу там еще больше своей одежды. Одежду, которую я точно носила. Она вот в точности в моем стиле. Практичные джинсы, полосатые футболки и кроссовки с прилипшей к левой подошве жвачкой. Тут много одежды. В этой комнате, кажется, хранится весь гардероб пятилетней меня.

В интервью из «60 минут» – том же самом, где я маленькая, застенчивая и с ужасной челкой – мои родители утверждали, что мы сбежали из Бейнберри Холл только с той одеждой, которая была на нас. Я смотрела это столько раз, что эти фразы навсегда остались в моей памяти.

– Это правда, что вы никогда не возвращались в этот дом? – спросил интервьюер.

– Никогда, – подтвердил папа.

– Вообще, – добавила моя мама для пущей убедительности.

– Но как же ваши вещи? – продолжил интервьюер. – Ваша одежда? И все остальное?

– Все осталось там, – ответил папа.

Как и большинству вещей, которые относятся к Книге, я этому не поверила. Мы же не могли оставить там все.

И все же, глядя в шкаф, набитый моей старой одеждой, я начинаю думать, что, возможно, мои родители говорили правду. Это подозрение усиливается, когда я перехожу из спальни в соседнюю игровую комнату. На полу разбросаны игрушки. Деревянные кубики. Детальки от лего. Голая Барби лежит лицом вниз на ковре, как жертва убийства. Выглядит так, будто маленькая девочка внезапно покинула комнату в середине игры и никогда не возвращалась.

Я пытаюсь понять, почему мои родители так поступили. Зачем лишать их единственного ребенка одежды? Игрушек? Наверняка я любила что-то из этого. Любимая рубашка. Любимая мягкая зверушка. Книга, которую я заставляла своих родителей читать мне снова и снова. Зачем отнимать это у меня без всякой на то причины?

Лучший ответ, который я могу придумать, что все это было для правдоподобия. Что никто не поверил бы моим родителям, если бы они вернулись, чтобы взять, например, эту Барби или те кроссовки с жвачкой. Что для того, чтобы эта долгая афера, о которой говорила шеф Олкотт, сработала, им нужно было добровольно отказаться от всего.

Наверное, мои родители посчитали, что жертва того стоила. Позже они сполна все компенсировали, щедро одаривая меня всем на свете, когда Книга возымела успех. Особенно любил меня баловать папа. Я была первой девочкой в школе, у которой был DVD-плеер. И телевизор с плоским экраном. И айфон. Когда мне исполнилось шестнадцать, он подарил мне новую машину. Когда мне исполнилось семнадцать, он подарил мне вторую. В то время я списывала подарки на чувство вины после развода. Теперь я думаю, что это была форма искупления за то, что он заставил меня жить с Книгой.

Назовите меня неблагодарной, но я бы предпочла правду.

Я выхожу из игровой комнаты и иду по коридору, заглядывая в другие комнаты на втором этаже. Большинство из них были гостевыми еще с тех времен Бейнберри Холл, когда он был гостиницей. Они маленькие и по большей части пустые. В одной из них стоит двуспальная кровать без простыней и скошенный ночной столик, на котором стояла лампа без абажура, облокачиваясь, как пьяный человек на столб – видимо, все это тоже осталось с тех времен. В соседней комнате лежат старая швейная машинка и катушки с нитками, сложенные аккуратными пирамидками. На полу стоит картонная коробка с журналами «Лайф» пятидесятых годов.

Поскольку большая часть этих вещей продавалась вместе с домом, вполне логично, что мои родители все оставили здесь. Ничего из этого не имеет реальной ценности, и вряд ли кто-то успел эмоционально привязаться к сломанному ночному столику или швейной машинке «Зингер» середины века.

А вот старая родительская спальня в конце коридора – совсем другая история. Хотя я и полагаю, что именно здесь спал папа во время ежегодных визитов, комната выглядит так, будто ее не трогали двадцать пять лет. Как и моя игровая комната, она застыла во времени. Мамины украшения тех времен – более скромные, чем те, что она носит сейчас – разбросаны на комоде. Рядом лежит полосатый галстук, свернутый, как змея. В углу, словно лужица, валяется платье. Из-под ткани выглядывает каблук черной туфли-лодочки.

Комната, по сути, заполнена одеждой. Шкаф, у которого есть «его» и «ее» стороны, набит битком. Каждый выдвижной ящик скрывает в себе носки, нижнее белье и вещи, которые мои родители хотели бы от меня скрыть. Упаковка презервативов. Крошечный пакетик марихуаны, спрятанный в старой жестянке из-под пластырей.

В шкафу висит еще больше одежды моей матери, в том числе сарафан в цветочек, который я запомнила только потому, что она была именно в нем на фотографии в рамке, которую папа хранил в своей квартире. Рядом с папой и с ребенком на руках, на той фотографии она выглядит счастливой.

Раздумывая сейчас над той фотографией, я гадаю, как этот снимок в итоге оказался у папы дома. Украшал ли он однажды Бейнберри Холл? И если да, то папа взял его с собой, когда мы уезжали? Или забрал его много лет спустя во время одного из своих многочисленных тайных визитов?

И тогда возникает самый главный вопрос: Зачем забирать только эту фотографию?

Потому что все остальное осталось. Папины костюмы, джинсы и нижнее белье. Часы, которые до сих пор стоят на ночном столике. Мамино свадебное платье, которое я нахожу в задней части шкафа, застегнутое на молнию в пластиковом чехле для одежды.

Все это осталось здесь. Папа не лгал. Это заставляет меня задуматься о том, какие еще аспекты Книги были правдой.

Все.

Эта мысль пронзает мой мозг, непрошеная и нежеланная. Я закрываю глаза, качаю головой и прогоняю ее прочь. То, что мы оставили все здесь, еще не значит, что в этом месте водятся привидения. Все это означает, что папа был готов пожертвовать всем – своим домом, своим имуществом, своей семьей – ради Книги.

Вернувшись в свою комнату, я распаковываю сумки и вешаю свой взрослый гардероб рядом с детским. Я снимаю джинсы и рабочую рубашку, заменяя их фланелевыми шортами и выцветшей футболкой с «Охотниками за привидениями», которую стырила у старого друга из колледжа. Вся эта ирония была слишком смешной, чтобы удержаться.

Затем я забираюсь в кровать, которая была великовата для пятилетней меня и слишком мала для меня нынешней. Мои ноги свешиваются через край, и стоит мне чуть-чуть повернуться, как я, вероятно, кувыркнусь на пол. Но на пока что сойдет и так.

Вместо того чтобы спать, следующий час я лежу в темноте и делаю то, что и в любом другом доме, над которым работаю.

Я слушаю.

И, судя по всему, Бейнберри Холл есть что сказать. От жужжания вентилятора на потолке до скрипа матраса подо мной – дом полон шума. Снаружи порыв теплого летнего воздуха заставляет угол крыши стонать. Этот звук сливается с хором сверчков, лягушек и ночных птиц, обитающих в лесу, который окружает дом.

Я уже почти засыпаю, убаюканная звуками дикой природы, когда меня будит другой звук снаружи.

Сучок.

Сломанный пополам с сильным треском.

Этот внезапный звук заглушает остальной лес. В этой новой тишине я чувствую какое-то присутствие на заднем дворе.

Снаружи что-то есть.

Я соскальзываю с кровати и подхожу к окну, из которого под острым углом открывается вид на ночной двор внизу подо мной. Я осматриваю окрестности дома, но вижу только залитую лунным светом траву и верхние ветви дуба. Я перевожу взгляд на окраину двора, где лес сменяет лужайку, ожидая увидеть оленя, осторожно ступающего в траву.

Вместо этого я вижу, что кто-то стоит прямо за линией деревьев.

Я не могу разобрать деталей. Здесь слишком темно, и кто бы это ни был, он стоит в тени. На самом деле, если бы он стоял на несколько метров глубже в лесу, я бы вообще не знала, что он здесь.

Но я знаю. Я его вижу. Или ее.

Стоящего неподвижно, как статуя.

Ничего не делающего, только смотрящего на дом.

Так далеко.

Я вспоминаю, что сказала шеф Олкотт о людях, которые пытаются забраться в дом. Упыри, как она называла их. И некоторым это удавалось.

Ну уж нет, не в мою смену.

Отвернувшись от окна, я выбегаю из комнаты, спускаюсь по лестнице и бегу к входной двери. Оказавшись снаружи, я бегу вокруг дома, мокрая трава скользит под моими босыми ногами. И вот я уже на заднем дворе, направляюсь прямо к тому месту, где стояла фигура.

Сейчас тут пусто. Как и по всей линии деревьев.

Я прислушиваюсь к звукам удаляющихся шагов в лесу, но к этому времени сверчки, лягушки и ночные птицы снова начали оживать, и больше ничего не слышно.

Я остаюсь там еще на несколько минут, задумываясь, действительно ли я заметила тут кого-то. Возможно, это была тень или дерево. Или иллюзия лунного света. Или мое воображение, которое теперь находится в режиме «паранойя» после разговора с шефом Олкотт.

Все это возможно. И маловероятно.

Потому что я знаю, что видела. Человека. Который стоял прямо там, где стою сейчас я.

А это значит, что мне нужно вложиться в систему безопасности и установить прожектор на заднем дворе как сдерживающий фактор. Потому что, несмотря на главные ворота, лес и каменную стену, которая окружает все вокруг, Бейнберри Холл не так изолирован от внешнего мира, как кажется.

И я здесь не настолько одинока, как думала изначально.

28 июня

День 3

После двух дней распаковки и планирования, где будет стоять наша мебель, а где та, что досталась нам вместе с домом, пришло, наконец, время заняться кабинетом на третьем этаже – волнующая перспектива. Мне всегда хотелось иметь личный кабинет. Вся моя писательская карьера проходила в тесных кабинках, за шаткими письменными столами в мотелях, на обеденном столе в квартире в Берлингтоне. Я надеялся, что личное пространство снова заставит меня почувствовать себя серьезным писателем.

Единственная загвоздка заключалась в том, что эта комната также была местом самоубийства Кертиса Карвера, и этот факт не давал мне покоя, пока я поднимался по узким ступенькам на третий этаж. Я боялся, что его смерть все еще будет ощущаться в кабинете. Что его вина, отчаяние и безумие каким-то образом проникли в пространство, кружась в воздухе, как пыль.

Мои страхи рассеялись, как только я вошел в кабинет. Он был таким же чарующим, каким я его и запомнил. Высокие потолки, прочные книжные полки и массивный дубовый письменный стол, который, без сомнения, когда-то принадлежал Уильяму Гарсону. Как и сам Бейнберри Холл, он обладал величием, которое мог вызвать только человек состоятельный и статусный. Такой была вся комната. Вместо Кертиса Карвера в кабинете чувствовалось присутствие мистера Гарсона.

Но я не мог игнорировать тот ужасный факт, что в этих стенах человек покончил с собой. Чтобы сделать это место по-настоящему своим, мне нужно было избавиться от любых следов Кертиса Карвера.

Я начал с первого из двух шкафов, у которых были скошенные дверцы, как в спальне Мэгги. Внутри были полки, уставленные винтажными настольными играми, некоторые из которых датировались тридцатыми годами. Монополия, игра-детектив, змеи и лестницы. Там была даже спиритическая доска, коробка от нее уже побелела по углам. Я вспомнил слова Джейни Джун о том, что здесь останавливались Гейбл и Ломбард, и улыбнулся при мысли о том, как они пользовались спиритической доской в освещенной свечами гостиной.

На полу под играми лежали два квадратных чемодана, поверхность которых была покрыта пылью. Я вытащил оба из шкафа, удивившись их тяжести.

В каждом из них точно что-то лежало.

Первый чемодан вовсе не был чемоданом, что я понял, когда открыл его. Это был старый проигрыватель в кожаном футляре. Как и следовало ожидать, в другом футляре хранились пластинки в оригинальных картонных чехлах. Я перебрал их и с разочарованием обнаружил коллекцию биг-бэндов и саундтреков к фильмам.

«Оклахома», «Юг Тихого океана», «Король и я».

Кто-то был фанатом Роджерса и Хаммерстайна, и я был почти уверен, что это не Кертис Карвер.

Я отнес проигрыватель на стол и включил – мне было интересно проверить, работает ли он. Я схватил первую пластинку – «Звуки музыки» – и поставил. Музыка наполнила комнату.

Пока Джули Эндрюс пела о том, что все холмы – живые, я направился ко второму шкафу, проходя мимо пары окон-глаз – таких же, что и на передней части дома. Эти же два выглядывали на задний двор, за которым простирался лес, спускающийся вниз по крутому склону холма. Выглянув наружу, я увидел Мэгги и Джесс, которые стояли за углом дома, держась за руки. Зная, что я здесь, Джесс бросила взгляд в сторону окна и помахала рукой.

Я помахал в ответ, улыбнувшись. Последние дни были тяжелыми. Я очень устал от всех этих переездов, распаковок и беспокойных ночей, и еще я беспокоился о том, что Мэгги с трудом здесь адаптировалась. В то утро за завтраком, когда я спросил, почему она открыла дверцы шкафа посреди ночи, она поклялась, что не делала этого. Но мой стресс постепенно таял, когда я смотрел, как моя жена и дочь наслаждаются нашим новым задним двором. Они обе выглядели счастливыми, пока исследовали опушку леса, и я понял, что покупка этого места была лучшим решением, которое только можно принять.

Я дошел-таки до второго шкафа, который был почти пуст. Внутри были только коробка из-под обуви на верхней полке, а рядом с ней – почти дюжина упаковок бело-зеленой пленки для полароида. Коробка из-под обуви была синей, с характерным значком «Найк» по бокам. В ней и лежала причина для хранения пленки – полароид и стопка снимков.

Сначала я осмотрел квадратную и тяжелую камеру. После нажатия кнопки сбоку поднялся объектив камеры и сработала вспышка. От верхней кнопки щелкнул затвор. На обратной стороне был индикатор, который сообщал мне, что внутри еще хватит пленки на два снимка.

Как и в случае с проигрывателем, я решил протестировать камеру. Я подошел к заднему окну и увидел, что Мэгги и Джесс все еще стоят на улице, направляясь к лесу. Мэгги бежала. Джесс следовала за ней и просила Мэгги бежать медленнее.

Я щелкнул затвором, когда обе вошли в лес. Через секунду сильного жужжания из прорези в передней части камеры медленно появилась квадратная фотография. Само изображение только начало проявляться. Смутные очертания проступали из молочно-белой пелены. Я дал фотографии время проявиться, и вернулся к снимкам, хранящимся в коробке из-под обуви.

Взяв верхнюю, я увидел, что это фотография Кертиса Карвера. Он смотрел прямо в камеру с отсутствующим выражением лица, свет от вспышки делал его кожу болезненно белой. Судя по тому, как он вытягивал руки в нижней части изображения, снимок он сделал сам. Но фотография была неудачная – в кадр попали только две трети его лица и все левое плечо. Позади него находился кабинет, выглядевший почти так же, как сейчас. Пустой. Тусклый. В углу сводчатого потолка собрались тени.

Внизу, на белом ободке у фотографии, маркером была написана дата.

2 июля.

Я снова полез в коробку и взял следующую фотографию. Суть была та же – смещенный от центра автопортрет Кертиса Карвера, снятый в кабинете – но детали были другими. Красная футболка вместо белой, которая была на предыдущей фотографии. Его волосы были растрепаны, а щеки покрыты щетиной.

Нацарапанная под фотографией дата гласила «3 июля».

Я схватил еще три фотографии, подписанные датами 5 июля, 6 июля и 7 июля.

Они были в точности, как остальные. Как и следующие четыре под ними с подписью 8 июля, 9 июля, 10 июля и 11 июля.

Перебирать их было все равно что смотреть замедленное видео. Какое нам показывали еще в начальной школе, где распускаются цветы и распрямлялись листья. Только это была хроника Кертиса Карвера, и вместо того, чтобы расти, он, казалось, увядал. С каждым снимком его лицо худело, борода удлинялась, выражение лица становилось все более изможденным.

Единственной константой были его глаза.

Глядя в них, я не видел ничего. Никаких эмоций. Никакой человечности. На каждой фотографии глаза Кертиса Карвера были темными пустыми пятнами, которые не показывали ничего.

Мне пришла в голову старая цитата: «Пока ты смотришь в бездну, бездна смотрит в тебя».

Я бросил фотографии обратно в коробку. Хотя внутри были и другие, у меня не хватило духу взглянуть на них. Для одного утра я уже достаточно насмотрелся на бездну.

Вместо этого я схватил фотографию, которую только сделал, и теперь она уже полностью проявилась. Мне понравилось то, что я увидел. Мне удалось поймать Мэгги и Джесс на грани исчезновения в лесу.

Мэгги была едва различима – просто размытое пятно темных волос на заднем плане и сверкающая белая подошва кроссовки, указывающая, что она бежит. Джесс была четче. Повернувшись спиной к камере, наклонив голову и вытянув правую руку, она отталкивала с дороги низко нависшую ветку.

Я так на них сосредоточился, что не сразу заметил кое-что еще на фотографии. Когда я все-таки это заметил, все мое тело дернулось от удивления. Мой локоть врезался в проигрыватель, тем самым обрывая песню – «Шестнадцать, но почти семнадцать» – с визгом, царапающим пластинку.

Я не обратил на это внимания и продолжал смотреть на фотографию.

Там, на самом краю рамки, стояла фигура, окутанная тенью.

Я думал, что это мужчина, хотя и не мог быть уверен. Подробностей было немного. Все, что я мог разглядеть – так это отчетливо различимую человеческую фигуру, стоящую в лесу в нескольких футах от линии деревьев.

Кто – или что – это был, я понятия не имел. Я знал лишь то, что при виде его по моим венам потек ледяной страх.

Я все еще смотрел на фигуру на фотографии, когда по лесу пронесся крик – такой громкий, что эхом отразился от задней стены дома.

Пронзительный и испуганный, я сразу понял, что он принадлежит Джесс.

В одно мгновение я выскочил из кабинета и бросился вниз по лестнице на первый этаж. Выйдя на улицу, я обогнул дом и выбежал на задний двор, где снова послышались крики.

На этот раз Мэгги. Испустив громкий, непрерывный вопль боли.

Я побежал быстрее, когда вошел в лес, пробираясь через подлесок и уклоняясь от деревьев, туда, где находились Джесс и Мэгги. Обе были на земле – Джесс на коленях, а Мэгги лежала лицом вниз рядом с ней, все еще вопя, как сирена.

– Что случилось? – крикнул я, пока бежал к ним.

– Она упала, – ответила Джесс, пытаясь звучать спокойной, но без малейшего успеха. Ее слова вырвались в безумной суматохе. – Она бежала, а потом споткнулась, упала и ударилась о камень или что-то такое. О боже, Юэн, выглядит ужасно.

Подбежав к ним, я увидел небольшую лужицу крови на земле рядом с головой Мэгги. При виде ее – ярко-красной на фоне мшисто-зеленой лесной подстилки – меня охватила паника. Задыхаясь, я осторожно перевернул Мэгги на спину. Она прижимала руку к левой щеке, кровь сочилась между пальцами.

– Не шевелись, малышка, – прошептал я. – Дай посмотреть, как сильно ты поранилась.

Я отдернул руку Мэгги, обнажив глубокую рану под левым глазом. Хотя и не очень длинная, она казалась достаточно глубокой, чтобы потребовались швы. Я снял футболку и прижал ее к порезу, надеясь замедлить кровотечение. Мэгги снова закричала в ответ.

– Надо отвезти ее в травмпункт, – сказал я.

Джесс – ее материнские инстинкты яростно давали о себе знать – не позволила мне нести Мэгги.

– Я сама, – сказала она, оперев нашу дочь на свое плечо, пока кровь капала ей на рубашку. – Встретимся у машины.

И она ушла с все еще хныкающей Мэгги на руках. Я задержался ровно настолько, чтобы осмотреть место, где Мэгги ударилась лицом. Его было легко найти. Мокрое пятно крови блестело на вершине прямоугольного камня, выступавшего примерно на дюйм из земли.

Вот только это был не камень.

Его форма была слишком аккуратной, неестественной.

Это было, к моему величайшему и абсолютному шоку, надгробие.

Я опустился перед ним на колени и смахнул с него многолетнюю грязь. Появилось знакомое имя, почва в вырезанных буквах резко контрастировала с бледным мрамором.

Уильям Гарсон

Любимый отец

1843–1912

Глава шестая

После того как я увидела незнакомого человека на улице, мне потребовалось два часа и одна таблетка валиума, чтобы успокоиться и просто вернуться в постель, не говоря уже обо мне. Даже тогда ночной ужас вторгся в мой сон. Я лежу в постели, а фигура в лесу вдруг висит надо мной, прислонившись спиной к потолку.

Я проснулась, задыхаясь, в холодном поту, который блестел в лунном свете, льющемся через окно. Я выпила вторую таблетку валиума. Это сработало.

Сейчас шесть утра, и хотя я бы хотела просто остаться в постели, но я не могу. У меня много работы.

Поскольку в доме нет кофе, вместо него я использую холодный душ. И выхожу из ванной абсолютно бодрой, но с болью и сожалением. Такое чувство, словно меня только что ударили – моя кожа розовая и пульсирует. Когда я смотрю в зеркало в ванной, то вижу, как мой шрам выделяется в слабом свете рассвета. Маленькая белая полоска на моей розовой щеке. Я дотрагиваюсь до нее, кожа вокруг опухшая и нежная от недосыпа.

На завтрак я ем протеиновый батончик – буквально единственный продукт, который я подумала с собой взять – и запиваю его очередной чашкой кошмарного чая, поклявшись, что к концу дня я доеду до продуктового.

Я проверяю телефон, пока ем, и вижу сообщение от мамы. По его тону и теме ясно, что она прослушала голосовую почту.

«Я очень разочарована. Не оставайся там. Пожалуйста»

По моему ответу можно вести мастер-классы зрелого поведения.

«Попробуй меня останови»

Я отправляю сообщение и поднимаюсь наверх, чтобы побродить по Комнате Индиго и гостиной и поискать нож для вскрытия писем, который, я уверена, я куда-то дела вчера вечером во время неожиданной драмы с Эльзой Дитмер и ее дочерью. Это единственное объяснение. Ножи для писем не исчезают сами по себе. Но после нескольких минут бесплодных поисков я сдаюсь.

Я говорю себе, что он где-то здесь, наверное, похоронен под многолетним мусором. Он сам потом найдется. А если нет, то и ладно.

К семи часам я выхожу на улицу и разгружаю свой пикап до прихода Дэйна, хотя с его помощью было бы проще. Я делаю это сама, потому что, во-первых, я уже здесь и не хочу терять время, а во-вторых, я хочу, чтобы он увидел, что я могу сделать это сама. Что он здесь, чтобы помогать, а не нести большую часть груза.

Когда Дэйн приходит ровно в восемь, половина пикапа уже разобрана, а оборудование валяется на лужайке перед домом. Он окидывает взглядом коробку с дрелью рядом с лестницей и плиткорез. Думаю, он впечатлен.

Он помогает мне разгрузить пикап до конца, пока я обдумываю план. Убраться в доме – оставить все ценное, а остальное выбросить. Мы начнем сверху, со старого кабинета папы, и будем спускаться вниз, комната за комнатой. Я до сих пор не знаю, что хочу там сделать. Мне нужно больше времени в доме, прежде чем я смогу придумать хороший дизайн. Но я уже склоняюсь к тому, чтобы отталкиваться от уже имеющегося. Богатая древесина, витиеватые узоры, золотые тона. Если бы мне пришлось как-то это назвать, то я бы назвала «Викторианским гламуром».

Когда пикап опустел, мы хватаем парочку пустых коробок и идем в дом. Дом кажется больше в утреннем свете. Теплее и ярче. Большинство людей, если бы не знали его историю, опишут дом словом «уютный». Но прошлое тяжело нависает над Бейнберри Холлом. Настолько, что я почувствую озноб, когда мы проходим мимо заднего окна и я вижу место, где прошлой ночью стоял нарушитель.

– У вас есть ключ к воротам, да? – спрашиваю я Дэйна, когда мы поднимаемся по лестнице на третий этаж.

– Я был бы плохим смотрителем в противном случае.

– И вы вряд ли гуляли здесь у леса вчера? Где-то часов в одиннадцать?

– В это время я спал, заснул под игру «Ред Сокс». А что?

– Я видела кого-то в лесу. В паре метров от заднего двора.

Дэйн поворачивается на ступеньках и с беспокойством глядит на меня.

– Он что-то делал?

– Насколько я знаю, он просто стоял там и смотрел на дом, а потом скрылся в лесу.

– Наверное, это был упырь, – сказал Дэйн.

– Видимо, это слово – не только термин полицейских.

– Мы все их так называем. В основном, это местные детишки. Я слышал, что они любят брать друг друга на слабо, кто сможет пробраться сюда и подойти поближе к знаменитому дому ужасов. Они безобидные. Но вам бы не стоило упрощать им жизнь. Главные ворота этим утром были широко открыты. Это все равно что послать им приглашение.

Если не обращать внимания на снисходительное поучение Дэйна, я знаю, что он прав. Я и забыла вчера про ворота. Я выучила урок, и больше этого не повторится.

– Приму к сведению, – говорю я, когда открываю дверь в кабинет. Внутри жарко, хотя еще даже не девять и солнце все еще встает из леса. А еще тут пыльно. Клубки пыли летают вокруг нас, когда мы входим, практически сияя в свете из круглого окна.

Дэйн, впечатленный, оглядывает комнату.

– Здесь много места. Что вы собираетесь здесь делать?

– Я подумывала сделать гостевую спальню, – говорю я. – Или, может, комнату для родни.

– Тогда здесь нужна будет ванная.

Я корчу рожицу, потому что он прав.

– С сантехникой будет до черта проблем.

– Как и с ценой на нее, – говорит Дэйн. – Знаю, звучит безумно, но если бы вы захотели, то могли бы убрать тут пол…

– И сделать комнату ниже главной спальней с огромным потолком…

– И потолочным окном!

Мы замолкаем, оба слегка запыхавшись. Мы говорим на одном языке. Приятно знать.

Дэйн смотрит на книжные полки вдоль стены. Я подхожу к письменному столу папы и с неловкостью вспоминаю, как мы с Элли разбирали папину квартиру через неделю после его смерти. Это было тяжело. Все комнаты пахли им – успокаивающим сочетанием шерсти, лосьона после бритья и старых книг. Каждый предмет, брошенный в коробку, давал о себе знать так, словно это часть его существования, которую запирали там, где ее уже никто не увидит. Каждый потрепанный кардиган. Каждая книга с потертыми краями. Я стирала папу по кусочкам, и это меня убивало.

Еще хуже было обнаружить коробку с рукописями в шкафу кабинета, рядом со старой пишущей машинкой и набором редко используемых клюшек для гольфа. Оказалось, что после «Дома ужасов» он написал еще пять книг. Все художественные. Все неопубликованные. В одной было письмо от его бывшего агента, в котором говорилось, что все хотят от него только очередную историю с привидениями.

Теперь я медленно открываю верхний ящик папиного стола, готовясь к похожим доказательствам его неудачи. Здесь нет ничего, кроме ручек, скрепок и лупы.

А вот в следующем ящике хранится сюрприз.

Экземпляр Книги.

Я беру ее и сдуваю пыль с обложки. Твердый переплет. Первое издание. Я это понимаю, потому что это единственное издание, где нет слов, которые все писатели мечтают иметь на своей обложке: «бестселлер «Нью-Йорк Таймс»». Каждое издание после этого носило их как Знак Почета.

Обложка тут красивая, и многие приписывают это первоначальному успеху Книги. Это иллюстрация Бейнберри Холл под таким углом, которого не добиться в реальности. Вид с высоты птичьего полета на высокий покосившийся дом на холме. На третьем этаже горит свет – на том самом, где мы сейчас с Дэйном – зеленоватое свечение просачивается сквозь круглые окна, отчего кажется, что Бейнберри Холл за тобой наблюдает. Лес наступает на дом со всех сторон, деревья склоняются к нему, как будто ждут от него приказа.

Именно это издание я читала, когда мне было девять. Я знала, что папа написал какую-то книгу. Я знала, что это очень важно. Я помнила все интервью и телевизионщиков и как свет в студии больно бил по глазам.

Чего я не понимала – от слова совсем – так это того, о чем была книга и почему люди относились к моей семье иначе, чем ко всем остальным. В конце концов я узнала об этом от одноклассницы по имени Келли, которая сказала мне, что она не сможет пустить меня на свой предстоящий день рождения. «Моя мама говорит, что твой отец написал злую книгу и что мне нельзя с тобой дружить», – сказала она.

В те выходные я пробралась в папин кабинет и сняла с полки его первый экземпляр. В течение следующего месяца я тайно его читала, будто это был порножурнал. С фонариком под одеялом. После школы, до того, как папа возвращался домой с уроков письма, которые он вел, просто чтобы не сидеть без дела. Однажды, когда я нагло сунула книгу в рюкзак и пошла с ней в школу, я пропустила третий урок, чтобы почитать ее в женском туалете.

Это было захватывающе – читать что-то запретное. Наконец-то я поняла, почему моим одноклассницам так нравилось красть у своих старших сестер «Цветы на чердаке». Но было также очень тревожно видеть имена моих родителей – видеть мое имя – в книге о вещах, о которых я ничего не помнила.

Еще больше меня смущало то, что папа превратил меня в героиню, которая ни в коей мере не походила на меня настоящую, хотя нас разделяло всего четыре года. В книжной Мэгги я не видела ни капли себя. Я считала себя умной, деятельной и бесстрашной. Я могла брать в руки пауков и карабкаться на самый верх по канату в спортзале. Мэгги в книге была застенчивой и неуклюжей. Странной одиночкой. И мне было больно сознавать, что это мой собственный отец изобразил меня такой. Неужели он думал, что я такая? Когда он смотрел на меня, он видел только испуганную маленькую девочку? И все остальные тоже?

Дочитав книгу, я почувствовала себя слегка оскорбленной. Меня эксплуатировали, хотя тогда я этого еще не понимала. Тогда я знала только то, что чувствовала себя смущенной, униженной и искаженной.

Более того, «злой».

Такой чертовски взбешенной, что моя младшая версия себя не знала, что с этим делать. Мне потребовались недели, чтобы наконец поговорить об этом с родителями, когда меня передавали друг другу в очередной раз, как эстафетную палочку.

– Вы соврали обо мне! – кричала я, пока размахивала Книгой перед ними. – Зачем вы это сделали?

Мама сказала, что мы не будем между собой обсуждать Книгу. Папа же выдал мне свой фирменный ответ в самый первый раз.

– Что было, то было, Мэгз. Я бы не стал врать о чем-то подобном.

– Но ты соврал! – завопила я. – Та девочка в этой книге – это не я!

– Конечно же ты, – сказала мама, отчаянно пытаясь закончить этот разговор.

– Но я на нее совсем не похожа! – тогда я начала плакать, из-за чего почувствовала себя еще более униженной. Я хотела быть сильной перед лицом их сопротивления. – Я либо та девочка в книге, либо я – это я. Так кто же я?

Родители отказывались мне отвечать. Мама ушла, чмокнув в щеку, а папа повел есть мороженое. Побежденная, я проглотила свой гнев, как горькую пилюлю, и так определила курс на оставшуюся часть моей юности. Мама молчит, папа все отрицает, а я начинаю год за годом тайный поиск любой информации.

Немного от того гнева с девяти лет возвращается, когда я листаю Книгу, пробегая взглядом по абзацам, которые уже давно навсегда отпечатались в памяти.

– Я правда ненавижу эту книгу, – говорю я.

Дэйн с любопытством смотрит на меня.

– Я слышал, что она хорошая.

– Нет. Совсем не хорошая.

Это еще один аспект книги, который меня так бесит – ее необъяснимый успех. Критики не были добры и называли стиль посредственным, а сюжет производным. С такими отзывами Книга не должна была так уж прославиться. Но для сферы нон-фикшна это было что-то новое, где в то время преобладали книги о том, как разбогатеть с помощью молитвы, убийства в саванне или едва сдерживаемой вспышки Эболы. В результате она стала одной из тех вещей, которые люди читают просто потому, что так делают все остальные.

Я продолжаю перелистывать Книгу, резко остановившись, когда взгляд цепляется за две строчки.

«– Мэгги, там никого нет.

– Есть! – закричала она. – Они все здесь! Я же сказала, они разозлятся!»

Я захлопываю Книгу и кидаю ее на стол.

– Можете забрать, если хотите, – говорю я Дэйну. – На самом деле можете вообще все забрать из этой комнаты. Хотя это все равно почти мусор. Не уверена, существует ли где-то магазин со всяким хламом из фиктивных домов с привидениями.

Здесь стоят два шкафа, по одному с каждой стороны комнаты, их двери скошены из-за сводчатого потолка. Мы каждый подходим к одному, Дэйн открывает свой с ржавым скрипом.

– Здесь только чемоданы, – говорит он.

Я пересекаю комнату и заглядываю ему через плечо. На полу шкафа стоят два квадратных ящика. Мы вытаскиваем их из шкафа и открываем. У Дэйна проигрыватель. А у меня коллекция альбомов. У пластинки сверху знакомое название: «Звуки музыки».

От их вида у меня возникает беспокойство, как и вчера вечером, когда я поняла, что папа не врал насчет того, что оставил тут все свои вещи. Я непроизвольно вздрагиваю, пытаясь стряхнуть его. То, что они существуют, еще не значит, что мой отец написал правду. Мне нужно это запомнить. Бейнберри Холл наверняка заполнен вещами, которые упоминались в Книге.

Пиши о том, что ты знаешь. Любимый совет папы.

– Это мусор, – говорю я, пока иду к своему шкафу. – Надо это выкинуть.

Дэйн делает наоборот и ставит проигрыватель на стол. За ним идет и чемодан с пластинками.

– Надо попробовать его включить, – говорит он и перебирает альбомы. – Мне поставить мюзикл или… мюзикл?

– Я предпочитаю тишину, – говорю я немного резко.

Дэйн понимает намек и отходит от стола, присоединившись ко мне у второго шкафа, когда я открыла дверцу.

Внутри плюшевый мишка.

Он сидит на полу, прислонившись спиной к стене, как заложник, его некогда коричневый мех стал пепельным от многолетней пыли. Один из его черных глаз-пуговиц отвалился, а из меха торчит извилистая ниточка, как будто зрительный нерв. На шее у медведя завязан красный галстук-бабочка, концы которого сплющены, будто его обнимали слишком долго.

– Он был ваш? – спрашивает Дэйн. Он сжимает мишку, отчего с его плеч поднимается волна пыли.

– Нет, – отвечаю я. – По крайней мере мне так кажется. Я его не помню.

Мне приходит в голову мысль. Печальная. Вполне возможно, что этот мишка когда-то принадлежал Кэти Карвер, и его оставили здесь, как и многие другие семейные вещи. А мой папа, не зная, что с ним делать, засунул игрушку в шкаф и забыл о ней.

Я забираю у Дэйна медвежонка, ставлю его на стол рядом с проигрывателем и возвращаюсь к шкафу. Внутри, на верхней полке, лежит что-то еще.

Синяя коробка из-под обуви.

Прямо как та, о какой папа писал в Книге. Где он нашел странные фотографии папы Кэти.

Беспокойство возвращается. Теперь оно сильнее, вероломнее. Дрожащими руками я беру коробку, отношу ее к столу и открываю, уже зная, что найду внутри: полароид и стопку фотографий.

Я не ошиблась.

Камера лежит с одной стороны коробки, странная и тяжелая. Фотографии – всего их пять – кое-как валяются рядом. Но вместо пустого взгляда Кертиса Карвера на первой фотографии, к моему удивлению, я. Как и та, что в гостиной, эта девочка очень отдаленно похожа на меня.

Снимок сделан перед Бейнберри Холл, который маячит на заднем плане, словно подслушивает нас, а на переднем плане я в джинсах и футболке с Бэтменом. Это означает, что мне здесь пять. Поскольку на моей щеке нет шрама, я также предполагаю, что он был сделан в первые три дня нашего пребывания. Даже повязки нет.

На следующей фотографии ничего этого тоже нет, там я стою с двумя другими девушками, одна примерно моего возраста, а другая намного старше. Мы в моей спальне, выстроились перед шкафом, наши глаза пылают красным из-за вспышки, поэтому мы похожи на детей-демонов.

Младшую девочку я узнаю. Я видела те же черты на лице женщины, которую встретила вчера вечером. Единственное различие – сейчас у нее есть твердость, не проявляющаяся в этой более молодой версии себя.

Ханна Дитмер.

А это значит, что девочка постарше – Петра.

Она такая красивая, что у меня захватывает дух. Длинные ноги, кремовая кожа, светлые волосы, собранные в пучок на макушке. В отличие от нас с Ханной, которые застыли, уперев руки в бока, Петра принимает игривую позу. Рука на бедре. Одна нога согнулась назад. Босые ноги, ногти на ногах выкрашены в красный цвет.

Мы в ночной одежде – Ханна и я в пижамах, а Петра в большой белой футболке и спортивных шортах. Еще на ней ожерелье – крошечный крестик на тонкой золотой цепочке.

Я помню этот вечер. Или, по крайней мере, его версию, описанную в Книге. Ночевка прошла просто ужасно. Это была одна из первых вещей, которой я была одержима в девять лет – то, что я абсолютно ничего не помню об этой кошмарной ночи. Я ночами не спала, боясь, что все прочитанное – правда. Потому что это действительно было страшно. Что-то вроде кошмара в фильме ужасов, который никто не хотел бы испытать. Но я вот испытала и не могла ничего из этого вспомнить, что означало, что со мной что-то не так.

После нескольких бессонных ночей, во время которых я смотрела в потолок в обеих моих спальнях в разных домах моих родителей, я начала понимать, что причина, по которой я не могу вспомнить события в книге, заключалась в том, что их никогда и не было.

Я предполагала, что это относится и к ночевке.

Но, судя по этому снимку, я ошибалась. В какой-то из двадцати дней, проведенных в Бейнберри Холл, Ханна и Петра ночевали здесь.

По крайней мере частично.

Петра есть и на следующей фотографии, там она стоит на кухне с моей мамой. Они обе непреднамеренно синхронно смотрят на гигантскую дыру в потолке. Обе в профиль, с запрокинутыми головами и обнаженными шеями, они вполне могли бы тут сойти за мать и дочь. От этого я задумалась, видела ли моя мама эту фотографию, и если да, то каково это – видеть себя с похожей молодой девушкой. «Девчачьей» девушкой. Такой дочери у нее никогда не будет.

На фотографии есть еще два человека, маячащих на заднем плане. Чуть ближе – пожилой мужчина во фланелевой рубашке и джинсах поднимается по лестнице. За ним стоит кто-то помоложе, едва различимый. Все, что я могу разглядеть – это полумесяц лица, согнутый локоть, половина черной футболки и кусочек джинсовой ткани.

Уолт Хиббетс и мой папа. Через два дня после инцидента на кухне.

Как и ночевка, это одна из самых известных сцен в Книге. И, если верить этой фотографии, тоже опирается на правду.

Я держу обе фотографии рядом, изучая их, мой желудок медленно наполняется тошнотворным чувством, которое началось в тот момент, когда я нашла коробку из-под обуви. Это чувство тоски, которое приходит с плохими новостями, разбитыми надеждами и внезапным разбитым сердцем.

Это чувство осознания, что то, что ты считал ложью, может оказаться правдой.

Часть меня знает, что это совершенно нелепо. Книга – вымысел, несмотря на то что на ее обложке, прямо под названием, написаны слова «Настоящая история». Мама так сказала. И все же тихий голосок в моей голове шепчет, что, может быть, я ошибаюсь. Это тот же самый голос, который прошлой ночью, прямо перед тем, как мне показалась Эльза Дитмер, предположил, что человек в Комнате Индиго – это мистер Тень.

Я слышу его сейчас, он шипит мне в ухо.

Ты знаешь, что это правда. Ты всегда знала.

Что меня так напрягает, так это то, что я узнаю этот настойчивый шепот.

Это мой папа. Звучит так же, как и перед смертью.

Я слышу его снова, когда выуживаю из коробки две последние фотографии. Первый – это снимок папы, делающего типичное селфи. Вытянутая рука. Подбородок опущен. Кусок голой стены на заднем плане за его левым плечом. Он смотрит прямо в камеру, отчего мне кажется, будто он смотрит куда-то за ее пределы, в будущее, его глаза смотрят на меня сквозь расстояние в двадцать пять лет.

«Никогда не возвращайся туда», – говорит мне его голос. – «Там небезопасно. Особенно для тебя».

Надеясь, что папин шепот исчезнет, если я больше не буду смотреть на его лицо, я переключаюсь на последнюю фотографию. Снимок был сделан под головокружительным углом из одного из окон, выходящих на задний двор. На земле стоят два человека на краю леса.

Один из них – моя мама.

Второй – пятилетняя я.

Это именно то фото, которое папа описывал в Книге. Которое он сделал, когда нашел полароид. Мой взгляд скользит к левому краю рамки против моей воли, и я одновременно знаю и боюсь того, что там увижу.

И действительно, за край рамы цепляется темная фигура, прячущаяся среди деревьев.

Это мог быть ствол дерева, затемненный тенью.

А еще это мог быть человек.

Я не могу точно сказать, потому что качество изображения очень плохое. Оно зернистое и немного на расфокусе, из-за чего все слегка размытое. Несмотря на это, темная фигура имеет отчетливый человеческий облик.

Но самое ужасное в этой фигуре то, что она стоит почти на том же самом месте, что и человек, которого я видела прошлой ночью. Это может быть совпадением. Но бурлящее беспокойство в моем животе говорит, что это не так.

Снова раздается воображаемый шепот моего отца.

Это мистер Тень. Ты знаешь, что это он.

Но мистер Тень ненастоящий. Как и вся Книга ненастоящая.

Я продолжаю смотреть на фотографию, думая о том, что произошло через несколько мгновений после того, как она была сделана. Моя рука летит к щеке, кончики пальцев касаются гладкой кожи под глазом. Я понимаю, что этот шрам – очередное доказательство того, что Книга, пусть и фантастическая, содержит в себе крупицы правды.

Я бросаю фотографии на стол, и они рассыпаются по его поверхности. Сверху оказывается селфи моего папы, его глаза смотрят прямо в мои, как будто он уже знает, что я собираюсь сделать дальше.

Выйти из кабинета, оставить тут Дэйна.

Пойти на улицу, мимо пикапа, обходя все оборудование на лужайке, и направиться к задней части двора.

Мимо внешней стены, увитой плющом, поднимающимся до самого окна второго этажа.

Протолкнуться в окутанный тенью лес, тем самым частично воссоздавая фотографию отца, и помчаться вниз по склону холма, пробираясь сквозь сорняки, проходя мимо ярко-красных зарослей, спотыкаясь о корни деревьев.

Наконец, я останавливаюсь у группы мраморных блоков, торчащих из земли, как гнилые зубы.

Кладбище.

Очередная вещь, о которой папа не врал.

За мной Дэйн кричит мое имя. Он тоже теперь в лесу, пытается меня догнать. Он застывает, когда видит надгробие.

– Ого, – говорит он.

– Вот и я так подумала.

Я сажусь на корточки у ближайшего камня, отряхиваю грязь и вижу имя, высеченное в мраморе.

И потом я начинаю смеяться.

Поверить не могу, что думала – даже на мгновение – что Книга была правдой. Это показывает, каким хорошим лжецом был папа и как сильно я недооценила его талант. Ну конечно же, он наполнил «Дом ужасов» реальными событиями и местами. Если на твоей территории и правда есть кладбище, то вполне естественно о нем упомянуть. Когда добавляешь много фактов в вымысел, сплетая их вместе, как змеиное гнездо, некоторые люди точно этому поверят. Политики постоянно так делают.

И на секунду я тоже поверила. Тяжело не верить, когда находишь так много вещей, упомянутых в Книге. Проигрыватель. Фотографию со мной и с мамой. Ночевку, потолок на кухне и кладбище. Из-за всего этого я поверила, что в Книге все правда.

Но теперь я смотрю на имя на надгробии и понимаю, что всегда была права: Книга – полная чушь.

ПИРАТ

Он был хорошим псом

Дэйн, который уже подошел ко мне, смотрит на камень и говорит:

– Это чертово кладбище домашних животных?

– Похоже на то, – отвечаю я. – Если нет, то у Гарсонов были нехилые проблемки.

Мы прогуливаемся по остальной части кладбища. Хоть оно и старое и вполне себе стремное, но все же оно совсем не похоже на то место, что описывал папа. Тут есть несколько камней для собак, куча надгробий для кошек и даже для пони по имени Ветерок.

Показывая на эту могилу, Дэйн говорит:

– Может, именно его призрак видели твои родители.

– Призраков не существует, – отвечаю я. – Хоть людей, хоть лошадей.

– Да ладно. Не отметайте вы так быстро призраков.

– Вы же не верите во все такое?

Выражение Дэйна становится задумчивым.

– Верю ли я в привидений? Не совсем. По крайней мере не так, как другие люди верят в сверхъестественное. Но я действительно верю, что некоторые вещи случаются. Которые мы не можем объяснить, как сильно бы ни пытались. Необъяснимое. Так называла это моя бабушка с маминой стороны.

– Она была верующей?

– О да. Она была ирландкой старой закалки. Выросла на историях о духах и банши. Я всегда считал глупостью, что она верит в такое, – его голос становится все тише. Не громче шепота. – Но потом я увидел нечто в десять лет. Может, это был не призрак. Но что-то.

– Что-то необъяснимое? – спрашиваю я.

Он слегка краснеет и почесывает затылок. Такой мальчишеский жест, до странности милый. Из множества версий Дэйна Хиббетса, с которыми я столкнулся за последние двадцать четыре часа – дерзкий красавчик-смотритель, энергичный работник, источник информации – эта мне нравится больше всего.

– Мы тогда жили в старом доме в одном из соседних городков, – говорит он. – Он был высокий и узкий. Моя спальня была на верхнем этаже, как бы изолированная от всего дома. Мне было десять. И я хотел личного пространства. Но потом однажды в октябре я проснулся от звука, как открывается дверь в мою спальню. Я сел и увидел, как бабушка заглянула в комнату. «Я хотела пожелать тебе спокойной ночи, парнишка», – сказала она. Она всегда меня так называла. Парнишка. А потом она ушла и закрыла за собой дверь. Перед тем как снова лечь спать, я проверил часы на тумбочке. Было час тридцать два.

Утром я спустился и увидел, что родители сидят за столом на кухне. Мама плакала. Папа просто выглядел шокированным. Я спросил у них, где бабуля и почему они мне не сказали, что она приехала нас навестить. Тогда мама мне все и рассказала. Той ночью бабушка умерла. Ровно в час тридцать два.

После этого мы стоим в тишине. Заговорить означало бы разорвать внезапно возникшую между нами странную связь. Это похоже на наш разговор в кабинете, но на этот раз связь кажется сильнее, потому что мы затронули личное. В этой тишине я думаю о рассказе Дэйна и о том, что это скорее мило, чем страшно. Из-за этого мне хочется, чтобы мой папа тоже сказал мне что-то подобное перед смертью. Но вместо этого я получила смутное предупреждение о Бейнберри Холл и извинения за то, в чем он так и не удосужился признаться, из-за чего я и оказалась здесь.

– Я должна признаться, – говорю я наконец.

– Дайте-ка догадаюсь, – невозмутимо отвечает Дэйн. – На самом деле вас зовут Ветерок?

– Почти. Я вернулась сюда не только чтобы сделать ремонт в Бейнберри Холл. На самом деле я приехала, потому что хочу понять, почему мы тогда отсюда сбежали.

– Вы думаете, за этой историей кроется что-то еще?

– Я это знаю.

Я рассказываю ему все. Мои сложные отношения с Книгой. Загадочные последние слова отца. Моя уверенность в том, что родители скрывали от меня правду в течение двадцати пяти лет.

– Я знаю, что папа был лжецом, – говорю я, кивая в сторону могилы Пирата. – Теперь я хочу знать, как много он врал. И зачем.

– Но вы уже знаете, что это неправда, – говорит Дэйн. – Зачем столько проблем, чтобы просто уточнить детали?

– Потому что… – я замолкаю, пытаясь выразить то мое предчувствие, которое не описать словами. – Потому что меня почти всю жизнь связывали с этой книгой, она как будто бы определяла мое существование. И все же родители отказывались что-либо про нее рассказывать. И поэтому я росла одинокой, растерянной и чувствовала себя чокнутой, потому что все думали, что я стала жертвой чего-то необъяснимого.

Дэйн одобрительно кивает, когда я использую термин его бабушки.

– Это хорошее слово.

– Да, правда, – говорю я, улыбаясь, хотя в глазах собираются слезы. Я стираю их тыльной стороной ладони, пока они не успели вытечь. – Но я никогда этого не испытывала. Ничего не было. И теперь я хочу узнать настоящую историю. Вот вам мои бессвязные, до стыдного личные подробности.

– Спасибо за вашу честность, – отвечает мне Дэйн. – Наверное, это было тяжело.

– Да, – говорю я. – Но Бейнберри Холл запутан уже в такой лжи, что мне показалось, пора начать говорить правду.

29 июня

День 4

На следующий день я снова был в лесу, на этот раз с Хиббсом. Джесс была внутри с Мэгги, пытаясь облегчить боль нашей дочери с помощью детского аспирина и мультиков. Наш визит в травмпункт закончился лучше, чем я ожидал. Хотя он был долгий – мы пробыли там больше трех часов – и дорогой. Но Мэгги не пришлось накладывать швы, и это было хорошей новостью.

Плохая новость заключалась в том, что на нашей территории было кладбище, поэтому я и попросил Хиббса пойти со мной. Мне нужен был кто-то, кто помог бы мне пересчитать надгробия.

– До меня доходили слухи, что они здесь, но я сам никогда им не верил, – сказал Хиббс, пока мы осматривали землю в поисках новых могил. Пока что я нашел только три. Две, видимо, принадлежали старшему сыну и внуку Уильяма Гарсона – Уильяма младшего и Уильяма III соответственно – и одна была слишком старой, поэтому буквы не было видно.

– Никто не знал об этом месте? – спросил я.

– Кто-то наверняка знал, – ответил Хиббс. – Но время шло, у дома появлялись новые владельцы, а лес продолжал расти. Это грустно, если так подумать. Место упокоения некогда великой семьи теперь забыто в лесах. А вот еще, кстати.

Он показал на четвертое кирпичное надгробие, вылезающее из земли. Там было высечено имя и дата.

Индиго Гарсон

Любимая дочь

1873–1889

– Девочка была красавицей, – сказал Хиббс. – Тот ее портрет в доме? Он абсолютно точный, так мне говорили.

– Вы много знаете о семье Гарсонов?

– О да, я много слыхал за мои годы.

– Вы знаете, что случилось с Индиго? Она умерла такой молодой.

– Я слышал ее историю, – сказал Хиббс. – Мой дедушка знал ее. Когда еще был мальчиком. Сказал, что этот портрет – точная ее копия. Так что ничего удивительного, что художник, который его писал, был безумно в нее влюблен.

Так я сначала и подумал, когда увидел портрет. Что единственная причина, по которой художник изобразил бы Индиго Гарсон в такой ангельской манере, заключалась в том, что он был в нее влюблен.

– Она любила его в ответ? – спросил я.

– Да, – ответил Хиббс. – Говорят, что они хотели сбежать и пожениться. Уильям Гарсон был в бешенстве, когда узнал. Он сказал Индиго, что она была слишком юна, чтобы выходить замуж, хотя для тех времен шестнадцать – довольно распространенный возраст невест. Он запретил Индиго встречаться с художником. Подавленная своей несчастной любовью, Индиго покончила с собой.

Я содрогнулся при осознании того, что еще один житель Бейнберри Холл совершил самоубийство.

– Как?

– Отравила себя, – Хиббс указал на склон, где росли растения, их тонкие ветви были покрыты алыми ягодами. – Этим.

– Она съела эти ягоды? – спросил я.

Хиббс мрачно кивнул.

– Настоящая трагедия. Старик Гарсон ужасно горевал. Поговаривают, что он нанял того же художника, чтобы тот написал его портрет с другой стороны камина. Так они с Индиго навсегда будут вместе в Бейнберри Холл. Художник не хотел соглашаться, но у него не было ни гроша, и поэтому ничего другого не оставалось.

Теперь я понимал, почему портрет Уильяма Гарсона в большой комнате был слегка нелицеприятен. Художник презирал Уильяма, и это было заметно.

Я подошел к надгробию мистера Гарсона, на котором все еще виднелось пятно крови Мэгги, высохшее до темно-красного цвета.

– Насколько эта история широко известна? – спросил я. – Ее знают в городе?

– Думаю, большинство знает, – Хиббс сверкнул своим золотым зубом. – По крайней мере все старожилы.

– А что еще вы знаете об этом месте?

– Я бы сказал, больше остальных, – ответил Хиббс с заметной гордостью.

– В тот день, когда мы встретились, вы спросили, рассказала ли мне Джейни Джун всю историю, – сказал я. – И тогда мне казалось, что так и было. Но теперь…

– Теперь вы подозреваете, что Джейни Джун от вас что-то утаила.

– Именно, – признал я. – И я был бы очень рад, если вы заполните эти пробелы.

– Я не уверен, что вам это нужно, Юэн, – сказал Хиббс, притворяясь, что оглядывает землю в поисках очередных могил. – Вам может казаться иначе, но иногда лучше не знать.

Гнев поднялся в моей груди, горячий, внезапный и сильный. Он стало только хуже, когда я посмотрел вниз и увидел, что кровь моей дочери запятнала могилу Уильяма Гарсона. Я был так взбешен, что пересек лесистое кладбище и схватил Хиббса за воротник.

– Вы сказали мне, что я должен быть готов к этому месту, – сказал я. – Но я не готов. Так что, если вы что-то от меня скрываете, вам нужно прямо сейчас все рассказать.

Хиббс не оттолкнул меня, хотя я не сомневаюсь, что он мог бы. Несмотря на свой возраст, он выглядел сильным, как бульдог. Вместо этого он осторожно вытащил мои пальцы из-за воротника рубашки и сказал:

– Вы хотите правды? Я вам ее предоставлю. В этом доме случались разные вещи. Трагические вещи. Индиго Гарсон и семья Карверов, да. Но есть и другие вещи. И все эти вещи, они… остались.

От этого слова у меня по спине пробежал холодок. Возможно, из-за того, как Хиббс его произнес – медленно, растягивая, словно резинку, которая вот-вот лопнет.

– Вы имеете в виду, что в Бейнберри Холл водятся привидения?

– Я говорю, что Бейнберри Холл помнит, – сказал Хиббс. – Он помнит все, что случилось с тех пор, как Индиго Гарсон проглотила те ягоды. И иногда история может повторяться.

Потребовалось мгновение, чтобы эта информация дошла до моего мозга. Это было настолько абсурдно, что я с трудом понимал. Когда все наконец улеглось, у меня так закружилась голова, что я тоже чуть не упал и не ударился головой о могилу Уильяма Гарсона.

– Я не говорю, что с вами это произойдет, – сказал Хиббс. – Но я говорю, что это возможно. Как возможно и то, что в ваш дом попадет молния. Мой совет? Будьте в этом доме так счастливы, как только можете. Любите свою семью. Обнимайте дочь. Целуйте жену. Насколько я слышал, этот дом видел очень мало любви. Он помнит боль. Вам нужно заставить его все забыть.

* * *

Я вернулся из леса и обнаружил Мэгги на диване в гостиной, ее голова покоилась на коленях Джесс. Половина ее щеки была покрыта большой повязкой. Кожа вокруг него была окрашена в зловещий красный цвет, который, как я уже знал, потемнеет и превратится в отвратительный синяк.

– Сколько их там? – спросила Джесс.

– Где-то десяток. По крайней мере мы столько нашли. Я не удивлюсь, если там будет и больше, а их надгробия либо развалились, либо заросли.

– Я хочу задушить эту Джейни Джун. Она должна была нам сказать, что на нашем заднем дворе есть чертово кладбище.

– Может, она не знала, – сказал я. – Оно же спрятано.

– Она риэлтор, – выпалила Джесс. – Это ее работа – знать, что находится в собственности. Думаю, она знала, что если скажет нам, то мы психанем, и тогда ей пришлось бы искать и обдурить другую наивную парочку.

– Нас не обдурили, – сказал я, хотя уже начал подозревать, что так и было. Если не обдурили, то хотя бы ввели в заблуждение. Потому что Джесс права – разумеется, риэлтор бы знал, что на этой собственности есть кладбище.

– Что об этом сказал Хиббс?

По пути домой я решил не говорить жене о трагичной смерти Индиго Гарсон. Она и так нервничала, зная, что в стенах Бейнберри Холл умерло два человека. Смерть третьего, скорее всего, отпугнет ее, и она убежит и никогда сюда не вернется. И, если уж начистоту, мы не могли себе этого позволить. Этот дом стоил нам почти всего нашего состояния. Нам бы не хватило ни на первый взнос, ни на аренду нового дома.

Мы, к счастью или к сожалению, там застряли.

Что означало последовать совету Хиббса и сделать наше там пребывание как можно счастливее. Даже если это означало врать своей жене. Я не мог придумать другого выхода из положения.

– Ничего особенного, – сказал я, а потом поднял Мэгги с дивана. – А теперь пойдем поедим мороженого. Каждому по три шарика. Думаю, мы все это заслужили.

* * *

Учитывая все, что Хиббс рассказал мне в тот день, я был удивлен, насколько измученным я чувствовал себя, когда пришло время ложиться спать. Я предполагал, что полночи не смогу уснуть, беспокоясь обо всем, что узнал о кладбище, об Индиго Гарсон, о том, что Бейнберри Холл помнит. Но вместо этого я заснул сразу же, как только моя голова коснулась подушки.

Но ненадолго.

За пять минут до полуночи я проснулся от странного звука.

Музыка.

Кто-то где-то пел.

Мужчина. Его голос был мягким и мелодичным. Он плыл из дальнего конца дома.

Я посмотрел на другую сторону кровати, гадая, проснулась ли Джесс от музыки, но она все еще спала. Надеясь, что она так и не проснется, я аккуратно встал с кровати и прокрался к выходу из комнаты.

В коридоре музыка звучала чуть громче. Но этого хватило, чтобы я узнал песню.

«Тебе шестнадцать, но почти семнадцать…»

Музыка доносилась откуда-то сверху, и я понял это, когда дошел до другого конца коридора. Я слышал, как она эхом отдается по ступеням, ведущим в мой кабинет. Вместе с музыкой плыл такой холодный ветер, что я задрожал.

«Детка, пора задуматься».

Я медленно и нервно начал подниматься по лестнице. С каждым шагом песня становилась все громче, а холод все сильнее. На верхней площадке стало так холодно, что, будь там немного светлее, я бы наверняка увидел свое дыхание.

«Лучше приготовься…»

Когда я открыл дверь кабинета, песня практически загремела из комнаты. Внутри все было хоть глаз выколи. Такая темнота сначала вводит в ступор. И холодно. До такой степени, что по моей голой коже побежали мурашки.

«…будь умной…»

Я вошел в кабинет, обнимая себя, чтобы согреться. Я щелкнул выключателем у двери, и комнату залил свет.

«…и осторожной…»

На столе, там, где я его и оставил, был проигрыватель. Альбом крутился на полной мощности и громкости.

«Детка, ты…»

Я поднял иглу с пластинки, и тишина окутала дом, как шерстяное одеяло. Холод тоже исчез – по комнате мгновенно пронеслось тепло. Или мне так показалось. Пока я стоял в этой вновь обретенной тишине и тепле, мне пришло в голову, что это могло быть моим воображением.

Не музыка.

Она была слишком реальной.

Альбом все еще крутился на вертушке, в его жилках отражался свет от лампы над головой. Я выключил проигрыватель, не отводя взгляда, пока пластинка полностью не остановилась. Я решил, что это все дело рук Джесс. Что в приступе бессонницы она поднялась сюда и стала слушать музыку, а потом устала.

Единственным оправданием холода было то, что я каким-то образом его придумал. Любое другое объяснение – сквозняк, порыв ледяного воздуха из открытого окна – казалось маловероятным, если не совсем невозможным. Следовательно, холод был моим воображением, которое пробудили слова Хиббса. Это был тот самый иррациональный страх, которого я ждал несколько часов до этого.

Именно таким он и был – иррациональным.

Дома ничего не помнят. Сверхъестественного не существует. У меня нет причин бояться этого места.

К тому времени, как я вернулся в кровать, я убедил себя, что все придумал.

Что все было нормально.

Что в Бейнберри Холл не происходит ничего странного.

Оказалось, я был не прав.

Так ужасно не прав.

Глава седьмая

Я отсылаю Дэйна домой после нашего разговора на кладбище. Это кажется правильным, несмотря на то что мы почти ничего не сделали. После возвращения к нашему, возможно, призрачному прошлому, мы оба заслужили выходной.

Для меня это означает отправиться в город за крайне необходимыми продуктами.

Подъезжая к магазину, я оказываюсь на главной улице Бартлби. Кленовая улица, конечно же. Я проезжаю мимо дощатых домов, таких же крепких и несгибаемых, как и люди в них; мимо витрин магазинов с большими окнами и вывесками с рекламой подлинного кленового сиропа; и, разумеется, мимо церкви со шпилем цвета слоновой кости, тянущимся к небу. Там даже есть городская площадь – небольшой зеленый пятачок с беседкой и флагштоком.

Хотя это и странно, но Бартлби кажется несколько тусклым, чего в подобных городах обычно нет. Создается ощущение, что он застыл в каком-то безвременье. И все же я замечаю небольшие попытки модернизации. Ресторан с суши. Вегетарианское бистро. Комиссионка с дизайнерскими брендами – в центре витрины висит прозрачное платье от «Гуччи».

И я вижу пекарню, из-за чего прямо посреди Кленовой улицы я резко бью по тормозам. По моему опыту, там, где что-то пекут, продают кофе. И обычно хороший кофе. И учитывая явную нехватку кофе в моем организме, мне даже не было жаль тормозных колодок.

Я паркуюсь на улице и вхожу в кафе, оформленное одновременно в модном и нестареющем дизайне. Медные светильники. Кафельные столы с разнообразными стульями. Темно-синие стены обвешаны винтажными картинками птиц в витиеватых рамках. В задней части магазина от стены до стены тянется старомодная витрина, заполненная великолепно украшенными тортами, нежными пирожными и пирогами с замысловатыми корками, достойными инстаграма. Что касается визуальных эффектов, то владелец определенно знает, что делает.

Я подхожу к витрине и уже хочу сказать женщине, поправляющей пирожные, как мне нравится их дизайн. Комплимент замирает на моих губах, когда женщина встает из-за прилавка и я вижу, кто она.

Марта Карвер.

Я узнаю ее по фотографиям, которые видела еще подростком, когда была одержима «Домом ужасов» – тогда я еще надеялась, что гугл поможет заполнить пробелы в моих знаниях. Она стала старше и мягче. Лет пятидесяти, каштановые волосы с проседью у корней, в желтой блузке и белом фартуке она выглядела как настоящая Матрона. Я сразу же замечаю ее очки – та же самая нелепица, которую она носила на всех тех фотографиях.

Очевидно, я не единственная, кто умеет гуглить, потому что она явно знает, кто я. Ее глаза слегка расширяются, что выдает ее удивление, а челюсть сжимается. Она откашливается, и я готовлюсь к гневной тираде о своем отце. Это было бы оправданно. Из всех людей в Бартлби, кто ненавидит Книгу, у Марты Карвер есть на это самые большие основания.

Но вместо этого она натягивает вежливую улыбку и говорит:

– Что я могу вам предложить, мисс Холт?

– Я…

Простите. Вот, что я хочу сказать. Простите, что мой папа использовал в своей книге вашу трагедию. Простите, что из-за него весь мир знает о том, что сделал ваш муж.

– Кофе, пожалуйста, – вот, что я в итоге говорю; слова сжимают мое горло. – С собой.

Марта больше ничего не говорит, пока наливает кофе и отдает мне. Я выдавливаю вымученное «Спасибо» и отдаю десятидолларовую купюру. Вся сдача идет в банку с чаевыми, как будто семь долларов смогут компенсировать двадцать пять лет боли.

Я уверяю себя, что смысла извиняться нет. Что все это сделал мой папа, а не я. Что я такая же жертва, как и она.

Но когда я выхожу из пекарни, я знаю две вещи.

Первое – я трусиха.

И второе – надеюсь, что я больше никогда в жизни не повстречаюсь с Мартой Карвер.

Я возвращаюсь из продуктового магазина с дюжиной бумажных пакетов в багажнике пикапа. Поскольку кухня Бейнберри Холл оставляет желать лучшего, я запаслась едой легкого приготовления. Консервированные супы, хлопья, замороженные обеды, которые можно разогреть в микроволновке столетней давности.

Подъезжая к дому, я вижу, что на круговой подъездной аллее уже припаркована «Тойота Камри». Вскоре из-за угла дома появляется мужчина, будто он только что бродил по территории. Ему чуть за пятьдесят, подтянутый, с аккуратной бородкой, в клетчатом спортивном пиджаке и галстуке-бабочке в тон. Из-за этого наряда он похож на старого торговца. Не хватает только соломенной шляпы и бутылочки «целебного» масла. Когда он подходит, протягивая одну руку и сжимая в другой блокнот репортера, я понимаю, кто это.

Брайан Принс.

Не могу сказать, что меня не предупреждали.

– Рад вас видеть, Мэгги, – говорит он так, будто мы старые друзья.

Я выпрыгиваю из пикапа, нахмурившись.

– Вы вторгаетесь в частную собственность, мистер Принс.

– Прошу прощения, – говорит он, нарочито поклонившись. – Я слышал, что вы вернулись в город, поэтому решил приехать сюда и проверить. Когда я увидел, что ворота открыты, то понял, что все слухи – правда. Надеюсь, вы не против, что я так вмешиваюсь.

Я хватаю пакет из пикапа и тащу его к крыльцу.

– А вы уйдете, если я скажу, что против?

– Неохотно, – отвечает он. – Но я все равно вернусь, так что можно тогда сразу все обсудить.

– Что обсудить?

– Наше интервью, конечно же, – говорит он.

Я возвращаюсь к пикапу и беру еще два пакета.

– У меня не очень-то много новостей, мистер Принс.

– Ну нет, смею не согласиться. Думаю, горожанам было бы очень интересно узнать, что один из членов семьи Холт снова въехал в Бейнберри Холл.

– Я не въезжаю, – говорю я. – Я, наоборот, выезжаю. Вот ваша статья в двух предложениях.

– Какие у вас планы на этот дом?

– Отремонтировать и продать, надеюсь, с прибылью, – говорю я, кивая в сторону оборудования на лужайке и направляясь к крыльцу. Сначала настольная пила. Потом электрическая шлифовальная машина. Потом кувалда.

– Тот факт, что Бейнберри Холл скоро снова будет на рынке недвижимости, уже сам по себе сенсация, – говорит Брайан.

В глубине души я знаю, что Брайан Принс ни в чем не виноват. Он услышал сенсацию о доме с привидениями, взял интервью у моего отца и записал все, что тот сказал. Он просто делал свою работу, как и Тесс Олкотт делала свою. Винить во всем этом можно только двух людей – моих родителей, хотя даже они не подозревали, что история Бейнберри Холл превратится в такой неуправляемый феномен. И все же это не мешает мне подумывать о том, чтобы схватить кувалду и прогнать Брайана Принса с моей территории.

– Хоть сенсация, хоть нет, я не хочу с вами разговаривать, – заявляю я.

– А ваш отец хотел, – отвечает он. – Но, к сожалению, у него так и не представилось возможности.

Я опускаю пакеты на крыльцо, мои ноги дрожат от удивления.

– Вы общались с моим отцом?

– Не часто, – говорит Брайан. – Но мы продолжали переписываться на протяжении многих лет. И одна из тем, которую мы обсуждали незадолго до того, как его болезнь ухудшилась, заключалась в том, что он вернется сюда и даст мне интервью.

– Полагаю, это ваша идея.

– На самом деле это предложил ваш отец. Говорил, что это будет эксклюзивное интервью. Что мы с ним поговорим в этом же доме двадцать пять лет спустя.

И еще одна вещь, о которой папа никогда не упоминал – возможно, потому что знал, что я попытаюсь отговорить его от этого.

– Он сказал вам, в чем будет суть интервью? – спрашиваю я, обдумывая, могла ли это быть попытка наконец-то признать правду после стольких лет. Своего рода исповедь, совершенная на месте преступления.

Брайан Принс немедленно отвергает эту теорию.

– Ваш отец сказал, что хочет подтвердить все то, что написал в своей книге.

– И вы просто ему потакали? – говорю я, и мое мнение о Брайане Принсе резко меняется. Может быть, он не так уж невинен, как мне показалось вначале. – Хотели слушать, как мой отец врет напропалую, и записывать это как факт?

– Я не собирался упрощать ему задачу, – говорит Брайан, суетливо поправляя галстук-бабочку. – Я хотел задавать трудные вопросы. Попытаться докопаться до истины.

– Правда в том, что он все выдумал, – говорю я. – Это все знают.

– Вряд ли все так просто, – парирует он.

Поскольку Брайан Принс явно не собирается уходить в ближайшее время, я сажусь на ступеньки крыльца. Когда он садится рядом со мной, я не нахожу сил прогнать его. Не говоря уже о том, что мне было любопытно узнать, почему же, по его мнению, мы покинули Бейнберри Холл.

– Вы расследовали его заявления? – спрашиваю я.

– Тогда еще нет, – признается Брайан. – Во-первых, у меня не было доступа к этому дому. К тому же у меня были и другие новости.

Я закатываю глаза.

– Вряд ли они были такими уж важными. Лживая история моего папы была на первой полосе «Газетт».

И поэтому, хотела я добавить, другие новостные агентства уделяли ей так много внимания. Если бы статья Брайана была где-то в середине, никто бы ее даже не заметил. Но, поместив ее на первой странице вместе с особенно зловещей фотографией Бейнберри Холл, «Газетт» подтвердила ложь моего отца.

– Если бы наш дедлайн был на день позже, история вашей семьи даже не попала бы в газету. Но я узнал об исчезновении Дитмер только на следующее утро после выпуска того номера.

Все мое тело замирает при упоминании Петры.

– Я думала, что она сбежала.

– Как я вижу, вы уже поговорили с шефом Олкотт, – говорит мне Брайан с елейной улыбочкой. – Это официальная версия полиции, кстати. Что Петра сбежала. Пожалуй, это звучит лучше, чем заявление о том, что шестнадцатилетняя девочка исчезла при загадочных обстоятельствах, а они слишком глупы, чтобы разобраться, что случилось на самом деле.

– А что случилось, по вашему мнению?

– Это один из вопросов, который я хотел задать вашему отцу.

Меня изнутри заполняет неприятное чувство. Хотя я не совсем понимаю, к чему клонит Брайан, его тон уже говорит о том, что мне это не понравится.

– А зачем его спрашивать? – удивляюсь я. – Мой папа же не заставлял Петру сбегать…

– Она исчезла, – вмешивается Брайан.

– Исчезла. Пропала. Какая разница, – я встаю и иду к пикапу, не желая больше слушать Брайана. – Мой папа не был в этом замешан.

– Я тоже так думал, – говорит Брайан все еще с крыльца, все еще улыбаясь, все еще делая вид, будто это обычный дружеский визит, хотя и очевидно, что это не так. – И только потом – через несколько лет после выхода книги вашего отца – я начал подозревать, что эти события могут быть связаны.

– Как?

– Для начала, Петру Дитмер последний раз видели 15 июля – в ту же самую ночь вы уехали из дома. Слишком странно, чтобы это было совпадением, не находите?

Эта новость ударяет меня наотмашь. У меня так кружится голова, что мне кажется, я сейчас упаду в обморок. Это так неожиданно, что мне приходится прислониться к грузовику, чтобы не упасть.

Петра Дитмер исчезла в ту же ночь, когда мы уехали из Бейнберри Холл.

Брайан прав – это действительно кажется бо́льшим, чем просто совпадение. Но я не знаю, что еще это может быть. Петра, конечно же, не сбегала с моей семьей. Уж такое я бы точно запомнила. Кроме того, шеф Олкотт была в тот вечер в нашем номере в «Двух соснах». Разумеется, она бы заметила, если бы там сидела шестнадцатилетняя девочка.

– Думаю, вы преувеличиваете, – говорю я.

– Разве? Я читал книгу вашего отца много раз. Там он много говорит о Петре Дитмер. Даже учитывая разницу в их возрасте, кажется, будто они были близки.

Он так сладострастно произносит это слово, что у меня в жилах закипает кровь. Да, Петра часто упоминалась в книге, и часто в ключевые моменты. Этого нельзя отрицать, особенно теперь, когда у меня есть фотографии с доказательствами. Но это не значит, что она и мой папа были, пользуясь эвфемизмом Брайана, близки.

Я знала папу намного лучше, чем Брайан. Юэн Холт был много кем. Лжецом. Обольстителем. Но он никогда не был негодяем и бабником. Я знаю это настолько же хорошо, насколько и тот факт, что если бы мама узнала об измене, она бы ободрала папу до нитки. Раз она этого не сделала, я верю, что мы уехали из Бейнберри Холл по другим причинам.

– Большая часть из того, что написано в книге моего отца – ложь. Нельзя доверять ни одной вещи, которую он написал. Включая то, сколько времени он провел с Петрой Дитмер. Мой отец не был глупцом, мистер Принс. Разумеется, он бы не написал так много о Петре – в книге, которую прочитали сотни тысяч людей – если бы Петра пропала из-за него.

– А теперь вы преувеличиваете. Я и не говорил, что Петра пропала из-за него. Я лишь предполагаю, что события связаны. Ваша семья сбежала из Бейнберри Холл почти в то же время, когда Петра Дитмер бесследно исчезла. Это ненормально, Мэгги. По крайней мере не здесь, в Бартлби, – Брайан встает и демонстративно отряхивает штаны, как будто он мог испачкаться просто от ступенек крыльца Бейнберри Холл. – В ту ночь, когда ваша семья уехала, произошло нечто странное, и я намерен выяснить, что именно. Вы можете помочь или помешать мне…

– Черта с два я буду вам помогать, – говорю я.

Хоть у нас с Брайаном Пирсом одна цель, очевидно, что нам нужны разные результаты.

– Хоть я ожидал и не такого ответа, я его уважаю, – говорит Брайан. – Но я хочу, чтобы вы знали, я все равно узнаю правду о той ночи.

– Вам придется делать это не на моей территории, – говорю я. – А это значит, что вам нужно уйти. Сейчас же.

Брайан в последний раз поправляет галстук-бабочку, садится в машину и уезжает. Я еду за ним по длинной извилистой дороге, спускающейся по склону холма к главным воротам. Убедившись, что он уехал, я закрываю и запираю ворота.

Потом – обратно в дом, где я наконец-то могу занести продукты. Нагруженная тяжелыми сумками в обеих руках, я прохожу мимо вестибюля и только потом замечаю что-то неладное.

Здесь светло.

Слишком светло.

Я смотрю на потолок и вижу, что там ярко светит люстра.

Но вот что странно: когда я уезжала из дома, тут было темно.

Пока меня не было, она каким-то образом включилась.

30 июля

День 5

Бум.

Прямо как три ночи назад, этот звук сотряс дом и резко разбудил меня. Перевернувшись, я посмотрел на электронные часы на тумбочке, цифры светились зеленым в предрассветной тьме: 04:54.

То же самое время, когда я услышал этот звук в прошлый раз.

Это пугало, да, но и помогало, потому что так я понимал, что это был не сон. Звук был настоящим и доносился с третьего этажа.

Несмотря на несусветную рань, я выскользнул из постели и направился в кабинет наверху. Внутри вроде бы все было в порядке. Двери обоих шкафов были закрыты, и проигрыватель молчал.

Что же касается шума, то я понятия не имел, что это могло быть. Я подозревал, что виной тому сам дом. Скорее всего, это связано с тем, что система отопления перезапускалась в назначенное время. Конечно, странно было бы назначать для этого время чуть раньше пяти утра, но я не мог представить никаких других источников этого шума.

Вместо того чтобы вернуться в постель, я спустился вниз еще до рассвета – во второй раз с тех пор, как мы переехали. И люстра снова горела. Я бы так и думал, что дело в проводке, если бы прошлой ночью не услышал проигрыватель. Очевидно, и то и другое было делом рук моей страдающей от бессонницы жены.

Когда Джесс тоже зашла на кухню после шести, я поприветствовал ее фразой:

– Я и не знал, что тебе нравятся «Звуки музыки».

– А мне и не нравится, – сказала она, последнее слово было растянуто из-за зевка.

– Ну, прошлой ночью тебе нравилось. Я не против, если ты хочешь сидеть в кабинете. Просто не забывай выключать проигрыватель, когда уходишь.

Моя жена недоуменно глянула на меня заспанными глазами.

– Какой проигрыватель?

– Который на моем столе, – сказал я. – Он играл прошлой ночью. Я решил, что ты не могла уснуть, поднялась туда и слушала музыку.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – сказала Джесс, подходя к кофейнику. – Я спала всю ночь.

Тогда была моя очередь смотреть недоуменно.

– Ты вообще не заходила в мой кабинет?

– Нет.

– И ты не включала проигрыватель?

Джесс налила себе в кружку кофе.

– Если бы я и включала, то уж точно не выбрала «Звуки музыки». А ты спрашивал Мэгги? Она любит этот фильм. Может, это она там шастала?

– В полночь?

– Я не знаю, что тебе ответить, Юэн, – сказала Джесс и села за стол. – А ты его включал?

– Да, – сказал я. – Но это было два дня назад. Прямо перед тем, как Мэгги поранилась.

– И ты его выключил?

Я не знал. Я помнил только то, что услышал крики из леса и врезался в проигрыватель, когда выбегал из кабинета. А потом, учитывая то, что надо было отвезти Мэгги в травмпункт и изучить кладбище в лесу, у меня не было времени вернуться в кабинет до вчерашней ночи.

– Теперь, когда ты мне напомнила, я не уверен, что выключил.

– Ну вот, – Джесс сделала большой глоток, гордая собой. – Ты оставил проигрыватель включенным, и что-то сбило иголку. И вот, дом ожил звуками музыки.

– Но что могло ее сбить?

– Мышь? – предложила Джесс. – Или летучая мышь? Это старый дом. Я уверена, что в его стенах кто-то снует.

Я нахмурился.

– Даже думать об этом не хочу.

И все же я думал. Вполне возможно, что в кабинете живет какое-то животное. В конце концов, в Комнате Индиго была змея. Хотя крайне маловероятно, что какое-то животное могло случайно воспроизвести запись.

После завтрака я вернулся на третий этаж и осмотрел проигрыватель. Все выглядело нормально. Выключен, иголка снята, никаких признаков того, что здесь где-то был грызун. Я стукнул по рычагу, просто чтобы посмотреть, может ли он так просто опуститься, будь то из-за человека или мыши.

Не может.

Вот тебе и теория Джесс. И это означало, что виновницей должна быть Мэгги.

Прежде чем выйти, я отключил проигрыватель. На всякий случай. Затем я направился в крыло Мэгги, чтобы сказать ей, что она должна спрашивать разрешения, прежде чем войти в мой кабинет. Мне казалось, это единственный способ предотвратить что-то подобное в дальнейшем.

Я нашел Мэгги одну в игровой рядом с ее комнатой. Только она вела себя не так, будто бы сидела одна. На полу, с грудой игрушек перед собой, она, казалось, разговаривала с воображаемым человеком напротив нее.

– Ты можешь смотреть, но ничего не трогай, – сказала она, повторяя то, что Джесс говорила ей почти каждый раз, когда мы ездили по магазинам. – Если хочешь играть, то найди свои игрушки.

– С кем ты разговариваешь? – спросил я из дверного проема. В Берлингтоне Мэгги ни разу не подавала признаков, что у нее есть воображаемый друг. Тот факт, что теперь у нее он был, заставил меня задуматься, не было ли это из-за того, что три дня назад нас навестили дочери Эльзы Дитмер. И теперь, когда она наконец-то узнала, каково это, иметь друзей, возможно, Мэгги жаждала большего.

– Просто с девочкой, – сказала она.

– Она твоя новая подруга?

Мэгги пожала плечами.

– Не совсем.

Я шагнул в комнату, сосредоточившись на том участке пола, где должна была сидеть ее воображаемая подруга. Хотя там никого и не было, Мэгги расчистила для нее место.

– У нее есть имя?

– Не знаю, – ответила Мэгги. – Она не может говорить.

Я присоединился к ней на полу, стараясь не задеть то пространство, где сидела ее воображаемая подруга. Я все еще чувствовал себя виноватым, когда обвинил Мэгги во лжи о девочке в шкафу. Она не лгала. Она притворялась.

– Понятно, – ответил я. – Так кто же из вас был вчера в моем кабинете?

Мэгги посмотрела на меня так же недоуменно, как и Джесс на кухне. Голова чуть наклонена. Правая бровь поднята. Морщинки на лице. Они были так похожи, что иногда даже пугало. Единственная разница заключалась в повязке на лице Мэгги, которая смялась, когда та нахмурилась.

– В каком кабинете? – спросила она.

– В комнате на третьем этаже. Ты там не была, да?

– Нет, – ответила Мэгги так, что я не мог сомневаться в ее правдивости. Когда она врала, в ее голосе обычно звучала некая пустота. Ее голос все еще оставался убедительным, когда она повернулась к пустому месту напротив нее и сказала:

– Ты туда тоже не ходила, да?

Она замерла, выслушивая немой ответ, который был слышен только ей.

– Нет, – проинформировала меня Мэгги. – Прошлой ночью она была в деревянной коробке.

Эти два слова, сами по себе безобидные, приобретали зловещее новое значение, когда употреблялись вместе. Это навело меня на мысль о гробе и маленькой девочке, лежащей в нем. Я улыбнулся Мэгги, пытаясь скрыть внезапное беспокойство.

– В какой деревянной коробке, солнышко?

– В моей комнате. Где мамочка повесила вещи.

Шкаф. Опять. Мне казалось странным, что она так зациклилась на простом предмете мебели. Я сказал себе, что Мэгги всего лишь пять лет и она делает то, что делают все дети ее возраста. Играет. Притворяется. Не врет.

Но потом я вспомнил звуки, которые постоянно слышал во сне. И глухой удар, который определенно не был сном. Это заставило меня задуматься о том, что Хиббс говорил о доме, который помнит. И о том, как закрылась дверь Мэгги той ночью, словно ее потянула невидимая сила. Меня охватил ужас, и у меня вдруг пропало всякое желание потакать воображению дочери. На самом деле в тот момент я хотел лишь выйти из этой комнаты.

– У меня есть идея. Пошли поиграем во дворе, – я сделал паузу, подумывая сделать одну маленькую уступку воображению Мэгги. – Твоя новая подруга тоже может пойти.

– Ей нельзя уходить, – сказала Мэгги, когда взяла меня за руку. Перед тем как выйти из игровой, она повернулась обратно к тому месту, где все еще сидела ее воображаемая подруга. – Можешь остаться. Но скажи остальным, что я не хочу их видеть.

Тогда я застыл, пораженный одним словом моей дочки.

Остальным.

Невидимая девочка, с которой говорила и играла Мэгги – это не единственный ее воображаемый друг.

* * *

– Я переживаю за Мэгги, – сказал я Джесс той ночью, когда мы ложились спать. – Мне кажется, она отрезана от мира. Ты знала, что у нее есть воображаемые друзья?

Джесс высунула голову из ванной с зубной щеткой в руке и пенящимся ртом, как у Куджо.

– У меня была воображаемая подруга в ее возрасте.

– Больше одной?

– Нет, – Джесс снова скрылась в ванной. – Только Минни.

Я подождал, пока она закончит чистить зубы и выйдет из ванной, прежде чем задать следующий вопрос.

– Когда ты говоришь, что у тебя была воображаемая подруга по имени Минни, ты имеешь в виду Минни Маус?

– Нет, Минни была другой.

– Но это была мышь?

– Да, – ответила Джесс, так сильно краснея, что даже ее плечи были розовыми. – Но она была другой, клянусь. Моя Минни была моего роста. И с мехом. Как самая настоящая мышь, только больше.

Я подошел к Джесс сзади, обнял ее и поцеловал в плечо рядом с лямкой ее ночнушки – кожа там была все еще теплой.

– Мне кажется, ты врешь, – прошептал я.

– Ладно, – признала Джесс. – Моей воображаемой подружкой была Минни Маус. У меня хреновое воображение. Я признаюсь. Теперь ты счастлив?

– Всегда, когда я с тобой, – мы забрались в кровать, и Джесс прижалась ближе ко мне. – Но мне кажется, что наша дочь – нет. Думаю, ей одиноко.

– Осенью она пойдет в садик, – сказала Джесс. – И там она заведет друзей.

– А как насчет этого лета? Не будет же она сидеть дома взаперти с воображаемыми друзьями.

– А какой у нас выход?

Я видел только один. И он был прямо за воротами Бейнберри Холл.

– Думаю, надо пригласить к нам девочек Дитмер, – сказал я.

– Типа как на праздник?

Это было бы правильным решением, если бы их предыдущая игра прошла хорошо. Но так как Ханна была властной, а Мэгги застенчивой, они не получили столько удовольствия, сколько должны – или могли – получить. Чтобы по-настоящему сблизиться, им нужно было нечто большее, чем очередная вялая игра в прятки.

– Я подумывал позвать их на ночевку, – сказал я.

– Обеих девочек? – спросила Джесс. – Тебе не кажется, что Петра для этого уже слишком взрослая?

– Нет, если мы ей заплатим за работу няни. Она присмотрит за Мэгги с Ханной, а мы, моя дорогая, наконец-то сходим на нормальное свидание.

Я снова поцеловал ей плечо. А потом основание ее шеи. Джесс растаяла в моих руках.

– Когда ты все так расписал, ну как тут девушке отказать?

– Супер, – сказал я, притягивая ее ближе. – Я позвоню завтра Эльзе.

Дело было решено. Мэгги первый раз будет ночевать с подругами.

Это оказалось решением, о котором мы все трое потом пожалеем.

Глава восьмая

Вечером мне пишет Элли.

«Просто проверяю. Как там дом?»

«У него есть потенциал», – отвечаю я.

Элли отправляет мне смайлик с большим пальцем и «Призраков нет, как я понимаю».

«Ни одного»

Но здесь много такого, что меня напрягает. Например, человек, стоявший за домом прошлой ночью. Или люстра, которая волшебным образом сама включилась. Это меня так напугало, что я позвонила Дэйну и спросила, был ли он в доме, пока меня не было. Он клялся, что нет.

А потом еще все эти слова Брайана Принса, из-за которых я сижу на кухне с Книгой и папиными фотографиями из полароида, разложенными, как столовые приборы. Я листаю Книгу, ища намеки на то, что Брайан действительно был прав, хотя и его инсинуации, что папа был вовлечен в какие-то предосудительные отношения с Петрой, были неправильными и, если честно, отвратными.

Вскоре после того, как мама вышла замуж за Карла, мы с папой отправились в Париж. Я не хотела туда ехать. Мне тогда исполнилось четырнадцать – в этом возрасте ни одна девушка не хочет, чтобы ее видели с кем-то из родителей. Но я знала, что папа не очень хорошо отреагировал на решение моей матери снова выйти замуж и что ему эта поездка нужна была больше, чем мне.

Мы уехали за несколько месяцев до того, как я наконец перестала задавать вопросы о Книге, зная, что никогда не получу прямого ответа. Я спросила об этом только один раз за все время поездки – еще одна из моих неожиданных атак, на этот раз перед «Моной Лизой» – и получила стандартный папин ответ. Вот почему одна из вещей, которую я помню больше всего из поездки, кроме крок-месье и мечтательного, кокетливого официанта по имени Жан-Поль – это редкий момент честности во время вечернего пикника в тени Эйфелевой башни.

– Как думаешь, ты женишься снова, как мама? – спросила я.

Папа задумчиво продолжал жевать багет.

– Наверное, нет.

– Почему?

– Потому что я всегда любил только твою маму.

– И ты до сих пор ее любишь?

– Вообще-то, люблю, – сказал папа.

– Тогда почему вы развелись?

– Иногда, Мэгз, пары проходят через что-то настолько ужасное, что даже любовь не может это исправить.

После этого он замолчал и разлегся на траве, наблюдая за тем, как солнце медленно садится за Эйфелевой башней. Хотя я и понимала, что он говорил о Книге, я не посмела спрашивать об этом. Он и так уже мне открылся. Я не хотела давить на него.

Может, если бы я спросила, то в конце концов получила бы честный ответ.

Я кладу книгу и беру снимки, уделяя особое внимание тем, на которых изображена Петра. На первый взгляд они вполне невинны. Просто девочка-подросток. Но чем дольше я на них смотрю, тем более стремные там появляются оттенки. На снимке, сделанном на кухне, ни Петра, ни моя мама не реагируют на камеру, что придает фотографии жуткое ощущение вуайеризма. Снимок был сделан до того, как объект понял, что его кто-то снимает.

Еще хуже фотография с ночевки. Петра занимает почти все внимание. Настолько, что нас с Ханной там почти и не видно. В отличие от снимка на кухне, Петра знает, что ее фотографируют – и ей это нравится. Ее поза с рукой на бедре и задранной ногой походит на пинап сороковых годов. Даже похоже, что она флиртовала с фотографом, которым в данном случае должен был быть мой папа.

Я швыряю фотографии на стол лицом вниз, разочарованная, что поддалась на эти сплетни.

За мной звенит один из колокольчиков на стене.

Один громкий звонок.

От этого звука я вскакиваю со стула, который опрокидывается и падает на пол. Я прижимаюсь к столу, его край упирается мне в поясницу, пока я разглядываю колокольчики. На кухне тихо, если не считать стука моего сердца – громкая барабанная дробь, доносящаяся из глубины моей груди.

Я хочу верить, что ничего не слышала. Что это был один из тех странных слуховых глюков, которые испытывает каждый. Как звон в ушах. Или когда вам кажется, что вы слышите свое имя в толпе, а оказывается, что это просто шум.

Но грохот моего сердца дает мне понять, что я ничего не придумала.

Один из колокольчиков только что звенел.

Что приводит меня к единственному, неоспоримому факту – в доме есть кто-то еще.

Я крадусь, не сводя глаз с колокольчиков на тот случай, если один из них снова зазвонит. Пятясь назад, я добираюсь до разделочного стола, мои руки слепо скользят по его поверхности, пока я не нахожу то, что ищу.

Держатель с шестью ножами.

Я хватаю самый большой – разделочный нож с двадцатисантиметровым лезвием. Мое отражение дрожит в сияющей стали.

Я выгляжу испуганной.

Я и правда испугана.

Держа нож перед собой, я выползаю из кухни и поднимаюсь по ступенькам в главную часть дома. Только оказавшись в большой комнате, я слышу музыку. Четкая, почти мечтательная мелодия, которую я узнала бы даже без слов, плывущих откуда-то сверху.

«Тебе шестнадцать, но почти семнадцать…»

Мое сердце, которое еще секунду назад безумно грохотало, резко застывает, отчего песня звучит еще громче.

«Детка, пора задуматься».

Я иду через зал на таких онемевших ногах, что кажется, будто я плыву. Когда я дохожу до передней части дома, я замечаю, что люстра качается. Как будто кто-то топает по полу этажом выше.

«Лучше приготовься…»

У меня есть два варианта – бежать или дать отпор тому, кто бы ни был в доме. Я хочу бежать. Мое тело умоляет меня об этом, настойчиво дергаясь. Но я решаю дать отпор, хотя это и не самое умное решение. Бегство приводит лишь к новым вопросам. И только встреча лицом к лицу приводит к ответам.

«…будь умной…»

Приняв решение, я начинаю бежать, не давая моему телу шанса запротестовать. Я мчусь вверх по лестнице мимо коридора на втором этаже, еще на лестничный пролет. Я все еще бегу, когда оказываюсь на третьем этаже, дверь в кабинет закрыта и маячит передо мной.

«…и осторожной…»

Я несусь к двери, крепко сжимая нож, и на ходу издаю пронзительный крик. Отчасти это самозащита. Так я пытаюсь застать врасплох того, кто внутри. А остальное – страх, вырывающийся из меня так же, как я врываюсь в комнату.

«Детка, ты на краю пропасти».

В кабинете пусто, хотя и свет включен, а проигрыватель на столе орет на полной громкости.

«Тебе шестнадцать…»

Я с щелчком отодвигаю иглу и, все еще с диким пульсом, осматриваю комнату, чтобы убедиться, что она действительно пуста. Кто бы здесь ни был, он ушел сразу же, как только включил проигрыватель, а в колокольчик позвонил на выходе.

А это значит, что сюда забрался упырь. Какой-то сопляк, который прочитал Книгу, услышал, что я вернулась, и теперь хотел воссоздать оттуда сцену.

Единственная ошибка в моей теории заключается в том, что я закрыла и заперла ворота после ухода Брайана Принса. И еще я закрыла и заперла входную дверь, когда вернулась домой. Если это был фанат-приколист «Дома ужасов», то как он попал внутрь?

Этот вопрос исчезает, когда я снова смотрю на стол и замечаю неладное.

Прямо как нож для писем в гостиной, плюшевый мишка, которого мы с Дэйном нашли в шкафу, тоже пропал.

1 июля

День 6

– Он говорит, что мы тут умрем.

До этого момента день был примечателен тем, что был ничем не примечателен. Ни звенящих колокольчиков, ни бродячих змей, ни новых, пугающих открытий. Если в 04:54 и раздался глухой удар, то я его проспал. Это был просто обычный день. Первый в Бейнберри Холл.

И потом моя дочь произнесла эти слова, и все пошло к черту.

Я немедленно позвал Джесс, зная, что эту работу лучше выполнять нам обоим. Но даже тогда я не был уверен, что нам делать. Один из воображаемых друзей моей дочери говорил ей, что она умрет. Такого не писали ни в одном руководстве по воспитанию детей.

– Мистер Тень ненастоящий, – сказала Джесс, забираясь в кровать и обнимая Мэгги. – И он не призрак. Он всего лишь плод твоего воображения, и злой голос говорит тебе неправду.

Это Мэгги не убедило.

– Но он настоящий, – сказала она. – Он выходит по ночам и говорит, что мы умрем.

– А остальные твои друзья тоже такое говорят?

– Они не мои друзья, – сказала Мэгги так, что мое сердце надломилось. Она буквально говорила нам, что у нее нет друзей. Даже воображаемых. – Это просто люди, которые заходят в мою комнату.

– И сколько людей ты видела? – спросила Джесс.

– Троих, – Мэгги стала считать их на пальцах. – Есть мистер Тень. И девочка без имени. И мисс Медноглазая.

Мы с Джесс беспокойно переглянулись. Что бы это ни было, это ненормально.

– Мисс Медноглазая? – переспросил я. – Почему ты ее так называешь?

– Потому что у нее на глазах лежат медные монетки. Но она все равно видит. Она смотрит на нас прямо сейчас.

Мэгги показала на угол возле шкафа с наклонной дверцей. Я видел лишь пустоту там, где наклонный потолок начинал резко опускаться. Джесс тоже ничего не видела, потому что сказала:

– Там никого нет, зайка.

– Есть! – воскликнула Мэгги, снова чуть ли не плача. – Она смотрит прямо на нас!

Она была так убедительна в своей уверенности, что я продолжал смотреть в угол, ища там тени, тщетно выискивая что-то такое, чего я не мог видеть, но зато могла моя дочь, даже если это и было только в ее воображении.

И потом я услышал шум.

Тук.

Он донесся откуда-то из коридора. Один стук по деревянному полу.

– Какого черта это было? – сказала Джесс.

– Я не знаю.

Тук.

На этот раз звук был громче. Как будто то, что его издавало, подвинулось на пару метров по коридору, ближе к спальне Мэгги.

Тук-тук.

И еще громче, второе звучало громче первого.

– Как думаешь, это трубы? – спросила Джесс.

– Если и так, то почему мы их раньше не слышали?

Тук-тук-тук.

На этот раз трижды, и звук нарастал до тех пор, пока не раздался прямо за дверью.

Мэгги прижалась к матери, ее широко раскрытые глаза не мигали.

– Это мистер Тень, – сказала она.

– Мэгги, прекрати, – успокоила ее Джесс. – Он ненастоящий.

Мистер Тень, возможно, и не был настоящим, но стук определенно был. Единственное объяснение, которое пришло мне в голову, было самым очевидным: в Бейнберри Холл проник незваный гость.

– В доме кто-то есть, – прошептал я.

Теперь шум был непрерывным потоком, ужасно громким и близким. Казалось, он прошел прямо мимо двери спальни, хотя никакого движения за ним не следовало.

Тук-тук-тук-тук-тук-тук.

Звук начал удаляться, продолжая двигаться по коридору, по-видимому, направляясь к лестнице, ведущей на третий этаж.

Я вскочил с кровати, намереваясь за ним последовать.

– Оставайтесь с Мэгги здесь.

Джесс запротестовала.

– Юэн, подожди…

Если она и сказала что-то еще, я этого не услышал. К тому времени я уже бежал по коридору, пытаясь найти источник этого…

Тук-тук-тук-тук-тук.

Я осмотрел весь коридор. Там ничего не было. Уж точно ничего такого, что могло бы вызвать настолько странные звуки…

Тук-тук-тук-тук.

Звук стал тише, будто он переместился в другое крыло дома. Я услышал последний тук перед тем, как все полностью затихло, и я остался в тихом коридоре.

Но долго это не продлилось.

Через пару секунд я услышал кое-что другое.

Музыку.

Прямо надо мной.

«Тебе шестнадцать, но почти семнадцать…»

Я помчался вверх по ступенькам на третий этаж, перепрыгивая сразу через две. Когда впереди замаячила дверь в кабинет, я увидел, что она закрыта, а под ней виднелась тонкая полоска света.

«Детка, пора задуматься».

Я знал, что должен развернуться, но было уже слишком поздно. Кто бы ни был за этой дверью, он уже слышал, что я иду. Кроме того, инерция заставляла меня двигаться. Вверх по остальным ступеням, через дверь, в кабинет.

«Лучше приготовься…»

Как и той ночью, в кабинете было пусто. Там были только я, проигрыватель и чертова пластинка, которая все крутилась, и крутилась, и крутилась.

«…будь умной…»

Я выключил ее, песня замедлялась, пока пластинка медленно останавливалась. А потом я осмотрел кабинет, задумываясь, куда мог деться нарушитель.

И как он издавал те стуки.

И произойдет ли это снова.

Потому что однажды это уже было. Две ночи назад, когда я услышал пластинку первый раз. Это были не Джесс, не Мэгги и не чертова мышь.

Осознание того, что в наш дом вломились уже дважды, потрясло меня. Трясущимися руками я снял пластинку с вертушки и засунул ее в картонный чехол. Я не собирался давать нарушителю шанс поставить ее в третий раз. Затем я вынул проигрыватель из розетки и положил его обратно в чемодан. Оба чемодана вернулись обратно в шкаф, где я их и нашел.

И потом я спустился, чтобы позвонить в полицию.

* * *

Женщина-полицейский, которая пришла к нам домой, офицер Тесс Олкотт, была так молода, что я сначала не поверил, что она полицейский. Она выглядела так, словно только что закончила школу скаутов, не говоря уже о полицейской академии. Офицер Олкотт, вероятно, часто такое испытывала, потому что представила себя с грубостью, которая чувствовалась вынужденной.

– Что-то забрали? – спросила она, ее ручка врезалась в крошечный блокнот в ее руках. – Какие-то ценности? Может, вы не досчитались денег?

– Ничего из того, что мы заметили, – сказал я. – Но здесь много не наших вещей. Они достались нам вместе с домом. Поэтому тут может недоставать чего-то из того, что мы не знаем.

Мы втроем сидели в гостиной, я и Джесс примостились на краешке дивана, слишком нервничая, чтобы расслабиться. Офицер Олкотт сидела напротив нас, оглядывая комнату.

– Кертис Карвер и его жена были владельцами этого дома до вас, так? – спросила она.

– Да, – ответила Джесс. – Вы думаете, это может быть как-то связано с проникновением?

– Я не вижу для этого никаких причин.

Я удивленно на нее покосился.

– Тогда почему вы спрашиваете?

– Чтобы я могла проверить наши записи и посмотреть, не было ли взломов, когда они здесь жили. Как злоумышленник проник внутрь? Я полагаю, входная дверь была не заперта?

– Нет, – сказал я. – Я запер ее перед тем, как подняться наверх, когда укладывал дочь спать, и она все еще была заперта после того, как злоумышленник ушел.

– Значит, он проник сюда через окно?

– Они все были закрыты, – сказала Джесс.

Офицер Олкотт, которая записывала все это в свой блокнот, внезапно подняла голову, ее ручка замерла на бумаге.

– Вы уверены, что здесь вообще был злоумышленник?

– Мы слышали шум, – сказал я, понимая в тот момент, каким нелепым я кажусь. Как ребенок. Такой же напуганный и изобретательный, как Мэгги.

– Многие дома издают шумы, – сказала офицер Олкотт.

– Но не такие, – я попытался описать стук, который раздавался в коридоре, и дошел до того, что постучал по полу гостиной, пытаясь воспроизвести его. Когда офицер, казалось, не была убеждена, я добавил. – И еще была музыка. Кто-то включил проигрыватель в моем кабинете. Такое уже дважды случалось.

Офицер Олкотт повернулась к Джесс.

– Вы слышали звук проигрывателя?

– Нет, – Джесс виновато посмотрела на меня. – Ни в первый раз, ни во второй.

Записная книжка и ручка вернулись в передний карман формы офицера Олкотт.

– Послушайте, народ, – сказала она, – если ничего не было взято, и нет никаких признаков взлома, и только один из вас что-то слышал…

– Мы оба слышали стук, – вмешался я.

Офицер Олкотт подняла руку, пытаясь успокоить меня.

– Я не совсем понимаю, чего вы от меня хотите.

– Можете нам поверить, – раздраженно сказал я.

– Сэр, я вам правда верю. Я верю, что вы что-то услышали и подумали, что это был злоумышленник. Но для меня это звучит так, будто то, что вы услышали, не было тем, что вы подумали, что услышали.

Тогда я немного понял раздражение Мэгги, когда мы говорили о ее воображаемых друзьях. Когда тебе не верят – это невыносимо. Только в моем случае то, что я говорил, было правдой. Все это случилось.

– Так нам просто ждать, пока это снова произойдет?

– Нет, – сказала офицер Олкотт. – Вы должны быть умными и бдительными и позвонить нам в следующий раз, когда увидите что-нибудь подозрительное.

Ее выбор слов не остался незамеченным.

Увидите что-нибудь подозрительное. Не услышите.

Офицер Олкотт удалилась, приподняв шляпу и кивнув головой, оставив нас с Джесс наедине. Я справлялся единственным известным мне способом – осмотрел дом на наличие припасов, чтобы создать импровизированную систему безопасности.

Пачка карточек.

Несколько катушек ниток.

Коробка с мелом.

– Еще раз, зачем нам все это? – спросила Джесс, когда я оторвал кусок от карточки.

– Чтобы увидеть, пробирается ли кто-то в дом, – я засунул кусок бумаги между дверью и рамой, чтобы она выпала при открытии двери. – Если это так, то так мы поймем, где он именно.

Я нарисовал мелом тонкую линию на полу перед дверью. После этого я протянул нитку поперек дверного проема на уровне щиколотки. Если кто-нибудь войдет, я сразу увижу. Нитка оборвется, и мел будет размазан.

– И в скольких местах ты будешь это делать? – спросила Джесс.

– В передней двери и у каждого окна, – ответил я.

К тому времени как я лег спать, каждое открытое окно в доме было затянуто ниткой, а под подоконником торчал маленький листок карточки.

Кем бы ни был нарушитель, я был готов к его следующему визиту.

Или так я думал.

Как оказалось, я не был готов ни к чему из того, что нас ждало.

Глава девятая

Я все еще смотрю на этот пустой участок стола, и тут что-то еще привлекает мое внимание. Краем глаза я замечаю движение в одном из окон кабинета. Бросившись к окну, я вижу темную фигуру, исчезающую в лесу позади дома.

Мгновение, и я снова бегу, повторяя свой маршрут в обратном направлении. Вниз по лестнице, через пролет, еще вниз по лестнице. По пути к входной двери я задерживаюсь, чтобы взять фонарик из коробки с припасами в большой комнате.

И вот я уже на улице, бегу вокруг дома и буквально врезаюсь в лес. Здесь кромешная тьма, лунный свет затмевают деревья. Я включаю фонарик. Луч дрожит на земле передо мной, вылавливая случайные красные ягоды.

– Я знаю, что ты тут! – кричу я во тьму. – Я тебя видела!

Никакого ответа. Но я его и не жду. Я просто хочу, чтобы нарушитель знал, что я его видела. Надеюсь, это предотвратит новый подобный визит.

Я продолжаю идти сквозь лес, из-за склона холма мой шаг становится быстрее. Вскоре я уже оказываюсь на кладбище домашних животных, бугристые надгробные камни сияют белым в свете фонарика. Я пробегаю мимо могил и приближаюсь к каменной стене у подножия холма. В темноте она пугает – десять футов высотой и толщиной с крепостную стену.

Рядом с ней я кажусь крохотной, что должно обнадеживать. Через такую преграду никто не перелезет. По крайней мере без лестницы. Но это осознание наводит на тревожный вопрос: как этот упырь попал на мою территорию?

Ответ приходит через минуту, когда я решаю вернуться домой, пройдя сначала вдоль стены к главным воротам. Я прохожу всего лишь около пятидесяти ярдов, а потом вижу разломанную часть стены. Это не очень большая дыра. Просто обвал шириной где-то в фут, будто кто-то пальцем проделал дырку в мягком масле. Чтобы пробраться сквозь нее, мне нужно повернуться и пролезть боком. Как только я оказываюсь на другой стороне – и больше официально не на территории Бейнберри Холл – я мельком вижу заднюю часть коттеджа сквозь деревья. Его отделка, желтая в дневное время, выглядит белой в лунном свете. Одно окно горит. За ним мерцает зелено-голубой экран телевизора.

Коттедж принадлежит либо Дэйну, либо Дитмерам. Я не знаю, кто живет по какую сторону дороги. Полагаю, мне придется это выяснить, так как случайный вход в мою собственность находится недалеко от их заднего двора.

Хотя не то чтобы Дэйну или Ханне Дитмер пришлось бы так пролезать ко мне домой. У них обоих есть ключи и от ворот, и от дома. Они могут спокойно войти, когда захотят.

Это наводит на мысль, что тот, кто был в доме, приходил и уходил этим путем. Им нужно было всего лишь пролезть через пролом в стене. Самое трудное, насколько я могу судить, – это знать о существовании такового. И меня бы не удивило, если бы многие люди в Бартлби и за его пределами обладали этим знанием.

Я возвращаюсь к дому, ускоряя шаг. Мне резко кажется, что сейчас придут еще упыри, и мне нужно их остановить. Вернувшись в дом, я хватаю нож и обыскиваю весь дом, несмотря на охватывающий меня страх. Я открываю каждую дверь, не зная, что увижу за ней. Щелкая каждым выключателем и предвкушая худшее за эту наносекунду темноты до того, как зажигается свет.

Бейнберри Холл оказывается пустым.

Как долго – без понятия.

И поэтому я заимствую страничку из папиной книги.

Буквально.

Я вырываю страницу прямо из Книги на кухонном столе и рву ее на мелкие кусочки. Это очень приятно. Я никогда раньше не портила ни одного экземпляра Книги, и такое удовлетворение заставляет меня пожалеть, что я не начала это делать много лет назад.

Я думаю о папе, когда просовываю клочок бумаги в щель входной двери, гадая, удивился бы он, если бы увидел, что я делаю то, о чем он пишет в Книге. Скорее всего, нет. Я подозреваю, что он был бы разочарован, что я нарушила свое обещание никогда не возвращаться в Бейнберри Холл.

Я изо всех сил старалась не разочаровать его. Хотя к девяти годам я уже считала его лжецом, я все еще искала его одобрения на каждом шагу. Может, это было вызвано каким-то предположением, что, если я достаточно себя проявлю, он в конце концов сочтет меня достойной знать правду о Книге. Или, может, это просто типичное поведение ребенка из неполной семьи. Поскольку я знала, что никогда не буду соответствовать высоким стандартам мамы, я стремилась к гораздо более низкой планке моего папы.

Это не значит, что он был плохим отцом. Он был хорошим, во многих аспектах даже лучшим, и не потому, что баловал меня как только мог. Он был внимательным и добрым. Он никогда не говорил со мной свысока, как мама. И он никогда-никогда не смел меня недооценивать.

Когда я росла, он давал мне списки книг, чтобы прочитать, фильмов, чтобы посмотреть, и альбомов, чтобы послушать. И там были вещи, которые не каждый может посоветовать подростку. Фильмы Бергмана. Музыка Майлса Дейвиса. Толстой, Джойс и Пинчон. Каждое из этих имен говорит о том, что он считал меня способной к открытому мышлению, к тому, что я смогу расширить свои горизонты. И хотя меня совсем не интересовали джаз и «Радуга земного тяготения», я старалась изо всех сил оценить его вкусы. Мой отец верил в меня, и я не хотела его подводить.

И все же я его разочаровала. Когда пошла в колледж и решила учиться на дизайнера, а не на журналиста или филолога, и тем самым разрушила его мечты о том, что в семье будет еще один писатель. Когда я бросила скучную, но стабильную работу дизайнера, на которую я устроилась после выпуска, чтобы начать свой бизнес с Элли.

С этого момента начался период взлетов и падений, который продолжался до самой папиной смерти. Однажды он сказал мне, что наши отношения похожи на розы. Красивые, да, но с шипами. Я же сравниваю их с погодой. Они постоянно менялись. То ледяные ливни. То теплые бризы. Месяцы, когда мы разговаривали почти каждый день, и долгие отрезки белого шума.

В основном виновата была я – каждая фаза диктовалась моим отношением к Книге. Если мне удавалось прожить месяц-другой без упоминаний о «Доме ужасов», то я обращалась с папой, как с лучшим другом. Но когда мы с Книгой неизбежно сталкивались – как в тот раз, когда на меня напал репортер бульварной газеты из-за двадцатилетия Книги – я становилась холодной, даже озлобленной.

Тем временем папа начал отдаляться от мира, закрываясь в своей квартире с любимыми книгами и классическими фильмами. Некогда вездесущий субъект всех интервью, все желали записать его цитаты обо всем подряд, от сверхъестественного до издательской индустрии, теперь он отрезал себя от всех средств массовой информации. Долгое время я думала, что он устал жить со своей ложью и больше не хочет иметь с ней ничего общего. Его переписка с Брайаном Принсом свидетельствует об обратном.

Наши отношения изменились, когда он заболел. Его рак был агрессивен, вонзая свои зубы быстро и безостановочно. У меня больше не было времени на мелочность. Мне нужно было быть рядом с ним, где я и была до самого конца.

К полуночи из входной двери и из каждого окна торчат клочки Книги.

Я иду к себе в комнату.

Я запираю дверь.

Я кладу нож, который носила с собой, на тумбочку возле кровати.

Мои последние действия этой ночью – принять Валиум, забраться под одеяло и попытаться заснуть, хотя я уже знаю, что это будет нелегко, если вообще возможно.

2 июля

День 7

Я не спал всю ночь. Минуты протекали, складываясь в часы, а я лежал без сна, уставившись в потолок и гадая, когда и как кто-то смог сюда проникнуть. Ночь была полна звуков, хотя все они были невинны. Но это не мешало мне думать, что каждый из них означал, что сюда в очередной раз вернулся нарушитель. Я подумал о каменной стене и железных воротах в конце подъездной аллеи и о том, как я когда-то насмехался над ними. Теперь мне хотелось, чтобы они были выше.

К тому времени, когда ночная тьма начала рассеиваться, превращаясь в рассвет, мои мысли обратились к другому.

Бум.

Вот оно.

Я посмотрел на часы: 04:54. Как раз по расписанию.

Отказавшись от мысли поспать, я тихонько выскользнул из постели, чтобы не разбудить Джесс и Мэгги, которая снова спала с нами. Я прокрался вниз, и меня сразу же встретила горящая люстра – факт, который казался невозможным. Накануне, перед тем как лечь спать, я специально убедился, что она выключена.

Опасаясь, что в дом снова вернулся нарушитель, я поспешил к входной двери. Нить оставалась натянутой. Линия мела на полу – нетронутой. Между дверью и косяком все еще торчал кусочек карточки.

Уверенный в том, что к двери никто не прикасался, я спустился на кухню, сварил очень крепкий кофе и налил его в кружку размером примерно с миску супа. Сделав несколько глубоких глотков и кое-как продрав глаза, я вернулся в остальную часть дома и методично проверил все окна. Они были такими же, как и дверь – абсолютно нетронутыми.

Здесь никого не было.

Никого, кроме нас, цыплят.

Моя бабушка так говорила в детстве, когда я и мои двоюродные братья играли в прятки в огромном сарае за ее домом. Поскольку я был самым младшим и самым маленьким, именно бабушка пряталась со мной, прижимая меня к себе, сжавшись за тюками сена или в темных закутках, где всегда пахло кожей и моторным маслом. Когда кто-то из моих братьев приходил проверить, нет ли там кого-нибудь, бабушка всегда отвечала: «Никого, кроме нас, цыплят!»

Закончив проверку, я вернулся на кухню и взял свою кружку с кофе. Сделав глоток, я заметил, что столешница покрыта белой пылью. Среди них лежали небольшие куски серого щебня.

И тут я почувствовал.

Что-то внутри кружки.

Маленькое и тонкое.

Оно задело мою верхнюю губу, а потом оцарапало передние зубы, скользкое и отвратительное на вкус.

Я отдернул кружку ото рта. Кофе, который я не смог проглотить, потек по подбородку. А то, что я все-таки проглотил, поднялось обратно в булькающем, удушливом кашле.

Я заглянул в кружку. По поверхности кофе пробежала круговая рябь и ударилась о край кружки. Я наклонил кружку, и существо внутри выплыло на поверхность – скользкое мерцание серого поднималось и опускалось в грязно-коричневой жидкости.

Я уронил кружку и попятился от стола, когда кофе начал вытекать. Верхом на волне, словно маленький морской змей, выброшенный на берег, сидел детеныш змеи.

Он извивался вдоль стола, прокладывая извилистую дорожку сквозь пролитый кофе. Я уставился на него, ошеломленный и полный отвращения. Мой желудок скрутило так сильно, что мне пришлось зажать рот рукой.

Подняв глаза, я увидел дыру в потолочной штукатурке размером примерно с рюмку. Еще два змееныша проскользнули сквозь нее и упали на стол. Их приземление прозвучало так, словно две огромные капли дождя ударились о лобовое стекло.

Я попытался найти что-нибудь, куда их можно положить. Чашу. Контейнер. Что угодно. Я рылся в шкафу, повернувшись спиной к столу, когда что-то еще приземлилось с отвратительным шлепком.

Я медленно обернулся, боясь смотреть, хотя уже знал, что там увижу.

Четвертую змею.

Не детеныша.

Взрослая, более фута длиной, она приземлилась на спину, обнажив живот, красный, как помидор. Она перевернулась, и я увидел две полосы цвета ржавчины, бегущие по ее спине – точно такие же, как на той змее, которую я нашел в Комнате Индиго в день нашего переезда.

Большая змея проползла мимо детенышей сразу же к перевернутой кофейной кружке, пытаясь заползти внутрь. Она зашипела. От злости или страха, я не знал.

Я все еще смотрел на нее, парализованный страхом, когда еще два детеныша упали с потолка на стол, как дождь.

Я посмотрел на дыру в потолке, где седьмая змея – еще одна взрослая – высовывалась наружу головой вперед. Она попыталась повернуть назад, наклоняя тело к потолку, но это только ускорило ее скольжение из отверстия.

Когда она приземлилась – еще один шлепок, словно шар с водой, попавший в цель – стол задрожал. Кусочки штукатурки с потолка падали, как конфетти. К тому времени большинство детенышей змей уже свалились с края стола и расползались во все стороны. Один из них подполз прямо ко мне, заставив меня вскарабкаться на разделочный стол.

Сверху, с потолка, донесся мощный рвущийся звук. Трещины расползались по его поверхности зигзагами, как молнии. Стоя на столе, я вжался в ряд шкафов, и в этот момент массивный кусок потолка обрушился на обеденный стол.

Клубящееся облако пыли заполнило кухню. Я закрыл глаза и закрыл рот руками, останавливая крик, который уже рвался из горла. Меня ударила волна пыли. Она была шершавой, как песок. Маленькие кусочки прилипали к моей коже и покрывали волосы.

Когда я снова открыл глаза, пыль все еще оседала, постепенно открывая вид на повреждения, от которых сводило все внутренности. Прямоугольное отверстие в потолке. Такой же кусок на столе, только разбитый на несколько более мелких кусочков.

И еще змеи.

Десяток. Может, больше.

Они приземлились как единое целое – извивающийся, шипящий клубок змей, такой большой, что я боялся, стол рухнет под этим весом. Через несколько секунд они распутались и потекли наружу.

Через стол.

На пол.

Еще парочка отставших упали с потолка, подняв маленькие клубочки пыли.

Крик, который я так отчаянно сдерживал, наконец-то вырвался наружу и эхом отскакивал от кухонных стен.

Я кричал Джесс.

Я кричал о помощи.

Я кричал с такими звуками, на которые я даже не знал, что способен, потому что только так я мог выразить мою панику, отвращение и страх.

Когда все затихло – оседая так же постепенно, как пыль с потолка – я понял, что никакие крики не помогут в этой ситуации. Мне придется спрыгнуть со стола и бежать. Другого выхода не было.

Издав еще один вопль, я прыгнул. Мои босые ноги коснулись пола, и змеи вокруг встали на дыбы. Одна напала на меня. Ее клыки зацепились за край моих пижамных штанов, застряли в ткани и тянули, пока не прорвали насквозь.

Другая нацелилась на мою правую ногу. Я отскочил как раз вовремя, и она не успела меня укусить, но тогда третья змея зашипела на левую ногу. Она тоже промахнулась.

Так я и пересек кухню – прыгая по полу, как кролик. В какой-то момент я наступил на змею, когда приземлился. Детеныш. Его тело тошнотворно извивалось под моей ногой.

И вот я оказался на ступеньках, поднимаясь, когда Джесс и Мэгги спускались. Они услышали мои крики и побежали на помощь.

Лучше бы они ничего не слышали.

Потому что это означало, что теперь они тоже увидели этот ужас на кухне.

Мэгги закричала, когда увидела змей, почти как я. Джесс издала испуганное бульканье. Я подумал, что ее сейчас стошнит, поэтому схватил за руку и потащил вверх по лестнице, прежде чем это произойдет. Другой рукой я схватил Мэгги, которая стояла в нескольких шагах позади нее.

Мы вместе поднялись по ступенькам и побежали через столовую. Джесс и Мэгги ждали на крыльце, а я пошел в спальню за ключами, бумажником и кроссовками.

Затем мы втроем сбежали из дома, не зная, куда идем, но зная, что не можем оставаться внутри.

Спустя две недели мы сделали то же самое.

Только в тот раз мы не вернулись.

Глава десятая

Сейчас середина ночи, и я лежу в кровати – не сплю, но и не бодрствую.

У моего папы была для этого особая фраза.

В серости.

Так он называл тот потусторонний мир между сном и явью.

И вот, я в серости.

Или по крайней мере мне так кажется.

Может, я сплю, потому что в этой мутной серости я слышу, как открываются двери шкафа.

Я открываю глаза, поднимаю голову с подушки и смотрю на шкаф у стены напротив кровати.

Двери и правда открыты. Совсем чуть-чуть. Темная щель, через которую я могу заглянуть в шкаф.

И внутри мужчина.

Смотрит.

Глаза немигающие.

Губы сжаты.

Мистер Тень.

«Это нереально», – повторяю я в своей голове, как мантру. – «Это нереально. Это нереально».

Но мистер Тень все еще там, таится во тьме. Не двигается. Просто смотрит.

Затем двери шкафа открываются, и вот он уже у кровати, наклоняется ко мне, хватая мои запястья, и шипит:

– Ты тут умрешь.

Мои глаза резко распахиваются – на этот раз по-настоящему. Я сажусь в кровати, из моего горла рвется испуганный вопль. Я в панике бросаю взгляд на шкаф. Его двери закрыты. Нет никакого мистера Тень. Это был всего лишь сон.

Нет, это не сон.

Ночной кошмар.

И он остается со мной, когда я встаю с кровати и на цыпочках подхожу к шкафу. Хотя я и знаю, что веду себя как параноик и это просто нелепо, я все равно прижимаю ухо к одной из дверей, прислушиваясь к намеку на шум изнутри.

Там ничего нет.

Я это знаю.

Если бы я думала иначе, то это бы делало меня такой же легковерной, как Венди Дэвенпорт и другие люди, которые верят Книге.

И все же страх сжимает мою грудь, когда я чуть приоткрываю дверь. Я говорю себе, что это бдительность заставляет меня заглянуть внутрь. Кто-то вломился в дом прошлой ночью, и стоит убедиться, что он не вернулся, кто бы это ни был.

Но я-то себя знаю.

Я проверяю, нет ли там мистера Тень.

Внутри шкафа я вижу лишь платья, которые все еще висят в темноте. Они становятся ярче, когда я открываю двери шире и на них льется сероватый свет из окон спальни.

Шкаф пуст. Разумеется.

Но кошмар все равно не забывается. До такой степени, что я решаю начать свой день, хотя сейчас даже не рассвело. Но даже в ванной каждый стон скрипучих труб, казалось бы, предвещает приближение мистера Тень. Каждый раз, когда я закрываю глаза из-за потока воды, я ожидаю увидеть его передо мной, когда открою их.

Что меня так сильно беспокоит в этом кошмаре, так это то, что он не был похож на кошмар. У него было ощущение реально пережитого. Чего-то реального.

Воспоминание.

Точно такое же, как то, где мы с папой красили кухню.

Но этого не может быть.

Я не могу помнить того, чего никогда не было.

А это значит, что я вспоминаю именно Книгу. Неплохая теория, если бы мой отец не написал ее от первого лица. Читатель видит все только его глазами, а я слишком много раз читала «Дом ужасов», чтобы знать наверняка, что папа не писал такую сцену.

Конечно, я выхожу из душа невредимой и спускаюсь вниз. Клочок бумаги все еще торчит в передней двери. Как и во всех окнах.

Никто ничего не трогал.

Я здесь одна.

Никого, кроме нас, цыплят.

Когда Дэйн приходит в восемь, я уже пью третью чашку кофе. Кофеин делает меня еще более нервной. И подозрительной. В глубине души я знаю, что Дэйн не имел никакого отношения к событиям прошлой ночи. И все же, когда я вижу, как он входит в Бейнберри Холл, не нуждаясь в том, чтобы я отпирала ворота и входную дверь, я вспоминаю участок недостающей стены и коттедж сразу за ним. А еще стоит подумать о проигрывателе. Больше никто не знал, что мы нашли его вчера. Только я и Дэйн, который настоял на том, чтобы перетащить его на стол.

– Какой коттедж ваш? – спрашиваю я его. – Желтый или коричневый?

– Коричневый.

Это значит, что вчера я видела дом Дитмеров. Дом Дэйна находится на другой стороне дороги.

– А теперь у меня есть вопрос, – говорит он, оглядывая чашку кофе в моих руках. – Есть ли еще и могу ли я себе налить?

– Там еще полкофейника, и все ваше.

Когда мы спускаемся на кухню, я наливаю кофе в гигантскую чашку и отдаю ее Дэйну.

Он делает глоток и спрашивает:

– Почему вы спросили о моем коттедже? Вы хотели ко мне зайти?

Я замечаю флирт в его голосе. Его невозможно пропустить. На этот раз, в отличие от ночи моего приезда, это не так удивительно. И не так излишне. Но выбор времени определенно мог быть и лучше. У меня есть более насущные проблемы.

– Прошлой ночью кто-то вломился в дом, – говорю я.

– Серьезно?

– Серьезно.

Я пересказываю события прошлой ночи, не упуская никаких подробностей. Он слышит все – про колокольчик, про музыку, про пропавшего медведя, про меня, кричащую на того, кто сбежал через лес.

– И вы решили, что это я? – спрашивает он.

– Нет, конечно, – говорю я, стараясь звучать правдиво, чтобы не обидеть его. – Я просто хотела узнать, не видели ли вы вчера вечером чего-нибудь подозрительного.

– Нет, ничего. А вы спрашивали Ханну?

– У меня не было возможности. А вы знаете о проломе в стене? Там есть место, где она обвалилась.

– Да, эта дыра там уже лет десять, мне кажется. В прошлом году я написал вашему отцу, не хочет ли он ее заделать, но он мне так и не ответил.

Это потому, что он тогда выносил кошмарные сеансы химиотерапии, хотя никто из нас особо не надеялся, что это поможет. Это была просто тактика увиливания. Способ продлить папину жизнь еще на несколько месяцев.

– Ну, кто-то использовал ее, чтобы проникнуть на территорию, – говорю я. – Он пробрался в дом, хотя я не знаю как.

Дэйн хватает стул и садится задом наперед – его ноги по обе стороны спинки.

– Вы в этом уверены? Мишка мог просто упасть за стол. Мы там много вещей складывали.

– Но это не объясняет проигрыватель. Он же не мог сам включиться.

– Да, но возможно, здесь проблемы с проводкой. Вы не замечали еще чего-нибудь странного?

– Да, – говорю я, вспоминая ночь моего приезда. – В Комнате Индиго не работает выключатель. Не говоря уже о том, что когда я вчера приехала домой, то горела люстра.

– А здесь, внизу? – Дэйн смотрит на потолок кухни и изучает светильник – массивный прямоугольник из дымчатого стекла с золотой отделкой, который, как и вся остальная кухня, попахивает восьмидесятыми. Его взгляд вскоре перемещается на выпуклую, покрытую пятнами полоску на потолке, расположенную прямо над столом.

– Похоже, тут протекала вода, – говорит он.

– Я уже добавила это к очень длинному списку вещей, которые нужно сделать на этой кухне.

Дэйн забирается на стол и встает под выступом, пытаясь рассмотреть его поближе.

– Что вы делаете?

– Проверяю, не поврежден ли потолок, – говорит он. – Возможно, придется ремонтировать его как можно раньше.

Он тычет в выпуклость указательным пальцем. Затем нажимает на нее целой рукой. Вид потолка, слегка прогибающегося под его пальцами, возвращает мне еще одно воспоминание, известное только по Книге. Мой желудок сжимается, когда я представляю, как штукатурка раскрывается и змеи вываливаются наружу.

– Дэйн, не надо, – мой голос звучит более взволнованно, чем мне бы хотелось. – Оставьте пока его в покое.

– Эта штукатурка чертовски слаба, – говорит он, продолжая давить. Потолок расширяется и слегка сжимается – будто вздымается и опускается, как грудь спящего человека.

«Это змеи», – шепчет мне голос, который я слышала вчера. Голос папы. – «Ты знаешь, что они там, Мэгги».

Если под потолком кишат змеи, я хочу притвориться, что их там нет, точно так же, как мои родители притворялись, что Книга не разлучила нашу семью.

– Дэйн, я серьезно, – говорю я, отбросив вежливость и уже злая. – Прекрати это делать.

– Я просто…

Рука Дэйна прорывается сквозь потолок, пробивая штукатурку до самого запястья. Он чертыхается и отдергивает кулак.

Потолок дрожит, когда маленькие кусочки штукатурки осыпаются вокруг него.

Швы заплаты потемнели, становясь все более заметными. Клубы штукатурной пыли выскакивают из вновь образовавшихся щелей и спиралью падают на стол.

Затем следует тихий стон.

Звук обваливающегося потолка.

А потом он падает.

Прямоугольный кусок опускается вниз, как люк. Он падает на Дэйна, который пытается отпрыгнуть с его пути. Но потолок все равно врезается в него, сбивая с ног.

Он тяжело падает и отскакивает назад, едва не задев полосу штукатурки, которая полностью отрывается от потолка и разбивается о столешницу. Из-под обломков поднимается пыль – отвратительно пахнущее облако, которое плывет по кухне.

Я закрываю глаза и прижимаюсь к кухонному столу, мои руки сжимают край, готовясь к змеям, которые, я уверена, начнут сыпаться вниз в любой момент.

Я не удивляюсь, когда что-то падает с потолка.

Я этого ждала.

Я даже не вздрагиваю, когда слышу, как оно приземляется на стол с глухим стуком.

Когда пыль рассеивается, мы с Дэйном открываем глаза и видим бесформенную кляксу, лежащую на столе как экспонат.

Дэйн моргает в недоумении.

– Что. За. Хрень.

Он спрыгивает со стола и пятится назад. Я же делаю обратное и подхожу ближе.

Это мешок. Думаю, холщовый. Или, может, это холст. Из-за пыли трудно сказать наверняка. Я тыкаю туда указательным пальцем, и то, что внутри, сдвигается, создавая звук, который я могу сравнить только со стуком игральных костей в тканевом мешочке.

– Может, это запрятанное сокровище, – говорит Дэйн, его голос звучит настолько потрясенно, что я не понимаю, шутит он или говорит серьезно.

Ничего не говоря, я поднимаю мешок и наклоняю его. То, что внутри, выливается пыльным потоком и падает на стол тускло-серой грудой.

Это кости.

Человеческие.

Я знаю, потому что последним из мешка падает череп, который катится по куче. К кости липнут кожистые лоскутки ткани, из которых торчат жесткие пряди волос. Глазницы напоминают две черные дыры.

Оцепенев от ужаса, я вглядываюсь в них, зная в глубине души – там, где живут только мои самые мрачные мысли и страхи – что именно поэтому моя семья уехала из Бейнберри Холл.

3 июля

День 8

– Говорите, черт вас дери, прямо сейчас, что еще не так с этим домом, или клянусь богом, я сделаю все, чтобы вы больше никогда в жизни не работали риэлтором!

Голос Джесс, который и так становился громче, когда она злилась, был до предела разъяренным и громким, когда она говорила по телефону с Джейни Джун.

– Да, черт возьми, я очень серьезно! – закричала Джесс в ответ на то, что сказала Джейни Джун. – Как и насчет того, что я подам на вас в суд и отберу все до последней монетки!

Это все были пустые угрозы. Мы ничего не могли сделать в пределах закона. Когда мы согласились купить Бейнберри Холл, все его проблемы стали нашими. А еще мы вызвали бригаду в дом, но они не нашли ничего, что указывало бы на то, что в потолке жило семейство змей. Это было одним из тех случаев, когда Мать-природа просто была последней сучкой.

И все же Джесс продолжала орать на Джейни Джун еще пятнадцать минут, ее голос эхом отскакивал от обшитых деревянными панелями стен нашей комнаты.

Когда-то дешевый придорожный мотель, «Две сосны» знавал лучшие времена. Номера были крошечными, освещение плохим, и каждая поверхность, казалось, пропахла сигаретным дымом и хлоркой. Если бы в Бартлби нашлось другое место, куда можно было бы заехать на ночь, мы бы туда и отправились. Но «Две сосны» был единственным мотелем в городе. А поскольку наш дом кишел змеями, нам было не до придирок.

Тем не менее мы пытались извлечь максимум пользы из плохой ситуации. После того как мы въехали сюда за день до этого, Джесс отправилась обыскивать торговые автоматы. Она вернулась с охапкой черствых крекеров, шоколадных батончиков и теплой газировки. Мы ели все это, сидя на полу, и Мэгги сияла от счастья, что ест на обед сладости. После ужина в закусочной в полумиле отсюда мы провели ночь, ютившись на одной из двух односпальных кроватей, смотря телевизор, который мерцал помехами независимо от канала.

Сейчас было утро, и все попытки сделать хоть что-то правильно просто улетели в трубу. Или в окно. Хотя не то чтобы окна в «Двух соснах» можно было открыть. Они были запечатаны, отчего в комнате было душно, а Джесс все продолжала свою тираду.

Я почувствовал облегчение, когда офицер Олкотт постучала в нашу дверь прямо перед тем, как мы должны были уезжать, и сказала нам, что всех змей убрали и мы можем возвращаться домой.

– Что это были за змеи? – спросила Джесс, когда закончила орать на Джейни Джун.

– Обычные красные змеи, – сказала офицер Олкотт. – Абсолютно безобидные.

– Ну да, у вас же они в кофе не плавали, – ответил я.

– Ну, теперь их там нет. Служба контроля животных всех отловила. Но мне надо вас предупредить – ваша кухня теперь выглядит ужасно, как после катастрофы. Я подумала, что лучше сказать заранее, чтобы вы не были в шоке, когда вернетесь.

– Спасибо, – сказал я.

Когда офицер Олкотт ушла, мы попрощались с «Двумя соснами» и устало вернулись в дом, хотя не были уверены, что хотим туда вернуться. Я молча повез нас домой, чувствуя себя глупо из-за того, что никогда не задумывался о том, что реальность владения Бейнберри Холл будет сильно отличаться от фантазии, которую я себе нарисовал. Но теперь нам не оставалось ничего, кроме реальности. Хватило чуть больше недели, чтобы мечта о Бейнберри Холл превратилась в кошмар.

И еще один кошмар ждал нас, когда мы с Джесс спустились по ступенькам на кухню.

Офицер Олкотт ошиблась. Это место не было похоже на катастрофу. Оно больше походило на зону военных действий. Лондон во время бомбежки. Змеи исчезли, но обломки остались. Куски потолка. Щепки дерева. Пушистые кусочки утеплителя, в которых, наверное, был асбест. Я закрыл нос и рот и велел Джесс сделать то же самое, прежде чем мы войдем в самую гущу беспорядка.

И это оказалось хорошей идеей, так как сильный и неприятный запах наполнил воздух кухни. Воняло пылью, гнилью и чем-то сернистым, чего вчера не было.

Я шел по развалинам с ощущением тошноты в животе. Здесь придется серьезно убираться. И это влетит в копеечку. Мне хотелось схватить Джесс за руку, развернуться и навсегда сбежать из Бейнберри Холл. Он был слишком большим, с кучей проблем и слишком длинной историей.

Но мы не могли, мы вложили почти все наши деньги в это место. И хотя мы не были обременены ипотекой, я знал, что мы не сможем его продать. Не так быстро и уж точно не в таком состоянии.

Мы застряли в Бейнберри Холл.

И все же это не означало, что нам нужно было его любить.

Джесс прекрасно суммировала мои чувства, глядя в зияющую дыру, которая раньше была потолком нашей кухни.

– К черту этот дом, – сказала она.

Глава одиннадцатая

Я сижу на крыльце, гадая, можно ли мне зайти в дом. Даже если и можно, то я не хочу, хотя мне срочно нужно помыться. Мои волосы покрыты пылью, а лицо превратилось в грязное месиво. А еще я воняю. Потом. Гипсокартоном. Рвотой, потому что именно это я и сделала через несколько минут после того, как увидела, что выскользнуло из мешка. Кстати, это был холст. Мне сообщили это несколько часов назад. Холщовый мешок, в который засунули тело.

За те шесть часов, что я просидела на этом крыльце, я многое узнала. Например, я знаю, что Бейнберри Холл теперь считается местом преступления – на входную дверь натянута желтая лента, а у подъездной дорожки припаркован фургон полиции штата.

Я знаю, что, когда скелет падает с потолка на ваш кухонный стол, вам задают много вопросов. На некоторые можно ответить. Например: «Из-за чего рухнул потолок?» Или: «Найдя скелет, вы что-нибудь делали с костями?» Другие – например, «Как вообще скелет попал в ваш потолок?» – ставят вас в тупик.

И я знаю, что если вас в комнате двое, когда неожиданно с вашего потолка сыплются кости, то вас допрашивают по отдельности, чтобы проверить, совпадают ли истории. Так и произошло со мной и Дэйном, которого отвели в заднюю часть дома на допрос.

Теперь Дэйна здесь нет, его отправила домой шеф полиции Олкотт. Я сижу тут, потому что формально это мой дом. А когда в доме находят человеческие останки, полиция следит за тем, чтобы хозяин немножко задержался.

Шеф Олкотт, которая уже несколько часов входит и выходит из дома, появляется с резиновыми перчатками на руках и бумажными бахилами поверх ботинок. Она садится ко мне на крыльцо, снимая перчатки и вытирая руки о форму.

– Вам стоит начать думать, где остаться на ночь, – говорит она. – Это займет какое-то время. Наши ребята закончили собирать все останки, но еще нужно осмотреть все комнаты, собрать улики, подать рапорт. Обычная волокита. Надеюсь, после всего этого мы сможем выяснить, кто это.

– Это Петра Дитмер, – говорю я.

Единственный человек, кто это может быть. Девочка, которая пропала на двадцать пять лет. Девушка, которая так и не вернулась домой с той самой ночи, когда мои родители отсюда уехали.

Девочка, которая точно не сбежала.

– Я не делаю поспешных выводов, – говорит шеф. – И вам не стоит. Мы узнаем все где-то через день. Останки отправят в лабораторию судмедэкспертизы в Уотербери. Они разберутся во всем, проверят зубные карты, попытаются точно опознать личность.

Было бы приятно думать, что я могу ошибаться. Что эти кости принадлежат кому-то другому, а не шестнадцатилетней девочке. Может, это какой-то особенно отвратительный член семьи Гарсон. Или неизвестная жертва Кертиса Карвера.

Но я уверена, что это Петра.

– А вы смогли понять, как тело оказалось в потолке? – спрашиваю я.

– Сверху, – отвечает шеф Олкотт. – Мы нашли там место с расшатанными половицами. Четыре на три фута. Их можно было поднять, а потом опустить на место, и никто бы не заметил. Прибавьте к этому ковер сверху, и вот вам идеальное укрытие.

Я знаю. Папа писал об этом в Книге. Но я до сих пор считала, что он это выдумал.

Так много мыслей проносится в моей голове. Все они ужасны. Что все время, пока я была здесь, в доме были человеческие останки. Что эти останки когда-то принадлежали Петре Дитмер, и к черту заверения шефа Олкотт. Что ее тело засунули в мешок под половицами. Что я, вероятно, проходила мимо нее десятки раз и даже не осознавала.

– И в какой это комнате? – спрашиваю я.

– Во второй от входа. С зелеными стенами и камином.

Комната Индиго.

То же самое место, где рыскала Эльза Дитмер, когда я сюда приехала. Может, она не настолько больна, как мы все думаем. Есть вероятность, что, несмотря на свою болезнь, она знает гораздо больше, чем остальные, и все пытается найти правильный способ рассказать нам.

– Послушайте, Мэгги, – говорит шеф Олкотт, – я буду с вами честна. Если это действительно окажется Петра Дитмер…

– Это она.

– Если это она, то ваш отец окажется в очень неудобном положении.

Она говорит это мягко, как будто я не думала об этом все эти шесть часов. Как будто последние слова папы не повторялись снова и снова в моей голове, как эхо, которое все никак не заканчивается.

Прости. Меня.

– Я это понимаю, – отвечаю я.

– Мне все равно рано или поздно придется у вас это спросить, поэтому лучше я сделаю это сейчас. Как думаете, ваш отец мог убить человека?

– Я не знаю.

Это ужасный ответ, и не только из-за того, что он уклончив. Он ужасный, потому что из-за него я чувствую себя дерьмовой дочерью. Я хочу быть похожей на тех детей подозреваемых убийц, о которых я читала в бульварных газетах и видела в «Дейтлайн». На людей, которые уверены в невиновности своих родителей.

Мой папа и мухи не обидит.

У него ранимая душа.

Я бы знала, если бы он мог совершить убийство.

Никто им никогда не верит. Я им никогда не верю.

Я не могу заставить себя быть настолько непреклонной в невиновности моего папы. Да бога ради, в нашем потолке было спрятано тело. И еще эти его последние слова, которые так ужасны, что я рада, что так и не сказала о них шефу Олкотт. Я не хочу, чтобы она мысленно осудила моего папу до того, как мы выясним все факты. Особенно когда факты, которые мы уже знаем, и так заставляют его выглядеть донельзя виновным.

Но потом я вспоминаю свой разговор с Брайаном Принсом, когда он почти что обвинил моего папу в том, что это из-за него исчезла Петра. В тот момент я была более уверена и защищалась быстрее. Я до сих пор стою на том, что тогда сказала. Мы все вместе сбежали из Бейнберри Холл. Это неоспоримый факт. Папа не мог убить Петру и спрятать ее тело, пока мы с мамой были в доме вместе с ним, и у него не было бы шанса вернуться, когда мы сняли номер в «Двух соснах».

Но он вернулся. Может, не тогда, но потом, он возвращался в один и тот же день год за годом.

15 июля.

В ту ночь, когда мы ушли и исчезла Петра.

И я понятия не имею, что об этом думать.

Я уже готова рассказать шефу Олкотт обо всех этих визитах, надеясь, что у нее появится какая-нибудь версия, когда парадная дверь открывается и появляются следователи полиции штата с телом. Хотя от его человеческой формы ничего не осталось, скелет выносят из дома, как и любую другую жертву убийства – в мешке для трупов на носилках.

Они несут его вниз по ступенькам крыльца, когда с другой стороны подъездной дорожки поднимается шум. Я оборачиваюсь и вижу Ханну Дитмер, пробирающуюся сквозь толпу полицейских.

– Это правда? – спрашивает она всех и одновременно никого конкретно. – Вы нашли мою сестру?

Она замечает носилки с мешком для трупов, и ее лицо застывает.

– Я хочу ее увидеть, – говорит она, направляясь прямо к мешку с телом. Один из полицейских – парень с глазами Бэмби, который наверняка работает на своем первом месте преступления – кладет обе руки в синих перчатках ей на плечи.

– Там больше не на что смотреть, – говорит он.

– Но мне нужно знать, она ли это. Пожалуйста.

Тон этого слова – звенящий одновременно решительностью и печалью – заставляет шефа Олкотт спуститься со ступенек крыльца.

– Откройте мешок, – говорит она. – Пусть она посмотрит.

Ханна пробирается к носилкам, прижимая одну руку к горлу. Когда коп с глазами Бэмби осторожно расстегивает молнию на мешке с телом, этот звук привлекает других, как мух на мед.

Включая меня.

Я останавливаюсь в нескольких ярдах, осознавая, насколько нежеланным там может быть мое присутствие. Но, как и Ханна, мне нужно увидеть.

Молодой коп открывает мешок, показывая кости внутри, расположенные примерно так, будто скелет цел. Череп наверху. Ребра посередине. Длинные руки покоятся рядом с ними, кости все еще соединялись кусками почерневших сухожилий. Все кости стали чище по сравнению с тем моментом, когда я их нашла, видимо, на кухне с них сняли часть грязи. Это придает им бронзовый блеск.

Ханна изучает останки с напряженной концентрацией.

Она не плачет. Она не кричит.

Она просто смотрит и говорит:

– Вы больше там ничего не нашли?

Вперед выходит еще один коп, одетый в обычную одежду и бейсболку полиции штата.

– Это было в мешке, в котором нашли тело, – говорит он, поднимая несколько прозрачных пакетов с вещественными доказательствами.

Внутри лежат куски одежды, которые время превратило в лохмотья. Клочок чего-то похожего на клетчатую фланель. Футболка потемнела от пятен. Трусы, полоски ткани, едва цепляющиеся за пожелтевшую резинку, и бюстгальтер, от которого теперь осталась только проволока. Куски резины в другой сумке указывают на то, что когда-то это были кроссовки.

– Это она, – говорит Ханна, проглатывая свое горе. – Это Петра.

– Откуда вы знаете? – спрашивает шеф Олкотт.

Ханна кивает в сторону самого маленького пакета.

Внутри на всеобщем обозрении лежит золотой крестик.

4 июля

День 9

Золотой зуб Уолта Хиббетса можно было заметить за версту, когда он с упавшей челюстью смотрел на дыру в потолке нашей кухни.

– И змеи сделали вот это? – спросил он.

– Видели бы вы это вчера, – ответил я. – Тогда все выглядело еще хуже.

С помощью Эльзы Дитмер мы с Джесс провели предыдущий день за уборкой кухни. Пока Петра сидела с Мэгги, мы разгребали мусор, подметали полы, драили стол и столешницы. Мы были просто вымотаны к тому времени, когда закончили, не говоря уже о том, что к тому же были грязнее, чем когда-либо в жизни.

Теперь пришло время заделать огромную дыру в потолке. Для этого я нанял Хиббса, который привел с собой мальчика из города в помощь. Вместе они отодвинули кухонный стол в сторону и поставили лестницу под дыру. Хиббс карабкался по ней, пока его голова и плечи не исчезли в потолке.

– Дай-ка мне тот фонарик, – сказал он своему помощнику.

С фонарем в руках Хиббс осветил просторы нашего потолка.

Все остальные стояли, задрав головы вверх. Я, Джесс, помощник Хиббса и Петра Дитмер, которая пришла якобы для того, чтобы спросить, не нужно ли снова посидеть с Мэгги. Было очевидно, что ее привело сюда нездоровое любопытство. Она ни разу так и не проведала Мэгги с тех пор, как пришла.

Накануне я забрал фотоаппарат из кабинета и сделал несколько снимков на случай, если страховой компании понадобятся доказательства причиненного ущерба. В то утро я сделал снимок Петры и Джесс, смотрящих на Хиббса на лестнице. Услышав щелчок затвора, Джесс посмотрела на меня, потом на Петру, потом снова на меня. Она уже хотела что-то сказать, но Хиббс опередил ее.

– Ну, хорошая новость в том, что, похоже, больше никаких повреждений нет, – объявил он. – Балки выглядят неплохо. Проводка в порядке. Но, похоже, здесь все еще осталось какое-то гнездо.

Он смахнул остатки гнезда на пол. В основном пыль, хотя я также заметил паутину, морщинистые пряди высушенной змеиной кожи и, что самое тревожное, кости мыши.

– Как странно, – сказал Хиббс. – Тут еще кое-что есть.

Он спустился по лестнице, держа в руках жестяную коробку, которая выглядела такой же старой, как и сам дом. Он протянул ее Джесс, которая отнесла ее на кухонный стол и вытерла тряпкой пыль.

– Это банка из-под печенья, – сказала она, вертя ее в руках. – Похоже, где-то конца 1800-х годов.

Эта жестянка явно знавала лучшие деньки даже до того, как невероятным образом оказалась в нашем потолке. На крышке была сильная вмятина, а нижние углы были покрыты ржавчиной. Но цвет был приятный – темно-зеленый с золотистыми завитушками.

– Как думаете, она ценная? – спросила Петра.

– Не очень, – сказала Джесс. – Мой папа продавал подобные вещицы в своем магазине по пять баксов за штуку.

– И как она туда попала, как думаете? – спросил я.

– Скорее всего через половицы, – ответил Хиббс. – Какая сверху комната?

Я покрутился на месте, пытаясь определить наше точное местоположение в Бейнберри Холл. Поскольку кухня занимала всю ширину дома, значит, сверху либо большой зал, либо Комната Индиго.

Все-таки Комната Индиго, как мы с Хиббсом выяснили, поднявшись наверх, чтобы проверить. Мы бродили по обеим комнатам, постукивая носками ботинок по полу, когда одна секция досок в Комнате Индиго издала глухой звук.

Мы оба опустились на четвереньки у досок, частично прикрытых восточным ковром в центре комнаты. Вместе с Хиббсом мы откатили ковер в сторону, открыв секцию досок около четырех футов длиной и трех футов шириной, которая не была соединена с остальной частью пола. Каждый из нас взял свой конец и поднял. Оттуда открывался прямой вид на кухню, где Джесс и Петра склонились над жестянкой из-под печенья.

Это многое объясняло. Не только то, как жестянка попала в потолок, но и то, как та змея попала в Комнату Индиго в первый наш здесь день. Она как-то пролезла через расшатанные доски.

Джесс, испуганная тем, что мы смотрим на нее с потолка, сказала:

– Спускайтесь вниз. В этой жестянке что-то есть.

К тому времени как мы с Хиббсом вернулись на кухню, жестянка с печеньем уже была открыта, а ее содержимое разложено на столе. Четыре конверта, пожелтевшие от времени.

Джесс сунула руку в один и вытащила сложенный листок бумаги. Страница потрескивала, когда она ее разгладила. Словно хруст осенних листьев.

– Это письмо, – она прочистила горло и начала читать. – «Моя дражайшая Индиго. Я пишу эти слова с тяжелым сердцем, потому что только говорил с вашим отцом».

Петра выхватила письма из рук Джесс, бумага захрустела.

– Вот. Же. Черт, – проговорила она. – Это любовные письма.

– Похоже, их писали Индиго Гарсон, – сказала Джесс.

– Дражайшей Индиго, – поправила ее Петра. – Можно мне их забрать?

Я почти что сказал ей «нет». И то, что я сам первый хочу на них взглянуть. Но меня остановила Джесс, которая предупреждающе взглянула на меня, тем самым напоминая о моем обещании.

Прошлое остается в прошлом.

– Ну пожалуйста? – протянула Петра. – Я до безумия обожаю такие старые вещи.

– Думаю, можешь взять, – ответил я, из-за чего Джесс одобрительно кивнула. Но все же я не мог удержаться от оговорки. – Дай мне знать, если написано что-то исторически значимое.

Петра мне подмигнула.

– Я обещаю, что расскажу, если там есть какие-то сплетни.

* * *

В ту ночь мне снились старые конверты, лежащие передо мной. В каждом из них лежала змея, которая ползла по моим рукам и обвивалась вокруг пальцев. И все же я продолжал вскрывать конверты, молясь, чтобы хотя бы один из них оказался пустым. Этого не произошло. К тому времени, как вскрыли последний конверт, я был весь в змеях. Как извивающееся и шипящее одеяло, от которого я никак не мог избавиться.

Я проснулся в холодном поту как раз вовремя, чтобы уловить знакомый звук в доме.

Тук.

Я посмотрел на Джесс, которая крепко спала рядом со мной.

Тук-тук.

Я сел, прислушиваясь к тому, как этот звук двигался по коридору.

Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук.

Целый шквал пролетел мимо двери нашей спальни.

А потом все пропало и сменилось музыкой, тихой и узнаваемой.

«Тебе шестнадцать, но почти семнадцать…»

Я сел в кровати, все воспоминания ужасного сна вылетели из головы. Я мог думать лишь о том, что эта песня играла несмотря на тот факт, что я убрал и проигрыватель, и альбом в шкаф.

«Детка, пора задуматься».

То, что последовало за этим, походило на сон. Повторяющийся сон, от которого я не мог избавиться, как бы ни старался.

Я встал с кровати.

Я прошел через коридор босиком по дереву.

Я поднялся по ступенькам на третий этаж, входя в необъяснимый холод, исходящий из кабинета.

Дежавю продолжалось, когда я вошел в кабинет и увидел проигрыватель, стоящий на столе и выглядевший так, словно я его и не трогал.

«Лучше приготовься, будь умной и осторожной…»

Я поднял иглу с альбома и выключил проигрыватель. И потом я просто стоял там абсолютно неподвижно, гадая, не было ли это действительно сном, и если так, то когда же он наконец-то закончится.

Глава двенадцатая

Вывеска у мотеля «Две сосны» уже светится, когда я въезжаю на стоянку, неоновые деревья отбрасывают болезненный зеленый свет, который расползается по асфальту, как мох. Когда я вхожу в офис мотеля, клерк не поднимает глаз от своего журнала. Какое счастье, учитывая, что я потная, растрепанная и все еще покрыта пылью.

– Комната по пятьдесят за ночь, – говорит она.

Я достаю бумажник и кладу на стойку две двадцатки и десятку. Я предполагаю, вряд ли здесь можно воспользоваться картой. И правда, она берет деньги, хватает ключ с полки на стене рядом с ней и пододвигает его ко мне.

– У вас будет четвертая комната, – говорит она, по-прежнему не глядя мне в глаза. – Торговые автоматы находятся в другом конце здания. Выезд в полдень.

Когда я тянусь забрать ключ, с моего рукава слетает небольшое облачко пыли. Поскольку дом все еще кишел полицейскими, когда я уходила, у меня нет с собой свежей одежды. Просто дорожная сумка всякой всячины, которую я купила в магазине по дороге сюда.

– Эм… а здесь есть где-нибудь стиральная машинка?

– К сожалению, нет, – клерк наконец-то смотрит на меня, и ее лицо вытягивается от удивления. – Но если вы сейчас все это промоете в раковине, к утру оно может высохнуть. Если нет, то к стене прикреплен фен.

Я благодарю ее и шаркаю в свою комнату. Отпирая дверь, я гадаю, не та ли это комната, в которой мы с родителями остались после побега из Бейнберри Холл. Если и так, то я сомневаюсь, что многое изменилось за это время. Интерьер выглядит так, будто его не обновляли по меньшей мере лет тридцать. Войти внутрь – все равно что войти в машину времени и оказаться в восьмидесятых.

Я иду в ванную, включаю душ и, все еще полностью одетая, встаю под струи воды. Это кажется проще, чем пользоваться раковиной.

Поначалу это выглядит как сцена в душе из «Психо» – грязная вода кружится вокруг слива. Когда с моей одежды смывается достаточно грязи, чтобы ее еще можно было носить, я раздеваюсь по частям.

Только после того, как вся одежда снята и накинута на занавеску душа, с которой капает мыльная вода, я плюхаюсь в ванну, прижимая колени к груди, и начинаю плакать.

В конце концов я плачу полчаса, слишком грустная, сердитая и растерянная, чтобы делать что-то еще. Я плачу по Петре, оплакиваю ее, хотя у меня нет воспоминаний о встрече с ней. Я плачу по папе, пытаясь примирить человека, каким я его считала, с тем ужасным поступком, который он мог совершить.

Наконец, я плачу по всем версиям себя, которые существовали на протяжении многих лет. По растерянной пятилетке. По угрюмой девочке, переживающей развод родителей. По разъяренной девятилетке. По любопытной. По дерзкой. По послушной. Так много воплощений, каждое из которых ищет ответы, и все они ведут меня прямо сюда, прямо сейчас, к потенциальной истине, с которой я понятия не имею, как справиться.

Я надеялась, что душ и приступ плача придадут мне сил – этакий очистительный катарсис. Вместо этого у меня остаются только усталость и сморщенные пальцы. Поскольку у меня нет никакой сухой одежды, я заворачиваюсь в полотенце, беру одеяло с одной из двух кроватей и делаю импровизированный халат. Потом сажусь на край кровати и проверяю телефон.

Элли звонила, пока я мылась. Голосовое сообщение, которое она оставила, раздражающе бодрое.

«Привет, умелица. Сегодня до меня дошло, что ты прислала мне ровно ноль фотографий интерьера дома. Давай, девочка. Мне нужны подробности. Карнизы. Фризы. Обшивка стен. Не заставляй меня ждать, горю от нетерпения».

Я хочу перезвонить ей и рассказать обо всем, что произошло за последние сутки. Я не звоню, потому что точно знаю, что она скажет. Что я должна уйти. Что я должна вернуться в Бостон и забыть о Бейнберри Холл.

Но уже слишком поздно. Даже если бы я хотела уйти, не думаю, что смогу. У шефа Олкотт определенно есть еще ко мне вопросы. Кроме того, есть и мои собственные вопросы – список длиной в милю, и все они до сих пор остаются без ответа. Пока я не узнаю больше о том, что на самом деле произошло в том доме, я никуда не уеду.

Я пишу Элли ответ, пытаясь соответствовать ее задору.

Извини! Я была слишком занята, чтобы фоткать. Завтра постараюсь прислать тебе секси снимки обшивки.

С этим все. Я перехожу к следующей задаче – еще раз звоню маме. На этот раз, в отличие от предыдущего, я хочу, чтобы она ответила.

Я надеюсь, что мама сможет пролить больше света на связь моего отца с Петрой. Брайан Принс был прав – они действительно были близки в книге. Но это еще не значит, что все правда. Только мама знает наверняка. Только она сможет убедить меня, что мой отец невиновен.

Впервые в жизни мне нужно ее мнение.

Вот почему мое сердце замирает, когда звонок снова переходит на голосовую почту.

– Привет, мам. Это я. Я все еще в Вермонте, работаю над Бейнберри Холлом. И… ну… мы нашли кое-что, – я замолкаю, пораженная, насколько это кошмарный эвфемизм. Петра – это совсем не «кое-что». Она была человеком. Яркой молодой девушкой. – Нам нужно об этом поговорить. Как можно скорее. Перезвони мне. Пожалуйста.

Я заканчиваю сообщение и осматриваю комнату.

Просто помойка.

Обшитая деревянными панелями стена напротив единственного окна комнаты выцвела от солнца. На потолочной плитке в углу виднеется пятно похуже того, что было на кухне Бейнберри Холл, и это не наводит на хорошие мысли. Я смотрю на ковер. Какая-то оранжевая шерсть.

Раздается стук в дверь. Два робких стука, которые заставляют меня думать, что это клерк пришла мне сказать, что власти штата Вермонт сочли это место опасным для здоровья и приказали освободить помещение. Вместо этого я открываю дверь и вижу там Дэйна.

– Прости, что сломал тебе потолок, – робко мямлит он. – Я принес подарок, чтобы загладить вину.

Он поднимает свои руки, в одной из которых бутылка бурбона, а во второй упаковка с шестью банками пива.

– Я не знал, до какой степени тебе нужно напиться, – объясняет он.

Я хватаю бурбон.

– В хлам.

Дэйн правильно воспринимает это как приглашение присоединиться. Он заходит в комнату и закрывает за собой дверь. Алкоголь на мгновение заслоняет то, как чертовски хорошо он выглядит. На нем джинсы и поношенная футболка «Роллинг Стоунз», плотно облегающая грудь. На футболке дырка, как раз там, где находится сердце, и поэтому виден кусочек загорелой кожи.

– Клевая футболка, – говорю я, когда Дэйн замечает, что я смотрю.

– Она у меня еще с подросткового возраста.

– Это заметно.

– Клевое одеяло, – говорит Дэйн.

Я закручиваю уголок одеяла.

– Я представляю, что это кафтан.

Дэйн открывает пиво. А я открываю бурбон. В комнате нет стаканов – у мотеля совсем не тот уровень – поэтому я отпиваю прямо из бутылки. Первый глоток просто обжигает мое горло. Второй делает то же самое, что и первый. Но вот третий глоток просто шикарен. Только тогда я начинаю чувствовать это прекрасное онемение.

– Как ты меня нашел? – спрашиваю я.

– Методом исключения, – Дэйн отпивает пиво. – Сначала я пришел в дом. Там все еще была полиция, а это значит, что тебе нужно было куда-то уехать. А это, в Бартлби, значит сюда.

– Повезло мне, – отвечаю я перед тем, как сделать еще два глотка.

Мы вдвоем погружаемся в уютное молчание, Дэйн на одной кровати, я на другой, довольствуясь тем, что просто пью и смотрю на игру «Ред Сокс», мерцающую по телевизору двадцатилетней давности.

– Ты правда думаешь, что в потолке была Петра Дитмер? – в конце концов спрашивает Дэйн.

– Да, думаю.

– Боже, бедная ее мама.

– Ты ее знал? – спрашиваю я.

– Может, я ее видел пару раз, когда приезжал сюда навестить бабушку с дедушкой. Но даже если так, то я этого не помню.

– Ты сказал, что разговаривал с моим отцом, когда он приезжал сюда каждый год, – говорю я. – О чем вы говорили?

Дэйн на мгновение задумался, потягивая пиво.

– О доме. Об участке. О том, что нужно отремонтировать.

– И все? Просто о работе в доме?

– В основном, – говорит Дэйн. – Иногда мы обсуждали «Ред Сокс» или погоду.

– Он когда-нибудь упоминал Петру Дитмер?

– Он спрашивал меня об Эльзе и Ханне. Как у них дела. Нужны ли им деньги.

Это довольно странный вопрос. Я хочу думать, что так папа проявил милосердие. Но я подозреваю, что это могло быть что-то другое – например, чувство вины, вызванное желанием как-то им отплатить.

Я снова глотаю бурбон, надеясь, что это поможет мне не думать о таких вещах. Я должна быть уверена в невиновности своего отца. Но вместо этого все наоборот. Я мнусь и обдумываю.

– Как думаешь, можно сразу верить в две вещи? – спрашиваю я Дэйна.

– Зависит от того, не находятся ли они в противоречии, – отвечает он. – Например, я верю, что Том Брэди – лучший квотербек на свете. Я также верю, что он та еще мразота. Одна вера не противоречит другой. Они могут сосуществовать.

– Я говорила о чем-то более личном.

– Ты сейчас в Новой Англии. «Патриоты» – это и есть личное.

С одной стороны, я благодарна Дэйну за то, что он пытается отвлечь меня выпивкой и шутками, но еще расстроена – это та же самая тактика избегания, которую использовали мои родители.

– Ты знаешь, о чем я, – отвечаю. – Я искренне верю, что мой отец не мог убить человека в принципе, не говоря уже о шестнадцатилетней девушке. Он никогда не был жестоким. Никогда не поднимал на меня руку. К тому же я его знала. Он был любящим, порядочным и добрым.

– Ты также считаешь его лжецом, – говорит Дэйн, как будто мне нужно это напоминать.

– Да, – отвечаю я. – Вот почему я не могу перестать думать, что, возможно, он действительно что-то сделал. Что если Книга была ложью, то, возможно, все о нем было ложью. То, что он говорил. То, как он себя вел. Вся его жизнь. Может, никто и не знал его по-настоящему. Даже я.

– Ты правда думаешь, что он убил Петру?

– Нет, – отвечаю я.

– Тогда ты считаешь его невиновным.

– Этого я не говорила.

Правда в том, что я не знаю, что думаю. Несмотря на то, что все признаки указывают на его причастность к смерти Петры, мне трудно представить своего отца убийцей. Но и не менее трудно считать его совершенно невиновным. Он лгал мне буквально до конца своей жизни. А люди не лгут, если только они что-то не скрывают.

Или хотят избавить кого-то от правды.

Но какой бы ни была эта правда, я знаю, что Петра – ее часть.

– Одно точно ясно, – говорит Дэйн, прерывая мои мысли. – Причина, по которой ты сюда приехала, изменилась. Успех.

Мои планы на дом изменились уж точно. Даже если полиция пустит меня снова делать ремонт в Бейнберри Холл, я не уверена, что все еще этого хочу. С чисто практической точки зрения это глупо. Этот дом будет продан за ничтожную часть того, сколько он на самом деле стоит, если его вообще можно будет продать после этого нового трагического развития событий.

Но я смотрю на проект сквозь призму человека. Петра Дитмер провела более двух десятилетий, гния в Бейнберри Холл. Ужасная судьба. Когда я думаю об этом таким образом, легко согласиться с шефом Олкотт. Бейнберри Холл должен стать развалиной.

– Я приехала сюда за правдой, – говорю я Дэйну. – И это все еще моя цель. Даже если мне не понравится эта правда.

– А дом?

– Я вернусь туда завтра, – я развожу руки, показывая на выцветшую стену, грязный потолок и мшистый ковер, который воняет плесенью. – Но сегодня я буду купаться в роскоши.

Дэйн двигается по краю его кровати, пока мы не оказываемся лицом к лицу, наши колени почти соприкасаются. Атмосфера в комнате меняется. Между нами проносится электрический разряд, от которого бросает в жар. Только тогда я осознаю, что из-за моего жеста руками одеяло слетело с плеч и теперь я сижу только в полотенце.

– Я могу остаться тут с тобой, – говорит Дэйн хриплым голосом. – Если ты захочешь.

Боже, это заманчиво. Особенно учитывая, что я выпила четверть бутылки бурбона, а Дэйн смотрит на меня вот так. Мой взгляд все продолжает возвращаться к дырке в его футболке и дразнящему кусочку голой кожи. От этого я хочу увидеть, как он выглядит без футболки. Будет так просто этого добиться. Достаточно всего лишь потянуть за полотенце.

А потом что? Все мои противоречивые эмоции и смятение все еще будут со мной утром, на этот раз еще больше усложненные тем, что я смешала работу и удовольствие. Когда ты их смешиваешь, потом распутать уже практически невозможно.

– Тебе надо идти, – говорю я и снова натягиваю одеяло на плечи.

Дэйн отрывисто кивает. Не спрашивает, уверена ли я в этом решении. Не обольщает, надеясь, что я передумаю.

– Тогда увидимся завтра, – говорит он.

Он забирает пиво, но оставляет бурбон. Это еще один неразумный компаньон, с которым можно провести ночь. Я хочу прикончить бутылку и провалиться в сладкое, пьяное забытье. Как и секс с Дэйном, это скорее навредит, чем поможет. Поэтому я с большой неохотой натягиваю на себя одеяло и несу бутылку в ванную, чтобы вылить остатки в раковину.

5 июля

День 10

– Ты надо мной издеваешься?

Хоть я и понимал, что это самое ужасное приветствие с утра, я не мог иначе. Обнаружив на столе проигрыватель с этой адской песней, я впал в такое мрачное состояние, что всю ночь ворочался с боку на бок, боясь, что музыка вернется, как только я засну.

Когда сверху раздался грохот ровно в 04:54, я понял, что сон так и не придет.

Мое волнение только усилилось, когда я спустился на первый этаж и увидел, что люстра горит так ярко, как солнце.

К тому времени как Джесс вошла в кухню, я уже не мог удержаться, чтобы не поссориться с ней.

– О чем ты говоришь? – спросила она, ее лицо выражало смесь обиды и недоумения.

– Ты и сама, черт возьми, знаешь, о чем я говорю. Прошлой ночью снова играл проигрыватель.

– В твоем кабинете?

Я раздраженно выдохнул.

– Да, в моем кабинете. Я убрал его в шкаф, но прошлой ночью он снова стоял на моем столе и играл эту дебильную песню. Так что, если это какой-то розыгрыш, должен тебе сообщить, это не смешно. Уже нет.

Джесс попятилась к стойке, сжавшись в комок.

– Я не знаю, почему ты считаешь, что я как-то к этому причастна.

– Потому что только ты могла это сделать.

– Ты забываешь про нашу дочь.

Сверху прозвенел звонок в дверь. Я его проигнорировал. Кто бы это ни был, он может подождать.

– Мэгги не такая хитрая.

– Серьезно? – хмыкнула Джесс. – Я знаю, ты считаешь ее папиной малышкой, которая слова поперек не скажет, но она не такая невинная, какой кажется. Я уверена, что в основном она придумала всех этих воображаемых друзей, чтобы привлечь твое внимание.

Я засмеялся с такой злостью, что сам удивился.

– И это твое оправдание ко всей этой хрени с проигрывателем?

К тому моменту я уже понял, что ссора была далеко не из-за проигрывателя. Она была из-за всего того, что произошло с тех пор, как мы переехали в Бейнберри Холл. Из-за десяти дней головной боли и невысказанного до этого момента напряжения. Но теперь все вышло наружу и расползалось, как лесной пожар.

– Не трогала я твой проигрыватель! – закричала Джесс. – И даже если так, это было бы оправданно, если учитывать, что это ты заставил нас переехать в этот богом забытый домишко.

– Я никого не заставлял! – заорал я в ответ. – Тебе тоже понравился этот дом.

– Не так, как тебе. Я поняла это по твоему лицу с того момента, как мы шагнули через порог. Что ты хочешь этот дом.

– Ты могла бы сказать…

– Нет? – подхватила Джесс, перебивая меня. – Я пыталась, Юэн. Это не сработало. Это никогда не работает. Ты споришь и уговариваешь, пока не добьешься своего. Всегда. И нам с Мэгги ничего не остается, кроме как просто мириться с этим. А теперь мы живем в доме с кладбищем на заднем дворе, и наша дочь ведет себя так странно, как никогда себя не вела, а еще этот чертов потолок…

Она осеклась из-за рыданий, все ее лицо покраснело. Слезы текли по ее щекам – такое зрелище я не мог выносить ни при каких обстоятельствах. Я уже собирался притянуть ее к себе и обнять ее так крепко, как только мог, сказать, что все будет хорошо. Но потом она снова заговорила, и я резко остановился.

– И я даже не говорю о Петре.

Все мое тело застыло.

– А при чем тут она?

– Я видела, как ты на нее смотришь, Юэн. Я видела, как ты вчера ее фотографировал.

– Ты тоже была на той фотографии.

– Лишь потому, что стояла рядом с ней.

Я был в полнейшем шоке. В сексуальном плане Петра Дитмер интересовала меня примерно так же, как Хиббс.

– Она ребенок, Джесс. Сама идея, что она может меня так привлекать, просто нелепа.

– Настолько же нелепа, как мысль о том, что я могу посреди ночи включать твой проигрыватель, который я даже не видела никогда.

Джесс вытерла глаза и вышла из кухни. Я пошел за ней, догоняя на ступеньках на первый этаж.

– Джесс, подожди!

Она продолжала подниматься по лестнице, ведущей к столовой, и ворвалась наверх. Я остановился, застигнутый врасплох тем, что в большой комнате, обрамленной дверью, ведущей в столовую, кто-то стоял.

Петра Дитмер.

– Я звонила, – сказала она. – Меня впустила Мэгги.

– Как давно ты тут стоишь? – спросил я.

– Не очень, – ответила Петра, хотя румянец на ее щеках ясно давал понять, что если она слышала не все, то по крайней мере бо́льшую часть нашего спора.

– Сейчас не лучшее время, Петра.

– Я знаю, простите меня, – она нервно смотрела на пол. – Но прошлой ночью я прочла те письма. Которые мы нашли в потолке.

Петра порылась в своем рюкзаке и вытащила конверты, теперь уже запечатанные в пластиковые пакеты. Сунув их мне в руки, она сказала:

– Вам нужно их прочитать, мистер Холт.

Я бросил письма на обеденный стол. В тот момент они волновали меня меньше всего.

– Я прочту, но…

Петра сгребла их и снова сунула мне в руки.

– Сейчас же, – сказала она. – Поверьте мне.

* * *

Письма лежали раскрытыми на полу в Комнате Индиго, куда мы с Петрой удалились после того, как она потребовала, чтобы я их прочитал. Их было четыре, написанных от руки размашистым изящным почерком.

– Все они были написаны кем-то по имени Каллум, – сказала Петра. – Они адресованы Индиго, и это наводит меня на мысль, что она спрятала их в половицах после того, как прочитала. Ну, знаете, чтобы сохранить.

– Но зачем ей их прятать?

Петра показала на первое письмо.

– Ответ прямо тут.

Я взял его, бумага была твердой, как пергамент, и начал читать.

3 июля, 1889

Моя дражайшая Индиго,

Я пишу эти слова с тяжелым сердцем, потому что только говорил с вашим отцом. Как мы оба и боялись, дорогая моя, он наотрез отказался дать мне разрешение просить вашей руки и сердца. Причина его решения была именно такой, как мы предвидели – мне не хватает средств, чтобы обеспечить вам тот образ жизни, к которому вы привыкли, и что я ни на йоту не проявил себя в мире бизнеса и финансов. Хотя я умолял его изменить мнение, уверяя, что если вы станете моей женой, то ни в чем не будете нуждаться, он отказался обсуждать этот вопрос. Наш план соединить наши судьбы как муж и жена надлежащим образом – с благословения вашего отца, пред глазами Господа и самых близких нам людей – с ужасом провалился.

И все же я храню надежду, возлюбленная моя, ибо есть еще один способ, с помощью которого мы можем стать мужем и женой, хотя я всем сердцем хотел бы его избежать. Поскольку ваш отец ясно дал понять, что его мнение непоколебимо, я предлагаю смело не подчиняться его воле. Я знаю одного преподобного в Монпелье, который согласился обвенчать нас без согласия вашей семьи. Я прекрасно понимаю, что побег – это серьезный шаг, но если ваша любовь ко мне так сильна, как вы утверждаете, то я умоляю вас подумать об этом. Пожалуйста, напишите мне немедленно и сообщите о своем решении. Даже если это будет отказ, уверяю вас, я останусь, всегда и навечно…

Искренне преданный вам,

Каллум

Я опустил письмо, мой взгляд переместился на картину над камином. Хиббс рассказал мне историю о неудачной попытке Индиго сбежать с человеком, который с любовью создал этот портрет, и я гадал, он ли является автором этого письма.

Я встал и подошел к картине, в очередной раз пораженный количеством деталей на ней. Радостная искорка в глазах Индиго. Намек на улыбку на ее рубиновых губах. Отдельные пряди меха на кролике, которого она держала в руках. Если не считать потрескавшейся краски вокруг глаз кролика, работа была безупречной. Я ничуть не удивился, когда заглянул в правый нижний угол и обнаружил там имя художника.

Каллум Огюст.

– Это он, – неожиданно сказала Петра рядом со мной. – Этот же чувак писал ей те письма.

– Да, – ответил я, посмеиваясь над выбором ее слов. – Это тот самый чувак.

Мы вернулись к письмам на полу, где я продолжил читать остальные, начиная с того, которое было датировано тремя днями после первого.

6 июля, 1889

Моя дражайшая Индиго,

Мое сердце поет от радости с той самой минуты, как я получил ваш ответ, и будет продолжать радоваться до конца моих дней. Благодарю вас, дорогая моя, за то, что вы согласилась на мой план, несмотря на то, как больно вам будет ослушаться воле отца. Я знаю, что связь между вами сильнее, чем у остальных отцов и дочерей. Вы сердце его жизни, и нельзя винить его за то, что он желает вам только добра. Я очень надеюсь, что он вскоре поймет и примет то, что мы и так знаем – что нам с вами нужна лишь наша вечная любовь.

Я снова говорил с преподобным, что согласился тайно поженить нас. Он бы хотел провести церемонию в ближайшие две недели. Хоть я и понимаю, что у вас будет недостаточно времени, чтобы подготовиться к такому поворотному событию в жизни, лучше сделать это как можно раньше. Откладывать наше бракосочетание – значит рисковать тем, что ваш отец узнает о наших планах. Я уже распорядился, чтобы экипаж ждал вас у ворот Бейнберри Холл ровно в полночь через девять дней. Управлять экипажем будет мой верный друг, который уже согласился отвезти вас туда, где мы обменяемся клятвами. Место, которое я не хочу раскрывать в этом письме, опасаясь, что оно каким-то образом попадет не в те руки. Подготовьте столько, сколько сможете, и как можно незаметнее. Когда часы пробьют полночь, бегите и надейтесь, что когда-нибудь мнение вашего отца о нашем браке изменится и вам будет позволено вернуться в дом, который вы так любите, на этот раз в качестве моей жены.

Навечно ваш,

Каллум

10 июля, 1889

Моя возлюбленная Индиго,

Ваше последнее письмо обеспокоило меня сильнее, чем я смею вам признаться. Вы подозреваете, что ваш отец как-то прознал о наших планах? Если так, то по каким причинам вы верите, что ему все известно? Я молю о том, чтобы это подозрение было лишь результатом волнения из-за того, что мы собираемся сделать, и никак не относилось к осведомленности вашего отца. Я снова призываю вас отнестись к этому делу с предельной осторожностью.

Преданно ваш,

Каллум

15 июля, 1889

Страх охватывает меня, пока я пишу эти слова – глубокий, пронизывающий до костей страх, что ваш отец планирует остановить наш надвигающийся брак любыми необходимыми средствами. Из вашего последнего письма я заключаю, что он действительно знает, что мы задумали, хотя он еще в этом не признался. Не доверяйте ему, моя дорогая. Единственное, что удерживает меня от того, чтобы ворваться в двери Бейнберри Холл и похитить вас, так это осознание того, что до наступления полуночи остались считанные часы. Будьте сильной и спокойной до этого часа, любовь моя.

Ваш до гроба,

Каллум

Я с грустью опускаю письма, зная, что Индиго так и не воссоединилась с бедным влюбленным Каллумом у алтаря. Петра, чувствуя мое горе, спросила:

– Она так и не вышла за него замуж, да?

– Да, – ответил я. – Я слышал, что ее отец все узнал, предотвратил ее побег и навсегда запретил ей видеться с Каллумом.

Петра тихо присвистнула.

– Черт. И что сделала Индиго?

– Она убила себя.

– Черт, – ее выражение стало задумчивым. – Сколько было Индиго, когда она умерла?

– Шестнадцать, – ответил я.

– Как и мне. И поверьте, если бы я кого-то любила, то меня бы ничто не остановило от встречи с ним. Даже мама. И я бы точно не убила себя.

Она прошлась по письмам, не обращая внимания на их хрупкость. Когда она ткнула в одно письмо пальцем, крохотный кусочек упал с листка.

– Вот здесь, – сказала она, читая вслух. – «Ваш отец планирует остановить наш надвигающийся брак любыми необходимыми средствами».

Она передала мне письмо, и я снова прочел его, внимательно вчитываясь в его слова о Уильяме Гарсоне.

Не доверяйте ему, моя дорогая.

– А что, если… – Петра осеклась, ее щеки снова загорелись, как будто она уже знала, что я посчитаю ее слова глупостью. – Что, если Индиго Гарсон не совершала самоубийства? Что, если ее убил родной отец?

Я думал о том же. Я всегда думал, что в официальной истории, которую я услышал от Хиббса, отсутствовал ключевой элемент, который связывал бы все вместе. И это, я понял, может быть он.

– Думаю, в твоих словах может быть смысл, – сказал я. – Только вот вопрос, что мы можем сделать?

Петра выгнула бровь, как будто ответ был очевиден.

– Мы проведем исследование, – сказала она. – И посмотрим, сможем ли доказать, что Уильям Гарсон был убийцей.

Глава тринадцатая

С утра я час сушу мою все еще мокрую одежду, перед тем как выселиться из мотеля. Тот факт, что я предпочту вернуться в дом якобы с привидениями, в котором нашли скелет в потолке, чем провести еще одну ночь в «Двух соснах», многое говорит о состоянии Бартлби.

Но в Бейнберри Холл меня возвращает не только печальное состояние мотеля. Я возвращаюсь, потому что мне это нужно. Правда – о том, почему мы уехали, о том, почему мой отец продолжал возвращаться, о том, что случилось с бедной Петрой – становится все ближе. Теперь ее остается только найти.

Я даже получаю полицейский эскорт, любезно предоставленный шефом Олкотт, которая останавливается у мотеля, чтобы сказать, что мне можно вернуться домой. Она настаивает на том, чтобы всю дорогу до дома она ехала передо мной на своем потрепанном «Додже Чарджере». Когда мы добираемся до Бейнберри Холл, я понимаю почему.

Ворота перегородили репортеры как газет, так и телевидения. Несколько новостных фургонов разбили лагерь на обочине дороги, их задние дверцы открыты, а мускулистые операторы ждут внутри, как забытые дети. Они выпрыгивают из фургонов, когда мы подъезжаем к воротам, камеры поворачиваются в мою сторону. Репортеры толпятся вокруг моего пикапа, в том числе и Брайан Принс, его галстук-бабочка придает его выражению «Я же говорил» еще больше очевидного самодовольства.

– Мэгги! – кричит он. – Вы думаете, что ваш отец убил Петру Дитмер?

Я продолжаю ехать, медленно ведя пикап вперед, пока не оказываюсь у ворот. Шеф Олкотт вылезает из машины, вооружившись ключами, которые я вручила ей перед тем, как мы выехали из «Двух сосен». Она неторопливо пробирается сквозь толпу и отпирает калитку.

– Ну хватит, – говорит она толпе репортеров, расталкивая их взмахами рук. – Пропустите ее.

Брайан Принс отходит последним. Он стучит в окно грузовика, умоляя меня что-то сказать.

– Поговорите со мной, Мэгги. Расскажите мне свою версию истории.

Я жму на педаль газа, и грузовик рвется вперед, оставив Брайана глотать облако пыли. Я не сбавляю скорость, пока не поднимаюсь по холму и не оказываюсь перед Бейнберри Холл. Сейчас он выглядит еще более зловещим, чем вчера, хотя я знаю, что это невозможно. Изменилось только то, что я узнала об этом месте, и оборванная полицейская лента, свисающая с входной двери.

Шеф Олкотт въезжает на подъездную дорожку позади меня. Она вылезает из своего «Чарджера», а я выпрыгиваю из пикапа. Мы стоим поодаль, глядя друг на друга, как ковбои в кино перед перестрелкой, и обе прекрасно понимаем, что можем оказаться на разных сторонах. Все зависит от того, насколько виновным я считаю своего папу, а это меняется каждую минуту.

– Я надеялась, что мы сможем все обсудить, – говорит она. – Вчера вечером люди из Уотербери провели предварительный осмотр останков.

– Это Петра, да?

– Не официально. Им все еще нужно проверить зубные карты. Но кости принадлежат девушке-подростку. Так что все указывает на то, что это Петра.

Хоть я и не удивлена, эта новость заставляет чувствовать себя подавлено. Я иду к крыльцу и сажусь на ступеньки, все еще мокрые джинсы нещадно трут кожу. Я буду чувствовать себя лучше в свежей одежде, но я еще не готова зайти в Бейнберри Холл.

– Они установили причину смерти?

– Не точно, – отвечает шеф Олкотт. – У нее был проломлен череп. Это единственное повреждение, которое они могли точно определить. Но они не могут сделать вывод, что именно это ее убило. Будет трудно определить наверняка, учитывая то состояние, в котором находились кости.

– Почему вы думали, что Петра сбежала тогда? – говорю я.

– А кто сказал, что я так думала?

– Брайан Принс.

– Кто же еще, – пробормотала она. – Правда в том, что я действительно подозревала, что с Петрой могло что-то случиться.

– Почему вы ничего с этим не сделали?

– Я тогда не была главной, поэтому ничего не решала. Со времен этого дела сменилось три шефа. Больше никому в полиции и дела не было до девочки-подростка. Мне было, но я все равно молчала, о чем жалею каждый чертов день на протяжении последних двадцати пяти лет, – шеф Олкотт делает глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями. – Но теперь-то я могу что-то решить. И я хочу знать, что случилось с этой бедной девушкой. Итак, давайте поговорим о подозреваемых. Как вы думаете, кто еще, кроме вашего отца, мог положить это тело под половицы?

– Мне следовало бы спросить об этом вас, – говорю я. – Если так подумать, стоит ли нам вообще это обсуждать?

Шеф снимает шляпу и проводит рукой по коротким серебристым волосам.

– Я не вижу ничего плохого в том, чтобы мы это обсудили. Я просто пытаюсь подумать сразу обо всех. Не нужно считать меня врагом, Мэгги.

– Вы думаете, что мой папа убил человека.

– А вы не дали мне ни единой причины, чтобы так не думать.

Если бы мама мне перезвонила, то я была бы лучше подготовлена к этому разговору. Но она этого не сделала, даже после того, как я снова позвонила ей этим утром. Теперь я могу только слепо бросать теории, как дротики в баре.

– Я знаю, что отец выглядит виновным, – говорю я. – И, насколько я знаю, он мог это сделать. Но если это правда, то совсем не понятно, зачем он так часто упоминал Петру в своей книге. Если у него была с ней какая-то интрижка, как думает Брайан Принс, или если он ее убил, как, наверное, думают все подряд, было бы логично вообще не упоминать о ней.

– Может, он надеялся, что именно так и мы подумаем, – предполагает шеф Олкотт.

– Или, может, это сделал кто-то еще.

Шеф дергает головой в сторону входной двери.

– Не так уж много людей могли зайти в этот дом.

– Уолт Хиббетс, – говорю я. – У него были ключи.

– Правда, – соглашается шеф Олкотт. – Но какой бы у него был мотив? Петра жила с ним по соседству всю жизнь. У него была куча возможностей ее убить. И не то чтобы старый Уолт походил на убийцу. Но даже если и так, то зачем так долго ждать?

– Может, он знал, что в Бейнберри Холл никого нет, – говорю я, придумывая. – И положил туда тело, чтобы очернить моего папу.

– Спрятать тело – не лучший способ кого-то очернить. Но интересно, что вы упомянули кого-то из семьи Хиббетсов, – тон шефа напряжен, что заставляет меня заерзать от дискомфорта. Мои джинсы скрипят на ступеньках. – Я была удивлена, когда вчера увидела здесь Дэйна.

– Он помогает мне ремонтировать дом, – говорю я. – Что в этом удивительного? Он же подрядчик, в конце концов, хоть и сказал, что дела идут не очень.

– А вы никогда не задумывались почему?

Нет. Я вообще забыла об этом. Мне нужна была помощь, Дэйн был свободен, мы договорились.

– К чему вы клоните? – спрашиваю я.

– К тому, что большинство людей не очень-то хотят нанимать зэка, – отвечает шеф.

У меня перехватывает дыхание. Эта новость не так шокирует, как вчерашняя, но попробуйте найти, что с этим сравниться.

– Что он сделал?

– Нападение при отягчающих обстоятельствах, – говорит шеф. – Это было в Берлингтоне. Лет восемь назад. Драка в баре. Дэйн потерял контроль и избил другого парня, пока тот не потерял сознание. Да еще и сильно его порезал. Жертва месяц провела в больнице, а Дэйн – год в тюрьме.

Мои мысли цепляются за образ Дэйна в баре, который бьет кулаком по ошеломленному, окровавленному лицу незнакомца. Мне хочется думать, что он не способен на такое насилие, но я ни в чем не уверена, по крайней мере когда дело касается мужчин.

Шеф Олкотт чувствует это и говорит:

– На вашем месте я бы об этом не волновалась, – она встает, но сначала дружески хлопает меня по колену. – У вас есть дела поважнее.

Она снова надевает шляпу, возвращается к своей машине и уезжает, оставив меня одну на ступеньках обдумывать три вещи. Во-первых, Дэйн – человек, с которым я чуть ли не переспала прошлой ночью – склонен к насилию. Во-вторых, я так и не нашла веской причины, почему шеф Олкотт не должна подозревать папу. И в-третьих, вполне возможно, что она заговорила о первом, чтобы помешать мне сделать второе.

Это наводит на последнюю мысль – несмотря на ее заверения в обратном, возможно, у шефа Тэсс Олкотт есть свои собственные планы.

Я захожу в дом только спустя полчаса после того, как уехала шеф Олкотт. Часть этого времени проходит за разговором с праведно гневной Элли.

– Почему ты мне не сказала, что в Бейнберри Холл нашли мертвую девушку? – говорит она сразу же, как я беру трубку.

– Я не хотела тебя беспокоить.

– А я обеспокоена, – говорит она. – Особенно потому, что увидела это в Твиттере. «В особняке “Дома ужасов” нашли тело». Такой был заголовок. И на секунду я подумала, что это ты.

Мое сердце ухает в пятки по нескольким причинам. Мне противна сама мысль, что Элли хоть на мгновение думала, что со мной случилось что-то плохое. А еще то, что Бейнберри Холл снова стал национальной новостью. Ведь если это увидела Элли, то и многие другие тоже.

– Прости меня, – говорю я. – Надо было сказать.

– Да, черт тебя дери, надо было.

– Но сейчас тут такой дурдом. Я нашла тело этой бедной девочки, и полиция думает, что виноват мой папа, а еще кто-то вломился в дом.

– Кто-то вломился? – переспросила Элли, не в состоянии скрыть панику. – Когда?

– Два дня назад. Он ничего не сделал. Просто прошелся по дому.

– Звучит не как «ничего», – отвечает Элли.

– Мне ничего не угрожает.

– Пока что, – Элли замолкает, чтобы глубоко вздохнуть, я слышу это по телефону. – Мэгги, я понимаю, что тебе нужны ответы. Правда понимаю. Но это того не стоит.

– Но будет, – говорю я. – Что-то произошло в этом доме в ту ночь, когда мы уехали. И я почти всю жизнь гадала, что это было. Я не могу теперь уехать. Я должна докопаться до истины.

Элли говорит, что понимает, хотя очевидно, что это не так. Я этого и не жду. Большинство людей, столкнувшихся с такой хренью, были бы рады вернуться домой, позволить полиции разобраться со всем и спокойно ждать ответов. Но даже если они поймут, как умерла Петра, это будет только половина истории.

Мне нужна связь.

Мне нужны детали.

Мне нужна правда.

Если мой папа убил Петру, я хочу об этом знать, в основном потому, что тогда я пойму, как мне к нему относиться.

Я приехала сюда в надежде простить папу.

Я не смогу простить убийцу.

Это одна из причин, почему я не могу избавиться от мысли, что он невиновен. Я дочь своего отца. Мы выбрали разные пути, и у нас были свои разногласия, но у меня было больше общего с ним, чем с мамой. Мы были похожи. И если он убийца, то что это говорит обо мне?

После разговора с Элли мне требуется еще десять минут, чтобы набраться храбрости и войти в Бейнберри Холл. По дороге я сдергиваю остатки полицейской ленты, которая трепещет, как листья на ветру. Я нерешительно останавливаюсь в вестибюле, как в тот первый мой вечер здесь. Разница лишь в том ощущении, будто теперь в Бейнберри Холл действительно водятся привидения.

Я тихо иду в глубь дома. Наверное, из уважения к Петре. Или, может, подсознательного страха, что ее дух все еще жив. В Комнате Индиго ковер свернули к стене. Полиция забрала половицы, которые раньше лежали под ним, как вещественные доказательства. Теперь в полу образовалась дыра, по форме и размеру напоминающая детский гробик.

Я заглядываю через нее на кухню внизу, из которой убрали все обломки потолка. Скорее всего, это тоже улики, которые смели в картонные коробки и вынесли из дома.

Затем я иду в гостиную. На огромном секретарском столе стоит фотография моей семьи в золотой рамке. Я разворачиваю ее и смотрю на изображение нас вместе, счастливых, не догадывающихся о том, что их ждет. Мой красивый, обаятельный отец. Моя улыбающаяся мама. Беззубая я. Все они теперь для меня чужие.

Какое-то время я тоскливо смотрю на фотографию.

А потом бью ей по столу.

Снова.

И снова.

И снова.

Я бью до тех пор, пока стекло не разбивается на тысячу кусочков, пока не гнется металл рамки, а изображение моей семьи не сминается до неузнаваемости.

Вот это более точная фотография.

Мои действия, хоть и принесли катарсис, заполонили стол стеклянными осколками. Я пытаюсь убрать их ближайшим листком бумаги, который нашла, и он оказывается сложенной запиской с единственным загадочным словом.

ГДЕ??

Я и забыла об этом в смятении последних дней. Тогда я и понятия не имела, что это значит. Когда я вижу это снова, то сразу же все понимаю.

Петра.

Кто-то ее искал, хотя и не полиция. И этот человек пришел к первоисточнику – моему папе.

Я обыскиваю стол на предмет похожих записок. Я нахожу их в нижнем ящике. Внутри, без всякого видимого порядка, лежат десятки листов бумаги. Некоторые из них сложены. Другие лежат ровно. Некоторые края хрустели из-за того, что уже так долго тут пролежали. Другие белые, как пух.

Я беру одну, послание написано широким, хаотичным почерком.

ПОЧЕМУ?

Я хватаю следующий листок. Который с пожелтевшими краями. Почерк все тот же, хотя и кажется немного аккуратнее. Линии не такие кривые. Нажим менее яростный.

СКАЖИ МНЕ, ГДЕ ОНА

Я беру все листы, которые нашла в столе, и раскладываю их в одну стопку. Затем я перебираю и читаю каждую. На всех похожие послания.

ЧТО ТЫ С НЕЙ СДЕЛАЛ????

Я снова перебираю стопку, хлопая листами друг о друга, как кассир в банке, отсчитывающий наличные.

Их всего двадцать четыре.

По одной за каждый год с тех пор, как исчезла Петра Дитмер.

И последняя ясно дает понять, кто именно их написал.

ГДЕ МОЯ СЕСТРА?

6 июля

День 11

Интерьер библиотеки Бартлби до жути напоминал Бейнберри Холл. Большая, чарующая и готическая, она представляла собой буйство арочных окон и резных карнизов. Шагнув внутрь, я буквально почувствовал себя как дома. И совсем не удивился, когда увидел бронзовую табличку на двери, где сообщалось, что эта библиотека была построена под руководством Уильяма Гарсона.

В другом конце коридора висел его портрет. Это лицо походило на то, что было изображено в большой комнате, хотя художник этого портрета был гораздо добрее. Черты лица мистера Гарсона стали мягче, а глаза не такими темными. В цилиндре и с белой бородой он больше походил на доброго старика, чем на человека, способного убить свою дочь.

Главный читательский зал библиотеки был отделан деревом и находился в центре здания. В центре восьмиугольной комнаты стоял стол для выдачи книг – бьющееся сердце библиотеки. От стола веером расходились, как спицы в колесе, деревянные книжные полки, тянувшиеся от пола до потолка на двух разных уровнях. Лестницы по обе стороны двери вели на второй этаж.

Там я и нашел Петру.

Она заняла целый стол, заваленный книгами по истории Бартлби и несколькими громоздкими папками.

– Вы здесь, – сказала она, увидев меня. – Я уже и не думала, что вы придете.

Я почти и не пришел из-за Джесс. Хотя она извинилась за то, что сказала вчера – измученное «Прости, что так сказала о Петре. Я просто заревновала, это было нелепо» – я знал, что ей не понравится тот факт, что я встречаюсь с Петрой наедине. Особенно учитывая наше намерение покопаться в истории Бейнберри Холл – то, чего я обещал моей жене не делать. Но мое любопытство и желание разобраться в судьбе Индиго Гарсон пересилило все опасения. Любопытство всегда побеждает здравый смысл.

– Похоже, ты времени не теряла, – сказал я, садясь рядом с Петрой.

– Мне помогли, – Петра похлопала по стопке папок. – Работник справочной дал мне это. Сказал, что к ним приходит много людей, которые хотят побольше узнать о вашем доме. Вам не странно жить в таком знаменитом месте?

– Я там не так уж долго живу, – сказал я, решив не упоминать о том, что Бейнберри Холл странный по многим другим причинам. – А не странно жить в его тени, почти в буквальном смысле?

Петра схватила прядь светлых волос и рассеянно закрутила ее.

– Да не очень. Я нигде больше не жила, чтобы чувствовать разницу, но мама иногда ведет себя странно.

– В каком смысле?

– Она всегда молится перед тем, как пойти туда. И целует крест. Типа такого. Она мне как-то сказала, что там живут призраки.

– Она правда в это верит?

– Она просто суеверна, – сказала Петра, схватив одну папку и протягивая мне другую. – Это все немецкие корни. Очень строгие. Очень христианские. Например, если бы она узнала, чем я тут занимаюсь, то она бы сказала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Что это приведет только к тому, что меня будет преследовать злой дух Уильяма Гарсона или что-то в этом роде.

Папка, которую она мне дала, была заполнена газетными вырезками. Большинство из них были напечатаны в местной газете «Бартлби Газетт», которая выглядела почти такой же старой, как сам Бейнберри Холл. Первая вырезка была ксерокопией потрепанной первой страницы, датированной 3 сентября 1876 года. На самом верху – под заголовком «День открытых дверей в доме Гарсонов» – рассказывалось о том вечере, когда Уильям Гарсон пригласил весь город в свое великолепное поместье.

Многие другие статьи в папке тоже отражали светские новости. Заголовки о балах, днях рождения и знаменитых посетителях Бейнберри Холла. Особенно мне понравилась одна из них, 1940 года. «Голливудская королевская семья проводит лето в Бартлби». Статья включала в себя зернистую фотографию Кларка Гейбла и Кэрол Ломбард, пьющих коктейли в Комнате Индиго.

Но среди гламурных и легкомысленных историй таились рассказы о смертях. И гораздо больше, чем я бы мог поверить. Череда трагедий, начавшихся со смерти Индиго Гарсон. Автомобильная авария в 1926 году, в которой погиб еще один член клана Гарсон. В 1941 году кого-то утопили в ванной. Два постояльца гостиницы таинственно умерли, один в 1955 году, а другой годом позже. В 1974 году кто-то разбился насмерть, упав с лестницы.

Пока я в этом копался, я вспоминал слова Хиббса.

Бейнберри Холл помнит.

Это также заставило меня задуматься, почему он так и не удосужился рассказать мне обо всех других смертях, которые там происходили. Невозможно было думать, что он просто не знал о них. Его семья работала на этих землях в течение многих поколений. А значит, была причина, по которой он не упомянул об этих смертях.

Может, он не хотел нас напугать.

А может, не хотел, чтобы мы вообще об этом узнали.

Я наткнулся на статью в «Газетт» о Кертисе и Кэти Карвер – самой последней трагедии, произошедшей там. Автор так и разбрасывался жуткими подробностями.

Мужчина и его маленькая дочь погибли в результате того, что полиция Бартлби назвала необъяснимым убийством-самоубийством в Бейнберри Холл, одном из старейших и самых печально известных домов города. Полиция утверждает, что 31-летний Кертис Карвер задушил свою шестилетнюю дочь Кэти, прежде чем покончить с собой – преступление, которое привело в шок весь маленький тихий городок.

Фотография в статье была той же самой, которую Джесс нашла во время нашего тура по дому. Марта Карвер и юная Кэти с одинаковыми платьями и улыбками, а Кертис держится на расстоянии, одновременно красивый и зловещий.

Я положил вырезку на стопку статей о других смертях в Бейнберри Холл. Я хотел прочитать больше – обо всех них. Но мы сюда пришли узнать об Уильяме и Индиго Гарсонах. Остальным придется подождать.

– Я пойду это отксерю, – сказал я Петре. – Сейчас вернусь.

Единственный ксерокс в библиотеке стоял прямо за дверью восьмиугольного читального зала, большой и тяжелый, предлагая копии по десять центов за штуку. Достав из кармана мелочь, я принялся за работу, копирую каждую статью.

Последняя бумажка – копия статьи о семье Карвер и размытая темная фотография – вылезла из ксерокса, когда мимо меня прошла женщина и зашла в читальный зал. Атмосфера в библиотеке резко изменилась. Это было похоже на электрический импульс, искрящийся в помещении – тихий, но остро ощущаемый всеми. Люди оторвались от книг. Разговоры шепотом внезапно стихли.

Когда я обернулся, то увидел то же лицо, что и в статье.

Марта Карвер.

Стараясь не реагировать на нежелательное внимание, она с высоко поднятой головой просматривала полки с новыми книгами. Но тут она поймала мой пристальный взгляд, и мне ничего не оставалось, как подойти к ней. Нервничая, я сказал:

– Извините. Миссис Карвер?

Она моргнула несколько раз из-за очков.

– Да?

– Я Юэн Холт.

Она выпрямилась сильнее. Очевидно, она знала, кто я такой.

– Здравствуйте, мистер Холт.

Мы пожали руки. Ее была маленькой и немного дрожала.

– Простите за беспокойство, но я лишь хотел спросить, не нужно ли вам что-нибудь из Бейнберри Холла. Если да, то я с радостью вам это предоставлю.

– Я забрала все, что нужно, спасибо.

– Но вся эта мебель…

– Теперь она ваша, – осекла она меня. – Вы за это заплатили.

Хотя она говорила и не грубо, я все равно почувствовал что-то в ее словах. Потом я осознал, что это был страх.

Марта Карвер была в ужасе от Бейнберри Холл.

– Но там не только мебель, – объяснил я. – Я нашел еще вещи, которые, мне кажется, были вашими. Камеру. Проигрыватель. И еще несколько фотографий.

При упоминании о фотографиях Марта Карвер взглянула на свежие копии, все еще зажатые в моей руке. В самом верху, как я понял, была статья о том, что ее муж убил ее дочь. Я перевернул стопку другой стороной, но было слишком поздно. Она уже все видела и невольно вздрогнула.

– Мне нужно идти, – сказала она. – Приятно было познакомиться, Мистер Холт.

Миссис Карвер проскользнула мимо меня и быстро вышла из библиотеки. Все, что я мог сделать, так это пробормотать извинения ей в спину, чувствуя себя не только глупым, но и грубым. Я вернулся, поклявшись больше никогда ее не беспокоить.

– Посмотрите сюда, – сказала Петра, когда я сел за стол. Она читала статью в «Газетт» о смерти Индиго Гарсон, написанную через несколько месяцев после этого события. Я посмотрел через ее плечо на заголовок.

Гарсона признали невиновным в смерти своей дочери

– Согласно статье, горничная сообщила полиции, что в ночь самоубийства Индиго она видела, как мистер Гарсон на кухне клал в миску что-то похожее на пучок волчьих ягод. Она поднималась из подвала, так что он ее не видел. Она сказала, что он отнес ягоды и ложку наверх. Час спустя Индиго умерла. Я просто знаю, что это он убил ее, мистер Холт.

– Тогда почему его не обвинили в ее убийстве?

– Об этом вся эта хренова статья. Что не было никаких доказательств, и даже если бы они были, то такой человек, как Уильям Гарсон, никогда бы не сделал ничего подобного. «Образцовый член общества». Это прямая цитата полицейских, – Петра указала на эти слова указательным пальцем. – Я знаю, что тогда все было по-другому, но они даже ничего не делали. «Ой, умер подросток. Кому не плевать?» Но уж поверьте, если бы все было наоборот – если бы кто-то заметил, как Индиго несет миску с ягодами своему отцу – ее бы повесили на городской площади.

Она откинулась на свой стул и сделала глубокий вдох, ее тирада закончилась. Я понимал ее гнев. Мы зашли в тупик. Хотя мы оба считали, что Уильям Гарсон убил свою дочь, доказать это было невозможно.

– Я пойду, – сказала Петра. – Я слишком раздражена. Мне нужно съесть мороженое. Или покричать в подушку. Я еще не решила. Увидимся завтра.

Я растерянно посмотрел на нее.

– Завтра?

– Ночевка. Мы ведь все еще собираемся, да?

После всего этого хаоса с потолком и ссоры с Джесс я совсем забыл о том, что пригласил Ханну и Петру провести ночь в Бейнберри Холл. Это было неподходящее время для ночевки. На самом деле это было худшее время. Но Мэгги отчаянно нуждалась в друзьях. Я не мог отказать в этом своей дочери.

– Да, все в силе, – сказал я, сунув статьи под мышку и намереваясь уйти из библиотеки. – Мэгги ждет не дождется.

Глава четырнадцатая

Репортеры все еще стоят у ворот.

Я вижу их, когда добираюсь до конца подъездной дорожки, они мелькают по другую сторону кованого железа, ожидая, когда я выйду. И сейчас, когда это случилось, они рвутся вперед, проталкивая свои руки с микрофонами через решетку ворот, как орда нежити в фильмах про зомби.

Среди них стоит Брайан Принс, его галстук-бабочка перекошен, он локтями отталкивает других с дороги, стремясь занять выгодное положение.

– Мэгги! – кричит он. – Поговорите со мной! Каковы ваши планы на Бейнберри Холл?

Позади него вспышки полыхают с яркостью фейерверка. Ослепленная, я отступаю, сначала медленно, шаркая назад, а потом поворачиваюсь спиной к толпе. Вскоре я уже бегу по подъездной дорожке, петляя по склону холма к Бейнберри Холл.

Мне нужен другой план побега, чтобы уйти отсюда. К счастью, я такой знаю. К такому же счастью, Брайан Принс и другие репортеры еще это не обнаружили.

Сойдя с подъездной дорожки, я ныряю в лес и снова начинаю спускаться с холма, на этот раз под сенью деревьев. Я пробираюсь сквозь лес, пока не дохожу до каменной стены, которая окружает дом. Прогулка вдоль стены в конце концов приводит меня к осыпавшейся дыре. Я пролезаю через нее и через пять минут выхожу из леса за домом Эльзы Дитмер.

Поскольку снаружи тоже могут поджидать репортеры, я придерживаюсь заднего двора и быстро пересекаю его, прежде чем забежать на крыльцо черного хода. Задняя дверь распахивается еще до того, как я успеваю постучать. Ханна стоит в дверях, стиснув зубы.

– Чего тебе надо? – сразу говорит она.

– Я хотела выказать соболезнования. О твоей утрате.

– Это не вернет мне сестру.

– Я знаю, – отвечаю я.

Ханна кусает внутреннюю сторону щеки и спрашивает:

– У тебя есть что-то еще?

– Вообще-то, да, – я тянусь к моей сумке и достаю оттуда записки, все двадцать четыре. – Я тут думала, не могла бы ты мне это объяснить?

Она отступает в сторону, пропуская меня в дом. Я иду за ней на кухню. По дороге мы проходим мимо гостиной, где по телевизору гремит какое-то шоу. Я мельком вижу Эльзу Дитмер, свернувшуюся в кресле, натянув вязаное одеяло до подбородка.

Интересно, сказала ли ей Ханна, что Петру нашли? И если да, то понимает ли Эльза?

На кухне меня обдает запахом сигаретного дыма и растительного масла. Мы садимся за кухонный стол, одна ножка которого короче другой. Стол наклоняется, когда Ханна берет сигарету и закуривает. Она откидывается назад, когда я кладу перед ней записки.

Ханна даже не смотрит на них. Очевидно, что она их уже видела.

– Я начала их писать через год после того, как вы все уехали, а Петра исчезла, – говорит она. – Эта чертова книга твоего отца только вышла, и я ужасно злилась.

– Что вы трое были в ней?

Ханна скептически меня оглядывает.

– Что он сотворил что-то с Петрой, и ему все сошло с рук. Когда твой отец вот так просто явился – ровно через год после того, как исчезла Петра – ну, я больше не могла это терпеть.

Она тянется к запискам и перебирает их, пока не находит ту, что привела меня к ее двери.

ГДЕ МОЯ СЕСТРА?

– Я была так зла, когда это написала, – говорит Ханна, разглаживая записку на неустойчивом столе. – Я думала, что мне это пойдет на пользу. Наконец-то написать тот вопрос, который мучил меня на протяжении всего года. Но я стала только злее. Настолько, что я пошла к Бейнберри Холл и оставила это на переднем крыльце. Записки не было, когда твой отец уехал на следующий день. И тогда я поняла, что он ее видел.

– И потом это стало ежегодной традицией, – говорю я.

Ханна выдыхает облако дыма.

– Я думала, что если буду спрашивать так часто, то наконец получу ответ. И после нескольких лет, наверное, твой папа уже этого ждал.

– Он когда-нибудь говорил с тобой об этом?

– Не-а, – отвечает Ханна. – Он никогда с нами не разговаривал. Думаю, он боялся того, что я ему скажу.

– Но он все равно платил твоей маме? – спрашиваю я.

– Каждый месяц, – Ханна стучит сигаретой по краю керамической пепельницы и снова сильно затягивается. – С каждым годом он платил чуть побольше, отправлял деньги прямо на мамин счет. Наверное, из чувства вины. Да и плевать мне, какие у него были причины. Когда тебе надо заботиться о больной матери, тебе все равно, откуда приходят деньги. И почему.

– Даже если они от человека, которого ты считаешь убийцей сестры?

Ханна снова откидывается на стул, ее глаза сужаются в щелочки.

– Тогда особенно.

– Мне говорили, что большинство считало, что Петра сбежала. Почему ты считала, что мой папа как-то замешан в ее исчезновении?

– Потому что я видела, как он возвращался в Бейнберри Холл, – говорит Ханна.

– Когда?

– Где-то спустя две недели после того, как Петра пропала.

Шокированная, я наклоняюсь к столу, который снова качается.

– Две недели? Ты уверена?

– Абсолютно. Я очень плохо спала в первые недели после того, как Петра пропала. Я всю ночь лежала и ждала, когда она вернется. И однажды утром я встала на рассвете и пошла в лес, потому что думала, если я буду очень сильно искать, то найду ее, – Ханна обрывисто и грустно смеется. – И вот, я ходила по лесу за нашим домом. Когда я добралась до стены вокруг вашей собственности, я пошла по краю к главным воротам. Я уже почти дошла до дороги, когда увидела подъезжающую машину.

– Мой папа, – говорю я.

– Да, я очень четко его видела. Он вышел, отпер ворота и поехал дальше.

– Он тебя видел?

– Вряд ли. Я все еще стояла в лесу. Кроме того, выглядело так, что он хотел как можно быстрее добраться до дома.

– Как долго он был там?

– Не знаю. Я пошла домой до того, как он уехал.

– Как думаешь, что он там делал?

Ханна тушит свою сигарету.

– Тогда я не имела понятия. А теперь? Думаю, он отвозил тело Петры.

Шеф Олкотт сказала мне, что в тот вечер, когда мы уезжали, она съездила в Бейнберри Холл и не нашла там ничего необычного. Если папа убил Петру и засунул ее тело в пол, значит, он сделал это либо до того, как шеф обыскала дом, либо после.

Может, через две недели.

И в таком случае тело Петры надо было хранить где-то еще. Об этом я даже думать не хочу.

– Ты говорила кому-нибудь о том, что видела, как он вернулся в дом? – спрашиваю я Ханну.

– Нет, потому что вряд ли бы меня кто-то послушал, – отвечает она. – Полиции было все равно. К тому моменту история о доме с привидениями твоего отца уже набирала популярность. Всякие чокнутые уже начали приезжать к воротам, чтобы взглянуть на дом. А что до Петры, то все были уверены, что она сбежала и вернется, когда сама захочет. Но она так и не вернулась.

– Так считала и твоя мама, да?

– Да, – говорит Ханна. – Потому что я ей сказала, что так и было.

Она поджигает новую сигарету и затягивается. Такой длинный, исступленный затяг, во время которого она решает рассказать мне все, что знает.

– У Петры был парень. Вроде того.

Ханна позволяет этой фразе повиснуть, как бы с намеком. Интересно, поделился ли Брайан Принс с ней своей теорией о моем отце?

– Я не знаю, кто это был и как долго все это продолжалось, – говорит она. – Но она сбегала по ночам. Я знаю, потому что у нас была одна спальня. Она ждала, как ей казалось, пока я засну, а потом вылезала через окно. Когда я с утра просыпалась, она уже спала в кровати. Я как-то у нее это спросила, и она ответила, что мне все приснилось.

– А зачем ей было сбегать тайком?

– Потому что мама не разрешала встречаться. Или просто дружить с парнями. Как и все, что разгневает бога, – Ханна поднимает сигарету в качестве примера и делает очередной дьявольский затяг. – Факт о моей маме – она была строгой. Как и ее мама. И бабушка. Женщины Дитмеры усердно работали. И были богобоязненными. Не просто так они все были горничными. Чистота – это божественность.

Немного пепла падает с сигареты Ханны на кухонный стол. Она его не стряхивает. Такой маленький акт бунтарства.

– Когда мы росли, нам с Петрой все запрещали. Никаких дискотек в школе. Никаких походов в кино с друзьями. Только школа, работа и молитвы. Было понятно, что рано или поздно Петра взбунтуется.

– И как долго она так сбегала?

– Неделю или две, насколько я видела. Я застукала ее за этим в начале июля.

Мое сердце замирает. Я надеялась, она скажет, что это началось за несколько недель до того, как моя семья въехала в Бейнберри Холл. Но нет, мы уже приехали к началу июля.

– А в ту ночь, как Петра исчезла, ты видела, как она уходила?

Ханна чуть трясет головой.

– Но я подумала, что так и было, потому что утром ее не было.

– И тогда ты сказала маме, что она сбежала?

– Да.

– Почему?

– Потому что Бастера тоже не было.

Ханна видит недоумение на моем лице и объясняет.

– Это мишка Петры. Ей его подарили задолго до того, как я родилась, и она все равно спала с ним, как будто она оставалась маленькой. Если она спала где-то еще, то брала с собой Бастера. Ты вряд ли помнишь, но он был у нее с собой, когда мы пошли к вам домой на ночевку.

Ханна встает и выходит из кухни. Она возвращается через минуту с фотографией и смотрит на нее, когда продолжает рассказ.

– Она никогда не уходила без него из дома. Никогда. Когда мы поняли, что Бастер тоже пропал, то решили, что она сбежала. Наверное, с тем парнем, с которым встречалась.

Этим парнем может оказаться мой папа, и от этой теории меня трясет так же, как кухонный стол. Это чувство становится еще хуже, когда Ханна наконец-то показывает мне фотографию. Там они с Петрой, видимо, в их спальне. Петра сидит на кровати. А рядом с ней пугающе знакомый мишка.

Коричневый мех.

Глаза-пуговки.

Красная бабочка вокруг шеи.

Это тот же мишка, которого мы с Дэйном нашли у папы в кабинете. А теперь он пропал. И хоть я не знаю – и вряд ли когда-то узнаю – кто его взял, я могу придумать лишь две причины тому, как он оказался в Бейнберри Холл.

– Ты сказала, что Петра взяла его с собой, когда вы ночевали у нас, – говорю я.

– Да, – отвечает Ханна. – Хотя мы так и не провели там ночь.

Мне это прекрасно известно, спасибо Книге.

– А может такое быть, что Петра его там оставила? – спрашиваю я, надеясь, что не раскрываю слишком многого. Ханне не нужно знать, что Бастер уже много лет лежал в Бейнберри Холл, пока не пропал. – Может, он потерялся.

– Она принесла его домой, – говорит Ханна. – Я в этом уверена.

Остается только другая причина, по которой Бастер мог оказаться в доме. И я надеялась, что она окажется неправдой.

Петра взяла медведя с собой, потому что думала, что уезжает навсегда. Возможно, с моим папой. От этой мысли из моей груди пропадает весь воздух.

Я не в состоянии дышать, и мне ничего не остается, как встать и выйти из коттеджа в полном оцепенении. Ханна следует за мной мимо гостиной, где шоу сменилось комедией. Из телевизора доносится неправдоподобный смех.

Только оказавшись у задней двери, я оборачиваюсь, чтобы спросить Ханну еще кое о чем. Вопрос, вызванный не только фотографией Петры с мишкой, но и воспоминаниями о вчерашнем утре. Мистер Тень в шкафу, уставившись на меня, подкрадывается все ближе.

– Кажется, будто ты много помнишь о той ночи, когда вы пришли в Бейнберри Холл с ночевкой.

– Такое сложно забыть, – Ханна невесело смеется, как будто не может поверить, что, учитывая все происходящее, я хочу поговорить именно об этом. Для меня же все очень логично. Она там была. Она все помнит. А я нет.

– То, что папа написал о той ночи, – говорю я, – это же все хрень, да?

– Я так не думаю, – отвечает Ханна.

Я изучаю ее, пытаясь найти признаки того, что она врет. Она продолжает смотреть на меня, давая понять, что все серьезно.

– Так то, что папа написал о той ночи…

– Это все правда, – подхватывает Ханна без единого сомнения. – Каждое чертово слово.

7 июля

День 12

День ночевки начинается так, как любой другой в Бейнберри Холл.

Бум.

Я встаю с кровати, не смотря на часы – в этом нет никакого смысла – и спускаюсь вниз, где горит люстра. Я выключаю ее с тяжелым вздохом и спускаюсь на кухню, чтобы сварить очень крепкого кофе. Это стало моей утренней рутиной.

К тому моменту усталость стала неоспоримым фактом жизни в Бейнберри Холл. Как будто дом нарочно не давал мне выспаться. Я изо всех сил старался компенсировать это послеобеденным сном и тем, что раньше ложился.

Но в этот день дремать не получится. Вторая половина дня будет потрачена на подготовку к приему еще двух человек. Покупки продуктов, уборка и все остальное, из-за чего это место будет выглядеть как счастливый дом, каким он определенно не был.

Весь смысл того, чтобы ночью за ними присматривала Петра, заключался в том, что мы с Джесс наконец провели такое необходимое время вдвоем и расслабились. Но когда Ханна с Петрой пришли с рюкзаками, спальными мешками и подносом печенья от мамы, я понял, что их присутствие только добавит нам еще больше стресса. Особенно когда Мэгги посреди ужина захотела поговорить со мной и Джесс наедине.

– А нельзя потом? – сказал я. – У тебя гости.

– Это важно, – сказала нам Мэгги.

Мы трое вышли в большую комнату, оставив Ханну и Петру есть спагетти с фрикадельками в неловкой тишине.

– Надеюсь, у тебя серьезная причина, – сказала Джесс. – Невежливо оставлять так друзей.

Выражение Мэгги было смертельно серьезным. Порез на щеке зажил достаточно, чтобы больше не накладывать повязку, и ранка подсохла и обветрилась.

– Им нужно уйти, – сказала Мэгги. – Мисс Медноглазая не хочет, чтобы они тут были. Они ей не нравятся. Она весь вечер злится, – она показала на пустой угол. – Видите?

– Сейчас нам не до этого, – говорит Джесс. – Не тогда, когда пришли твои друзья.

– Они не мои друзья.

– Но они могут ими стать, – сказал я самым ободряющим тоном. – Дай им одну ночь. Ладно, дочка?

Мэгги задумалась, ее губы сжались в тонкую линию, пока она обдумывала плюсы и минусы дружбы с Ханной.

– Ладно, – согласилась она. – Но они, наверное, разозлятся.

– Кто разозлится?

– Все привидения.

Она вернулась к столу, оставив нас с Джесс в шоке. Мэгги же была очень разговорчивой и такой и осталась до конца ужина. И после этого мы ели мороженое на десерт. И после этого играли в настольные игры. Когда она выиграла в ловушке для мыши, то оббежала столовую, радуясь так, будто выиграла кубок мира.

Было так приятно видеть, как она развлекается с подругами. Впервые с тех пор, как мы приехали в Бейнберри Холл, Мэгги выглядела счастливой, даже если время от времени бросала взгляды по углам комнаты.

Эти испуганные взгляды стали еще более заметными, когда девочки собрались ложиться спать. Пока Петра вяло отбивалась подушкой от энергичной сестры, Мэгги просто сидела, уставившись в угол возле шкафа. И когда я выстроил их в ряд, чтобы снять их на полароид, она, казалось, больше сосредоточилась на стене позади меня, чем на объективе.

– Они улеглись, – объявил я Джесс после того, как выключил свет в комнате Мэгги и вернулся в свою. – Если им что-то и будет еще нужно, Петра с этим справится.

Я рухнул на кровать, прикрыв глаза рукой. Я бы немедленно заснул, если бы что-то не давило на меня с самого обеда.

– Думаю, надо отвести Мэгги к врачу.

Джесс, которая наносила на лицо крем, глянула на меня через зеркало.

– Типа к мозгоправу?

– К психологу, да. С ней явно что-то творится. Она тяжело справляется. У нее нет друзей, и она не хочет их заводить. И вся эта чушь с воображаемыми друзьями… это ненормально. И это точно не жажда внимания.

Лицо Джесс в зеркале выражает обиду.

– Ты теперь всегда мне будешь это припоминать, когда мы будем обсуждать нашу дочь?

– Я не этого добивался, – сказал я. – Это лишь доводы в пользу того, почему нам надо помочь ей.

Джесс ничего не сказала.

– У тебя либо нет мнения на этот счет, – сказал я, – либо ты со мной не согласна и не хочешь этого признавать.

– Терапия – это большой шаг, – наконец говорит она.

– Ты не считаешь, что у Мэгги есть проблемы?

– У нее есть воображаемые друзья, и она с трудом заводит настоящих. Не думаю, что мы должны ее за это наказывать.

– А это и не наказание. Это оказание необходимой помощи, – я сел и подвинулся к краю кровати. – Это не обычные воображаемые друзья, Джесс. Мисс Медноглазая и мистер Тень. Это стремные имена, и назвала их так испуганная маленькая девочка. Ты слышала, как она их назвала – призраки. Представь, как ей должно быть страшно.

– Это фаза взросления, – настаивала Джесс. – Вызванная переездом и всеми этими вещами, которые происходят в доме. Я боюсь, что, если мы отведем Мэгги к психиатру, она будет чувствовать себя изгоем. Для меня это гораздо страшнее, чем период, из которого она вырастет, как только привыкнет к этому дому.

– А что, если она из него не вырастет? Что, если это серьезное психическое расстройство, которое…

Меня оборвал крик.

Он донесся из комнаты Мэгги и пулей пронесся по коридору. Когда раздался второй крик, мы с Джесс уже выскочили из спальни и бежали по коридору.

Я первым добежал до комнаты Мэгги, столкнувшись с Петрой, которая вырвалась в коридор. Она обхватила себя тонкими руками, словно пытаясь отогнать внезапный озноб.

– Это Мэгги, – сказала она.

– Что случилось? – спросила Джесс, когда поравнялась с нами.

– Я не знаю, но она очень боится.

В комнате Мэгги продолжала кричать.

– Уходи!

Я забежал в комнату, сбитый с толку тем, что увидел.

Дверцы шкафа были широко распахнуты, и все платья, которые Джесс повесила там, теперь были разбросаны по комнате. Ханна лежала по шею в своем спальном мешке, онемев от страха, забившись в угол, как червяк.

Мэгги стояла на кровати, крича на открытый шкаф.

– Уходи! Уходи!

Я слышал, как в коридоре Петра рассказывает Джесс, что произошло.

– Я спала, – сказала она, заикаясь. – Ханна разбудила меня криком и сказала, что Мэгги дернула ее за волосы. Но Мэгги сказала, что не делала этого. Что это был кто-то другой. А потом я услышала, как открывается дверь шкафа и оттуда летят вещи, и Мэгги начала кричать.

Мэгги оставалась на кровати. Ее крики превратились в душераздирающий вопль, которому не было конца. В углу Ханна сжалась в своем мешке, зажав руками уши.

– Мэгги, там никого нет.

– Есть! – закричала она. – Они все здесь! Я же сказала, они разозлятся!

– Дорогая, успокойся. Все хорошо.

Я потянулся за ней, но она откинула мою руку.

– Не хорошо! – заплакала Мэгги. – Он там!

– Кто?

– Мистер Тень.

Только когда ее голос затих, я услышал какой-то непонятный шум, доносившийся из-под кровати.

– Там ничего нет, – сказал я, надеясь убедить себя настолько же, насколько и Мэгги.

– Он там! – завопила Мэгги. – Я его видела! И мисс Медноглазая прямо там!

Она указала на угол за дверью другого шкафа, который, как я заметил, тоже была открыт. Я не помнил, чтобы он был открытым, когда я вошел в комнату, хотя он должен был быть.

– А еще тут маленькая девочка, – сказала она.

– Где она? – спросил я.

– Прямо возле тебя.

Даже зная, что это мой мозг играет со мной злую шутку, я все равно почувствовал чье-то присутствие рядом с собой. Обычно такое чувство возникает, когда кто-то подкрадывается сзади. Их выдавало какое-то движение в воздухе. Мне очень хотелось оглянуться, но я боялся, что это заставит Мэгги подумать, будто я ей верю.

И я не посмотрел, даже когда почувствовал – или подумал, что почувствовал – как кто-то коснулся моей руки. Вместо этого я посмотрел через комнату на Ханну, надеясь, что пойму по ее реакции, был ли там кто-то. Но Ханна крепко зажмурилась, продолжая жаться в угол, где, по словам Мэгги, стояла мисс Медноглазая.

Конечно же нет. Никакой мисс Медноглазой там не было. Но когда Ханна дошла до угла, она начала кричать.

– До меня что-то дотронулось! До меня что-то дотронулось!

Между ее криками я снова услышал шум под кроватью.

Приглушенный шорох.

Как от огромной змеи.

Даже не думая, я бросился на колени.

Надо мной снова завизжала Мэгги, сравнявшись по громкости с Ханной. Из дверного проема послышался еще один шум. Джесс спрашивала, какого черта я делаю.

Я не обратил на нее внимания.

Я не обращал внимания ни на что.

Я сосредоточился только на кровати. Я должен был увидеть, что там.

Трясущимися руками я схватил простыню и поднял ее.

Потом я заглянул во тьму под кроватью Мэгги.

Там ничего не было.

Затем пружины кровати опустились – неприятное зрелище, которое заставило меня вскрикнуть и отпрыгнуть назад. Я поднял глаза и увидел, что это Ханна вылезла из спального мешка и теперь тоже стояла на кровати. Она потянула Мэгги за руки, пытаясь вырвать ее из того состояния, в котором она была.

– Останови это, Мэгги! – закричала она. – Останови!

Мэгги перестала кричать.

Она резко дернула голову в сторону Ханны.

А потом ударила ее.

Кровь брызнула из носа Ханны, заливая Мэгги, кровать, пол.

Выражение шока промелькнуло на лице Ханны, когда она откинулась назад и упала с края кровати. Она тяжело ударилась об пол и завыла, когда приземлилась. Джесс и Петра подбежали к ней.

Я остался на месте.

На полу.

Уставившись на мою дочь, которая, казалось, не понимала, что только что сделала. Вместо этого она посмотрела в угол возле углового шкафа. Дверь теперь была закрыта, хотя я понятия не имел, как и когда это могло произойти.

То же самое было с большим шкафом. Обе двери были закрыты.

Мэгги посмотрела на меня и, полная облегчения, сказала:

– Они ушли.

Глава пятнадцатая

Я закрываю папин экземпляр Книги, только что прочитав главу про ночевку. Пока я смотрю на вид Бейнберри Холла с высоты птичьего полета на обложке, в моей голове вертится то, что Ханна сказала о той ночи.

Это все правда.

Но нет же. Не может быть. Потому что если глава о ночевке – правда, тогда и вся Книга – правда. И я отказываюсь в это верить. Книга – полная чушь.

Так ведь?

Я качаю головой, разочарованная собственной неуверенностью. Конечно же это чушь. Я знаю это с девяти лет.

Тогда почему я все еще здесь, за обеденным столом, с Книгой перед собой? Почему вообще я почувствовала себя обязанной сесть и перечитать главу о ночевке? Почему я борюсь с желанием перечитать ее еще раз?

Я хочу думать, что все из-за того, что погружение в «Дом ужасов» перенести легче, чем столкнуться с мыслью о том, что мой папа мог убить Петру. Мне очень нужно отвлечься. И ничего более.

Но я себя знаю. Я видела слишком много состыковок между реальностью и Книгой, чтобы просто так отбросить слова Ханны, и я не могу избавиться от ощущения, что здесь происходит что-то жуткое. Что-то настолько странное, что мои руки трясутся, когда я открываю Книгу.

А потом закрываю.

И снова открываю.

Потом бросаю ее через столовую – она ударяется о стену и злобно шуршит страницами.

Я хватаю телефон и проверяю, не звонила ли мне мама, пока я читала. Нет. Я звоню еще раз. Когда меня перенаправляют на голосовую почту, я кладу трубку. Что я ей скажу? Привет, мам, а ты знала, что у нас в потолке был труп? Это папа сделал? И я правда видела призраков в детстве?

Я бросаю телефон на стол и тянусь за ужином – пакетиком кукурузных чипсов и коробочкой орехов. Хотя в доме достаточно еды для нормального ужина, приготовление еды не входит в мои планы. После того, что произошло на кухне, я хочу проводить там как можно меньше времени. Поэтому я набиваю рот чипсами и запиваю их пивом. За этим следует несколько орехов, которые я жую, глядя на книгу, теперь распластанную на полу. Меня так и подмывает поднять ее. Вместо этого я хватаю фотографии, которые нашла в папином кабинете.

Первая – фотография, на которой мы с мамой входим в лес. На дальней стороне снимка – темная фигура, которая, как мне показалось, была человеком, но на самом деле это дерево в тени.

Следующая – та, что с ночевки, со мной и Ханной в качестве второстепенных персонажей в «Шоу Петры». Я изучаю ее позу – рука на бедре, приподнятая нога, губы изогнуты в кокетливой улыбке. Я не могу отделаться от мысли, что она выставляла себя напоказ перед моим папой.

«У Петры был парень, – сказала Ханна. – Вроде того».

Мог ли это быть мой папа? Мог ли он предать так маму? Хоть он однажды и сказал мне, что любил только мою маму, иногда в таких делах любовь совсем ни при чем.

Я перехожу к следующей фотографии – на кухне чинят потолок, и после недавних событий этот снимок обретает новое, зловещее значение. Теперь это фотография того, как шестнадцатилетняя девочка смотрит прямо на то место, где через двадцать пять лет найдут ее останки. От этого я дрожу так сильно, что стул трясется.

Я отодвигаю это фото и смотрю на следующее, где я стою перед Бейнберри Холл, пораженная чем-то интересным. У меня нет повязки под левым глазом, отчего я делаю вывод, что этот снимок сделали сразу после нашего переезда. Но когда я еще раз смотрю на фотографию с ночевки, там тоже нет повязки. Ни пореза, ни синяка, ни каких-либо других признаков повреждения, хотя, согласно Книге, ночевка была после того, как я поранилась о надгробный камень в лесу.

Я собираю все снимки и раскладываю их по столу, как паззлы, в хронологическом порядке, основываясь на событиях в Книге.

Первый – я снаружи Бейнберри Холл, улыбчивая и простодушная. Девочка, какой я себя никогда не считала, но теперь боюсь, что была ей.

Второй – мы с мамой заходим в лес за домом.

Третий – ночевка, а четвертый – фотография на кухне.

Пятый – это селфи моего папы, которое он мог сделать в любое время, хотя мне кажется, что это было под конец нашего здесь пребывания. Он выглядит изможденным. Как будто над ним довлели тяжелые мысли.

Я знаю, что в какой-то момент там поранилась, потому что шеф Олкотт упомянула, что заметила повязку, когда допрашивала папу в «Двух соснах». А еще у меня в доказательство остался шрам.

Если это случилось не на наш третий день здесь, как заверяет Книга, то когда?

И как я поранилась?

И почему папа подтасовал факты?

Это риторический вопрос. Я уже знаю ответ. Он так сделал, потому что Книга – это чу…

Моя мысль обрывается из-за голоса где-то в доме, он поет песню, от которой скручивает живот.

«Тебе шестнадцать, но почти семнадцать…»

Я хватаюсь за край стола, все во мне гудит от страха. Слова Ханны снова врываются в мои мысли: «Это все правда. Каждое чертово слово».

Песня продолжает играть, теперь громче, будто кто-то только что увеличил громкость.

«Детка, пора задуматься».

Чушь. Вот как я думаю.

Нет в этом доме призраков.

Но зато есть упырь.

«Лучше приготовься, будь умной и осторожной…»

Я несусь из столовой и пробегаю через большую комнату. Люстра снова горит, хоть я и уверена, что не трогала выключатель несколько дней.

Когда я дохожу до входной двери, то вижу, что она закрыта. Кусочек бумажки, который я засунула туда, когда вернулась из дома Дитмеров, все еще на месте.

«Детка, ты на краю пропасти».

Окна тоже закрыты. Я проверяла их до того. Если это упырь – и разумеется, так и есть – то как он попал внутрь?

Есть только один способ выяснить.

Песня продолжает звучать, пока я на цыпочках поднимаюсь по лестнице, изо всех сил стараясь не издать ни звука. Если я собираюсь поймать того, кто это делает, мне нужен фактор неожиданности.

Музыка становится громче, когда я дохожу до второго этажа, что на самом деле работает в мою пользу. Она заглушает звук моих шагов, когда я захожу в спальню и беру нож с прикроватного столика.

Я иду по коридору, сжимая нож так крепко, что побелели костяшки пальцев. Они остаются такими, пока я поднимаюсь по ступенькам на третий этаж. По другую сторону закрытой двери кабинета продолжает пульсировать песня.

Я распахиваю дверь и врываюсь, объявляя о своем присутствии первобытным криком и взмахом ножа.

Кабинет пуст.

Почти.

На столе внезапно снова появился Бастер.

Я стою на подъездной дорожке, обхватив себя руками от вечернего холода, пока шеф Олкотт заканчивает осмотр Бейнберри Холла. Я позвонила ей сразу же после того, как нашла Бастера, и встретила ее у ворот. Слава богу, все репортеры свалили на ночь. Если бы они остались, то увидели бы, как я дрожащими руками отпираю ворота, бледная, как привидение.

Когда Олкотт приехала, она первым делом осмотрела дом снаружи, обведя его фонариком, бегающим взад и вперед по наружным стенам. Теперь она внутри, проверяет окна. Я вижу ее с подъездной дорожки – темная фигура в обрамлении похожего на глаз окна на третьем этаже.

Закончив, она выходит на крыльцо и говорит:

– Никаких признаков взлома.

Именно этого я и не хочу слышать. Что-то, указывающее на насильственное проникновение – например, разбитое окно – было бы гораздо лучшей альтернативой реальности, с которой я сейчас сталкиваюсь. А именно, что нет никакого рационального объяснения играющему проигрывателю и внезапному появлению Негодяя.

– Вы уверены, что произошедшее действительно… ну, знаете, произошло? – спрашивает она.

Я обнимаю себя крепче.

– Вы думаете, я все это выдумала?

– Я этого не говорила, – отвечает шеф. – Но я не отбрасываю возможность того, что ваше воображение немного разыгралось. Меня бы это не удивило, учитывая то, что вы нашли на днях на кухне. Это бы любого заставило понервничать.

– Я знаю, что видела, – говорю я. – И знаю, что слышала.

– Мэгги, я везде посмотрела. Никакой нарушитель никак не мог залезть в дом.

– А что, если… – я пытаюсь себя остановить, зная, как абсурдно это будет звучать. Но слишком поздно. Слова уже соскальзывают с моего языка. – Что, если это не нарушитель?

Шеф Олкотт косится на меня.

– А кто еще это мог быть?

– Что, если мой папа писал правду?

На этот раз я не могу даже попытаться остановить себя. Эти слова удивляют даже меня. Шеф Олкотт выглядит не столько удивленной, сколько рассерженной. Я замечаю, как раздуваются ее ноздри.

– Вы заявляете, что в Бейнберри Холл водятся призраки?

– Я заявляю, что там происходят очень странные вещи, – говорю я. – И я вам не вру.

Сначала мне кажется, что я звучу точно так же, как мой папа в более поздних главах «Дома ужасов». Растерянный, испуганный и на грани сумасшествия от недосыпа. Но тут меня осенило – это осознание настолько же выбивает из колеи, как удар молотком.

Я звучу, как моя версия, которую описывал папа.

Я стала Мэгги из Книги.

– Вы мне нравитесь, Мэгги, – говорит шеф Олкотт. – Вы кажетесь умной. С хорошей головой на плечах. Поэтому я даю вам шанс прекратить это прямо сейчас и не заходить дальше.

– Что прекратить?

– Делать то, что и ваш отец, – отвечает шеф. – Он ранил этот город. Он ранил Дитмеров. И я уверена, что он убил Петру Дитмер. Ему это сошло с рук, потому что он рассказал свою дурацкую историю о привидениях, и многие люди отвлеклись на нее. Включая меня. Но я не позволю вам сделать то же самое. Теперь, когда мы выяснили, что он натворил, я не хочу, чтобы вы снова мутили воду рассказами о том, что в этом доме водятся привидения. Я отказываюсь помогать вам писать гребаное продолжение.

Она мчится к своей машине и исчезает через несколько секунд, задние фары машины светятся сердитым красным, когда они исчезают вниз по холму.

Я иду за ней по длинной извилистой подъездной дорожке и запираю ворота, гадая, достаточно ли одного этого, чтобы не допустить повторения происходящего. Я надеюсь на это, хотя и сомневаюсь. Сейчас Книга более реальна, чем когда-либо.

И я не хочу снова ее проживать.

Я не хочу быть испуганной девочкой, о которой писал папа.

Когда я возвращаюсь в дом, единственная мера предосторожности, которую я могу придумать – это подняться на третий этаж, схватить проигрыватель и вынести его на лужайку перед домом. Затем я достаю кувалду из ближайшей кучи оборудования. Я поднимаю ее на плечо, мои трицепсы дрожат от напряжения.

Затем, с широким размахом, я опускаю кувалду и разбиваю проигрыватель на куски.

8 июля

День 13

Мы с Джесс сидели в приемной и молчали. За прошедшие двенадцать часов мы только это и делали. Сказать особо было и нечего. Мы оба уже знали, что у нашей дочери были серьезные проблемы.

Единственное, что я сказал жене с того фиаско прошлой ночью, было:

– Я нашел психолога, которая сегодня может посмотреть Мэгги. Запись в одиннадцать.

– Хорошо, – ответила Джесс, и это было последним словом из всех трех, что она мне говорила. Первые два она сказала после того, как Эльза Дитмер забрала своих дочерей, отбиваясь от шквала извинений с нашей стороны.

– Они ушли, – сказала она тогда, невольно повторяя слова, которые произнесла Мэгги после того, как ударила Ханну Дитмер.

Эти слова еще долго вертелись в моей голове после того, как их сказала и Мэгги, и Джесс. Я все еще их слышал – голосом как жены, так и дочки – когда угрюмо озирался вокруг приемной доктора Лилы Вебер.

Учитывая, что она детский психолог, я ожидал, что офис доктора Вебер будет более ярким. Игрушки у двери и детские песенки на заднем плане. Вместо этого приемная была такой же бежевой и мягкой, как кабинет стоматолога. Это разочаровывает, ведь мне так нужно было отвлечься от того факта, что Мэгги разговаривала с доктором Вебер почти час и что всего через несколько минут мы узнаем, насколько все плохо. А так и было, ведь нормальные девочки не ведут себя так, как она во время ночевки. И я думал, не виноваты ли в этом мы с Джесс.

Мэгги была случайностью. Счастливой, как оказалось, но все же случайностью. Одна из причин, по которой мы с Джесс так быстро поженились, заключалась в том, что она забеременела. Поскольку я всецело любил Джесс и мы все равно собирались рано или поздно пожениться, мы не видели причин откладывать неизбежное.

И все же мысль о том, чтобы стать отцом, приводила меня в ужас. Мой собственный отец был, по его собственному признанию, отвратительным человеком. Он слишком много пил и быстро приходил в ярость. И хотя я знал, что он любит меня и мою маму, он редко это показывал. Я боялся, что стану таким же, как он.

Но потом родилась Мэгги.

Последний месяц беременности дался Джесс нелегко, и трудности продолжались и в родильной палате. Когда Мэгги родилась, она молчала. Совсем не плакала. И медсестры не бросали восторженных взглядов. Тогда я понял, что что-то пошло не так.

Оказалось, что пуповина обвилась вокруг шеи Мэгги, едва не задушив ее при рождении. Этот напряженный момент тишины, когда медсестры боролись за жизнь Мэгги, был самым страшным в моей жизни. Не в силах ничего сделать, кроме как ждать – и надеяться – я сжимал руку Джесс и молился Богу, хотя не был уверен, что верю в него. Я обещал ему, что, если Мэгги выкарабкается, я буду лучшим отцом, каким только могу быть.

Потом Мэгги наконец заплакала – гортанный вопль, наполнивший мое сердце радостью. Мои молитвы были услышаны. Я тут же поклялся сделать все возможное, чтобы защищать ее.

В то утро, когда я ждал в кабинете доктора Вебер, я беспокоился, что моей защиты будет недостаточно и что проблема Мэгги была вне моего контроля. И все же она выглядела нормально, когда вышла из кабинета доктора Вебер, посасывая леденец и демонстрируя наклейку на руке.

– Ты так хорошо себя вела, Мэгги, – сказала психолог. – Ты же можешь еще спокойно посидеть пару минут, пока я поговорю с твоими родителями, да?

Мэгги кивнула.

– Да.

Мы вдвоем вошли в кабинет и сели на бежевый диван, предназначенный для пациентов. Доктор Вебер сидела напротив нас, ее лицо было маской спокойствия. Я искал в нем признаки того, что наша дочь серьезно больна и что это наша вина.

– Во-первых, Мэгги в порядке, – сказала она.

– Вы уверены? – спрашиваю я.

– На сто процентов. У нее необычайное воображение, и это прекрасный дар. Но у него есть и некоторые трудности.

Главным из них, как объяснила доктор Вебер, была временная неспособность различать, что реально, а что нет. Воображение Мэгги было настолько живым, что иногда, когда она общалась со своими воображаемыми друзьями, она действительно верила, что они существуют.

– Похоже, именно это и произошло прошлой ночью, – сказала доктор. – Она думала, что эти воображаемые друзья…

– Призраки, – перебил я ее. – Она назвала их призраками.

Доктор Вебер кивнула в ответ, слегка прищурившись, чтобы показать, как внимательно она слушает. Мне это казалось невыносимым.

– Мы к этому еще придем, – сказала она. – Но сейчас о прошлой ночи. Она поверила – действительно поверила – что в комнате есть кто-то другой, и поэтому так себя повела.

– И поэтому Мэгги ударила ту девочку? – спросила Джесс.

– Да, – подтвердила доктор Вебер. – Судя по тому, как Мэгги описала ситуацию, думаю, что это был скорее рефлекс, чем врожденное чувство насилия или попытка причинить вред. Лучше всего я могу сравнить это с собакой, которая огрызается на кого-то, когда ее загнали в угол или напугали. В тот момент Мэгги просто не знала, что делать, и выплеснула эмоции.

Это не объясняло всего. Двери обоих шкафов и криков Ханны, что ее кто-то тронул.

И тот шум.

Под кроватью.

Это не было воображением Мэгги. Я это слышал.

– Я хочу побольше узнать о призраках, – сказал я.

Улыбка доктора Вебер стала натянутой.

– Это не призраки, разумеется. Думаю, впредь их лучше называть выдумкой.

– Мэгги считает их настоящими, – возразил я.

– И над этим нам придется работать, – ответила доктор Вебер.

– Она вам о них рассказала?

– Да, рассказала. У нее есть три постоянные выдумки, – она специально выделила слово для пущего эффекта. – Первая – это маленькая девочка, с которой она иногда разговаривает. Вторая – молодая женщина, которую она называет мисс Медноглазая.

– И не забывайте про мистера Тень, – напомнил я, потому что Мэгги точно не забудет.

– Его она боится больше всего, – сказала доктор Вебер.

– Если они всего лишь… – я осекся до того, как сказал «воображаемые друзья», выбирая вместо этого термин доктора Вебер. – Если это выдумки, то почему Мэгги их так боится?

– У детей тоже есть мрачные мысли, – сказала доктор Вебер. – Как и у взрослых. А еще они внимательно слушают. Они впитывают гораздо больше, чем мы думаем. Когда возникают подобные проблемы, это происходит потому, что ребенок испытывает трудности с обработкой того, что он услышал. Что-то плохое случилось в вашем доме. Что-то трагическое. Мэгги это знает, но не знает, что с этим делать.

– Так что же нам делать? – спросил я.

– Мой совет? Будьте с ней честны. Объясните – словами, которые она сможет понять – что произошло, и как это было печально, и что это никогда больше не случится.

* * *

В тот вечер мы последовали совету доктора Вебер и усадили Мэгги за кухонный стол, вооружившись ее любимыми лакомствами. Горячий шоколад. Сахарное печенье. Упаковка кислых червячков.

Также на столе, чуть в стороне от всего остального, лежала статья в «Газетт» о Кертисе и Кэти Карвер, которую я распечатал в библиотеке.

– До того как мы переехали, – начала Джесс, – в этом доме кое-то произошло. Кое-что очень грустное.

– Я знаю, – ответила Мэгги. – Ханна мне рассказала.

Я застонал. Ну разумеется.

– А она не говорила, что конкретно произошло? – спросил я.

– Мужчина убил свою дочь, а потом себя.

Когда я услышал эти слова из уст моей дочери, у меня чуть не разбилось сердце. Я посмотрел через стол на Джесс, которая слегка кивнула мне в знак поддержки. Это не так много, но для меня это значило все на свете. Этот кивок сказал мне, что, несмотря на наши недавние ссоры, мы все еще были вместе.

– Верно, – сказал я. – Это было ужасно, и все очень переживали. Иногда происходят плохие вещи. Но не всегда. И не так часто, на самом деле. Но мы знаем, что случившееся могло тебя напугать, и мы хотим, чтобы ты поняла, что это все в прошлом. Ничего такого не произойдет, пока мы здесь.

– Обещаешь? – спросила Мэгги.

– Обещаю, – ответил я.

Джесс потянулась через стол к нашим рукам и нежно сжала их.

– Мы обещаем.

– Если у тебя есть какие-то вопросы о том, что случилось, не бойся спрашивать, – сказал я Мэгги. – Мы можем поговорить об этом в любое время, когда захочешь. Вообще, у меня есть статья в газете об этом, если хочешь посмотреть.

Я подождал, пока Мэгги кивнет, и положил перед ней статью. Поскольку ее навыки чтения все еще были ограничены, она сразу же посмотрела на фотографию.

– Ой, – сказала она, прижимая палец к скопированному лицу Кэти Карвер. – Это та девочка.

Я напрягся.

– Какая девочка, дорогая?

– С которой я иногда играю.

– Ханна? – с надеждой спросила Джесс.

Мэгги покачала головой.

– Девочка, которая не может выходить из комнаты.

Потом она посмотрела на другую часть фотографии – на хмурое лицо Кертиса Карвера. И она тут же начала хныкать.

– Это он, – сказала она, забираясь ко мне на колени и прижимая лицо к моей груди.

– Кто?

Мэгги последний раз испуганно глянула на Кертиса Карвера.

– Он, – ответила она. – Это мистер Тень.

Глава шестнадцатая

С утра пораньше вернулись репортеры. Я знаю, потому что не спала всю ночь. Иногда расхаживала по большой комнате. Иногда проверяла входную дверь и все окна, убеждаясь во второй, третий, четвертый раз, что они закрыты. Однако большую часть ночи я провела в гостиной, напряженно сидя с ножом в руке и ожидая новых странностей.

То, что ничего не произошло, меня не успокаивало. От каждой тени на стене мой пульс учащался. Каждый скрип дома заставлял вздрагивать от неожиданности. В какой-то момент, расхаживая по комнате, я увидела себя в зеркале секретарского стола и поразилась тому, насколько безумно выгляжу.

Я всегда считала, что совсем не похожа на пугливого ребенка из папиной книжки. Оказывается, я была такой все время.

Теперь я стою у окна третьего этажа и смотрю сквозь деревья на вереницу новостных фургонов, подъезжающих к воротам. Интересно, как долго они там пробудут, прежде чем сдадутся? Я надеюсь, что это вопрос нескольких часов, а не дней.

Потому что мне снова нужно уйти, и на этот раз проход через сломанную каменную стену не поможет. Для этой цели мне нужна машина.

Я обдумываю идею просто запрыгнуть в свой пикап и въехать прямо в толпу, и пусть будут прокляты все жертвы. Но эта мысль – скорее фантазия о мести, чем реальный план. Во-первых, мне нужно будет выйти из машины, чтобы отпереть и открыть ворота – и это даст Брайану Принсу и ему подобным достаточно времени, чтобы наброситься. Во-вторых, даже если я смогу спокойно уехать, ничто не помешает им последовать за мной.

Мой единственный способ тихо сбежать – это попросить кого-то меня подвезти. А это означает телефонный звонок Дэйну, хотя мы не разговаривали с тех пор, как он ушел из «Двух сосен». Совершенно очевидно, что мы избегаем друг друга, хотя причины у нас совершенно разные. Я подозреваю, что Дэйн смущен тем, что я отвергла его ухаживания, и хочет немного от меня отдалиться.

Мое оправдание в том, что я все еще пытаюсь переварить то, что шеф Олкотт рассказала мне о его сроке в тюрьме. Я верю, что люди совершают ошибки. Но я также невольно чувствую себя обманутой. Пока он не убедит меня, что он уже не тот человек, которого посадили, мое доверие к Дэйну будет ограничено поездкой в город.

– Мне нужна услуга, – говорю ему я, когда он отвечает на звонок. – Ты можешь меня подвезти на своей машине?

– Конечно, – отвечает он. – Я сейчас приеду.

– Именно этого я и не хочу. Тебе надо отъехать на машине немного от дома и ждать меня у другой стороны дороги.

Дэйн, спасибо ему, не спрашивает почему.

– Я буду там через десять минут.

Как он и обещал, его пикап стоит на обочине, когда я, пройдя через пролом в стене, выхожу из леса.

– Куда желаете, леди? – говорит он, когда я забираюсь внутрь.

Я даю ему адрес офиса доктора Вебер, который нашла в интернете. Удивительно, но она все еще работает, и все еще в Бартлби.

Причина моего визита проста: спросить, действительно ли я к ней приходила, и если да, то что я сказала. Поскольку у меня мало воспоминаний о Бейнберри Холл, на которые не повлияла Книга, мне нужны воспоминания третьей стороны, чтобы понять, что происходит. Но какая-то часть меня уже знает, что происходит.

Это все правда. Каждое чертово слово.

Там небезопасно. Особенно для тебя.

– Как у тебя дела? – спрашивает Дэйн после нескольких минут молчания.

– Нормально, – отвечаю я.

Он косится на меня, не поворачивая головы.

– И это весь ответ? «Нормально»? Вчера ты говорила без умолку.

– Все изменилось.

Снова наступает тишина. Долгая напряженная пауза стала еще невыносимее из-за того, что Дэйн прав. В тот вечер в «Двух соснах» я не могла закрыть рот. Потому что с ним было легко разговаривать, когда я еще не знала, что он сделал и на что способен. Теперь я просто хочу пережить эту поездку почти без слов.

Дэйн не дает этому произойти.

– Все дело в той ночи? – спрашивает он. – Если я тебя смутил, то прости меня. Я просто почувствовал атмосферу в комнате. В противном случае я бы никогда этого не предложил. Уж точно я не хотел сделать…

– Почему ты мне не сказал, что сидел в тюрьме? – спрашиваю я, не в силах сдерживать этот вопрос.

Дэйн не реагирует, только слегка прочищает горло. Он явно предвкушал этот момент.

– Речи не заходило.

– Ты этого не отрицаешь?

– Нет, это же правда, – говорит Дэйн. – Я провел год в исправительной колонии северного штата. Еда была плохой, компания еще хуже, а про душ я вообще молчу.

Шутка – в принципе не совсем удачная – стихает среди напряжения в пикапе.

– Это правда, что ты чуть не убил мужчину? – спрашиваю я.

– Не намеренно.

Думаю, Дэйн ожидает, что это как-то смягчит ситуацию. Не смягчает.

– Но ты хотел причинить ему боль, – отвечаю я.

– Я не знаю, чего хотел, – говорит Дэйн напряженным голосом. – Все вышло из-под контроля. Тот парень первым полез, ясно? Не то чтобы это имело значение, но это факт. Был ли я пьян? Да. Зашел ли я слишком далеко? Абсолютно. И я жалею о каждом чертовом ударе. Я отсидел свой срок и изменил образ жизни, но люди всегда будут судить меня за эту ужасную ошибку.

– Поэтому ты мне не сказал? – догадалась я. – Потому что думал, что я тебя осужу?

Дэйн шмыгает носом.

– Но именно это ты сейчас и делаешь, не так ли?

– Я бы не стала, если бы ты был со мной честен. Я очень хорошо знаю, каково это, когда люди думают, что знают тебя от и до. Я бы все поняла.

– Тогда почему ты ведешь себя так, будто обиделась?

– Потому, что я заслуживаю правду. Я наняла тебя, Дэйн.

– Значит, теперь мы лишь начальница и работник?

– Так всегда и было, – говорю я голосом, жутко похожим на мамин. Я слышу это – резкую формальность, пассивную агрессивность – и съеживаюсь.

– Прошлой ночью было все иначе, – говорит Дэйн. – Черт возьми, да всегда было иначе.

Мамин тон снова проникает в мой голос.

– Ну, а теперь все будет именно так.

– Только потому, что ты узнала, что я сидел в тюрьме?

– Нет, потому что сейчас на меня многое навалилось. Книга, папа, то, что он мог сделать… Мне не нужен еще один лжец в моей жизни.

Мы уже въехали в Бартлби, и город только просыпается. Люди выходят из своих домов с сонными лицами и дымящимися кружками кофе. В квартале отсюда церковный колокол отбивает девять утра.

Дэйн подъезжает к тротуару и бросает на меня нетерпеливый взгляд.

– Можешь выходить. Считай это моим увольнением. Найди кого-нибудь другого, чтобы решать проблемы с папочкой.

Я без колебаний выпрыгиваю из машины, бормоча Дэйну «Спасибо, что подвез», прежде чем захлопнуть дверь и уйти.

Дэйн меня окликает.

– Мэгги, подожди.

Я оборачиваюсь и вижу его голову, высунутую из окна пикапа. Сотни мыслей проносятся в его голове, и все они остаются невысказанными. В конце концов он тихо и обеспокоенно спрашивает:

– Тебя нужно будет подвозить обратно?

Я почти говорю ему «да». Что мне нужно нечто большее, чем просто поездка – мне нужно, чтобы он помог мне понять, что, черт возьми, происходит и что мне с этим делать. Но я не могу заставить себя сказать это. Лучше покончить со всем прямо сейчас.

– Нет, – отвечаю я. – Я сама могу добраться домой.

А еще я сама могу добраться до офиса доктора Вебер, который находится в нескольких кварталах от Кленовой улицы – местность очень аккуратная и выглядит жилой, но в основном коммерческая. Дома в простом стиле расположены среди маленьких дворов, на большинстве из которых стоят вывески предприятий. Стоматолог. Адвокатское бюро. Похоронное бюро. Доктор Вебер ничем не отличается.

Внутри офис успокаивает до состояния онемения. Все окрашено в кремовый или бежевый цвет, включая женщину, склонившуюся над столом, чтобы свериться с календарем. Кремовая кожа. Бежевая юбка. Белоснежная блузка. Когда я вхожу, она поднимает на меня добрые, но любопытные глаза. Определенно доктор Вебер. Такое выражение может появиться только после десятилетий напряженного слушания.

– Мне казалось, у меня не было сегодня записи на утро, – говорит она. – Вы пациентка?

– Я не записывалась, – объясняю я. – Но я надеялась, что мы сможем поговорить.

– Боюсь, что не провожу такие сеансы просто так. Я в принципе не работаю со взрослыми. Но я с радостью предоставлю вам имена и адреса хороших специалистов.

– Мне не нужны психиатры, – говорю я. – Так сказать, были, плавали.

– Тогда не знаю, чем могу вам помочь, – по-доброму отвечает доктор Вебер.

– Я ваша бывшая пациентка, – говорю я. – У нас был один сеанс. Насколько я знаю.

– У меня было много пациентов за годы работы.

– Я Мэгги Холт.

Доктор Вебер полностью замирает. Выражение ее лица так и не меняется. Единственное, что намекает на ее удивление – это рука, которая тянется к сердцу. Она замечает это и пытается прикрыться, поправляя верхнюю пуговицу блузки.

– Я вас помню, – говорит она.

– О чем мы говорили? – сразу набрасываюсь я и без паузы задаю следующий вопрос. – И какой я была?

Доктор Вебер бросает еще один быстрый взгляд на свой календарь, прежде чем провести меня во внутренний кабинет, заполненный более бежевыми и кремовыми цветами, включая дипломы колледжа, висящие на стене в изящных рамах. Это заставляет меня задуматься, есть ли у доктора своя собственная фобия – боязнь цвета.

– Предполагаю, что этот визит вызван недавним инцидентом в Бейнберри Холл, – говорит доктор Вебер, когда мы садимся – она в свое кресло врача, а я в кресло для пациентов. – Думаю, для вас это был настоящий шок.

– Это еще мягко сказано, – хмыкаю я.

– Думаете, ваш отец убил ту девочку?

– Я не могу придумать, кто бы еще мог это сделать.

– Так это «да»?

– Скорее, это «Я не знаю», – в моем голосе слышится раздражение. Спор с Дэйном заставил меня встать на дыбы. Или, может, это произошло из-за бдительного взгляда доктора Вебер. – Я надеялась, что вы поможете мне заполнить пробелы.

– Я правда не знаю, насколько могу помочь, – говорит доктор Вебер. – У нас был только один сеанс, и о нем ваш отец написал в своей книге.

Вот это сюрприз. Я не ожидала, что доктор Вебер ее читала.

– Что вы думаете о «Доме ужасов»? – спрашиваю я.

Доктор складывает руки на коленях.

– Как литературное произведения, думаю, книга неважная. Но с психологической точки зрения это очень интересно.

– Как это?

– Хотя на первый взгляд речь идет о доме с привидениями и злых духах, я увидела в книге то, чем она была на самом деле – попытку отца понять свою дочь.

Похоже на то, что затирала бы мне доктор Харрис. Типичный аналитический бред сивой кобылы.

– Мне было пять, – говорю я. – Ему не так уж много нужно было понимать.

– Вы будете удивлены сложностью молодых умов.

Я начинаю подниматься со стула, охваченная внезапным желанием уйти. Это ни к чему не приведет. Уж точно не в то направление, куда я хочу идти. Здесь, парящую над бежевой обивкой кресла, меня удерживает только потребность в ответах.

– Эта книга только усложнила жизнь моей семье, – говорю я. – Особенно мне.

– Тогда зачем вы вернулись в Бейнберри Холл?

– Я его унаследовала. А теперь мне нужно его приготовить к продаже.

– Вам не нужно, – говорит доктор. – Это не обязательно. Обо всем, что касается дома, можно было позаботиться дистанционно. Грузчики, дизайнеры и все прочее.

– Я и есть дизайнер, – выпаливаю я, ощетинившись. – Мне надо было увидеть состояние дома.

– И, думаю, это ключевое слово.

– Дом?

Доктор Вебер терпеливо мне улыбается.

– Увидеть. Вам нужно было увидеть состояние дома. Очень похоже на фразу «Я поверю, когда увижу». И это наводит меня на мысль, что вы вернулись не для того, чтобы посмотреть, в каком состоянии дом, а для того, чтобы выяснить, говорил ли ваш отец правду в своей книге.

Я наклоняюсь вперед в кресле.

– Что я вам говорила во время того сеанса?

– Значит, вы дизайнер, – говорит доктор Вебер, игнорируя мой вопрос. – Чего же?

– Интерьера.

– Как интересно.

Я знала, что она ухватится за эту информацию. Доктор Харрис, конечно же, так и сделала. Она сказала, что я делаю то, что делаю, из-за Бейнберри Холл. Что история моего короткого пребывания там заставила меня искать другие истории в других домах. Постоянный поиск истины.

– А чего вы на самом деле хотите добиться, отремонтировав этот дом? – спрашивает доктор Вебер.

– Прибыли.

– Вы уверены, что это не попытка изменить ваше прошлое? Переделать дом, переделать прошлое.

– По-моему, все немного сложнее, – говорю я.

– Правда? Вы только что сказали, что этот дом испортил вам жизнь.

– Нет, я сказала это о книге моего папы. Дом не имеет к этому никакого отношения.

– Ну конечно же имеет, – говорит доктор Вебер, и, судя по новообретенной искорке в ее глазах, она считает, что видит меня насквозь. – Все это взаимосвязано, Мэгги. Дом. Книга. Ваша семья. Я не удивлена вашим словам о том, что книга вашего отца причинила вам боль. Я могу только представить, каково это было – расти с такой ношей. А теперь вы здесь, ремонтируете Бейнберри Холл. Вам не кажется, что этот проект, по сути, является попыткой переписать историю?

– Я сюда пришла не для того, чтобы во мне копались, – выпаливаю я, снова сгорая от желания уйти. На этот раз я встаю. Доктор Вебер остается на месте. Наша внезапная разница в росте придает мне храбрости. – Если вы не хотите говорить мне, что я сказала во время нашего сеанса – ладно. Но я не позволю тратить мое время зря.

Я делаю шаг к двери, останавливаясь только тогда, когда доктор Вебер говорит:

– Ваши родители связались со мной и сказали, что у вас проблемы с адаптацией к новому дому. Когда я узнала, где вы живете, я совсем не удивилась.

Она жестом велит мне вернуться в кресло.

– Из-за того, что случилось с семьей Карвер?

– И еще кое-что, – говорит доктор Вебер. – Истории. Слухи. В каждом городе есть дом с привидениями. В Бартлби это Бейнберри Холл. И так было задолго до того, как появилась книга вашего отца.

Я вспоминаю отрывки из книги об истории этого дома. Все те статьи, которые папа якобы нашел о смертях, произошедших там задолго до трагедии семьи Карвер. Я решила, что он их выдумал.

– Когда ваши родители привели вас ко мне, я была готова говорить с маленькой девочкой, которая боится темноты. Вместо этого я встретила умную, своенравную пятилетнюю девочку, убежденную, что в ее доме есть сверхъестественные существа.

– Я говорила о привидениях?

– О да. О маленькой девочке, мисс Медноглазой и мистере Тень.

Тонкая струйка страха пронзает мой позвоночник, как титановый стержень. Я выпрямляюсь в кресле.

– Их придумал мой папа.

– Вполне возможно, – отвечает доктор Вебер. – Дети очень впечатлительны. Если взрослый говорит им что-то, каким бы невероятным это ни казалось, ребенок склонен в это верить. Возьмем, к примеру, Санта-Клауса. Так что да, отец мог внушить вам мысль об этих людях.

Впервые с тех пор, как мы сели, я слышу неуверенность в голосе доктора Вебер.

– Но вы не думаете, что все было так, – понимаю я.

– Нет, – доктор ерзает в кресле. – Я могу понять, когда мышлением ребенка манипулируют. С вами все было не так. Вот почему я так живо помню тот сеанс после стольких лет. Вы говорили с абсолютной уверенностью.

– О привидениях?

Доктор Вебер кивает.

– Вы сказали, что они приходили к вам ночью. Один из них шептал вам в темноте и предупреждал, что вы умрете.

– Вероятно, это были ночные кошмары. Они были у меня с тех пор, как я была маленькой.

– Не припомню, чтобы ваши родители упоминали об этом, – говорит доктор Вебер. – Они все еще есть?

– Так написано в моем рецепте на валиум.

Доктор Вебер даже не улыбается неудачной шутке.

– Дело в том, что люди, страдающие кошмарами, думают, что они реальны только тогда, когда это происходит. Как только они просыпаются, они знают, что все это просто плохой сон.

Я думаю о кошмаре, который был у меня три дня назад. Я лежу в постели, а мистер Тень наблюдает за мной из шкафа. Даже спустя несколько дней мне все еще не по себе.

– Значит, все те вещи, которые я якобы видела… я считала настоящими?

– Даже когда вы не спали, – говорит доктор Вебер.

Кажется, стул подо мной прогибается. Как будто я погружаюсь в него и вот-вот соскользну в небытие. Ощущение настолько сильное, что мне приходится посмотреть вниз и убедиться, что там крепкий пол. Но даже тогда ощущение погружения не проходит.

– Так все, что написано в Книге… все, что вы сказали моим родителям…

– В основном правда, – говорит доктор Вебер. – Я не могу поручиться за подлинность остальной части книги, но эта часть действительно была. Вы правда верили, что эти духи существуют.

– Но они не существуют, – говорю я, все еще чувствуя, что тону. Вниз, вниз, вниз. Еще глубже в кроличью нору.

– Я не верю в призраков, – говорит доктор Вебер. – Но вы правда верили, что ночью к вам в комнату что-то приходит. Было ли это что-то настоящее или воображаемое, я не знаю. Но на вас это давило. И что-то вас преследовало.

Я встаю, испытывая облегчение от того, что больше не в кресле. Оглядываюсь, убеждаясь, что подушка все еще там. Что это ощущение погружения было только у меня в голове.

Хотела бы я сказать то же самое о призраках, которых, как я утверждала, видела в детстве. Но нет никаких доказательств, что их придумали – будь то я или мой папа.

Я знаю только то, что по крайней мере для моего юного ума те три призрака, включая мистера Тень, были абсолютно настоящими.

9 июля

День 14

Часть новой работы Джесс заключалась в том, что теперь она преподавала в летней школе, и началась она в то утро. Предоставленные самим себе, мы с Мэгги отправились на местный фермерский рынок, а затем в магазин.

Было приятно выйти из дома, даже если просто за покупками. После того, что Мэгги сказала накануне вечером, мне хотелось проводить в Бейнберри Холл как можно меньше времени.

– Запомни, что сказала нам доктор Вебер, – напомнила Джесс перед уходом на работу, как будто сходить к психологу было ее идеей. – Так Мэгги просто разбирается в произошедшем.

Но я был обеспокоен. Настолько, что заставил Мэгги сидеть за кухонным столом с карандашами и бумагой, пока убирал продукты. Я складывал консервы в шкаф, повернувшись спиной к Мэгги, когда один из колокольчиков на стене вдруг зазвонил – обрывистый железный звон, который закончился так же внезапно, как и начался.

– Пожалуйста, прекрати, Мэг.

– Что прекратить?

Колокольчик снова зазвенел.

– Вот это, – сказал я.

– Я ничего не…

Колокольчик зазвенел в третий раз, обрывая ее. Я резко отвернулся от шкафа, ожидая увидеть Мэгги у стены на цыпочках, пока она пытается дотянуться до одного из нижних колокольчиков. Но она так и сидела за столом с карандашом в руке.

Колокольчик снова зазвонил, и на этот раз я увидел, как он шевельнулся. Завиток металла слегка наклонился, унося колокольчик с собой, пока не раздался знакомый звон. Тогда-то я и понял, что Мэгги тут ни при чем и что веревку, привязанную к колокольчику, кто-то специально дернул.

Я посмотрел на табличку над колокольчиком, который теперь висел тихо и неподвижно.

Комната Индиго.

– Сиди здесь, – сказал я Мэгги. – Не шевелись.

Я перепрыгивал через две ступеньки на первый этаж, надеясь, что скорость поможет мне поймать нарушителя. Пробежав через большую комнату и оказавшись в передней части дома, я ворвался в Комнату Индиго.

Она была пуста.

Меня охватило чувство тревоги, когда я медленно повернулся в центре комнаты. Я не мог отделаться от ощущения, что здесь творится что-то странное. Что-то за гранью воображения Мэгги. Продолжая кружиться и убеждаясь, что комната действительно совершенно пуста, я совсем ни капли не удивился.

В глубине души я ждал, что Комната Индиго будет пуста.

К тому времени мысль о том, что кто-то продолжает забираться в Бейнберри Холл, казалась скорее желанием, чем реальностью. Люди не вламываются в дома только для того, чтобы звонить в колокольчики и включать проигрыватели. И в этом не были виноваты ни мыши, ни сквозняки, ни даже змеи.

Тут творилось что-то еще.

Что-то непостижимое.

Проходя под люстрой, я увидел, что она необъяснимым образом горит, хотя раньше не горела.

Я щелкнул выключателем, снова погружая комнату в темноту, и пошел на кухню. Я был уже на полпути вниз по лестнице, когда из кухни донесся звон колокольчиков, отчего оставшуюся часть пути мне пришлось бежать. На кухне я увидел, что все колокольчики на стене дрожат, как будто в них звонили одновременно.

Дрожала и Мэгги, которая больше не сидела за кухонным столом. Вместо этого она прижалась к противоположной от колокольчиков стене, забившись в угол. В ее глазах застыл ужас.

– Он был здесь, – прошептала она.

– Мистер Тень? – прошептал я ей в ответ.

Мэгги коротко и мрачно кивнула.

– Он уже ушел?

Она снова кивнула.

– Он тебе что-нибудь сказал?

Мэгги перевела взгляд с меня на стену теперь уже застывших колокольчиков.

– Он сказал, что хочет с тобой поговорить.

* * *

В тот вечер я кинул спиритическую доску на кухонный стол, куда она приземлилась с таким грохотом, что Джесс вздрогнула, оторвавшись от бокала с вином, в который смотрела. Мы мало говорили о том, что случилось с колокольчиками, потому что с нами всегда была Мэгги. Но теперь, когда наша дочь пошла спать, я смог все подробно рассказать Джесс, а потом пошел за спиритической доской.

– Где ты это взял?

– Я нашел ее в кабинете.

– И что ты собираешься с ней делать?

– Если мистер Тень хочет поговорить, давай дадим ему возможность.

Джесс так посмотрела на свое вино, будто хотела выпить весь бокал залпом.

– Серьезно?

– Я знаю, что звучит тупо, – сказал я, – и ужасно смешно.

– Думаю, это уже за гранью нормального, тебе не кажется?

– Это ты тут ходила и жгла шалфей.

– Это другое, – возразила Джесс. – Просто суеверие. А ты же сейчас говоришь о…

– Призраках, – подхватил я. – Да, я предполагаю, что в Бейнберри Холл водятся призраки.

Вот оно. Мы уже несколько дней ходили вокруг да около этой фразы. Теперь не было никакого способа ее избежать.

– Ты же понимаешь, как безумно это звучит?

– Да, и мне плевать, – ответил я. – Здесь творится что-то странное. Ты не можешь этого отрицать. И мы не сможем это остановить, пока не поймем, с чем имеем дело.

Лицо Джесс исказилось от нерешительности, когда она посмотрела на коробку. Приняв решение, она сделала глоток вина и сказала:

– Ладно. Давай это сделаем.

Спиритическая доска оказалась древнее, чем я ожидал. Совсем не такая, как в детстве, когда мы с друзьями прикалывались и пытались друг друга напугать. Во-первых, это была настоящая доска. Твердое дерево, которое с грохотом ударилось о стол, когда я вынул его из коробки.

Лак придавал дереву оранжевый оттенок. Поперек него были нарисованы два ряда букв, расположенных друг над другом, как двойная радуга. Под ними ровной линией шли цифры.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 0

В верхних углах было написано по одному слову. ДА в левом углу, НЕТ – в правом. Два слова украшали нижнюю части доски.

ДО СВИДАНИЯ

Как и доска, планшетка тоже отличалась от той, что я видел в юности. Это была не пластмасса, а настоящая слоновая кость, заостренная с одного конца.

Я зажег свечу, поставил ее на стол и выключил свет в кухне.

– Романтично, – прокомментировала Джесс.

– Пожалуйста, можешь серьезнее к этому отнестись?

– Если честно, Юэн, нет, не могу.

Мы сели напротив друг друга, заняв противоположные стороны доски. Затем мы положили пальцы на планшетку, приготовившись начать.

– Есть ли здесь дух? – спросил я, обращаясь к области над кухонным столом.

Планшетка не сдвинулась с места.

Я спросил снова, на этот раз нараспев, как медиумы в кино.

– Есть ли здесь дух?

Планшетка медленно начала двигаться – неровное скольжение по доске к слову в правом верхнем углу.

НЕТ

Я посмотрел через стол на Джесс, которая едва сдерживала смех.

– Прости, – сказала она. – Я не могла удержаться.

– Пожалуйста, давай без предубеждений, – попросил ее я. – Ради Мэгги.

Джесс стала серьезнее при упоминании о нашей дочери. Она не хуже меня знала, что это все было ради Мэгги. Если в Бейнберри Холл действительно были призраки, то видела их только она. А это означало, что так и будет до тех пор, пока они не уйдут.

– Хорошо, – ответила Джесс. – Обещаю.

Я снова спросил про духа. На этот раз планшетка дернулась вперед – так сильно, что мне показалось, она вот-вот выскользнет из-под моих пальцев. Тем не менее она все еще была там, следуя к слову в верхнем левом углу.

ДА

– Могла бы и поаккуратнее двигать, – сказал я Джесс. – Хватит так толкать.

– Это ты толкаешь.

Я посмотрел на доску, где планшетка продолжала вертеться вокруг слова ДА, хотя мои пальцы едва ли ее касались. С Джесс было то же самое. Ее касание было настолько легким, что казалось, она вообще не трогает слоновую кость.

В кухню ворвался холод – настолько внезапное понижение температуры, что я ощутил это в костях. Я не чувствовал такого холода с той самой ночи, когда впервые услышал музыку, доносившуюся с третьего этажа. Когда я выдохнул, то увидел свое дыхание.

Дрожа, я выплюнул еще один вопрос, пока планшетка не остановилась.

– Дух, ты до этого жил в Бейнберри Холл?

Планшетка продолжала кружить над словом.

ДА

– Дух, как тебя зовут?

Планшетка снова дернулась. Так быстро, что у Джесс перехватило дыхание. Я ошеломленно уставился на нее, когда она, казалось, сама по себе двинулась к букве в центре доски.

К

Потом к следующей.

Е

И к следующей.

Р

– Это дух Кертиса Карвера? – спросил я.

Планшетка снова дернулась к ДА в верхнем левом углу. Джесс, сидевшая напротив, обеспокоенно посмотрела на меня. Она уже хотела оторвать пальцы от планшетки, но я покачал головой, призывая ее держать их там.

– Кертис, это тебя моя дочь называет мистером Тенью?

Планшетка продолжала кружить.

ДА

– Наша дочь сказала, что ты с ней говорил, – продолжил я. – Это правда?

Еще больше движения и кругов вокруг слова.

ДА

– Ты хочешь нам что-то сказать?

Планшетка быстро скользнула к букве О. За ней последовали еще восемь букв, причем планшетка двигалась так сильно, что я слышал, как она скребет по доске. Мы с Джесс держали на нем пальцы, наши запястья дергались вперед и назад с каждой буквой.

С

Потом Т.

Потом О.

Потом Р.

Потом О.

Потом Ж.

Потом Н.

Потом О.

– Осторожно? – прочитал я вслух.

Планшетка взлетела обратно к ДА, едва коснувшись, прежде чем вернуться к двойной радуге букв и произнести то же самое слово.

ОСТОРОЖНО

– Что это значит? – спросил я.

Планшетка так и не перестала двигаться, повторяя схему девяти букв трижды.

ОСТОРОЖНО

ОСТОРОЖНО

ОСТОРОЖНО

Как только суженный кончик планшетки достиг последней буквы О, она резким движением опустилась на дно доски.

ДО СВИДАНИЯ

Холод покинул кухню. Видимо, дух ушел.

– Какого черта только что произошло? – спросила Джесс.

Я не знал. И у меня не было времени это обдумать, потому что в тот момент тишину дома нарушил визг.

Мэгги.

Издавала тот же похожий на сирену вой, как во время ночевки.

Мы с Джесс побежали наверх, перепрыгивая через ступеньки, пока не оказались на втором этаже в комнате Мэгги. Она снова стояла на кровати и кричала в сторону шкафа.

Его двери были открыты.

– Мистер Тень! – плакала она. – Он был здесь!

Глава семнадцатая

Выйдя из кабинета доктора Вебер, я возвращаюсь на Кленовую улицу в поисках библиотеки Бартлби. Упоминание доктора об истории Бейнберри Холл до семьи Карвер вызывает у меня любопытство узнать больше. В качестве дополнительного преимущества это отвлечет меня от мыслей о мистере Тень. А в этом я отчаянно нуждаюсь. Мне необходимо тихое спокойствие, которым может обеспечить только библиотека.

За исключением того, что библиотеки Бартлби больше не существует – факт, который я узнаю́, когда захожу в салон красоты, чтобы спросить дорогу.

– Она закрылась много лет назад, – говорит парикмахерша, совсем не тайком разглядывая мои секущиеся кончики. – Там был пожар, который уничтожил почти все. Город проголосовал против восстановления.

Я благодарю ее и иду дальше, отказавшись от предложения подстричься. Без библиотеки я знаю только одно место, куда можно обратиться за информацией – «Бартлби Газетт».

Штаб-квартира газеты расположена в скромном офисном здании на южной окраине Кленовой улицы. Снаружи на газетном ящике высвечивается последнее издание. Заголовок на первой полосе написан такими жирными буквами, что они буквально кричат.

В БЕЙНБЕРРИ ХОЛЛ НАШЛИ ТЕЛО

Если заголовок каждой статьи был таким пугающим, то неудивительно, что Элли запаниковала. Я бы тоже встревожилась.

Подзаголовок расположен ниже заголовка, не такой большой, но не менее интригующий.

Найденные в проклятом доме останки

скорее всего принадлежат девушке,

пропавшей без вести 25 лет назад.

К статье, написанной не кем иным, как Брайаном Принсом, прилагаются три фотографии. Одна из них – архивный снимок Бейнберри Холл, сделанный, вероятно, примерно в то время, когда вышла Книга. Две другие – старая фотография моего папы из Книги и выцветший снимок Петры Дитмер из ежегодника.

Увидев эту первую полосу, я испытываю отвращение к тому, чтобы просто войти в офис. Но печальная правда заключается в том, что Брайан Принс нужен мне больше, чем я ему. Поэтому я вхожу и оказываюсь в офисе, который больше похож не на серьезное заведение, а на хобби. Тут одна комната. Отдел новостей, если его вообще можно так назвать, заполнен столами с компьютерами, на которых, вероятно, работали во времена президенства Клинтона.

Напротив входной двери сидит бабуля-секретарша с реквизитной вазой леденцов. Когда она видит меня, ее рот складывается в тугую букву «О» от удивления.

– Мистер Принс…

Я останавливаю ее поднятой рукой.

– Он захочет со мной поговорить.

Услышав мой голос, Брайан высовывает голову из кабинки с заметной надписью «Редактор».

– Мэгги, – говорит он. – Вот это, конечно, сюрприз.

Да уж, я не спорю. Для меня это еще больше сюрприз, особенно когда я говорю:

– Мне нужна ваша помощь.

Ухмылка Брайана ярче, чем его галстук-бабочка.

– Какая?

– Мне нужен доступ в ваши архивы.

– Все, что опубликовано в «Газетт» за последние двадцать лет, можно найти в интернете, – говорит он, прекрасно понимая, что мне нужно не это.

Какое-то время мы смотрим друг на друга – этакий зрячий бой. Я моргаю первой. У меня не то чтобы есть выбор.

– Помогите мне, и я дам вам интервью, – говорю я. – Отвечу на все.

Брайан притворяется, что обдумывает предложение, хотя понятно, что он давно все решил. Его выдает безжалостный блеск в глазах.

– Идемте за мной, – говорит он.

Меня ведут к двери в дальнем углу зала новостей. За ней – небольшой коридор и несколько ступенек, ведущих в подвал.

– Это морг, – объявляет Брайан, когда мы спускаемся по лестнице. – Наши старые издания. Все до единого.

Когда мы спускаемся до конца, он щелкает выключателем, освещая комнату размером с трейлер. Вдоль двух самых длинных стен тянутся ряды металлических полок. Их заполняют переплетенные тома, каждый высотой и шириной с газетную страницу. На корешках напечатаны годы издания, начиная с 1870 года.

Я иду прямо к тому, что помечен 1889 годом. Год смерти Индиго Гарсон.

– Какой год вам нужен? – спрашивает Брайан.

Я читала Книгу так много раз, что могу перечислить все даты, которые упоминал папа. Брайан берет их все. Пять томов из четырех разных десятилетий – груз, от которого он краснеет и пыхтит.

– Когда вы дадите мне интервью? – спрашивает он, бросая их на металлический стол в дальнем конце морга.

Я сажусь и открываю первый том – 1889.

– Сейчас.

Пока явно взволнованный Брайан Принс бежит наверх за ручкой и блокнотом, я листаю хрупкие экземпляры газет на сто лет старше меня. Поскольку «Газетт» всегда была еженедельной газетой, мне не потребовалось много времени, чтобы найти статью об Индиго Гарсон – «Город оплакивает наследницу Гарсона».

Я ощетиниваюсь от оскорбительного заголовка и его подтекста. У этой наследницы было имя, и с их стороны было бы прилично им воспользоваться. Кроме того, заголовок отвлекает внимание от Индиго и направляет его на сам Бартлби, как будто боль города важнее мертвого шестнадцатилетнего подростка.

Сама статья вызывает не меньшее разочарование. В ней мало подробностей о том, как умерла Индиго Гарсон, но она множество раз упоминает, что ее безутешный отец заперся в своей спальне и не выходит. Весь интерес этой истории появляется только через несколько выпусков, с шокирующим сообщением о том, что горничная Бейнберри Холл утверждала, что видела, как Уильям Гарсон нес ягоды своей дочери. Через две недели после этого в книге появился заголовок, о котором упоминал мой отец.

Гарсона признали невиновным

в смерти своей дочери

Он не врал. Все это было правдой.

Я уже перехожу к следующему тому – 1926 – когда Брайан возвращается в морг. Облокотившись на полку со своими ручкой и блокнотом, он спрашивает:

– Вы готовы начать?

Я киваю, листая страницы, заполненные рекламой дамских шляп, автомобилей модели «Т» и последних фильмов, которые играют в городском кинотеатре «Бижу». Только в мае я вижу статью о члене семьи Гарсон, погибшем в автомобильной катастрофе.

Правда номер два.

– Вы думаете, что ваш отец убил Петру Дитмер? – спрашивает Брайан.

– Надеюсь, что нет.

– Но вы думаете, что это он?

– Если я так подумаю, то вы будете первым, кто об этом узнает, – я открываю собрание газет 1941 года. – Следующий вопрос.

– Вы думаете, что на самом деле ваша семья уехала из Бейнберри Холл из-за смерти Петры?

– Может быть.

Я нахожу статью об утоплении в ванне, которое произошло в том году. Третья правда. Четвертая и пятая приходят через несколько минут, пока я просматриваю тома 1955 и 1956 годов. Двое постояльцев гостиницы умерли, по одному за год.

Все это время Брайан Принс забрасывает меня вопросами.

– Вы знаете другие причины, по которым вы с родителями бежали из дома?

– Там обитали привидения, – говорю я, когда тянусь за газетами 1974-го. – Или так мне говорили.

Я как раз нашла статью, которую искала – «Роковое падение в Бейнберри Холл» – когда Брайан хлопает ладонью по странице, закрывая мне обзор. Это не имеет значения. Один только взгляд на заголовок подтверждает, что папа не лгал ни об одной из смертей в Бейнберри Холл.

– Вы не выполняете вашу часть сделки, – говорит он.

– Вы же берете интервью, разве нет?

– Это не интервью, если вы отказываетесь отвечать на вопросы.

Я встаю и отхожу от стола, подходя к другой полке с томами.

– Я отвечаю. Я правда надеюсь, что мой папа не убивал Петру Дитмер. И да, возможно, мы уехали из-за ее смерти. Если вам нужны детали, то вам надо поговорить с кем-то другим.

– Просто дайте мне что-нибудь, что я смогу напечатать на следующей неделе, – говорит Брайан, следуя за мной к ряду переплетенных томов, охватывающих два десятилетия назад. – Какую-нибудь хорошую цитату.

Я беру еще два тома, один двадцатипятилетней давности, другой – за год до этого, и несу их обратно к столу.

– Вот вам цитата: Как и все в Бартлби, я потрясена и опечалена недавним открытием в Бейнберри Холл. Мои глубочайшие соболезнования семье Петры Дитмер.

Пока Брайан записывает это себе в блокнот, я открываю том того года, когда моя семья сбежала из Бейнберри Холл. Статью о нашем побеге найти не трудно – она сияет на первой полосе 17 июля того года.

ПРИЗРАКИ В БЕЙНБЕРРИ ХОЛЛ

Страшась за свои жизни, новые владельцы

бежали из старинного поместья.

История, с которой началось все.

Конечно, я ее уже видела. Сканы этой статьи есть по всему интернету. Этот бульварный заголовок и фотография Бейнберри Холл – очень похожая на ту, что сейчас находится на первой полосе «Газетт» – сохранятся навеки.

Как и имя того человека, кто это написал.

– Мой звездный час, – говорит Брайан Принс, когда заглядывает за мое плечо, чтобы посмотреть на свое творение.

– И погибель моей семьи, – отвечаю я.

Я читаю эту статью, наверное, уже в сотый раз, гадая, какой была бы моя жизнь, если бы она никогда не была написана. Детство у меня было бы поспокойнее, уж это точно. Я не была бы изгоем. Меня бы не дразнили и не мучили. Никаких чокнутых готов, пытающихся подружиться со мной, потому что они ошибочно принимали меня за свою.

Может, я бы стала писательницей, как и хотел папа. Если бы не было статьи, то не было бы и Книги, что и отвратило меня от этой профессии в первую очередь.

И, может быть, мои родители остались бы счастливы в браке, наша семья была бы целой, а мои каникулы и лето не состояли в том, чтобы с тяжелым сердцем перемещаться из одного дома в другой.

Но статья существует. И до самой смерти я буду связана с папой и с тем, что, по его словам, произошло в Бейнберри Холл.

Я делаю паузу на одной из его цитат, записанных Брайаном.

«Люди будут смеяться, – сказал он. – Люди назовут нас чокнутыми. Но я уверен, в этом доме есть что-то – что-то сверхъестественное – что желает нашей смерти».

Читая это, я невольно вспоминаю свой разговор с доктором Вебер. Она была уверена, что я говорила правду. Что я верю в то, что вижу в этом доме.

Что-то вас преследовало.

Я захлопываю том, не желая больше смотреть на эту статью, хотя, наверное, могу зачитать ее наизусть.

Я хватаю вторую книгу, которую сняла с полки. Предыдущий год.

Опять же, нетрудно найти нужную мне статью. Я тоже знаю точную дату. И первое, что я вижу – это заголовок, жестокий в своей простоте.

УБИЙСТВО-САМОУБИЙСТВО

В БЕЙНБЕРРИ ХОЛЛ

Ниже помещена фотография всей семьи Карвер – та фотография, которую я тысячу раз гуглила, будучи подростком. Только на этот раз меня поразило, насколько Карверы похожи на мою семью. Просто слегка изменить лица, и я могу увидеть фотографию меня с родителями во время нашего пребывания в Бейнберри Холл.

Настоящий шок наступает тогда, когда я вижу имя автора статьи.

Брайан Принс.

Две семьи с двумя совершенно разными жизнями в Бейнберри Холл. И Брайан писал о них обоих.

Я поворачиваюсь к журналисту, все еще стоящему позади меня. Интервью вот-вот возобновится. Только теперь вопросы буду задавать я.

10 июля

День 15

Джесс бросила спиритическую доску в мусорное ведро, картинно запихивая ее все глубже в мусор. Сверху она кидает остатки нашего завтрака – овсяную кашу, омлет и крошки тостов, соскобленные с тарелок.

– Хватит с этим, Юэн, – сказала она. – Больше никаких разговоров о привидениях. Больше никаких разговоров с привидениями. Хватит притворяться, что всему этому нет логического объяснения.

– Но ты не можешь отрицать того, что происходит, – сказал я.

– Происходит то, что наша дочь теперь боится каждую минуту в этом доме.

С этим я не могу спорить. Мы провели большую часть ночи, утешая Мэгги, которая отказывалась возвращаться в свою комнату. В перерывах между рыданиями и приступами паники она сказала, что спала, когда двери шкафа распахнулись. Затем мистер Тень вышел, сел на край кровати и сказал ей, что она скоро умрет.

Эта история никогда не менялась, сколько бы раз она ее ни рассказывала.

Моя реакция была забеспокоиться еще сильнее, чем когда-либо. Я был уверен, что в нашем доме обитает некая призрачная сущность, и опасался за безопасность нашей дочери.

У Джесс была другая реакция: отрицание.

– Ты не можешь продолжать развлекать себя мыслью, что все это реально, – сказала она, готовясь к рабочему дню почти без сна. – Пока ты не прекратишь, Мэгги так и будет думать, что мистер Тень существует.

– Но прошлым вечером…

– Наше воображение сыграло злую шутку! – закричала Джесс, ее голос эхом отдавался от стен кухни.

– Воображение не могло двигать ту штуку по доске.

– Это все мы, Юэн. А если точнее – ты. Я же не идиотка. Я знаю, в чем прикол спиритических досок. Надо незаметно двигать и убедительно врать. Все, что было написано на той доске, было именно тем, что ты и хотел видеть.

Джесс ошибалась на этот счет. Я ничего этого не хотел. Но это все равно происходило. Например, как только ей и Мэгги удалось заснуть, свернувшись калачиком в нашей кровати, я не спал и прислушивался. Сначала в коридоре раздался знакомый звук.

Тук-тук-тук.

За ним последовал отрывок музыки из кабинета наверху.

«Тебе шестнадцать, но почти…»

Потом песню прервал звук, который звучал каждый раз в 04:54.

Бум.

Эти звуки были реальными. Они происходили. Мне лишь нужны были ответы на то, что происходило и как это остановить.

– Нельзя это игнорировать, – сказал я. – У нас нет выбора.

Джесс сердито отхлебнула кофе и посмотрела на кружку, зажатую в кулаке.

– Выбор есть всегда, – сказала она. – Например, я могу выбрать проигнорировать свое желание швырнуть эту кружку тебе в голову. Это будет разумным решением. Это сохранит мир и предотвратит большой беспорядок, который один из нас должен будет убрать. Вот так я и хочу справиться с этой ситуацией. Но то, что ты продолжаешь думать, что в этом доме водятся призраки, выглядит вот так.

Без предупреждения она в отчаянии швырнула кружку. Она пролетела через комнату, оставляя за собой следы кофе, прежде чем взорваться у стены.

– Выбор за тобой, – сказала она. – Но будь уверен, что если он будет неправильным, то я не останусь здесь, чтобы помогать тебе наводить порядок.

* * *

Джесс ушла на работу. Я убрал разбитую кружку и брызги кофе. И только я успел выбросить осколки стекла, которым так не повезло, в мусорку, как на стене зазвонили колокольчики.

Шесть.

Не одновременно, а по порядку.

Сначала из Комнаты Индиго. Здесь ничего удивительного. Оттуда всегда звенело.

После этого прозвенел второй колокольчик во втором ряду стены – большая комната.

После – снова колокольчик в первом ряду, на этот раз девятый.

Еще раз первый ряд. Третий колокольчик слева.

Затем тот, что за два после него.

Последний звон вернулся ко второму ряду. Четвертый слева.

Звон продолжался в том же духе. Шесть колокольчиков позвонили в общей сложности пять раз. И повторялись в отчетливой последовательности. Посмотрев на ту же комбинацию, я начал подозревать, что это был не просто случайный призрачный звон.

Это походило на код. Как будто колокольчики – или то, что ими управляло – пытались что-то сказать.

Я вытащил спиритическую доску из мусорки, вытер прилипшую овсянку и положил на кухонный стол. Пока колокольчики продолжали свою настойчивую схему, я изучал доску перед собой. Я понял, что если назначу букву каждому колокольчику, то смогу расшифровать, что они пытаются сказать.

Спиритическая доска размером со стену.

Я начал с первого в первом ряду. Он был А. Я продолжал сопоставлять колокольчики с буквами в первом ряду, который закончился на О. Затем я перешел ко второму ряду, начиная с П. Единственная загвоздка в моей теории заключалась в том, что в алфавите было тридцать три буквы, а на стене – только тридцать колокольчиков. Чтобы решить эту проблему, я отложил букву Ё и назначил последнему колокольчику во втором ряду последние три буквы алфавита.

ЭЮЯ

У меня не было никаких гарантий, что это сработает. Было бы нелепо думать, что призрак произносит слова, которые я смогу расшифровать. С другой стороны, нелепо верить в призраков в принципе. Поскольку я уже давно смирился с этой невозможностью, я решил обдумать все возможности.

Прозвенел первый звонок. Первый во втором ряду.

П

Второй был тоже со второго ряда и шел прямо за первым.

Р

Потом следующий, в середине первого ряда.

И

Снова первый ряд.

В

К тому моменту, как отзвенели все колокольчики, я уже соединил их с нужными буквами и прочитал слово.

ПРИВЕТ

– Привет? – сказал я, игнорируя тот абсурдный факт, что я не только не ошибся насчет того, что дух пытался говорить колокольчиками, но теперь еще и говорил с ним вслух. – Кто это?

Колокольчики снова зазвонили, на этот раз в другой последовательности.

Пятый колокольчик справа в первом ряду.

К

Шестой в первом ряду слева.

Е

Различные колокольчики продолжали звенеть, выговаривая имя, о котором я и так догадался.

КЕРТИС КАРВЕР

– Кертис, ты говорил вчера ночью с моей дочерью?

Зазвонил пятый в первом ряду. За ним шел первый.

ДА

– И ты ей сказал, что она тут умрет?

Те же колокольчики и в той же последовательности.

ДА

Я сглотнул, готовясь к вопросу, который не хотел задавать, но мне нужно было знать ответ.

– Ты хочешь убить мою дочь?

Последовала пауза, которая длилась всего пять секунд, но показалась мне часом. Все это время я думал о том, что Кертис Карвер сделал со своей дочерью. Прижал подушку к ее лицу, пока она спала. Как ужасно, должно быть, ей было, если она проснулась, а я уверен, что до того, как наступил конец, Кэти Карвер действительно проснулась. Я представил себе, как то же самое происходит с Мэгги, и меня охватила паника.

Потом прозвенел колокольчик.

Первый ряд, предпоследний.

Н

Затем шестой.

Е

И, наконец, четвертый во втором ряду.

Т

Я выдохнул – долгий, тяжелый вздох облегчения, во время которого мне пришел в голову еще один вопрос. Который я никогда не рассматривал, потому что думал, что знаю ответ на него еще до того, как мы переехали в Бейнберри Холл. Но после того, как я увидел, как эти два колокольчика пропели свою песню, я начал сомневаться, что знаю правду.

– Кертис, – сказал я. – Ты убивал свою дочь?

И снова пауза. Затем прозвенело три колокольчика – последний звон, который прозвенит тем днем. Но этого было достаточно. Ответ Кертиса Карвера был вполне ясен.

НЕТ

Глава восемнадцатая

– Я не знала, что вы написали первую статью о Кертисе Карвере, – говорю я.

– Да, – Брайан Принс так ухмыляется, что у меня сводит желудок. Он гордится этим фактом. – Это была моя первая сенсация.

Я снова смотрю на статью, предпочитая фотографию семьи Карвер болезненному самодовольству Брайана.

– Как много вы помните о том дне?

– Очень, – говорит Брайан. – Как я уже сказал, я не так давно пришел в «Газетт», хотя и прожил в Бартлби всю свою жизнь. Тогда газета была больше. В те дни все газеты были больше. Из-за того, что многие опытные репортеры все еще работали, мне почти ничего не светило. Конкурсы собак и выпечки. Я разговаривал с Мартой Карвер за несколько дней до убийства. Она повела меня на экскурсию по Бейнберри Холл и рассказала, что хотела там сделать. Я планировал написать похожую статью про вашу семью, но я просто не успел.

– Полагаю, вы там не нашли никаких призраков? – говорю я.

– Ни одного. Вот это уж точно была бы сенсация.

– Какой была Марта Карвер, когда вы брали у нее интервью?

– Она была милой. Дружелюбной. Разговорчивой. И казалась счастливой, – Брайан замолкает, на его лице появляется задумчивое выражение. В первый раз за сегодняшний день он похож на нормального человека. – Я много думаю о том дне. Что это был последний из ее счастливых дней за всю жизнь.

– Она так и не вышла замуж? И не родила еще детей?

Брайан качает головой.

– И не уехала из города, что вообще-то всех удивляет. Многие думали, что она переедет туда, где никто не знает, кто она и что с ней случилось.

– Как думаете, почему она осталась?

– Наверное, она привыкла к городу, – говорит Брайан. – Кэти похоронили на кладбище за церковью. Может, она подумала, что если уедет, то бросит свою дочь.

Я смотрю на фотографию на странице передо мной – Кертис Карвер стоит отдельно от своей семьи.

– А Кертиса с ней не похоронили?

– Его кремировали. Марта так просила. Поговаривают, что она выбросила прах.

Урна с прахом моего папы стоит в задней части шкафа в моей квартире в Бостоне, все еще в коробке, которую мне вручили в похоронном бюро, когда я уходила с поминок. Я собиралась этим летом рассеять прах в Бостонской бухте. Если докажут, что это он убил Петру Дитмер, я, может, откажусь от этой идеи и последую примеру Марты Карвер.

– Ей, должно быть, очень тяжело, – говорю я. – Даже после стольких лет.

– В каждом городе есть человек, с которым случилось что-то плохое. Тот, кого все жалеют, – говорит Брайан. – В Бартлби это Марта Карвер. Она справляется с достоинством. Я это признаю. То, что она пережила… мало кто смог бы пережить такое, и город ей восхищается. Тем более сейчас.

Об этом я не подумала – как текущие новости, связанные с Бейнберри Холл, влияют и на Марту Карвер. Еще одну мертвую девочку нашли в том самом доме, где умерла ее дочь. Наверное, это всколыхнуло много плохих воспоминаний.

– Мой папа писал, что она почти все свои вещи оставила в Бейнберри Холл, – говорю я. – Это правда?

– Наверное, – отвечает Брайан. – Она так и не вернулась в дом, я точно знаю. Когда она увидела мертвых мужа с дочерью, Марта в истерике позвонила в полицию. Когда полицейские прибыли туда, они нашли ее в оцепенении на крыльце и отвезли в больницу. Одна из ее подруг мне сказала, что с тех пор Марта ни разу не заходила в Бейнберри Холл.

Я наклоняюсь ближе к фотографии, изучая лицо Марты Карвер. Здесь не так уж много интересного. Черты ее лица расплываются. Ничего, кроме пятен старых чернил. Но ей есть что рассказать.

– Мне надо идти, – заявляю я, когда встаю из-за стола, оставляя там все эти старые тома с газетами. – Спасибо, что помогли.

– Спасибо за интервью, – говорит Брайан, рисуя в воздухе вокруг этого слова кавычки, подчеркивая сарказм.

Я притворяюсь, что не заметила. У меня есть дела поважнее. И я бы хотела их избежать. Но тут уж ничего не поделаешь.

Мне нужно поговорить с Мартой Карвер.

О Бейнберри Холл.

И о том, что ее история похожа на историю моего папы больше, чем кто-либо может подумать.

Поскольку сейчас время обеда, здесь довольно многолюдно. В суши-ресторан на Кленовой улице заходит мужчина, а из соседнего вегетарианского заведения выходит женщина с несколькими пакетами еды на вынос. Но больше всего внимания привлекает пекарня Марты Карвер. Снаружи люди толпятся за столиками кафе, проверяя свои телефоны и потягивая кофе со льдом. Внутри, сразу за дверью, образуется очередь и змеится мимо стены с птицами.

Когда я подхожу к стойке, Марта приветствует меня с той же вежливой официальностью, что и раньше.

– Что я могу вам предложить, Мисс Холт?

Мне приходит в голову, что я должна была разработать план, прежде чем приходить сюда. Или по крайней мере придумать, что сказать. Вместо этого я лишь неловко колеблюсь, прежде чем сказать:

– Я бы хотела с вами поговорить. Где-нибудь наедине.

Я не говорю ей, о чем именно, и Марта не спрашивает. Она уже знает. Большой вопрос, согласится ли она. Книга дала ей все основания сказать «нет». Вот почему я теряю бдительность, когда она быстро кивает.

– С удовольствием.

– Правда?

Должно быть, я выглядела настолько же удивленной, насколько себя чувствовала, потому что Марта говорит:

– Мы очень похожи, Мэгги. Мы обе зависим от Бейнберри Холл.

Гость в очереди за мной прокашливается, выражая нетерпение.

– Мне пора, – говорю я. – Я могу вернуться попозже. После закрытия пекарни.

– Я сама приеду, – отвечает Марта. – В конце концов, дорогу-то я знаю. Кроме того, пора мне снова взглянуть на это место. И мне будет спокойнее, если вы будете рядом.

Я покидаю пекарню с чувством облегчения. Все прошло лучше, чем я ожидала.

А еще мне повезло, что после моего внезапного ухода из редакции «Газетт» Брайан Принс не решил пойти за мной. Тогда у него была бы новая «сенсация».

Марта Карвер возвращается в Бейнберри Холл.

11 июля

День 16

В то утро, когда Джесс ушла на работу, я уговорила Петру Дитмер посидеть с Мэгги несколько часов. Она не очень-то хотела. Вполне понятно, учитывая то, что произошло во время ее последнего визита в Бейнберри Холл. Она согласилась только после того, как я удвоил ее обычную плату.

Пока Петра была с Мэгги, я отправился в пекарню Марты Карвер в центре города. Она стояла за прилавком, а потом изобразила вежливую улыбку и сказала:

– Чем могу помочь, мистер Холт?

– Нам нужно поговорить, – сказал я.

Марта кивнула на покупателя за моей спиной.

– Простите, но я сейчас занята.

– Это важно, – возразил я. – Все дело в Бейнберри Холл.

– Я правда не хочу говорить об этом месте.

Ее плечи опустились, будто на них буквально лежало горе. Я хотел оставить ее в покое. У нее и без того хватало забот, мне не хотелось их усугублять. Только желание узнать больше о том, что происходит в Бейнберри Холл, заставило меня говорить.

– Я боюсь за свою дочь, – сказал я. – Она что-то видит. И я пытаюсь это понять, но не могу.

Марта резко выпрямилась. После очередного взгляда на покупателя за моей спиной она прошептала:

– Встретимся в библиотеке через десять минут.

Я вернулся в библиотеку и стал ждать в читальном зале. Марта появилась ровно через десять минут – все еще в фартуке и с пятном глазури на предплечье. На линзах ее очков осело немного муки, и выглядело так, будто она только что пробежала сквозь снежную бурю.

– Расскажите побольше о вашей дочери, – сказала она. – Что с ней происходит?

– Она кое-что видит. Когда ваша семья жила в Бейнберри Холл, никто не замечал странностей?

– Каких странностей?

– Каких-то явлений. Необъяснимых звуков.

– Вы намекаете на то, что в доме призраки?

– Да, – отрицать это было бесполезно. Именно так я и думал. – Думаю, что в Бейнберри Холл находиться что-то сверхъестественное.

– Нет, мистер Холт, – сказала Марта. – Я никогда не видела ничего такого, что можно принять за призрака.

– А как насчет Кэти и Кертиса?

Марта заморгала при упоминании ее семьи, как будто их имена были потоком воздуха, от которого ей нужно было прикрыться.

– Вряд ли, – сказала она. – Мой муж заявлял, что слышит по ночам стук в прихожей, но я уверена, что это трубы. Это старый дом, вы и сами знаете.

Я предположил, что это тот же звук, который и я там слышал.

Тук-тук-тук.

Я-то думал, это мятежный дух Кертиса Карвера, но тот факт, что он тоже это слышал, говорит о том, что это что-то другое. Или кто-то другой. Потому что я до сих пор не верил, что виноваты трубы.

– Вернемся к вашей дочери, – сказала Марта. – Она больна?

– Не физически. Может, ментально. А… – я смог остановить себя до того, как назвал имя Кэти. Учитывая первую реакцию Марты, лучше этого не повторять. – А ваша дочь болела?

– Да, болела, – ответила Марта. – И часто. Постоянная слабость и тошнота. Мы не знали причины. Мы водили ее ко всем докторам, надеясь, что кто-нибудь из них сможет понять, что с ней. Мы даже ходили к онкологу, когда предположили, что это какая-то форма рака.

Иметь больного ребенка и быть не в состоянии ничего с этим сделать – кошмар любого родителя. Я уже испытал намек на это с Мэгги, когда мы ходили к доктору Вебер. Но то, что описывала Марта, было гораздо хуже.

– Все тесты были отрицательными, – продолжала она. – Кэти, по крайней мере на бумагах, была абсолютно здоровым ребенком. Самым близким хоть к какому-то диагнозу оказалось предположение врача, что в доме могла быть плесень. Что-то такое, на что у нее одной была аллергия, а на других это никак не влияло. Мы запланировали все проверить. Этого так и не случилось.

Больше она ничего не сказала, давая понять причину.

– Я понимаю, что вам ужасно тяжело об этом говорить, – сказал я, – но не могли бы вы рассказать, что произошло в тот день?

– Мой муж убил мою дочь, а потом себя, – Марта Карвер прямо смотрела мне в глаза, когда сказала это, будто проверяя, отвернусь ли я.

Я не отвернулся.

– Мне нужно узнать, как это случилось, – мягко попросил я.

– Я правда не понимаю, чем вам поможет описание худшего дня в моей жизни.

– Я себе и не помогаю, – ответил я. – Я помогаю своей дочери.

Марта чуть кивнула. Я ее убедил.

Прежде чем заговорить, она поерзала на стуле и положила ладони на стол. На ее лице не было ни единой эмоции. Я понял, что она делает – отстраняется от реальности, пока описывает гибель своей семьи.

– Сначала я нашла Кертиса, – ее голос тоже изменился. Он был безжизненным, почти холодным.

Еще одно отстранение.

– Он был на третьем этаже. В этой его комнате. В мужской пещере. Он так ее называл. Девочкам вход воспрещен. Я сочла бы это смешным, если бы Бейнберри Холл не был таким громадным. У нас у всех там могло быть по несколько комнат.

В то утро меня разбудил шум в пещере Кертиса. Когда я увидела, что его нет в кровати, я сразу же забеспокоилась. Я подумала, что он мог упасть и удариться. Я побежала вверх по лестнице на третий этаж, не понимая, что жизнь, которую я знала и любила, вот-вот закончится. Но потом я увидела Кертиса на полу и поняла, что он мертв. На голове у него был мусорный мешок, а на шее – ремень, и он не двигался. Вообще. Кажется, я закричала. Я не уверена. Помню, как кричала Кэти, чтобы она позвонила в скорую. Когда она не ответила, я побежала обратно на второй этаж и кричала, что ей нужно встать, что мне нужна ее помощь и что ей ни при каких обстоятельствах нельзя подниматься на третий этаж.

Я вообще не думала о том, почему она не отвечает, до тех пор, пока не оказалась в паре сантиметров от двери в ее спальню. Тогда я все поняла. Что она тоже была мертва. Я знала это еще до того, как открыла дверь. И когда я все-таки открыла, то увидела, что это правда. Она лежала там так неподвижно. И подушка…

Горе пронзило ее голос, как топор. Похожее на маску выражение лица исчезло. На его месте было мучительное сочетание боли, печали и сожаления.

– Я больше не могу, – сказала она. – Простите, мистер Холт.

– Нет, это вы меня простите, – ответил я. – Нельзя было на этом настаивать.

И все же я должен был узнать еще одну вещь. Я не хотел это спрашивать, потому что понимал, что это лишь сделает боль Марты еще сильнее.

– У меня есть последний вопрос.

– Какой? – ответила Марта с праведным раздражением.

– Вы сказали, что вас разбудил звук с третьего этажа.

– Да. Потом я поняла, что это тело Кертиса упало на пол. Громкий, ужасный стук.

– Вы, случайно, не знаете, который был час?

Я посмотрела на часы, когда поняла, что Кертиса не было в постели. Было четыре пятьдесят четыре утра.

Я уже и так это понял. И все же это не остановило дрожь по всему телу, когда я это услышал.

«Бейнберри Холл помнит», – сказал Хиббс.

Так и было.

Он запоминал ключевые события и повторял их. Я пытался понять, почему это произошло. Должна же быть причина, по которой каждое утро я слышал сверху этот ужасный стук. Точно так же, как была причина и для звона колокольчиков и постоянных визитов к Мэгги человека, которого она звала мистером Тенью.

Он говорит, что мы тут умрем.

Из уст моей дочери это звучало как угроза. Неугомонный дух Кертиса Карвера хотел нам навредить.

Тогда почему он так этого и не сделал? Вместо этого он продолжал с нами разговаривать. И из-за этого я подумал, что он вовсе нам не угрожал.

Он пытался нас предупредить.

– Помимо стуков, которые слышал ваш муж, больше ничего такого странного там не было? – спросил я Марту.

– Я уже сказала, что нет, – ответила она.

– И он никогда не говорил, что ему в доме было нехорошо?

Нет.

– Или что он переживал о безопасности вашей семьи в этом доме?

Марта скрестила руки и сказала:

– Нет, и я была бы рада, если бы вы мне сказали, на что вы намекаете, мистер Холт.

– Что кто-то другой – или что-то другое – убил вашего мужа и дочь.

Мне кажется, Марта Карвер не выглядела бы более шокированной, даже если бы я ее ударил. Ее тело на мгновение замерло. Вся краска отхлынула от лица. Ее выражение было настолько тревожным, что я испугался, что она упадет в обморок посреди библиотеки. Но потом все встало на свои места, когда она рявкнула:

– Как вы смеете?

– Простите меня, – сказал я. – Просто я начинаю подозревать, что в тот день произошло совсем не то, что вы подумали.

– Не говорите мне, что я знаю и чего не знаю о гибели моей семьи, – сказала Марта с явным отвращением. – Как вы можете знать лучше меня о том, что произошло?

Я заколебался, зная, что мои слова покажутся откровенной чушью. Даже сумасшествием. Не говоря уже о полной бестактности к судьбе женщины, сидевшей напротив меня.

– Мне сказал ваш муж.

Марта вскочила со стула, прямая и быстрая, как выпущенная из лука стрела. Она посмотрела на меня со смесью злости и жалости.

– Я знала, что вы наивны, мистер Холт, – сказала она. – Это было ясно с той самой минуты, как мне сообщили, что вы купили Бейнберри Холл. Но я не знала – до этого момента – что вы еще и жестоки.

Она повернулась ко мне спиной и начала уходить. Прочь от стола, прочь из читального зала и, наконец, прочь из библиотеки.

Я остался сидеть за столом, чувствуя всю тяжесть вины от слов Марты. Да, с моей стороны было жестоко обременять ее своими вопросами. И, да, возможно, я был также наивен относительно намерений Кертиса Карвера. Но что-то вот-вот случится в Бейнберри Холл. Еще одно воспоминание и повторение. Наивно или нет, но я верил, что Кертис Карвер пытается спасти нас от той же участи, что постигла его семью. И чтобы этого избежать, мне нужно было знать, кто несет за это ответственность.

После еще десяти минут вины и беспокойства я вышел из библиотеки. По дороге я прошел мимо мемориальной доски, посвященной Уильяму Гарсону, а напротив нее – более добрый и мягкий портрет по сравнению с тем, что висел в Бейнберри Холл.

Застыв у картины, я заметил, что внешность мистера Гарсона была не единственной разницей между двумя портретами.

Здесь в правой руке он сжимал трость.

Я сосредоточился на ней, рассматривая каждую деталь. Эбонитовая трость. Серебряная ручка. Уильям Гарсон так крепко сжимал ее, что костяшки пальцев скрючились, словно закаменев. Увидев все это, я вспомнил звук, который слышал несколько раз в предыдущие дни.

Тук-тук-тук.

По моему телу пробежал холод. Такой же ледяной, как в ту ночь, когда я впервые услышал проигрыватель.

«Нет, – подумал я. – Это просто нелепо. Призрак Уильяма Гарсона не бродит по Бейнберри Холл, а его трость не стучит в коридорах».

Но холод продолжал обнимать меня изнутри, даже когда я вышел на улицу в июльскую жару, и стук эхом отдавался в моих мыслях всю дорогу до дома.

Глава девятнадцатая

Марта Карвер приезжает незадолго до заката, с застенчивой улыбкой и вишневым пирогом.

– Это из пекарни, – объясняет она. – Мы печем свежую выпечку каждое утро, поэтому я люблю раздавать друзьям то, что осталось.

Я принимаю неожиданный подарок, искренне тронутая.

– Разве мы друзья?

– Надеюсь, мы сможем ими стать, Мэгги. У нас… – она замолкает, не зная, как я отреагирую на то, что она скажет. – У нас больше общего, чем у многих людей.

Я так понимаю, она считает моего отца виновным. Возможно, она права, хотя я начинаю в этом сомневаться. Тот факт, что книга доказала свою правоту почти на каждом шагу, говорит о том, что кто-то другой стал причиной смерти Петры Дитмер.

Или что-то другое.

И это пугает меня до чертиков.

Если бы кто-то сказал мне на прошлой неделе, что я начну верить Книге, я бы назвала его сумасшедшим. Но впервые в жизни я подозреваю, что папа знал что-то такое, что я только сейчас пытаюсь понять.

Я надеюсь, что Марта Карвер поможет мне в этом деле.

– Выглядит вкусно, – говорю я, глядя на пирог. – Заходите, мы съедим по кусочку.

Марта не шевелится. Она смотрит на переднюю дверь Бейнберри Холл. За круглыми очками ее глаза горят от страха. В некотором смысле, видя ее опасения, я чувствую себя лучше. Это оправдывает мой собственный страх.

– Я думала, что смогу войти туда, – говорит она. – Я хочу войти туда. Чтобы показать этому дому, что я не боюсь. Как тебе это удается, Мэгги?

– Я убедила себя, что все было неправдой.

– У меня нет такой роскоши.

– Тогда мы поговорим здесь, – предлагаю я. – Я только отнесу это.

Я несу пирог вниз на кухню и возвращаюсь с двумя бутылками пива. Хотя я не знаю, пьет ли Марта, очевидно, ей нужно как-то пережить этот визит. Когда я выхожу на крыльцо, она берет бутылку и делает осторожный глоток. Я замечаю кольца на ее правой руке – обручальное и свадебное – и вспоминаю, как Брайан Принс сказал мне, что она так и не вышла замуж. Я могу только представить, как она была одинока последние двадцать пять лет.

– Прости, – говорит Марта после очередного глотка пива, на этот раз большого. – Я думала, что достаточно смелая, чтобы зайти внутрь. Но у этого дома есть сила. Я не могу перестать об этом думать, хотя все, чего я хочу – просто забыть о том, что здесь произошло.

Я поднимаю свое пиво в знак согласия.

– Я хорошо знаю это чувство.

– Я так и подумала, – отвечает Марта. – Поэтому я рада, что ты остановилась сегодня у пекарни. Вообще, я этого ждала. Я почти что сама тебе позвонила, но после всего, что произошло за последние пару дней, я не знала, захочешь ли ты говорить. Нам многое нужно обсудить.

– Давай начнем с моего отца, – говорю я, тоже переходя на «ты».

– Ты хочешь знать, правдива ли его книжка. По крайней мере моя роль.

Марта бросает на меня косой взгляд, проверяя, не удивлена ли я от того факта, что она прочитала книгу. Удивлена.

– Я прочитала ее по совету моего адвоката, – говорит она.

– И твоя часть истории – правда?

– В какой-то степени да. Я встречалась с твоим отцом и именно так, как это описано в книге. Он пришел в пекарню, а потом я встретилась с ним в библиотеке.

– О чем вы говорили?

Марта держит бутылку пива двумя руками, прижимая ее к груди. Из-за этого она выглядит как тихоня на вечеринке. Робкой и застенчивой.

– В основном о том, что в итоге оказалось в книге. О нашем времени в этом доме. О том, что случилось в тот ужасный день. Он сказал мне, что работает над книгой о Бейнберри Холл, поэтому я и согласилась поговорить. Я хотела, чтобы он знал правду. Я была очень честна, начиная с болезни Кэти и заканчивая тем, как я обнаружила ее и Кертиса.

– И все эти разговоры о том, что ваш муж этого не делал?

– Мы никогда об этом не говорили, – отвечает Марта. – Это полностью выдумка.

Я смотрю в свою бутылку, пристыженная действиями своего папы и не в силах посмотреть ей в глаза.

– Мне жаль, что папа это сделал. С его стороны это было неправильно.

То, что мой отец написал о Кертисе Карвере – одна из многих причин, по которым я не могла принять наследие Книги. Одно дело – выдумать диковинную историю и сказать, что она настоящая. Таблоиды делают это каждую неделю. Переписать чужую историю не так-то просто. Открыто заявив, что Кертис Карвер не убивал свою дочь и себя, папа исказил истинную трагедию Марты, пока она не стала напоминать вымысел. Тот факт, что она сейчас здесь, показывает ее способность прощать, и я не уверена, что обладаю тем же.

Вот почему мне так больно сейчас думать, что в том, что написал папа, есть хоть капля правды. И не только о том, что в Бейнберри Холл водятся привидения.

Обо всем.

Там небезопасно. Особенно для тебя.

– А папа говорил о призраках? – спрашиваю я.

– Конечно, – говорит Марта. – К тому времени история вашей семьи была повсюду.

– Так вы говорили после того, как мы уехали из Бейнберри Холл?

– Это было где-то спустя две недели, – отвечает Марта. – Я запомнила, потому что люди только об этом и говорили, когда приходили в пекарню. Они боялись, что я слишком расстроюсь из-за того, что по всем новостям говорили только о Бейнберри Холл.

– А ты расстроилась?

– Поначалу, – призналась она. – Но меня также интересовало, что там случилось с вашей семьей.

– Почему?

– Потому что я бы не удивилась, если бы узнала, что тут обитают призраки, – Марта сходит с крыльца, чтобы посмотреть на фасад Бейнберри Холл. В ее линзах отражается дом, скрывая испуганное любопытство, которое, я уверена, есть в ее глазах. – Я не верю в призраков. Но этот дом – и то, что здесь произошло – что ж, он мог бы изменить мое мнение.

Я остаюсь на крыльце, наблюдая, как она наблюдает за Бейнберри Холлом. То, что мне нужно спросить дальше – это момент «все или ничего». Это может заставить Марту Карвер думать, что я точно такая же, как мой папа.

Жестокая.

– Ты когда-нибудь задумывалась – хоть на секунду – что мой папа был прав? – говорю я. – Обо всех тех вещах, которые он описывал в Книге. А что, если твой муж не убивал дочь?

Я жду, что Марта разозлится. Но оказывается все наоборот. Вернувшись на крыльцо, она крепко меня обнимает.

– О, Мэгги, я знаю, через что ты сейчас проходишь. Я тоже проходила. Хотела верить во что угодно, кроме того, что прямо перед тобой. Месяцами – даже годами – я лелеяла зерно этой надежды, что Кертис этого не делал. Что он не мог быть таким монстром. Но он был, Мэгги.

– Почему ты так уверена?

– Он оставил записку, – говорит Марта. – Об этом не упоминалось в официальном полицейском отчете, поэтому об этом не сказано ни в одной статье. У Кертиса была депрессия, о которой тогда говорили не так много, как сейчас. Болезнь Кэти все только ухудшила. Он написал, что больше не может этого выносить. Что все, чего он хочет – положить конец страданиям, которые они с Кэти испытывают. Полиция подтвердила, что это был его почерк, а экспертиза подтвердила, что он убил и Кэти, и себя.

Она замолкает, будто от этих слов из ее легких исчез весь воздух. По крайней мере так было со мной. Я не могла дышать.

– Трудно смириться с тем, что кто-то, кого ты любил, был способен на такую жестокость, – наконец говорит она.

Я пока к этому не готова. Как я могу, если многое из того, что случилось той ночью, остается неизвестным? Но Марта уже приняла решение, судя по ее словам:

– Я всегда удивлялась, почему твой отец написал эту книгу. Меня всегда беспокоило, почему кто-то изо всех сил хочет распространить такую ложь. И только когда я услышала, что ты нашла девочку Дитмер в Бейнберри Холл, все обрело смысл. Это был его способ оправдать это.

– Оправдать что?

– Ее убийство, – говорит Марта. – Оправдывая моего мужа на страницах книги, твой отец пытался оправдать и самого себя. Просто до недавнего времени никто из нас не знал, что он совершил преступление.

Я не могу винить ее за то, что она так думает. Оглядываясь назад, можно сказать, что большая часть Книги похожа на тайную исповедь. Отец дошел до того, что указал на то место в полу, где было спрятано тело Петры, как будто бросая кому-то вызов туда заглянуть.

– Я тебя ни в чем не виню, Мэгги, – говорит Марта. – За то, что говорил твой отец. И за то, что он написал. Я даже могу понять, почему ты это делаешь на разных сайтах.

Кажется, уже в двадцатый раз за время нашего разговора я смотрю на Марту в полном недоумении.

– Что? На каких сайтах?

– Ты продавала вещи онлайн. Из Бейнберри Холл. Подлинные реликвии Бейнберри Холл. Так ты их назвала.

– Но я этого не делала.

– Кто-то делал, – говорит Марта. – Об этом мне сообщило несколько людей, включая моего адвоката. Он посоветовал мне отсудить у тебя часть прибыли за то, что ты эксплуатируешь мою трагедию.

Я вытаскиваю телефон из кармана и открываю браузер. Три поисковых слова спустя – реликвии Бейнберри Холл – приводят меня на сайт, где перечислены по меньшей мере десяток предметов из места, которое продавец называет «Самым посещаемым домом Америки». Я пробегаюсь по предложенным товарам и вижу авторучку, несколько тарелок, пару подсвечников и, самое последнее дополнение, серебряный нож для писем.

Я нажимаю на изображение, чтобы увеличить его, обращая пристальное внимание на ручку. Только когда я вижу две знакомые буквы, выгравированные на серебре – У.Г. – я понимаю, что продавец не лжет. Это тот самый нож для писем, который пропал из Бейнберри Холл.

И я точно знаю, кто его взял.

– Прости, – говорю я Марте. – Мне нужно идти.

– Я сказала что-то не то?

– Вовсе нет. На самом деле ты очень мне помогла.

Когда я провожаю ее до машины, на лице Марты появляется озадаченное выражение. Я благодарю ее за пирог и говорю, что объясню все позже. Потому что прямо сейчас мне нужно поговорить с призраком.

Или, если быть точной, с упырем.

12 июля

День 17

Я не стал рассказывать Джесс ни о колокольчиках, ни о разговоре с Мартой Карвер, ни о своем страхе, что в Бейнберри Холл назревает что-то ужасное. Я знал, что она не захочет этого слышать. Она решила, что все происходящее там было если не нормальным, то по крайней мере безобидным. Отрицание было мощной силой, и Джесс полностью попала в ее тиски.

Как только Джесс ушла на работу, мы с Мэгги отправились в коттедж Эльзы Дитмер, чтобы снова уговорить Петру побыть нянькой. Но вместо Петры дверь открыла сама Эльза. Мы не разговаривали со дня ночевки, и я заметил следы гнева на ее напряженном лице.

– Вам что-то нужно, мистер Холт? – спросила она, смотря не на меня, а на мою дочь.

Я объяснил, что мне нужно поработать в кабинете, и спросил, не может ли Петра приглядеть за Мэгги пару часов.

– Петра наказана, – сказала Эльза, не поясняя почему. Но было понятно, как ее наказали. Голос Петры, доносившийся откуда-то из дома, летел через открытую дверь.

– Господи, сжалься надо мной, – услышал я ее тихое бормотание. – Не гляди на грехи мои, а забери вину мою.

Эльза притворилась, что не слышит. Вместо этого она наконец встретила мой взгляд и сказала:

– Я могу посидеть с Мэгги, если хотите. Но только час.

– Спасибо, – ответил я. – Я очень это ценю.

Эльза ушла в глубь дома на минуту, а потом вернулась. Когда она закрыла переднюю дверь, я все еще слышал взволнованные молитвы Петры.

– Верни мне чистое сердце и обнови праведный дух мой.

Мы втроем пошли к Бейнберри Холлу по извилистой, лесистой дороге в полной тишине. Эльза заговорила, когда впереди замаячила крыша дома.

– Ваша дочь все еще видит всякое, да?

– Да, – ответил я. – Ее доктор сказала, что у нее очень буйное воображение.

– Если бы это было правдой.

Я с удивлением взглянул на Эльзу.

– Вы думаете, что Мэгги врет?

– Напротив. Думаю, она видит то, что не может большинство из нас.

Призраки.

Вот о чем говорила Эльза. Что Мэгги видела призраков. Я уже это знал. Но чего я не знал – и не смог понять из разговора с Мартой Карвер – так это того, стоит ли мне бояться. Когда мы дошли до дома, было очевидно, что я говорил не с тем человеком. Надо было сразу пойти к Эльзе Дитмер.

– Как думаете, моя дочь в опасности?

Эльза мрачно кивнула в сторону Бейнберри Холла.

– В этом доме все дочери в опасности.

Я подумал о статьях, найденных в библиотеке.

– Так вы знаете его историю?

– Да, – сказала Эльза. – Моя мать здесь работала. Как и ее мать. Нам хорошо известно обо всех трагедиях, что произошли в этих стенах.

– Что же мне делать?

– Вы хотите честный ответ?

– Да.

– Я бы уехала как можно скорее, – сказала Эльза. – А до этих пор внимательно следите за дочерью. И будьте как можно осторожнее.

Вместо того чтобы идти в дом, Эльза предложила Мэгги поиграть на заднем дворе. После того, что она мне только что сказала, я счел эту идею прекрасной. Часть меня хотела вообще запретить Мэгги снова входить в этот дом, хотя я знал, что это невозможно.

Пока они играли, я зашел в кабинет и сел за стол, разбирая статьи, которые скопировал в библиотеке. Не только о смерти Индиго Гарсон и Кэти Карвер, но и все остальные. Все эти неприятные происшествия, о которых нам никто не удосужился рассказать.

Несчастный случай произошел в 1926 году, когда машина, спускаясь по склону холма, внезапно свернула с дороги в лес. Водитель утверждал, что перед машиной промелькнуло белое пятно, заставившее его свернуть. Машина врезалась в дерево, убив пассажира – четырнадцатилетнюю внучку Уильяма Гарсона.

Мужчина за рулем был ее отцом.

В 1941-м тот человек, что утонул в ванной, оказался дочерью голливудского продюсера, который купил этот дом у семьи Гарсон.

Ей было четыре – слишком мало, чтобы мыться одной.

И поэтому с ней был отец.

Он сказал полиции, что внезапно потерял сознание без всякой видимой причины. Он проснулся и увидел безжизненное тела дочери, плавающее в ванне. Полиция рассматривала возможность предъявления обвинения, но доказательств было недостаточно.

Потом две смерти за два года, после того как Бейнберри Холл стал гостиницей. Одна гостья, пятнадцатилетняя девочка, по непонятной причине выпала из окна второго этажа и разбилась насмерть. Другая – тринадцатилетняя – умерла в своей постели от неизвестного заболевания сердца.

Обе девочки жили с отцами.

Смерть в 1974-м была еще одним очевидным несчастным случаем. Жертва – единственная дочь семьи, которая купила дом после банкротства гостиницы – упала с главной лестницы.

Ей было пять.

Столько же, сколько и Мэгги.

Единственным свидетелем был ее отец, который не мог объяснить, почему его дочь, которая сотни раз поднималась и спускалась по этим ступеням, могла упасть.

Кроме Индиго Гарсон и Кэти Карвер, в Бейнберри Холл или рядом с ним погибло семь человек.

Все девочки.

Всем не больше шестнадцати.

Все рядом с отцами.

И тогда кто-то зашел в комнату. Я это почувствовал – едва заметное дополнительное присутствие.

– Это Кертис Карвер?

Тишина.

– Если да, то дай мне знак.

Проигрыватель рядом со мной сам включился. Я смотрел на это, мои глаза не верили сами себе. В какой-то момент проигрыватель замер. В следующее мгновение он уже вращался, и канавки на альбоме расплывались, пока набирали скорость.

Еще более невероятным было то, что рука проигрывателя двигалась сама по себе, как будто ее толкала невидимая рука. Игла опустилась на обычное место, и заиграла музыка.

«Тебе шестнадцать, но почти семнадцать…»

Я оглядел всю комнату, ища самого Кертиса Карвера. Если его видела Мэгги, то логично, что и я мог.

Я ничего не увидел.

И все же Кертис был там. Проигрыватель это подтверждал.

– Это ты убил свою дочь? – спросил его я.

Музыка продолжала играть.

«Детка, пора задуматься».

Как я понял, ответ был «нет». Может, потому что я уже начал верить, что он был невиновен. В конце концов, его же не было при всех других смертях. А Уильям Гарсон был. Он был в Бейнберри Холл с самого начала, хотя большую часть времени это был буквально его дух.

– Это сделал Уильям Гарсон?

«Лучше приготовься, будь умной и осторожной…»

Запись начала заедать, одно-единственное слово повторялось все снова.

«осторожной»

«осторожной»

«осторожной»

Послание Кертиса было понятным. Уильям Гарсон заставлял отцов убивать их дочерей, прямо как он сам.

И если я не найду способ его остановить, то Мэгги станет следующей.

Глава двадцатая

Ханна Дитмер даже не казалась удивленной, когда увидела меня на крыльце коттеджа ее матери. Более того, она выглядела нетерпеливой, ее взгляд как будто говорил: «Почему так долго?».

– С тех пор как я приехала, сколько раз ты была в Бейнберри Холл? – спрашиваю я. – И как давно ты у нас воруешь?

– Это не воровство, если это никому не нужно.

– Если в доме никого нет, то это не значит, что ты можешь оттуда что-то брать.

Ханна пожимает плечами, явно не согласившись.

– Я могу отдать тебе вещи, которые не продались. Но в основном все, что я взяла из дома, уже давно купили. И удачи тебе все это найти.

Она отходит от открытой двери, предоставляя мне выбор – войти или нет. Очевидно, ей все равно. Я решаю последовать за ней, мимо гостиной – по телевизору теперь орет кулинарное шоу – и на кухню.

– Ты так и не ответила на мой вопрос, – говорю я. – Как долго это продолжается?

– Пару лет, – Ханна садится за кухонный стол и тянется к пачке «Мальборо». – С тех пор как заболела мама.

Это и ответ на мой второй вопрос – зачем. И я понимаю. Эльза Дитмер заболела, им нужны были деньги, а Бейнберри Холл просто стоит пустует. Сундук с сокровищами в виде дома на вершине холма.

– И сколько раз ты туда забиралась с тех пор, как я приехала?

Теперь я знаю, что именно она входила в Бейнберри Холл, а не какой-нибудь случайный упырь из города. Это та самая призрачная фигура, которую я видела снаружи в ту ночь, когда приехала сюда. И та, кого я видела убегающей из дома на следующую ночь. Звенящие колокольчики, люстра и проигрыватель – все это была Ханна.

Она закуривает сигарету. Дым вьется из ее приоткрытых губ.

– Достаточно, чтобы я удивилась, как ты меня до сих пор не поймала.

– Но зачем? – говорю я. – Мне плевать почти на весь хлам, который там валяется. Если он был тебе нужен, могла бы просто попросить. И тебе уж точно не надо было отвлекать меня всякими звонками и проигрывателем.

– Это было не отвлечение, – возражает Ханна. – Это была скорее попытка заставить тебя уехать. Этот дом был для меня золотым прииском. Я не хотела его потерять.

– И ты решила использовать трюки а-ля «Скуби-Ду», чтобы меня испугать?

– Я подумала, что лучше попытаюсь, – Ханна выдыхает еще облако дыма, довольная собой. – И мне бы это сошло с рук, если бы ты не была такой назойливой.

– Я так понимаю, ты поэтому сказала, что все написанное про ту ночевку – правда.

– Что-то и было, – говорит Ханна. – Ты правда думала, что в шкафу кто-то был, и начала психовать. И ты правда меня ударила. Хотя я в ту ночь была той еще сучкой и, пожалуй, это заслужила. Так что да, твой отец многое выдумал, но результат был тот же – мы ушли раньше, и наша мама так взбесилась, что запретила снова ходить в ваш дом.

– Тебе не нужно было врать об этом, – говорю я. – И не нужно было подстраивать все это дерьмище с призраками. Проигрыватель и мишка.

Ханна тушит сигарету.

– Какой мишка?

– Сама знаешь какой, – рявкаю я. – Бастер.

– Я не видела Бастера с той ночи, как исчезла Петра.

Я пялюсь на нее, ища признаки того, что она врет. Но теперь лицо Ханны похоже на маску и прячет все эмоции.

– Думаю, лучше тебе отдать ключи, – говорю я. – От ворот и от самого дома.

– Если ты так настаиваешь, – отвечает Ханна.

Она выходит из кухни и исчезает наверху, тяжело ступая по ступенькам. Спустя несколько мгновений тень скользит по стене в кухне, затемняя столешницу. Я оборачиваюсь и вижу в дверях Эльзу Дитмер, одетую в ту же ночную рубашку, что и в тот вечер, когда я вернулась в Бейнберри Холл. Крестик на ее шее блестит в свете кухонной лампы.

– Ты не Петра, – говорит она, шаркая ко мне.

– Нет, – отвечаю я. – Я Мэгги Холт.

– Мэгги, – Эльза уже возле меня, ее холодные руки на моих щеках, а глаза смотрят в мои. – Не оставайся в том доме. Ты там умрешь.

Ханна заходит на кухню со связкой ключей в руках. Ее лицо вытягивается при виде ее матери.

– Мама, тебе надо отдыхать, – говорит она, мягко отталкивая ее от меня.

– Я хочу увидеть Петру.

– Я тебе говорила, Петра ушла.

– Куда? – голос Эльзы выражает такое горе, что я хочу закрыть уши. – Куда она ушла?

– Мы завтра об этом поговорим, – Ханна смотрит в мою сторону, забеспокоившись, что я осужу ее за решение не говорить матери правду. Я бы не посмела. Уж я-то хорошо знаю, как сильно ранит правда. – Давай, пошли в кровать.

Две женщины выходят из кухни. Спустя пару минут Ханна возвращается и плюхается на стул. Я не могу не пожалеть ее. Она воровка. Она лгунья. Но еще ее жизнь была намного тяжелее, чем моя. Я всегда забываю, что, несмотря на все то горе, что мы пережили, пребывание в Бейнберри Холл сделало нас богатыми.

Когда Ханна пододвигает мне ключи, я толкаю их обратно по столу.

– Слушай, – говорю я, – я не хочу оставлять все эти вещи в доме. На следующей неделе, если хочешь, можешь прийти и забрать все, что планируешь продать. Там дофигища антиквариата. И за него можно выручить кучу денег.

– И все это твое, – добавляет Ханна.

– Не совсем. Почти все досталось нам вместе с домом. Так что это ничейное. Можешь считать, что твое.

– Я подумаю, – Ханна забирает ключи с благодарным кивком и сует их в карман. – Но просто чтобы ты знала, я их и не использовала, чтобы пробраться в дом, пока ты там была.

Я склоняю голову.

– В каком это смысле?

– В таком, что в дом можно проникнуть другим способом.

– Каким?

Ханна тянется за другой сигаретой, но передумывает. Вместо этого смотрит на свои руки и тихо говорит:

– Я заходила через заднюю дверь.

– В Бейнберри Холл нет задней двери.

– Она спрятана, – говорит Ханна. – Мама много лет назад мне ее показала.

И я снова ищу признаки того, что она лжет. Я ничего не нахожу. В этот момент у Ханны Дитмер самое искреннее выражения лица с тех самых пор, как я ее встретила.

– Пожалуйста. Скажи мне, где она?

– В задней части дома, – говорит Ханна. – За плющом.

13 июля

День 18

В то утро я проснулся от серии ударов по лицу и груди. Затерявшись в серости между сном и реальностью, я сначала подумал, что это призрак Уильяма Гарсона бьет меня тростью. Но когда я открыл глаза, то увидел, что это Джесс колотит меня обоими кулаками.

– Что ты сделал? – кричала она. – Какого хрена ты натворил?

Она уселась на меня сверху, ее лицо красное и разъяренное. Хотя мне было бы легко ее с себя сбросить, Джесс успела перелезть, прежде чем упасть боком. Боль пульсировала в моей челюсти, когда мы поменялись местами – я сел на ее дергающиеся ноги и сжал запястья, которые вибрировали от ярости.

– Какого черта с тобой происходит? – закричал я.

– Со мной? Что происходит с тобой?

Подавленная и пораженная – яростью, отчаянием, усталостью – Джесс перестала бороться. Мое сердце словно разорвалось, когда я почувствовал, как ее тело обмякло подо мной, и увидел, как она со стоном вжимается в кровать. Я бы предпочел еще тысячу ударов этому зрелищу.

– Как ты мог, Юэн? – застонала она. – Как ты мог навредить Мэгги?

Упоминание о нашей дочери ввергло меня в настоящую панику. Я спрыгнул с кровати и бросился в комнату Мэгги, думая о Кэти Карвер, Индиго Гарсон и всех остальных девушках, которые умерли в этих стенах.

Когда я добрался до ее комнаты и увидел Мэгги, сидящую на кровати, облегчение, которое я почувствовал, было сильнее, чем все, что я испытывал до или после. Моя дочь в безопасности. Уильям Гарсон до нее не добрался.

Потом я увидел ее шею, и паника вернулась.

Она была покрыта такими красными отметинами, что казалось, будто они были выжжены на ее коже. Хуже всего было то, что они напоминали отпечатки рук. Я мог различить овалы ладоней и малиновые полосы, оставленные пальцами.

Мэгги испуганно посмотрела на меня с кровати и начала плакать. Я хотел было подойти к ней, но почувствовал, как что-то налетело сзади – внезапная сила, такая же яростная, как порыв ветра. Это снова была Джесс, ее гнев вернулся с полной силой. За одно мгновение она толкнула меня на пол.

– Не смей ее трогать! – закричала она.

Я попятился назад по полу на тот случай, если Джесс снова попытается меня пнуть. Она выглядела такой свирепой, что я ожидал этого в любой момент.

– Что с ней случилось?

Джесс смотрела на меня с невыразимой ненавистью на лице. Это нельзя было принять ни за что другое. В тот момент моя жена презирала меня.

– Мэгги разбудила меня плачем. Я пришла сюда и увидела, как она задыхается. Ее лицо было фиолетовым, Юэн. И потом я увидела эти отметины на шее…

– Джесс, ты же знаешь, я никогда ее не обижу. Ты должна мне поверить.

– Я верю боли моей дочери, – сказала Джесс. – И раз я ее не трогала, остаешься только ты.

Мэгги завыла еще громче – настолько, что я сначала подумал, что Джесс не слышит меня, когда я сказал:

– Нет, есть еще.

Она услышала. Ей потребовалась всего секунда, чтобы среагировать. И тогда она прорычала:

– Ну конечно это был ты!

– Подумай, Джесс, – сказал я. – Я спал. Это ты меня разбудила.

– Ты не спал, – ответила она. – Ты забирался обратно в постель за секунду до того, как я услышала плач Мэгги.

На меня нахлынула паника, как всепоглощающая волна. Я остался лежать на полу, обхватив голову руками, чувствуя себя испуганным и виноватым. Я причинил боль своей дочери и даже не осознавал этого.

– Это был не я, Джесс, – сказал я. – Мне нужно, чтобы ты поверила.

– Юэн, я видела, как ты вернулся в постель.

– Возможно, это был я, но не нарочно, – сказала я, понимая, как безумно это звучит. – Уильям Гарсон заставил меня это сделать.

Он пришел за Мэгги так же, как и за остальными. Каждый способ был особенным – ягоды для дочери, подушка на лице Кэти Карвер. Утопления, падения и несчастные случаи. Каждая смерть была вызвана их отцами, хотя они не могли контролировать свои действия.

– Он убивал людей на протяжении всей истории этого дома. И только девочек. Всем им по шестнадцать и меньше. Он убил свою дочь, Джесс. А теперь заставляет других отцов убивать своих. Он занимается этим уже много лет.

Джесс посмотрела на меня так, будто я был каким-то незнакомцем. Я не мог ее за это винить. В тот момент даже я себя не узнавал.

– Послушай себя, Юэн, – сказала она. – Несешь этот бред, пытаешься найти себе оправдания. Тебе повезло, что я не вызвала полицию.

– Вызови, – это был один выход из ситуации – запереть меня там, где я не смогу добраться до Мэгги, а Уильям Гарсон – до меня. – Пожалуйста, позвони им.

– Ты больной, Юэн, – сказала Джесс, а потом подняла Мэгги с кровати и вышла из комнаты.

Я пошел за ними по коридору в нашу спальню, с каждым шагом мое тело немело все больше. Я не мог поверить, сбывался мой самый большой страх. Я вот-вот потеряю семью.

– Я не хотел этого делать.

Джесс захлопнула дверь перед моим лицом. Я потянулся за ручкой и, поняв, что дверь заперта, начал колотить по двери.

– Джесс, пожалуйста! Ты должна мне поверить!

Все, что я слышал по ту сторону двери, были звуки открываемых ящиков и захлопывающихся дверей шкафа. Десять минут спустя появилась Джесс с упакованным чемоданом, который она тащила за собой, все еще неся Мэгги. Они свернули в комнату Мэгги, чтобы повторить процесс.

Захлопнула.

Заперла.

Собралась.

Я ходил по коридору, не зная, что делать. Ответ пришел, когда Джесс вышла из комнаты Мэгги с чемоданом поменьше.

Ничего.

Позволить им уехать. Позволить Джесс забрать Мэгги так далеко от Бейнберри Холл, как только можно. Не важно, что она злилась на меня, и, возможно, так будет еще очень долго. Может, всегда. Важно было лишь то, что Мэгги больше не будет жить в этих стенах.

– Просто скажи мне, куда вы едете, – сказал я, пока шел за ними вниз по лестнице.

– Нет, – ответила Джесс с такой злобой, что даже я удивился.

Я догнал их у подножия лестницы и встал перед Джесс, на мгновение задержав их бегство.

– Посмотри на меня, Джесс, – я стоял перед ней, надеясь, что она сможет узнать настоящего меня. Надеясь, что от этого человека осталось хоть что-то. – Я никогда намеренно не причиню вреда нашей дочери. Ты это знаешь.

Джесс, которая ради Мэгги сохраняла мужественное выражение лица, теперь позволила ему дрогнуть.

– Я больше ничего не знаю.

– Знай, что я люблю тебя. И я люблю Мэгги. И я все исправлю, пока вас не будет. Я обещаю. Этот дом больше не причинит Мэгги вреда.

Джесс посмотрела мне в глаза, и тысячи эмоций отразились на ее лице. Я мельком увидел печаль, страх и смятение.

– Я боюсь совсем не дома, – сказала она.

Она обошла меня, в ее руках наша дочь и два чемодана. Она поставила на пол всех троих ровно на столько, чтобы успеть открыть входную дверь. Джесс взяла свой чемодан. Мэгги подняла свой. Затем они вдвоем, все еще в пижаме, ушли из Бейнберри Холл.

Я наблюдал за их отъездом из вестибюля, не мигая, пока машина не скрылась из виду. При любых других обстоятельствах я был бы опустошен. Жена и ребенок меня бросили. Я не знал, куда они уезжают. Я не знал, когда они вернутся. Но когда они ушли, я почувствовал только облегчение. Это означало, что Мэгги далеко от Бейнберри Холл.

Здесь небезопасно. Особенно для нее.

И так будет всегда, пока здесь есть дух Уильяма Гарсона. И хоть я знал, что должен от него избавиться, я не имел понятия как. Вообще, за советом я мог обратиться всего лишь к одному человеку.

Который даже не был живым.

Не найдя другого выхода, я прошел на кухню и уставился на стену с колокольчиками.

И потом стал ждать.

Глава двадцать первая

За всю историю своей работы я видела кучу ландшафтных дизайнеров. Некоторые из них – настоящие художники, создающие сложные схемы с вниманием к цвету, форме и текстуре. Другие – простые рабочие, обученные только выдергивать сорняки и сгребать перегной. Но все они говорили одно и то же: сажать плющ можно только на свой страх и риск. Неконтролируемый, он распространяется, поднимается и опутывает все на своем пути больше, чем любая другая лоза.

Плющ за Бейнберри Холлом делал все это на протяжении десятилетий. Он густой – как джунгли – и тянется вдоль задней стены дома зеленой полосой, которая поднимается мимо окон второго этажа. Если там и есть дверь, то плющ ее полностью скрывает.

Сначала я пытаюсь подцепить несколько лиан, надеясь, что они отвалятся от стены. Если бы все было так просто. Когда это не срабатывает, я засовываю руки в самую гущу и слепо ощупываю все вокруг, мои пальцы не задевают ничего, кроме внешней стены.

Но потом я чувствую.

Дерево.

Я продолжаю дергать и ощупывать до тех пор, пока в глубине виноградных лоз не начинает обретать форму дверь. Короткая и узкая, она не столько похожа на дверь, сколько на плоскую доску, вместо которой должна располагаться настоящая дверь. У нее даже ручки нет – просто ржавое кольцо, которое я тяну вбок.

Дверь приоткрывается, и я дергаю ее, расширяя проход до тех пор, пока он не становится достаточно большим, чтобы я пролезла. Затем, как ныряльщик перед погружением, я делаю глубокий вдох и проталкиваюсь сквозь завесу плюща.

Внутри царит темнота. Я не нахожу выключателя, а плющ снаружи пропускает только пятна лунного света. К счастью, я предвидела это и пришла с фонариком наготове.

Я включаю его и вижу кирпичную стену, скользкую от влаги. По ней, спасаясь от света, пробегает многоножка. Слева от меня еще одна стена. Справа – чернильная тьма, которая тянется дальше света фонарика. Я прохожу через нее и вскоре оказываюсь у деревянных ступенек.

Их вид полностью выбивает меня из колеи.

Как я могла не замечать их раньше?

Это заставляет меня задуматься, знали ли родители об этом проходе. Скорее всего, нет. Мне хотелось бы думать, что, если бы папа знал о потайной лестнице в задней части Бейнберри Холл, он бы написал об этом в Книге. Это было бы слишком «по-готически», чтобы этого не сделать.

Я медленно поднимаюсь по ступенькам, переступая по одной за раз. Я понятия не имею, куда они ведут, и это заставляет меня нервничать. Настолько, что фонарик, который я сжимаю, дрожит, отбрасывая дрожащий свет на стены, похожие на колодец.

Через десяток шагов я достигаю площадки, которая выглядит прямо как из фильма ужасов. Она маленькая и скрипучая, с мотком паутины в углу. Я останавливаюсь, дезориентированная, не имея ни малейшего понятия, как далеко я забралась и где именно нахожусь.

Я понимаю чуть больше, как только поднимаюсь еще на двенадцать ступенек и вторую лестничную площадку, которая прочно удерживает меня на втором этаже. Здесь тоже есть дверь – похожая на ту, что спрятана за плющом. Гладкая и невыразительная, если не считать еще одного засова, который ее закрывает.

Я убираю засов.

Я тяну дверь.

За ней – что-то похожее на шкаф.

Луч фонарика падает на несколько маленьких белых платьев, висящих внутри. За ними – тонкая полоска света.

Еще двери.

Протянув руку мимо платьев, я распахиваю их и вижу спальню.

Мою спальню.

Спотыкаясь, я прохожу через двери и оглядываю комнату – свою кровать, чемоданы и нож на тумбочке.

Потом я вижу шкаф.

Через двери которого я только что вышла.

Меня охватывает шок. Я смотрю на шкаф, ничего не понимая, хотя на самом деле ситуацию понять очень легко.

В спальню ведет прямой путь из дома.

Вот почему папа прибил те доски к дверцам шкафа.

Именно так Ханна Дитмер проникала незамеченной в дом, не открыв ни одной двери или окна.

Именно так любой, кто знает про этот проход, может попасть внутрь.

Меня накрывает еще одна волна шока. Настоящий удар, который заставляет меня согнуться, я почти что сбита с ног.

Этот вход в Бейнберри Холл совсем не новый. Он существует уже несколько десятилетий. Вероятно, с тех пор как это место было построено.

Кто-то мог сюда заходить еще тогда, когда мы здесь жили.

Пока я здесь спала.

И в мою комнату прокрадывался и шептал мне всякое совсем не мистер Тень.

Это был кто-то другой.

Кто-то реальный.

14 июля

День 19

Первый колокольчик прозвенел только через пару минут после двух часов дня.

Этот звук вывел меня из оцепенения, в котором я пребывал с тех пор, как сел туда за день до этого. За все это время я почти не шевелился. Я ничего не ел. Я определенно не мылся. Когда я все-таки покинул свой пост, то лишь для того, чтобы облегчиться. К середине утра я перестал делать и это, боясь пропустить очень важный звонок. Теперь две бутылки моей мочи стояли в углу кухни.

Я понимал – насколько это возможно в состоянии такого крайнего истощения – что, вероятно, схожу с ума. Это не были действия здравомыслящего человека. Но каждый раз, когда я собиралась уйти их кухни, что-то напоминало мне, что это не я сумасшедший.

А Бейнберри Холл.

Во время моего двадцатичетырехчасового бдения на кухне дом был полон шума. Звуки, которые ни один дом не должен издавать при нормальных обстоятельствах. Звуки, которые я, тем не менее, привык слышать.

Музыка доносилась из кабинета на третьем этаже и тихо плыла по пустым комнатам наверху.

«Тебе шестнадцать, но почти семнадцать».

Звуки того, как Уильям Гарсон ходит взад и вперед по коридору второго этажа, подчеркивая каждый шаг ударом трости.

Тук-тук-тук.

А в 04:54 из кабинета донесся знакомый шум, такой громкий, что эхом прокатился по всему дому вплоть до кухни.

Бум.

Кертис Карвер, теперь я это знал. Ударился об пол, когда жизнь покинула его тело. Действие, которое его дух был обречен повторять каждый день, пока Бейнберри Холл будет стоять.

Но ни один звук не привлекал моего внимания больше, чем этот единственный звонок в два часа дня.

– Кто это? – сказал я.

Прозвенел тот же колокольчик. Комната Индиго.

Зазвонили и другие пять колокольчиков, повторяя схему, которая изначально помогла мне все понять.

ПРИВЕТ

Зазвонили еще колокольчики. Три. Два раза последний, но не в одном потоке, а так, будто это были две разные буквы. А затем предпоследний в первом ряду.

Я понял – это было мое имя.

ЮЭН

– Привет, Кертис, – я неловко хмыкнул. Да, теперь мы с призраком лучшие друзья. – Я тебя ждал.

Один звонок.

Я

И еще четыре по всей стене

ЗНАЮ

– Тогда ты знаешь и то, что мне нужна твоя помощь.

Зазвонил пятый колокольчик в первом ряду – начало ответа из трех звонков, который я уже выучил.

ДА

– Так помоги мне, Кертис, – сказал я. – Помоги остановить Уильяма Гарсона.

Зазвонил колокольчик.

Н

Потом еще один.

Е

И еще.

Т

Я ждал продолжения, ерзая на стуле. После того как десять секунд прошли в тишине, я спросил:

– Почему нет?

Те же три колокольчика.

НЕТ

– Это не он?

В ответ все та же схема.

НЕТ

– Тогда кто?

Прозвенело шесть колокольчиков, как и в самый первый раз, но теперь порядок был другой.

СМОТРИ

– Куда? – спросил я, раздражаясь. – Куда я должен смотреть?

Последовала пауза, во время которой я смотрел на колокольчики и ждал ответа. Когда он прозвенел – на стене прозвенело пять колокольчиков, два их них дважды – я едва ли успел. Только после того, как они затихли, я смог сопоставить колокольчики с их буквами.

Они выдали слово ПОРТРЕТ.

– Портрет Уильяма Гарсона? – спросил я.

Прозвенел уже знакомый ответ.

НЕТ

Я уже хотел ответить, но тут колокольчики снова ожили. Один колокольчик коротко прозвенел дважды, а потом пять выписали слово из семи букв, которое я уже видел. Опять же, мне понадобилось некоторое время, чтобы все понять.

Когда до меня дошло, я так громко и резко вдохнул, что звук эхом отлетел от стен кухни.

ЕЕ ПОРТРЕТ

Я бросился наверх и пробежал через большую комнату. Добравшись до главной лестницы, я поднял глаза и увидел, что люстра горит, хотя в последний раз, когда я проходил мимо, было темно.

Признак того, что пришли духи. Я чувствовал себя глупо от того, что не понял этого раньше.

Я продолжал идти. Мимо лестницы. В Комнату Индиго. Я не останавливался, пока не оказался у камина, глядя на портрет, о котором говорил Кертис.

Индиго Гарсон.

Я уставился на картину, гадая, что же должен был увидеть. Казалось, там не было ничего лишнего. Просто портрет молодой женщины, написанный мужчиной, который был в нее влюблен.

Я не видел в этом ничего странного.

Но потом я посмотрел на белого кролика, которого Индиго держала в руках. Я уже замечал, что у животного на левом глазу не хватает краски. Учитывая, что это было единственным недостатком портрета, его трудно было не заметить. Но это также отвлекало внимание от того факта, что кролик был изображен несколько иначе, чем все остальное. Он был не так детализирован, как остальная часть картины, как будто это была работа совершенно другого художника.

Я подошел ближе, изучая кроличью шерсть, на которой не было отдельных мазков блестящих волос Индиго. Еще эта краска была гуще. Но не так, чтобы это бросалось в глаза. Она просто была дальше от стены, чем весь портрет. Когда я уставился в отсутствующий глаз кролика, я увидел в его глазнице еще один слой краски.

Кто-то нарисовал кролика поверх картины.

Ногтем большого пальца я поскреб краску вокруг глаза кролика. Она осыпалась крошечными пятнышками, покрывавшими каминную полку. Каждый отколотый кусочек открывал чуть больше первоначального портрета. Серое, красное и коричневое.

Я продолжал скрести, пока кусочек краски не застрял под ногтем большого пальца – резкий укол боли, пронзивший всю мою руку. После этого я выудил из кухонного ящика шпатель и продолжил скрести.

Медленно.

Методично.

Осторожно, чтобы не поцарапать краску внизу, которая казалась похожей на только что снятый полароид. Цвет, появляющийся из белого пространства, пока не будет сформирована полная картина.

И только когда я полностью соскреб кролика, мое тело начало уставать. Все началось с головокружения, которое настигло меня с пугающей скоростью. Я отшатнулся назад, когда комната закружилась.

Все вокруг посерело, и я понял, что падаю. Я рухнул на пол и остался лежать, растянувшись на спине, серый цвет в моих глазах темнел, превращаясь в черноту.

Перед тем как отключиться, я успел хорошенько рассмотреть оригинал портрета, теперь выставленный на всеобщее обозрение.

Индиго Гарсон выглядела такой же ангельской, как и всегда. Та же алебастровая кожа, золотистые кудри и блаженное выражение лица.

Но в изящных перчатках она держала уже совсем не кролика.

Это была змея.

Глава двадцать вторая

– Мне нужна твоя помощь.

Со стороны Дэйна только тишина – неуверенность, которая чувствуется даже через телефон. Я его не виню. Особенно после того, что я сказала. Я понимаю, если он больше не захочет меня знать.

После сегодняшнего он сможет исполнить это желание.

– С чем? – наконец говорит он.

– Передвинуть шкаф.

Я не говорю ему, что шкаф нужно не просто подвинуть, а разобрать полностью. И что дыру в стене спальни, которую он оставит после себя, надо запечатать. И что в задней части дома есть дверь, которую тоже нужно заколотить, чтобы никто не смог войти в Бейнберри Холл без ключа. Все это может подождать, пока он не придет сюда. Иначе он может повесить трубку.

– А до завтра это не может подождать? – спрашивает Дэйн.

– Нет. Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста. Я не смогу это сделать одна.

– Ладно, – говорит Дэйн с тяжелым вздохом. – Буду через десять минут.

– Спасибо.

Дэйн не слышит эту реплику. Он уже повесил трубку.

Я засовываю телефон в карман и готовлюсь к предстоящей работе. План прост – перекрыть потайной ход в спальню, собрать вещи и уйти из Бейнберри Холл.

На этот раз я не вернусь.

Как только я вернусь в Бостон, я внесу дом в список и продам его как есть, за любое предложение, какое бы маленькое оно ни было. Я больше не хочу иметь ничего общего с этим местом. И я не хочу знать правду о том, что здесь произошло.

Я просто хочу уехать.

Здесь небезопасно. Особенно для меня.

В столовой я собираю пять снимков на столе и папин экземпляр Книги, все еще лежащий корешком вверх на полу. Все это отправится туда, где я это и нашла. Скоро это станет чьей-то еще проблемой.

С полными руками я иду в кабинет на третьем этаже и направляюсь прямо к письменному столу, где бросаю Книгу и фотографии. Затем я хватаю Бастера и швыряю его в шкаф, где и нашла его в первый раз.

Как и Бейнберри Холл, я никогда больше не хочу видеть этого медведя.

Я поворачиваюсь к столу, где лежит открытая Книга.

Она была закрыта, когда я ее туда кинула.

Я в этом уверена.

И все же вот она, открытая, как будто ее только что кто-то читал.

Я медленно подхожу к Книге, обдумывая все способы, которыми она могла открыться сама по себе. Я не могу ничего придумать. По крайней мере ничего такого, что не граничило бы со сверхъестественным. Или, если позаимствовать термин у бабушки Дэйна, необъяснимым.

«Чушь», – думаю я.

А потом я говорю это вслух, надеясь, что тогда это станет правдой.

– Чушь.

Но это не так. Я знаю это с того момента, как увидела страницу, на которой открылась Книга. Это глава от четвертого июля. В тот день ремонтировали потолок на кухне. Я оглядываю страницу, и один параграф бросается мне в глаза.

Теперь пришло время заделать огромную дыру в потолке. Для этого я нанял Хиббса, который привел еще с собой мальчика из города, потому что один он с такой большой задачей не справился бы.

Мое сердце начинает биться быстрее, когда я читаю это снова, и вся правда этих слов откладывается в голове.

Мальчик из города.

Который был в доме тогда же, когда и Петра.

Который, наверное, знал ее.

Который мог быть ее парнем. Вроде того.

Который мог убедить ее сбежать через окно спальни.

Который мог предложить сбежать вместе и разозлиться, когда она передумала.

Который потом влез в Бейнберри Холл и оставил ее тело под половицами, потому что знал, что там было потайное место.

И этот мальчик, поняла я, есть на одном снимке папы.

Я хватаю фотографию со стола. Когда я впервые увидела его, то подумала, что это папа стоит сзади Уолта Хиббетса и его лестницы. Я должна была догадаться, что папа стоял за камерой – а на фото стоит кто-то другой.

Я не могу разглядеть слишком много деталей, даже после того, как подношу фотографию к лицу и щурюсь. Только узкая полоска одежды и маленький кусочек лица выглядывают из-за лестницы. Единственный способ увидеть лучше – найти лупу.

И тут я с радостным содроганием осознаю, что она у меня есть.

В верхнем ящике стола. Я видела ее, когда первый раз пришла в кабинет. Она и сейчас там, среди ручек и скрепок. Я хватаю ее и держу перед фотографией, и теперь человек-загадка становится больше. Я вижу темные волосы, половину красивого лица, крепкие руки и широкую грудь.

И я вижу футболку.

Черную, с едва видным принтом.

«Роллинг Стоунз».

Я мысленно возвращаюсь в ту грязную комнату в «Двух соснах». Дэйн выглядел так хорошо, что я просто не могла не смотреть на него. А когда он заметил меня, я похвалила его футболку. Я слышу его громкий голос в своей памяти.

Она у меня еще с подросткового возраста.

И я слышу его голос и сейчас, идущий от двери кабинета, где он стоит, руки по швам, а на лице угрюмое выражение.

– Я могу объяснить, – говорит он.

15 июля

День 20 – До заката

Я проснулся на полу.

Где именно в доме, я не знал.

Когда я пришел в себя, то понял, что нахожусь где-то в Бейнберри Холл, с затекшими суставами и гудящей головой. И только когда я открыл глаза и увидел портрет Индиго Гарсон, смотрящей на меня сверху вниз, память сразу же вернулась.

Я в Комнате Индиго.

Отколупливаю краску.

Вижу змею в руках Индиго.

И чем дольше я смотрел на змею, тем больше нервничал. Мне хотелось верить, что поза Индиго со змеей была просто эксцентричностью викторианского стиля. Как посмертные маски и таксидермированные птицы на шляпах. Но чутье подсказывало мне, что за этим кроется нечто гораздо более зловещее.

Змея выражала истинную сущность Индиго.

Хищница.

Я предположил, что это Уильям Гарсон приказал ее закрасить. Попытка скрыть правду о своей дочери. Я подозревал, что он не смог решиться закрасить весь портрет. Художник – бедный, одурманенный Каллум Огюст – сделал слишком хорошую работу. Так кролик поглотил змею, иронический поворот, не встречающийся в природе.

Теперь змея снова была на виду. Вместе с этим пришло мрачное понимание того, что я во многом ошибался.

Это не Уильям Гарсон заставлял отцов убивать своих дочерей в Бейнберри Холл.

Это была Индиго.

Я понял это с ледяной ясностью. Точно так же, как змея в ее руках, она проскальзывала в умы мужчин, которые здесь жили, делая их одержимыми ее историей. Я не знаю, умерла ли она от собственной руки или от руки отца. В конце концов, это не имело значения. Индиго умерла, но ее дух оставался. Теперь она целыми днями искала мести за то, что сделал ее отец. Ей было все равно, что он тоже давно умер. В ее глазах каждый отец заслуживал наказания.

Поэтому она заставляла их убивать своих дочерей.

Такое случалось уже шесть раз.

Седьмого не будет.

Я медленно вернулся на кухню, слишком уставший после ночи на полу, чтобы двигаться быстро. Спустившись по ступенькам, я снова оказался перед колокольчиками.

– Кертис, – прошептал я, боясь, что Индиго тоже была рядом. Пряталась. Слушала. – Ты здесь?

Два знакомых колокольчика.

ДА

– Это была Индиго, да? Она заставила тебя убить Кэти.

Еще два звонка.

ДА

– Что я могу сделать? – спросил я. – Как мне ее остановить? Как понять, что она здесь?

Прозвенело пять колокольчиков и шесть звонков. После последнего – первый в первом ряду – я понял, что это было новое слово этой странной коммуникации.

КАМЕРА

Я понял, о чем он говорил. Полароид в кабинете.

– Спасибо, Кертис, – когда я это прошептал, то сразу понял, что больше его не услышу. Он сказал мне все, что мог. Остальное было за мной. Так что перед тем, как отойти от колокольчиков, я искренне добавил. – Я надеюсь, что это освободит тебя от этого места. Правда. Я надеюсь, что ты обретешь покой.

После этого я поднялся на три пролета по лестнице, всю дорогу у меня скрипели суставы. В кабинете на третьем этаже, я нашел то, что искал в шкафу.

Синюю коробку из-под обуви с фотографиями.

Я перебирал их, ища те, на которые не обратил внимания в тот день, когда обнаружил коробку. Фотография за фотографией все более призрачного лица Кертиса Карвера. Я задумался, чувствовал ли он себя таким же беспомощным, как я, когда делал селфи. Был ли он обеспокоен и сломлен той же виной, что и я.

Изображения Кертиса были так похожи, что мне пришлось посмотреть на даты, нацарапанные под ними, чтобы определить, какие из них я еще не видел. 12 июля. Эту я не смотрел. Как и фотографии с 13 и 14 июля.

Последний снимок лежал на дне коробки лицом вниз. Перевернув его, я увидел, что, как и на всех остальных, дата съемки была написана внизу фотографии.

15 июля.

Ровно год назад Кертис Карвер совершил самоубийство.

Мой взгляд переместился с даты на само изображение. Поначалу оно выглядело так же, как и остальные. Но второй взгляд выявил нечто отличное от других фотографий. Что-то глубоко-глубоко неправильное.

В комнате с Карвером стоял кто-то еще.

Темная фигура в дальнем углу кабинета.

Хоть Мэгги и называла ее мисс Медноглазой, я знал ее другое имя.

Индиго Гарсон.

Она выглядела точно, как на портрете. То же фиолетовое платье и эфемерное свечение. Единственным различием между портретом и призраком были глаза.

На них лежали монетки.

И все же было ясно, что она может видеть. На фотографии она смотрела на затылок Кертиса Карвера, будто могла читать его мысли.

Я все еще изучал снимок, когда почувствовал в комнате чье-то присутствие, невидимое, но явно ощутимое.

– Кертис, это ты?

Я не получил ответа.

И все же ощущение присутствия усиливалось, наполняя комнату таким сильным жаром, что я почти задыхался. Внутри этого угрожающего тепла было что-то более тревожное.

Злоба.

Она горела в комнате, как огонь.

Я схватил камеру со стола и сделал такое же селфи, как и Кертис.

Засов щелкнул.

Камера загудела.

Вылезла фотография, ее идеальная белизна медленно расступалась перед изображением.

Я.

Руки расставлены. Смотрю в камеру. Сзади весь кабинет.

А еще сзади Индиго Гарсон, в самом краю рамки. Я увидел тонкую руку, изгиб плеча, кудрявую прядь светлых волос.

Она была там.

И она ждала.

Не меня.

Мэгги.

– Жди дальше, сучка, – сказал я вслух.

Я поднял камеру и сделал очередное фото.

Щелк.

Гудение.

Снимок.

На этом фото Индиго перешла в другую сторону кабинета. Она прижалась к стене, слегка сгорбившись, ее закрытые монетами глаза смотрели на меня сквозь завесу волос. Ее губы скривились в такой зловещей ухмылке, что у меня кровь застыла в жилах.

Единственное, что удерживало меня от побега из дома – осознание того, что она не хотела причинить мне боль. Пока нет, хотя этот момент наверняка наступит. Но пока ей нужно было, чтобы я сначала добрался до Мэгги.

Убедившись, что в ближайшее время мне ничего не угрожает, я подошел к шкафу, схватил все пачки с пленкой, лежавшие внутри, и отнес их обратно к столу.

Я оставался там, пока бледный утренний свет не сменился золотым послеполуденным солнцем. Время от времени я делал очередной снимок, просто чтобы проследить, где сейчас стоит Индиго. Иногда она стояла у дальнего угла, лицом к стене. Иногда она была просто фиолетовой полоской на краю рамы. На нескольких фотографиях ее вообще не было видно.

Но я знал, что она все еще там.

Я чувствовал злобный жар ее присутствия.

И я продолжал его чувствовать до тех пор, пока свет за окном кабинета не сменился голубизной сумерек. И тогда Индиго внезапно исчезла – температура в комнате поменялась.

Я схватил камеру и сделал фотографию.

Щелк.

Гудение.

Снимок.

Я вырвал картинку из камеры и держал перед собой, наблюдая за проявкой.

Он был таким же, как и остальные – я и женщина на заднем плане.

Только на этот раз это была не Индиго.

Это была Джесс. Внутри кабинета. Каждый мускул ее тела напряжен. Смятение молнией промелькнуло на ее лице.

Я медленно повернулся, надеясь, что это всего лишь игра воображения, вызванная голодом, жаждой и потребностью во сне. Но тут Джесс заговорила: «Юэн? Что ты здесь делаешь?» – и мое сердце упало в пятки.

Это значит, что она реальна, а терпение Индиго было вознаграждено.

Мэгги вернулась домой.

Глава двадцать третья

Дэйн шагает в кабинет. Я шагаю назад, прижимаясь к краю стола.

– Это не то, что ты думаешь, – говорит он.

Я поднимаю снимок.

– Ты знал ее.

– Да, – отвечает Дэйн. – Тем летом я жил с бабушкой и дедушкой. Родители думали, что мне это пойдет на пользу. Мне было семнадцать, у меня был бардак в голове, и мне было нужно на какое-то время от них смыться. Поэтому я приехал сюда.

– И познакомился с Петрой. Поэтому она сбегала по ночам.

Дэйн кивает.

– Мы встречались в лесу за вашим домом и развлекались. Ничего серьезного. Просто летняя интрижка.

Он продвинулся дальше в кабинет, пока говорил, надеясь, что я не замечу. Я заметила.

– Если это было несерьезно, то почему ты ее убил?

– Я не убивал, – говорит Дэйн. – Ты должна мне поверить, Мэгги.

Ну уж нет. Особенно когда я вспоминаю, как мы нашли Петру. Дэйн толкал пятнистый потолок, проверяя его. Давил и давил, пока он не поддался, что – как я теперь подозреваю – было именно тем, чего он хотел. Думаю, он знал, что в какой-то момент во время ремонта останки Петры обнаружатся, и решил, что будет лучше, если он сам их найдет. Таким образом, все подозрения будут направлены на моего папу.

Дэйн снова крадется вперед, пока нас не разделяют всего несколько футов.

– Еще один шаг, и я звоню в полицию, – предупреждаю его я.

– Не делай этого, Мэгги, – говорит он. – Они сразу же упекут меня за решетку. Мне никто не поверит. Они будут видеть лишь зэка, который почти что кого-то убил. У меня не будет и шанса.

– Может, ты его и не заслуживаешь.

Дэйн подлетает ближе. Я пытаюсь вытащить телефон из кармана, но он выбивает его у меня из рук. Телефон ударяется о стену и падает на пол в нескольких метрах от нее.

Дэйн хватает меня за плечи и трясет.

– Послушай меня, Мэгги. Ты должна притвориться, что ничего не знаешь обо мне и Петре.

Он смотрит на меня со злобным выражением лица. В его глазах ярость. Темнота, которая заставляет меня задуматься, не последнее ли это, что видела Петра. Я отвожу взгляд, замечаю нож, который все еще лежит на столе, и тянусь за ним.

Дэйн тоже его видит и пытается меня опередить.

Тогда-то я начинаю бежать.

Я отталкиваюсь от стола, оббегаю Дэйна. Когда он подходит ко мне, я толкаю его в грудь.

Сильно.

Он отшатывается назад, к одной из книжных полок, размахивая руками, и книги падают вокруг него.

Я бегу.

Вниз по ступенькам.

В коридор второго этажа, где я слышу, как Дэйн бежит за мной, его шаги быстрые и тяжелые на лестнице третьего этажа.

Я бегу дальше. Дышу тяжело. Сердце барабанит.

Я выбегаю на главную лестницу и мчусь вниз, стараясь не обращать внимания на шаги Дэйна, несущегося по коридору позади меня. И на то, как быстро он двигается. И как он уверенно меня догоняет.

Он тоже сейчас на лестнице. Я слышу, как его ботинки стучат по верхней ступеньке, и чувствую, как дрожит лестница, когда он с грохотом бежит за мной.

Я набираю скорость, не сводя глаз с вестибюля, а сразу за ним – с входной двери. За то время, что я спускаюсь по последним двум ступенькам, я пытаюсь прикинуть, успею ли я добраться до двери прежде, чем Дэйн догонит меня.

Я решаю, что не успею.

Даже если я смогу пройти через эту дверь – что спорно – мне все равно придется ускользать от Дэйна достаточно долго, чтобы сойти с крыльца и сесть в свой пикап.

Времени недостаточно. Учитывая, как быстро он настигает меня.

Я меняю тактику. Решение, принятое за долю секунды у подножия лестницы, толкает меня прочь из вестибюля в гостиную.

Дэйн не сбавляет шага, когда поворачивает в том же направлении, выдыхая мое имя так сильно и так близко, что я чувствую его дыхание на своей шее.

Не обращая на него внимания, я протискиваюсь через гостиную в Комнату Индиго.

Там темно.

Хорошо.

Мне так и нужно.

Света как раз хватает, чтобы разглядеть дыру в том месте, где раньше были половицы. Но даже если так, человеку нужно знать, что дыра там есть, чтобы не свалиться в нее.

Дэйн не знает.

Я перепрыгиваю через дыру в полу и резко останавливаюсь, прежде чем развернуться к нему лицом.

Дэйн замедляет шаг, но продолжает идти.

Один шаг.

Второй.

Потом он падает, ныряя в дыру и исчезая так резко, что единственным признаком того, что он вообще там был, является звук тела, ударяющегося о кухонный пол далеко внизу.

15 июля

День 20 – После заката

– Нам нужно уезжать, – сказал я Джесс. – Срочно.

– Почему? Что случилось?

– Мэгги здесь в опасности.

Я схватил камеру со стола вместе с двумя упаковками пленки. Затем я повел Джесс из кабинета вниз по лестнице.

– Я не понимаю, что происходит, – сказала она.

Мы дошли до второго этажа, и я развернулся, снимая ступеньки позади нас.

Щелк.

Гудение.

Снимок.

– В доме есть призрак, – сказал я, пока ждал проявки. – Индиго Гарсон. Это она заставляла отцов убивать своих дочерей. Кертис Карвер не убивал Кэти. Его заставила Индиго.

Я сунул Джесс фотографию, сначала убедившись, что на ступеньках действительно была фигура Индиго с монетками на глазах, от которых отсвечивалась вспышка камеры. Джесс зажала рот рукой, пытаясь подавить крик. Он все равно просочился наружу между пальцами.

– Где Мэгги? – спросил я.

Джесс, ее рука все еще закрывала рот, повела широко раскрытыми и испуганными глазами в сторону спальни Мэгги. Сзади парил жар с третьего этажа. Индиго нас догоняет.

– Нужно ее отсюда забрать, – прошептал я. – Срочно.

Мы оба побежали по лестнице, пока Индиго жарила нам в спину. В комнате Мэгги сидела на кровати, поджав колени к подбородку. В ее глазах плясало пламя страха.

– Тебе придется ее нести, – сказал я Джесс. – Я не… я себе этого не доверю.

Джесс не колебалась ни секунды. Она сразу же подошла к кровати и подняла Мэгги на руки.

– Мамочка, мне страшно, – сказала Мэгги.

Джесс поцеловала ее в щеку.

– Я знаю, милая. Но бояться нечего.

Это была ложь. Бояться нужно было всего.

Особенно когда распахнулись двери шкафа. Изнутри вырвался поток горячего воздуха, и Джесс отшатнулась назад. Мэгги высвободилась из ее объятий, словно подхваченная обжигающим ветром. Затем ее потащили к шкафу, и она летела по воздуху, вопящий комок конечностей и волос.

Индиго забрала нашу дочь.

Я подбежал к шкафу как раз в тот момент, когда Мэгги в нем исчезла. И когда двери начали закрываться, я бросился между ними. Дерево сдавило мне ребра, пока я тянулся к шкафу – теперь это было темное, бездонное пространство. Я выкрикивал имя Мэгги и размахивал руками, пока костяшки моих пальцев не коснулись ее лодыжки.

Я сжал пальцы вокруг нее и начал тянуть, перебирая руками вверх по ее ноге. Добравшись до колена, я потянул сильнее, пока Мэгги не вырвалась из шкафа. Мы упали на пол, Мэгги сверху меня все еще кричала и плакала.

Сзади нас Джесс начала двигать кровать, толкая ее к шкафу, чтобы забаррикадировать двери. Хотя этого было недостаточно, чтобы запереть Индиго, я надеялся, что это по крайней мере задержит ее на несколько минут.

Покончив с этим, мы вышли из комнаты и побежали по коридору. Джесс с Мэгги, а я с камерой, снимаю пустой коридор позади нас.

Щелк.

Гудение.

Снимок.

Я проверил фото, когда оно вылезло наружу.

Ничего.

Мы все бежали вниз, Джесс впереди. Мэгги обмякла в ее руках, не в состоянии шевелиться от шока. Внизу лестницы я сделал еще одну фотографию.

Щелк.

Гудение.

Снимок.

Все еще ничего.

– Думаю, она ушла, – сообщил я.

– Ты уверен? – спросила Джесс.

– Я ее не вижу, – я поднял руку, стараясь почувствовать обжигающее присутствие Индиго. – И не чувствую.

Я сделал последнее фото – Джесс держит Мэгги у основания лестницы.

Щелк.

Гудение.

Снимок.

– Нельзя здесь оставаться, – сказала Джесс. – Надо собраться и уходить, пока она не вернулась.

– Я знаю.

Я проверил фотографию, которая все еще проявлялась в моих руках, изображение Джесс и Мэгги вылезало из белизны.

За ними – прямо над плечом Джесс – была Индиго Гарсон.

Я поднял глаза со снимка на моих жену и дочь, все еще в той же позе.

А потом Мэгги подлетела к потолку.

Это произошло в мгновение ока.

В одну секунду она в руках Джесс. В другую – на потолке, пока ее уносит невидимая сила.

Мы с Джесс в ужасе смотрели, как Мэгги бьется о потолок, крича и продолжая двигаться против своей воли. Когда она оказалась на расстоянии вытянутой руки от люстры, я схватил ее и вцепился изо всех сил. Люстра раскачивалась взад-вперед. Несколько стеклянных шаров затряслись и упали на пол вокруг нас, разбрасывая осколки.

Над нами Мэгги отлетела от все еще раскачивающейся люстры – ее снова тянули по потолку. Джесс продолжала выкрикивать ее имя, как будто это могло ее освободить.

Но я знал, что есть только один способ заставить Индиго отпустить Мэгги. Поскольку ее целью было причинить мне такую же боль, какую причинил ей отец, мне нужно было вычеркнуть себя из этого уравнения.

Или по крайней мере притвориться.

Я упал на колени, окруженный кусочками стекла от разбитой люстры.

Осколки приносят удачу.

Схватив самый огромный кусок в этой куче, я прижал его к своей шее и закричал в потолок:

– Индиго, отпусти ее, или я убью себя!

Джесс в ужасе посмотрела на меня.

– Юэн, нет!

– Поверь мне, Джесс, – прошептал я. – Я знаю, что делаю.

Индиго так далеко не зайдет. Если она желала смерти Мэгги, то именно я должен был это сделать. Но ничего не получится, если я умру первым.

– Я серьезно! – заорал я. – Ты сама знаешь, что без меня у тебя ничего не получится!

Я прижал осколок глубже к шее, слегка поворачивая его, пока острие стекла не пронзило мою кожу. Тонкая струйка крови потекла по шее.

Мэгги упала без предупреждения, ее падение было головокружительно быстрым. Мы с Джесс бросились к ней, наши руки переплелись, образуя колыбель, в которую приземлилась наша дочь.

Она была в наших объятиях всего секунду, когда волна жара обрушилась на нас сверху. Жарче, чем раньше. Полный взрыв ярости.

Вокруг нас поднялся шум – внезапное, яростное шипение, которое, казалось, исходило из каждого угла дома. Мгновение спустя комнату начали заполнять змеи.

Красные змеи.

Они появились мгновенно, вылезая из темных углов и из-под половиц. Я увидел их и на втором этаже – они скользили вниз по лестничной площадке.

Через несколько секунд мы были окружены, змеи ползли в нашу сторону. Бо́льшая недовольно шипела, их открытые рты обнажали острые, как бритвенные лезвия зубы.

Я подтолкнул Мэгги в руки Джесс, все еще боясь держать ее сам. Потом я начал отбиваться от змей, пытаясь расчистить нам дорогу к вестибюлю. Я пихал. Я топтал. Некоторые змеи отползали. Другие бросались на мои ноги.

Одна покусилась на Джесс. Я отпихнул ее с дороги до того, как она успела добраться до моей жены.

– Надо быстрее, – сказал я. – Бежим!

Именно так мы и сделали. Мы трое побежали через вестибюль. К передней двери. На крыльцо.

Змеи следовали за нами, выползая из открытой входной двери извивающейся, кишащей массой.

Индиго Гарсон была с ними, невидимая, но определенно ощутимая. Раскаленный добела воздух обжигал мне спину, пока я вел Джесс и Мэгги вниз по ступенькам крыльца и садился в машину.

– А как же наши вещи? – спросила Джесс, пока залезала с Мэгги на заднее сиденье.

– Придется все оставить, – ответил я. – Это слишком опасно. Нам нельзя сюда возвращаться.

Я завел машину и посмотрел на подъездную дорожку. За мной Мэгги на коленях поднялась на сиденье и уставилась в заднее стекло.

– Она все еще нас преследует! – вскричала она.

Я глянул в зеркало заднего вида, но ничего не увидел.

– Мисс Медноглазая?

– Да! Она прямо за нами!

В этот момент что-то врезалось в заднюю часть машины. Сильный, пугающий толчок.

Джесс закричала и потянулась к Мэгги. Я вцепился в руль, изо всех сил стараясь не свернуть с дороги в лес, чего Индиго и добивалась. Потом вжал ногу в педаль газа, шины визжали всю дорогу.

В машину ударила еще одна невидимая сила, на этот раз со стороны пассажирской двери. На какое-то мгновение я потерял контроль над управлением. Машина скользнула на траву вдоль дороги, в опасной близости от деревьев. Только одним усилием воли я смог выровнять машину и продолжить движение по подъездной аллее.

Джесс, к счастью, оставила ворота открытыми, когда они с Мэгги вернулись, позволив мне проехать прямо через них. Как только мы выехали за пределы участка, я выскочил из машины и захлопнул ворота.

Пока я возился с ключами, отчаянно пытаясь запереть калитку, меня обдало жаром. Он прорвался сквозь кованые прутья ворот, раскалив их. Если ад действительно существует, я подозреваю, что он очень похож на злой жар, который я ощутил в полной мере, когда повернул ключ и запер ворота.

Тогда-то мстительный дух Индиго Гарсон и понял, что проиграл.

Мы сбежали из Бейнберри Холл, и наша семья все еще цела.

И она не сможет ничего сделать, чтобы заманить нас обратно.

Другие, может, однажды пройдут через эти ворота, поднимутся по извилистой тропе через лес и войдут в Бейнберри Холл. Если так, то я желаю им только удачи. Она им понадобится, чтобы выжить в таком месте.

Что же касается меня и моей семьи – моей милой Джессики, моей любимой Мэгги – то мы не вернулись. И мы никогда не станем снова переступать этот порог.

Для нас Бейнберри Холл – это дом ужасов. И никто из нас не посмеет снова в него войти.

Глава двадцать четвертая

Перед Бейнберри Холл стоит куча машин с мигалками, их фонари окрашивают дом в чередующиеся оттенки красного и белого. Кроме патрульной машины шефа Олкотт, здесь есть еще «скорая помощь», три полицейские машины и, на всякий случай, пожарная машина.

Я смотрю с крыльца, как Дэйна грузят в машину «скорой помощи». Он привязан к носилкам, на шее у него повязка. Его падение сквозь пол не причинило большого вреда, учитывая все обстоятельства. Когда санитары выкатили его, я услышала бормотание о сломанных костях и, возможно, сотрясении мозга. Но что бы с ним ни случилось, мне этого хватило, чтобы я успела сбежать из дома и вызвать полицию.

Сейчас Дэйн находится на пути в отделение неотложной помощи, а затем, предположительно, в тюрьму. Он смотрит на меня, когда носилки толкают в заднюю часть машины, его лицо искажено болью, глаза обвиняют.

Затем двери «скорой помощи» захлопываются, и Дэйн исчезает из виду. Когда машина отъезжает, из дома выходит шеф Олкотт и подходит ко мне у перил крыльца.

– Он сознался? – спрашиваю я.

– Пока нет. Но сознается. Нужно лишь время, – шеф снимает шляпу и проводит руками по серебристым волосам. – Я должна перед вами извиниться, Мэгги. За то, что сказала все те вещи о вашем отце. За то, что винила его.

Я не могу на это злиться. Я сама все время об этом думала. Если кому и должно быть стыдно, так это мне.

– Здесь мы обе виноваты, – говорю я.

– Тогда почему вы искали правду?

Я уже несколько дней задаю себе этот вопрос. Я подозреваю, что ответ кроется в том, что сказала мне доктор Вебер. Что это был мой способ написать собственную версию истории. И хотя я делала это из совершенно эгоистичных соображений, теперь я понимаю, что эта история не только моя.

Петра тоже в ней участвует. Это не меняет того, что произошло. Эльза так и не обретет свою старшую дочь, а у Ханны больше нет сестры.

Но у них есть правда. И это очень ценно.

Я должна знать.

Шеф Олкотт уезжает вместе с остальными машинами. Они выстраиваются в линию вдоль подъездной дорожки, сирены выключены, но огни все еще мигают.

Еще одна машина появляется до того, как они полностью исчезают с холма, ее фары неожиданно появляются над горизонтом. На краткий, ослепительный миг я вижу лишь калейдоскоп огней, пока две машины замедляют ход и объезжают друг друга. Синий, красный и белый. Все мелькает между деревьями в крутящейся ярости, похожей на диско-шар. Аварийные огни исчезают. Фары становятся ярче, когда машина объезжает подъездную дорожку и останавливается, хрустя гравием.

Я не вижу, кто в машине. Слишком темно, и мои глаза все еще щиплет от аварийных огней. Я могу разглядеть лишь очертания человека за рулем, сидящего в полной неподвижности, как будто он хочет снова завести машину и поехать дальше.

Но тут дверь со стороны водителя распахивается, и из машины выходит мама.

– Мам? – в шоке говорю я. – Что ты тут делаешь?

– Я могу спросить тебя о том же.

Она остается на подъездной дорожке, выглядит измученной в своем дорожном костюме – белые брюки, блузка с принтом, босоножки на ремешках. Без солнцезащитных очков ее глаза оказываются красными. А под ними темные полумесяцы. У нее нет багажа. Просто сумочка, которая вот-вот соскользнет с плеча.

– Ради всего святого, Мэгги, – говорит она. – Почему ты сюда вернулась? Чего ты тут надеялась добиться?

– Мне нужна была правда.

– Я сказала тебе правду, – настаивает мама, – но ты не смогла успокоиться. И из-за этого мне пришлось лететь через полстраны, и вот я приезжаю и вижу все эти полицейские машины. Какого черта ты тут делала?

Я веду ее внутрь. У входной двери она на мгновение застывает, давая понять, что у нее нет никакого желания входить в Бейнберри Холл, но она слишком устала, чтобы сопротивляться. Уже внутри она настаивает только на том, чтобы спуститься на кухню.

– Я не хочу быть здесь, – говорит она. – Только не на этом этаже.

Мы спускаемся вниз на кухню и занимаем места друг напротив друга за разделочным столом. И там я ей все рассказываю. Почему я решила вернуться. Что случилось, когда я сюда приехала. Про то, как я нашла тело Петры, заподозрила папу и потом поняла, что истинным виновником был Дэйн.

Когда я заканчиваю, мама просто смотрит на меня. Она выглядит такой старой в резком и беспощадном свете кухни. Он освещает разрушительные последствия времени, которые она обычно так старается скрыть. Морщины, пигментные пятна и седые пряди, растущие вдоль линии волос.

– О, Мэгги, – говорит она. – Тебе правда не нужно было в это ввязываться.

Тревога обрушивается на мои плечи с такой силой, что весь Бейнберри Холл, кажется, затрясся.

– Почему? – спрашиваю я.

Мама нервно оглядывает комнату, напоминая запертую в клетке птичку.

– Нам надо уходить, – говорит она.

– Чего ты мне недоговариваешь?

– Нам надо уходить и никогда не возвращаться.

Мое беспокойство растет, вливается в меня, давит на меня. Когда мама встает, мне приходится приложить все усилия, чтобы тоже встать и усадить ее обратно на стул.

– Мы останемся здесь. Мы будем сидеть здесь и говорить, как принято в нормальных семьях, – по пути обратно к стулу я замечаю вишневый пирог на столе. – Смотри, даже десерт есть.

Я хватаю пирог и бросаю его на стол. За ним следуют две вилки, которые приземляются со стуком. Для вида я хватаю одну, отковыриваю ей огромный кусок пирога и запихиваю в рот.

– Видишь? – говорю я, глотая. – Разве это не мило? Просто разговор мамы с дочкой, который давно назревал. Теперь говори.

Я откусываю еще один большой кусок, ожидая, что скажет мама. Вместо этого она берет вилку и выковыривает крошечный кусочек. Она пытается его откусить, но ее руки так дрожат, что пирог падает с вилки. На столе сияет густая капля цвета крови.

– Я не знаю, чего ты от меня хочешь, – говорит она.

– Правду. Только ее я всегда и хотела, – я беру третий кусок пирога. – Ты должна рассказать все, что вы скрывали от меня последние двадцать пять лет.

– Ты не захочешь знать правду. Ты думаешь, что хочешь, Мэгги. Но это не так.

Мамин птичий взгляд останавливается на дыре в потолке кухни. И тут я понимаю, что ошибалась насчет Дэйна. Что я могла ошибаться во всем.

– Дело в папе?

– Я не хочу об этом говорить.

– Это он убил Петру?

– Твой отец никогда бы…

– Потому что ощущение такое, что это он, – говорю я. – Вся эта секретность. Вся эта ложь. Из-за этого я думаю, что он правда убил шестнадцатилетнюю девочку, а ты помогла ему это скрыть.

Мама обмякает на стуле. Ее рука, прижатая ладонью вниз к столу, падает в долгом и усталом жесте.

– О, малышка, – говорит она таким голосом, от которого меня переполняют эмоции. – Моя милая девочка.

– Так это правда? – говорю я.

Мама качает головой.

– Твой папа не убивал эту девочку.

– Тогда кто?

Она тянется к своей сумке и достает большой конверт, который протягивает мне через стол. Я его открываю и заглядываю. Внутри пачка бумаг. На первом листе неожиданная подпись.

Мэгги

– Мы с твоим папой молились, чтобы этот день никогда не наступил, – говорит она.

– Почему?

– Никто из нас не хотел говорить тебе правду.

– Почему?

– Потому что Петру убил не твой папа.

Мои глаза так и не покидают тот первый лист.

– Тогда кто?

– Ты, Мэгги, – говорит мама. – Это ты ее убила.

* * *

Мэгги

Я пишу это тебе, Мэгги, хотя и молюсь Господу, чтобы ты этого никогда не увидела. Но если ты это читаешь, то это значит, что мы с твоей мамой потерпели неудачу.

За это мы искренне просим прощения.

К этому времени ты уже знаешь часть правды о той ночи, когда мы сбежали из Бейнберри Холл. А вот и остальная. И хоть я отчаянно надеюсь, что ты не прочитаешь дальше этого абзаца, я уже знаю, что этого не будет. В конце концов, ты же моя дочь.

Мы никогда не планировали покидать Бейнберри Холл таким образом. Мы вообще не планировали уезжать. Несмотря на проблемы с уходом за домом и предыдущие трагедии, это был прекрасный дом. И он мог бы быть счастливым, если бы я не увлекся его историей.

Признаюсь, у меня были скрытые мотивы, когда я убедил твою маму купить его. Мне нужен был дом с прошлым, которое я мог бы исследовать и писать о нем, и, надеюсь, в конечном итоге получился бы нон-фикшн от осажденного фрилансера, восстановившего старый дом, который он так неразумно купил.

Но когда я узнал обстоятельства смерти Индиго Гарсон, я понял, что наткнулся на идейку получше. Нон-фикшн от осажденного фрилансера, раскрывшего преступление старого дома, который он так неразумно купил.

Но в итоге я написал совсем другую книгу.

Пара слов о «Доме ужасов»: там многое правда. Но и многое ложь. Мы правда нашли письма Индиго Гарсон, и я правда расследовал историю этих писем, когда наткнулся на другие трагедии, произошедшие в этом доме.

Но на каждую правду была своя ложь.

Призраков, конечно же, не было, хотя у тебя было несколько воображаемых друзей. Мистер Тень был одним из них. Как и мисс Медноглазая. Хотя они и были плодом твоего воображения, но казалось, что они тебя в равной мере пугали и завораживали. Настолько, что мы обратились за помощью к доктору Вебер.

Портретов Уильяма и Индиго Гарсон над камином тоже не было. Помимо смерти Кэти Карвер и Индиго – которую, как я полагаю, действительно убил ее отец, и именно это я хотел доказать в своей книге – все остальные смерти в Бейнберри Холл были просто трагическими случайностями и совершенно не связаны между собой.

Все кроме Петры Дитмер.

Чувство вины, которое я испытываю из-за всего содеянного, ничуть не уменьшилось за двадцать четыре года, прошедшие после ее смерти. Она была умной молодой девушкой. Она заслуживала лучшего.

Я знаю, что никогда не забуду ту ночь, хотя только этого и хочу. Я подозреваю, что эта ужасная ночь сотрется из моей памяти только после смерти. Но даже в этом я не до конца уверен. Я знаю, что мы покидаем наши тела, когда умираем. И я надеюсь, что еще мы можем оставить за собой некоторые воспоминания.

Предполагалось, что эта ночь будет хорошей – столь необходимой передышкой от ежедневных разборок в Бейнберри Холл. Дом и все его проблемы наложили свой отпечаток на нас с твоей мамой. Мы чувствовали, что с каждым днем все больше отдаляемся друг от друга. В нашем браке угасала искра, и мы отчаянно хотели ее вернуть.

Для этого мы решили устроить «свидание», что на самом деле является вежливым названием вечера, когда мы просто сняли комнату в «Двух соснах» с намерением потрахаться как подростки. Нам нужно было побыть подальше не только от дома и его бесчисленных проблем, но и от тебя. Только на один вечер. Это звучит более грубо, чем оно есть на самом деле. Ты и сама можешь быть родителем, когда прочтешь это, и в таком случае наверняка все поймешь.

Чтобы уехать, мы наняли Петру Дитмер понянчиться с тобой. Из-за твоих выходок в ту ночь, когда они с сестрой пришли на ночевку, Петре запретили ходить в Бейнберри Холл, и она сказала, что ей придется улизнуть, чтобы посидеть с тобой. Мы с твоей мамой долго спорили об этичности этого поступка, но решили, что раз это всего лишь на несколько часов, то небольшая нечестность со стороны Петры – приемлемая плата за одну ночь. Нам это было нужно. Мы оба с этим согласились. Нам нужно было побыть наедине, чтобы снова стать собой.

Петра выскользнула из дома и пришла где-то после восьми. Мы с твоей мамой отправились в мотель, где несколько раз достигли нашей цели. Мы ушли из мотеля в полночь, расслабленные и счастливые. Мы не были такими счастливыми уже несколько недель.

Все закончилось в тот момент, когда мы вошли в Бейнберри Холл и увидели тело Петры Дитмер.

Она лежала кучей у подножия лестницы, ее руки и ноги были скручены, как крендель. Так сильно, что сначала я не мог разобрать, где ноги, а где руки. Казалось, все было не на тех местах.

Но я знал, что она мертва. Это было очевидно. Ее шея тоже была вывернута. Повернута под таким неестественным углом, что мне становится дурно от одной мысли об этом. Ее правая щека была прижата к полу, а волосы закрывали большую часть лица. Но я видел, что ее глаза выглядывают из-под прядей. Два больших, потрясенных, мертвых глаза.

Я не мог оторвать от них взгляд. Это было слишком ужасно, чтобы отвернуться. Конечно, я и раньше видел мертвых людей. Но не таких молодых. И уж точно не настолько мертвых. Все остальные трупы, которые я видел, выглядели так, словно они спали.

Петра уж точно не спала.

А ты была наверху лестницы и тихо плакала. Когда мы спросили тебя, что случилось, ты посмотрела на нас и сказала: «Это не я».

Ты все продолжала это повторять, будто пыталась убедить не только нас, но и себя.

«Это не я. Это не я. Это не я».

Сначала я тебе поверил. В конце концов, ты же моя дочь. Я знал тебя лучше, чем кто-либо, даже твоя мама. Ты была милой и доброй. Ты не стала бы специально кого-то обижать.

Но потом я вспомнил, как ты ударила сестру Петры по лицу во время ночевки. Это потрясло меня тогда и потрясло снова, даже в воспоминании. Это было доказательством того, что под твоим безмятежным поведением вскипал гнев.

Еще были вещественные доказательства. Рубашка Петры была порвана. У шва на ее плече зияла дыра, обнажая бледную кожу. Прямо над ней виднелись три царапины на шее, будто на нее напали. А еще у тебя был порез – очень сильный, под левым глазом. Я мог только предположить, что в этом виновата Петра, потому что отбивалась от тебя.

И все же ты это отрицала.

– Это не я. Это не я.

– Тогда кто это был, Мэгги? – спросил я тебя, всем сердцем надеясь, что ты дашь нам логичное объяснение.

Но ты только посмотрела нам в глаза и ответила:

– Мисс Медноглазая.

Я помню этот миг, будто он только произошел. Именно в этот момент я понял, что мои опасения были верны. Поскольку мисс Медноглазой не существует, это означало, что Петру убила ты.

Все было бы совсем иначе, если бы мать Петры знала, что она пошли в Бейнберри Холл. У нас не было бы другого выбора, кроме как обратиться к властям. Но больше никто не знал, что она здесь. Никто, кроме нас.

Поэтому, когда твоя мама попыталась позвонить в экстренную службу, я остановил ее прежде, чем она успела набрать номер.

Я сказал ей, что нам нужно хорошенько подумать, прежде чем сделать это. Что, возможно, привлекать полицию было не в наших интересах.

– Девочка мертва, Юэн, – сказала она. – Мне плевать на наши интересы.

– А интересы Мэгги? – спросил я. – Ведь что бы мы сейчас ни решили, это повлияет на всю ее дальнейшую жизнь.

Я объяснил, что если мы вызовем полицию, то им потребуется еще меньше времени, чем нам, чтобы убедиться, что это не несчастный случай. Порванная рубашка Петры и царапины на шее свидетельствовали о гораздо худшем.

Это доказывало, что ты столкнула ее с лестницы.

Я не знал, почему это случилось. Я не хотел этого знать. Я понял, что чем меньше знаю, тем лучше. Но я знал, что все еще люблю тебя несмотря на то, что ты сделала. Я считал, что ты не сможешь сделать ничего такого, что заставило бы меня любить тебя меньше. Но меня беспокоило, что все подробности произошедшего могут изменить эту уверенность. И я не хотел видеть в тебе монстра, как подумали бы все остальные, если бы узнали, что ты убила Петру.

Именно этот аргумент в конце концов убедил твою маму согласиться с моим планом. Я сказал ей, что восприятие – сложная штука. Когда люди думают о тебе определенным образом, почти невозможно закрыть этого джинна обратно в бутылке. И когда мир считает кого-то монстром, люди так с ним и обращаются, и вскоре этот человек тоже начинает в это верить.

– Такого ты хочешь для Мэгги? – сказал я. – Чтобы ее заперли в какой-нибудь колонии, пока ей не исполнится восемнадцать? А потом всю оставшуюся жизнь ее бы осуждали люди? Не важно, что она будет делать, всю ее жизнь люди будут смотреть на нее и видеть только убийцу. Как думаешь, что это с ней сделает? Что это будет за жизнь?

Я не горжусь тем, что сделал той ночью. Этот стыд я ношу в своем сердце, и он не дает мне спать по ночам. Но тебе нужно знать, что я сделал это для тебя. Мы хотели избавить вас от той жестокой жизни, которая бы точно у тебя была, если бы вмешалась полиция.

Поэтому мы решили сохранить это в тайне.

Пока твоя мама отвела тебя наверх и перевязывала рану на лице, я избавился от тела. Несмотря на то что от этих слов меня сейчас тошнит, именно это я и сделал. И я ее не хоронил. Я от нее избавился, быстро и просто. Я положил тело Петры в холщовый мешок, оставшийся со времен, когда я работал репортером-путешественником. Я бросил тело в дыру в полу, где мы нашли письма Индиго Гарсон, положил доски на место и расстелил ковер.

И вот так Петра исчезла.

Твоя мама потребовала, чтобы мы ушли из Бейнберри Холл. Вы вдвоем спустились вниз, ты с повязкой на щеке, а она несла плюшевого мишку, которого Петра взяла с собой в тот вечер.

Я подозреваю, что именно мишка был причиной того, что произошло дальше. Это вывело твою маму из шока, заставив ее осознать, что это был не просто случайный человек, которого мы запихнули под половицы, а молодая девушка. Кто-то умный и милый, кто все еще спит с плюшевым мишкой.

– Я не могу быть здесь, – выдохнула твоя мама, когда на нее обрушилась вся тяжесть наших действий. – Не могу, когда знаю, что она здесь. Только не после того, что мы с ней сделали. Я просто не могу.

Тогда я понял, что у нас не было выбора, кроме как уйти. Ошеломленный, я спрятал медведя в шкафу кабинета. Затем мы забрались в машину, ничего не упаковав, и вернулись в мотель «Две сосны». Благодаря новой смене, за стойкой регистрации стоял новый клерк. И так как мы расплатились наличными, не было никаких записей, что мы были там раньше этой же ночью.

– Я туда никогда не вернусь, – сказала твоя мама, как только мы зашли в комнату. – Я не могу, Юэн, прости.

Я тоже счел благоразумным не возвращаться. Нам сошло с рук гнусное деяние. Возвращаться в Бейнберри Холл значило бы ежедневно напоминать себе, что мы сделали. А я хотел все забыть.

– Мы и не вернемся, – сказал я ей. – Больше никто из нас туда не вернется.

– Но люди будут искать Петру, – сказала твоя мама. – Когда они поймут, что она пропала, они спросят, почему мы здесь, а не в Бейнберри Холл. Надо придумать причину.

Я знал, что она права. Нам нужно было придумать объяснение, почему мы уехали. Очень веское. И невинное. Но это было нелегко. Особенно после того, как люди начнут искать Петру. Я знал, что полиция обыщет дом, чтобы подтвердить наше заявление. Все, что потребуется – полчаса и ордер на обыск.

Но о том, чтобы придумать еще одно бедствие в доме, не могло быть и речи. Не может быть, чтобы лопнула труба или еще одно наводнение змей. Наша причина ухода должна была звучать соответственно срочно, но в то же время совершенно не подозрительно.

Как ни иронично, это ты все придумала. Полусонная перед телевизором без звука, ты спросила:

– Когда мы вернемся домой?

– Мы не вернемся, – ответила твоя мама.

И твой ответ вызвал все то, что последовало дальше.

– Потому что нас испугала мисс Медноглазая? – сказала ты.

Поначалу мысль о том, что мы сбежали из Бейнберри Холл из-за привидений, показалась мне нелепой. Никто этому не поверит. Но чем больше я думал об этом, тем больше в этом было смысла. Доказать, что мы лжем, было бы невозможно. К тому же к этому моменту я уже достаточно знал историю Бейнберри Холл, чтобы сочинить приличную историю. Кроме того, поскольку идея о привидении была настолько нелепой, она могла отвлечь внимание от большей тайны, скрытой внутри дома.

Мы на это пошли. У нас не было другого выбора.

Не то чтобы у нас было много времени на раздумья. Я знал, что для того, чтобы отвести от себя подозрения, нам нужно было официально заявить, что в Бейнберри Холл водятся привидения прежде, чем станет известно об исчезновении Петры.

Я позвонил в полицию, чтобы сообщить о беспорядках в доме. Вскоре в мотель приехал офицер Олкотт. И в течение следующего часа я рассказывал ей о мистере Тени, мисс Медноглазой и об ужасах, которые нам пришлось там пережить. Я знал, что офицер мне не поверила, особенно после того, как она сходила в дом, чтобы все проверить.

Когда она вернулась и сказала, что там все в порядке, я знал, что у нас действительно есть шанс выйти сухими из воды. Мы переедем в другой город. Поселимся где-нибудь подальше и сделаем вид, что инцидента в Бейнберри Холл никогда и не было.

Чего я не ожидал, так это всего, что последовало за этим. Интервью в газету, которое я не мог не дать, чтобы полиция не подумала, что мы все выдумали. Вот в чем загвоздка, Мэгги. Нам было все равно, поверят ли нам люди. Нам просто нужно было, чтобы они думали, что мы сами в это верим.

Так что мы продолжали этот фарс, даже когда история начала распространяться по всему штату и за его пределами. Затем последовало предложение книги, которое было настолько неожиданным и прибыльным, что нам просто пришлось его принять.

Твоя мама не хотела, чтобы я писал «Дом ужасов». Особенно когда через две недели после преступления мне пришлось вернуться в Бейнберри Холл за пишущей машинкой. Но я знал, что этого не избежать. Твоя мама перестала преподавать, а у меня не было ни одного контракта. Мы отчаянно нуждались в деньгах. Я не думал, что из этого что-то выйдет. Я считал, что это временная работа, которая, надеюсь, приведет к другим контрактам. Я ни на секунду не думал, что все это превратится в такую неуправляемую штуку, которую мы никак не сможем контролировать. Но когда это произошло, жребий был уже брошен. Мы с твоей мамой были вынуждены провести остаток жизни, притворяясь, что вымысел в этой книге – правда. Эта ложь в конечном итоге нас и разлучила.

Несмотря на все это, мы с твоей мамой обсуждали, как помочь тебе двигаться дальше. Ты убила человека, будь то в порыве гнева или случайно, и мы беспокоились о том, как это на тебя повлияет и каким человеком ты вырастешь. Я хотел отправить тебя к психотерапевту, но твоя мама – по праву – боялась, что однажды ты там все расскажешь. Она хотела сказать тебе правду – то, от чего я отчаянно хотел тебя оградить. Я никогда-никогда не хотел, чтобы ты чувствовала вину, которую нес я.

Но поскольку ты, по-видимому, очень мало помнила о нашем пребывании в Бейнберри Холл и ничего не помнила о той ночи, когда мы уезжали, мы с твоей мамой решили, что лучше всего будет позволить тебе забыть. Мы решили хранить молчание, следить за твоим настроением и поведением, стараться поднять тебя как можно выше.

Я знаю, тебе было тяжело, Мэгз. Я знаю, у тебя были вопросы, на которые ни один из нас не мог правдиво ответить. Но мы лишь хотели оградить тебя от правды, хотя и знали, что ложь, которую мы создали вместо нее, тоже наносит ущерб. Эта книга причинила тебе боль. Мы тоже причинили тебе боль.

Мы могли справиться получше. Мы должны были справиться получше. Даже несмотря на то, что каждый раз, когда ты требовала правду, это напоминало о вине, которую несли все мы.

Полагаю, это еще одна причина, почему я это пишу, Мэгги. Чтобы снять с себя ношу вины, которую я носил почти четверть века. Считай это моим признанием настолько же, насколько и собственным.

Сейчас пять утра, и скоро взойдет солнце. Я всю ночь писал это в своем кабинете в Бейнберри Холл. Может быть, ты уже знаешь, а может, и нет, но мы так и не продали дом. Мы даже не думали об этом. Зная, что находится в полу, продавать дом было бы слишком рискованно.

Чувство вины заставляет меня возвращаться сюда каждый год в годовщину той ночи, когда это случилось. Я прихожу, чтобы засвидетельствовать свое уважение Петре. Чтобы извиниться за то, что мы с ней сделали. Я надеюсь, что, если я буду делать это достаточно часто, возможно, она простит нас.

Каждый раз, когда я здесь, я задаю себе один и тот же вопрос: Правильно ли я поступил в ту ночь?

Да, если учесть, что ты выросла умной и волевой молодой женщиной.

Будут ли меня жестоко судить за это на том свете?

Да. Я искренне верю, что будут.

Полагаю, я это узнаю совсем скоро.

Но точно я знаю лишь то, что ты всегда была моим величайшим достижением. Я любил тебя до того, как мы ступили на порог Бейнберри Холл, и я любил тебя так же сильно, когда мы оттуда ушли.

Ты любовь всей мой жизни, Мэгги.

Всегда была и всегда будешь.

Глава двадцать пятая

Читая письмо папы, я чувствовала, будто проваливаюсь сквозь тысячи люков. Один за другим. Падение, еще падение, резкий спуск. И я никак не могу это остановить. С этим невозможно бороться.

– Вы врете, – мой голос искажен, будто я говорю под водой. – Вы мне врете.

Мама подходит ко мне.

– Нет, солнышко. Именно так все и было.

Она обвивает вокруг меня руки. Они кажутся мне щупальцами. Неземными. Холодными. Я пытаюсь ее оттолкнуть. Когда она не поддается, я извиваюсь и падаю на стул. Мои руки тянутся через стол, чтобы взять страницы с папиными словами. Я падаю на пол, и бумаги разлетаются вокруг меня.

– Это ложь, – говорю я. – Это все ложь.

И хоть я и повторяю это, я знаю в глубине души, что все не так. Папа никогда бы такое не придумал. Как и мама. Для этого нет никаких причин. А это значит, что я прочитала правду.

Я хочу кричать.

Я хочу проблеваться.

Я хочу взять ближайший острый предмет и вскрыть себе вены.

– Надо было сказать полиции, – говорю я, задыхаясь от горя. – Не надо было скрывать.

– Мы сделали то, что было лучше для тебя.

– Девочка умерла, мам! Она была только ребенком!

– Как и ты! – говорит мама. – Нашим ребенком! Если бы мы позвонили в полицию, твоя жизнь была бы разрушена.

– И я этого заслуживала, – говорю я.

– Нет, не заслуживала! – мама садится ко мне на пол и медленно подползает ближе, осторожно, будто к испуганному животному. – Ты милая, прекрасная и умная. Мы с твоим отцом это знали. Мы всегда это знали. И мы не позволили одной ошибке разрушить всю твою жизнь.

– Я убила человека!

От этих слов высвобождается поток эмоций, который я пыталась сдержать. Он вытекает из меня. В слезах. В соплях. В слюне, которая капает из моего рта.

– Ты не хотела, – говорит мама. – Я в этом уверена.

Я смотрю на нее заплаканными глазами.

– Мы должны сказать правду.

– Не должны, Мэгги. Мы должны лишь собрать твои вещи и уехать. Мы продадим этот дом и больше никогда не вернемся. На этот раз точно.

Я в ужасе смотрю на нее. Поверить не могу, что она все еще отказывается поступать правильно. Что после всех этих лет и всей этой лжи она все еще хочет притвориться, что ничего не было. Однажды они попытались это сделать, и это чуть не погубило нас.

Что-то ломается внутри меня. Удивительно, ведь я не думала, что какая-то часть меня осталась невредимой. Но мое сердце все еще оставалось нетронутым, оно только и ждало, когда мать разобьет его вдребезги. Я чувствую, как оно распадается – дрожь, которая заставляет мою грудь вздыматься.

– Убирайся, – говорю я.

– Мэгги, просто послушай.

Мама тянется ко мне, и я отползаю. Когда она снова это делает, я нападаю – моя открытая ладонь ударяет ее по щеке.

– Убирайся! – на этот раз кричу я, и слова эхом отскакивают от стены с колокольчиками. Я кричу до тех пор, пока лицо не становится огненно-красным, а во рту образуется пена.

– Убирайся! Убирайся из моего гребаного дома!

Мама застывает на полу с рукой на щеке. Слезы, которые сияют в ее глазах, говорят мне, что ее сердце тоже разбито.

Хорошо.

Теперь мы квиты.

– Если тебе не нужна твоя жизнь, то так тому и быть, – говорит она. – Но я отказываюсь смотреть на это. Твой папа – не единственный человек, который безоговорочно тебя любил. Я чувствую то же самое. Насчет всего.

Она встает, отряхивает одежду и выходит из кухни.

Я не шевелюсь до тех пор, пока звук захлопывающейся двери не долетает до кухни. К тому моменту я уже решила, что буду делать.

Я буду ждать.

Сейчас шеф Олкотт, наверное, допрашивает Дэйна о той ночи, когда умерла Петра. В отличие от меня, она поймет, что ничего не сходится. Что есть еще кое-что в этой истории. А потом она вернется сюда, вооружившись вопросами.

И я отвечу на все.

Раз мама ушла, я встаю и поднимаюсь по ступенькам кухни. Это нелегко. Шок сделал мои ноги тяжелыми, а тело вялым. На первом этаже лучше не становится. Большая комната, кажется, меняется с каждым шагом. Стены раскачиваются взад-вперед, словно от сильного ветра. Пол под моими ногами прогибается. Я спотыкаюсь, хотя пол на самом деле остается ровным. Да и стены, в общем-то, не раскачиваются.

Это я меняюсь.

Внутренний сдвиг, во время которого внезапно переворачивается все, что я думала, что знаю о себе.

Я пришла сюда, чтобы узнать правду. Теперь я знаю.

Я убийца.

К этому факту мне придется привыкнуть. Потому что прямо сейчас это осознание настолько тяжело, что я больше не могу стоять. В конце концов я ползу вверх по лестнице на второй этаж. Потом ползу по коридору. И даже тогда у меня так кружится голова, что я постоянно натыкаюсь на стену по дороге в спальню.

Там я бросаюсь на кровать, слишком измученная, чтобы двигаться. Я хочу спать очень долго. Дни и ночи напролет.

Может, вечность.

Перед тем как закрыть глаза, я смотрю на шкаф перед кроватью.

Я вспоминаю, как всего несколько часов назад хотела его разрушить. И вот он, все еще здесь, все еще стоит, и изнутри раздаются странные звуки.

От этого мое головокружение отступает настолько, что я с удивлением сажусь.

Двери шкафа медленно открываются, являя мне стоящего там человека.

Я хочу верить, что сплю. Что все это лишь ночной кошмар и я проснусь в любую секунду.

Но это не кошмар.

Это реальность, и мне никак ее не остановить.

Двери шкафа продолжают открываться, все больше показывая темную фигуру.

Мистер Тень.

Он существует.

Теперь я это знаю.

Он всегда существовал.

И все же фигура наконец-то выходит из шкафа, и я понимаю, что ошиблась. В комнату робко шагает совсем не мистер Тень.

Это мисс Медноглазая.

Она делает еще один шаг, и монеты падают с ее глаз. Вот только там нет монет. И никогда не было. Это лишь лунный свет из окна отсвечивает от очков.

И теперь, когда он исчез, я вижу, кто такая на самом деле мисс Медноглазая.

Марта Карвер.

– Привет, Мэгги, – говорит она. – Давно мы так с тобой не встречались.

Глава двадцать шестая

Марта застывает у подножия моей кровати, нависая надо мной, и на меня накатывает чувство дежавю.

Нет.

Это нечто большее.

Воспоминание.

Она стоит точно так же, только мы обе моложе. На двадцать пять лет моложе. Мне пять лет, и я дрожу под одеялом, притворяясь спящей, но тайком наблюдая за ней сквозь полуприкрытые веки.

Наблюдаю, как она наблюдает за мной, пока лунный свет снова вспыхивает на ее очках.

Еще хуже то, что это случалось не раз. Воспоминания продолжают наваливаться, одно за другим, как какое-то ужасное слайд-шоу, проецируемое на заднюю часть моих век.

Мисс Медноглазая снова пришла ко мне ночью.

И снова.

И снова.

Марта, должно быть, видит понимание в моих глазах, потому что говорит:

– Когда Кэти была жива, я почти каждую ночь приходила в ее комнату, просто смотрела, как она спит. Я так сильно ее любила, Мэгги. Так сильно. Я никогда не понимала, как сильно любят матери, пока сама не стала одной из них. Но потом я поняла. Любовь матери яростна.

Она снисходительно мне улыбается, а потом делает еще шажок ближе к кровати.

– Но потом мой муж все это забрал. Сначала Кэти, а потом и себя. И я не знала, что делать с этой яростной любовью. А потом приехала твоя семья. «У них маленькая девочка, – сказала мне Джейни Джун. – Маленькая прекрасная дочка». Когда я это услышала, то поняла, что должна сама тебя увидеть.

Она кивает головой в сторону шкафа – не только своего убежища, но и потайного хода в Бейнберри Холл. Она жила здесь достаточно долго, чтобы знать о его существовании. В отличие от моей семьи.

– Я возвращалась сюда каждую ночь, – говорит она. – Не для того, чтобы навредить тебе. У меня не было никакого желания причинять тебе вред, Мэгги. Я просто хотела посмотреть, как ты спишь, точно так же, как я делала это со своей дочкой. Так я чувствовала, что она на самом деле не умерла. Всего на несколько минут. Мне нужно, чтобы ты это поняла, Мэгги. Я никогда не хотела никому навредить.

Последнее воспоминание ударило меня, как пощечина. Марта стояла надо мной и смотрела. Только на этот раз мы не одни. Я слышу, как кто-то на цыпочках входит в комнату, чтобы проверить, как я.

Петра.

Она кричит, когда видит, как Марта идет на нее.

– Все не так, как ты думаешь, – говорит она.

Петра идет к кровати, пытаясь меня схватить. Но Марта не дает и хватает ее за руки.

– Что вы здесь делаете? – кричит Петра.

– Позволь мне объяснить.

– Вы все объясните полиции.

Петра вырывается из захвата Марты и выбегает из комнаты, направляясь вниз к единственному телефону в доме.

Марта бежит следом. Я слышу возню в коридоре. Ноги тяжело топали по половицам. Громкий стук о стену. В ужасе я соскальзываю с кровати и иду на звук. Марта и Петра спорят наверху лестницы. Марта держит Петру за плечи, трясет ее и говорит:

– Просто послушай меня. Пожалуйста, позволь мне объяснить.

Я бегу к ним, в ужасе крича и умоляя остановиться. Я хватаю Марту за правую руку. Она стряхивает ее и замахивается на меня, тыльной стороной ладони задевая мое лицо. Ее кольцо впивается в кожу под моим глазом – царапина длиной в дюйм, которая тут же начинает кровоточить.

Раздается еще один крик, и Петра падает вниз по лестнице.

Воспоминания заканчиваются, и я падаю обратно на кровать, не в силах удержаться. Вся моя энергия пропала. Кровать раскачивается, как лодка, которую сняли с якоря и бросили на милость волн. Когда Марта садится на край кровати, это происходит под таким углом, который невозможен в реальной жизни.

– Ты убила Петру, – шепчу я.

– Я не хотела, Мэгги. Это был несчастный случай. Все это был ужасный несчастный случай, – Марта тянется к моей руке и зажимает ее в своих. – После того, как это случилось, я не знала, что делать. Поэтому я сбежала. Я знала, что рано или поздно за мной придет полиция. Это был лишь вопрос времени. Я всю ту ночь ждала их и чувствовала почти что такой же страх, как когда я обнаружила тело моего мужа. Но потом произошло кое-что странное. Полиция так и не приехала. Тогда я и поняла, что твоя семья ничего им не сказала.

Она дотрагивается до моего лба, мокрого от пота. Все мое тело такое. Внезапная струйка пота, которая сбивает меня с толку, пока мой желудок не начинает сводить судорогой. Острая, жгучая боль, которая заставляет меня задыхаться.

– Ты съела пирог, – говорит Марта. – Хорошо. Это все упрощает.

Я пытаюсь кричать. Но ничего не выходит, кроме нескольких измученных вдохов.

– Тише, – продолжает Марта. – Не стоит бояться. Всего лишь пирог с парочкой волчьих ягод.

Я хватаюсь за живот и переворачиваюсь, как и вся комната вместе со мной. Марта остается рядом со мной, по-матерински потирая мою спину.

– Я так и не поняла, почему твои родители скрыли смерть Петры, – говорит она. – Даже после того, как вышла книга, я гадала, о чем они думали. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, что они сочли виновной тебя, Мэгги.

Ее рука продолжает поглаживать мою спину. Интересно, так ли она гладила Кэти, когда той было плохо?

– Должна признать, я чувствовала облегчение. Прости Господи, но так и было. Я чувствовала себя ужасно из-за того, что произошло. Бедная девочка. Она этого не заслуживала. И пару раз я даже думала сознаться. Просто прийти к Тесс Олкотт и рассказать правду. Но я не стала, потому что никто бы не понял, что это был несчастный случай. Никто бы этого не увидел. И меня бы наказали за случившееся. Но раз уж об этом зашло, разве меня не наказали уже достаточно?

Марта замолкает, как будто ждет, пока я соглашусь.

Я молчу.

– Я провела последние двадцать с лишним лет в полной уверенности, что я в безопасности, – говорит она. – Что Бог решил, что я достаточно настрадалась за одну жизнь. А потом вернулась ты. И нашла Петру. И я знала, что это только вопрос времени, когда правда наконец выйдет наружу.

Рука Марты останавливается на моей пояснице и остается там. Я напрягаюсь, боясь того, что сейчас произойдет.

– Я не могу этого допустить, Мэгги, – говорит она. – Я и так страдала. Гораздо больше, чем большинство. Я потеряла дочь и мужа в один и тот же день. Немногие люди в этом мире когда-либо познают такую боль. А я познала. Причем во всей красе. Прости меня, но я не буду больше страдать.

Одним резким, пугающим движением она переворачивает меня на спину. Я слишком слаба, чтобы бороться. Я просто тряпичная кукла в ее руках. Комната перестает крутиться настолько, что я замечаю подушку, прижатую к ее груди.

Марта прижимает подушку к моему лицу. Все резко потемнело. Мое дыхание, и без того тяжелое, почти пропадает полностью. Я хватаю ртом воздух, втягивая вместо него наволочку, ткань душит меня.

Она карабкается на меня сверху, увеличивая давление подушки. Я пытаюсь увернуться от нее, размахивая ногами. Но у меня не осталось сил. Волчьи ягоды украли их у меня. Большее, что я могу сделать – снова перевернуться на бок.

Это работает.

Марта теряет равновесие и падает с меня.

Я тоже падаю.

С кровати.

На пол.

Я делаю глубокий вдох благословенного воздуха, и адреналин бьет ключом, давая мне сил, чтобы начать ползти по полу. Я уже в дверях, когда Марта хватает меня за лодыжку и тянет обратно к кровати.

Я кричу и вытягиваю свободную ногу в безумном, отчаянном ударе. Моя нога ударяет Марту по лицу, и она тоже начинает кричать. Этот звук эхом отлетает от стен, когда я продолжаю бешено карабкаться по коридору.

Марта догоняет меня только на верхней ступеньке лестницы. Когда она снова цепляется за мою ногу, я ожидаю, что она продолжит тянуть меня в спальню. Вместо этого она поднимает ногу, переворачивая меня.

На какой-то момент весь дом переворачивается вверх дном.

Затем я на ступеньках.

Все еще переворачиваюсь.

А теперь кручусь.

А теперь отскакиваю.

Края ступенек врезаются мне в спину. Моя голова бьется о стену. Мои глаза распахиваются, чтобы увидеть размытые перила, проносящиеся мимо моего лица.

Когда все заканчивается, я лежу на спине у подножия лестницы. Высоко надо мной на верхней ступеньке лестницы стоит Марта, чуть наклонившись вперед, чтобы посмотреть, мертва ли я.

Я не мертва.

Но я правда думаю, что умираю.

Яркий свет образуется на вершине лестницы, ослепляя своей силой. Такой яркий, что я морщусь и зажмуриваюсь. Прищурившись, я вижу кого-то в этом сиянии – молодую девушку прямо за спиной Марты, нависшую над ее плечом.

Она похожа на Петру Дитмер.

Все еще шестнадцатилетняя и красивая, она сияет с улыбкой глубокого удовлетворения.

Этот свет пропадает в мгновение ока. Уж точно недостаточно долго, чтобы понять, действительно ли свечение было Петрой или просто уловкой моего отравленного разума.

Я знаю лишь то, что прямо перед тем, как свет меркнет, Марта Карвер бросается вперед, как будто ее столкнули. Она падает вниз по ступенькам, ее кости хрустят, как ветки. Когда она приземляется, раздается последний щелчок – громкий треск ее шеи, который я ощущаю всеми костями.

Ее тело покоится в футе от моего, голова изогнута, как резиновая игрушка.

Тогда-то я и понимаю, что она мертва.

А я нет.

И что все наконец-то закончилось.

Я поворачиваю голову, глядя наверх, мой взгляд мечется по лестнице, с который мы обе только что свалились.

И тогда я вижу, как кто-то стоит на верхней ступеньке.

Этот человек и толкнул Марту к ее смерти.

Это не Петра, как я сначала подумала.

Это ее мама.

Эльза Дитмер смотрит на меня, ее глаза дикие и взволнованные. Очевидно, что она точно знает, где она, что сделала и, после двадцати пяти длинных лет, что случилось с ее дочерью.

Эпилог

Вермонт прекрасен в октябре. Сплошное лазурное небо, огненные листья и запах древесного дыма в воздухе. По утрам я люблю потягивать кофе на крыльце Бейнберри Холл и наслаждаться всем этим.

Это моя первая осень в Вермонте. Скорее всего, она будет и последней.

В доме почти не осталось работы. С помощью Элли я провела остаток лета и большую часть осени за ремонтом дома. Мой первоначальный план был послан к чертям. Вместо Викторианского гламура, который я себе представляла, я остановилась на современном стиле. Открытые комнаты, полы с ламинатом и все белое. Это казалось самым лучшим вариантом. Некоторые дома не заслуживают того, чтобы их истории сохранились.

Пока неясно, за сколько будет продан Бейнберри Холл, когда его внесут в список. Этот дом снова по всем новостям, и это не всегда хорошо в мире недвижимости.

Несмотря на то что повсюду распространилась информация о лживости Книги, и все это чтобы скрыть мои деяния, как считали мои родители, слухи о том, что в Бейнберри Холл водятся привидения, продолжаются. Люди также продолжают верить, что мой папа был прав, и Кертис Карвер не убивал свою дочь, а потом и себя. Вообще-то, все больше и больше растет подозрение, что это все сделала Марта, хотя улики на нее не указывают.

Все это привело к появлению упырей, которые частенько приезжали. Дело дошло до того, что шефу Олкотт пришлось снова поставить полицейскую машину у главных ворот. Я каждый вечер приношу полицейским кофе.

Но я больше не чувствую здесь опасности. Помогло и то, что я восстановила разрушенную часть стены, хотя только Дитмеры и Марта Карвер пробирались сюда таким образом. Я также замуровала потайной ход и установила самую современную систему домашней безопасности. Больше никаких бумажек, торчащих в дверях.

Что же касается шкафа, то я с радостью приложилась к нему кувалдой, наслаждаясь треском дерева, раздававшимся при каждом ударе. И все же я больше не сплю в этой комнате, а переехала в старую родительскую спальню.

Оказывается, Марта Карвер была не единственным человеком, который пробирался через этот шкаф, чтобы навещать меня ночью. Эльза Дитмер тоже так делала. Будучи лишь частично в сознании во время беседы с шефом Олкотт, она туманным окольным путем подтвердила, что входила в мою спальню по меньшей мере дважды, когда я была ребенком.

Только я звала ее совсем по-другому.

Мистер Тень.

Не призрак, а суеверная женщина, знавшая историю Бейнберри Холл, которая приходила по ночам, чтобы шепотом предупредить о том, что почти сбылось.

Ты тут умрешь.

Но теперь Эльза и ее дочь уехали. Альцгеймер миссис Дитмер, должно быть, стал хуже, и Ханна не справлялась, поэтому Эльзу поместили в лечебницу неподалеку от Манчестера. Ханна поехала с ней и сняла там однокомнатную квартиру, чтобы быть рядом.

До того как они уехали, моя мама извинилась перед Ханной, пока та без остановки курила и слушала. Когда мама закончила, Ханна просто сказала:

– Вы нанесли моей семье двадцать пять лет страданий. Это не исправит ни одно извинение.

Тогда я видела ее в последний раз, хотя до ее отъезда я замечала, как из Бейнберри Холл пропадает все больше и больше вещей, включая плюшевого мишку Петры, Бастера. Кроме него, все, что исчезло из дома, оказалось в интернет-магазинах. Благодаря возобновившемуся интересу к Бейнберри Холл и книге, многие вещи были проданы в пять раз дороже, чем их нормальная стоимость.

Дэйн тоже уехал.

Я зашла к нему в коттедж вскоре после того, как мы оба выписались из больницы. К его чести, он выслушал то, что я хотела сказать, позволив мне провести добрых десять минут на пороге его дома, пока я бормотала свои извинения.

Когда я закончила, он ничего не сказал. Он просто развернулся и закрыл дверь.

Спустя неделю он съехал.

Мне кажется очень ироничным то, что здесь осталась только я. Я, которая вообще не должна была возвращаться. Но меня удерживает здесь не только работа по дому. Я хочу остаться в Бартлби, пока не будут решены все юридические вопросы.

Это произойдет на следующей неделе, когда мою маму осудят за участие в сокрытии смерти Петры Дитмер.

Оказывается, то, что она сказала мне на кухне, было неправдой. Она могла помешать мне разрушить мою жизнь, признавшись в убийстве Петры Дитмер, что она и попыталась сделать сразу же после того, как оставила меня одну в Бейнберри Холл. Пока Марта Карвер потирала мне спину и рассказывала, как она случайно убила Петру, моя мама разговаривала с шефом Олкотт.

Выслушав ее рассказ, шеф полиции поехала ко мне домой, чтобы допросить и меня. Вместо этого она обнаружила Эльзу Дитмер, снова потерявшуюся в тумане болезни Альцгеймера в гостиной, а мы с Мартой растянулись перед лестницей.

Марта была мертва.

Я почти что последовала ее примеру.

После того как мне промыли желудок, восстановили кровообращение и перевязали сломанное запястье, я все рассказала шефу Олкотт. Я даже не утаила часть о том, что видела Петру Дитмер прямо в тот момент, когда Эльза столкнула Марту с лестницы, хотя все согласны, что у меня были галлюцинации.

Надеюсь, что нет.

Мне бы хотелось думать, что это дух Петры помог ее матери спасти мою жизнь.

Как только шеф Олкотт все поняла, пришло время официального признания моей мамы. В июле она признала себя виновной по одному пункту обвинения в сокрытии трупа. Теперь ее наказание решит судья. Хотя она и может получить до трех лет, ее адвокаты считают, что она в принципе сможет избежать тюремного заключения.

Когда я спрашиваю маму, не боится ли она попасть в тюрьму, она отвечает, что нет.

– Хотя мы считали, что поступали правильно, это не так, – сказала она мне вчера по телефону. – Я отсижу столько, сколько прикажет судья. Мне важно лишь то, что ты меня простила.

Так и есть.

Я простила ее, как только услышала, что она призналась в том, что мы обе считали моим преступлением. Я бы, конечно, не позволила ей пройти через это. Если бы я убила Петру, я бы призналась. Но тот факт, что мама была готова так собой пожертвовать, ясно давал понять, что я в ней ошибалась. Она не была монстром. Как и папа. Они просто два человека, попавших в невероятную ситуацию, которые были напуганы тем, что могло случиться с их дочерью.

Это не оправдывает того, что они сделали.

Но точно объясняет.

Как оказалось, все было ради меня. А насчет того, кто же это, я все еще пытаюсь это выяснить.

То, что наши отношения с мамой стали лучше, чем когда-либо – еще одна ирония. Она любит шутить, что надвигающийся тюремный срок – это все, что нужно, чтобы поладить. И все же я не могу не думать о том, что могло бы быть. Столько лет было потрачено впустую на сокрытие и ложь. А теперь мы можем только наверстать упущенное. Жаль только, что я не могу сделать то же самое с папой. Но я надеюсь, что он знает, где бы он сейчас ни был, что он тоже прощен.

В последние месяцы мама и Карл часто бывали в Бартлби из-за ее уголовного дела. И хотя теперь она вполне согласна провести день в Бейнберри Холл, она отказывается оставаться на ночь. Они с Карлом всегда снимают номер в «Двух соснах», что, по крайней мере на мой взгляд, хуже тюрьмы.

Когда их нет в городе, я ночами брожу по Бейнберри Холлу, размышляя обо всем, что произошло в этих стенах. Иногда я просто сижу и жду появления Петры. В отличие от всех остальных, я не думаю, что она была галлюцинацией, вызванной ядовитыми ягодами и приближающейся смертью.

Я верю, что она была реальна, и я бы хотела увидеть ее снова перед отъездом.

Я хочу ей сказать, что мне жаль, и поблагодарить ее за мое спасение.

Может, она и так это знает. Может, она наконец нашла покой.

Прямо сейчас я в кабинете на третьем этаже, стою у папиного письменного стола. Теперь здесь стоит только его старая пишущая машинка. Я провела несколько вечеров перед ней, мои пальцы спотыкались о клавиши, будто обсуждая, должна ли я на самом деле нажимать на них.

Сегодня вечером я решаю, что время пришло. То, что в моем интерьере нет никаких следов истории Бейнберри Холл, еще не означает, что я не буду ее рассказывать. На самом деле тот же издатель, который выпустил книгу много лет назад, уже связался со мной по поводу написания продолжения.

И сначала я отказалась, несмотря на предложенный внушительный аванс. Я дизайнер, а не писатель. Но теперь я думаю согласиться на их предложение. Не ради денег, хотя они помогут нам с Элли еще много лет развивать бизнес.

Я хочу это сделать, потому что мне кажется, что этого бы хотел папа.

В конце концов, я его дочь.

Поэтому сегодня я сижу перед пишущей машинкой, играюсь с клавишами и пишу то, что может быть, а может и не быть первым предложением того, что может стать, а может и не стать новой версией Книги.

У каждого дома есть своя история и свой секрет.

Благодарность

Каждая книга – это путешествие, которое начинается с зернышка идеи и заканчивается готовым продуктом, отражающим тяжелый труд десятков людей. Сюда входят все сотрудники издательства Dutton и Penguin Random House, особенно непревзойденная Майя Зив, которая с теплотой, поддержкой и острым редакторским взглядом проводит меня через каждую книгу. Особая благодарность Алексу Мерто и Крису Лину за то, что они продолжают дарить моим книгам обложки, которые просто не могут быть еще более прекрасно-жуткими.

Aevitas Creative Management, я шлю вам миллион благодарностей за моего настойчивого агента Мишель Брауэр, а также Челси Хеллер и Эрин Файлс, которые помогают моим книгам разлетаться по всему миру.

Особая благодарность Rodgers & Hammerstein Organization за то, что разрешили использовать слова песни «Тебе шестнадцать, но почти семнадцать». Мое сердце тоже поет от того, что я позволяю их песне плыть по залам моего призрачного творения.

Как всегда, спасибо Саре Даттон за то, что она была прекрасным первым читателем, который не пропускает ни слова, и семьям Риттер и Ливио за их неослабевающий энтузиазм и поддержку. И, наконец, я должен сказать гораздо больше, чем простое «спасибо», Майклу Ливио, который охотно сопровождал меня на каждом шагу этого путешествия. Все это для тебя. Всегда.

1

Baneberry (англ.) – воронец или волчья ягода, отсюда Бейнберри Холл.

Content

Райли Сейгер
Дом на краю темноты

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Эпилог

Благодарность

1