Валерий Тюпа

Горизонты исторической нарратологии

Люди по природе – рассказчики

Папа римский Франциск I

Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского научного фонда (грант № 20-18-00417)

Рецензенты:

доктор филологических наук, профессор Г. А. Жиличева (Новосибирский государственный педагогический университет);

доктор филологических наук, профессор Е. Ю. Козьмина (Уральский федеральный университет)

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© В. И. Тюпа, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

Введение

Нарративные практики представляют собой неисчислимое множество устных и письменных высказываний, сообщающих о больших и малых событиях социальной или интимой жизни. Это множество разнообразных рассказываний составляет предмет нарратологии, интенсивно развивающейся в последние десятилетия.

Знаменательно, что Папа римский Франциск I в 2020 году посвятил «теме повествования» специальное послание, в котором он, в частности, говорил о том, что рассказываемые людьми «истории оставляют на нас свой след; они формируют наши убеждения и наше поведение. Они помогают нам понять, кто мы такие».

В предлагаемой вниманию читателя книге хотелось бы попытаться взглянуть на данный предмет в исторической перспективе: общеизвестная процедура рассказывания не является неизменной, она хоть и неспешно, но постоянно эволюционирует, трансформируясь и разветвляясь на некоторые подмножества, отвечающие усложняющимся социокультурным потребностям человека.

Современная так называемая «пост-классическая» нарратология[1] далеко ушла не только от «доклассической» поэтики повествования, основы которой были заложены Кэте Фридеманн, но и от классической (структуралистской) «грамматики рассказывания» 1960-х гг., приобретшей свое общеизвестное теперь имя с легкой руки Цветана Тодорова. Особое место в разворачивании этого научного потенциала принадлежит работе О.М. Фрейденберг «Происхождение наррации», оконченной в 1945 г. Уже в 1970-е гг., начиная с «Фигур» Жерара Женетта, нарратология акцентирует коммуникативный аспект повествовательного текста (рассказывание неустранимо предполагает адресата[2]) и оборачивается теорией повествовательной коммуникации. Она органично вписывается в намеченное М.М. Бахтиным «металингвистическое» русло «изучения природы высказывания и многообразных жанровых форм высказываний в различных сферах человеческой деятельности»[3], перекликаясь с неориторическими изысканиями[4]. «Как бы мы не излагали историю, – писал Уэйн Бут, – тема риторики повествования остается универсальной»[5]. Весьма значимым при этом оказалось обращение профессиональных историков к нарратологически ориентированным размышлениям о своем предмете [6].

В контексте широкого научного поиска становится очевидным, что доля нарративных сообщений в человеческой культуре чрезвычайно велика и существенна. Возникает так называемый «нарратологический поворот» гуманитарного знания. Современная нарратология включает в круг своих интересов «произведения всех видов (не только словесные), передающие тем или иным образом изменения»[7] событийного характера.

Однако нарратологические увлечения способны размывать границы интересующей нас междисциплинарной сферы гуманитарного знания. Ни в коем случае не следует забывать, что границы эти существуют. Они образуются наличием иных, смежных регистров говорения и, соответственно, коммуникативных практик. Не менее важны для человеческой культуры множества высказываний перформативных, итеративно-описательных и аргументативных. Они, надо полагать, еще ожидают к себе столь же пристального внимания, какое уделяется ныне нарратологическим практикам.

Все нарратологические проблемы, обсуждающиеся преимущественно на материале художественного творчества (литература, кино), актуальны и за его пределами – везде, где имеет место излагание событий. Но в сфере художественного письма нарратологическая проблематика заявляет о себе наиболее ощутимо. Поэтому литературная нарратология приобрела столь высокую эвристическую значимость также и для историков, культурологов, психологов, философов. Именно она послужила базой для фундаментального труда Поля Рикёра «Temps et Recit» (1985), где было осуществлено философское обоснование «нарратологического поворота» и где речь идет о «родовых феноменах (событий, процессов, состояний)»[8].

И событийность, и процессуальность состоят в смене состояний, однако процессуальная или событийная природа такой смены принципиально различны. В составе нашего опыта различаются процессуальный опыт закономерного, повторяющегося и событийный опыт единичного, уникального. Нарративные практики рассказывания о случившемся суть механизмы формирования, хранения и ретрансляции событийного опыта присутствия человеческого «я» в мире. Таков предмет нарратологии.

В литературной критике последних двух веков порой очень остро ставилась и обсуждалась проблема «достоверности» литературных повествований. Современная нарратология вынуждает взглянуть на такого рода споры по-новому. Откуда критик, соотносящий литературный сюжет с «действительностью», знает, какова она, эта действительность «на самом деле»? Только из других свидетельств о «реальном» мире. В том числе и своих собственных. Но никто не может гарантировать, что его собственные свидетельства достовернее чужих. Реальный мир, о котором рассказывают, – это кантовская «вещь в себе». Если мы упрекаем чей-то нарратив в «недостоверности», это означает лишь то, что его содержание не укладывается в систему нашего событийного опыта. Всё не укладывающееся в сложившийся опыт, воздействует на нас двояко: оно может его развивать, обогащать, а может и подавлять, деконструировать. Здесь имеет место своего рода диалектика полюсов достоверности: не противоречащее моему опыту меня не заинтересует, не приобретет для меня событийного значения, а противоречащее может вызвать отторжение. Эта диалектика исторически подвижна, в разные эпохи соотношение названных полюсов различно.

В нынешнюю историческую эпоху крайне динамичного (и опасного, угрожающего) развития цивилизации событийная сторона человеческого опыта приобретает особую, повышенную актуальность. Это делает нарратологию фундаментальным направлением гуманитарных научных исследований, энергично развивающимся в XXI веке. В западной Европе активно функционирует Европейское нарратологическое сообщество (ENN), которое осуществляет международное взаимодействие нарратологов и координирует перспективные научные исследования в этой сфере[9]. В России данная область постигания человеческого опыта пока еще не получила столь широкого развития, хотя научное наследие М.М. Бахтина, Ю. М. Лотмана, В.Я. Проппа, Б.А. Успенского и некоторых других отечественных ученых активно используется мировой нарратологией.

Аналитика стратегий, тактик, техник и медиальных средств событийного рассказывания в его исторической динамике и социокультурной функциональности ведет к постижению ментальных оснований человеческой культуры и путей ее развития. Приобретая широкое эвристическое значение, актуальная нарратология становится «междисциплинарным проектом» (Дэвид Херман) общегуманитарного знания. Усматривая в нарративности специфически человеческий (животные им не обладают) способ не только внешней передачи, но и внутреннего формирования индивидуального опыта[10], нарратология мыслится как «исследование способов, посредством которых мы организуем нашу память, намерения, жизненные истории, идеи нашей “самости” или “персональной идентичности”»[11].

Нарратологическое осмысление человеческого бытия, зародившееся в области поэтики, вышло далеко за ее пределы – в сферы историографии и когнитивистики, публицистики и религиозной практики, рекламы, бизнеса и повседневного разговора, новостных, политических, юридических, психоаналитических, медицинских и иных форм институционального общения. Но в силу особой сложности и многообразия нарративных структур художественного письма литературоведческая нарратология по-прежнему остается флагманом и концептуальной базой такого рода исследований. По этой причине основным материалом в настоящей работе выступают литературные произведения.

Объект нарратологии – обширное культурное пространство, образуемое текстами, излагающими некоторые истории, а предмет ее постижения – коммуникативные стратегии и дискурсивные практики рассказывания историй. Ни литературная сюжетология, ни поэтика литературного повествования, ни теория литературных жанров, входя в состав нарратологии, не утрачивают ни своей специфики, ни своей актуальности. Напротив, богатый литературоведческий опыт, будучи экстраполирован на нехудожественные нарративные тексты, открывает перед их исследователями принципиально новые эвристические возможности.

В частности, наука о литературе способна внести в развитие нарратологии еще один существенный вклад, обогатив ее проблематикой и аналитическим инструментарием исторической поэтики.

В настоящее время нарратология пока еще крайне теоретична. Моника Флудерник имела веские основания говорить о «глубине пренебрежения диахронным подходом, преобладающего в нарратологии»[12], а ее прозвучавший в 2003 году призыв совершить «прорыв» в «захватывающе новую область исследований»[13](историко-нарратологических), многими западными нарратологами так и не был услышан (попытку Ирен де Йонг продвинуться в этом направлении[14] следует признать довольно робкой). К числу немногочисленных исключений принадлежат недавние фундаментальные труды Вольфа Шмида[15].

Как и вся западная гуманитаристика, нарратология выросла на многовековой почве средневековой схоластики и несет на себе ее родимое пятно. Это проявляется не только в схоластичности многих научных построений, но и, напротив, – иногда в революционарно безоглядных порывах к деконструкции. Отечественной научной традиции чуждо и то, и другое. Зато у нас имеется историческая поэтика как не эмпирическая, а теоретически рефлектируемая, концептуальная компаративистика, основанная в 19 в. А. Н. Веселовским и получившая интенсивное продолжение в России последних десятилетий 20 в. Она учит, что сущность любого гуманитарного феномена может быть раскрыта только в картине его развития. И учит строить исторически обоснованные теории.

Согласно основополагающему определению А.Н. Веселовского, компаративизм в специальном, не профанном его понимании – это «тот же исторический метод, только учащенный, повторенный в параллельных рядах, в видах достижения возможно более полного обобщения»[16]. Категория «параллельных исторических рядов» – поистине ключевая категория концептуальной компаративистики, указывающая одновременно на преемственность феноменов эволюционирующей культуры (предполагаемую понятием «ряда») и на их стадиальность (предполагаемую понятием исторического «параллелизма»). Методология Веселовского утвердила взаимодополнительность преемственности (учет «предания в акте личного творчества») и стадиальности (необходимость «встречного движения») как факторов культурного развития.

Исторической поэтике уже полтораста лет, но на Западе – в отличие от «формальной школы» и Бахтина – она практически не известна. Первоначальное знакомство немецкоязычной аудитории с «русской школой исторической поэтики» состоялось относительно недавно[17]. На английском и французском языках аналогичных изданий не существует, крайне редко переводились и труды Веселовского. Отчасти по этой причине, как мне представляется, разработка диахронического аспекта современной нарратологии находится все еще на начальной стадии (в 2019 году под руководством Вольфа Шмида, Джона Пира и Петера Хюна стартовала разработка общеевропейского коллективного проекта «Диахронической нарратологии»).

Книга, предлагаемая вниманию читателя, эпистемологически ориентирована на историческую поэтику. В частности, особое внимание здесь уделено генезису нарративных практик, в значительной степени определяющих сознание современного человека, а заключительная глава специально посвящена наиболее архаичной форме нарративности, продолжающей и в наше время занимать ведущее место в современной коммуникативной культуре. В целях ослабления жесткой нарратологической теоретичности немалое количество страниц посвящено практическому анализу литературных текстов в заявленном ключе.

Систематическое обсуждение возможных контуров «исторической нарратологии» является, насколько мне известно, первым опытом такого рода. До построения фундаментального здания поноценной исторической нарратологии путь, разумеется, весьма не близкий, но это не причина от него отказываться. Автор хотел бы осуществить первоначальный шаг на этом пути.

Событийный опыт

Многообразие человеческого опыта достаточно очевидно разделяется на процессуальный опыт узнаваемого повторения (ситуаций, времен года, времени суток, социальных ритуалов) и опыт событийный. В самом общем виде «термин «событие» означает нечто внеочередное, неожиданное, нетривиальное»[18], а нарративные практики состоят в освоении такого рода (событийных) изменений бытия, именуемых обычно «историями».

Первоначально у первобытного человека, как и у современного ребенка, формируется лишь прецедентный («итеративный», по слову Жерара Женетта) опыт повторений. Все неожиданное, незнаемое, беспрецедентное тревожит, повергает в трепет, приобретая статус «события».

Бесчисленные рассказывания, сопровождающие воспитание ребенка, формируют в его сознании новую область опыта – сферу событийной единственности протекающей жизни. Без освоения событийности как формы бытия, отличной от повторяющихся процессов, невозможно дальнейшее ментальное развитие субъекта жизни, которое постепенно формирует его индивидуальную, вне-родовую идентичность. Ведь каждый из нас представляет собой событие в исторической жизни человечества. Как замечает Игорь П. Смирнов, «событийность имманентна любому человеку»[19].

Итак, базовое нарратологическая понятие – событийность бытия. По определению одного из наиболее авторитетных европейских нарратологов современная нарратология «основывается на концепции нарративности как событийности»[20]. В то же время среди воззрений на категорию «события» имеются немалые теоретические разночтения.

Стремясь дать событию объективные характеристики, позволяющие определять меру событийности, помимо «фактичности» (что-то действительно произошло, а не привиделось) и «результативности» (наличная ситуация действительно изменилась) Вольф Шмид выдвигает признаки «релевантности» (существенной значимости для «фиктивного мира повествования»), «непредсказуемости», «необратимости», а также «неповторяемости» (однократности)[21].

Такое обилие характеристик представляется избыточным. Согласно простой и точной мысли Ю.Н. Тынянова, сущность явления постигается не в нагнетаемом максимуме его признаков, а в неэлиминируемом их минимуме. Но главное – приведенный перечень не затрагивает вопроса о том, кому, чьему сознанию мы доверяем верификацию «существенности» и т. п. ценностных характеристик. Компенсируя эту недостаточность, современная нарратология уделяет пристальное внимание категории «точки зрения», но по большей части в отрыве от «событийности».

Между тем это неразделимые аспекты нашего событийного опыта. Основательница нарратологии Кэте Фридеманн еще в 1910 году рассуждала о том, что эпическое повествование убедительно подтверждает «принятое кантовской философией гносеологическое предположение, что мы постигаем мир не таким, каким он существует сам по себе, а таким, каким он прошел через посредство некоего созерцающего ума»[22]. Данный аспект также необходимо учитывать в теоретической модели события. Историческое прошлое не существует «само по себе», оно формируется нарративными свидетельствами о событиях, из которых оно складывается. Нарративно не освоенное остается внесобытийным участком космического процесса.

При всей разноголосице подходов к феномену событийности категорически «неэлиминируемыми» (Тынянов), то есть сущностными характеристиками события представляются следующие:

а) сингулярность – единственность, однократность, беспрецедентная выделенность некоторой конфигурации фактов из природной необходимости или социальной ритуальности. Повторяющееся действие или положение дел перестает восприниматься событийно и мыслится закономерным «шагом» природного, социального или ментального процесса;

б) фронтальность – отграниченность (наличие начала и конца) рассказываемого отрезка жизни, который при изложении в свою очередь членится на эпизоды и еще более дробные фрагменты. Стирая границы между эпизодами, повествуемое событие можно свести к одному эпизоду более обширного события, но при устранении эпизодизации исчезает и событийность излагаемых фактов. Свойство фрактальности составляет принципиальную особенность нарративного текста, свидетельствующего о значимости рассказываемого и его нерастворимости в потоке бытия;

в) интенциональность – неотделимость события от сознания, поскольку, согласно парадоксальной мысли М.М. Бахтина, «главное действующее лицо события – свидетель и судия», в сознании которого актуализируется смыслосообразность происшедшего. Этим сознанием и устанавливается мера сингулярно-фрактальной выделенности происшествия, достаточная для обретения им статуса события.

Любое состояние бытия может приобрести статус факта, если будет зафиксировано и тем самым условно вычленено из процесса. Состояние является субстратом факта: без наличного, наблюдаемого состояния чего-либо присутствующего в мире не может быть и факта. Но собственно о «факте» нет возможности говорить или мыслить без фиксирующего это состояние текста.

Процессуальная цепь бытия онтологически континуальна. Дискретные факты в ней обнаруживаются только вследствие вмешательства языка, текстопорождающей деятельности, дискурсии. Без дискурсивной артикуляции (текстуального освоения сознанием) «фактов» в человеческом смысле слова не существует. Факт есть не что иное, как референтная функция дискурса – высказывания о нем.

При этом одно и то же происшествие, привычное для одного сознания (взрослого, например), может предстать беспрецедентным и потрясающим для другого сознания (детского). То, что не имеет начала и конца, не является событием, но любое происшествие, если не причинно-следственными, то хотя бы временными отношениями, неразрывно связано со всеми предыдущими и всеми последующими происшествиями. Чтобы рассказать о событии, необходимо положить ему начало и конец, придать ему фрактальность, разворачивая в цепь эпизодов или хотя бы в сценарную цепочку кадров ментального видения. Любое рассказывание – это ментальный акт ценностной природы.

Бахтин мыслил категорию события этимологически: как событие, взаимодействие, встречу двух реальностей. При этом, по крайней мере, одна из этих реальностей – ментальная реальность человеческого сознания. «Точка встречи предмета и сознания», которая «стояла в центре внимания» Бахтина справедливо мыслится его комментатором как «один из наиболее значимых» аспектов современной нарратологии[23].

«С появлением сознания в мире, – писал Бахтин, – событие бытия […] становится совершенно другим, потому что на сцену земного бытия выходит новое и главное действующее лицо события – свидетель и судия. И солнце, оставаясь физически тем же самым, стало другим, потому что стало осознаваться […] отразилось в сознании другого (свидетеля и судии): этим оно в корне изменилось, обогатилось, преобразилось» [6, 396].

Бахтинское «событие» интенционально, его событийный статус зависит от ценностной направленности (интенции) сознания, которая «не может изменить бытие, так сказать, материально […] она может изменить только смысл бытия (признать, оправдать и т. п.), это – свобода свидетеля и судии. Она выражается в слове. Истина, правда присущи не самому бытию, а только бытию познанному и изреченному» [6, 396–397, выделено Бахтиным – В.Т.].

В этих положениях, в сущности говоря, сформулирована философская база нарратологии. Подобно истине событийность также не является «натуральным» качеством происходящего вокруг нас. Возникновение или исчезновение материков на планете Земля – столь же естественные процессы, как замерзание или таяние льда при соответствующей температуре. Но рассказ об этих процессах в учебнике (с присвоением древнейшим материкам собственных имен) представляет их нам как доисторические события.

Специфика нарративного дискурса – в отличие от стенограммы или лапидарной хроники – состоит именно в том, что он наделяет факт или некоторую совокупность фактов статусом событйности. Никакой природный катаклизм или социальный казус вне соотнесенности с нарративной интенцией (повествовательной установкой) сознания пока еще не является событием. Чтобы стать таковым, ему необходимо обрести статус не только зафиксированного, но и смыслосообразного факта.

Иначе говоря, событием является факт, обладающий собственным значением в меру того, насколько и в какую сторону он отличается от всех прочих, не реализовавшихся в данный момент возможностей. В силу своей смыслосообразности событие, так сказать, внутренне (имманентно) адресовано некоторой потенциально возможной ментальности, способной осмыслить его, по выражению Луиса Минка, как «интеллигибельную конфигурацию отношений»[24].

Эта скрытая адресованность события вытекает из его неизбежной текстуальной оформленности (хотя бы внутренней речью «свидетеля и судии»). А всякий текст – если не эксплицитно, то, по крайней мере, имплицитно – аксиологичен, он вольно или невольно манифестирует некую систему ценностей. Для событийного статуса излагаемых фактов это принципиально, поскольку, как отмечает В. Шмид, «изменения, являющиеся тривиальными по внутритекстовой аксиологии, события не основывают»[25].

Событийность являет собой социокультурный феномен человеческой жизни, а именно: особый (нарративный) способ отношения человеческого сознания к бытию – способ, альтернативный процессуальности (в частности, ритуальности). Событие – это нарративный статус некоторого отрезка жизни в нашем опыте. Ибо без нарративной (сингулярно-фрактальной) оформленности со стороны сознания, созерцая непрерывный поток происходящего вокруг нас, ни о каких событиях невозможно помыслить.

Можно сказать, что событие есть «со-бытие» (онтологическое сопряжение) того, что происходит, и того, кто свидетельствует об этом. И притом свидетельствует для кого-то: рассказывать самому себе невозможно. Готовясь рассказать нечто, мы начинаем мысленно «просматривать» референтную сторону своего будущего сообщения, но в этом просматривании уже неизбежно будет присутствовать воображаемый или просто потенциальный адресат.

Поэтому интенцинальность события отнюдь не означает его субъективности. Смысл интерсубъективен. Он не есть субъективная значимость, навязанная факту, «смысл всегда отвечает на какие-то вопросы. То, что ни на что не отвечает, представляется нам бессмысленным»[26]. Поэтому смысл для своей актуализации нуждается в вопрошающем, он реализуется только в присутствии субъекта. Со стороны же субъекта, говоря словами Бахтина, «имеет место приобщение» к событию как «ценностно-смысловому моменту» бытия[27]. Наррация и есть активно-коммуникативное (текстопорождающее) приобщение к излагаемому референтному событию – приобщение в форме «нарративного понимания» (Рикёр).

Природа события, стало быть, не объективна и не субъективна, она – интерсубъективна. Это означает: то, что мы именуем «событием», имеет смысл (квант событийного опыта), который одно человеческое сознание может раскрыть другому сознанию. «Концепция нарративности как событийности» (Шмид) состоит в том, что социокультурную значимость речевых практик рассказывания определяет ценностный акт наделения чего-либо происходящего нарративным статусом события.

Так, в «Даме с собачкой» А.П. Чехова супружеская измена для Гурова не событийна, поскольку совершалась им неоднократно, сформировав основательный опыт адюльтерных отношений, позволяющий ему классифицировать женщин. Тогда как Анна Сергеевна к тому, что произошло, отнеслась как-то особенно, очень серьезно. В ее кругозоре с ней произошло нечто непоправимо событийное: …и вот я стала пошлой, дрянной женщиной, которую всякий может презирать. Повествователь же в этой ситуации поначалу остается нейтральным свидетелем разности двух встретившихся кругозоров.

Однако в Москве Гурову открывается уникальность его встречи с Анной Сергеевной. На основании прошлого опыта он ожидал, что она покроется в памяти туманом и только изредка будет сниться с трогательной улыбкой. Но Анна Сергеевна не снилась ему, а шла за ним всюду, как тень […] Закрывши глаза, он видел ее как живую, и она казалась красивее, моложе, нежнее, чем была; и сам он казался себе лучше, чем был тогда, в Ялте.

В последних словах интенциональность повествователя едва ощутимо, но несомненно активизируется: это уже не только «свидетель», но и «судия», поскольку поле его сознания шире, он соотносит прошлого и настоящего Гурова так, как это невозможно изнутри сознания самого героя.

Сближение с Анной Сергеевной начинает приобретать теперь и для Гурова событийный статус, активируя нарративную потребность: И уже томило сильное желание поделиться с кем-нибудь своими воспоминаниями. Чехов улавливает в существовании героя зарождение нарративной потребности как феномена общечеловеческой ментальности. Рассказать означает придать отрезку жизни (в данном случае интимной) событийную ценность. Однако о чем говорить?[…]Разве было что-нибудь красивое, поэтическое, или поучительное, или просто интересное в его отношениях к Анне Сергеевне?

Сформулирована, можно сказать, центральная нарратологическая проблема: что позволяет нам рассказывать? каковы базовые условия событийности как социокультурного феномена, как гуманизирующего фактора, в отсутствие которого жизнь человека сводится к природному существованию?

Слабая попытка Гурова все же рассказать свою историю любви и тем самым придать своему существованию статус полноценной человеческой жизни оказывается неудачной и завершается личностным кризисом «я», которому его жизнь открывается вдруг как какая-то чепуха. На протяжении рассказа это первое действительное событие в жизни Гурова – ментальное событие духовного кризиса. Таков вообще наиболее распространенный род событийности в зрелой прозе Чехова.

Всякое событие фрактально. Средствами рассказывания оно не только отграничено от дособытийного и постсобытийного состояний, но – в зависимости от нарративной «оптики», от пристальности свидетельского воззрения – членится на микрособытийные эпизоды. В третьей главе «Дамы с собачкой» это обмен репликами в Докторском клубе, бессонная ночь, приезд в город С. и т. д. вплоть до разговора с Анной Сергеевной в театре.

Центральный пункт кризисного преображения героя отмечен неброской риторической фигурой (эллипсис): у него вдруг забилось сердце, – словно ранее он был мертвецом. Анна Сергеевна, опережая Гурова, полюбившая как следует, по-настоящему еще в Ялте, уже там жаловалась, что у нее тревожно бьется сердце, не давая уснуть. О сердце Гурова никаких упоминаний не было. И вот оно вдруг забилось, вскоре в театре сердце у него сжалось, а во время хождения с Анной Сергеевной по театральным коридорам и лестницам у него уже сильно билось сердце.

До этого происшествия Гуров вполне принадлежал бессобы-тийно-безжизненному существованию (Что за бестолковые ночи, какие неинтересные, незаметные дни! Неистовая игра в карты, обжорство, пьянство, постоянные разговоры все об одном […]] точно сидишь в сумасшедшем доме или в арестантских ротах) и много спал (сон в данном произведении являет собой мифопоэтический образ смерти: спящий город со своими кипарисами имел совсем мертвый вид, шум моря говорил о вечном сне, какой ожидает нас). По сути дела нам рассказали о воскресении душевно полумертвого человека. Такова природа сюжетного события в «Даме с собачкой».

Событийность этого внутреннего происшествия удостоверяется повествователем, который при этом не отмежевывается от кругозора героя: когда Гуров взглянул на нее, то сердце у него сжалось, и он понял ясно, что для него теперь на всем свете нет ближе, дороже и важнее человека.

Так у пошлого обывателя, годами существовавшего по инерции (бессобытийно), образовались две жизни: одна явная […] и другая – протекавшая тайно. При этом все, что было для него важно, интересно, необходимо, в чем он был искренен и не обманывал себя, что составляло зерно его жизни, происходило тайно от других, составляя его личную тайну. Но зато в этой тайной жизни наступает сопряжение двух ранее разобщенных кругозоров:

Анна Сергеевна и он любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга […] и чувствовали, что эта их любовь изменила их обоих.

В этом «изменении состояния» (Шмид) и состоит событийность данного рассказа. Внешнее, практическое разрешение ситуации, столь важное для героев (Как освободиться от этих невыносимых пут?), для повествователя остается за пределами его ценностного кругозора, порождая открытый финал произведения. Смысл рассказанного не в том, сумеет ли Гуров развестись с нелюбимой женой, а в неожиданно разверзающейся возможности позитивного личностного перерождения пошлого обывателя: никогда не поздно стать полноценным человеком.

Разумеется, в прозе Чехова помимо распространенной у него ментальной (интроспективной) событийности немало и событий фактуальных (инспективных), подлежащих внешнему наблюдению и фиксации. Но даже смерть – простейший пример фактической, казалось бы, событийности – не обязательно актуализируется повествователем в качестве события. Так, в «Смерти чиновника» или в «Человеке в футляре» прекращение жизни героя оказывается всего лишь закономерным следствием его внутренней, личностной безжизненности и не обретает событийного статуса.

Иное дело – смерть главного героя в «Архиерее», повествующем о чуде (сверхсобытии) воскресения умирающего человека, который свободен теперь, как птица. Парадоксальное событие здесь состоит в своего рода инверсивном преображении владыки Петра – в простого, обыкновенного человека Павла.

В отличие от классиков художественной нарративности Чехов поистине «проблематизирует событийность» (Шмид). У чеховских событий имеется существенная специфика: нередко это латентные события, неявные, неочевидные, требующие проницательности адресата. Таково, по мысли Н.Д. Тамарченко, ключевое латентное событие в повести «Черный монах» – «внутреннее согласие на разрыв с другими людьми»[28]. Повествования Чехова вообще занимают особое место в истории формирования общечеловеческого событийного опыта.

Событийный опыт не просто накапливается. Он исторически трансформируется, что запечатлевается в пробах его осмысления.

Первоначальная попытка дефиниции событийности принадлежит Гегелю, в размышлениях об античной эпике предлагавшему «установить различие между тем, что просто происходит, и определенным действием, которое в эпическом произведении принимает форму события». По Гегелю происшествием можно назвать «любое внешнее изменение в облике и явлении того, что существует», тогда как событие есть «нечто большее, а именно исполнение намеченной цели», вследствие чего открывается «цельный внутри себя мир, в совокупном круге которого движется действие»[29].

Согласно мысли Ю.М. Лотмана, событие есть нечто иное. Это «пересечение запрещающей границы», «нарушение некоторого запрета, факт, который имел место, хотя не должен был его иметь»[30]. Такое определение совершенно не случайно возникает в контексте рассуждений о средневековой хронике. Однако по отношению к иным текстам оно представляется излишне жестким.

Н.Д. Тамарченко, исходя из опыта романного письма, расширяет гегелевское понятие событийности, исключавшее из этой категории «то, что просто происходит»[31]. Он определяет событие как «изменение в сюжетной ситуации […] в виде замены или преобразования условий для персонажа – в результате ли его (персонажа – В.Т) собственной активности (путешествие, новая оценка мира) или “активности” обстоятельств (биологические изменения, действия антагонистов, природные или исторические перемены)»[32]. Столь широкое понимание событийности соотносимо с авантюрной картиной мира, где на передний план выходит фактор непредсказуемости, беспрецедентности, того или иного рода «новизны».

Наконец, согласно наиболее мягкому определению Поля Рикёра, «событие – это то, что могло произойти по-другому»[33]. Такая характеристика событийности отсылает нас к опыту новейшей литературы, к нелинейной, вероятностной картине мира, теоретически осмысленной в синергетике.

Событийность того, что может претендовать на статус события, удостоверяется или, напротив, дезавуируется тем, как это излагается. В частности, местом, отводимым произошедшему в порядке событий, именуемому в современной нарратологии историей.

Нарратологическую «историю» порой отождествляют с «фабулой». Это не вполне правомерно. Русской формальной школой фабула мыслилась преимущественно как некий объективно существовавший жизненный материал для сюжетосложения. Нарративная история не такова.

Говоря в самом общем значении, история – это время человеческого присутствия в мировой жизни, то есть время, обладающее смыслом, а потому подлежащее интерпретации, которая представляет собой ни что иное как диалогическое понимание. Любая интерпретация (в частности, нарративная) имеет двоякую направленность: не только на интерпретируемый объект, но и на действительного или потенциального адресата. Ибо смысл не существует вне сознания, однако он и не сводится к чьей-нибудь субъективной значимости. Смысл (со-мысль) интерсубъективен. Это то, что объединяет нескольких (минимум двух) или многих мыслящих субъектов.

Соответственно нарративное (повествуемое) содержание не существует ни объективно (вне сознания), ни субъективно (внутри сознания), оно интерсубъективно и пребывает между сознаниями в качестве смысла. Репрезентация какой-либо истории (в отличие от хронологической фиксации цепочки эмпирических фактов) не сводится к информации, сообщаемой повествователем. Информативность повествуемой истории принципиально неотделима ни от ее ценностной интерпретации со стороны повествующего, ни от его иллокутивной интенции – внутренней установки на результативность данного рассказывания в данной коммуникативной ситуации.

Вследствие смысловой природы истории, как замечает Хейден Уайт, мы неизбежно вынуждены «выбирать между конкурирующими интерпретативными стратегиями при любой попытке рефлексии над историей-в-целом»[34]. Иначе говоря, единственную, абсолютно правильную Историю человечества написать невозможно. Но возможно это сделать лучше или хуже, дальше или ближе по отношению к подлинному смыслу человеческого присутствия во Вселенной.

Человек как ключевой фактор истории – феномен амбивалентный. Он есть одновременно: а) закономерное явление природы и б) свободное (самоопределяющееся в своей индивидуальности) явление духа. Вследствие этой двойственности методологическое поле «конкурирующих интерпретативных стратегий» историзма располагается между двумя полярными доктринами: доктриной событийности (история есть казусная цепь необратимых и непредсказуемых событий) и доктриной процессуальности (история есть непреложный в своей закономерности процесс развития).

При этом, как выясняется при участии синергетики, онтологическая характеристика самой исторической реальности состоит во взаимодополнительности процессуального и событийного аспектов бытия. То же самое следует сказать и о каждом малом «кванте» нашего исторического опыта: всякий год, месяц, день, даже час нашего присутствия в мире отчасти процессуально прогнозируем, отчасти событийно уникален. Такая взаимодополнительность аналогична взаимодополнительности физической. В онтологической глубине физической реальности, как стало известно лишь в ХХ веке, по мере убывания корпускулярных свойств микрочастицы у нее возрастают свойства волновые, и – наоборот. При этом доминирование той или другой стороны зависит не только от объективных условий, но и от позиции наблюдателя, хотя ни одна из них не может быть вполне исключена из рассмотрения.

Нарративные практики, как говорилось выше, базируются на событийности человеческого опыта. При этом они двоякособытийны: помимо рассказываемого – референтного – события в состав нарративного акта, как впервые было отмечено Бахтиным, входит коммуникативное «событие самого рассказывания»[35]. Нарративная природа высказывания состоит в связывании двух событий – референтного (поведываемого, свидетельствуемого) и коммуникативного (само свидетельствование как событие) – в единство художественного, религиозного, научного или публицистического произведения. Раздвоение событийности на референтную и коммуникативную можно признать общим место современной нарратологии, но соотношение этих аспектов исторически изменчиво.

Коммуникативное событие рассказывания состоит не только в привлечении к участию в нем адресата, но и в преобразовании референтного события в нарративную историю. Последняя шире события в строгом значении этого термина. В состав истории может входить весьма протяженная цепь событий (в значительной степени это будет зависеть от меры фрактальности излагания истории), при этом в нее входит целый шлейф дособытийных и после-событийных обстоятельств, а также привходящих процессуальных моментов, подлежащих итеративному изложению. Без такого рода «шлейфа» нарративный текст обычно не может обойтись.

Что касается «большой» Истории народов и человечества, то историческая наука обычно стремится выявить в ней процессуальный фундамент закономерных изменений, подлежащий освещению итеративному и экзегетическому (объяснительному). Однако полная денарративизация исторического знания, к чему стремилась знаменитая школа «Анналов», оказалась невыполнимой задачей. Даже из научной историографии, не говоря о художественной и иных нарративных практиках, невозможно вполне устранить отвергавшуюся основателями «Анналов» «пену событийности».

В области же литературы, исходя из того, что термин «история» «обозначает содержание нарратива», Вольф Шмид задается вопросом: «каково отношение между изменением ситуации (событием – В.Т.) и историей? Сколько изменений состояния требует последовательность, чтобы стать историей? Количественно определять различие между историей и изменением состояния невозможно – история может состоять лишь из одного изменения. Различие существует на структурном уровне – изменения состояния являются частью истории. История содержит наряду с изображенными изменениями, т. е. динамическими элементами, элементы статические, например, состояния сами по себе, исходные и конечные, агентов и пасиентов, и обстановку»[36].

К перечисленному ведущим европейским нарратологом необходимо присоединить еще одно – смысловое измерение. Бессмысленное происшествие не является событием и не может быть рассказано – только описано (с позиции непричастного наблюдателя, каким нередко становится ребенок относительно непостижимых для него событий взрослой жизни). А для осмысления происходящего требуется определенный контекст: соположение ряда событийных происшествий (предшествовавших, последовавших, параллельных) и некоторого внесобытийного фона. Любая история может быть рассказана лишь в том случае, если она служит репрезентацией минимально необходимого для этого событийного контекста.

Наконец, неотъемлемыми параметрами истории являются начало и конец, выхватывающие ее из нарративно неосмысленного потока остальной жизни. Жизнь продолжается, однако данная история с ее автономным смыслом заканчивается.

Разумеется, история по тем или иным причинам может остаться недосказанной. Однако ощутимый эффект обрыва повествования (финал «Евгения Онегина», например) как раз маркирует неустранимость позиций начала (начальные эпизоды истории тоже могут элиминироваться) и конца, функционирующих порой в качестве «минус-позиций». Таковы «открытые финалы» зрелых чеховских рассказов. В частности, едва ли не самого знаменитого из них – «Студент».

История о небольшом происшествии с будущим священником в одну из Страстных пятниц самим ее героем соотносится с национальной и мировой историей. Первоначально событийность, а стало быть, и сама историчность течения времени студентом отрицается: точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре, […], и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше. Но после беседы с вдовами Ивану Великопольскому открывается, что прошлое связано с настоящим неразрывною цепью событий, что правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни.

Между начальным и конечным состояниями героя этой малой житейской истории располагается коммуникативное событие рассказывания им евангельской истории об отступничестве апостола Петра. В современной нарратологии такого рода удвоение коммуникативной ситуации (рассказ в рассказе) широко обсуждается под именем «нарративной фигуры mise en abyme», или нарративной редупликации[37]. Такого рода удвоение позволяет нам пристальнее вглядеться в нарративную практику формирования историй.

Обратим внимание на то, что даже бесспорное, казалось бы, событие христианской историографии сначала предстает не в событийном, а в ритуальном (процессуальном) статусе: Небось, была на двенадцати евангелиях? Для того, чтобы канонический текст ожил и стал носителем истории о Петре, необходимо было вмешательство студента, развернувшего происшедшее в динамике собственного повествования и наделившего его особенной «обстановкой»: В евангелии сказано: «И исшед вон, плакася горько». Воображаю тихий-тихий, темный-темный сад, и в тишине едва слышатся глухие рыдания…

Иначе говоря, на горизонте рецептивного сознания заслушавшихся старух Иван наделяет предмет своего интенционального внимания фрактальностью и сингулярностью, чем и достигается его осмысленность. В этой необходимости адресата и состоит интерсубъективная природа событийности. При этом пересказ евангельского сюжета приобретает событийный статус внутреннего преображения и самого героя.

Благодаря рецептивному соучастию слушательниц, удостоверяющему событийность перехода от тоски и ужаса к радости, этот переход не остается латентным. Вопреки неизменности внешней обстановки он мотивирован нежданным приобщением короткой еще жизни будущего священника к большой Истории: он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой.

Данное коммуникативное событие происходит вследствие сопряжения событийного опыта героя-Петра, рассказчика-студента и его слушательниц: Точно так же в холодную ночь грелся у костра апостол Петр. Говорящему, мучимому голодом, тоской и тревожным ощущением, что внезапно наступивший холод нарушил во всем порядок и согласие, становится внятным внутреннее бытие Петра – не как апостола, но как отчаявшегося и усталого человека: Петр, изнеможенный, замученный тоской и тревогой, понимаешь ли, не выспавшийся, предчувствуя, что вот-вот на земле произойдет что-то ужасное, шел вслед. И тогда оказывается, что не только студент ситуативно подобен греющемуся апостолу, но и апостол подобен рассказывающему о нем человеку: С ними около костра стоял Петр и тоже грелся, как вот я теперь. Однако рассказчик не ограничивается такого рода самоуподоблением. Он вовлекает собеседницу в переживание событийного опыта девятнадцативековой давности: Значит, и тогда было холодно. Ах, какая это была страшная ночь, бабушка! Если первая из этих двух фраз объединяет говорящего и слушающих, то вторая звучит как бы из уст очевидца или даже участника тех событий, словно из уст самого апостола, открывшегося студенту в своей человечности.

Мы имеем дело с очевидной редупликацией: студент Иван, сопрягая свое существование с переживаниями апостола Петра, подобно апостолу постигает провидческую правоту Христа. Именно эта правота (правда и красота) наделяет историю – большую общечеловеческую и приобщенную к ней малую – смыслом (завершающее слово чеховского текста). Чеховский повествователь вовлекает нас (читателей) в событие прозрения героя тем же, можно сказать, путем, каким сам герой приобщал вдов к евангельскому событию.

В книге 1998 года Вольф Шмид отвергает событийность чеховского «Студента», сомневаясь в необратимости происходящей в душе героя перемены: «Конечная эйфория студента не может быть постоянной. Его мнимое постижение не будет необратимым»[38]. Однако подобное рассуждение нарратологически неправомерно, поскольку выводит осмысление рассказанного за границы нарративной истории, как если бы персонажи существовали в реальной, донарративной действительности. Тогда как впоследствии в своей «Нарратологии» Шмид справедливо настаивает: нарративная история – это уже «результат смыслопорождающего отбора элементов из происшествий, превращающего бесконечность происшествий в ограниченную, значимую формацию»[39].

Смыслопорождающая «значимая формация» рассказанной истории такова, что перемена настроения приобретает событийную значимость: И радость вдруг заволновалась в его душе, и он даже остановился на минуту, чтобы перевести дух. Радость жизни, сменившая первоначальное уныние, в пределах этой малой истории (событийность – категория не количественная, а качественная) оказывается точкой самоактуализации личности героя.

При этом начало и конец истории поляризованы в своей пессимистической и оптимистической тональностях, как Страстная пятница и ожидание Пасхального воскресенья. Даже повторы ударных гласных принимают участие в этой поляризации. Повествование в первом абзаце артикуляционно окрашено повторами отчетливо ощутимой не только в ударном положении фонемы У – словно бы отзвуками одинокого жалобного гУдения, издаваемого чем-то живым: гУдело, точно дУло в пУстУЮ бУтылкУ; по лУжам потянУлись ледяные иглы; в лесУ неУЮтно, глУхо и нелЮдимо… Заметивший данный повтор Шмид писал: «пустая бутылка, этот подчеркиваемый звуковым повтором начальный мотив, указывает на несостоявшееся событие»[40]. Этому легко возразить, обратив внимание на то, что заключительный абзац озвучен как раз повторами ударной А (из слова «радость»): прАвда и красотА […] всегдА составляли глАвное; слАдкое ожидАние счАстья, неведомого, таинственного счАстья, овладевАло им мАло-помАлу…

Такого рода смысловые отношения не привносятся в художественные тексты в качестве их «идей», а устанавливаются ни чем иным, как процедурой наррации – особого рода деятельности, формирующей и ретранслирующей наш событийный опыт присутствия в мире.

Следует подчеркнуть, что нарратологии ни в коем случае не следует утрачивать четкого представления о границах этой деятельности: «нарратология без берегов» эвристически непродуктивна. Для понимания сущности любого явления крайне важно осознание того, чем оно не является. Вне предмета нарратологии остаются тексты, референтное содержание которых в интенциональном акте дискуссии не наделяется статусом события.

Таковы, в частности, перформативные высказывания, которые, будучи непосредственными речевыми действиями, а не сообщениями о действиях, являют собой автореферентные дискурсы. Это широкий круг анарративных речевых жанров от магического заклинания, клятвы, присвоения имени, похвальбы и брани, оскорбления или комплимента до декларации, воззвания, молитвы; сюда же принадлежит и лирика в качестве литературного рода художественного письма.

Противоположная анарративная интенция состоит в констатирующем «схватывании» референтного содержания путем описания, рассуждения или идентификации. Описания и рассуждения нередко встречаются в нарративных текстах наряду с повествованием. Однако здесь это лишь усложняющие и обогащающие данный дискурс вкрапления, лишь острова, омываемые повествовательным потоком.

Роль текстообразующей доминанты констатация приобретает в итеративных высказываниях, где референтное содержание речи лишено событийности, но взамен наделено стабильностью и закономерностью естественных (природных) или нормированных (культурных) состояний и процессов. Референтная функция итеративного дискурса внеисторична; это «жизнь, сведенная к повторению архетипических деяний, то есть к категориям, а не событиям»[41].

То же самое следует сказать и о медитативных высказываниях, чье референтное содержание определяется рефлективным опытом человека. Так, Поль Рикёр в одном из начальных разделов своего философского труда о нарративных практиках пишет: «То, что обрисовано здесь, – лишь своего рода уменьшенная модель того тезиса, который будет подвергнут испытанию в дальнейшем изложении»[42]. В медитативном (аргументативном) дискурсе изложению подлежит не ход событий, а когнитивное «испытание тезиса».

Перечисленные регистры дискурсивности исторически диахроничны по своему возникновению и укоренению в человеческой культуре. Наиболее архаичны перформативные дискурсы прямого волеизъявления. Несколько позднее человек освоил описательно-итеративные высказывания, репрезентировавшие процессуальный жизненный опыт. Репрезентация событийного опыта нарративными практиками рассказывания, как было показано О.М. Фрейденберг, существенно более позднего происхождения, для чего понадобилось зарождение понятийного мышления. Наконец, достаточно развитое понятийное мышление начинало формировать медитативную дискурсивность.

Медитативные (иначе: аргументативные) дискурсы по своей природе «теоретичны», поскольку являются не репрезентациями, а генерализациями процессов или состояний. Они в известном смысле «автокоммуникативны», овнешняют внутренние процессы мыследеятельности некоторого субъекта. Однако, поскольку мы имеем дело с дискурсией, то ориентация на потенциального адресата неизбежно сказывается и здесь, хотя и в меньшей степени.

Тогда как наррация вся устремлена к адресату, направлена на то, чтобы сделать и его заинтересованным, как бы даже непосредственным свидетелем некоторого опосредованного рассказыванием события.

Наррация

Латинское слово narratio означает повествующее говорение. Однако в современной нарратологии термин «наррация» закрепился не за самим говорением, а за организацией его референтной стороны – событийной истории. Теперь данным термином принято обозначать уже не поверхностно-речевую, а глубинно-когнитивную структуру повествовательного сообщения, его – пользуясь языком риторики – «диспозицию», тогда как референтная история высказывания соответствует риторической «инвенции», а речевая ее манифестация – «элокуции».

По мысли Рикёра, наррация представляет собой переход от «до-нарративных структур реального действия» (они могут воспроизводиться также и миметически – в непосредственном показе) к «двойной структуре конфигурирующей операции рассказа»[43]. Высшей ступени развития такая структура достигает в романе, где «слово говорящего человека не просто передается и не воспроизводится, а именно художественно изображается и притом – в отличие драмы – изображается словом же» [3, 145].

Наррация в когнитивном значении возможна не только вербальная. Когнитивные структуры наррации могут реализоваться не только в слове, но и иными медиальными средствами (в частности, визуальными). Медиальная сторона словесных нарративов мыслится как «вербализация» наррации. И все же нарративность исторически возникает именно в слове, приходя на смену более архаичному наглядному показу, служившему первоначальной формой распространения опыта (свойственной также и животным).

Исследование О.М. Фрейденберг «Происхождение наррации» (1945), будучи первым подступом к исторической нарратологии, убедительно показало, что нарративность – в качестве способности человеческой речи формировать культурную память как событийное вПдение и понимание жизни – является феноменом относительно поздним. Освоение человеческим сознанием событийной стороны бытия – следствие овладения «понятийным мышлением», которое, по Фрейденберг, и «создает наррацию», поскольку оно порождает предложения цели, причины, условия, что движет сюжет и наполняет его связями с реальными процессами, дает зависимость и приводит к известным результатам»[44].

Мифологическая действительность как непосредственная форма культурного (надбиологического) бытия людей, нуждалась в показе и опознании, а не в рассказе о ней: «Мифов-нарраций никогда не было и не могло быть […] мифы-рассказы имеются только в учебниках по мифологии; если же их связная сюжетная цепь воспроизводилась древними писателями […] то потому, что к этому времени наррация давно функционировала»[45]. Она появляется в связи с кристаллизацией личностного событийного опыта в качестве культурного новообразования.

Конструктивная проблема нарративности состоит в принципиальной рассогласованности когнитивных (мыслительных) структур человеческого опыта и семиотических структур его репрезентации. Помимо несовпадения временных протяженностей рассказываемой жизни и рассказа о ней, наш жизненный опыт един и целостен, континуален, а его словесная репрезентация неизбежно дискретна, поскольку осуществляется посредством знаков. Визуальный показ (миметическая репрезентация) каких-либо действий длится обычно столько же времени, сколько понадобилось на совершение самих этих действий. Рассказ же о них, как правило, протекает гораздо быстрее, поскольку, не имея возможности назвать одновременно все подробности повествуемых переходов от ситуации к ситуации, рассказчик опирается на возможности слушателя достроить полноту картины в своем воображении.

В итоге наррация состоит в сегментировании, в образовании фрактальности: в разрывании непрерывного течения жизни на отрезки и в связывании их в особую (смысловую, очеловеченную) последовательность рассказа. Рассказывание придает повествуемому характер событийности самой своей фрактальной упорядоченностью, дробящей континуальность временного потока на дискретные отрезки, издавна именуемые эпизодами и «отличающиеся друг от друга местом, временем действия и составом участников»[46]. Иначе говоря, наррация – это эпизодизация истории, когнитивное действие, которое Рикёр называет принципиально неупразднимой стороной нарративных практик[47].

Повествовательный эпизод создается трояким образом: разрывом во времени, переносом в пространстве, изменением круга действующих лиц (появлением или исчезновением персонажа). Для образования нового эпизода достаточно одного из этих факторов, но возможно одновременное обращение к двум или трем.

Исторически первоначально главенствующая роль в эпизоде приеадлежала деянию персонажа. Такие эпизоды были скупы на детализицию и, как выразился Толстой о «повестях Белкина», «голы как-то». Литературная классика XIX столетия оперировала, как правило, крупными, добротно прописанными эпизодами. Они строились с установкой на иллюзию реальности, а их событийный статус часто не подлежал сомнению. У Чехова наррация существенно иная, мелкоэпизодическая, с установкой, скорее, на иллюзию живого рассказывания, чем на иллюзию объективности излагаемого. Но именно поэтому особым образом упорядоченная цепочка мелких эпизодов принимает в его прозе на себя повышенную смысловую нагрузку.

Напомню знаменательный казус из истории публикации рассказа «На подводе». Очень короткий, равноценный в этом отношении только конечному (двенадцатому), второй эпизод представляет собой следующий участок текста:

Когда отъехали версты три (пространственно-временной перенос – В.Т.), старик Семен, который правил лошадью (появление в тексте второго персонажа – В.Т.), обернулся и сказал:

– А в городе чиновника одного забрали. Отправили. Будто, идет слух, в Москве с немцами городского голову Алексеева убивал.

– Кто это тебе сказал?

– В трактире Ивана Ионова в газетах читали.

С концовкой этот эпизод связывают реплики Семена. Во втором эпизоде они сообщают о событии чужой, далекой, почти ирреальной жизни, а в двенадцатом, напротив, возвращают героиню к ее собственному повседневному существованию.

Издатель «Русских ведомостей» Соболевский, собираясь опубликовать произведение, попросил этот мелкий и, казалось бы, не имеющий никакого существенного значения эпизодик снять из-за упоминания в нем о недавнем действительном происшествии – убийстве московского градоначальника Алексеева. Чехов, однако, эпизод оставил, заменив одно преступление на другое, но сохранив привкус «немецкости» (аллюзия чуждости, далекости, невразумительности для простонародного сознания): …в Москве фальшивые деньги чеканил с немцами. Поясняя это решение, Чехов явственно обнаруживает свое творческое внимание к значимости эпизода как структурной единицы повествовательного текста: «…в этом месте рассказа должен быть короткий разговор, – а о чем, это все равно». Впрочем, как видим, не совсем «все равно».

Поведанную нам историю мы воспринимаем, как правило, целостно а чтобы пересказать ее другому человеку, заново членим усвоенную цельность на эпизоды в соответствии со сложившимся у нас о ней впечатлением. Выявление же авторского порядка и авторской системы эпизодов концентрирует внимание на том, как именно история нам была изложена. В ряде случаев, в особенности в художественных текстах, это бывает принципиально важно: нарративная структура «разрывания и связывания» семантически значима. Как подчеркивал Рикёр, «в отдельном предложении, обозначающем действие, нет ничего специфически повествовательного. Только цепь высказываний образует повествовательную синтагму и позволяет ретроспективно назвать повествовательными высказывания о действии, составляющие эту цепь»[48].

Итак, основой предмет нарратологических исследований – феномен нарративности – представляет собой эпизодизацию событийного опыта (не только актуального, но и виртуального, гипотетического). «Конфигурация эпизодов» (Рикёр) являет собой конструктивную основу повествовательных текстов: она формирует нарративное время, нарративное пространство, систему персонажей[49] и, наконец, нарративную интригу восприятия излагаемой истории.

Именно эпизод – основная единица измерения нарративного текста. Конфигурация эпизодов – этих сгустков нарративной интенциональности любой истории – являет самую сущность рассказывания, которое, по замечанию Рикёра, «продвигаясь от приключенческого рассказа к тщательно выстроенному роману», приходит «к очень изощренной эпизодичности»[50].

В качестве иллюстрации рассмотрим нарративную структуру чеховского рассказа «Архиерей». Здесь наррация создает напряжение между двумя событиями, лишенными какой бы то ни было причинно-следственной связи: приезд матери и смерть центрального персонажа. Если бы между ними не имелось связи посредством эпизодизации, то они, не став звеньями нарративной истории, предстали бы двумя безотносительными рядоположными фактами и не обрели бы никакого событийного статуса.

Конфигурация эпизодов в данном случае такова:

Глава первая.

Эпизод 1 (1.1): Под вербное воскресенье в Старо-Петровском монастыре… (локализация повествуемого во времени и пространстве).

2 (1.2): Скоро и служба кончилась. Когда архиерей садился в карету… (незначительный перерыв в повествуемом времени и перенос в пространстве. На протяжении этого эпизода карета с архиереем перемещается без артикулированных разрывов в цепи состояний).

3 (1.3): – А тут, ваше преосвященство, ваша мамаша без вас приехали, – доложил келейник, когда преосвященный входил к себе… (появление дополнительного персонажа сопровождается переносом во времени и пространстве).

4 (1.4): Преосвященный посидел немного в гостиной… (эпизод выделяется отсутствием келейника и уединением главного персонажа; при отсутствии переносов во внешнем времени и пространстве имеется ряд вставных квазиэпизодов, образуемых изложением воспоминаний героя).

5 (1.5): В половине второго ударили к заутрене. Слышно было, как отец Сисой… (временная граница эпизода усиливается упоминанием нового персонажа).

Глава вторая.

6 (2.1): На другой день… (эпизод, отмеченный перерывом во времени, организован появлением матери и племянницы; в начальной фразе эпизода они еще отсутствуют, однако она не отделена от последующих абзацем, что не позволяет выделять фразу в самостоятельный эпизод).

7 (2.2): После обеда приезжали две богатые дамы… (после обозначения временной границы несколько повседневных фактов жизни героя обесцениваются единством абзаца, раскрывающего уединение предающегося воспоминаниям героя).

8 (2.3): В спальню вошел отец Сисой… (эпизод образован присоединением к главному герою еще одного персонажа).

Глава третья.

9 (3.1): Епархиальный архиерей… (композиционное обособление границей главы, введение новой фигуры и наличие локализованного пространственно-временного единства наделяет этот “итеративный”, по терминологии Женетта, фрагмент статусом эпизода).

10 (3.2): Во вторник после обедни…

11 (3.3): После него приезжала игуменья из дальнего монастыря. А когда она уехала, то ударили к вечерне, надо было идти в церковь. (Благодаря временным границам и дополнительной персонажной фигуре этот участок текста, выделенный в самостоятельный абзац, при всей его краткости и незначительности следует трактовать как самостоятельный эпизод).

12 (3.4): Вечером монахи пели стройно… (четкая граница повествовательного переноса во времени и пространстве с появлением фоновых персонажей).

Глава четвертая.

13 (4.1): В четверг служил он обедню в соборе…

14 (42): Приехав домой, преосвященный Петр…

15 (43): И когда преосвященный открыл глаза, то увидел у себя в комнате Катю… (эта очевидная граница эпизода – появление персонажа – находится внутри абзаца, что отчасти мотивировано полудремотным состоянием героя, отчасти же усиливает ненавязчивый эффект уподобления чуду нежданного явления девочки, чьи волосы подобны сияющему венчику).

16 (4.4): Тихо, робко вошла мать…

17 (4.5): И он вспомнил, что когда-то… (отграниченность этого эпизода манифестирована уходом матери и племянницы в конце предыдущего).

18 (4.6): Он оделся и поехал в собор…

19 (4.7): Когда служба кончилась, было без четверти двенадцать. Приехав к себе…

20 (4.8): – Вы уже легли, преосвященнейший? – спросил он…

21 (4.9): (после ухода Сисоя) Преосвященный не спал всю ночь. А утром…

22 (4.10): Пришла старуха мать…

23 (4.11): Приезжали три доктора…

24 (4.12): А на другой день была пасха…

25 (4.13): Через месяц был назначен…

Последний из эпизодов занимает особое место своеобразного эпилога о матери героя. Архиерей в нем не только отсутствует, но и забыт всеми (кроме матери). Остальные двадцать четыре эпизода четко делятся на две половины по двенадцать. Первая дюжина эпизодов составляет три начальные главы рассказа, вторая дюжина (с тринадцатым эпилоговым эпизодом) – заключительную главу.

Нумерологические изыскания в чеховском тексте небезосновательны. Достаточно напомнить, что у матери умирающего героя было девять душ детей и около сорока внуков (традиционные рубежи поминовения усопших), что актуализирует в ней не только просительницу за всех членов своего материнского рода, но и символическую фигуру носительницы живой памяти об умерших.

В рассказе о предпасхальных днях, то есть последних днях жизни не только главного героя, но и самого Иисуса Христа, апостольское число двенадцать также явственно приобретает символическую значимость. Оно дважды встречается в качестве указания времени; существенную роль в произведении играет литургия под названием двенадцать евангелий; наконец, отец Сисой всю свою жизнь находился при архиереях и пережил их одиннадцать душ, то есть умирающий герой рассказа оказывается двенадцатым архиереем.

Поразительны мотивные переклички, своего рода семантические «рифмы», обнаруживаемые между первыми, вторыми, третьими и т. д. эпизодами двух циклов эпизодизации, составляющих движение чеховской наррации, – подобно тому, как часовая стрелка дважды за сутки пробегает один и тот же двенадцатичасовый круг.

Начальные эпизоды обоих циклов объединены мотивами покоя, благости, весеннего настроения, аналогичного настроению любимого героем первого евангелия.

Оба вторых эпизода суть возвращения героя из церкви в монастырь.

В третьем эпизоде преосвященный узнает о приезде своей матери с внучкой, а в пятнадцатом (4.3) – эта девочка к нему входит и открывает причину их приезда.

В четвертом эпизоде герой думает о своей матери, а в эпизоде 4.4 она сама входит к нему в комнату.

Пятые эпизоды связаны фигурой покашливающего за стеной отца Сисоя. К тому же, как и в двух предыдущих парах эпизодов, имеет место своего рода тематическое нарастание параллельного мотива: если в эпизоде 1.5 архиерей впервые говорит о своей болезни, то в 4.5 его призывают к страстям господним (к последней в его жизни и физически мучительной для больного церковной службе).

Шестые эпизоды перекликаются резкими переломами от бодрого, здорового настроения героя – к болезненному, а также повторами ряда мотивов (в частности, такой детали, как боль в онемевших ногах).

Седьмые эпизоды представляют собой возвращения архиерея к себе с нарастанием: от торопливо помолился, лег в постель – к разделся и лег, даже Богу не молился.

Оба восьмых эпизода – приходы Сисоя, натирающего тело преосвященного в первый раз свечным салом (своего рода помазание), а во второй – уксусом (еще одна деталь, прозрачно связывающая умирание героя с умиранием Христа).

В начале девятого (3.1) эпизода мы узнаем о болезни епархиального архиерея, который не вставал с постели. В эпизоде 4.9 то же самое происходит и с героем рассказа, что освобождает и его от описанных в эпизоде 3.1 обременительных обязанностей.

В обоих десятых эпизодах внутренне отрешенный от окружающего мира архиерей не понимает смысла тех слов, с которыми к нему громко обращаются: в первом случае купец Еракин, а во втором – мать. В обоих эпизодах его именуют владыкой, но мать уже обращается к нему иначе, хотя раньше тоже так называла.

Оба одиннадцатых эпизода демонстративно пусты: они сводятся к безрезультатным визитам (игуменьи и трех докторов). Но во втором из них, согласно все тому же принципу тематического нарастания, наступает смерть архиерея. Семантическая опустошенность этих сегментов нарративного ряда соответствует предпасхальной субботе (называемой в тексте эпизода 4.11) – отрезку времени, когда евангельский прообраз героя уже умер, но еще не воскрес. Знаменательно, что один из этих двух наиболее кратких эпизодов текста содержит в себе два слова длинный и три слова долго.

Наконец, пара двенадцатых эпизодов вновь, как и пара начальных, связана мотивом светлой пасхальной радости, переживаемой в первом случае уединившимся в алтаре архиереем, а во втором – всем миром.

Прослеженный циклический параллелизм (с тематическим нарастанием) как организующий принцип системы эпизодов, разумеется, усиливает зеркальный эффект семантической параллели между уходом из жизни литературного героя и сакральной парадигмой такого ухода. Зеркальность литературного сюжета относительно евангельского прослеживается не только в прямых совпадениях, но и в моменте их обратной симметрии: появление трех докторов перед смертью архиерея обратно симметрично поклонению волхвов после рождения Иисуса.

Помимо отмеченных перекличек в мотивной структуре рассматриваемого текста обращает на себя внимание и то, что каждый из двух циклов эпизодического членения делится строго пополам переломами настроения (шестые эпизоды) и возвращениями к себе (седьмые эпизоды).

Знаменательно также следующее место из переломного эпизода 4.6: Только когда прочли уже восьмое евангелие, он почувствовал, что ослабел <…> что он вот-вот упадет <…> и непонятно ему было, как и на чем он стоит, отчего не падает… Именно в девятом (т. е. после восьмого) эпизоде последней главы, отмеченном к тому же рубежом восьми часов утра, герой окончательно ослабевает, утрачивает способность вставать, и его противостояние тому мелкому и ненужному, что угнетало его своею массою, с этого момента более не будет продолжаться.

Картина душевной угнетенности, от которой освобождается умирающий, развернута тоже в 9 эпизоде (первого цикла), то есть тоже после восьмого, что совпадает с переводом архиерея в Россию после восьми лет, проведенных за границей. Обращает на себя внимание, что возраст пока еще принадлежащей детству Кати – именно восемь лет, а будучи сам ребенком, герой жил в восьми верстах от церкви с чудотворной иконой (мотив чуда, как будет сказано ниже, здесь также принципиально значим).

Эпизоды анализируемого нарративного построения связаны между собой неоднократно и многообразно. Переклички между двумя их циклами при всей своей несомненности не интенсивны, они не приводят к эквивалентности параллельных эпизодов, что преобразило бы сюжетную структуру в мифологическую. Более того, одна из существенных закономерностей текста – глубокая обратная симметрия начала и конца текста. Если начальный эпизод был моментом всеобщего единения собравшихся в церкви вокруг плачущего архиерея, то в конечном – архиерей забыт, а собирающиеся на выгоне не верят его матери. Если во втором эпизоде в лунном свете <…>все молчали, задумавшись; то в предпоследнем – ярко светило солнце и было шумно. Если в третьем эпизоде герою сообщают о приезде матери, то в третьем от конца – матери сообщают о его смерти и т. п.

При такой конфигурации из 25 эпизодов в маркированном положении центра оказывается срединный 13-й. Вот этот краткий эпизод в полном его составе:

В четверг служил он обедню в соборе, было омовение ног. Когда в церкви кончилась служба и народ расходился по домам, то было солнечно, тепло, весело, шумела в канавах вода, а за городом доносилось с полей непрерывное пение жаворонков, нежное, призывающее к покою. Деревья уже проснулись и улыбались приветливо, и над ними, Бог знает куда, уходило бездонное, необъятное голубое небо.

Переклички данного фрагмента с предсмертным видением героя и с характеристикой пасхального воскресного дня столь очевидны, что побуждают в этом мнимо интермедийном, хотя и явно бессобытийном, эпизоде увидеть своего рода ключ к проникновению в смысл рассказа как единого художественного высказывания. В частности, обращает на себя внимание такая символическая деталь, как омовение ног: на протяжении последних дней своей жизни архиерей страдает от боли в ногах, и только, покидая жизнь, он идет быстро, весело.

Интеллигибельная стройность выявленного членения чеховского нарратива столько же несомненна, сколько не подлежит сомнению и отсутствие рациональной преднамеренности этого построения со стороны писателя. Ведь, Чехов никоим образом не мог предвидеть той техники нарратологического описания текста, которая здесь нами применяется. Выявленный строй нарративного высказывания возник непредвзято, как результат творческой интуиции художника, но именно это и придает ему значимость литературного шедевра.

Как раз строгая циклическая согласованность перекликающихся эпизодов, напоминающая закономерный ход естественного процесса, и является в данном случае неестественной, маловероятной. Рассмотренная упорядоченность дискурсии производит впечатление чуда (сверхсобытия) и поэтически свидетельствует не о смерти очередного архиерея, но о воскресении простого, обыкновенного человека, который свободен теперь, как птица. Это воскресение столь же аналогично пасхальному преображению умирающего человека в вечно живого Бога, сколь и противоположно ему: владыка преосвященнейший, как именует архиерея Еракин, становится незначительнее всех, что доставляет герою искренне удовлетворение (Как хорошо! – думал он. – Как хорошо!). Теми же словами он думает и в двенадцатом эпизоде первого цикла, когда слушает пение монахов о воскресении Господнем.

Парадоксальное референтное событие «Архиерея» состоит в своего рода возвратном преображении Петра – в Павла, преосвященного – в мальчика, «ветхого» человека – в «нового». Это преображение опознается его матерью, которая в присутствии преосвященного Петра прежде робела, говорила редко и не то, что хотела, искала предлога, чтобы встать, и вообще чувствовала себя больше дьяконицей, чем матерью, а теперь возле умирающего уже не помнила, что он архиерей и целовала его, как ребенка, называя вновь Павлушей и сыночком. Своего рода ключом к чуду реверсивного преображения служит исходное для рассказа перемещение персонажа из сумерек Старо-Петровского монастыря, где огни потускнели, фитили нагорели, все было как в тумане, – в залитый светом Панкратиевский: от полюса «ветхости» Петра – к полюсу «всемогущества» святости.

Исходя из текстуальной данности рассказа, своего рода реверсивная инициация героя может быть признана истинным воскрешением его личности. Ритуально обретенное социально-ролевое имя Петр, означающее, как известно, «камень», совершенно чуждо простому человеку Павлу. Об этом свидетельствует не только лейтмотив каменных плит монастыря, давящих героя низких потолков и каменных монастырских стен (Вдруг выросла перед глазами белая зубчатая стена и т. п.), за освобождение из которых он, как сказано, жизнь бы отдал, но и альтернативный мотив влекущего архиерея залитого солнцем неба, которое над проснувшимися к жизни деревьями уходит Бог знает куда. Да и в вопросах веры он далек от ортодоксальной каменности: _он веровал, но все же не все было ясно <…> казалось, что нет у него чего-то самого важного, о чем смутно мечталось.

Любопытно, что именно такова и должна быть, по Павлу Флоренскому, жизненная установка человека, подлинное имя которого – Павел, то есть имя, знаменующее неутолимое духовное «хотение», «влечение». «В этой пучине хотения вера есть то», чему «у большинства других конституций личности» соответствует разум. Но Павлу «не свойственны убеждения, в смысле определенных, уже усвоенных и держащихся в памяти готовыми положений и правил»; он «живет не по убеждениям» (что соответствовало бы жизненной позиции Петра), «а непосредственно волею жизни»[51].

Как кажется чеховскому герою, все окружающее его живет своей особой жизнью, непонятной, но близкой человеку. Напомним, что на протяжении текста им постоянно овладевает то или иное настроение, рождаемое сиюминутной жизненной ситуацией. За границей его охватывала тоска по родине, и кажется, все бы отдал, только бы домой; тогда как в России захотелось вдруг за границу, нестерпимо захотелось! Кажется, жизнь бы отдал. Но Павел, «каков бы он ни был лично, есть начало обратное смерти»[52], что весьма значимо для анализируемого текста. Экзистенциально «Павел есть юродивый»[53]. Вспомним, что чеховский Павлуша, который в детстве был неразвит и учился плохо, будучи странным мальчиком, ходил за иконой без шапки, босиком, с наивной верой, с наивной улыбкой, счастливый бесконечно. В статусе же «преосвященного Петра» его неприятно волновало, что на хорах изредка вскрикивал юродивый, но в своем предсмертном видении, опять становясь Павлом, он идет по полю быстро, весело, постукивая палочкой, словно какой-нибудь юродивый странник.

В структуре рассказанного события смерти-преображения центральный персонаж явно наделен не актантной, а пассиентной функцией. Это и ставит под сомнение (провоцируемое самим повествователем) референтную событийность «Архиерея». Как справедливо замечает Вольф Шмид, Чехов часто не изображает событий, «а проблематизирует их»[54]. Однако достигаемая конфигурацией эпизодов символическая глубина текста порождает смысловой эффект сакральной сверхсобытийности (чудотворно-сти), возлагающей актантную функцию на сверхличные интенции бытия, проявление которых манифестируется здесь фигурами матери и племянницы героя.

Именно видение матери, или старухи, похожей на мать, которая, точно во сне <…> глядела на него весело, с доброй, радостной улыбкой стало причиной тихого плача архиерея, охватившего всю церковь и преобразившего ритуал всенощной в подлинное событие. Но сама виновница этого благодатного плача усматривает иной его источник: И вчерась во всенощной нельзя было удержаться, все плакали. Я тоже вдруг, на вас глядя, заплакала, а отчего, и сама не знаю. Его святая воля! Следует отметить, что не только имя Мария, но и отчество Тимофеевна сигнализируют об отдаленных сакральных истоках ее материнства (Тимофей Евангелия – ближайший ученик и сподвижник св. апостола Павла, имя которого было получено ее сыном при крещении).

Приезд матери с племянницей не является причиной болезни архиерея, но зато – источником всех его настроений в последние дни жизни (а подлинная жизнь Павла и протекает именно в форме настроений), причиной его мысленного возвращения в детство. Это существенно меняет смысловую перспективу события смерти, актуализируя момент преображения – освобождения детской души (целый день душа дрожит) от обремененного должностными обязанностями и физически страдающего тела. Увиденный матерью предсмертный лик героя образует дважды упоминаемое в тексте парадоксальное сочетание старческого сморщенного лица и детских больших глаз.

Племянница Катя в структуру этого сверхсобытия входит ангелоподобной: рыжие волосы, в которых весело светилось весеннее солнышко, у нее, по обыкновению, поднимались из-за гребенки, как сияние (упоминается дважды). Это посланник иного мира, но не страны мертвых, а страны детства (думая о матери, архиерей, вспоминает, как когда-то, много-много лет назад, она возила и его, и братьев, и сестер). Если за все время пребывания героя в монастыре ни один человек не поговорил с ним искренне, попросту, по-человечески, то Катя, не мигая, глядела на своего дядю, преосвященного, как бы желая разгадать, что это за человек. И, как оказывается, с бывшим мальчиком Павлушей их сближает общая естественность взгляда на мир, общая неловкость поведения в этикетных ситуациях, общая смеховая реакция (оба смеются над зеленоватой бородой Сисоя, столь чуждого миру детства, что похоже было, как будто он прямо родился монахом). Не случайно того, кого окружающие называют «владыкой», волнует все та же надежда на будущее, какая была в детстве. А в ходе литургии он, слушая про жениха, грядущего в полунощи, и про чертог украшенный, чувствовал не раскаяние в грехах (невинному ребенку не в чем каяться) – архиерей уносился мыслями в далекое прошлое, в детство и в юность, когда также пели про жениха и про чертог.

Смерть как возвращение героя к детскому, младенческому способу присутствия в мире (Милое, дорогое, незабвенное детство! <…> как нежна и чутка была мать!) делает фигуру матери ключевой – как в рассказанной истории, так и в коммуникативном «событии рассказывания».

Невольно явившись актантной инстанцией первого эпизода, мать сохраняет этот статус и в заключительном эпизоде, где о преосвященном Петре уже никто не вспоминал. Это сообщение составляет явную антитезу начальным словам любимого им первого евангелия: “Ныне прославися сын человеческий”. Однако антитеза здесь амбивалентна: ее суть не только в забвении вместо славы; забвение постигает ролевую фигуру «преосвященного», тогда как славу обретает «сын человеческий».

Итак, повествовательное искусство наррации – это, прежде всего, искусство эпизодизации: искусство овладения нашим вниманием и направления его – от эпизода к эпизоду – по руслу нарративного смыслообразования как структуризации сообщаемой истории.

В литературе это искусство последовательно, а в последние века и весьма интенсивно развивалось, в русской – начиная от Карамзина. Достаточно обратиться к, вероятно, лучшему образцу его художественной прозы – «Острову Борнглольм», – чтобы рассмотреть элементарно последовательную конфигурацию из 19 эпизодов, смысл которой формируется отнюдь не структурными связями и отношениями между ними, но «экзегетическими» (Шмид) вторжениями повествователя в сообщаемую историю.

Детальное изучение эволюции нарративных практик от простейших нарративных конструкций из двух-трех эпизодов к изысканной эпизодизации в прозе Чехова и далее – один из манящих горизонтов исторической нарратологии.

Поскольку границы эпизодов знаменуются разрывами и переносами во времени и пространстве, в чем собственно и состоит в значительной степени процедура наррации, постольку нарративное простанство и нарративное время принято именовать «диегетическими».

Если описательное высказывание, обозначаемое греческим словом «экфрасис», отсылает к наличной реальности (что не исключает возможности фиктивных описаний), то повествовательное высказывание, для обзначения которого Платон использовал слово «диегесис», репрезентирует накопленные сознанием данности внутреннего опыта. Рассказанный и превращенный тем самым в «историю» отрезок жизни уже принадлежит не физическому времени и пространству, в которых он происходил, а пространству памяти, ментальному пространству сформировавшегося событийного опыта.

В состав такого («диегетического») пространства входит только поименованное в тексте и, тем самым, актуализированное нарратором для адресата, а не все, что обычно имеет место в аналогичной жизненной ситуации. Согласно конструктивной природе наррации мысленно расчленяемые и вновь скрепляемые словом пространственные протяженности формируют особый виртуальный континуум, который Жерар Женетт вслед за Платоном назвал «диегетическим» миром – т. е. повествуемым, сказуемым, словесным.

С легкой руки Женетта в современной нарратологии «диегетическим» называют всё, что «принадлежит к [рассказываемой – В.Т.] истории»[55]. Использовать данный термин представляется весьма целесообразным, поскольку в слове «повествуемый» (мир) таится привкус принадлежности к наличной реальности, тогда как наррация – не только художественная – творит «историю» в качестве ментальной проекции фактического мира, не являющейся его зеркальным отображением.

Концепция бесконечной множественности миров была инициирована еще Лейбницем в «Монадологии». Согласно Лейбницу каждая монада субъектности («я») выступает носителем собственного мира как субъективной проекции мира общего. Такого рода проекцией служит, в частности, всякий диегетический мир наррации.

Пространственная конфигурация этого нарративного аналога может существенно отличаться от действительного («экстрадиегетического») мироустройства и уж, во всяком случае, эти миры (действительной жизни и человеческого опыта присутствия в ней) параллельны, не соподчинены между собой. Диегетический мир – это ценностный кругозор нарративного субъекта, это мир, воображенный (не обязательно вымышленный) субъектом нарративного дискурса и манифестируемый нарративным текстом.

Так, например, диегетическое пространство «Архиерея» организовано вертикальной оппозицией низа и верха: каменных плит и бездонного неба. Одна из многочисленных манифестаций этого противостояния: внизу – темные улицы, одна за другой, безлюдные; вверху – высокая колокольня, вся залитая светом (но отгороженная от героя в этом ракурсе зубчатой стеной). Еще одна из манифестаций архитектоники диегетического мира: белые березы и черные тени (тянущееся вверх и лежащее внизу) и т. д. На одном полюсе – тьма, монастырский быт жалких, дешевых ставен, низких потолков и тяжкого запаха, запуганные просители, которые “бухали” ему в ноги (низ); на другом полюсе – свет (солнце или луна), пение птиц в небе, веселый, красивый звон дорогих колоколов, пасхальный радостный звон, который стоял над городом (верх).

Горизонтальные отношения между русской жизнью и заграницей здесь ценностно несущественны, поскольку из обоих этих пространств герой в равной степени стремится в другое, противоположное. Ибо истинное его устремление, остро переживаемое, но ясно не вполне осознаваемое им самим, – вверх. Ведь ему так близко все – и деревья, и небо, и даже луна.

Такая организация пространства делает очевидным, что смысл рассказанного события смерти не в погребении (в тексте отсутствует даже малейший намек на него), а в вознесении – с посмертным воскресным, пасхальным звоном. Текстуально (то есть диегетически) герой вовсе даже и не умер, он – приказал долго жить. Даже белые кресты на могилах поставлены в ряд не с черными монашескими фигурами, а с белыми березами, то есть весенними проснувшимися деревьями (начало заключительной главы).

Принципиальная особенность формируемого словом диегетического пространства – его размежеванность с любым другим пространством (реальным или воображаемым). Наррация прокладывает границу между безграничным континуумом остальной (нерассказанной) жизни и внутренним континуумом рассказа. «Все, что находится за пределами этой границы, как бы не существует»[56]. Такая «сепаратность» обладает ценностной значимостью: важно не только, чем наполнен диегетический мир, но и что элиминировано из него.

Итак, сфера протекания нарративной истории – виртуальная трехмерная протяженность диегетического мира, самим актом рассказывания отмежеванная от пространства физического. При этом неотождествимость диегетического и экстрадиегетического пространств не сводится к искажению того, что есть «на самом деле».

Физическое пространство способно иметь для нас значения (далеко, близко, высоко, глубоко и т. п.), но оно лишено человеческого смысла. Диегетическое же пространство наррации пронизано ценностными смыслами человеческого опыта. Здесь, в частности, «верх» – устойчиво позитивный пространственный вектор, а «низ» – негативный и т. д. Здесь играют существенную роль культурно значимые локусы, например: отчего дома, усадьбы, гостиницы, дворца или тюрьмы, ресторана или церкви, городской площади или проезжей дороги, лесной чащи или бескрайней степи, гор или моря и т. п.

Процессуальное время суточного и годового природных циклов, ритуальных или технологичных действий человека не зависит от позиции наблюдателя и, вследствие этого, оно непрерывно и бесконечно. День сменяется ночью, но затем возвращается, труд сменяется отдыхом и вновь возобновляется в едином континуальном времени. Это еще не очеловеченное время. По мысли Рикёра, «время становится человеческим временем в той мере, в какой оно нарративно артикулировано»[57].

Событийное (нарративное) время – артикулировано, фрактально, оно, как любое событие, имеет начало и конец. Диегетическое время рассказанной истории не имеет продолжения, если к первому рассказу фрактально не примкнет второй, третий и т. д., связанные между собой единством персонажей. Но и такого рода серийное время неизбежно вынуждено когда-либо заканчиваться.

Диететическое (рассказанное) время есть время остановленное, это время памяти. В него можно бесконечное число раз возвращаться, переходить от эпизода к эпизоду вперед и вспять, как по анфиладе неких помещений. Иначе говоря, это неподвижное, «пространственное» время, динамика которого создается только лишь рассказыванием, достигающим эффектов замедления, ускорения, параллелизма, обратимости, а в новейшей литературе – еще более многообразной «диффузной темпоральности»[58].

Диегетическое время излагаемых событий дано нам в нашем внутреннем зрении, тогда как время нарративного говорения воспринимается нашим слухом: внешним (устный рассказ) или внутренним (чтение письменно запечатленного рассказа). Медиальное время не истории, а протекания текста о ней представляет собой время нашего восприятия. Оно необратимо вписано в экс-традиегетический мир нашего существования.

Диегетическое и артикуляционно-текстовое (медиальное) времена принципиально разнятся как по своей природе – ментальное и физическое, – так и по длительности, по скорости, по обратимости/необратимости. Но при всей своей несинхронности они неразрывно сопряжены, невозможны одно без другого. В этом парадоксе таится самая суть нарративности: актуализация прошлого (опыта) в настоящем (существовании).

Асинхрония диегетического и медиального пластов нарративного времени создается не только неотождествимостью «вещей» (референтных объектов) и «знаков». Наррация предполагает широкие возможности оглядываний назад (аналепсис) или забеганий вперед (пролепсис)[59], что, естественно, замедляет восприятие истории, а также возможности, напротив, эллиптического ускорения восприятия при переходе к конспективному ее изложению.

Принципиальная особенность диегетического времени – его конечность (аналогичная сепаратности диегетического пространства). Само слушание – как участие в коммуникативном событии рассказывания – есть ожидание конца истории. Соотнесенность с неизбежным концом придает повествуемым отрезкам жизни особую ценностную значимость, какой лишены отрезки итеративного процесса. Время протекания нарративной истории – обратимая (мы всегда можем вернуться к началу) длительность диегетического мира, самим актом рассказывания отмежеванная от времени физического.

В неразрывном единстве с диегетическим пространством – единстве, которое Бахтин выявил, обратившись к широко распространившемуся после него термину «хронотоп», – диегетическое время является временем ментальным, ценностно смысловым. «В литературно-художественном хронотопе, – писал Бахтин, – имеет место слияние пространственных и временных примет в осмысленном и конкретном целом. Время здесь сгущается, уплотняется, становится художественно-зримым; пространство же интенсифицируется, втягивается в движение времени, сюжета, истории»[60].

Следует заметить, что хронотопическая взаимообусловленность и смысловая нагруженность времени и пространства присуща всякому диегетическому миру, а не только художественному, хотя в литературно-художественной наррации эти свойства проявляются наиболее очевидно.

Специального внимания заслуживает соотношение диегетического мира, являющегося нам в слове нарратора, и виртуальных частных миров, существующих «в умах персонажей»[61], проблематика которых была актуализирована Мари-Лор Рьян: «Эти конструкции включают в себя не только сны, выдумки и фантазии, придуманные и рассказанные персонажами, но любые их представления о прошлых или будущих состояниях и событиях»[62].

Единство нарративного высказывания предполагает, что ментальный (внутренний) мир персонажа инкорпорирован в диегетический мир произведения как мир «интрадиегетический» (в отличие от «экстрадиегетического» – остающегося за пределами повествования). Соотношение интрадиегетического и диететического миров аналогично феномену текста-в-тексте. Оно раскрывается нарратором – прямо или косвенно, в той или иной модальности, – но в целом определяется авторской картиной мира.

Нарративные истории о персонажах событийны, обладают собственной реальностью не абстрактно; они реальны в пределах «диегетического» мира, творимого наррацией, то есть организацией пространственно-временных параметров взаимодействия персонажей. Эти параметры также исторически изменчивы. Их диахроническая динамика может быть выявлена и описана, как это было сделано Бахтиным в работе «Формы времени и хронотопа в романе». Хронотоп – понятие сугубо нарратологическое и притом историко-нарратологическое.

Нарративный дискурс

Широко распространившимся термином «нарратив» именуются в большинстве случаев два явления: во-первых, один из базовых типов человеческих высказываний, функционирующий в культуре наряду с сопредельными речами: перформативами, итеративами, медитативами; во-вторых, каждое единичное нарративное высказывание в качестве дискурса – коммуникативного события взаимодействия сознаний[63].

Как мыслилось Бахтиным еще в 1920-е гг., за полвека до учения Фуко о дискурсах, в сущности всякое высказанное «слово есть выражение и продукт социального взаимодействия трех: говорящего (автора), слушающего (читателя) и того, о ком (или о чем) говорят (героя)»[64]. По поводу третьей стороны Бахтин замечал: «ни один говорящий не Адам», любой называемый им объект многократно уже «оговорен», окутан облаком называний, пониманий, оценок, интерпретаций. Поэтому позиция объекта в дискурсе тоже не пассивная: он каким-то нашим кажимостям открыт, а каким-то не поддается, сопротивляется.

Категория дискурса в современных гуманитарных науках употребляется для исследования интерсубъективных взаимоотношений и взаимодействий двух или нескольких сознаний: креативного сознания говорящего/пишущего субъекта и рецептивного сознания субъекта слушающего/читающего. Тён А. ван Дейк, четко разграничивая «употребление языка и дискурс», трактует последний как «коммуникативное событие», включая в него «говорящего и слушающих, их личностные и социальные характеристики, другие аспекты социальной ситуации», в частности, «значения, общедоступные для участников коммуникации, знание языка, знание мира […] установки и представления»[65].

Разграничивая три значения французского слова recit (повествование, рассказ), Женетт в «Discours du recit» (1972) сузил понятие «дискурс» до обозначения речевой структуры нарративного высказывания. Бахтин же в 1973 году (не исключено, что после знакомства с трудом Женетта) дописал «Заключительные замечания» к своей работе 1930-х гг. «Формы времени и хронотопа в романе», в которых четко размежевывал «два события – событие, о котором рассказано в произведении, и событие самого рассказывания (в этом последнем мы и сами участвуем как слушатели-читатели); события эти происходят в разные времена (различные и по длительности) и на разных местах, и в то же время они неразрывно объединены в едином, но сложном событии, которое мы можем обозначить как произведение в его событийной полноте» (ВЛЭ, 403–404).

Установление двоякособытиности нарративных актов, как было уже сказано выше, явилось принципильно значимым шагом в становлении современной нарратологии. Пост-классическая нарратология, не утрачивая интереса к структуре повествования, акцентирует внимание к инстанции неустранимого из любого дискурса имплицитного адресата, знаменующего, по характеристике Вольфганга Изера, «целостность предварительных ориентировок, которые […] текст предоставляет своим возможным читателям как условие рецепции»[66].

При этом слушатель или читатель более не мыслится пассивной фигурой, «усваивающей» рассказываемую историю. Если рассказчик – инициатор и организатор коммуникативного «события рассказывания», то его слушатель – реализатор события интерсубъективной встречи двух сознаний. Без этой инстанции, собственно говоря, и нет никакого дискурса, есть только мертвые знаки текста. Событийность рассказывания может быть реализована только реципиентом, в сознании которого история актуализируется. Без слушателя нет рассказывания, рассказать историю себе самому невозможно: она присутствует в нашем сознании цельным квантом событийного опыта, который можно развернуть в нарративную последовательность эпизодов только на горизонте другого сознания (действительного или потенциального адресата).

Конкретный слушатель или читатель – реципиент нарратива – никогда не тождествен его имплицитному адресату. Последний – это позиция предельно адекватного восприятия рассказанной истории (т. н. «идеальный читатель»). Действительный же воспринимающий выступает субъектом коммуникативного поведения, где возможен целый спектр рецептивных актов: от пиететного «впитывания в себя» каждого слова до внутреннего неприятия, критического отстранения, разрыва с сообщающим.

Однако имплицитного адресата не следует смешивать с эксплицитным – с читателем или слушателем, к которому повествующий порой прямо обращается. Встречая в «Евгении Онегине»: «Читатель ждет уж рифмы розы; / На вот, возьми ее скорей!» – мы не должны ее «ловить» для себя, мы призваны улыбнуться, а не идентифицировать себя с неким эксплицированным в тексте, но непритязательным читателем. В обращениях повествователя, выступающего в романе Пушкина как «образ автора», может формироваться «образ читателя». Но эти внутритекстовые инстанции отнюдь не тождественны глубинному автору и глубинному адресату, связанными в своей интерсубъективной взаимодополнительности единством глубинного смысла данного дискурса.

Таким образом, нарратив представляет собой, как показывает Вольф Шмид, многослойную структуру повествовательной коммуникации. Между писателем (инициатором нарративности) и читателем (реципиентом) обнаруживаются своего рода «слои»: имплицитная пара автор ↔ адресат, эксплицитная пара нарратор ↔ наррататор (внутритекстовый адресат), а в центре – мир персонажей со своими сознаниями и речами, где возможны внутритекстовые «вторичный» и даже «третичный» нарраторы[67].

Диегетический мир – это условное место встречи креативного и рецептивного сознаний. По мысли Бахтина, коммуникативное событие состоит в том, что ни говорящий, ни слушающий «не остаются каждый в своем собственном мире; напротив, они сходятся в новом, третьем мире, мире общения» [5, 210]. Рикёр имел достаточно основаниий утверждать, что «рассказы – это высокоорганизованные целостности, требующие специфического акта понимания»[68].

Фиксирующая хронологическая датировка происшествий не является нарративом. Нарративный акт понимания определяется наличием в составе наррации точки зрения, свидетельствующей о ее субъекте, апеллирующем к вниманию адресата. «Без точки зрения, – как справедливо утверждает В. Шмид, – нет истории. […] История создается только отбором отдельных элементов из принципиально безграничного множества элементов, присущих происшествиям»[69]. Отбор же объектов, их признаков, действий, связей, пространственно-временное и ценностное их соположение в эпизодах наррации фокусирует внимание, задает адресату нарративной дискурсии некоторую точку зрения на данный фрагмент референтного события. Нарративный отбор имеет ценностную природу и предполагает некоторую позицию, кругозор, перспективу.

С легкой руки Женетта, исходившего из введенного К. Бруксом и Р.П. Уорреном понятия «фокус наррации»[70], это явление получило наименование «фокализации». При всех разногласиях в трактовке данного понятия фокализация означает, что «повествование может сообщить читателю больше или меньше подробностей, более или менее непосредственным образом, и тем самым восприниматься […] как отстоящее на большую или меньшую дистанцию от излагаемого», как устанавливающее по отношению к нему «ту или иную перспективу»[71].

Понятие о «фокализации» повествования было введено Жераром Женеттом для обозначения различного рода несовпадений между тем, «кто говорит», и тем, «кто видит». В случае же полного совмещения этих позиций Женетт предполагал возможность «нулевой фокализации». Однако, после книги Б.А. Успенского «Поэтика композиции» (1971) нарратология освоила понятие «точки зрения» как зафиксированного в тексте позиционирования излагаемой событийности, как «образуемого внешними и внутренними факторами узла условий, влияющих на восприятие и передачу происшествий»[72].

Без точки зрения в таком значении повествование не может обойтись: формирование и развертывание эпизода или переход к очередному эпизоду предполагает называние некоторых подробностей, особенностей пространства, времени, облика и поведения персонажей, что неизбежно осуществляет «фокусировку» внимания, то есть собственно фокализацию нарративной структуры. В этом расширенном понимании, уже не предполагающем «нулевой» фокализации, она достигается фрактальной «раскадровкой» эпизода на более дробные единицы восприятия текста.

Фиксируемая нарративным актом точка зрения неотождествима с авторским кругозором. Ибо, строго говоря, повествовательные «кадры», открывающиеся нашему внутреннему (ментальному) видению, непосредственно соотносимы с точкой зрения имплицитного тексту зрителя (адресата). В связи с этим Мике Баль имела серьезные резоны настаивать на коммуникативной природе фокализации[73].

Точка зрения – это промежуточная инстанция, формируемая нарратором, но предназначенная для адресата наррации. Отбор деталей и ракурсов их видения повествователем направляет и определяет воззрение на них читателя или слушателя. При этом повествующий волен называть в тексте далеко не всё то, или даже вовсе не то, что он видит в повествуемом им мире. Ложные показания свидетеля – простейший пример наррации, направленной на приведение слушающего к превратной точке зрения.

Итак, нарративная дискурсия достигает того, что в рецептивном поле читательского внимания схематическая по сути своей конфигурация эпизодов оживляется ее фокализацией и вербализацией.

Всякая повествовательная фраза, даже самая тривиальная в общеязыковом отношении, задана восприятию как в большей или в меньшей степени насыщенный деталями кадр «внутреннего зрения», или, точнее, нарративный кадр ментального видения. «Герои, – писал В.Ф. Асмус, – последовательно вводятся автором в кадры повествования, а читателем – в ходе чтения – в кадры читательского восприятия. В каждый малый отрезок времени в поле зрения читателя находится или движется один отдельный кадр повествования»[74].

Такова элементарная единица наррации как фрактальной по своей природе репрезентации событийного опыта. Термин «кадр» пришел из киноведения, однако само мышление дискретными кадрами сформировалось в нарративноречевых практиках и лишь впоследствии было усвоено киноискусством в период его становления. Отец киномонтажа Сергей Эйзенштейн активно учился на литературных шедеврах повествовательного искусства.

В значимый состав повествовательного «кадра» входит лишь поименованное в тексте, а не все, что может или пожелает представить себе слушатель/читатель. «Одним из основополагающих элементов понятия “кадр” является граница, – писал Ю.М. Лотман, – […] воспроизводя зримый и подвижный образ жизни, кинематограф расчленяет его на отрезки»[75]. Это исходное свойство всякой нарративности, неведомое мифологическому мышлению первобытного человека. Расположение деталей в пределах кадрового единства фразы устанавливает задаваемый читателю ракурс видения. В частности, специфика кадропорождающих возможностей речи такова, что «крупный план» ментального видения создается местоположением семантических единиц текста в начале или, особенно, в конце фразы.

Например, в рассказе Чехова «Душечка» читаем: Это была тихая, добродушная, жалостливая барышня с кротким, мягким взглядом, очень здоровая. Порядок фокусирующих восприятие определений таков, что «душевная» характеристика «душечки», постепенно углубляемая вплоть до взгляда («зеркала души»), вдруг заслоняется крупным планом заключительного «телесного» замечания, которому, казалось бы, место лишь в самом начале этой цепочки. При таком гипотетическом порядке его «бездушность» была бы постепенно снята. А так она, подхваченная и усиленная следующим кадром (Глядя на ее полные розовые щеки, на мягкую белую шею с темной родинкой… и т. д.), иронически дискредитирует «душевность» всех предшествующих характеристик. В этом и состоит существо наррации: дробить жизненный опыт на подробности и скреплять их в цепочки, ориентируясь на рецептивные возможности потенциального адресата.

Нарративная структура и ее фокализация – это организация восприятия. Нарративный кадр возникает вследствие того, что несколько деталей выхватываются из континуального течения жизни и (благодаря ментальным ресурсам восприятия, развившимся в ходе становления нарративной культуры мышления) связываются в единство «картинки». Цепочки семантических единиц текста связаны при этом «двойной структурой» (Рикёр): синтаксической (последовательность и конструкция фраз) и парадигматической (сквозные мотивы текста как внутритекстовые семантические повторы).

Конфигурация повествовательных кадров ментального видения организует и упорядочивает уровень фокализации (детализации) нарративной структуры целого. На уровне эпизодизации эти кадры группируются в эпизоды, а на следующем структурном уровне эпизоды соединяются в цельную историю, которую другой повествующий субъект (например, читатель, пересказывающий прочитанное) неизбежно изложит несколько иначе. Ядром истории служит событие (или череда событий), без наличия которого нарративное высказывание не может возникнуть.

При этом фокализация не представляет собой набора нарративных «приемов», применяемых по мере надобности. Доминирующий строй фокализации исторически меняется в зависимости от эволюции нарративных стратегий, определяющих нарративные практики опредеденных культурных периодов.

Речевая нарративная практика есть всегда «преобразование предполагаемого невербального материала в вербальную форму»[76]. Для того, чтобы фокализованная и тем самым адресованная наблюдателю наррация открылась читателю, необходима ее вербализация. Иначе говоря, чтобы возник культурный феномен, именуемый «нарративом», необходимо, чтобы когнитивные структуры наррации оказались манифестированы знаками той или иной знаковой системы. Так называемая «презентация наррации» («в понятиях риторики – это результат elocutio»[77]) представляет собой медиальную, материально-знаковую, семиотическую оболочка когнитивной реальности рассказа.

Современная интермедиальная нарратология не сводит нарративность к ее словесным формам и полагает, что презентация наррации может быть не только вербальной, но и визуальной, и даже чисто аудиальной (оперная и балетная музыка, музыка в кино, формирующая эмоциональное восприятие отдельных эпизодов). Визуальная презентация наррации в комиксах или в кино, в принципе, является возвратом от рассказывания, опиравшегося на понятийное мышление, к показыванию, но обогащенному многовековым нарративным опытом. Комиксы представляют собой фрактальные цепи картинок, улавливающих изменения исходной ситуации и соответствующих эпизодам наррации, а киноискусство просто выросло из нарративных «кадров» рассказывания, став искусством построения визуального кадра и монтажа этих фрактальных единиц. «Только с того момента, как кино положило в основу своего художественного языка монтаж, членение на кадры стало осознанным элементом, без которого создатели фильма не могут строить свое сообщение, а аудитория – восприятие»[78].

И все же базовая, исторически исходная текстуализация наррации – это вербализация, которая обладает специфическими медиальными возможностями вовлечения реципиента в коммуникативную ситуацию нарративного общения. Оппозиция двух родовых вариантов вербализации нарративных структур, заново актуализированная Женеттом, была осознана еще в греческой античности, где они именовались «диегесис» (речь самого сказителя) и «мимесис» (имитируемая речь действующих лиц).

Мимесис не рассказывает, а показывает, имитирует, являя собой «наррацию без нарратора». В речевой практике общения это непосредственное воспроизведение чужих высказываний (пиететное цитирование, стенографическая передача, карикатурное передразнивание и т. п.). В литературе такова конструктивная основа драматургического текста. Здесь реплики, выстроенные и соотнесенные автором без обращения к фигуре повествователя, представляют собой своего рода словесный «показ» событийного взаимодействия персонажей.

Тогда как диегетическое высказывание повествователя представляет собой последовательность предложений изъявительного наклонения (преимущественно прошедшего времени, но порой и настоящего, и даже будущего), формирующую рецептивный эффект смены нарративных кадров, иначе говоря, эффект протекания некоторого времени в некотором пространстве. Предикативное ядро этих предложений составляет обозначение некоторого действия персонажа или изменения некоторой ситуации. В соответствии с классической формулой Артура Данто[79], фраза является повествовательной, если она репрезентирует отрезок времени t-2 при условии, что ситуация t-З уже неотождествима с ситуацией t-1.

При отсутствии такого рода нарративной фрактальности кадров ментального видения последовательность фраз оказывается итеративным (термин Женетта) описанием стабильных состояний или повторяющихся действий и условий. Помимо итеративных высказываний формами вербализации человеческого мышления – регистрами говорения, отличными от повествования, выступают также высказывания перформативные и медитативные.

Перформативная речь, как она была определена ее первооткрывателем Джоном Остином, является непосредственным речевым действием, она «переформатирует» ту самую коммуникативную ситуацию, в какой она возникает. Так, например, приказывая или, напротив, обращаясь с просьбой, говорящий позиционирует свои коммуникативные отношения с адресатом как иерархические.

Большинство миметических реплик литературных персонажей (особенно в драматургии) реализуют такого рода установки и служат перформативами. По глубокому замечанию Юргена Хабермаса, нарративная «установка […] наблюдателя упраздняет коммуникативные роли первого и второго лица», тогда как «повседневная практика» общения «доступна нам только в перформативной установке»[80]. В литературе она подвергается преимущественно миметическому воспроизведению.

Медитативная речь (древнегреческий «экзегесис» – в противовес «диегесису» и «мимесису») вербализует когнитивные действия: осмысление и оценку, различного рода генерализации (в противовес описательно-повествовательным детализациям), объяснения, комментирования. Такая композиционная форма вербализации в равной степени возможна как со стороны повествователя, так и со стороны персонажей.

Что касается перформативных и медитативных речений действующих лиц сюжетной истории, не лишним будет напомнить, что Платон, разграничивая диегесис и мимесис, относил реплики героев Гомера также к диегетическому способу организации текста: эпический повествователь лишь делает вид, «будто здесь говорит кто-то другой, а не он сам»[81]. И действительно, цельное нарративное высказывание охватывает собою все внутритекстовые реплики и композиционно подчиняет их себе. Другое дело – лирика, где композиционной формой художественного целого служит перформатив[82].

Основу нарративного высказывания составляет форма текстуальности, в отечественной традиции именуемая повествованием (аналог немецкого Erzahlung, тогда как англо-французский термин narration не позволяет обозначить разницу между когнитивной «наррацией» и вербальным «повествованием»). Повествовательные тексты способны нести в себе немалое количество перформативных, итеративных или медитативных речей, принадлежащих персонажам или самому повествователю. Однако все они инкорпорированы в диегетическую речь, которая составляет конструктивную основу[83] нарративного текста.

Собственно повествовательная вербализация нарративных структур может быть организована многообразно и предполагает целый ряд возможных композиционных форм. Прежде всего, согласно разграничению, введенному Женеттом, от основной формы сингулярного повествования, фиксирующего единичные действия или изменения событийного характера, необходимо отличать повествование итеративное, фиксирующее процессуальные изменения или повторяющиеся состояния и действия.

Итеративное повествование, как и описания (словесные портрет, пейзаж, интерьер, натюрморт), не улавливает событийности бытия, но разворачивает перед мысленным взором реципиента некий фон событийности. Без этих вспомогательных структур нарративное произведение, как правило, не обходится.

Далее вербализация повествовательных кадров может различаться их ракурсом, формируемым лексическими и грамматическими средствами языка: инспективное повествование разворачивается как непосредственное наблюдение за изменениями ситуации и жестами персонажей, наглядно локализованными во времени и пространстве; интроспективное повествование позволяет заглянуть во внутренний мир персонажа и фиксирует его ментальные перемены; конспективное повествование, жертвуя подробностями и тем самым разреживая представляемое пространство, уплотняет излагаемое время (прямая противоположность итеративной речи). Оно нейтрализует оппозицию «внешнего» и «внутреннего» повествований и нередко образует эпизоды-связки. Распространенной разновидностью конспективного повествования является повествование ретроспективное, сгущено излагающее предысторию персонажа или ситуации. Однако прошлое может разворачиваться также и форме четко фокализованных эпизодов инспективного повествования, переносящего нас в более ранний отрезок сюжетной истории.

Наконец, вербализация нарративной истории может различаться широтой кругозора и проницательностью повествователя, который способен порой охватывать весь диегетический мир и проникать во внутренние миры всех действующих лиц, что в принципе невозможно ни для одного из участников рассказываемой истории. Повествование с позиции всеведения, характерное для Толстого, например, обычно именуется аукториальным. В случаях же рассказывания от лица персонажа, причастного к излагаемым событиям и тем самым ограниченного в своем кругозоре и проницательности, мы имеем дело с персонажным повествованием. Такое повествование, обладающее акцентированными речевыми характеристиками, принято именовать сказовым (с установкой на устную коммуникацию) или хроникерским (с установкой на письменное свидетельство о событиях).

В повествовательных текстах дословная передача речей персонажа является цитатными вкраплениями «чужого» слова в базовое – повествующее слово. Такие вкрапления отнюдь не разрушают повествовательного текста, напротив, они актуализируют рассказывающую речь, которая неизбежно характеризуется определенной стилистической окрашенностью, определенной эмоционально-волевой тональностью, то есть голосом[84]. Таких голосов (как и точек зрения, определяющих фокализацию) в нарративном произведении может быть несколько, поскольку его текстовая ткань способна нести в себе различного рода внутритекстовые высказывания. Впрочем, и сама обрамляющая речь повествователя бывает порой не одноголосой, а «гибридной» (Бахтин) в речевом отношении.

Если Б.А. Успенский включал в понятие точки зрения не только визуальные, но и «голосовые» факторы: языковые (фразеологическая точка зрения) и оценочные (идеологическая точка зрения), то Рикёр настаивал на «невозможности элиминировать понятие повествовательного голоса», которое «не может заменить собой категория точки зрения»[85]. Последнее мнение представляется более убедительным, поскольку рецептивная установка внутреннего зрения, направленного на объектную сторону высказывания, и рецептивная установка внутреннего слуха, направленного на субъектную сторону высказывания, в принципе неотождествимы, хотя и составляют грани единого коммуникативного события.

Нарратологическая категория «голоса» также подвержена закономерностям исторического эволюционирования.

В частности, архаичные нарративы (особенно стихотворные) были одноголосыми, строго выдержанными в едином стилевом ключе. Романная же наррация Нового времени принесла с собой «разноречие». Этот бахтинский неологизм был переведен Г. Морсоном и К. Эмерсон[86] на английский язык как «гетероглоссия» и прочно вошел в тезаурус современной нарратологии[87]. Данное понятие характеризует действительную реальность вербальной коммуникации, которая состоит в том, что «на территории почти каждого высказывания происходит напряженное взаимодействие и борьба своего и чужого слова» (ВЛЭ, 166).

Организация гетероглоссии текста как некоторого соотношения голосов вполне уместно может именоваться глоссализацией (от аристотелевского термина «глосса» – характерное словечко). В качестве события рассказывания нарративный дискурс представляет собой взаимодополнительность двух систем: не только конфигурации точек зрения (кто видит?), но и конфигурации голосов (кто говорит?). Последняя формируется стилистической маркированностью участков текста, ориентированной на имплицитного слушателя данной дискурсии. Если фокализация обращена к ментальному зрению читателя, то глоссализация – к его ментальному слуху.

В соответствии с бахтинским пониманием речевой деятельности «социальный человек», будучи «человеком говорящим», имеет дело не с языком в качестве абстрактной регулятивной нормы, а со множеством речевых практик, составляющих динамичную вербальную культуру данного общества: «Исторически реален язык как разноречивое становление, кишащее будущими и бывшими языками, отмирающими чопорными языковыми аристократами, языковыми парвеню, бесчисленными претендентами в языки, более или менее удачливыми, с большей или меньшей широтою социального охвата, с той или иной идеологической сферой применения» (ВЛЭ, 168–169). Речь повествователя неизбежно принадлежит к этой реальности, в результате чего в нарративных текстах, с одной стороны, возникает дистанция между двумя или несколькими «социально-языковыми кругозорами» (ВЛЭ, 168), а с другой – нередко имеет место «интерференция текста нарратора и текста персонажа»[88].

Интерференция текстов повествователя и персонажа осуществляется в формах косвенной речи или несобственно-прямой речи, подробная классификация которых развернута в «Нарратологии» Вольфа Шмида. Ведущая роль в разнообразной по своим формам интерференции принадлежит тексту повествователя, который характеризуется определенной интенцией по отношению к слову персонажа (к его стилевому строю и ценностному кругозору). Основополагающими здесь следует признать «ассимиляцию», «размежевание» и «диалогическое взаимоосвещение» (термины Бахтина).

В первом случае мы имеем неполное поглощение повествующим текстом гетерогенного ему текста персонажа, когда в речи повествователя обнаруживается нерастворенный лексический, грамматический или синтаксический «осадок» чужого слова. Во втором случае имеет место ценностная дивергенция, конфронтация кругозоров, при которой чужое слово старательно сохраняется, но приобретает в речи нарратора карикатурный оттенок. Наконец, в третьем случае следует вести речь о солидарной взаимодополнительности ценностно равноправных кругозоров, обладающих равнодостойными «правдами», чем создается эффект «полифонии» (по терминологии Бахтина).

В прозе новейшего времени (начиная с Чехова) возникает и утверждается возможность такой взаимодополнительности нарративных инстанций, при которой «голос нарратора», не утрачивая своей определяющей конструктивной роли, «максимально приближается к оценочному и языковому кругозору героя»[89]. Отрекшийся от регулятивной привилегии повествователь не присваивает себе последнего, завершающего слова, оставляя за собой лишь расстановку смысловых акцентов.

Логос вербализации

При всем многообразии композиционных форм вербализации всякий нарратив характеризуется своим оцельняющим данное высказывание логосом – семиотическим принципом вербальной манифестации повествуемой событийной цепи.

Древнегреческий «логос» в качестве одной из базовых риторических категорий означал не просто «слово», но неразрывное (первоначально – синкретическое) единство слова и мысли, речи и мышления. В современной нарратологии эта категория способна служить для обозначения семиотического единства наррации и ее вербализации. Эффективную нарратологическую типологию семиотических принципов презентации наррации можно развернуть, опираясь на широко известную типологию знаков основателя семиотики Чарльза С. Пирса: индексы, иконы, символы.

При этом крайне существенно не смешивать базовые семиотические понятия «значения» и «смысла».

Значение – это объективная (референтная) сторона знака, это денотат, в современной культуре приобретающий для каждого участника коммуникации субъективную значимость (в первобытной культуре субъективные значимости были коллективными, хоровыми).

Смысл – это интерсубъективная сторона знака, это концепт, «имеющий отношение к ценности – к истине, красоте и т. п. – и требующий ответного понимания» [5, 337]. В отличие от значения смысл, по Бахтину, «нельзя понять со стороны. Самое понимание входит как диалогический момент в […] смысл» высказывания [Там же].

Вспомним исходные положения Пирса, функционально разграничившего базовые типы знаков. «Индекс есть знак, который сразу же утратил бы свое характерное свойство, делающее его знаком, если убрать его объект»[90]. Иначе говоря, индексальный (указательный) знак предполагает первичность значения и синкретическую сращенность этого значения со смыслом. Простейшими примерами слов в индексальной функции могут служить имена собственные.

Однако личное имя может быть использовано и символически. Так поступал Флоренский, соотнося имена с житиями святых, которые их носили. Так нередко бывает и в художественной литературе. Суть логоса вербализации состоит именно в том, что одно и то же слово – а, точнее, сама система языка – может использоваться с различной семиотической интенциональностью.

«Иконом» (изобразительный знак) Пирс именовал «знак, который обладал бы своим характерным свойством, собственно и делающим его значимым, даже если б его объект и не имел существования» (218). Например, кентавров никогда не было, но они присутствуют в культуре только потому, что этот пустой денотат имеет собственное означающее. Иначе говоря, иконический знак являет собой семиотический феномен первичности сигнала (означающего), обретающего значение и значимость только в воспринимающем его сознании.

«Символ» (имея в виду символы, прежде всего, математические, а не художественные) Пирс определял как «знак, который утратил бы характерное свойство, делающее его знаком, если бы не было интерпретанты» (218), то есть соответствующего знаку концепта. Речь идет о первичности смысла (а не значения, как в случае с индексом), которому «конвенциональный знак» служит как «заранее оговоренный сигнал» (216).

Однако для Пирса «все слова […] суть Символы» (212–213). Чтобы применить его типологию знаков в нарратологии, необходимо воспользоваться перспективной возможностью размежевания разнотипных символов, которую Пирс намечает, разграничивая «два способа», какими символ может функционировать: «индексальный» или «иконический».

Будем и мы различать – наряду со словами в индексальной или иконической функциях – символы индексальные («закрытые», моновалентные) и символы иконические («открытые», поливалентные). Такое раздвоение пирсовского «символа» отвечает проницательному кантовскому делению «интуитивного способа представления» на схематический, «когда понятию, которое постигается рассудком, дается соответствующее априорное созерцание», и собственно символический, «когда под понятие, которое может мыслиться только разумом и которому не может соответствовать никакое чувственное созерцание, подводится […] созерцание […] по аналогии»[91].

Первый из этих «двух способов» целесообразно именовать эмблематическим. В доромантической культуре риторического слова[92] с его мышлением заранее определенными «готовыми» смыслами, согласно авторитетным изысканиям А.В. Михайлова, «инструментом такого мышления выступала эмблема»[93].

Второй способ назовем метаболическим – не в расширительном значении любого нарушения общеречевой нормы, но в специальном значении, придаваемом этому малоупотребительному термину Михаилом Эпштейном[94]: метабола как перенос не по смежности (метонимия) и не по сходству (метафора), а по смыслу. Частным и наиболее очевидным случаем такого переноса служит аллюзия.

Перечисленные семиотические абстракции интересны не сами по себе, но как инструмент, улавливающий принципиальные различия между неоднородными логосами вербализации, а также историческую динамику эволюции нарративных практик. Для наглядности мы сосредоточимся на рассказе Чехова «Егерь» и еще на нескольких текстах русской литературы, связанных между собой событийным родством рассказываемой истории: истории любовного свидания в ситуации социального неравенства. Начало этому интертекстуальному ряду в русской литературе положил Карамзин своей «Бедной Лизой».

Индексальный логос «безличного слова» (Бахтин) состоит в использовании языка как системы указательных знаков-индексов. Таков, в частности, язык сказочных нарративов, где словарные значения речевых единиц отсылают к общеизвестным денотативным объектам без имплицитных смыслов и субъективных значимостей. Индексальный логос вербализации нарративных структур присущ, прежде всего, текстам нехудожественного, «нонфикционального», в частности, новостного, повествования.

В «Бедной Лизе» Карамзин, настаивая, будто пишет не роман, а печальную быль, характеризует место действия упоминаниями не только Москвы, но и Данилова монастыря, Воробьевых гор, села Коломенского. Все это типичные индексальные слова. Однако тут же возвышаются мрачные, готические башни Си…нова монастыря, которые к тому же оказываются безлюдными руинами с позабытыми гробницами, покинутыми кельями. Это уже явный литературный штамп западноевропейского происхождения.

Здесь Карамзин обращается к словесным знакам, успевшим в европейской литературной практике его времени «срастись» с готовыми смыслами. «В слове, – писал Бахтин, – может ощущаться завершенная и строго отграниченная система смыслов»; такое слово «стремится к однозначности: […] в нем осуществляется прямолинейная оценка […] В нем звучит один голос […] Оно живет в готовом, стабильно дифференцированном и оцененном мире»[95]. Этот тип слова выше был назван эмблематическим.

Логос вербализации карамзинского повествования и есть эмблематический логос, состоящий в обращении с языковыми знаками как знаками с готовым смыслом (общепонятным концептом), которые могут прилагаться к различным денотатам. Эмблематическое слово – это «инертное слово» (Бахтин), стремящееся к моносемии, к прозрачной для мышления (эвиденциальной) односмысленности.

Примерами могут служить описания из «Бедной Лизы». Нарратор характеризует Москву как сию ужасную громаду домов и церквей, которая представляется глазам в образе величественного амфитеатра. Природный пейзаж составляют тучные, густо-зеленые цветущие луга, а за ними, по желтым пескам, течет светлая река, волнуемая легкими веслами рыбачьих лодок, а на другом берегу пасутся многочисленные стада; там молодые пастухи, сидя под тению дерев, поют простые, унылые песни.

Перед нами совершенно условная, «лубочная» визуальность. Наглядность эмблемы лишена свойств иконического (изобразительного) знака. При такой вербализации, как уточняет А.В. Михайлов, «весь зрительный образ и вся его наглядность мыслятся исключительно в сфере слова», а не предметной данности[96].

В «Повестях Белкина» мастерство повествования, разумеется, выше, чем у Карамзина. В частности, усложняется фокализация, появляется целая система кругозоров, тогда как «Бедная Лиза» излагается в одном единственном и притом неубедительно мотивированном кругозоре повествователя, неведомо откуда владеющего не только фактическими, но и психологическими подробностями своей «были». Однако логос вербализации у полупародийного пушкинского Белкина остается прежним – эмблематическим:

Заря сияла на востоке, и золотые ряды облаков, казалось, ожидали солнца, как царедворцы ожидают государя; ясное небо, утренняя свежесть, роса, ветерок и пение птичек наполняли сердце Лизы младенческой веселостию («Барышня-кнстьянка»). Ср. у Карамзина: восходящее светило дня пробудило все творение; рощи, кусточки оживились, птички вспорхнули и запели, цветы подняли свои головки, чтобы напиться животворными лучами света.

Поистине «весь зрительный образ» – царедворцев и государя или животворных лучей света – остается «исключительно в сфере слова». В частности, повествователь классического реализма едва ли позволил бы себе оставить непоименованными поющих «птичек» и не упустил бы из виду, что Лиза Муромская никогда не видела «царедворцев, ожидающих государя».

Иконическая нарративность реалистической классики предполагает весьма свободное обращение с языком. По утверждению Эмиля Бенвениста (коррелирующему с классическим в литературном отношении логосом вербализации), говорящий «я» временно присваивает себе весь язык целиком; он его претворяет, используя как средство самоактуализации. Карамзин себе этого не позволял, хотя, как известно, активно участвовал в формировании общелитературного русского языка.

Иконический логос вербализации состоит в извлечении из средств языка эффектов впечатления, производимого на адресата (не узнавания, как у Карамзина, а остранения). Иконическое слово обращено к со-творческому воображению читателя, оно провоцирует производство неготовых, окказиональных значений, которые не «перетекают» из другого сознания, а самопроизвольно возбуждаются в ментальной сфере реципиента.

Рассказчик Тургенева в аналогичной ситуации любовной встречи на лоне природы (очерк «Свидание» из «Записок охотника») видит, слышит и показывает окружающую героев жизнь принципиально иначе. Своими окказиональными характеристиками он обращается к нашему воображению, оперирует теми денотатами, которые мы способны сформировать в нашем сознании, а не отыскать готовыми в окружающей действительности:

о шуме листьев: То был не веселый, смеющийся трепет весны, не мягкое шушуканье, не долгий говор лета, не робкое и холодное лепетанье поздней осени, а едва слышная, дремотная болтовня;

о нелюбимой рассказчиком осине с ее бледно-лиловым стволом и серо-зеленой, металлической листвой, которую она вздымает как можно выше и дрожащим веером раскидывает на воздухе; не люблю я вечное качанье ее круглых неопрятных листьев, неловко прицепленных к длинным стебелькам. Она бывает хороша только в иные летние вечера, когда, возвышаясь отдельно среди низкого кустарника, приходится в упор рдеющим лучам заходящего солнца и блестит и дрожит, с корней до верхушки облитая одинаковым желтым багрянцем, – или когда, в ясный ветреный день, она вся шумно струится и лепечет на синем небе, и каждый лист ее, подхваченный стремленьем, как будто хочет сорваться, слететь и умчаться вдаль.

Однако подчеркну, что вся эта изобразительность не символична. Столь детальная и красочная характеристика осины богата окказиональными значениями, но в контексте художественного целого не несет никакого определенного смысла: она ровным счетом ничего не говорит нам о ситуации свидания и о его персонажах.

Иначе служит слово метаболического логоса вербализации, которое являет собой сложно организованный «метазнак», контекстуальный (неготовый) смысл которого заключает в себе указание на другой, более глубокий и открытый постиганию смысл. Символ такого рода, по мысли Рикёра, «имеет место там, где язык создаёт сложно организованные знаки и где смысл, не довольствуясь указанием на предмет, одновременно указывает и на другой смысл, способный раскрыться только внутри и через посредство первого смысла»[97].

Этот второй смысл не выступает инертно «готовым», он не может быть однозначно расшифрован – только инспирирован (вызван, возбужден) в солидарно воспринимающем сознании. Метаболическое слово обращено к интерпретации (подобно тому, как иконическое – к воображению), оно взывает к поиску наиболее адекватного концепта («интерпретанты» по терминологии Пирса).

«Егерь» Чехова, для которого тургеневское «Свидание» явилось столь же очевидным претекстом, как для «Свидания» – «Барышня-крестьянка», а для «Барышни-крестьянки» – «Бедная Лиза», еще слишком ранний рассказ мастера метаболической вербализации. Но и здесь она уже дает о себе знать. Сравним портреты главных персонажей:

на нем было коротенькое пальто бронзового цвета, вероятно, с барского плеча, застегнутое доверху, розовый галстучек с лиловыми кончиками и бархатный черный картуз с золотым галуном, надвинутый на самые брови. Круглые воротнички его белой рубашки немилосердно подпирали ему уши и резали щеки, а накрахмаленные рукавички закрывали всю руку вплоть до красных и кривых пальцев, украшенных серебряными и золотыми кольцами с незабудками из бирюзы («Свидание»);

высокий узкоплечий мужчина лет сорока, в красной рубахе, латаных господских штанах и в больших сапогах […] На его красивой белокурой голове ухарски сидит белый картузик с прямым, жокейским козырьком, очевидно подарок какого-нибудь расщедрившегося барича («Егерь»).

Речь не только о вдвое большем лаконизме однотипного портрета господского «подражателя». У Тургенева чисто зрительный контраст претенциозно яркого одеяния и грубых пальцев. У Чехова же неявная, смысловая контрастность: высокий, но узкоплечий; господские, но латаные; господские штаны, но большие (мужицкие) сапоги. А слово картузик (с барской головы), повторяющееся в небольшом тексте 5 раз и завершающее собою текст (Пелагея поднимается на цыпочки, чтобы хоть еще раз увидать белый картузик), – это метаболическое замещение целой жизни приживала при господах, противопоставляющего себя крестьянской среде и становящегося эпигоном романтического самоутверждения (мечтательно глядя на небо: – Ты отродясь не понимала и век тебе не понять, что я за человек).

При этом предложенные характеристики (приживал, эпигон) указывают не на готовый смыл данного персонажа, а на его потенциально возможную, инспирированную рассказчиком «интерпретанту». У Тургенева – очевидный, легко опознаваемый казус избалованного слуги; у Чехова – экзистенциальное явление, квазиромантический модус существования:

Он идет по длинной, прямой, как вытянутый ремень, дороге… Она, бледная, неподвижная, как статуя, стоит и ловит взглядом каждый его шаг.

Сравнение со статуей могло бы восприниматься как наивно эмблематическая вербализация, но в неожиданном сцеплении с уподоблением дороги вытянутому ремню возникает метаболический эффект антитезы двух способов существования. При этом у концептов «статуи» и «ремня» очень разные смысловые поля, но возвышенность, на которую претендует егерь Егор, принадлежит как раз семантическому полю «статуи», а не «ремня».

Для показательности мы сосредоточились на побочных проявлениях нарративного логоса: на описательных (экфрастических) фрагментах повествовательного дискурса. Гораздо существеннее выявить семиотические различия в вербализации самой событийности, указать на взаимозависимость логоса и событийных параметров истории.

В повести Карамзина имеется легко вычленимое центральное событие – срединное в цепочке эпизодов рассказывания и переломное в смысловом отношении (отказ Эраста от Лизы и гибель героини предстают его следствиями). Событие это манифестировано в тексте следующим образом:

Она бросилась в его объятия – и в сей час надлежало погибнуть непорочности! […] Ах, Лиза, Лиза! Где ангел-хранитель твой? Где твоя невинность?

Такая вербализация принадлежит регулятивной системе готовых смыслов и не предполагает со стороны читателя усилий самостоятельной интерпретации.

В очерке Тургенева развернуто всего лишь одно происшествие, приобретшее статус события благодаря присутствию наблюдателя. Это иконическое, зримое, сотворчески вообразимое событие. Значимость его углубляется очевидной интертекстуальной проекцией подсмотренного «реального» свидания на «идеальное» из «Барышни-крестьянки». Система ценностей нарратора здесь достаточно явственна, его симпатия к героине и антипатия к герою очевидны, однако смысловая интерпретация не входит в состав иконической наррации. Она может быть присовокуплена к нарративному тексту в качестве послесловия, может быть композиционно инкорпорирована в него или целиком предоставлена читателю.

У Чехова дело обстоит иначе. Его рассказчик проблематизирует событийность бытия, акцентируя интенциональную зависимость события от сознания. Так, в «Егере» очередное неудачное «свидание» с женой (как и само венчание) для героя событием не становится, а для героини оно событийно, как и все вспоминаемые ею предыдущие встречи с мужем. Об этом прямо не говорится, но для читателя становится очевидным.

Метаболическая вербализация событийной цепи имплицитно заключает в себе ее интерпретацию, не сводящуюся к эмблематически готовым смыслам. Такая наррация вызывает в воспринимающем ее сознании не единственно возможное, но достаточно определенное осмысление повествуемой истории.

Движение от индексальной вербализации к метаболической составляет, по всей видимости, общеисторическую тенденцию эволюции нарративности.

Синкретизм новостной нарративности

Особым ответвлением нарративных практик выступает сообщение новостей. Оно отчетливо событийно, но принципиально отличается от излагания историй.

В нашу эпоху новости – наиболее востребованный род дискуссии. Можно сказать, что современный человек в значительной степени существует в мире новостей, который порой может заслонять от него мир фактической реальности. При этом новостной нарратив по природе своей парадоксально архаичен и примитивен. Он занимает нижнюю ступеньку на шкале усложнения нарративности, где высшая ступень принадлежит классической литературе.

Новостной дискурс древнее собственно нарративного: без новостных высказываний не мог обходиться и самый первобытный человек. Однако сообщение и восприятие новостей предполагало немифологическую картину мира. Сошлюсь на убедительный тезис В.А. Подороги, утвержающего, что в новостной сфере «все, что происходит, происходит не по необходимости, а по случаю»[98]. Именно в новостях зарождается окказиональная (авантюрная) картина мира, присущая анекдоту.

Но первоначально новостные высказывания несли в себе значительный суггестивный эффект и были отчетливо перформативными. Они вовлекали слушателей в состояния тревоги, ликования, отчаяния, негодования. С.Г. Проскурин убедительно исследует «перформативное ядро культуры» которое «сопровождается инсценировкой – искусством перформанса […] т. е. сценарного действия»[99].

С развитием культуры нарративного мышления, преобразующего миф в мифологическое предание, новостные сообщения, по-видимому, также начинают существенно нарративизироваться. В Новое время решающую роль в данном процессе сыграла журналистика.

Исследователи современной массмедийной культуры справедливо подчеркивают повышенную значимость для нас «новостных текстов, которые формируют информационную картину мира, конструируют образ события, оказывая влияние на индивидуальное восприятие и общественное мнение […] являясь стержневым компонентом массмедийного дискурса […] несущей опорой […] нескончаемого потока медиаматериалов»[100]. Однако не будем упускать из внимания и более архаичные способы производства новостей, общение посредством которых является одной из древнейших, базовых дискурсивных практик человека.

Общепризнанным классиком изучения новостных сообщений является Тён А. ван Дейк[101]. Однако его задачей поначалу было не столько выявление специфики новостного общения, сколько подведение и его под параметры феномена, который вслед за Мишелем Фуко стал именоваться «дискурсом».

На переднем плане в знаменитой статье «Анализ новостей как дискурса» не столько категория «новостей», сколько активно разрабатывавшееся в это время ван Дейком металингвистическое понятие о дискурсе как о коммуникативном событии взаимодействия «социальных субъектов»: «Дискурс не является лишь изолированной текстовой или диалогической структурой. Скорее это сложное коммуникативное явление, которое включает в себя и социальный контекст, дающий представление как об участниках коммуникации (и их характеристиках), так и о процессах производства и восприятия сообщения»[102].

Вопросы текстопроизводства с древних времен вызывали к себе пристальный интерес и запечатлевались в риториках, поэтиках, гомилетиках. Дейк ссылается на более чем 2000-летнюю давность трактатов по риторике и поэтике. А вот рецептивной составляющей новостного общения с середины 1960-х годов впервые начинает придаваться столь же весомое значение: «понимание, запоминание и воспроизведение информации, содержащейся в текстах новостей, теперь могут изучаться в аспекте их обусловленности текстуальными и контекстуальными (когнитивными, социальными) особенностями процесса коммуникации» (113).

Любой дискурс мыслится в работах ван Дейка «сложным единством языковой формы, [референтного – В.Т.] значения и действия» (121) на адресата. Для новостного дискурса коммуникативное действие трактуется как «результат интерпретации текстов читателями газет и телезрителями, производимой на основе опыта их общения со средствами массовой информации» (123). Поэтому адекватность нашего восприятия новостей «определяется тем, имеется или нет в нашем распоряжении соответствующий сценарий или социологическая установка» (128), а также соответствующая стратегия «макроструктурной» дешифровки не отдельных единиц текста, а цельных коммуникативных актов.

Ибо «воспроизведение событий-новостей журналистами – не […] инертный процесс, это скорее набор конструктивных стратегий, находящихся под социальным и идеологическим контролем»; репрезентативные модели новостей «окрашены внутренней предвзятостью» (150–151). То же самое относится ван Дейком «к читателям и их восприятию»: и «производство и понимание [новостного дискурса – В.Т.] предполагают наличие большого количества общих социальных репрезентаций, включая отдельные убеждения и идеологические установки» (151).

Рассуждения ван Дейка закономерно приводят к нарратологическому воззрению на новостной дискурс: «Для когнитивного анализа общения посредством таких [новостных – В.Т.] текстов особенно важной представляется конструируемая читателями модель того события, которое отражено и эффективно представлено в тексте сообщения» (151). А нарративность дискурса состоит именно в вербальном разворачивании событий. При этом представляется очевидным, что рецептивная картина событийности «не будет полностью совпадать с моделью этого события, имеющейся у журналиста, или той моделью, которую он хотел бы создать у читателя» (152).

В самом деле, сообщение новостной информации несомненно является нарративным актом[103], поскольку новизна вообще событийна. Возникновение или обнаружение чего-либо действительно нового – это и есть «событие», как именуются в нарратологии беспрецедентные (непроцессуальные, внезакономерные) преобразования исходной ситуации.

Однако нарратология до сих пор не уделяла речевому жанру «новостей» достаточно пристального внимания. С другой стороны, активно ведущиеся обсуждения коммуникативной природы средств массовой информации и, в частности, распространения ими новостей практически не учитывают усилий и результатов современной нарратологии.

Это приводит порой к резким, но безосновательным утверждениям, например: «Новость противостоит событию»; «Всякая новость, желая состояться как сенсация, отменяет событие»[104] и т. д. В рассуждениях В.А. Подороги «событием» называется фактическое происшествие («то, что случилось»). Игнорируется давно освоенное нарратологией разграничение континуального потока фактически происходящего (процессуального) и цепи событий («истории»), формируемой нарративными актами рассказывания, которые привносят в поток бытия дискретность и смыл.

Новость и событие не образуют оппозиции. Фактор новизны составляет фундаментальную основу всякой нарративности. Каждый очередной шаг наррации – нарративный кадр повествовательной фразы – несет в себе неизбежный момент новизны: пространственно-временные или актантные изменения предшествующего состояния. В противном случае данная фраза не была бы повествовательной.

В общепринятом словоупотреблении новостями именуются не частичные обновления, а полновесные события ближайшего прошлого, непосредственно примыкающего ко времени сообщения о них. Однако последнего уточнения совершенно не достаточно для сущностного (онтологического) разграничения новостей и прочих событий. Происшествие, достаточно удаленное от рассказывания о нем, может порой выступить для слушателя поразительной новостью (а я и не знал!). И напротив – самое недавнее событие может оказаться недостаточно значительным или занимательным, чтобы восприниматься в новостном статусе (ну, и что?).

Иначе говоря, новость не является структурной характеристикой или сущностной категорией. Новизна сообщенной новости – это нарративная ценность рассказывания (одна из ряда таких ценностей, как достоверность или поучительность). Новая информация – это еще не «новость», а «новость» никогда не бывает нейтральной: она «поразительная», «обескураживающая», «прекрасная», «ужасная», «тревожная», «обнадеживающая» или хотя бы «занимательная», «любопытная» и т. п. Изменение ситуации, не обладающее для субъекта никакой определенной значимостью, не служит для него новостью.

Для СМИ новость составляет главенствующую нарративную ценность. Прибегая к речевому жанру «новостного дискурса», говорящий/пишущий, прежде всего, придает референтному (рассказываемому) событию высокую информативную значимость – актуальность для момента рассказывания, действенность сообщаемого здесь и сейчас.

Сила новостной событийности в ее непосредственной и живой актуальности, слабость же – в том, что новости – это события «малого времени», постоянно оттесняемые более новыми новостями. Разумеется, некоторое количество таких событий в перспективе вырастает в события «большого времени» (например, авантюрный переворот оказывается великой революцией). Но происходит это только в том случае, если новостные для своего времени события будут неоднократно репрезентированы в широком культурном контексте «большими» (историографическими и метаисторическими) нарративами.

Фундаментальная особенность новостного дискурса состоит в том, что каждое очередное сообщение понижает, а то и отменяет нарративную ценность предыдущего. В данном отношении новостной нарратив диаметрально противоположен «фикциональному» (литературно-художественному). В искусстве слова ведущая роль принадлежит новизне семиотической, текстуальной, тогда как референтная новизна вообще может отсутствовать (ряд произведений на один и тот же сюжет).

В условном мире художественной истории из жизни персонажей повествуемая новость или внутритекстовое новостное сообщение, приносимое «вестником», выполняют сюжетообразующую функцию. При первом прочтении они воспринимаются, казалось бы, аналогично новостям из СМИ. Но так происходит лишь в случае по-детски наивно-реалистического восприятия. На самом деле квалифицированным читателем внутритекстовые новости воспринимаются эстетически. Ни одна из них не понижает нарративную ценность предыдущей, а при повторном прочтении художественного шедевра ценность эта только возрастает.

Общим местом современных полемик о природе СМИ является мысль о том, что они создают особый, свой собственный мир «симулякров», нетождественный фактической реальности протекания жизни[105]. Но так происходит в любом нарративном дискурсе, включая сочинения историков, претендующие на изложение того, «как было на самом деле». Формирование не субъективного, но и не объективного, а интерсубъективного диегетического мира[106] – общее свойство всех без исключения нарративных практик. Другого способа формирования, накопления и распространения событийного опыта присутствия в бытии человечество не знает.

Едва ли не наиболее существенная особенность новостного дискурса состоит в его причастности к перформативным практикам (отмечено В.А. Подорогой). «Чистый» нарратив не предполагает прямого и непосредственного воздействия на адресата: регулятивного, провокативного или инспиративного. Нарративное воздействие носит косвенный характер, оно регулируется личностным событийным опытом реципиентов.

Другое дело – новостной дискурс. Поскольку «новость» в самом общем значении – такое изменение референтной ситуации, которое по сути дела еще не стало прошлым, принадлежит настоящему, обладает живой актуальностью, преобразует саму коммуникативную ситуацию встречи сознаний, то сообщение новости (особенно сконденсированное в одной фразе) функционирует как перформатив.

Моносоставный новостной дискурс, лишенный эпизодизации (особенно алармический: «на нас напали!», например), по существу, является уже не повествованием, а боевым кличем, перформативным призывом к активным действиям. Не далеко от него отстоят и монофразовые сообщения в бегущей строке новостей. Они носят номинативный характер: не разворачивают событие, составляющее «новость», в эпизодическую последовательность, а только называют его.

С другой стороны, даже такой развернутый новостной нарратив, как рассказ запорожцев о бесчинствах поляков в «Тарасе Бульбе», не только формирует «этос» (ценностную рецептивную позицию) слушателей, но служит также и непосредственным призывом к действию (перформативом).

Можно утверждать, что коммуникативная природа новостного дискурса – в отличие от историографического или художественного – характеризуется конструктивной взаимодополнительностью нарративного и перформативного аспектов высказывания. Сохраняя динамическое равновесие, в одних случаях перевес остается на стороне нарративной информативности, в других – перформативной суггестивности. Но оба момента всегда соприсутствуют, иначе речь говорящего, по-видимому, не будет иметь новостной природы.

Текстовая манифестация новостного дискурса представляет собой двойственную нарративно-перформативную конструкцию. Очевидную иллюстрацию выдвинутому положению можно привести из «Капитанской дочки», где комендант крепости, в которой служил Гринев, получает новость (именно так это именуется в пушкинском тексте) следующего содержания:

«Господину коменданту Белогорской крепости

Капитану Миронову.

По секрету.

Сим извещаю Вас, что убежавший из-под караула донской казак и раскольник Емельян Пугачев, учиняя непростительную дерзость принятием на себя имени покойного императора Петра III, собрал злодейскую шайку, произвел возмущение в яицких селениях и уже взял и разорил несколько крепостей, производя везде грабежи и смертные убийства. Того ради, с получением сего, имеете вы, господин капитан, немедленно принять надлежащие меры к отражению помянутого злодея и самозванца, а буде можно и к совершенному уничтожению оного, если он обратится на крепость, вверенную вашему попечению».

Приведенный текст легко членится на фразы изъясняющие ситуацию и повелевающие, но «макроструктура» (ван Дейк) данного дискурса проста и едина: контекстно-функционально перед нами одно сообщение, а не два. При этом прямое обращение в начале письма и приказание в конце делают его очевидно перформативным высказыванием (приказ – типичное речевое действие). Однако остальная (нарративная) часть письма, собственно и составляющая его «новость», информативна. Впрочем, перформативность проникает и в нее в форме прямооценочных характеристик самозванца.

Вскоре пушкинские персонажи получают очередное новостное сообщение (на этот раз устное), оттесняющее и ослабляющее, как это обычно происходит, новизну первого:

– Батюшки, беда! – отвечала Василиса Егоровна. – Нижнеозерная взята сегодня утром. Работник отца Герасима сейчас оттуда воротился. Он видел, как ее брали. Комендант и все офицеры перевешаны. Все солдаты взяты в полон. Того и гляди, злодеи будут сюда.

Перформативная сторона этой речи, сконцентрированная в слове беда, почти скрыта за нарративной, однако в силу «алармичности» данного дискурса мы, несомненно, имеем дело с перформативом тревоги, угрозы, мобилизации.

Перформативные стратегии носят принципиально иной характер, нежели нарративные. Соотносительность этих двух стратегий в едином высказывании и составляет, по всей видимости, ключевой аспект дискурсного анализа новостей в качестве речевого (и мультимедийного) жанра культуры.

В начале третьего тома «Войны и мира» (то есть в композиционном центре четырехтомного произведения) нарратор сообщает главенствующую алармическую новость диегетического мира:

12-го июня силы Западной Европы перешли границы России, и началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие.

Декларативная оценка, инкорпорированная в повествовательную фразу, адресована не персонажам, кем событие начала войны воспринимается как сверх-новость, вытесняющая все прочие новости, а непосредственно читателю, для которого война 1812 года быть новостью уже никак не может. Для читателя прямооценочная сторона нарративного текста оборачивается его имплицитной перформативностью – суггестивным вовлечением в единственно верное, на взгляд нарратора, отношение к повествуемому событию прошлого. Знаменательна аргументация человеческой природой, поскольку перформатив вообще апеллирует обыкновенно не к индивидуальноличностному, а к родовому, «хоровому» человеческому опыту.

В главе XVIII первой части того же третьего тома новостной дискурс являет себя в форме молитвы (перформативный речевой жанр):

Это была молитва, только что полученная из Синода, молитва о спасении России от вражеского нашествия, и притом прочитанная неожиданно, в середине и не в порядке службы, который Наташа хорошо знала.

Референтное содержание дословно приводимой в романе молитвы, несомненно, имплицитно нарративное: это событие нашествия, совершенно чуждое литургическому контексту. Не называемое в молитве прямо, оно в ней присутствует для нас (читателей) благодаря приведенной выше фразе, а для героев – благодаря многочисленным слухам. Однако дискурсивная организация молитвенного текста здесь чисто перформативная. И реакция героини соответствующая – не информативная, а суггестивная: Наташа не понимала хорошенько, о чем она просила Бога в этой молитве, однако одновременно она

не могла сомневаться в правоте читаемой коленопреклонной молитвы. Она ощущала в душе своей благоговейный и трепетный ужас перед наказанием, постигшим людей за их грехи, и в особенности за свои грехи.

Напомню, что в жизни героини это один из эпизодов, последовавших за ее попыткой бегства с Анатолем Курагиным.

В двух приведенных примерах соотношение нарративности и перформативности диаметрально противоположно. Один из этих новостных факторов в каждом случае присутствует имплицитно, но неустранимо.

Перформативная сторона новостного дискурса предполагает однонаправленную (суггестивную) реакцию реципиентов. Нарративная же, напротив, предполагает возможность разнонаправленных интерпретаций событийной новости. В IX главе начальной части третьего тома Андрей Болконский насчитывает вокруг императора Александра девять партий, занимающих различные позиции относительно сверх-новости военной угрозы. Однако при этом имеется несомненное контекстуальное ограничение спектра перечисляемых нарратором интерпретаций.

Неограниченным по своей ценностной ориентации может быть лишь непосредственное восприятие «голого» факта, не преломленного призмой наррации. Новостным событием становится только нарративно оформленный факт, что неизбежно формирует определенные границы адекватности его рецептивной интерпретации адресатом. Первичной стадией этого процесса нарративизации протособытийного факта можно считать само свидетельское восприятие, всегда питаемое накопленным нарративным опытом и несущее в себе потенциальную возможность рассказывания. При недостаточности такого опыта для сложных фактов социокультурного бытия (в случаях детского восприятия, например) созерцателя нельзя признать «свидетелем», да он и не сможет сформировать новостную ценность на основе своего наивного впечатления.

Поскольку новостной дискурс, так или иначе, совмещает в себе два коммуникативных регистра: нарративный и перформативный, – в его аналитическом рассмотрении заметно возрастает значимость рецептивного аспекта новостных коммуникативных событий. Яркий пример – II глава первой части четвертого тома «Войны и мира», посвященная восприятию при дворе фронтовых новостей – восприятию, по необходимости преломляемому актуальными обстоятельствами.

Нейтрально фактографическое донесение Кутузова радостно трактуется придворными как известие о победе и соединяется с обсуждением перспектив низложения Наполеона:

Вдали от дела и среди условий придворной жизни весьма трудно, чтобы события отражались во всей их полноте и силе. Невольно события общие группируются около одного какого-нибудь частного случая. Так теперь главная радость придворных заключалась столько же в том, что мы победили, сколько и в том, что известие об этой победе пришлось именно в день рождения государя.

Когда же в Петербурге распространяется пока еще неофициальное известие о сдаче Москвы, реакция придворных передается несобственно-прямой перформативной речью: Это было ужасно! Каково было положение государя! Кутузов был изменник…

«Победа над Наполеоном» и «предательство Кутузова» – типичные новостные события «малого времени», тогда как в общероманном тексте толстовского нарратора Бородинское сражение и оставление Москвы подробно и широко разворачиваются в события «большого времени».

Организация новостного дискурса – это, в первую очередь, перформативная работа с восприятием адресата. Нарративно-референтная, собственно событийная сторона новостей преимущественно остается на втором плане. А когда она до предела ослаблена, как в последней цитате, интерпретирующий реципиент становится хозяином коммуникативного события.

Как говорит ван Дейк, восприятие новостей «не является обязательно верным», оно в значительной степени «предвзято»: в нем «на самом деле будет воспроизведена информация, которую мы извлекли из нашей индивидуальной модели или создали по этой модели во время чтения текста» (143). Однако такого рода «предвзятость» не следует оценивать однозначно негативно: именно она обнаруживается «в основе удивительной способности человека обрабатывать в сравнительно короткое время сведения о бесконечном количестве событий» (144). Чем полнее развернута нарративная составляющая новостного дискурса, тем адекватнее ее восприятие, что, впрочем, не гарантирует его «истинности» относительно фактического происшествия как донарративного субстрата сообщаемой новости.

В несколько более ранней своей работе[107] ван Дейк убедительно подметил одну из существенных особенностей новостного нарратива, стремящегося «начать конкретное сообщение выражением главной релевантной темы, вынося ее в заголовок» и тут же распространяя во вводной фразе текста (249). Между тем, в подавляющем большинстве собственно нарративных текстов информативный центр тяжести смещается к концу, создавая нарративную интригу. Композиционный ход, отмеченный ван Дейком, несомненно, порождается перформативной составляющей новостных сообщений.

При этом не следует полагать, что по мере культурной эволюции произошла «гибридизация» перформативности и нарративности. Напротив, у истоков новостного нарратива обнаруживается их синкретическая сращенность, аналогичная синкретической предыстории литературных родов, раскрытой исторической поэтикой А.Н. Вселовского.

Обращение к категориям и аналитическим подходам, освоенным нарратологами, работающими с литературными текстами, способно существенно углубить исследования также и новостного дискурса. В частности, современная нарратология готова утверждать, что не только художественно вымышленные, но и невымышленные новостные события – не только журналистские, но повседневно-житейские, сообщениями о которых мы постоянно обмениваемся, – принадлежат не к объективному миру физического времени и пространства, и не к субъективному миру эгоцентрического существования, а к интерсубъективному диегетическому миру дискурса.

Впрочем, занимающая нас интерсубъективность исторически восходит к перформативным основаниям всякой коммуникации: «Перформатив может быть верифицирован только через ритуальное повторение фразы» как «формула взаимности», как «соглашение, берущее начало в апелляции к божественному провидению»[108].

Хотя перформативность в языковой практике изучается лингвистикой уже давно, еще со времен ее первооткрывателя Джона Остина, металингвистическая теория перформативных дискурсов (параллельная теории дискурсов нарративных) пока еще разработана совершенно недостаточно. Однако опыт изучения лирических жанров (лирика – перформативный род художественного письма)[109] позволяет утверждать, что базовые для лирики, весьма древние по своему происхождению перформативные стратегии хвалы и хулы, покоя и тревоги, радости и жалобы актуализируются и новостными сообщениями.

В аналитике новостного дискурса эффективно могут применяться нарратологические категории эпизодизации, фокализации, диегетической картины мира, нарративной интриги, а также нарративных стратегий – в их взаимосоотнесенности и взаимодополнительности со стратегиями перформативнымии. Особый интерес при этом вызывает проблематика нарративного этоса – моделирования ценностных позиций аудитории новостей не прямыми оценками со стороны информатора, а самой повествовательной структурой его рассказывания.

Нарративные идентичности: нарраторы

За понятием нарративной идентичности скрывается проблема, которую читатель обычно не рефлектирует: за счет чего мы идетифицируем слова текста как принадлежащие одному или другому говорящему? как относящиеся к той или иной фигуре в кругу персонажей? В этой главе мы рассмотрим историческую динамику первого из этих двух аспектов: идентичности тех, кому приписывается роль субъекта наррации.

Широко распространившийся термин «нарратор» служит общим, родовым обозначением таких модификаций говорящего, как «повествователь» (преимущественно письменная форма речи), «рассказчик» (преимущественно устная форма речи, хотя и запечатлеваемая в литературе письменно), «хроникер», «биограф», «историк», «свидетель» (в суде) и т. п. Данный термин обозначает фигуру субъекта рассказывания, излагающего некоторую историю и обладающего некоторым кругозором (широким, сверхшироким или узким), точкой зрения (пространственно-временной и ценностной), а также голосом (речевыми особенностями, в которых проявляются особенности менталитета).

Фигурой нарратора обеспечивается конструктивное и концептуальное единство фокализованной наррации и ее вербализации. Сама природа эпики «заключается именно в существовании повествователя, который утверждает свое присутствие»[110]. Это ключевая фигура текстов о событийности бытия, это он – «свидетель и судия» (Бахтин) произошедшего как событийного. В качестве излагателя истории, составляющего ее из эпизодов, дробя последние на кадры ментального видения, нарратор выступает одновременно «сценаристом», «режиссером» и «оператором» нашего рецептивного воображения. Как вербализатор своей истории он является нашим «собеседником».

Нарратор – это не биографическая личность, это «дух повествования», как он сам называет себя в романе Томаса Манна «Избранник»:

Так кто же звонит в колокола Рима?

– Дух повествования.

– Да неужто же может он быть повсюду […]?

– Еще как может! Он невесом, бесплотен и вездесущ, этот дух, и нет для него различия между «здесь» и «там». Это ведь он говорит: «Все колокола звонят», так, стало быть, он сам и звонит. Такой уж этот дух духовный и такой абстрактный, что по правилам грамматики речь о нем может идти только в третьем лице и сказать можно единственно: «Это он».

И все же он волен сгуститься в лицо […] и воплотиться в ком-то, кто говорит от его лица: «Это я».

Фигура, связывающая воедино фрактальные участки нарративного текста и выступающая олицетворением интенциональности рассказываемой истории, представляет собой нарратологическую абстракцию. Вслушиваясь в историю, мы предполагаем, что у нее есть некоторая заслуживающая внимания значимость и предполагаем в рассказывающем носителя этой значимости. Джеральд Принс справедливо отмечает, что «в любом повествовании есть, по крайней мере, один нарратор […] многочисленные признаки, представляющие нарратора и означающие его присутствие в повествовании, очевидны, независимо от того, появляется ли когда-либо обозначающее его “я”»[111].

Так или иначе, нарратор осуществляет три функции: сообщает о событиях, интерпретирует их, а также «оценивает (в плане этики)»[112]. По выражению Сеймора Чэтмана, «нарратор – это дискурсивный агент, которому поручено представлять слова, образы или другие знаки»[113] данного дискурса. Нарративной идентичностью такого «агента» является высший уровень идентичности «текстуально закодированной речевой позиции, из которой исходит данный нарративный дискурс»[114].

Идентичность этой фигуры осложняется тем обстоятельством, что нарратор текстуально выступает в непростых взаимосоотнесенностях с еще двумя смежными ему фигурами: автора и фокализатора. Чэтман справедливо акцентировал мысль о том, что наррация – это коммуникативный акт, но мы должны четко отличать реальных авторов и реальные аудитории от «имплицитных» (подразумеваемых) авторов и таких же аудиторий: только вторые «имманентны произведению»[115].

В словесной эстетической деятельности, чем является литература как художественное письмо, нарратор всегда фигура фикциональная, диссоциированная с автором, некий авторский конструкт, принципиально неотождествимый с ним самим. На это обратила внимание еще зачинательница нарратологических исследований Кэте Фридеманн, заявившая в своей новаторской для своего времени работе, что в эпике повествующий субъект никогда не является автором, будучи всегда ролью, принятой автором на себя[116].

Категория автора при этом имеет двоякое значение: 1) конкретная (биографическая) личность писателя и 2) виртуальная фигура творца условного (воображенного) мира. Во втором значении это «олицетворение интенциональности произведения»[117] (самого произведения!), то есть сверхтекстовая инстанция субъекта смысла данного нарративного высказывания как творческого целого; это «существующий независимо от всех разъяснений […] семантический центр произведения»[118].

Если нарратор актуализирует событийность излагаемой истории (а без события нет и нарратива), то автор является гарантом ее смысловой значимости. Наиболее очевидным в своей необходимости имплицитное авторство оказывается при обращении писателя к фигуре «ненадежного нарратора»[119], чье свидетельство должно быть читателем в известной степени преодолено для постижения действительного смысла рассказанной ему истории.

Важнейшая особенность художественной наррации – отнюдь не вымышленность («фикциональность»), которая в искусстве слова факультативна. Так, исторические события в «Войне и мире» отнюдь не фикциональны, однако они принадлежат воображенному миру произведения, а не исторической реальности прошлого. Для эстетической деятельности в слове принципиальна размежеванность, неотождествимость нарратора и автора. Тогда как за пределами искусства слова сам пишущий и является обычно нарратором своего нарративного высказывания. В литературе же автору, как справедливо настаивает Вольф Шмид, «нельзя приписывать ни одного отдельного слова в повествовательном тексте. Он не идентичен с нарратором […] У него нет своего голоса […] Его слово – это весь текст во всех его планах»[120]. Именно эта (эстетическая) природа авторства выделяет художественную словесность из всех прочих нарративных практик.

Необходимо подчеркнуть, что в сфере эстетической деятельности автор принципиально неотождествим не только с нарратором, но и с написавшим этот текст писателем (биографической личностью). Согласно Бахтину, искусство слова (художественная литература) является искусством «непрямого говорения»[121], где подлинный автор, скрываясь за нарратором, «облекается в молчание»[122]. Шмид вполне логично называет такого автора «абстрактным», хотя обычно эту виртуальную фигуру именуют «имплицитным» автором – понятие, введенное Уэйном Бутом в «Риторике вымысла».

Автор художественного высказывания (даже в лирике) не речевой субъект, а субъект эстетический. Он – организатор, своего рода «режиссер» произведения, он не тот, кто говорит с нами, а тот, кто лучше нас слышит говорящего, кто до конца понимает его и направляет своим пониманием. Писатель, будучи реализатором открывшейся ему творческой возможности произведения[123], никогда не владеет всей полнотой смысла своего творения. Он первочитатель и авторедактор своего текста, чья редактура не всегда бывает оптимальной, порой оказывается конъюнктурной или попросту утратившей связь с первоначальным вдохновением.

Именно имплицитный автор (эстетический субъект) является носителем подлинного смысла произведения как высказывания некоего нарратора. Сам же нарратор бывает как близок в этом отношении к автору (в «Войне и мире», например), так и далек от понимания подлинного смысла своей истории. Для этого второго случая Бут и ввел эффективное понятие «ненадежного нарратора» как конструктивного затруднения, преодоление которого выводит к истинному (авторскому) смыслу рассказанного. Классическим примером ненадежного нарратора может служить пушкинский Белкин.

Виртуальная инстанция имплицитного автора – гарант единого художественного смысла (при множественности возможных значимостей для множества воспринимающих). Приблизиться к концептуальной позиции автора означает углубиться в смысл сказанного-услышанного, таящийся в нарративной структуре текста. «Нон-фикциональная» наррация (в документальной прозе, например) такого гаранта не знает. Верификации здесь подлежит референтная область значений, но не смысл, который от реципиента к реципиенту может значительно разниться.

Нарратор и автор нефикционального рассказывания по сути дела неразделимы. Это две стороны одной и той же фигуры, хотя тоже не сводимой к биографической личности человека, написавшего книгу. Историк в изложении результатов своего исследования мог оказаться зависимым от цензуры или не вполне искренним. О нарраторе этого сказать мы не можем, поскольку нарратор – всего лишь функция собственного текста, фиктивная фигура, которую Ролан Барт именовал «бумажным существом». Однако без такого рода инстанции посредника между диегетическим миром и сознаниями реципиентов, живущих в действительном мире, никакое нарративное высказывание неосуществимо.

В противоположность неуловимому имплицитному автору фокализатором выступает один из участников рассказываемой истории, чья точка зрения может использоваться нарратором для проникновения в диегетический мир, так сказать, изнутри – с позиции чьего-то частного опыта. Кругозор фокализатора всегда уже диегетического мира, составляющего кругозор «надежного» нарратора.

Интенциональность этого мирообразующего кругозора осуществляет коммуникативную функцию оцельнения нарративного высказывания как единого акта рассказывания. В связи с этой функцией главенствующей характеристикой нарратора выступают не характер, возраст, общественное положение, мировоззрение, настроение и т. п. персонажные характеристики, а риторическая модальность (интенция) его говорения. Именно такая модальность обеспечивает нарративную идентичность нарратора.

Следует подчеркнуть, что риторические (в частности, нарративные) модальности приложимы не к человеку, а лишь к его высказыванию. Они характеризуют интенциональность самого текста, а не позицию биографического автора. В процессе порождения высказываний импульсы знания, убеждения, мнения (как содержаний сознания) размежевать невозможно, да и бесцельно: явлением культуры является текстовый результат, а не психический процесс. Однако чтобы выстроить полноценный рассказ, необходимо все участвующие в этом процессе содержания сознания замкнуть единым в своей интенциональности модусом говорения.

Риторическая модальность – это такая категория, которая не может варьироваться на протяжении единого высказывания. Смена модальности, если она происходит в живой речи, означает начало нового высказывания. В составе литературного произведения могут встречаться речи персонажей, принадлежащие различным модальностям, но речь самого нарратора в этом отношении необходимо является единой, поскольку знаменует оцельняющую рассказ позицию «свидетеля и судии» диегетического мира в его цельности и завершенности.

Поскольку, как рассуждал Альгирдас Греймас, «производство дискурса проявляется как непрерывный выбор возможностей, пролагающий себе дорогу через сеть ограничений»[124], постольку дискурс, в частности, нарративный – это система соответствующих «компетенций». Понятие «дискурсивной компетенции» Греймас выводит из организованности высказываний как неизбежно принадлежащих к той или иной области дискурсивных практик: «Дискурсивная деятельность опирается на дискурсивное умение, которое ничем не уступает умению, например, сапожника, иначе говоря, мы должны предполагать наличие […] компетенции, если хотим объяснить производство и восприятие конкретных дискурсов»[125].

Нарративная модальность собственно и представляет собой дискурсивную компетенцию нарратора. Современная неориторика позволяет нам связывать дискурсивные компетенции говорящего субъекта с базовыми риторическими модальностями. Имплицитный автор нарративного дискурса как субъект его смысла позиционирует своего нарратора, наделяя его определенной компетентностью, а именно – изложение событийной цепи эпизодов может вестись в модальностях:

нейтрального знания;

авторитетного убеждения;

частного мнения;

эвристического постигания, которое невозможно принать ни субъективным (как мнение), ни объективным (как знание).

Словом «знание» часто именуют всю совокупность накопленной информации, все содержание сознания субъекта. Однако в строгом значении данного термина знание – такое содержание сознания, которое не зависит от самого сознания (неинтенционально). Таково, например, знание таблицы умножения. «Чистое» знание имперсонально, оно репродуктивно, оно подлежит верификации (объективному подтверждению опытным путем), не нуждаясь в аргументации (интерсубъективной проверке на убедительность).

Наделение повествования модальностью знания предполагает дезактуализацию говорящего – коммуникативное поведение самоустранения субъектом своей субъективности. Нарративная модальность знания предполагает со стороны нарратора позицию принципиальной вненаходимости относительно излагаемой истории. Гомер не мог быть прямым свидетелем событий Троянской войны, однако, его нарратор, исходя из общенародного предания, свидетельствует о них в модальности знания – такого содержания сознания, которое не определяется его собственной позицией. Подобный нарратор эпопейного типа аналогичен корифею ритуального хора, эффектнее других излагавшего общеизвестное.

Писатель Нового времени способен лишь имитировать нарративную модальность беспристрастного повествовательного всеведения (Гоголь в «Тарасе Бульбе»). Напротив, мнение – бездоказательное содержание сознания («кажимость»), подлежащее сомнению, но субъективно ценное. А также и социально значимое своей единичностью – в таком социуме, где человеческая индивидуальность ценится: «Раз человек нашел слова, чтоб выразить свое действительное отношение к миру, он имеет право говорить, и его можно слушать, хотя бы его отношение было единственным в своем роде»[126].

Нарративная модальность мнения предполагает противоположную знанию персонифицированную позицию эмоционально-волевой вовлеченности в течение событий. Рассказчики такого типа сообщают субъективную версию излагаемой истории, это они оказываются «ненадежными нарраторами». При этом их тексты «предъявляют более серьезные требования к силе умозаключений читателя по сравнению с надежными нарраторами»[127]. Активная позиция «домысливания» – своего рода условие адекватного восприятия таких нарративов. Так, авторская интенция Набокова, обратившегося к фигуре ненадежного нарратора в «Лолите», «заключается в приобщении читателя посредством самой структуры своего текста к активному домысливанию кроющихся в нем потенций»[128]. Однако позиция ненадежного нарратора – это крайняя степень модальности мнения. Встречаются и более мягкие ее проявления.

Две другие риторические модальности – убеждения и постигания – соотносимы с промежуточной (между знанием и мнением) позицией «причастной вненаходимости» (Бахтин), обеспечивающей более широкий смысловой горизонт нарратора, чем любого непосредственного участника событий. Глубинное различие этих модальностей состоит в монологической ценностной монополии нарратора убежденного и убеждающего, с одной стороны, и в диалогической открытости позиции нарратора постигающего и вовлекающего в постижение – с другой.

Убеждение – содержание сознания, не подлежащее ни сомнению, ни верификации (только аргументированию как опровержению ложных мнений). Субъективная ценность убеждения (верования) в его ментальной прочности, неоспоримости: оно обладает для верующего сознания неопровержимостью абсолютной истины. Нарратив убеждения ценностно пристрастен (излагающий историю не только свидетельствует, он – судит), но личностно не персонифицирован (пророк говорит не от себя лично). Убежденный нарратор рассказывает так, а не иначе не по прихоти своей, а поскольку иначе рассказывать – неправильно. Адресату при этом отводится относительно пассивная позиция регулятивного восприятия, нацеленного на поучительность чтения или слушания, на извлечение «урока».

Такова нарративная модальность «Войны и мира» и большинства произведений Толстого. Именно она побудила Бахтина именовать романы Толстого «монологическими», несмотря на сложные и искусно выписанные диалоги персонажей. Чеховские персонажи нередко высказываются в модальности убеждения. В этой модальности выдержан, например, рассказ Ивана Иваныча о своем брате в «Крыжовнике». Однако основной нарратор в зрелых рассказах Чехова никогда не повествует убежденно.

Солидарное сопряжение двух активных позиций – нарратора и адресата – устанавливается модальностью постигания. В отличие от знания постигание интенционально (оно всегда – чье-то индивидуальное понимание, зависимое от понимающего сознания). В отличие от убеждения постигание относительно (это всегда лишь чья-то «правда» о предмете понимания, а не окончательная истина). В отличие от мнения постигание не субъективно, оно – интерсубъективно, оно подлежит диалогической верификации во встрече с другим ментальным субъектом: предполагает установку на то, чтобы сделать содержание своего сознания актуальным и для другого сознания. Тогда как содержание знания реально и без адресата, содержание мнения – ирреально, а убеждения – сверхреально; эти три компетенции в другом сознании, можно сказать, не нуждаются.

Модальность эвристического постигания (напряженного понимания, а не уже достигнутой понятности) предполагает в адресате солидарного собеседника и ориентирована на активизацию воспринимающего сознания. Такое повествование ведет к углублению смысла излагаемой истории, однако не несет в себе абсолютной истинности знания или абсолютной ценности убеждения. Истина постигания, по мысли Бахтина, отнюдь не релятивна, но «она принципиально невместима в пределы одного сознания […] и рождается в точке соприкосновения разных сознаний» [6, 92].

Нарратив постигания персонифицирован, однако ориентирован на преодоление субъективной ограниченности своего видения жизни, на привлечение и адресата к позиции «свидетеля и судии». Тем самым нарративная модальность постигания напоминает майевтику Сократа. В реализации такой модальности, возможно, и состоит эффект чеховского письма, поразивший Толстого («совершенно новые формы писания»). В произведениях же самого Толстого всезнающий нарратор смотрит на своих героев сверху вниз, а его рассказывание о них звучит безапелляционно, подобно приговору. У Чехова же, как полагал М.М. Гиршман, «вместо толстовской иерархии повествователь, герой и читатель принципиально уравнены в этом демократизированном мире, уравнены и вовлечены в общий процесс становления человечности»[129].

Для повествования в модальности знания не обязательно быть Гомером. В «Солнечном ударе» Бунина, который часто сравнивают с «Дамой с собачкой», модальная позиция нарратора относительно героя, на первый взгляд, аналогична чеховской. В обоих случаях фокализатором выступает главный герой повествования, глазами которого воспринимается все происходящее. Только к нему применимо интроспективное повествование, характеризующее его внутренние состояния, тогда как внутренняя жизнь женского персонажа скрыта от мужского, а потому не подлежит и освещению нарратором. Однако кругозор бунинского нарратора все же неизмеримо шире, чем кругозор его героя. Нарративная модальность «Солнечного удара» явственно проглядывает в следующем пролепсисе:

оба так исступленно задохнулись в поцелуе, что много лет вспоминали потом эту минуту: никогда ничего подобного не испытал за всю жизнь ни тот, ни другой.

Оказывается, нарратор всеведущ, ему известна вся жизнь обоих персонажей, модальность его рассказывания – модальность знания. Это придает случайному (как представляется героям) казусу претерпеваемого ими «солнечного удара» ореол происшествия прецедентного, архетипического (знаменательна универсальная формула ни тот, ни другой, игнорирующая гендерную идентичность персонажей).

Итак, нарратор – это представитель автора в тексте, своего рода «управляющий» диегетического мира. Это он нанизывает эпизоды, организовывая ими время, пространство и взаимодействие персонажей, это он осуществляет фокализацию повествовательных «кадров» и вербализацию рассказываемой истории. В качестве «свидетеля» он обеспечивает событийный статус излагаемых происшествий. Однако спрашивать о художественном смысле изложенного не следует у нарратора. За ответом следует обращаться к реализованной в структуре текста интенции эстетического субъекта – имплицитного автора, являющего себя в композиции текста, в пространственно-временной и смысловой целостности воображенного мира, а также в неслучайной для него системе персонажей.

При всех развернцтых выше аргументах соотношение категорий нарратора и автора было бы сомнительно сводить к чисто теоретическим их размежеванием. По мере эволюции нарративных практик оно тоже эволюционировало. У данного соотношения имеется своя история, нуждающаяся в исторической нарратологии.

В произведениях зачинателя русской художественной прозы Николая Михайловича Карамзина имел место исходный синкретизм инстанций автора, нарратора и фокализатора, не сразу достигших той раздельности, о которой только что говорилось. В эссе «Что нужно автору?» (1802) Карамзин утверждал, что «творец всегда изображается в творении своем», а потому должен иметь «доброе, нежное сердце», «желание всеобщего блага», «страстное человеколюбие», тогда как риторические правила и приемы текстосложения для него факультативны. Иначе говоря, в глазах Карамзина сам писатель и есть авторствующий нарратор. Современники также не отграничивали нонфикциональную карамзинскую «Историю государства Российского» (1816–1824) от собственно художественного (фикционального) литературного наследия писателя.

В повествованиях о вымышленных историях – «Бедная Лиза» (1792), «Наталья, боярская дочь» (1792), «Остров Борнгольм» (1794) – нарратор, отрицая их вымышленность, подчеркивает свою биографическую конкретность в качестве пишущего автора. Так, к надписи на рыцарском панцире, в который была наряжена Наталья, Карамзин делает подстрочное примечание: В Оружейной московской палате я видел много панцирей с сею надписью. Автономия диегетического мира в повествованиях Карамзина еще не вполне сформировалась, что делает инстанцию имплицитного автора неотделимой от автора биографического и практически совпадающей с нарратором.

На первый взгляд, наиболее выдающиеся продолжатели основанной Карамзиным нарративной русской традиции следуют тому же синкретическому принципу «неслиянности и нераздельности» субъектов нарративного дискурса.

Так, речь нарратора в «Евгении Онегине» (1825–1833) содержит в себе обильные аллюзии к биографии самого Пушкина. Полное название книги «Повести покойного Ивана Петровича Белкина, изданные А.П.» (1830) очевидным образом отсылает к самому Пушкину как автору предисловия «От издателя» и составителю общей композиции текста. Аналогичную функцию исполняет послесловие издателя к «Капитанской дочке» (1836). «Рамочный» нарратор, объединяющий главы «Героя нашего времени» (1838–1840) в единое целое, демонстративно отождествляет себя с известным поэтом Лермонтовым (например, в следующем примечании: Я прошу прощения у читателей в том, что переложил в стихи песню Казбича, переданную мне, разумеется, прозой; но привычка – вторая натура).

Однако во всех этих случаях соотношение фигур автора и нарратора уже намного сложнее, чем у Карамзина. Разделение их происходит уже потому, что в перечисленных прозаических текстах изложение историй передоверено другим лицам: Белкину, Гриневу, Максиму Максимычу, самому Печорину. Что же касается романа в стихах, то, по общему мнению российских пушкинистов, здесь нарратор присутствует в качестве «образа автора», принадлежащего художественному миру стихотворного романа наравне с другими его персонажами («образами»).

Западная нарратология по сути дела не знает понятия «образ автора», столь существенного для отечественной филологической традиции. Лаконичная нарратологическая формулировка данной категории могла бы быть такой: это нарратор, выдающий себя за автора-творца, разыгрывающий перед нами эту роль. Вместо синкретической их нераздельности, какая была у Карамзина, перед нами феномен метанарративности, сыгравший важное историческое значение для последующей русской литературы.

При рассмотрении пушкинского текста в его авторизованной композиции, завершающейся «Отрывками из путешествия Онегина», становится очевидным – впервые в русской литературе – возникновение полноценной инстанции имплицитного («абстрактного») автора, присутствующей в тексте романа в качестве смысловой «надстройки» над говорливым «образом» автора: «Пушкин взял уровнем выше, создав художественную модель универсального иронического сознания»[130].

В «Повестях Белкина» аналогичная инстанция возникает благодаря неоднократно акцентированному в тексте эффекту «двойного авторства». В этом начальном феномене русской классической прозы в лице Белкина впервые появляется фигура ненадежного нарратора. Проникновение в смысл данного произведения предполагает «заглядывание» за горизонт текстов Белкина, преодоление его наивности и подражательной литературности, восприятие композиции из пяти текстов как единого эстетического целого, на всем протяжении пронизанного мотивами притчи о блудном сыне, карнавальной пары Арлекина и Пьеро, антитезой моцартианского и сальерианского отношения к жизни[131].

Аналогичным образом носителем смыслового комплекса «Героя нашего времени» оказывается отнюдь не нарратор, именующий себя «автором», завладевший записками Печорина и радующийся его смерти как условия их публикации, но имплицитный субъект эстетической интенции, согласно творческой воле которого текст романа завершается не смертью одинокого героя, а его пристальной заинтересованностью в другом человеке (Максиме Максимыче). Проведенное В.М. Марковичем сопоставление лермонтовского шедевра с его ранним незаконченным текстом о Печорине «Княгиня Лиговская» (1836—37) наглядно демонстрирует разложение первоначального синкретизма автобиографического героя, нарратора, биографического и имплицитного авторов[132].

В «Мертвых душах» (1842) нарратор также неоднократно говорит о себе как об «авторе» разворачиваемого текста. Такая организация «образа автора», несомненно, ориентирована на пушкинский прецедент. Имеются пародийные переклички. Например, если пушкинский «автор», знакомя читателя с Татьяной Лариной, всерьез мотивировал выбор имени для своей героини, то гоголевский чрезвычайно затрудняется, как назвать ему обеих дам таким образом, чтобы опять не рассердились на него. Оба «автора» нередко вступают в разговоры с читателями. Однако гоголевский говорит о себе в третьем лице, а не в первом (как было в «Евгении Онегине»), и – в отличие от пушкинского – отказывается от своей созидательной роли в произведении:

не приди в голову Чичикова эта мысль, не явилась бы на свет сия поэма […] здесь он полный хозяин, и куда ему вздумается, туда и мы должны тащиться.

Демонстративная условность такого «образа автора» еще очевиднее, чем у Пушкина, манифестирует присутствие в романе инстанции имплицитного «надавтора». В частности, оно проявляется в отношении к христианской категории «внутреннего человека»[133]. Внутритекстовый «автор» (нарратор) отказывается поверить, что в Чичикове способен пробудиться «внутренний человек», тогда как для сверхавтора (эстетического субъекта творческого акта) именно на потенциальной возможности такого пробуждения и сосредоточена его творчески-назидательная интенция.

Во всех перечисленных случаях на переднем плане оказывается повествующий субъект. Это соответствует установке Карамзина на «автопортретность» нарративного дискурса. Однако «образ автора» теперь уже радикально размежеван с биографической личностью самого писателя, а нередко это и вовсе фиктивная фигура пишущего персонажа (Белкин, Гринев, Печорин, Поприщин). Именно превращение метанарративной фигуры «автора» в одного из персонажей произведения делает имплицитное авторство – интенциональную концентрацию высшего смыслового единства данного нарратива как эстетического целого – принципиально необходимым.

Русский реалистический роман и повесть изначально базировались на инстанции интенционального автора как субъекта истинного знания о действительной жизни. Данная интенция была унаследована от «натуральной школы» Белинского и впоследствии существенно развита и углублена. Согласно представлениям литературной эпохи классического реализма, будучи всего лишь одним из живущих, даже гениальный писатель не в силах обладать всей полнотой живого (не теоретического) знания, однако его высокохудожественный текст проявляет, манифестирует, делает доступной истину жизни, которую впоследствии истолковывает литературная критика. Потребность в концентрации внимания на личности биографического автора или на замещающем его нарраторе при этом отпадает.

Обычно в реалистических романах и повестях позиционируемый автором нарратор достаточно активен, однако он не претендует на роль субъективного творца, созидающего мир произведения – об этом мире он только свидетельствует. Согласно формулировке В.М. Марковича, «ограничение «партии» повествователя […] освобождает поле действия для внесубъектной авторской активности»[134].

Среди великих произведений русской литературы середины XIX столетия пушкинско-гоголевская традиция «образа автора» дает о себе знать только в «Войне и мире» (1863—69) с его пространными историко-публицистическими и моралистическими отступлениями. Здесь нарратор тяготеет к виртуальной фигуре имплицитного автора, однако именно публицистическая оценочность его отступлений выявляет субъективность, небесспорность обобщений, выходящих за пределы диегетического мира и напоминающих о его биографическом авторе. Сам Толстой вполне сознавал, что пишет не столько роман, сколько «Книгу» о человеке, природе и истории, что его многотомное высказывание не сводится к художественному нарративу. В сущности, в данном литературном труде частично произошел невольный возврат к карамзинскому синкретизму, тогда как в последующих романах и повестях Толстой осуществляет в основном общепринятую реалистическую постановку нарратора, когда «обобщения повествователя звучат как голос самой истины»[135].

Классическим для русского реализма можно признать позиционирование нарратора в романе «Отцы и дети» (1962). Здесь нарратор не выступает с позиции авторства, но свободно выбирает для себя угол зрения: одних и тех же персонажей он в одних ситуациях показывает только внешне, в других – изнутри раскрывая их мысли и переживания. Ему, как и нарратору Толстого, вполне открыты не только облик, но и внутренняя ситуация всякого персонажа, однако он, как правило, воздерживается от авторского вмешательства в существование героя, хотя и позволяет себе априорные характеристики, например:

Анна Сергеевна была довольно странное существо […]Как все женщины, которым не удалось полюбить, она хотела чего-то, сама не зная, чего именно.

Последующий интерес романного повествования заключается в том, как поведет себя вполне определенный персонаж в складывающихся событийных обстоятельствах. При этом «аукториальный» нарратор (подобный автору, но не разыгрывающий перед читателем «образ автора») часто почитает своим долгом досказать все жизненные траектории основных действующих лиц, как это сделал Пушкин в концовке «Пиковой дамы». Так, в заключительной главе «Отцов и детей» нарратор говорит:

Казалось бы, конец? Но, быть может, кто-нибудь из читателей пожелает узнать, что делает теперь, именно теперь, каждое из выведенных нами лиц. Мы готовы удовлетворить его.

Далее мы узнаём, как складывается жизнь практически у всех героев произведения – не только первого, но и второго ряда. Вообще тургеневский нарратор в романах «оказывается в одном измерении с читателем и принципиально отличается от персонажей»[136], тогда как в повестях роль нарратора часто отводилась персонажу («Ася», 1858; «Первая любовь», 1860).

Реалистический нарратор – не только у Тургенева, но и у Гончарова, у Толстого, у Достоевского – стремится засвидетельствовать «самодвижение» жизни, что отодвигает фигуру автора на задний план художественного целого. На этом основании Бахтин выдвинул широко известную идею равноправия героев и автора у Достоевского, не навязывающего им свое собственное понимание их жизни. Однако в этом случае Бахтин явно имел в виду нарратора (данный термин тогда еще не применялся), а не того эстетического субъекта, о котором он писал в своей ранней философской работе «Автор и герой в эстетической деятельности», и который соответствует нарратологической категории имплицитного автора.

Классический нарратор реалистического типа присутствует у Достоевского в «Преступлении и наказание» (1866), в «Идиоте» (1868), однако чаще в этой роли выступает центральное действующее лицо, как в романах «Игрок» (1866), «Подросток» (1875), или так называемый «хроникер», весьма заинтересованный повествуемыми событиями, но стремящийся свидетельствовать о них нейтрально. Такие формы «ненадежного нарратора» не только уводят в сторону от конкретного автора, но одновременно существенно повышают значимость смысловой инстанции автора имплицитного. Наиболее яркий пример – «Братья Карамазовы» (1879-80), где эта инстанция проявляется в амбивалентном мировоззренческом «надрыве автора»[137].

Ранее феномен амбивалентной позиции имплицитного автора впервые возникает у Гончарова в «Обломове» (1859). История Обломова в критике и в литературоведении неоднократно осмысливалась диаметрально противоположно: одними – как карикатура на русскую лень, другими – как оправдание «естественного» человека с «голубиной душой». Первое подтверждается осуждением Обломова со стороны деятельного Штольца; второе тем, что центральная фигура романа многочисленными повторами неразрывно связана с солнцем в произведении, художественное время которого организовано в соответствии с годичным солнцеворотом[138].

Конечная фраза романного текста гласит: И он [Штольц] рассказал ему [литератору], что здесь записано. Оказывается, в романе изложена версия Штольца (полагающего, что Обломов погубил себя своей инертностью и сонливой апатией), но изложена она «литератором», столь похожим на самого Обломова (полный, с апатическим лицом, задумчивыми, как будто сонными глазами), что этим легко можно объяснить возникающую в тексте симпатию к герою. Не случайно поведанная нам история не поддается однозначному истолкованию, что и составляет основополагающую интенцию имплицитного автора в данном случае. При раздвоении субъекта наррации на свидетеля жизни героя (Штольц) и на рассказывающего о ней (литератор) объединяющая их инстанция имплицитного автора становится конструктивной необходимостью.

В зрелом творчестве Чехова не утвердительная, а вопросительная интенциональность авторской позиции, эвристически возникшая в «Обломове», становится осознанной установкой писателя, полагавшего, что автор не должен давать исчерпывающих ответов относительно изображаемых ситуаций, что его задача – «правильная» постановка перед читателем актуальных вопросов.

В отличие от романной классики XIX века чеховский нарратор, не становясь, по большей части, героем произведения, «находится не рядом с читателем, а рядом с героями, не вне, а внутри художественного мира»[139].

Обычно чеховскому нарратору, как, например, в «Даме с собачкой» (1899), известно содержание внутренней жизни только одного из участников излагаемой истории, наблюдаемого извне и изнутри; об остальных читатель узнает лишь то, что открывается этому герою-фокализатору. Однако, исходя из убеждения, что основа человеческого существования заключается в его «личной тайне»[140], Чехов не позволяет своему нарратору знать о герое всё. Рассказывание строится не в модальности готового знания о человеке, как обычно у Тургенева, а в модальности углубляющегося постигания его индивидуальности. Отсюда общеизвестные открытые финалы чеховских рассказов, впоследствии широко распространившиеся в мировой литературе; отсюда и чеховская проблематизация событийности[141].

Демонстративная незавершенность интриги (текст «Дамы с собачкой» заканчивается словом «начинается») непосредственно обращена к читателю. Чеховский нарратив не доносит до него готовую, сложившуюся мысль о жизни, а целеустремленно ищет ее, не только вовлекая в солидарный поиск и читателя, но и возлагая на него ответственность за ту перспективу, в какой читателю видится вероятностное разрешение интриги[142]. Упрощенно говоря, пессимист читает Чехова пессимистически, оптимист – оптимистически. В этом можно усмотреть ту исключительную новизну рассказов Чехова, которая отмечалась Львом Толстым, Сомерсетом Моэмом и мн. др.

Не только нарратор, выступающий одним из участников истории, но и нарратор аукториальный предстает у Чехова частной личностью, не обладающей абсолютным знанием, но вникающей в жизнь героя, стремящейся постичь чужую «личную тайну». По этой причине рассказы Чехова, написанные от третьего или от первого лица, почти не различаются своей поэтикой. Характерный пример – цикл «Человек в футляре», «Крыжовник», «О любви» (1898), где событийную основу каждого рассказа составляет вставной рассказ одного из персонажей. При этом в стилевом отношении между текстами первичного и вторичного нарратора контраста не возникает, однако они существенно разнятся своими нарративными стратегиями: Буркин излагает историю Беликова как анекдот, Иван Иваныч излагает историю своего брата как притчу, и только рассказ Алёхина вполне соответствует гибридной стратегии самого чеховского рассказа как жанра, принципиально иной стратегии, нежели новелла или повесть.

Если первые два вставных нарратива трилогии разобщали коммуникантов, то последний их сближает. Первичный нарратор трех самостоятельных, но тесно связанных между собой текстов своими обрамляющими замечаниями и описаниями позволяет читателю самостоятельно приблизиться к позиции имплицитного автора – к персоналистической интенции понимания диалогического напряжения между индивидуальными жизненными «правдами». Можно сказать, что соотношение Алёхина-рассказчика и первичного нарратора трилогии аналогично соотношению этого аукториального нарратора и имплицитного автора в зрелых чеховских рассказах.

Существенная роль в чеховском новаторстве принадлежала также «поэтизации» прозы – интенсивному обращению к мотивным и формальным «эквивалентностям» при вербализации наррации[143]. Проза Бунина по степени своей «поэтизации» сходна с чеховской, однако нарративные модальности у них диаметрально противоположны.

В противовес персонализму постигания «личных тайн» имплицитным автором у Чехова в произведениях Бунина эта инстанция актуализирует пантеистическую позицию безличного знания о прецедентности любых индивидуальных существований. Как говорится в анарративном тексте Бунина «Воды многие» (1925—26): единая жизнь совершает свое таинственное странствование через тела наши. Бунинский нарратор запечатлевает в слове событийное взаимодействие «тел», тогда как автор созерцает глубинную бессобытийность «единой жизни», происшествия которой (подобно «солнечному удару» в одноименном рассказе) глубоко прецедентны.

В автобиографическом романе «Жизнь Арсеньева» (1930), пользуясь личными воспоминаниями, Бунин не просто скрывается за вымышленным именем – он рассказывает действительно не о себе, но о частном случае «единой жизни», для которой индивидуальная личность живущего не имеет существенного значения.

Заметное место среди постреалистических русских нарративов принадлежит «Мелкому бесу» (1902) символиста Федора Сологуба. История сумасшествия главного персонажа развивает литературную традицию, созданную Гоголем в «Записках сумасшедшего» (1835) и Достоевским в «Двойнике» (1846), однако здесь нарратив безумия захватывает весь диегетический мир произведения. Патология Передонова становится очевидной не сразу, и на первых страницах все люди, окружающие его, производят аналогичное впечатление не вполне нормальных. Общегородское безумие достигает апогея в ходе маскарада. Нарратор, часто употребляющий формулу «в нашем городе», напоминает хроникеров Достоевского, однако ему вполне открыта внутренняя жизнь любого из персонажей, да к тому же он нередко выступает моралистом, сопровождая изложение едкими обобщающими комментариями. Тогда как интенция подлинного (имплицитного) автора у Сологуба, как проницательно уловил это Александр Блок в статье «Ирония» (1908), состоит в тотальной иронии самоотрицания человеческого в человеке.

Нарративная поэтика Чехова выступила основанием складывающейся в первые десятилетия ХХ века культуры художественного письма, которая получила наименование «орнаментальной прозы» и была представлена именами Андрея Белого, Исаака Бабеля, Евгения Замятина, Всеволода Иванова, Бориса Пильняка, Алексея Ремизова и др. Повышенная ритмико-эвфоническая организация высказывания, орнаментальная внутренняя связность, создаваемая отношениями эквивалентности (подобия или контраста) единиц текста, актуализация мифических структур архаического мышления – всё это до известной степени уподобляет прозаический нарратив лирической поэзии[144]. Основной же нарратологической характеристикой данного феномена явилась интрига слова (см. в главе «Интрига»).

Возникающее при этом расслоение наррации и ее вербализации заметно углубляет диссоциацию нарратора и автора. Если фигура нарратора служит сохранению событийности (существенно ослабленной в орнаментальной прозе, как и у Чехова или Бунина), то поэтическая организация нарративного текста отсылает к инстанции автора: не писателя, которому можно вменить только отдельные «приемы», но имплицитного автора, обеспечивающего смысловую глубину и единство многоуровневой текстовой структуры.

Одновременно с ростом значимости этой инстанции возрастает роль читателя в нарративной коммуникации. По мысли Евгения Замятина, читательское впечатление, «им самим договоренное, дорисованное – будет врезано в него неизмеримо прочнее»[145]. В данной интенции находит свое продолжение радикальный нарративный «поворот к читателю», осуществившийся в зрелом творчестве Чехова.

В эмигрантской русскоязычной словесности ярким представителем орнаментальной нарративности выделяется Владимир Набоков. Так, в рассказе «Рождество» (1924) нарратор сосредоточен на поведении ослепленного горем отца, тогда как имплицитный автор выступает организатором коммуникативного события рассказывания как воздействия на читательское сознание. В открывающемся читателю диегетическом мире, строго говоря, никакого события не происходит, поскольку превращение куколки в бабочку, будучи естественным процессом, внесобытийно. Не узнаём мы и о том, совершилось ли ментальное событие внутреннего преображения героя, задумывающего самоубийство.

Авторская интенция ментального преображения направлена на читателя и проявляется многообразно: в мифопоэтике бабочки-души; в композиционном членении на четыре части (подобные строфам), создающем маркированное положение для начальных и особенно конечных фраз и слов; в символической значимости детализации кадров ментального видения; в особой стилистической селективности речевых единиц текста; в пронизанности мотивной структуры текста множеством эквивалентностей. В итоге при отсутствии событийной интриги на передний план выдвигается интрига слова: рассказ о безмерном душевном страдании оканчивается словом «счастье»[146].

Соцреализм, зародившийся в творчестве Максима Горького еще до революции, а в 1934 году провозглашенный «основным методом советской художественной литературы», явился ангажированной практикой письма, реализующей сталинскую культурную политику. Освобождаясь от сказовых и орнаментальных форм организации текста, писатели соцреализма встали на путь «стилевого регресса» и пришли к «авторитарному стилю»[147], основанному на нормативной ментальности. «Производственный роман» – ведущий жанр соцреализма – при всей априорности своего идеологического содержания приближался к имитированию нон-фикциональной нарративности. Это приводило к тому, что грань между нарратором и биографическим автором (писателем) становилась практически неощутимой. Авторитарная же фигура имплицитного автора при этом сублимировалась за пределы текста и сливалась с интертекстуальным каноническим «образом вождя» – вдохновителя всех творческих достижений советского народа. Нарративная модальность архаичных по своей нарративности соцреалистических текстов – модальность убеждения.

В маргинальной же литературной практике сталинского периода сохраняется ироническая диссоциации автора и нарратора, зародившаяся в лоне символизма. Так, в метанарративной прозе Константина Вагинова, несущей в себе «отрицание доведенного до абсурда “жизнетворчества” в условиях отсутствия подлинной жизни», обнаруживается глубокий «зазор между внутритекстовым автором и авторской волей Вагинова, выражающейся в композиции нарратива»[148].

Вершинными достижениями нарративной литературы советского периода, не принадлежавшими к соцреализму, явились романы «Мастер и Маргарита» (1940) Михаила Булгакова и «Доктор Живаго» (1955) Бориса Пастернака – ярко новаторские произведения, сохраняющие при этом верность классическим законам словесной эстетической деятельности.

В «Мастере и Маргарите» Булгаков обращается к пушкинской традиции метанарративного «образа автора», неоднократно по ходу изложения событий вступающего в беседу с читателями. Диссоциация нарратора и автора здесь продемонстрирована текстом-в-тексте: главный герой произведения является автором собственного романа, где события излагаются в модальности знания, но сам он при этом занимает эвристическую позицию угадывания истины. Получив подтверждение своей версии евангельских событий, Мастер восклицает: «О, как я угадал». Аналогичная позиция скрывается и за несколько шутовской речью первичного нарратора, увлеченно повествующего о проделках Воланда и его свиты, но при этом глубоко озабоченного возможностями творчества (действительно ли «рукописи не горят»?) и любви. Автохарактеристика пушкинского нарратора в «Евгении Онегине» – «шут печальный» – вполне применима и к булгаковскому «образу автора», отсылающему к надавторской инстанции смысла, пребывающей в пятом измерении романной реальности (свободном от времени).

Сходной может быть признана инстанция имплицитного автора и в романе Пастернака. С позиции вечности он вместе с главным героем соучаствует в разгадке тайны исторической соотносительности жизни и смерти. Нарративная модальность изложения здесь аналогична чеховской: кругозор нарратора шире, чем кругозор героя, но при этом его связывает с героем отношение человеческой солидарности в историческую эпоху катастрофической утраты человечности.

«Доктор Живаго» весьма богат событиями исторического масштаба и биографическими, однако при этом он интенсивно наследует поэтику орнаментальной прозы. Вербализация наррации здесь композиционно, системой многообразных эквивалентностей, глубокой мифопоэтикой существенно уподобляет прозаический текст – поэтическому[149], а роман органично завершается стихами главного героя. Данное построение с энигматической фигурой брата Евграфа в композиционном центре текста, пронизанного поразительными совпадениями, перекличками, эквивалентностями и палимпсестными наслоениями, делает явственно ощутимой верховную инстанцию имплицитного автора.

В соответствии с таким органическим свойством художественных текстов, как «mise en abyme» (редупликация)[150], главный герой романа сам выступает творящим эстетическим субъектом и осознает, что его стихи принадлежат тому, что выше его, что находится над ним и управляет им; они представляют собой следующий по порядку шаг, который предстоит ей [мировой поэзии] сделать в ее историческом развитии. «Доктор Живаго» позволяет говорить «о сверхличной природе автора: творческий акт мыслится как решение одной из объективных задач мировой культуры»[151].

Литература политической «оттепели» (1956—68), манифестируя кризис советской ментальности[152], обращается к нарративной традиции классики. Так, «Жизнь и судьба» (1959) Василия Гроссмана очевидным образом ориентирована на нарративную стратегию «Войны и мира», а «Один день Ивана Денисовича» (1962) Александра Солженицына – на стратегию очерка, нарративного жанра, сложившегося в русской «натуральной школе». Однако на фоне канонического соцреализма «оттепельная» проза воспринимается как новаторская волна художественного письма.

Используя сюжетные схемы производственного романа и свой нон-фикциональный (журналистский) опыт, Георгий Владимов в «Большой руде» (1961) или Василий Аксенов в «Апельсинах из Марокко» (1962) отказываются от интриги трудового подвига, от направляющей роли партийного руководства, от модальности убеждения. В литературе 1960-х годов авторы прибегают как к диегетической фигуре внутритекстового нарратора, так и к внедиегетической нарратора аукториального, но в обоих вариантах изложение истории осуществляется в модальности частного мнения. Как и у Чехова, интенция имплицитного автора здесь не утвердительная, это интенция проблемного вопроса, молчаливо, но выразительно обращенного к читателю.

Дальнейший отход от соцреализма ознаменовался, с одной стороны, реставрацией классической литературной практики («деревенская проза», Юрий Трифонов, Василий Шукшин и др.), а с другой – постмодернистскими тенденциями литературного письма. Наиболее существенным явлением этого рода явился «Пушкинский дом» (1971) Андрея Битова. Но и здесь ключевая роль принадлежала актуализации литературной преемственности. Во-первых, выдвигающийся на передний план «образ автора» уходит своими корнями в романистику Пушкина и Лермонтова; во-вторых, поэтика «Пушкинского дома» восходит к «орнаментальной прозе»: ослабленная событийность «компенсируется наличием сквозных тем, многозначных поэтических лейтмотивов, образующих символический подтекст», а роман в целом «обладает достаточно жесткой и стройной архитектоникой, напоминающей нам о структуре лирического стихотворения»[153]. О «смерти автора» в данном случае вести речь не приходится: фрагментарность текста, формируемая постмодернистским нарратором, преодолевается мощной оцельняющей интенцией имплицитного эстетического субъекта. Здесь это интенция ответственности (совести), контрастирующая с предательством в диегетическом мире героев.

Этосом[154] совести следует признать авторскую интенцию и другого знаменитого произведения тех лет «Москва – Петушки» (1970) Венедикта Ерофеева, обычно причисляемого к постмодерну. Данный текст, написанный от первого лица демонстративно автобиографического, но ненадежного нарратора, искусностью своей композицией, множеством интертекстуальных аллюзий, финалом, где нарратор погибает, делает инстанцию имплицитного автора неоспоримо присутствующей в художественном целом и вступающей в глубокую рассогласованность с позицией повествующего героя.

Вообще в произведениях, прибегающих к фигуре ненадежного нарратора, – таких, как «Лолита» Набокова (1955, на русском – 1960-е гг.), как «Москва – Петушки», как «Школа для дураков» (1973) Саши Соколова, – присутствие в нарративном дискурсе имплицитного автора выявляется с особой отчетливостью.

Наиболее заметные фигуры русской постмодернистской прозы – Владимир Сорокин, Виктор Пелевин – воссоздают авторскую интенцию тотальной иронии, сформировавшуюся в «Мелком бесе» Сологуба. Так, знаменитый роман Пелевина «Чапаев и Пустота» (1996), художественное пространство которого оказывается манифестацией пустоты как некоего аюсолюта, написан в «стратегии анекдота»[155]. Как говорится в самом романе, весь этот мир – это анекдот, который Господь Бог рассказал самому себе. В «Generation ‘П’» (1999) иронично «само событие рассказывания», формирующее «иронический метасюжет» и героя как «фигуру сюжетной иронии»[156].

Деструктивную тенденцию иронической нарративности на рубеже тысячелетий продолжает Михаил Шишкин, приводя, например, роман «Взятие Измаила» (1999) к эффекту «нарратологической пустоты» и разрушая тем самым сложившуюся за два столетия диссоциацию между нарратором и автором[157].

К неразличению этих фигур приводит также и весьма распространенное в новейшей литературе стирание границ между нарративными практиками fiction и non-fiction, у истоков которого обнаруживается авторитетная фигура Сергея Довлатова. В романе «Даниэль Штайн, переводчик» (2006) Людмила Улицкая, можно сказать, возвращается к исходному карамзинскому синкретизму нарратора и автора[158].

Противоположная тенденция восстановления эстетической завершенности нарративного произведения реализуется ведущим русским прозаиком современности Евгением Водолазкиным. В романе «Лавр» (2012) писатель достигает парадоксальной гибридизации средневекового жанра жития и классической романной целостности. «Мифогенное» повествование, обращение к «точке зрения вечности» (аналогичное «обратной перспективе» в иконописи, исследованной Павлом Флоренским) в сочетании с типовыми интригами романного жизнеописания и густой сетью мотивных эквивалентностей[159] органически связывают архаическое мироощущение с исторически актуальным опытом личностного присутствия в мире.

Столь сложная когерентность нарративного целого на фоне скупого и «простодушного» повествования, архаично не разграничивающего тексты нарратора и персонажей, явственно отсылает к инстанции имплицитного автора-творца. Еще очевиднее такого рода диссоциация в «Авиаторе» (2016), где Водолазкин искусно прибегает к фигуре ненадежного нарратора – персонажа, восстанавливающего свою самоидентичность, – продолжая следовать установке на нарративное преодоление времени, преемственно связывающей его романы с «Мастером и Маргаритой» и «Доктором Живаго».

Нарративные идентичности: персонажи

Расширение исследовательского поля нарратологии, нарратологического угла зрения на человеческую жизнь способно открывать эвристические перспективы различных исследовательских возможностей. В частности, нарратологический подход представляется эффективным относительно проблематики субъектной идентичности.

В самом деле, что позволяет нам атрибутировать деяния, внешность, внутренние состояния тому, а не иному персонажу рассказываемой истории? Только ли употребление имен собственных? Они сопровождают далеко не каждую фразу, имеющую отношение к персонажу, который к тому же может именоваться не прямо, а фигурально. Тем не менее, в классической литературе мы порой идентифицируем и понимаем вымышленного персонажа лучше, чем реальных людей из нашего окружения.

Проблематика этнической, социально-групповой, конфессиональной, гендерной, возрастной, индивидуально-личностной идентичности после трудов Эрика Эриксона[160] активно обсуждается не только в психологии, но и в иных гуманитарных науках[161]. А в практической жизни данная проблематика резко обострилась в историческом контексте романтической культуры. Эгоцентрическая ментальность Я-сознания[162] поставила перед человеком экзистенциальный императив: стать самим собой! Но что значить стать и пребывать «самим собой»?

Поль Рикёр уместно привнес в дискуссии на эту тему категорию «нарративной идентичности». Идентификация и самоидентификация субъекта, по-видимому, невозможны вне наррации, поскольку субъектом является тот, кому вменяется поступок (недеяние в ситуации возможного поступка – тоже поступок), а поступок всегда событиен, иначе говоря, предполагает возможность нарративной его экспликации.

Оттолкнувшись от рассуждения Дэвида Юма о невозможности рефлексирования собственного «я» в качестве некоторой данности[163], и развивая «идею сосредоточения жизни в форме повествования»[164], Рикёр утверждает, что самоосмысление субъекта способно происходить исключительно «в форме рассказа»[165], поскольку «о единстве конкретной жизни» мы способны судить лишь «под знаком повествований, которые учат с помощью рассказа соединять прошлое и будущее»[166].

Каждый из нас является носителем не только коллективного, но и личного опыта – экзистенциального опыта проживания своей единственной жизни. Опыт такого рода обеспечивает мою самоидентичность в качестве «я», а уникальность моего экзистенциального опыта делает его событийным (сингулярность – первое свойство событийности), то есть коррелирующим с нарративностью. Как настаивает Рикёр, именно «повествование созидает идентичность»[167]. Опыт жизни, состоящий из множества историй случившегося с нами, «складируется» в нашей памяти в нарративных формах потенциального рассказывания о себе.

Нарратив представляет собой один из регистров говорения, специально выработанный культурой для формирования, хранения и передачи событийного опыта присутствия человеческого «я» в мире. Вальтер Беньямин давно уже развивал мысль о том, что искусство рассказа является искусством обмена опытом[168]. И тем самым – социальным механизмом укрепления и поддержания человеческой идентичности. Однако современный человек далеко не всегда обладает полнотой самоидентичности, тождества себе самому, хотя установка стать и оставаться «самим собой» в Новое время является для его базовой интенцией.

Утрата идентичности не сводится к патологии (раздвоение личности, амнезия), нередко она оказывается следствием избыточно многоролевого социокультурного функционирования современного человека. Безумие же с этой стороны может быть определено как «нарративная иллюзия»: субъект мыслит себя героем нереферентной для него истории. Пораженный амнезией спрашивает у окружающих: кто я? – поскольку, будучи, как все, носителем собственного прошлого, он не владеет им нарративно.

Возвращение «к себе» (очнуться, прийти в себя), восстановление и поддержание самотождественности реализуется не предъявлением документа, но актуализацией состава моего личного событийного опыта, то есть мысленным квазирассказыванием многочисленных историй моего пребывания в мире (а в пределе – разворачиванием «мегаистории» всей моей жизни). Так о героине чеховской «Невесты» читаем, что при встрече с Сашей, «перевернувшим» ее жизнь, почему-то в воображении ее выросли и Андрей Андреич, и голая дама с вазой, и все ее прошлое, которое казалось теперь таким же далеким, как детство.

Назовем данный аспект нашей человеческой экзистенции автонарративным. «Авто» в данном случае отсылает не к авторству, но к автоматизму, к несочиненности. Автонарратив представляет собой «доречевое содержание сознания»[169], он протекает «автоматически» (без рефлексивного самоконтроля) в формах «внутренней речи», изучавшейся Л.С. Выготским и Н.И. Жинкиным. Это личное прошлое субъекта ментальной жизни, нарративно упорядоченное его событийной памятью, а не когнитивными усилиями разума, упорядоченное как бы от второго лица – его «внутренним» голосом и внутренним зрением.

Превращаясь в обычное повествование от первого лица (эгонарратив), оно существенно трансформируется коммуникативными обстоятельствами события рассказывания. Пьер Бурдье был, конечно, прав, проблематизируя автобиографические рассказывания, настаивая на общечеловеческой «склонности становиться идеологом своей собственной жизни, выбирая […] определенные значимые события и устанавливая между ними связи, которые предполагаются в виде причин или чаще в виде целей»[170]. Однако в то же время рассказать кому-то о себе (а без адресата наррация невозможна) означает увидеть свою жизнь глазами другого. Здесь мы всегда имеем столкновение двух идеологем: креативной и рецептивной.

Заметим, что повествование о себе – самая обычная нарративная практика. При этом «рассказ о жизни будет варьироваться как по форме, так и по содержанию в зависимости от социального качества рынка, на котором он предлагается»[171]. Знаменитого социолога занимал «социальный мир, стремящийся отождествить норму с идентичностью, понимаемой как постоянство в себе ответственного существа, другими словами, предсказуемого» существа, – внешний мир, который «располагает всевозможными институтами обобществления и унификации»[172]. В силу профессиональной смещенности угла зрения с человеческого «я» на «социального агента», функционирующего в «матрице объективных отношений», попытка «понять жизнь [отдельной личности – В.Т.] как уникальную и самодостаточную серию последовательных событий» представляется Бурдье «абсурдной»[173]. Но для художника слова эта сомнительная в глазах социолога попытка как раз и служит его нарративной задачей.

Автонарративность личного прошлого не сводится к сумме памяти. Это некоторая траектория личной жизни, цельная история событийного присутствия «я» в бытии. Строго говоря, это пока еще протонарратив, поскольку обладает, не линейной, а полевой структурой. Личность, по определению Бурдье, представляет собой «множество позиций, которые одновременно заняты в определенный момент времени социально обусловленной биологической индивидуальностью»[174]. С таким определением можно было бы согласиться, прибавив, однако, что и к этому множеству личность не сводится.

Наши автонарративы несут в себе обилие трансформаций, ответвлений и разветвлений потенциального изложения целой жизни, в состав которой входят ведь и иные жизни, сопричастные нашей, а также открывшиеся, но не реализованные нами возможности. Из несводимости проживаемого существования к линейной структуре однозначного его изложения и возникает проблема самоидентичности субъектов жизни. В герое автонарратива («правильного», на мой взгляд, рассказа обо мне) я вижу себя со стороны именно таким, каков я кажусь себе изнутри, чем и достигается чаемая самоидентичность. Однако рассказывания такого рода не звучат, не записываются, остаются лишь потенциально возможными. Раскрытие имплицитных ментальных образований такого рода доступно, по-видимому, лишь художественному письму.

Так Толстым, например, разворачивается кризис личностной самоидентичности Анны Карениной, в глубине «я» которой уже зародилась пока еще неосознаваемая ею влюбленность во Вронского. Дабы противостоять назревающей раздвоенности, героиня в вагоне поезда, возвращающего ее из Москвы в Петербург, мыслит так: Слава Богу, завтра увижу Сережу и Алексея Александровича, и пойдет моя жизнь, хорошая и привычная, по-старому. При наличии заинтересованного слушателя Анна могла бы нарративно развернуть эту мысленную фразу, рассказав историю своего замужества и рождения ребенка. Это и есть ее спасительная нарративная идентичность, за которую она поначалу внутренне хватается, как в следующей главе при разговоре с Вронским хватается за холодный столбик (поручень у входа в вагон). Однако вскоре состав ее безмолвного автоповествования пополняется московскими воспоминаниями, балом, Вронским, его влюбленным покорным лицом. Вследствие этого далее в бредовом полусне наступает временная утрата самоидентичности:

И что сама я тут? Я сама или другая? Ей страшно было отдаваться этому забытью. Но что-то втягивало в него […] Она поднялась, чтобы опомниться.

И вся последующая сюжетная линия Анны представляет собой развертывание обстоятельств гибельного разрушения ее личностной идентичности.

Впрочем, утрата тождественности себе прежнему может иметь различный эффект, в том числе и позитивный. Кризис идентичности у героя «Дамы с собачкой» возникает вследствие того, что неожиданно обернувшуюся столь замечательной в его памяти историю своего ялтинского знакомства Гуров никому не может поведать (томило сильное желание поделиться с кем-нибудь своими воспоминаниями). В результате его устоявшийся эгонарратив, охотно озвученный им в Ялте (Гуров рассказал, что он москвич, по образованию филолог, но служит в банке и т. д.) обесценивается и дезактуализируется: Дети ему надоели, банк надоел, не хотелось никуда идти, ни о чем говорить, – поскольку все его автонарративное прошлое, кроме встречи с Анной Сергеевной, предстало ему как какая-то куцая, бескрылая жизнь. Последующее сближение с Анной Сергеевной приводит к тому, что у Гурова образуются две жизни. Но такая утрата самотождественности (ибо жизнь у человека все-таки одна) оказывается пробуждением личности, надолго усыпленной бескрылой повседневностью, похожей совершенно на жизнь его знакомых и друзей.

В русской научной традиции к участнику рассказываемой истории (герою) применяются в основном три термина: персонаж, характер и личность (в англоязычной нарратологии категории «персонаж» и «характер» терминологически не разграничены).

Первый термин означает носителя сюжетных функций в понимании В.Я. Проппа – например, функций «помощника» или «вредителя», – безотносительно к его внутреннему миру.

Термин «характер» означает «то, что объединяет в художественном тексте разнообразные проявления персонажа, позволяя мотивированно приписать их одному и тому же лицу»[175]. Одну и ту же сюжетную функцию могут реализовать персонажи с различными характерами. Особенности характера позволяют «идентифицировать самотождественность некоторого ряда внутритекстовых субъектов»[176], причисляя их к известному типу человеческого поведения, который можно выявить и определить.

Наконец, термин «личность» предполагает раскрытие в ходе повествования своеобразия внутреннего мира персонажа как единичного человеческого «я». Индивидуальность внутреннего «я» в принципе не определима, но она может быть актуализирована на фоне характера.

Самоидентичность личного бытия формируется не только изнутри, но также извне: рассказами обо мне других (поначалу родителей). Опыт этих рассказов частично усваивается человеком как свой собственный, частично отбрасывается: игнорируется или оспаривается. Можно сказать, вслед за Рикёром, что нарративная идентичность субъекта представляет собой своего рода напряжение между двумя полюсами личности. Исходя из оппозиции idem – ipse в латинском языке, Рикёр усматривает здесь конструктивное напряжение между полюсом внешней тождественности характера, по которой героя идентифицируют окружающие, и полюсом его внутренней самости (фр. ipseite, нем. Selbst), сохранностью которой он сам себя идентифицирует.

Характером Рикёр называет «совокупность отличительных признаков, позволяющих повторно идентифицировать человеческого индивида как самотождественного»[177]. На одном полюсе в его построениях оказывается фольклорная сказка, где «персонаж представляет собой характер, идентифицируемый и реидентифицируемый как тот же самый»[178], на другом – литература потока сознания, где «персонаж перестал быть характером»[179]. Последний феномен Рикёр интерпретирует «как обнажение самости посредством утраты опоры со стороны тождественности»[180]. Историческая динамика нарративной идентичности, согласно Рикёру, состоит в ее последовательном смещении от полюса характера (внешней тождественности) к полюсу личностной самости (внутренней самоидентичности), от «я-для-других» к «я-для-себя».

Однако в действительности картина исторических координатов эволюции нарративной идентичности несколько сложнее. В частности, ослабление определенности характера не всегда приводит к акцентированию индивидуально-личностного начала, и наоборот – невыразительность самости персонажа не обязательно приводит к яркой очерченности его характера. При всей своей эвристической значимости рассуждения французского философа не вполне отвечают реалиям литературного процесса как объекта исторической нарратологии.

Нарративная идентичность сказочного персонажа вообще не составляет проблемы, поскольку он не имеет внутренней точки зрения на себя самого, его самоидентичность удостоверяется извне – коллективным опытом. Когда перед смертельным испытанием волшебный помощник или помощница укладывают героя спать, тот – в отличие от Анны Карениной – преспокойно засыпает, не терзаемый самоосмыслением. Герой сказки всего лишь актор, функциональная фигура, у него еще нет характера, который появится лишь с зарождением литературы.

Что же касается потока сознания, разрушающего собственно нарративные формы идентификации, то в нем всякая индивидуальность растворяется, утрачивая не только внешние, но и внутренние опоры самоидентичности. Идентификация субъекта невозможна вне наррации, а литература потока сознания анарративна, как миф и сновидение. Согласно психоаналитическим опытам Фрейда, рассказанный сон нарративен лишь постольку, поскольку, воспроизводя в слове свои ночные впечатления, мы упорядочиваем их наложением структур нашего событийного опыта. Литература потока сознания предполагает со стороны читателя аналогичную процедуру, но отнюдь не формирует его событийный опыт, как это делала литературная классика.

Личностная идентичность «я» (самости) столь же нарративна по своей природе, как и постоянство характера. Если характер – внешняя сторона личности, ее «социальная поверхность» (Бурдье), нарративная идентичность для других, то самость – внутренняя сторона личности, нарративная идентичность для себя, которая может быть определена как имплицитный автонарратив.

Вводимый термин призван заменить так называемые «встроенные нарративы» когнитивной нарратологии, детально рассмотренные А.Е Агратиным на материале чеховской прозы[181]. Словосочетанием «встроенные нарративы» Мари-Лор Рьян обозначила «возникающие в сознании героя представления, похожие на истории»[182]. Неудачность термина, поддержанного Аланом Палмером[183], состоит в том, что любой дискурсивно развернутый рассказ-в-рассказе тоже является встроенным нарративом. Однако выявленные когнитивными нарратологами особые «ментальные конструкты» самоидентичности заслуживают пристального внимания как глубинные нарративные структуры нашего событийного опыта, позволяющие нам более или менее адекватно воспринимать и чужие повествования.

Вводя понятие имплицитной автонарративности, следует подчеркнуть принципиальную разность имплицитных автонарративов и привычных повествований от первого лица – эгонарративов. Имплицитные принадлежат к феноменам внутренней речи («мысленного черновика» речи внешней), фундаментально исследованным Л.С. Выготским[184]. Как уточнял другой исследователь внутренней речи Н.И. Жинкин, «здесь нет последовательности знаков, а есть изображения, которые могут образовать или цепь или какую-то группировку»[185].

История присутствия «я» в мире открывается самосознанию подобно анфиладе пространств, которые освещаются светом памяти при актуализации того или иного отрезка нашей жизни. Самоидентификация – это внутренняя наррация: связывание эпизодов существования в автонарративный сюжет совести, который и служит подлинным итогом человеческой жизни (а не механическая сумма добрых и злых деяний). Чтобы занять нарративную позицию по отношению к себе самому (без чего, как говорит Юм, я «не могу уловить свое я как нечто существующее помимо восприятий»), необходимо увидеть в себе самом – другого, что превращает автонаррацию в имплицитный нарратив от второго лица. В литературе данный феномен нередко именуется «внутренним голосом».

Вербализуя безмолвный автонарратив совести (в исповеди, например), мы его преображаем в привычный нарратив от первого лица. Но при этом я уже перестаю быть для себя «другим». Моим другим становится адресат, а я осуществляю «самопрезентацию»: начинаю ему себя представлять – с той или иной мерой искренности. К тому же в процессе перехода от автонаррации к наррации, адресованной другому, автонарратив претерпевает неизбежное преломление коммуникативной ситуацией рассказывания.

Любой дискурс неустранимо предполагает «предвосхищаемое ответное слово», ощущаемое говорящим «как сопротивление или поддержка» (ВЛЭ, 93, 94). Всякое коммуникативное событие взаимодействия сознаний (и нарративное событие рассказывания, в частности) предполагает ментально адекватную установку со стороны воспринимающего, рецептивную интенцию адресата, коррелирующую с креативной интенцией говорящего субъекта. Иначе говоря, особенности языка повествования и нарративных традиций данной культуры неизбежно несколько деформируют действительный опыт личности, подвергая его непреднамеренной (а порой и намеренной) адаптации к горизонту чужого сознания.

Наконец, одно из существеннейших отличий имплицитного автонарратива от эксплицитных повествований состоит в том, что по природе своей он не может иметь интриги, поскольку начинается, так сказать, «с конца», из точки «оборачивания» событийного опыта личной жизни вспять (вопросы типа: почему это случилось? что сделало меня таким? и т. п.). Тогда как никакое интерсубъективно значимое рассказывание без нарративной интриги в принципе невозможно.

Нарративная идентичность, как было уловлено Рикёром, действительно исторически подвижна и заслуживает пристального внимания со стороны исторической нарратологии.

Первоначальное развитие литературной наррации сопровождалось разработкой характеров, постепенно отодвигающей событийность на второй план. Изначально тождественность характера выступала простым следствием событийной цепи как нарративной структуры: «Поэты, – писал Аристотель, – выводят действующих лиц не для того, чтобы изобразить их характеры, но благодаря этим действиям они захватывают и характеры»[186]. У такого персонажа отсутствует внутренний автонарратив: участник события готов рассказать о себе то же самое, что и нарратор.

Однако к XVII веку литературная нарративность настолько трансформировалась, что Буало провозглашал: «Герою своему искусно сохраните / Черты характера среди любых событий»[187]. Еще определеннее в XVIII веке высказывается Лессинг: именно «характеры действующих лиц, благодаря которым факты осуществились, заставляют поэта избрать предпочтительнее то, а не другое событие […] Только характеры священны для него»[188].

Однако задолго до радикального преобразования литературной теории под знаком характерологии шекспировские герои часто уже не сводились к своему характеру, не оставаясь функциональными акторами. Про Гамлета уже можно сказать, что он носитель собственного автонарратива, отнюдь не патологического, но и не совпадающего с нарративами о нем окружающих. Окружение аттестует его безумным, отказывая ему в самотождественности, то есть в характере. Полномасштабное открытие личности как самости самобытного «я» осуществили романтики, справедливо усматривавшие в Шекспире своего предтечу.

Кто может поведать историю души человеческой, которая, как говорится в «Герое нашего времени», любопытнее […] истории целого народа? Для Лермонтова несомненно: Я – или Бог – или никто! Это, по слову Рикёра, иная «модальность идентичности» – самость личностного «я». Собственно романтическая идентичность сводится к абсолютной личности без оболочки характера.

Средневековые русские персонажи также не наделялись характерами, но по иной причине. Святость или греховность не суть характеры, это особое качество существования. В древнерусской книжности «до XVII в. проблема „характера” вообще не стояла […] Литература Древней Руси была внимательна к отдельным психологическим состояниям […] Жития, хронограф, религиозно-дидактическая литература описывали душевные переломы», а не характеры отдельных людей[189].

Как разъяснял С. С. Аверинцев: «Христианский писатель средних веков хотел внушить своему христианскому читателю самое непосредственное ощущение личной сопричастности к мировому добру и личной совиновности в мировом зле […] Такой „сверхзадаче” объективно созерцательная „психология характера” явно не соответствует»[190]. Но и авантюрные истории XVII века, как анонимная «Повесть о Фроле Скобееве», и даже XVIII, как «Пригожая повариха» Георгия Чулкова, – подобно фольклорным сказкам – лишены нарративной разработки характеров. Так, фигура Фрола Скобеева не рассматривается нарратором со стороны его характера, не осуждается в ее греховности, она полностью сводится к сюжетной функции плута.

К разработке характеров в русской литературной прозе впервые обращается Карамзин. Коллизия повести «Бедная Лиза» является не столько коллизией обстоятельств, сколько коллизией характеров, а загадочная история, рассказанная в «Острове Борнгольм», не содержит в себе ни мотивировки своего начала, ни сюжетного завершения: интерес переносится с сюжетной ситуации, так и не получающей разъяснения, на то, сколь различно ее переживают все три ее участника – в силу разности их характеров.

Романтизм радикально обновил нарративную практику литературного письма введением в структуру персонажа внутреннего (личностного) измерения: самоидентичности человеческого «я». Вершина русского романтизма поэма Лермонтова «Демон» рассказывает о герое, который является чистой самостью, лишенной определенного характера, своего рода абсолютным «Я». Вдруг возникающее у него желание любить, как и прежняя его нетерпимость, ничем не мотивировано; это произвольное самоизвержение уникального личностного ядра. Индивидуализирующий подход романтиков к нарративной идентичности сыграл немалую роль в последующем развитии литературной нарративности.

Вслед за Рикёром следует признать, что классический роман «от «Принцессы Клевской» или английского романа XVIII в. до Достоевского и Толстого […] исследовал промежуточное пространство»[191]соотносительности характера (внешней тождественности персонажа) и самости (внутренней его самоидентичности).

Лаконичной, но полноценной разработкой характеров, проявляющихся благодаря перипетиям рассказываемой истории (как ранее это сложилось в драматургии), отмечены «Повести Белкина», хотя они и являли собой пародийную имитацию безыскусных нарративных структур уходящей литературной эпохи.

Фундаментальное размежевание характера и самости как внешней и внутренней сторон персонажа впервые в русской литературе было осуществлено в «Евгении Онегине». Здесь характеры двух главных героев в заключительной главе радикально меняются до неузнаваемости. Однако оказывается, что личностная уникальность героини, нераспознанная Онегиным при первом знакомстве, вполне сохранена ею под оболочкой нового, образцово светского характера. Такого рода сокровенность лица, заслоняемого маской характера, становится впоследствии одним из общих мест русской классической литературы.

Демонстративно загадочен лермонтовский Печорин, чьё взаимодействие с другими людьми является преимущественно масочным, не раскрывающим его внутреннего «я». По характеру своему Печорин противоречив (Во мне два человека, – признается он), непоследователен и крайне эгоцентричен: прочие люди рассматриваются им в качестве материала для его экспериментов над собственной жизнью. Но в отличие от пошлых эгоцентриков, эпигонов романтической абсолютизации «я», каков в романе Грушницкий, Печорин наделен мощной самостью, непостижимой для него самого и притягательной для окружающих. Это своего рода герой поэмы «Демон», но уже в оправе типического характера[192]. Однако органического единства между самостью и ее «оправой» здесь нет.

Загадочен для окружающих и Чичиков, в совершенстве владеющий масочным поведением плута. Эгоцентрический характер хитроумного приобретателя вполне проявляется в изобретательности осуществления им нетривиальной «негоции». Однако на балу, где Чичиков должен был окончательно закрепить предпринимательский успех, он внезапно изменяет своему масочному характеру, искренне залюбовавшись юной девушкой и оскорбительно пренебрегая вниманием светских дам. Нарратор недоумевает, не предполагая в людях такого типа ни малейшего личностного начала, однако оно невольно обнаружилось, косвенно разрушив столь удачно осуществлявшуюся аферу. Ключ к структуре центрального персонажа, обнаруживается в смерти прокурора, о которой сказано:

увидели, что прокурор был уже одно бездушное тело. Тогда только с соболезнованием узнали, что у покойника была, точно, душа, хотя он по скромности своей никогда ее не показывал.

Если Лермонтов встроил самодостаточную романтическую личность в характер, который «принадлежит историческому времени»[193], то Гоголь пародирует романтическую самость в сцене нарциссического самосозерцания Чичиковым себя в зеркале. Однако открытая романтиками внутреняя сторона персонажа становится для литературной классики уже практически неустранимой. В рамках «натуральной школы» с ее пристальным вниманием к повседневной жизни обывателя формируется проблема личностной индивидуальности рядовых людей с «обыкновенными» характерами[194], например, в первом романе Гончарова «Обыкновенная история».

До предела данная проблема идентичности персонажа заостряется в раннем рассказе Достоевского «Господин Прохарчин», где чиновники, отрицающие право одного из своих «собратьев» на самость, вопрошают его: Что вы один, что ли, на свете? Для вас свет, что ли, сделан? […] Наполеон вы, что ли, какой? что вы? кто вы? Наполеон вы, а? Наполеон или нет?!

При этом казусная история Прохарчина свидетельствует, что у него действительно был свой собственный, уединенный, тайный мир, несовместимый с его очевидным для всех характером смиренного и обездоленного чиновника. «Уже в первый, «гоголевский период» своего творчества Достоевский изображает не «бедного чиновника», но самосознание бедного чиновника»[195], раскрывая для читателя не отдельные мысли и переживания, но внутреннюю сторону персонажа как некую целостность.

Русский классический роман Гончарова и Тургенева, Толстого и Достоевского реализовал установку на то, «чтобы читатель воспринял художественный текст как эквивалент действительности»[196]. Значимость «эпилога у Достоевского, общая с эпилогами романов Тургенева или Л. Толстого, – в том, чтобы верифицировать всё описанное, подчеркнуть его неотменяемость, необратимость, не-придуманность и непроизвольность»[197]. При этом закономерно возрастает значимость внутренней, личностной стороны для полноты и убедительности литературной презентации героя. «Изображенный мир предстает «самоявленным» благодаря полноте самосознания персонажа»[198].

В рассказывании о жизни своих персонажей реализм достигает глубокого органического единства внешнего и внутреннего – характера и самости. Это две стороны нарративной идентичности героя как единого целого. Так, например, лень Обломова составляет доминирующую негативную черту его характера («обломовщину»), неотделимую, однако, от его внутренней естественности, природности, «солнечности»[199]. В подобного рода двуединстве героев кроется специфическая прелесть классического реализма.

Реалистические романы классиков являют нам типические характеры, оживляемые изнутри личностным своеобразием каждого героя. Миры этих произведений наполнены не «положительными» и «отрицательными» персонажами, а «живыми людьми», которые входят в кругозор читателя наравне с его реальными современниками. Глубина раскрытия этих вымышленных фигур делает их для читателя как бы даже «более реальными», чем действительные люди, внутреняя сторона жизни которых скрыта от постороннего наблюдателя, поскольку никем не рассказана.

На этом фоне экзистенциального единства каждого отдельного существования, единства мыслимого в классическую эпоху в качестве нормы жизни, начиная с 1860-х гг. выделяются сюжетообразующие кризисы идентичности, психологический феномен которых примерно век спустя был изучен и описан Эриксоном. Знаменательна в этом отношении фигура Базарова в романе «Отцы и дети».

Яркость данной фигуры не только в открытии Тургеневым нового социального типа, манифестированного характером Базарова, но и в концептуально значимой «неопределенности» героя, вступающего в «полосу кризиса» и несущего в себе «тревожащую тайну»[200]. Тайна эта состоит в драматическом несоответствии личности героя своему характеру. В отношениях с окружающими он по большей части остается последовательным «нигилистом» – не только мировоззренчески, но и поведенчески: пренебрегая социальными условностями, высказываясь откровенно, прямолинейно и резко. Однако в общении с Одинцовой в душе Базарова нарастает кризисная напряженность между полюсами «я-для-себя» и «я-для-других». Настигнутый кризисом самоидентичности он перестает узнавать себя в себе; личностное «я» Базарова охвачено мучительным чувством, от которого он тотчас отказался бы с презрительным хохотом и циническою бранью, если бы кто-нибудь хотя отдаленно намекнул ему на возможность того, что в нем происходило. Тогда как Печорин, например, был бы искренне рад узнать о себе нечто сокровенное. Неудивительно, что таким знатоком русской литературы XIX века, как Ю.В. Манн, Базаров был назван «одним из самых поразительных откровений русского реализма»[201].

Сходные кризисы разлада между характером и личностью впоследствии претерпевают многие герои Достоевского (например, Раскольников) и Толстого (например, Андрей Болконский). В романе Толстого «Воскресение» кризис идентичности главного героя (его внутренняя жизнь стоит в эту минуту как бы на колеблющихся весах) манифестируется разладом между «верить себе» (самость) и «верить другим», поддерживая тождественность своего характера в их глазах. Позитивным результатом кризиса оказывается пробуждение его личности: то свободное, духовное существо, которое одно истинно, одно могущественно, одно вечно, уже пробудилось в Нехлюдове.

Особое место в исторической диахронии идентичности принадлежит героям Чехова. Если у его предшественников характер и самость суть две стороны типической индивидуальности персонажа (обычно с перевесом одной из них), то у Чехова происходит расслоение того, что казалось неразрывным. Две жизни Гурова – явная и тайная – именно тем и различаются, что в первой он функционирует в качестве весьма определенного характера, легко идентифицируемого всеми, кому это нужно было, тогда как во второй существует в качестве глубинного «я». История данного персонажа состоит в том, как под слоем «тождественности характера» весьма пошлого состоятельного москвича, плотно вписанного в обывательскую жизнь, пробуждается его самость, которую герой, а вместе с ним и нарратор, мыслит теперь как «личную тайну», лежащую в основании всякого человеческого существования.

В зрелых рассказах Чехова несоответствие характера и самости становится нормой жизни, кризис нарративной идентичности героя вырастает в их основной жанрообразующий фактор. На одном полюсе множества персонажей зрелого чеховского творчества – «футлярный» характер Беликова из рассказа «Человек в футляре», не только не знающего «личной тайны» в себе, но и нетерпимого к ней в других; на противоположном – безумие Коврина из повести «Черный монах», чьё уединенное сознание углубляется в «личную тайну» настолько, что порывает с действительной жизнью.

Мера личностности чеховского человека есть мера напряжения между внешней и внутренней сторонами его существования. В жизни Никитина из рассказа «Учитель словесности» такого рода напряжение возникает и обостряется, поскольку крепнет его самость. В жизни Ионыча из одноименного рассказа, напротив, первоначальное напряжение между характером и самостью ослабевает и исчезает, знаменуя духовную смерть героя.

В творчестве Чехова самость персонажа становится его автонарративным измерением, которое недоступно эквивалентной экспликации со стороны нарратора. Этим, в частности, объясняется проблематичность ментальных событий у Чехова[202]. Новаторство Чехова состояло в актуализации феномена имплицитного автонарратива как основы идентичности человеческого «я». В рассказе «Душечка» у героини, у которой не было и не могло быть никаких тайн, отсутствует автонарративная «память сердца», вследствие чего она предстает начисто лишенной самости.

Напротив, в рассказе «Архиерей» герой присутствует, прежде всего, автонарративно – как носитель потока не высказываемых им личных воспоминаний. В дочеховской литературе нарратор обычно разворачивал биографию героя для того, чтобы мотивировать и объяснять его характер, совершаемые поступки. Автонарратив преосвященного Петра ничего не объясняет. Он лишь свидетельствует о самости героя, о наличии у него собственной, внутренней, уникальной истории, продолжением которой является его повседневное существование.

Глубокие последствия для русской литературы революционной катастрофы 1917 и последующих годов гражданской войны проницательно уловил Мандельштам в эссе «Конец романа» (1925). Исчезновение данного жанра он предсказывал, исходя из того, что в основе романного нарратива лежит нарратив биографический, а исторические потрясения, охватившие многие миллионы жизней, лишили людей личных биографий, «акции личности в истории падают»[203]. В действительности роман уцелел, но революционный перелом существенно повлиял на структуру нарративной идентичности романного и вообще литературного персонажа.

Характер стал определяться не столько соотношением персонажа с обстоятельствами его частной биографии, сколько, в первую очередь, его положением в контексте национальной катастрофы (эмигрант, победитель, «попутчик», вписывающийся в советскую действительность, и т. п.). А личностная самость, если она выявляется, начинает определяться «непоправимой искривленностью личности»[204] – ментальной травмой, как правило, исторического происхождения: уникальным переживанием опыта социального крушения или его последствий.

Так, в «Конармии» Бабеля «чеховское» размежевание самости и характера раскрывается следующим образом: после решительного поступка (убийство гуся и требование его изжарить), отвечающего норме «комиссарского» характера и вызывающего уважение у красноармейцев, сердце комиссара Лютова, обагренное убийством, скрипело и текло.

Постреволюционная идентичность травматична. Мерой ее самости оказывается ее внутренняя травмированность. Наиболее очевидно это проявляется в эмигрантской литературе (Набоков, Газданов и др.), но в полной мере присутствует также и в произведениях советских писателей, далеко выходивших за рамки соцреализма: «Мастер и Маргарита», «Доктор Живаго», «Жизнь и судьба», а также «Тихий Дон» (причисление раннего шолоховского романа к соцреализму было вызвано конъюнктурными причинами и не подтверждается его поэтикой).

С другой стороны, ослабление фактора личностной травмированности (не вполне проясненной в тексте) приводит героев «Защиты Лужина» или «Москва – Петушки» к ослаблению самости, компенсируемому яркостью тщательно очерченного характера.

Так, столь явственная в детстве самость Лужина с его детально разработанным характером словно «выедается» изнутри, вытесняется и замещается шахматами, что приводит к исчезновению персонажа (никакого Александра Ивановича не было – заключительные слова романа).

Литература соцреализма, начиная от ее «зародыша» – романа Горького «Мать», – была сосредоточена на поиске положительных характеров в качестве истинных героев своего времени. В конфликтах с такими характерами формировались и характеры отрицательные. Личностная самость утратила свою значимость и практически исчезла из советской литературы сталинского периода.

Архаичная структура персонажа (характер без личности) ярко проявилась не только в произведениях патетических, но и в комических романах Ильфа и Петрова, не входивших в канон соцреализма, но вполне принадлежавших доминирующей нарративной практике своего времени. Воссоздавая феномен авантюрного героя (аналогичного персонажам плутовских романов и новелл), соавторы впечатляюще продемонстрировали масочность не только окружающих Остапа Бендера характеров, но и его собственного. При этом личностная тайна, питающая существование героя плутовской энергией, так и остается не раскрытой (точнее, отсутствующей), как и случае со средневековым Фролом Скобеевым.

В исторически смежной этим процессами неофициальной литературе советских лет – тексты обэриутов, Константина Вагинова, «Шатуны» Юрия Мамлеева, «Школа для дураков» Саши Соколова и др. – определенность характеров, лишенных самости, доводится до карикатурности. У героев Вагинова, например, «вместо свободы обнаруживается внутренняя пустота»[205]. У развивающего данную тенденцию Виктора Пелевина герой романа «Generation “П”» возвращается к дохарактерному и доличностному статусу актора, чья судьба «предопределена с самого начала всей истории»[206]. Особое место в этом ряду принадлежит роману Владимира Войновича «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина», герой которого, покидая мир карикатурных характеров, рождается в качестве индивидуального «я»[207].

Восстановление симптомов имплицитной автонарративности и, как следствие, личностности персонажа совершается в литературе периода «оттепели»: в «молодежной» прозе (Василий Аксенов, Георгий Владимов, Анатолий Гладилин и др.) и военной прозе «окопной правды» (Юрий Бондарев, Григорий Бакланов и др.). В раннем творчестве Александра Солженицына («Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор»), в произведениях Юрия Трифонова, Василия Шукшина, представителей «деревенской прозы» (Виктор Астафьев, Василий Белов, Валентин Распутин и др.) наблюдается тенденция к реконструкции классического единства характера и самости.

Однако в новейшей русской литературе с распространившейся в ней тенденцией к денарративизации текста такое единство часто утрачивается полностью. В романах Михаила Шишкина «характера в традиционном понимании нет […] Это и не полнокровно и разносторонне воссоздаваемая человеческая личность (как в классике) […] У этого героя «одноплоскостная» реализация – преимущественно в речи»[208]. В книге «Даниэль Штайн, переводчик» Людмилы Улицкой «свободное саморазвитие характера и свободное взаимодействие личности с окружающей действительностью, определяющие [классический – В.Т.] романный дискурс, здесь исключены»[209].

Катастрофические ситуации сталинского террора и второй мировой войны оказались столь мощными импульсами сохранения в русской литературе постреволюционной модели соотносительности характера и самости, что на протяжении вот уже около ста лет травматичность личностного опыта и обусловленность характеров той или иной исторической катастрофой представляют собой доминантные особенности нарративной идентичности. Они сохраняются и в лучших образцах современной литературной практики.

Особое внимание обращает на себя в этом отношении роман Евгения Водолазкина «Авиатор», нарративная интрига которого состоит в восстановлении самоидентичности человеком с «замороженной» памятью. Основу этого текста составляют записи, осуществляющие «перевод» автонарратива главного героя в эгонарратив мемуарного типа. В данном произведении указанная выше «катастрофогенная» природа существования подробно исследуется средствами художественной нарративности.

Интрига

Рецептивный аспект нарративного дискурса изучен в нарратологии наименее основательно. Усвоив выдвинутое Вольфгангом Изером понятие «имплицитного читателя», нарратология пока еще не достаточно овладела оперативным подходом к анализу проектирования адресата рассказывания текстом рассказа.

Мысля в этом направлении, Поль Рикёр в 1980-е годы разработал емкую теоретическую категорию нарративной интриги. Обратившись к понятию «интриги», встречавшемуся ранее у Поля Вейна[210], расширяя и углубляя его, он объединил «mythos» Аристотеля и «emplotment» Хейдена Уайта[211], акцентируя при этом адресованность («катарсис» Аристотеля) исследуемого феномена. «Операция конфигурации, составляющая суть построения интриги»[212], согласно Рикёру, «преобразует это множество [эпизодов – В.Т.] в единую и завершенную историю»[213], приготовленную таким образом для рецептивной «рефигурации» читательским сознанием.

Категория интриги альтернативна категории мифа. Мифологизм «доксы» (общепринятого мнения) исключает возможность интриги в том, что общеизвестно. Когда же в изложении первобытного мифологического предания мы все-таки усматриваем интригу, то только потому, что проецируем на донарративный текст наш современный нарративный опыт.

Архитектоническим вектором мифологического мышления служила вертикаль – «мировое древо», игравшее «особую организующую роль по отношению к конкретным мифологическим системам, определяя их внутреннюю структуру и все их основные параметры»[214]. Соотносимое с умирающей к зиме, но воскресающей весной растительностью, мировое древо выступало залогом воспроизводимости нерушимого миропорядка. Символизируя сакральный центр мира и круговорот жизни, оно исключало необратимость свершающихся вокруг него циклических процессов и, соответственно, исключало какую бы то ни было интригу.

Вектор нарративного мышления, напротив, – горизонталь, устремленная от начала к концу цепь необратимых, одноразовых деяний или происшествий, составляющих некоторую историю. Если перед нами не россыпь бессвязных фактов, то в основе даже не вымышленных рассказываемых историй неизбежно обнаруживаются некоторые матричные конфигурации событий, мыслимые Рикёром как интриги.

В классической работе Ю.М. Лотмана “Происхождение сюжета в типологическом освещении” (1973) было проведено четкое размежевание сюжета (синонимичного «интриге» у Рикёра) и мифа как стадиально разнородных структур мышления. Мифологическое мышление «строит картину мира», приводя его пестроту «к инвариантным образам», сводя «мир эксцессов и аномалий, который окружал человека, к норме и устройству». Тогда как «зерно сюжетного повествования» составила «фиксация однократных и случайных событий»[215].

Дихотомия фабулы и сюжета, разработанная Шкловским и другими русскоми формалистами, сыграла заметную роль в становлении нарратологии. Однако в наше время научный язык нарратологии замещает «сюжет» – «интригой», а «фабулу» – «историей». Дело в том, что для формалистов фабула была пассивным «материалом», а сюжет – «приемом», свидетельствующем об активности автора. Но для современной нарратологии активность автора присутствует уже в самой «истории» (без призмы осмысливающего факты авторского сознания нет и событийности), а в понятии «интриги» главная инстанция не столько субъект нарративного акта, сколько адресат, читатель, формой чьего восприятия она и выступает. По рассуждению Рафаэля Барони, «организация интриги, определяющая последовательность рассказа, фундаментально неотделима от дискурсивного взаимодействия [общения – В.Т.] и способа его вербализации в тексте»[216].

Можно сказать, что интрига – это «сюжет» в его обращенности не к «фабуле», а к читателю, то есть сюжет, взятый в аспекте «события самого рассказывания» (Бахтин), в «функциональной перспективе» (Барони). Или иначе, в аспекте читательского интереса, о котором рассуждал Лев Толстой по поводу жанровой природы «Войны и мира». По мысли Толстого, его произведение «не роман, потому что я никак не могу и не умею положить вымышленным мною лицам известные границы – как то женитьба или смерть, после которых интерес повествования бы уничтожился. Мне невольно представлялось, что смерть одного лица только возбуждала интерес к другим лицам, и брак представлялся большею частью завязкой, а не развязкой интереса».

В области эстетического словесного творчества («большая литература», а не литературное ремесло) читательский интерес сохраняется и после первого и даже последующих прочтений. Он является конструктивным началом нарративности, своего рода механизмом коммуникативного события рассказывания. Перечитывая шедевр, мы переживаем радость узнавания, но не повторения. Преображающийся субъект восприятия – а мы непрерывно меняемся не только внешне, но и внутренне – осуществляет беспрецедентную и неповторимую актуализацию воображенного мира (видя в нем аналог действительного мира, наше присутствие в котором далеко не стабильно, изменчиво).

Иначе говоря, при перечитывании художественного шедевра мы всякий раз реализуем новое коммуникативное событие. Томас Манн даже полагал, что вполне адекватным художественным восприятием может быть только второе чтение.

Интрига как адресованный читателю «интерес» наррации состоит в интенциональном напряжении событийного ряда. Такого рода напряжение возбуждает некие «рецептивные ожидания» (Рикёр) и предполагает определенную последовательность как смысловую «длительность, растянутую между началом и концом»[217].

«В этом смысле Библия, – говорит Рикёр, – представляет собой грандиозную интригу мировой истории, а всякая литературная интрига – своего рода миниатюра большой интриги, соединяющей Апокалипсис с Книгой Бытия»[218].

Будучи, по удачному выражению Осипз Мандельштамз «движущей силой заинтересованности»[219], нарративная интрига повествования составляет противоположность нарративной энтимемы[220]. Оба эти момента в своей взаимодополнительности оказываются ресурсами организации читательского ожидания. Если нарративные энтимемы служат узнаванию повествуемого в соответствии с готовыми сценариями (фреймами) событийной динамики жизни, то «создатель интриг умножает отклонения, к которым приводит разграничение времени, затрачиваемого на рассказ, и времени рассказываемых событий»[221].

Сопоставляя трактовки интриги в классической и «постклассической» нарратологиях, Барони констатирует: «Согласно структуральному подходу, интрига есть завершенная совокупность, в рамках которой завязка и развязка находятся в отношении симметрии, тогда как для пост-классического нарратолога […] интрига – это опыт напряженного чтения: завязка и развязка являются последовательными этапам, которые ритмизуют неуверенное продвижение сквозь превратности (meandres) рассказа»[222].

Констатируемая Рикёром неустранимость эпизодизации нарративного текста вытекает из необходимости вычленения событий из процессуальной непрерывности бытия, то есть обнаружения их пространственно-временных границ, их актантных центров и смысловой значимости. История, по мысли Рикёра, «чтобы стать логикой рассказа», необходимо «должна обратиться к закрепленным в культуре конфигурациям, к схематизму повествования […] Только благодаря этому схематизму действие может быть рассказано»[223].

Более чем за сто лет до Рикёра А.Н. Веселовский говорил в своей инаугурационной лекции: «Интриги, находящиеся в обращении у романистов, сводятся к небольшому числу, которое легко свести к еще меньшему числу более общих типов»[224]. Этот взгляд исторической поэтики может и должен быть подхвачен и развит исторической нарратологией, поскольку доступные выявлению схемы рассказывания присущи самым различным повествованиям, в том числе и далеким от художественности.

В последовательности эпизодов кроется ключ не только к позиции нарратора, но и к позиции, отводимой адресату рассказывания. На границе между эпизодами обнаруживается фрактальный разлом диегетического мира: временной, пространственный, актантный или два-три таких разлома одновременно. Именно прерывания излагаемой истории, сколь бы малыми они порой ни казались, индуцируют напряжение ожидания, поскольку всякая семантическая пауза (подобно интонационно-речевой паузе устного рассказывания) создает «развилку» альтернативных перспектив продолжения. Эти перспективы распознаются читателем (по большей части бессознательно) благодаря «нашей способности прослеживать историю», приобретенной «знакомством с повествовательной традицией»[225]. Поэтому, как полагает Рикёр, нарративная «интрига должна быть типической»[226].

Еще Аристотель различал два возможных пути следования эпизодов: один после другого или один вследствие другого. Ф. Ф. Зелинский, размышляя о драматургических сюжетах (интригах), пользовался понятиями «нанизывающий драматизм» и «централизующий драматизм»[227]. В том же русле находится привычное для российского литературоведения разграничение сюжетов на «хроникальные» и «концентрические»[228]. Относительно недавно Н.Д. Тамарченко[229] и С.Н. Бройтманом[230] была основательно разработана типология «кумулятивного» и «циклического» принципов сюжетосложения, за которыми обнаруживается существенная разность рецептивных установок читательского ожидания.

Если нарративная кумуляция представляет собой «антипод мифологического акта творения»[231], или, может быть, лучше сказать – его инверсию, то циклическая сюжетная схема очевидным образом восходит к структурным особенностям мифа.

Схема кумулятивная, которая состоит в нарастании интенсивности однородных событийных эпизодов, ведущем к некоторому пуанту, была выявлена и описана В.Я. Проппом на материале сказочных сюжетов «нагромождения или нарастания, которое кончается […] катастрофой»[232]. В литературе кумулятивная интрига становилась направляющим вектором читательского интереса авантюрно-приключенческих сюжетов или биографических сюжетов взросления и воспитания. Простым и наглядным примером кумулятивной интриги может служить ранняя чеховская новелла «Тоска».

В составе циклической сюжетной схемы обнаруживаются два варианта: если «среднее звено связано с пребыванием персонажа в чужом для него мире и/или прохождением через смерть (в том или ином варианте – от буквального до всего лишь иносказательного)», то два обрамляющих звена «представляют собой либо отправку в чужой мир и возврат, либо смену состояния, предшествующего кризису, последующим возрождением»[233].

Первая вариация очевидным образом восходит через древний эпос к мифологическим структурам мышления. Трехфазная нарративная последовательность: утрата – поиск – обретение[234] (концентрирующая внимание на подвиге героя, на восстановлении им исходной ситуации или даже общего миропорядка), воспроизводит универсальную мифологему умирающего и воскресающего бога[235].

Тогда как возрождение к новой жизни, знаменующее преображение, перемену статуса героя восходит к архаичной переходной обрядовости. Она осуществлялась по виртуальной мифологической модели умирающего и воскресающего бога, однако человек в ходе обряда не восстанавливался, как вечный бог, а преображался (или погибал). Символическая смерть и символическое воскресение человека знаменовали необратимое превращение юноши в мужчину (охотника, воина, жениха).

По сути дела мы имеем две самостоятельные интриги: с одной стороны, мифогенную циклическую модель восстановления исходной ситуации, а с другой – в соответствии с утвердившейся в этнографии терминологией А. ван Геннепа и В. Тэрнера[236] – лиминальную (пороговую) модель развертывания событийной цепи, кульминационным звеном которой служит «символическая смерть», т. е. пересечение семантической границы между жизнью и смертью.

Усвоенная впоследствии художественной словесностью лиминальная схема образует едва ли не наиболее продуктивную для классической литературы нарративную интригу читательского ожидания: либо обновления и статусного преображения «воскресающего» героя, либо его поражения, гибели (физической или нравственной). Исследование происхождения данной интриги открывает, как представляется, перспективу обнаружения первоистока событийного мышления. Речь идет об отыскании некоего – по аналогии с мировым древом – «мирового события»: базовой инфраструктуры не только архаично традиционной, но и позднейшей оригинальной сюжетики.

Волшебная сказка, эта «исходная форма повествования с выраженной категорией конца»[237], в основе своей обнаруживает, как было показано В.Я. Проппом и энергично поддержано Мирчей Элиаде[238], переходный обряд инициации в качестве своего культурно-исторического субстрата: «Цикл инициации – древнейшая основа сказки»[239]. Инициация достигшего половой зрелости человеческого существа приобретала эвентуальный статус события (мыслилась как необратимая) в той мере, в какой это существо начинало мыслиться индивидуальностью, а не безликой роевой единицей первобытного рода.

Действительным «зерном сюжетного повествования», по выражению Лотмана, представляется не простая фиксация случайных отклонений от закономерного течения процессов, а матрица инициации. Эта протосюжетная схема складывается из четырех (а не трех, как иногда полагают) последовательностей: фаза ухода (расторжение прежних родовых связей индивида) – фаза символической смерти – фаза пребывания в символической стране мертвых (умудрение, приобретение знаний и навыков взрослой жизни, накопленных предками) – фаза возвращения (символическое воскресение в новом социальном качестве). «Классические образцы древней наррации» О.М. Фрейденберг убедительно связывала с «семантикой появления на свет и оживания […] Ее тема – тот свет. В ней два сценария – сценарий ухода и сценарий прихода»[240]. Однако столь архаическая фабула, практически неотличимая от мифа, даже в сказке обнаруживается не часто.

Фундамент некумулятивной наррации составляет несколько иная текстопорождающая модель, исследованная Джеймсом Дж. Фрэзером при рассмотрении «множества преданий о царских детях, покидающих свою родину, чтобы воцариться в чужой стране»[241]. Они свидетельствуют о значительной культурной продуктивности одного из древнейших этапов становления государственности – «матрилокального престолонаследования», предполагавшего переход магической власти царя-жреца не от отца к сыну, а от тестя к зятю. «Мировой интригой» (явственно восходящей к схеме инициации) предстает рассказ о действительно необратимом историческом событии – о перемене власти, о воцарении пришельца, доказавшего свою силу и искушенность в смертельно опасном испытании (порой в поединке с прежним царем) и ставшего мужем царской дочери.

Эта широко распространенная в мировом фольклоре интрига отличается от ритуальной схемы инициации инверсией третьей и четвертой фаз. Герой волшебной сказки, как правило, проходит стадию «умудрения», стадию пробных искушений и испытаний до вступления в решающую фазу смертельного испытания, а не после нее. Такая инверсия повышает кульминационную роль этой пороговой фазы, прохождение которой в ритуале было нормой, а в историческом событии притязания на власть – лишь одной из двух возможностей.

При наложении множества позднейших сюжетных повествований на интригу мирового археосюжета можно выявить некую общую четырехфазную модель лиминальной интриги. Природу этой модели можно охарактеризовать словами Лотмана: «Скрытый мифообрядовый каркас превратился в грамматически формальную основу построения текста»[242].

Первый «строительный блок» такой основы точнее всего можно именовать фазой обособления.

Помимо внешнего, собственно пространственного ухода (в частности, поиска, побега, погони) или, напротив, затворничества она может быть представлена избранничеством или самозванством, а в литературе новейшего времени также уходом «в себя», томлением, разочарованием, ожесточением, мечтательностью, вообще жизненной позицией, предполагающей разрыв или существенное ослабление прежних жизненных связей. В конечном счете, конструктивную задачу данной фазы способна решить предыстория или хотя бы достаточно подробная характеристика персонажа, выделяющая его из общей картины мира и делающая протагонистом если не самих событий, то определенной сюжетной линии повествования.

Второй в этом ряду выступает фаза искушений (новых партнерств).

Данная фаза предполагает установление новых межсубъектных связей между центральным персонажем и оказывающимися в поле его жизненных интересов периферийными персонажами, она может содержать в своем составе обретение героем «помощников» и/или «вредителей». Нередко здесь имеют место неудачные или недолжные пробы жизненного поведения (в частности, возможно ложное партнерство), предваряющие эффективное поведение героя в последующих эпизодах. На этом этапе нарративного развертывания истории действующее лицо часто подвергается искушениям различного рода, существенно повышающим уровень его жизненной искушенности, наращивающим его опыт. В литературе нового времени археосюжетная фаза искушения порой гипертрофируется и разворачивается в пространный кумулятивный «сюжет воспитания».

Третью фазу следует обозначить как собственно лиминальную (пороговую) фазу испытания смертью. Она может выступать в архаических формах ритуально-символической смерти героя или посещения им потусторонней «страны мертвых», может заостряться до смертельного риска (в частности, до поединка), а может редуцироваться до некоторого повреждения или до встречи со смертью в той или иной форме (например, утрата близкого существа или зрелище чужой смерти). И эта фаза также может гипертрофироваться в авантюрно-кумулятивный сюжет репродуцируемых опасностей.

Наконец, четвертая – фаза преображения. Здесь, как и на заключительной стадии инициации, имеет место перемена статуса героя – статуса внешнего (социального) или, особенно в новейшее время, внутреннего (психологического). Нередко такое перерождение, символическое «второе рождение», сопровождается возвращением героя к месту своих прежних, ранее расторгнутых или ослабленных связей, на фоне которых акцентируется его новое жизненное качество.

Представленная последовательность событийных узлов нарративного текста поразительно (и, быть может, не случайно) напоминает такой органический процесс, существенно повлиявший на мифологическое мышление человека, как метаморфозы стадиального развития насекомого: яичко – личинка – куколка – имаго (взрослая особь). Во всяком случае, значимость метаморфозы куколки в бабочку для формирования древнейших представлений о бессмертии души несомненна. Здесь мы касаемся, по-видимому, неких глубинных парадигм бытия. Как рассуждает Мирча Элиаде, «всякая жизнь складывается из непрерывной цепи “испытаний”, “смерти”, “воскрешений”, независимо от того, какими словами пользуются для передачи этого (первично религиозного) опыта», вследствие чего в глубинах психики «сценарии инициации не теряют серьезности»[243].

Степень следования оригинальной интриги кумулятивному, циклическому или лиминальному схематизму (порой сериально умноженного следования, как в «Капитанской дочке» Пушкина[244]), степень скрытости или выявленности этой матрицы, редуцированности или гипертрофированности отдельных ее фаз бывает самой различной. Однако проекция системы событий конкретного текста на ту или иную парадигмальную модель нарративного дискурса всегда исследовательски продуктивна.

Нарративный дискурс придает излагаемым фактам событийный характер постольку, поскольку таит в себе интригу определенного типа, предполагающую их имплицитную смыслосообразность, потенциальную понимаемость. Но адекватно эксплицировать эту интеллигибельность событийного ряда он не может, не переставая быть нарративом (внутритекстовые экспликации принадлежат фиктивному автору или цитируемым персонажам и могут оказаться неполнозначными или даже вовсе ложными). Отсюда исследовательская значимость аналитического рассмотрения наррации, проделанного нами выше на примере «Архиерея».

Как уже отмечалось тогда, интрига рассказа создается напряжением между двумя смежными по времени событиями: появлением матери и смертью центрального персонажа. На первый взгляд, между этими опорными событиями может быть обнаружена кумулятивная связь. Однако для кумулятивной интриги чеховскому рассказу недостает количества звеньев. Если же в качестве таковых рассмотреть промежуточные микрособытия (например, обед с матерью и племянницей, последняя служба в церкви и т. п.), то они лишены необходимого роста напряженности, устремленного к пуанту и тем самым создающего эффект нанизывания: им недостает «нагромождения или нарастания, которое кончается катастрофой» (Пропп). Смерть болеющего архиерея не является «катастрофой» в специальном значении термина, поскольку лишена неожиданности, умирание наступает не сразу, а длится подобно крестным мукам.

События «Архиерея» обретают связь и вписываются в интригу нарративного понимания в рамках лиминальной модели. С такой точки зрения, начальный фрагмент повествования образует фон обособления: содержащий в себе момент единения личности героя с толпой молящихся, он может квалифицироваться как «нулевая» фаза в развитии лиминальной интриги. Затем следует краткий эпизод обособления, текстуально манифестированный отъездом из монастыря. Впрочем, за пределами изображенного времени эта фаза существенно углубляется как недавним пребыванием архиерея за границей, так и томящим его одиночеством после возвращения.

Сообщение о приезде матери знаменует очередную фазу (сюжетного партнерства). Умирание героя в рамках этой нарративной схемы предстает очевидной лиминальной фазой. Но поскольку вслед за нею никакого явного преображения героя не происходит, завершающий фрагмент текста выглядит еще одной (эпилоговой) нулевой фазой: по контрасту с начальным единением наступает почти полное забвение.

В таком случае смерть героя без воскресения утрачивает свою лиминальную событийность и уподобляется кумулятивной катастрофе. Однако кумулятивность рассматриваемой интриги нами уже была оспорена. Это вынуждает задуматься о роли предсмертного видения героя, где он неявным для окружающих образом достигает фазы преображения.

Обратимся к концовке рассказа, о герое которого совсем забыли. И только старуха, мать покойного, которая живет теперь у зятя-дьякона в глухом уездном городишке, когда выходила под вечер, чтобы встретить свою корову, и сходилась на выгоне с другими женщинами, то начинала рассказывать о детях, о внуках, о том, что у нее был сын-архиерей, и при этом говорила робко, боясь, что ей не поверят…

И ей в самом деле не все верили.

Обратим внимание на некоторые коммуникативно значимые странности нарративной дискурсии в этом завершающем текст фрагменте.

О Марии Тимофеевне говорится вдруг отчужденно, как о некой старухе, живущей у будто бы неведомого нам зятя-дьякона (это, надо полагать, Никанор, отец того Николаши, который мертвецов режет – слова Кати, с детской непосредственностью повторяемые архиереем). Материнство этой старухи специально оговаривается, словно мы знакомимся с нею впервые, будто и читатель вместе со всеми уже забыл об ее сыне. Тем самым личная память читателя оказывается противопоставленной забвению и активизированной, противящейся ему. Перед нами одно из тончайших проявлений чеховской интенции «включать мысли и воображение читателя в самую суть проблемной ситуации настолько, чтобы заставить ее решать»[245], – особенность, отличающая прозу Чехова от классического реализма Толстого или Достоевского и свидетельствующая о ее принадлежности к неклассической нарративике ХХ столетия.

Другая странность состоит в явной рассогласованности глагольных времен: старуха, которая живет теперь, как сказано далее, выходила, сходилась, начинала рассказывать, говорила – и ей не все верили. Несогласованность между настоящим временем и прошедшим оставляет место для невольного вопроса: а как же обстоит дело теперь? Но стоит читателю поставить перед собой подобный вопрос, как «теперь» начинает означать время коммуникативного события, переживаемого здесь и сейчас, – и ответ на него приходится искать в себе самом: верю ли я лично в небесследность и не-бессмысленность прожитой кем-то жизни? К тому же в аспекте художественной символики это живет теперь – единственный в тексте случай употребления настоящего времени в речи повествователя – может быть прочитано как символ бессмертия Матери, материнского начала жизни, по-матерински «соборной» человеческой мысли о детях, о внуках.

Поскольку читатель, которому рассказана история архиерея, внутренне отмежеван от тех, кто не верили, духовное воскрешение героя становится символическим содержанием самого коммуникативного «события рассказывания». Заключительные же эпизоды в этом преломлении предстают не нулевыми в событийном отношении, но – латентной формой фазы преображения.

Все эти наблюдения, как представляется, позволяют трактовать референтное содержание данного нарративного акта в качестве чуда (сверхсобытия) телесной смерти как духовного (возрождения. В рассмотренной нами кофигурации эпизодов первое фабульное событие (приезд матери) обретает символическую сюжетную необходимость по отношению ко второму событию: даже чудотворное рождение нуждается в фигуре родительницы.

Как показывают новейшие исследования в области неклассической художественности, к обозначенному выше кругу универсальных интриг необходимо причислить также явления иного порядка, когда повествовательные схемы оказываются «множественными виртуальными перспективами, которые разворачиваются в сердцевине истории в направлении возможного, но неопределенного горизонта»[246]. Такая интрига – представляет собой «сотворение интереса для читательского опыта, в котором когнитивность (прогностическая, диагностическая) и эмоциональность (тревога, любопытство, удивление) нераздельно связаны»[247].

Заметное место среди неклассических нарративных практик принадлежит перипетийной интриге «перемены от несчастья к счастью или от счастья к несчастью»[248], хотя она и зародилась еще в древнегреческой трагедии. Особо значима такая разновидность перепетийности как энигматическая интрига тайны и откровения[249]. Показательным примером может служить интрига детективного расследования, восходящая, по мысли У.Х. Одена, к трагедийному сюжету перипетийного узнавания.

Игорь П. Смирнов, удачно определивший «Доктора Живаго» как «роман тайн», справедливо писал: «Многократно, почти навязчиво […] тематизируя таинственное, Пастернак настраивал читательское сознание на то, чтобы оно гипертрофировало таинственное, занялось им с повышенной интенсивностью»[250]. И далее: «Роман Пастернака в целом зиждется на «Философии откровения» Шеллинга»[251].

Лейтмотив тайны завязывается в романе предельно необязательной для сюжетной интриги подробностью: голоса работниц швейной мастерской заглушались переливчатыми трелями Кирилла Модестовича, канарейки в клетке под оконным сводом, тайну прозвища которой унесла с собой в могилу прежняя хозяйка [II, 3][252]. Однако в этой полуфразе, аллюзивно отсылающей к целой анфиладе поэтических образов канареечного пения, завязан тугой узелок важных мотивов, развиваемых повествованием. Помимо пристрастия нарратора к распространенным представлениям фоновых персонажей здесь встречаются: птичье пение (древнейший прообраз поэзии) канарейки (предварение истинного певца – варыкинского соловья) в клетке (аллюзия несвободы), но под сводом (аллюзия духовной высоты), а также столь значимое для произведения в целом сопряжение могилы и тайны.

Еще не названное оно было значимо уже в начальной сцене похорон, а в III части уже явственно заявляет о себе: в анатомическом театре медицинского института

присутствие тайны чувствовалось во всем, начиная с неизвестной судьбы всех этих простертых тел и кончая самой тайной жизни и смерти, располагавшейся здесь в подвале как у себя дома или как на своей штаб-квартире.

Голос этой тайны, заглушая все остальное, преследовал Юру [III, 2].

И для Лары, оплакивающей Живаго, загадка жизни, загадка смерти означает что-то крупное, неотменимое [XV, 16].

Наконец, не приходится забывать, что стихотворные откровения Живаго не сохранились бы и не достигли читателя без участия тайной неведомой силы [IX, 9], олицетворяемой Евграфом.

Итак, путь, по которому повествователь проводит своего героя, не столько путь инициации (хотя и эта интрига также имеет место в романе), сколько путь инкарнации – перевоплощения в голос, не тронутый распадом [ «Август»]. Второй переезд в Варыкино носит для Живаго не лиминальный (каким был первый переезд), но осознанно перипетийный характер: это проводы жизни, последнее свидание перед разлукою. […] Скажем еще раз друг другу наши ночные тайные слова, великие и тихие, как название азиатского океана [XIV, 3].

Эти тайные слова являются читателю (преображенными) в стихах Живаго. Бессмертные шедевры, собранные в телеологически упорядоченный цикл откровений, замещают собой конечную жизнь поэта, озаряют всечеловеческим смыслом любовь и разлуку парадигмальной пары (сопряженность существований Юрия Андреевича и Ларисы Федоровны – романный аналог Адама и Евы, Христа и Магдалины, Егория и Елизаветы из народных «духовных стихов» о Георгии Змееборце).

Очевидно, что доминирующей интригой пастернаковского нарратива следует признать энигматическую. Значимость интриги такого рода в романе чутко ощутила О.М. Фрейденберг. «Я просто пугалась, – писала она, – что вот-вот откроется конечная тайна, которую всю жизнь носишь внутри себя, всю жизнь хочешь выразить ее, ждешь ее выраженья в искусстве или науке – и боишься этого до смерти, т. к. она должна быть вечной загадкой»[253].

Энигматическая интрига не имеет априорных фаз, но и не сводится к кумулятивному принципу развертывания нарастающего напряжения. Ее структурная схема состоит, по-видимому, в перипетийном чередовании сегментов наррации, приближающих и удаляющих момент проникновения в тайну, обретения или инкарнации смысла, то есть в чередовании нарратором моментов утаивания и узнавания, сокрытия и откровения, бессмысленности и осмысливания. Своего рода автометахарактеристикой доминирующей интриги романа воспринимаются следующие слова нарратора:

Юрий Андреевич спал, просыпался и засыпал в быстрой смене счастья и страданья, стремительной и тревожной, как эта переменная погода, как эта неустойчивая ночь [IV, 14].

Вторая часть эпилога «Войны и мира» позволяет предположить, что Толстой в своем «нероманном», как он полагал, нарративе мог стремиться именно к интриге откровения. Текст итогового авторского рассуждения о тайне истории, рассуждения, расставляющего точки над i и суммирующего длинный ряд индивидуальных откровений, переживаемых персонажами по ходу сюжета, легко можно представить себе – по аналогии с XVII частью пастернаковского романа, – например, трактатом Пьера Безухова. Однако на практике подавляющее большинство читателей «Войны и мира» все же игнорирует этот финальный перформатив, воспринимая произведение как гиперроман, как увлекательное переплетение циклической (эпопейной) и многочисленных лиминальных интриг.

Тогда как в «Докторе Живаго» энигматическая интрига преодоления смерти овладевает читательским вниманием буквально с первых слов повествования (о похоронах). А ситуация отгадывания гостями загадок хозяйки Варыкино Елены может служить своего рода ключом к нарративному устройству романа в целом[254]. Как и несобственно-прямая речь Живаго, метанарративно размышляющего о народной песне, которая задерживает ход постепенно развивающегося содержания. У какого-то предела оно вдруг сразу открывается и разом поражает нас [XII, 6].

Только обращение к интриге такого типа позволяет подвести общий знаменатель под все композиционные рубежи нарративных частей романа, действие которого начинается в канун Покрова [I, 2], а повествовательная ткань обильно пронизана многочисленными метафорами покрова и откровения. При этом герой воспринимает Откровение Иоанна как истинное искусство [III, 17], продолжаемое современными писателями. Впрочем, в момент революционной эйфории откровением он называет и большевистский переворот [VI, 8]. А последний московский приют доктора повествователь характеризует как кладовую откровений [XV, 10].

Данная интрига, наслаиваясь на оттесняемую лиминальную и едва проглядывающие сквозь них циклическую и кумулятивную, делает фигуру Евграфа, вызывавшую недоумение и даже недовольство критиков, не только уместной, но и принципиально необходимой (запись о нем в дневнике Живаго составляет композиционный центр романного текста). Будучи воплощением загадочности – ни одного прямого ответа, улыбки, чудеса, загадки [IX, 9], – Евграф проник во все печали и неурядицы брата и организовал его пребывание в скрытности [XV, 9].

Интрига тайны органично вписывает в течение нарративного целого разнохарактерные вставные тексты – такие, как рассказы Васи Брыкина и бельевщицы Таньки, цветистые речи Вакха или Кубарихи. Она же мотивирует и преимущество Лары перед Тоней в системе персонажей романа (доктор называет Лару единственно любимой [XIV, 13]).

Тоня не «хуже», но она слишком понятная, своя, они с Юрой выросли вместе, она своему мужу как сестра и не представляет для него тайны. (Ср. аналогичное отношение Лары к Дудорову: Он был похож на Лару и не был ей интересен [II, 18]). Лара не «лучше» Тони, но она появляется в жизни Живаго как тайна – зрелище порабощения девушки было неисповедимо таинственно [II, 21] – и остается в его воображении воплощением тайны: Ларе приоткрыли левое плечо. Как втыкают ключ в секретную дверцу железного, вделанного в шкап тайничка, поворотом меча ей вскрыли лопатку. В глубине открывшейся душевной полости показались хранимые её душою тайны [XII, 7]. Любовь к потаенному, запретному ангелу [XIV, 3] становится для Юрия Андреевича откровением смысла жизни, которую Лара для него олицетворяет: свет очарования, который ты заронила в меня тогда […] стал ключом проникновения во все остальное на свете [XIV, 3].

Стихи Живаго суть проникновения такого рода (вспомним «Зимнюю ночь», зародившуюся как проникновение в протаявший от свечи глазок на окне, за которым была Лара). При этом Юрий Андреевич не только субъект, но и объект, или, лучше сказать, медиатор этих проникновений-инкарнаций: Точно дар живого духа потоком входил в его грудь, пересекал все его существо, и парой крыльев выходил из-под лопаток наружу [XI, 7].

Наррация романного целого представляет собой прерывистую (рвущуюся и возобновляемую) цепь тайн превращения и загадок жизни [XV, 13] и одновременно цепь откровения и узнавания все нового и нового о себе и жизни [XIII, 10].

Одним из многочисленных звеньев этой цепи предстает, например, короткая сюжетная линия Нади Кологривовой. В I части (в Дуплянке, производившей на Лару чарующее впечатление) она олицетворяет тайну женственности, когда Ника Дудоров с нею по-детски неуклюже разыгрывают первую в романе аллюзию парадигмальной пары. Во II части она помогает Ларе укрыться от Комаровского. Наконец, в IV части Надя появляется на свадьбе Лары, обворожительная, благоухающая дуплянскими ландышами, и дарит ей драгоценность – редкой красоты ожерелье, извлекаемое из завернутой в бумагу шкатулки [IV, 4] – символического тайника. Этим подарком Надя, прежде чем вовсе исчезнуть из текста, словно эстафету, передает Ларе сюжетную функцию олицетворения женской тайны (значимая подробность: грабитель, роющийся в вещах Лары, не замечает ожерелья).

Слово «драгоценность» в этом контексте кодовое. Во II части в связи с воспоминанием о картине «Женщина или ваза» было сказано: она тогда еще не была женщиной, чтобы равняться с такой драгоценностью. Это пришло потом [II, 19]. Последняя фраза – двоякого смысла: Лара не только становится женщиной, она становится экзистенциальной драгоценностью для Живаго, который замечает ее свечу в протаявшей скважине, когда видит, что светящиеся изнутри и заиндевелые окна домов походили на драгоценные ларцы [III, 10] (двойная ассоциация: с Ларой по звучанию и со шкатулкой по семантике).

В этом месте обнаруживается косвенная экспликация интригообразующего перипетийного принципа развертывания пастернаковского нарратива: «Свеча горела на столе. Свеча горела…» – шептал Юра про себя начало чего-то смутного неоформившегося, в надежде, что продолжение придет само собой, без принуждения. Оно не приходило [III, 10]. Но, дочитав роман, мы узнаём, что и эта непроясненность со временем разрешается откровением, порождающим поэтический шедевр.

Новаторское завершение романа книгой стихотворных откровений, скрываемых под покровом общеупотребительной и привычной формы [XIV, 9], сообщило энигматической интриге произведения поразительную глубину и емкость. Как замечает Б.М. Гаспаров, «то, что на поверхности, при “плоскостном” рассмотрении легко может быть принято за хаос и деградацию, обретает высший смысл»[255]. Усиленная стихоподобной поэтикой мотивных повторов[256], интрига откровения стройно и прочно связала мнимо хаотическое многообразие нарративного материала, не охватываемого вполне ни одной из более традиционных интриг.

Сложные романные нарративы вообще, как правило, не сводятся к одной интриге. В «Мастере и Маргарите», например, мы имеем дело с контаминацией трех нарративных интриг: авантюрно-бытовой, любовной и экзистенциально-нравственной.

Что касается «типичности» нарративной интриги, то она определяется, с одной стороны, принадлежностью цепи эпизодов к тому или иному типу сюжетосложения (кумулятивному, циклическому, лиминальному, перипетийному), а с другой – принадлежностью данного нарратива к некоторой культурной эпохе с ее предпочтениями и игнорированиями. И все же никакая нарративная интрига не сводится к типологической схеме. Она уникальна. Перечисленные сюжетные схемы – только инструмент нарратологического анализа.

Интрига представляет собой организацию рецептивного аспекта нарративного дискурса: посредством текста напряжение читательского ожидания разворачивается и разрешается в воспринимающем сознании. Привычная нарративная интрига сюжетного действия может быть сведена к иронически подстегивающему читательский интерес вопросу повествователя «Мастера и Маргариты»: Но все-таки, что же было дальше-то?

Однако в новейшей практике художественного письма подобные вопросы часто лишаются своей актуальности. «Динамика интриги, – писал Барони, – может быть основана на сложном механизме, на инновациях, способных задействовать все воображаемые и стилистические средства, доступные авторам для рассказа своих историй»[257]

Рецептивное напряжение чтения новейшей литературы нередко создается не столько самой наррацией, сколько ее вербализацией, речевым строем повествования, что получило нестрогое наименование «орнаментальной прозы». Значимость развязки (часто при этом и вовсе отсутствующей) уступает значимости концовки, завершающего пассажа, конечного слова. С такого рода построением нарратива мы имели дело в тексте «Архиерея».

В подобных случаях имеет смысл говорить об интриге слова (интриге не самой наррации, а ее вербализации). Выше уже упоминалось о слове начинается как последнем слове «Дамы с собачкой». Ярким примером интриги слова служит повествование о безысходном отчаянии отца, похоронившего сына, в рассказе Набокова «Рождество», текст которого парадоксально завершается словом счастье.

Строго говоря, в этом рассказе нет событий. Смерть юноши произошла до начала повествования и составляет предысторию сюжета. Появление бабочки – закономерное в сложившихся условиях явление биологического процесса жизни. Однако силой нарративно-художественного дискурса процессуальному явлению придан статус события. Вглядимся в нарративный механизм событийности такого рода.

Перед нами достаточно очевидная вариация четырехфазной лиминальной интриги. Однако реализуется эта интрига не фабульной чередой событий, а вербальной композицией текста, разделенного, несмотря на его краткость, на четыре главы.

В первой главе актуализированы мотивы обособления, разрыва обычных жизненных связей: герой садится в нежилой угол на стул, на котором он не сиживал никогда, и застывает (подобно капле воска), словно в приемной у доктора. Сюда же следует отнести рассуждение о том, как бывает после больших несчастий (рушатся привычные связи), и отрешенную наблюдательность героя-фокализатора, фиксирующего внимание на случайных подробностях облика слуги. В маркированном положении концовки главы оказываются слова: белая чешуйка треснула, – неявным образом предваряющие лопнувший шелковый кокон, из которого появится бабочка.

Вторая глава обильно разворачивает словесную семантику искушения: половица весело выстрелила; витражные лучи легли райскими ромбами; дверь сладко хряснула. Далее в тексте появляются: блистательный мороз; восхитительные сосули, сквозящие зеленоватой синевой; слепительная глубь; оснеженный куст, похожий на застывший фонтан, а в перспективе сиял высокий парк, где каждый черный сучок окаймлен был серебром. Слепцов, не желающий замечать все эти красоты, горько, гневно реагирует на их соблазн, но тут же ему является внутреннее искушение: летнее видение фигуры сына на мостике.

В маркированном положении концовки главу венчают в высшей степени знаменательные слова: за легким серебряным туманом деревьев слепо сиял церковный крест. Они отсылают к христианскому пониманию смерти как перехода (мотив мостика не случаен) души к иному способу существования (мотив индийской бабочки предстает мифопоэтическим образом души). Одновременно приведенная концовка связывает церковный крест с окружающей Слепцова красотой мира, а слово слепо не только означает «слепяще», но и актуализирует фамилию героя, ослепленного горем.

Текст третьей главы концентрирует лиминальную семантику посещения страны мертвых. Поначалу была прямая попытка такого посещения – поездка туда, сидение возле могилы на погосте, – но она принесла Слепцову разочарование. Подлинно лиминальным оказывается проникновение героя в большой дом, куда дверь раскрылась с тяжелым рыданием, и откуда пахнуло незимним (стало быть, могильным?) холодом, а полы тревожно затрещали. Далее мы видим мебель в саванах; свисающий с потолка незвенящий мешок с люстрой, напоминающий повешенного; громадную тень, которая проплывала по стене. В этом мире теней Слепцов в комнате умершего оказывается окруженным множеством мертвых бабочек.

Но завершающая главу фраза (И сын произносил латынь их названий слегка картаво, с торжеством или пренебрежением) содержит в себе образ живого сына. Кстати, латынь – мертвый язык, а торжество или пренебрежение отзовется в начале следующей главы альтернативой отношений слуги Ивана и самого Слепцова к празднику Рождества, к ёлке с крестообразной макушкой и свечой.

В разворачиваемой последовательности мотивных сгущений заключительная глава призвана стать главой преображения. И оно происходит – на глазах героя и читателя – с бабочкой. Но как оно связано с сюжетной линией героя, то есть с первыми тремя фазами интриги?

Индийский шелкопряд, который – в соответствии с конструкцией фразы всегда (т. е. в вечности) – летает, как птица, в сумраке, вокруг фонарей Бомбея, оказывается в данном контексте символическим продолжением жизни сына. Во-первых, индийская бабочка завершает перечисление тем, о которых радостно, жадно он говорил в предсмертном бреду. Во-вторых, вышедшее из мертвого кокона существо стало крылатым незаметно, как незаметно становится прекрасным мужающее лицо (из дневниковых записей сына герой узнает о незамеченном при жизни его возмужании). В-третьих, преображение бабочки завершается, когда ее крылья развернулись до предела, положенного им Богом (несомненная аллюзия на то, что смерть юноши – это предел, положенный Богом его земному существованию).

Но касается ли это символическое воскрешение основного героя?

Отрекшийся от Рождества Слепцов решает умереть. Стараясь не замечать света, сопровождающего вещи сына (раскрытая тетрадь сияла; кисея сачка сквозила светом; жестяной угол коробки с шелкопрядом блестел),

Слепцов зажмурился, и на мгновение ему показалось, что до конца понятна, до конца обнажена земная жизнь – горестная до ужаса, унизительно бесцельная, бесплодная, лишенная чудес…

Но в этот самый момент, как сказано в тексте, он и становится свидетелем невероятного (даже мальчик полагал куколку безжизненной) чуда земной жизни. Самое последнее, что мы читаем о герое (для текстов с интригой слова это крайне существенно), является свидетельством нарратора о событии прозрения слепого: Слепцов открыл глаза и увидел.

Завершение текста – картина этого прозрения, аналогичная фаустовскому остановленному мгновению. Прозаические вопросы о том, что будет дальше со Слепцовым и с вылупившей бабочкой, некорректны и бессмысленны: в состав диегетического мира эти моменты не входят. Интрига слова акцентирует рецептивный аспект нарративного дискурса: посредством текста напряжение читательского ожидания разворачивается и разрешается в воспринимающем сознании. Это мы, читатели, должны были пережить возможность лиминального преображения наших представлений о человеке, мире и жизни – в сторону рождественского счастья, венчающего текст.

Как показывает рассмотренный пример, коммуникативное событие рассказывания способно оттеснять на второй план событие референтное. Интрига слова бывает актуальной в той мере, в какой читателю важно не только (а то и не столько), «чем дело кончится», а как об этом будет сказано, в какой стилистике и тональности история будет завершена. В текстах такого рода нейтральных к собственному смыслу слов практически не встречается. С исторической точки зрения, очевидно, что для смыслообразующей актуализации интриги слова необходимо достижение нарративными практиками уровня высокоразвитой метаболической вербализации.

Интрига слова не представляет собой какой-то особый тип интриги в ряду перечисленных выше. Это другая сторона интриги, присущая в основном художественной нарративности. Стилистика и ритмика повествующей речи, ее композиционная упорядоченность, пронизывающая ее мотивная сеть явных и скрытых повторов и контрастов формируют тональность нарратива, эмоционально-волевой тон высказывания, направленный на адресата. Если фабульная интрига проектирует интеллектуальную заинтересованность реципиентов, то интрига слова индуцирует их эмоциональную рефлексию получаемого нарративного сообщения.

Нарративный палимпсест

Нарративная интрига обращена не только вперед, проектируя и формируя читательские впечатления, но и назад – к историчекому опыту нарративности. «Типическая» (Рикёр) природа интриги наделяет ее историческими корнями, которые могут уходить в порой весьма глубокое прошлое нарративных практик.

Помимо такого рода типовых нитей нарративной преемственности встречаются индивидуально прецедентные интертекстуальные связи, при которых смысловая глубина одного нарратива достигается наложением на другой или другие нарративы с аналогичной событийной структурой.

В потоке интертекстуальных исследований, инициированных Юлией Кристевой, слишком высок накал субъективизма. Многие траектории интертекстуальных связей прочерчиваются не столько в исторической реальности, сколько в воображении исследователя – произволом его интерпретаторской воли. Часто такого рода изыскания бывают недостаточно обоснованы данностью изучаемого текста или историческими контекстами его возникновения и бытования. И, тем не менее, «генетическая память литературы»[258]неоднократно уже бывала продемонстрирована исследователями.

В частности, имеется позитивный опыт нарратологических интертекстуальных исследований, выявляющих «палимпсестные» отношения между текстами. Начало данной тенденции было положено Женеттом[259]. Разумеется, о палимпсесте в литературоведении можно вести речь, используя данный термин не в буквальном (источниковедческом), а только лишь в переносном значении – в значении условного аналога рукописи, выполненной поверх соскобленного старого текста, который может быть частично восстановлен. В этом значении палимпсест представляет собой, по рассуждению Ю.В. Шатина, «иерархию просвечивающих друг через друга текстов вплоть до главного – архитекста»[260].

«Палимпсестной» может именоваться нарративная ткань, сквозь которую, как сквозь поверхностный слой, проступают система персонажей, отдельные сюжетные узлы, мотивная структура или отдельные существенные мотивы, имена, некоторые иные характерные особенности другого текста (претекста). Когда сквозь одну рассказываемую историю конструктивно просматривается другая, создавая значимые смысловые напряжения, такая интертекстуальность заслуживает именоваться нарративным палимпсестом. Показательным примером такого явления можно признать роман булгаковского мастера отнеосительно евангельского претекста. Нарративные палимпсесты бывают двоякого типа: выступающие пародией или, напротив, реактуализацией (пастиш) своей полускрытой основы. В любом случае палимсестность является генетической характеристикой некой повествовательной целостности с диахронными вкраплениями или отзвуками.

Данный строй нарративности предполагает наличие у подобной целостности не только известной прототекстовой канвы (порой многослойной), но и творческой оригинальности, культивируемой практикой художественного письма эпохи модерна[261]. Креативный палимпсест такого рода представляется принципиальной противоположностью постмодернистской техники коллажа, центона, бурлескной игры с традицией.

На примере «Капитанской дочки», палимпсестные связи нарративного текста были выявлены Ю.В. Шатиным, который наглядно продемонстрировал, что «одним из главных принципов поэтики Пушкина является принцип ориентированности на тексты других писателей […] на совокупность мотивировок, […] сюжетные блоки, на ряд персонажей» и т. п.[262] Это позволило говорить о нарративном палимпсесте Пушкина как о «художественном вымысле иного, более высокого качества»[263].

Выше (в главе «Логос вербализации») уже демонстрировался достаточно простой и очевидный пример нарративного палимпсеста цепочкой произведений: «Бедная Лиза», «Барышня-крестьянка», «Свидание», «Егерь». Для более основательной иллюстрации обратимся к «Доктору Живаго», которому, как и многим шедеврам ХХ столетия, поэтика палимпсеста присуща в значительной мере.

Так, например, Иоганна Р. Дёринг-Смирнова в свое время убедительно показала (не обращаясь к соответствующему понятию), что подсистема персонажей пастернаковского романа, включающая в себя Стрельникова, Галиуллина, Лару, а также Тиверзина, Ливерия, Памфила Палых, по сути дела, является палимпсестом «Разбойников» Шиллера[264]. Неоднократно было отмечено, что за сюжетной линией Ларисы Федоровны угадывается типичный сюжет Достоевского[265]. К.М. Поливанов, в частности, отмечал «”достоевскоподобный” клубок отношений Лары, ее оскорбителя Комаровского и брата Родиона»[266]. Одним из наиболее глубоких исследований такого рода является палимпсестное прочтение Игорем П. Смирновым романа Пастернака на фоне текста «Братьев Карамазовых».

В качестве канвы центральной сюжетной линии «Доктора Живаго» Фредерик Т. Гриффитс и Стэнли Дж. Рабинович впечатляюще представили текст «Энеиды» Вергилия. В особенности это касается последовательности и обстоятельств «троеженства» героев, а также того, что «настоящим героем «Энеиды» является, конечно, Рим»[267]. Напомню, что Москва названа в эпилоге главною героиней [XVI, 5] рассказанной истории. Следует, впрочем, уточнить, что «главенство» Москвы все же не посягает на значимость центрального героя, как это имело место в «Энеиде». Приведенные слова следует отнести, пожалуй, только к системе женских персонажей романа, которых Москва – эта неизменная возлюбленная героя – интегрирует в качестве своих ипостасей.

Однако из выявленного палимпсестного родства исследователи сделали ложный вывод о нероманной жанровой природе «Доктора Живаго», относимого ими к жанру эпопеи. В частности, они утверждают, будто «личные пристрастия обоих героев при пристальном взгляде не обнаруживают в себе ничего личного, но служат выражению […] общенародного опыта»[268]. В отношении Юрия Андреевича данный тезис представляется глубоко ошибочным. Не случайно, развивая свое превратное толкование, авторы допускают ряд фактических ошибок. Так, слова Лары – мы с тобою как два первых человека, Адам и Ева [XII, 13] – они приписывают доктору, усматривая в них подтверждение своего неверного умозаключения, будто Живаго «расстается с наивной мечтой Николая Николаевича жить ради будущего и начинает жить ради прошлого»[269].

Впрочем, не вполне удачная попытка, тем не менее, убедительно свидетельствует, что выявление палимпсестных зависимостей рассматриваемого нарратива – весьма сильный интерпретационный ход, в немалой степени определяющий результат исследовательских процедур. Важно, чтобы палимпсестный анализ опирался на внутритекстовые данности, удостоверяющие его релевантность в каждом конкретном случае.

Б.М. Гаспаров справедливо заметил, что у Пастернака «история христианства (в частности, русского) предстает в романе в виде культурного палимпсеста, в котором различные версии священных текстов наслаиваются друг на друга, но при этом не уничтожают друг друга, а выступают в симультанном полифоническом звучании»[270].

Особая значимость для пастернаковского романа текстов книжного жития св. Георгия и устных духовных стихов (былин) о Егории Храбром (простонародная русская вариация имени святого покровителя Юрия Андреевича) не подлежит сомнению и также неоднократно отмечалась. Стихотворением «Сказка» значимость названных претекстов явственно эксплицирована. При этом она не сводится к простой интертекстуальной перекличке, составляя концептуально значимую палимпсестную основу романа.

Прежде всего, следует подчеркнуть, что сами древнерусские тексты о воине-праведнике являют собой яркий пример палимпсестной культуры средневековой нарративности. В начале 1920-х гг. Б.М. Соколов тщательно исследовал т. н. «большой духовный стих» о Егории Храбром (работа была опубликована лишь семь десятилетий спустя)[271]. Он убедительно показал, что вторая половина этой духовной былины представляет собой хвалу укреплению христианской веры на Руси и храмостроительству киевского князя Ярослава Мудрого, христианское имя которого, принятое при крещении, было Георгий.

Менее убедительно представление исследователя о позднейшем механическим присоединении исторической песни о Ярославе к былине о змееборце. В действительности мы имеем дело с типичным нарративным палимпсестом: сквозь историю былинного русского Егория проглядывает книжное житие византийского св. Георгия Победоносца, за которым, в свою очередь, легко различим универсальный змееборческй миф. Повествование о Георгии, писал В.Я Пропп, «имеет все признаки вторичного образования: это тот же сюжет, что в сказке о герое, освобождающем царевну от змея, которому она отдана на съедение, но перелицованный на церковно-религиозный лад»[272].

Палимпсестный механизм бытования речевой культуры народа эксплицирован Пастернаком в самом тексте романа:

Юрий Андреевич был достаточно образован, чтобы в последних словах ворожеи заподозрить начальные места какой-то летописи, Новгородской или Ипатьевской, наслаивавшимися искажениями превращенные в апокриф […] Отчего же тирания предания так захватила его? [XII, 7].

Как бы в ответ на этот вопрос палимпсестное наслаивание оказывается принципом художественного мышления и самого романного героя:

Постепенно перемарывая написанное, Юрий Андреевич стал в той же лирической манере излагать легенду о Егории Храбром […] Георгий Победоносец скакал на коне по необозримому пространству степи, Юрий Андреевич видел сзади, как он уменьшается, удаляясь [XIV, 9].

Удаляясь, можно сказать, в глубину веков, поскольку палимпсестному процессу перемарывания предшествовало обдумывание поэтической темы, которая, развиваясь, достигла к вечеру такой силы, точно в Шутьме открылись следы допотопного страшилища и в овраге залег чудовищных размеров сказочный […] дракон [XIV, 9].

Подобного рода наслоения вообще свойственны культурной памяти. Далеко не безосновательны предположения о палимпсестном вытеснении из фольклорного сознания одной исторической ипостаси былинного Егория – основателя двух Юрьевых монастырей Ярослава-Георгия Мудрого – и замене его на другую ипостась, на Юрия Долгорукого[273], основавшего два города Юрьева и построившего несколько церквей во имя своего святого.

Кстати, вымышленный Пастернаком топоним Юрятин принято соотносить с именем главного героя романа. Такая мотивировка весьма сомнительна. Гораздо убедительнее палимпспестная отнесенность названия города к историческим топонимам, посвященным памяти соответствующего святого, то есть героя житий и духовных стихов.

Эти духовные стихи могут рассматриваться как палимпсест по отношению к более архаичной былине о Добрыне-змееборце[274]. И, наконец, само житие св. Георгия Каппадокийского – очевидный палимпсест относительно «реликтовой языческой обрядности весенних скотоводческих и отчасти земледельческих культов и богатой мифологической топики, в частности, драконоборчества»[275]. В.А. Бахтина справедливо замечает: «В образе Егория можно видеть симбиоз культурного мифологического героя и проповедника новых христианских идей»[276]. Конструктивный механизм такого «симбиоза» не ассимиляция, но наслоение (палимпсест).

Таким образом, «Сказке» поэта Живаго предшествуют несколько палимпсестных слоев, на которые накладывается и текст романа о самом поэте. «Сказка» при этом обнаруживает под собой змееборческие (т. н. «малые») духовные стихи «Егорий и Елизавета», «Чудо со змием»[277]. Роман же в целом позволяет угадывать в качестве палимпсестной основы «Егория Храброго» – «большой» стих героико-миссионерского содержания. Но оба пастернаковских текста представляют собой своеобразный уток, вплетаемый в византийскую по своему происхождению легенду о св. Георгии как общую канву нескольких былинных текстов.

Расчленение романа на две книги (при общей нумерации частей явно необязательное) до известной степени аналогично двухчастной композиция большого духовного стиха о воителе за христианскую веру. В первой части Егорий претерпевает «двенадцать мук», а во второй – странствует по Руси. Что касается романа, то действие первой книги протекает по преимуществу в Москве (отлучения из дому носят временный характер), а во второй части доминирует скитальческий жизнеуклад героя (даже после возвращения в Москву). Кстати, в одном из вариантов былинного текста «Егорий жил на святой Руси / На святой Руси в камянной Москве, / Тут стали Егорья его мучити»[278].

Опустошаемая революцией Москва в первой книге романа подобна былинному Чернигову, который в сказании «разорен стоит». Здесь бедствия семьи Живаго достигли крайности. Они нуждались и погибали [VI, 14]. Почти во всех известных вариантах духовного стиха былинный герой подвергается захоронению живым («замуравливали травой муравой, / Да засыпали желтым песком, / Да заваливали серым каменем» и т. п.). Вспомним, что московские «погибели» доводят романного героя до болезни, во время которой в его сознании масса червивой земли осаждает, штурмует […] бросаясь на него своими глыбами и комьями [VI, 15].

При этом следующая за болезнью VII часть хоть и называется «В дороге», отнесена к первой книге, что закономерно. Юрий Андреевич едет на Урал неохотно, подчиняясь настояниям жены и тестя. Это еще не его собственное, не экзистенциальное движение. Странствие души героя, а затем и телесное скитание, начнется только в Варыкине. К тому же инспирированный загадочным братом Евграфом увоз Живаго из гибельной Москвы напоминает былинное нежданное освобождение беспомощного Егория внешними силами: «тучей гремучею» да «ветрами буйными».

Одним из ключевых моментов духовных стихов о Егории Храбром является тридцатилетнее заточение в «погребе», представляющем собой подземный дом (землянку), специально выкапываемый для него и оборудуемый прочнейшим настилом. И эта грань древнерусского текста угадывается под нарративным слоем ХХ столетия. В романе на всем его протяжении погреба и землянки упоминаются столь часто, что вырастают в немаловажный лейтмотив произведения, сопряженный с жизненным разладом, разрухой, разбоем. А в некоторых вариантах легенды прямо говорится о том, что устрашенные чудищем православные разбежались по лесам, вырыли там себе землянки и жили с волками. В партизанских главах Ливерий делит свою землянку (именуемую также блиндажом, что соответствует описаниям былинного «погреба») с доктором, не только удерживая его в отряде, но и насильственно делая его своим собеседником. Поскольку отказ от партизанской жизни был бы равносилен смертному приговору, то вынужденно обитающий в подземном доме доктор фактически похоронен заживо.

В основании мотивной структуры духовных стихов о праведном Егории Б.М. Соколов усматривал «мысль о подчинении всей природы – живой и мертвой – человеку, если он исполняет повеление Божие»[279]. В заклинаниях, обращаемых Егорием к природным «заставам» (лесам, горам, рекам), природа одушевляется и христианизируется: «Ой же, вы, леса, леса темные / Полноте-ко врагу веровать – / Веруйте-ко в Господа распятого» (81). Горам праведник обещает: «Я на вас на горах на высокия / Построю церковь соборную, / У вас будет служба Господняя» (70). В сущности, так же относится к природе и Юрий Андреевич, который полушептал или мысленно обращался […] ко всей Божьей земле, ко всему расстилавшемуся перед ним, солнцем озаренному[280] пространству [XI, 7]. В его стихах земля и небо, лес и поле ловят звук песни («Весенняя распутица»), а в стихотворении «На страстной» он говорит о лесе, об отдельных деревьях и о самой земле как о верующих христианах. Соответственно рефлектируется и позиция его лирического героя:

На то ведь и мое призванье, Чтоб не скучали расстоянья, Чтобы за городскою гранью Земле не тосковать одной.

Следует также отметить, что духовные стихи о святом воителе обычно заканчиваются славой не ему, а высшей фигуре миропорядка. Например: «Славен Бог и прославился. / Велико имя Господне по всей земли!» (149). Поэтическое завершение романа «Гефсиманским садом» вполне аналогично этому.

Система персонажей большого духовного стиха о Егории включает в себя фигуры его матери, с которой он разлучен с малых лет, как и Юра Живаго, а также трех сестер, утративших веру и одичавших от лесной жизни: их тела обросли древесной корой. Праведник их очищает, отправляя на Иордан-реку для крещения.

На жизненном пути романного героя также встречаются три девы вековуши [VIII, 6]. Вместо былинной матери четвертую фигуру представляет Елена Прокловна, заменившая их старшую (четвертую) сестру в статусе хозяйки Варыкина и являющаяся матерью Ливерия. Последний, насильственно мобилизуя Юрия Андреевича, оказывается в роли былинного злого «царевича». Здесь мы имеем очевидную инверсию – весьма характерное явление для поэтики палимпсеста. Инверсированы и взаимоотношения героя с сестрами: одна из них (Серафима) как раз проповедует христианскую веру (ее речи отзовутся в живаговских стихах о Магдалине); другая служит библиотекаршей, хранительницей духовного наследия; третья стрижет, бреет, очищает обросшего в лесах Живаго. В эпизоде стрижки при этом угадывается любопытная подробность из духовных стихов: былинный Егорий неожиданно просит Елизавету Прекрасную «поискать» (паразитов) в его запущенной «буйной» голове.

В исторической плоскости романного повествования полюсами оказываются старая жизнь и молодой прядок [VI, 9], губительный для главных героев произведения. И в этом отношении также можно отметить палимпсестную инверсию. Живаго прорицает: Наступивший порядок обступит нас с привычностью леса [VI, 4], тогда как Егорий враждебно обступившие его леса заклинает: «Расступитесь, лесы, разойдитеся / И стоите, лесы, бутто по-старому!» (147).

В конечном счете, самой большой инверсией романного нарратива относительно нарратива легендарного является утрата героем Лары, подразумевавшейся под девой «Сказки»: Что я наделал? Отдал, отрекся, уступил [XIV, 13]. Уступил Комаровскому, этому погубившему ее жизнь чудищу, как назовет его Лара в своем надгробном причитании, чудищу, которое мотается и мечется по мифическим закоулкам Азии [XV, 14] – еще один проблеск мифологической подосновы текста. Отдавая свою возлюбленную, доктор поступает подобно родителям былинной девы Елизаветы, а не по примеру своего святого.

Кстати, отсутствие отцов и раннее расставание с матерями центральной пары романных героев весьма знаменательно. Оно отсылает как к биографическим обстоятельствам св. Георгия Каппадокийского, так и к Елизавете из русской духовной былины, обманным путем приносимой своими родителями-отступниками в жертву змею. Любопытно, что отцом Елизаветы при этом выступает «царь Аггей», что приоткрывает еще один подспудный слой[281] рассматриваемого палимпсеста.

Яркую, но текстуально не мотивированную метафору разворачивает поэт Живаго в обращенном к утраченной Ларе внутреннем монологе:

Я положу черты твои на бумагу, как после страшной бури, взрывающей море до основания, ложатся на песок следы сильнейшей, дальше всего доплескавшейся волны [XIV, 13].

Биографический опыт героя, исходя из романного текста, не несет в себе мотивировки этого образа. Мимолетное упоминание о том, что в раннем детстве мама возила Юру на французский курорт, пожалуй, слишком слабая мотивировка (об Антибах Юра однажды вспоминает при виде парковой растительности, а не водной стихии). Глубинная мотивировка морской метафоры проступает из палимпсестной канвы произведения. Действие духовного стиха о Егории и Елизавете совершается на берегу «синя моря», на «песке сыпучем», а при устрашающем появлении лютого Змея с самого дна морского «всколебнувшееся» море очень далеко разливается.

По всей видимости, именно из этого приморского византийского опыта в большой духовный стих проникает и стойко повторяется во множестве вариантов достаточно неожиданный для российской природной зоны мотив «желтого песка», которым засыпают «погреб» с погребаемым в нем Егорием – вместо черной земли, которая здесь, казалось бы, была уместнее.

По принципу палимпсеста целый ряд мотивных слов средневекового претекста проступает в тексте романа. Так, в речь дворника Маркела, встречающего возвратившегося с фронта Юрия Андреевича, вплетается былинное словечко: покамест ты там богатырствовал [VI, 1]. А былинные «руки белые» становятся доминирующей и почти единственной конкретной чертой внешнего облика героини в романном тексте: Ее руки поражали, как может удивлять высокий образ мыслей [II, 13]; Он вспомнил большие белые руки Лары, круглые, щедрые [XII, 9]; две большие, белые до плеч, женские руки протягивались к нему [XIII, 10]; А я пред чудом женских рук… [из стихотворения «Объяснение»].

Вообще портретные характеристики Лары при всей ее постоянно подчеркиваемой красоте и женственности очень скупы. Это очевидным образом связано с любовным воззрением на нее доктора: Как она была хороша! Но не чем-нибудь таким, что можно было назвать или выделить в разборе [XII, 7]. Живаго о том же впечатлении цельности говорит и в стихах: И весь твой облик слажен /Из одного куска [ «Свидание»]. Непривычная для романной классики портретная скупость напоминает о постоянных эпитетах, неотъемлемо сопровождающих былинную героиню, которая неизменно именуется «молодая, прекрасная Елизавета». Кстати, романное воплощение жертвенной женственности, подобно своему былинному прообразу, – героиня без возраста. Мало кто из читателей отдает себе отчет в том, что Лариса Федоровна, учившаяся в одном классе гимназии с Надей Кологривовой, должна быть на три года старше Юрия Андреевича.

Два ключевых слова двухчастной духовной былины – «муки» и «заставы» (препятствия на пути героя). Второе слово в этом архаичном значении обнаруживается в стихах Юрия Живаго (Навстречу конным или пешим / Заставам здешних партизан) и как раз в тех, где появляется былинный персонаж – древний соловей-разбойник [ «Весенняя распутица»].

Одна из «застав» на пути Егория – «застава серых вовков; / Хочуть Ягорью […] з канём зъести и с свету звести» (139). Однако в иных вариантах былины отношения Егория с волками складываются иначе: «Встретились Егорию волки прискучи / […] Соберитесь вы, волки! / Будьте вы мои собаки, / Готовьтесь для страшныя драки»[282]. Этот мотив восходит к архаичному почитанию Георгия как палимпсестного христианского заместителя языческой фигуры весеннего бога Ярилы – «скотного бога», покровителя земледелия и пастушества. Вследствие этого наложения св. Георгий предстает «повелителем волков, которые иногда именуются его ‘псами’»[283]. Знаменательно, что мороз, волки и темный еловый лес возникают в сознании Юрия Живаго как неотъемлемые атрибуты картины русского Рождества [III, 10]. При этом маленький Юра на могиле матери уподобляется волчонку, а доктор Юрий Андреевич лечит волчанку.

Не приходится удивляться, что упоминания о волках сконцентрированы во второй, скитальческой книге романа, где они упоминаются 17 раз и манифестируют весьма существенный мотив[284]. А преображенные поэтическим вдохновением они уже не были волками на снегу под луною, но стали темой о волках, стали представлением вражьей силы [XIV, 9]. И хотя в житейской практике доктор отнюдь не выступает повелителем или победителем чуждого человеку звериного начала, можно утверждать, что претворение реальной губительной силы в поэтическую тему является своего рода духовной победой над нею. Впрочем, ситуация результативного «повеления» однажды проступает в романный текст из претекста:

Несколько мгновений они стояли неподвижно, но едва Юрий Андреевич понял, что это волки, они по-собачьи, опустив зады, затрусили прочь с поляны, точно мысль доктора дошла до них [XIV, 8].

Помимо семантических и лексических наблюдений над поэтикой пастернаковского палимпсеста отмечу любопытную анаграмму[285]. Антагонист Егория в духовных стихах часто именуется «царище Деманище». А первым представителем новой власти, общение доктора с которым развернуто в значимый для сюжетной линии Юрия и Лары эпизод, оказывается товарищ Демина [VI, 12]. Созвучие, разумеется, могло возникнуть случайно, но вспоминается рассуждение поэта Живаго о пушкинской строке «И соловей, весны любовник»:

Вообще говоря, эпитет естественный, уместный. Действительно – любовник. Кроме того – рифма к слову «шиповник». Но звуковым образом не сказался ли также былинный «соловей-разбойник»? [IX, 8].

Так и в товарище Деминой не сказался ли «звуковым образом» царище Деманище?

Весьма знаменателен мотив евангельского чтения в сопоставляемых текстах. Святой Егорий странствует, «книгу Вангалий [т. е. Евангелий – В.Т.] все читаючи, / Веру храстиянскую прославляючи» (135). В прозаическом тексте соответствий этому мотиву не находится, но в стихотворении «Рассвет» герой романа говорит: Всю ночь читал я Твой завет / И как от обморока ожил, – что отсылает к обмороку конного (Егория-Георгия) в «Сказке». Вследствие своего всенощного чтения лирический герой рвется к людям, в толпу, дабы всех поставить на колени, подобно своему былинному прообразу прославляя возрожденную веру.

Примечательной в этой связи оказывается и поэтическая одаренность святого. Подвергаемый различного рода мучениям, «Егорий стоймя стоит и стихи поёт, / Стихи поёт да херувимския» (141). А в концовке одного из наиболее полных вариантов былины святой сам «списав свое нарождение, / Все свое большое прохождение» (135).

Для средневековой легенды данное сообщение, по-видимому, вполне факультативно. Но в произведении Пастернака, рассказывающем не о триумфе, но о погубленной жизни главного героя, завершение романного текста его стихами имеет первостепенное концептуальное значение: То прежний голос мой провидческий / Звучал, нетронутый распадом [ «Август»]. Бессмертные стихи преодолевают смерть, что и является, согласно рассуждениям Веденяпина, историческим назначением христианства. Новый Георгий-Егорий-Юрий совершает аналогичный своим предшественникам подвиг торжества над смертью, но в иных исторических условиях и потому совершает его по-иному.

Не будучи средневековым рыцарем веры, Живаго в своей палимпсестной глубине остается мифологическим культурным героем, приносящим людям небывалые ранее культурные ценности. Это косвенно подкрепляется характерным для мифологического мышления наличием у него брата-помощника (мальчика в дохе) с именем, имеющим значение «благописания». Улавливая состояние мировой мысли и поэзии [XIV, 8] и притом следуя завету Христа, как и его святой покровитель, Юрий Андреевич инкарнирует, провидчески вовлекает в повседневную человеческую жизнь из высшей сферы бытия, из вечности новую культурную реальность – поэтические шедевры, с которыми читатель имеет возможность незамедлительно познакомиться.

В концовке прозаического романного текста составленная Евграфом тетрадь Юрьевых писаний (архаичность последнего слова значима) оказывается носительницей свободного мироустройства, достигаемого моральным восстановлением родного города автора — Москвы (покровителем которой, как известно, считается св. Георгий).

Свобода души пришла […] будущее расположилось ощутимо внизу на улицах […] Счастливое, умиленное спокойствие за этот святой город и за всю землю […] проникало их [Гордона и Дудорова – В.Т.] и охватывало неслышимою музыкой счастья, разливавшейся далеко кругом [XVI, 5].

Подобная концовка, отдающая соцреалистическим оптимизмом, могла бы показаться искусственной и слащавой, если бы не воспроизводила дух своей палимпсестной основы – традиционного финала легенды о Егории Храбром (Георгии-змееборце).

Нарративные стратегии

Нарративные стратегии занимают в системе нарратологических категорий особое, поистине осевое место интегративного понятия, к которому, так или иначе, стягиваются все прочие характеристики событийных рассказываний.

Порой нарративные стратегии безосновательно сводятся к техникам писательского ремесла. Таково, в частности, расхожее понимание данной категории, сформулированное Джеральдом Принсом: «определенный набор нарративных процедур или нарративных приемов, используемый при изложении нарратива для того, чтобы достичь какой-то определенной цели»[286].

В приведенном определении стратегия по сути дела подменяется тактикой. Между тем, понятие стратегии, заимствованное из военной науки, корректно служит для характеристики таких наиболее фундаментальных установок деятельности, которые хотя и подлежат выбору деятеля, однако после осуществления им своего стратегического выбора направляют его креативное поведение и во многом определяют конечный результат – в отличие от свободно варьируемых тактических приемов. В близком данному пониманию ключе Филипп Руссэн рассуждает о «суппозициях» рассказывания историй[287].

В применении к нарративным практикам фундаментальное разграничение стратегических и тактических компетенций принципиально важно, поскольку препятствует ошибочному отождествлению автора с нарратором. Стратегическая позиция автора обеспечивает единство базовых оснований наррации и коммуникативной цели, к которой ведут речевые действия («процедуры» и «приемы») нарратора (порой нескольких нарраторов), руководствующегося некоторой тактикой рассказывания. Авторская позиция при этом может быть как однородной с позицией условного повествующего субъекта, так и отстраненной, в частности иронической, по отношению к нему.

Нарративные практики излагания историй принадлежат к общекультурному полю дискурсных формаций[288] человеческого общения и руководствуются общекоммуникативными стратегиями культуры. Первоначальная систематизация нарративных стратегий была осуществлена автором этих строк[289]. Однако построение исторической нарратологии требует более фундаментального подхода.

Если коммуникативное событие является единичным, разовым контактом индивидуальностей, то коммуникативная стратегия представляет собой идентификацию коммуникативного субъекта с некоторой метасубъектной позицией в коммуникативном времени и пространстве. Исследуя «образование стратегических выборов» в сфере дискурсивных практик, Мишель Фуко пришел к эвристичскому выводу о том, что «выбор стратегий не вытекает непосредственно из мировоззрения или предпочтения интересов, которые могли бы принадлежать тому или иному говорящему»; он совершается «в соответствии с положением, занимаемым субъектом по отношению к области объектов, о которых он говорит»[290]. Такое «положение» в нарратологии соотносимо с фигурой имплицитного автора. Вариации таких «положений» немногочисленны и всегда исторически обусловлены.

При этом позиционирование коммуникативного субъекта одновременно оказывается коррелирующим с ним позиционированием и адресата высказывания. Будучи, пользуясь словами Бахтина, «активной позицией говорящего в той или иной предметно-смысловой сфере»[291], нарративная стратегия отнюдь не сводится к «речевой воле говорящего», поскольку в коммуникативном акте «субъективный момент высказывания сочетается в неразрывное единство с объективной предметно-смысловой стороной его», а также с интерсубъективной «ситуацией речевого общения» и «осуществляется прежде всего в выборе»[292].

Стратегический выбор (вольный или невольный) в сфере нарративных практик состоит в позиционировании когнитивным субъектом коммуникации (автором) вербального субъекта (нарратора) относительно диегетических объектов, а также предполагаемыз реципиентов рассказывания. Поэтому понятие «нарративная стратегия» призвано служить не для обозначения некой суммы нарративных «особенностей» текста. Им объемлется комплекс базовых риторических параметров повествовательного высказывания.

Согласно приводившемуся уже выше рассуждению Бахтина, в ходе рассказывания возникают «два события – событие, о котором рассказано в произведении, и событие самого рассказывания». Двоякособытийная природа нарратива требует и двухаспектного подхода к определению нарративной стратегии. К тому же в любой сфере деятельности различие стратегий порождается, с одной стороны, различием ее исходных условий, а с другой – различием конечных целей (целевых установок, интенций). Отсюда принципиальная «двумерность» нарративных стратегий.

Целью говорения или письма выступает коммуникативное событие взаимодействия сознаний, которое при этом может быть фундаментально различным: хоровое единогласие или монологическое наставление, диалогическое разногласие спора или диалогическое согласие солидарности. Таковы базовые коммуникативные интенции рассказывания.

Что же касается исходных условий наррации, то они определяются актуальной для данного рассказывания диегетической картиной мира. Событийный статус рассказанного происшествия определяется, по рассуждению Ю.М. Лотмана, «картиной мира, дающей масштабы того, что является событием»[293].

«Картина мира» – общее наименование для множества обобщающих систем представления о жизни: для языковой, этнической, научной, религиозной, художественной, профессиональной, возрастной, гендерной и т. п. картин мира. В каждой из таких вариаций это специфический для данной сферы общения комплекс исходных допущений о самых общих предпосылках человеческого присутствия в бытии. Подобно условному математическому пространству обобщающая картина мира «гарантирует возможное смысловое единство возможных суждений» [1, 55] о жизни.

Наиболее фундаментальной в этом ряду следует признать риторическую картину мира – понятие, введенное зачинателем «новой риторики» Хаимом Перельманом[294] для указания на интерсубъективный «топос согласия», или иначе «сверхтопос», без которого взаимопонимание недостижимо. Перспектива взаимопонимания, потенциально предполагаемая всяким высказыванием, требует, чтобы говорящий и слушающий исходили из обобщенно-общих представлений об условиях того мира, в котором позиционируется коммуникативный объект высказывания. Топос согласия ограничивает возможную широту мировидения некоторым ценностным кругозором и активирует в сознаниях коммуникантов некоторое условное пространство и время (диегетическое, если говорить о нарративных текстах).

Референтная сторона высказывания, как рассуждал Мишель Фуко, «конституируется не “вещами”, “фактами”, “реалиями” или “существами”, но […] правилами существования для объектов, которые оказываются названными»[295]. Риторическая картина мира и представляет собой некий набор «правил существования» для называемых объектов. Нарративно-диегетические модификации риторических картин мира следует рассматривать в качестве референтных оснований нарративных дискурсов определенных типов.

Такие картины мира стадиальны по своему генезису: каждая из них складывается в нарративных практиках на определенной ступени развития человеческого сознания, но впоследствии может актуализироваться и в исторически более поздних культурных контекстах.

Вторую сторону нарративной стратегии, выступающую фундаментальной целью рассказывания историй, следует рассматривать как рецептивную компетенцию нарративного дискурса. Ибо стратегия рассказывания всеми своими принципиальными моментами предполагает ценностно определенную ответную позицию виртуального адресата.

Рецептивная сторона наррации не сводится к интриге, хотя именно ею направляется нарративное вомприятие. Другим – еще менее исследованным – аспектом адресованности нарративного дискурса выступает этос его нарративности. Согласно глубокому замечанию Рикёра, «не бывает этически нейтральных повествований», поскольку, «предвосхищение этических соображений включено в саму структуру акта повествования»[296]. Уже один из зачинателей европейской нарратологии Уэйн Бут стремился «описать встречи этоса авторской позиции с этосом читателя или слушателя»[297].

Нарративный этос – еще одна риторическая категория, активно входящая в современный круг неклассических нарратологических понятий[298]. Современная риторика определяет этос как проектируемое «состояние получателя, которое возникает в результате воздействия на него какого-либо сообщения»[299]. Данная категория представляет собой развитие аристотелевского понятия о катарсисе. В современной нарратологии, как замечает Барони, «аффективное измерение чтения вновь обретает свою актуальность»[300].

У Бахтина этосу соответствует «типическая концепция адресатов» высказывания. Левинас в своей философии диалога рассматривал в этом значении ментальную установку, имплицитно присущую интерубъективному пространству общения. В качестве нравственной установки этос не субъективен. Он интерсубъективен, это своего рода «магнитное поле», в котором субъект оказывается, «поддерживая дискурс» (по выражению Фуко) адекватным своим участием в событии рассказывания.

Бельгийские неориторики «Группы р» справедливо утверждали: «Сущность этоса произведения следует искать в интеграции всех его элементов, в интерференциях, конвергенциях, напряжениях, которые при этом возникают»[301]. Этос нарративного дискурса предполагает формируемую наррацией готовность слушающего двигаться к ценностному горизонту говорящего.

Сказанное можно проиллюстрировать фрагментом из «Братьев Карамазовых», где Иван, приняв на себя роль нарратора, достигает ораторского успеха. Организацией кадров ментального видения в некоторую историю он вынуждает Алешу на краткое время отступиться от нравственных принципов, усвоенных им от старца Зосимы:

[…] Ну вот живет генерал в своем поместье в две тысячи душ, чванится, третирует своих мелких соседей как приживальщиков и шутов своих. Псарня с сотнями собак и чуть не сотня псарей, все в мундирах, все на конях. И вот дворовый мальчик, маленький мальчик, всего восьми лет, пустил как-то, играя, камнем и зашиб ногу любимой генеральской гончей. «Почему собака моя любимая охромела?» Докладывают ему, что вот, дескать, этот самый мальчик камнем в нее пустил и ногу ей зашиб. «А, это ты, – оглядел его генерал, – взять его!» Взяли его, взяли у матери, всю ночь просидел в кутузке, наутро чем свет выезжает генерал во всем параде на охоту, сел на коня, кругом него приживальщики, собаки, псари, ловчие, все на конях. Вокруг собрана дворня для назидания, а впереди всех мать виновного мальчика. Выводят мальчика из кутузки. Мрачный, холодный, туманный осенний день, знатный для охоты. Мальчика генерал велел раздеть, ребеночка раздевают всего донага, он дрожит, обезумел от страха, не смеет пикнуть. «Гони его!» – командует генерал, «беги, беги!» – кричат ему псари, мальчик бежит. «Ату его!» – вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых собак. Затравил в глазах матери, и псы растерзали ребенка в клочки!..

Генерала, кажется, в опеку взяли. Ну… что же его? Расстрелять? Для удовлетворения нравственного чувства расстрелять? Говори, Алешка!

– Расстрелять! – тихо проговорил Алеша, с бледною, перекосившеюся какою-то улыбкой подняв взор на брата.

– Браво – завопил Иван в каком-то восторге, – уж коли ты сказал, значит. Ай да схимник! Так вот какой бесенок у тебя в сердечке сидит, Алешка Карамазов!

– Я сказал нелепость […]

Чтобы понять Ивана, Алеша принимает отведенную ему позицию адресата (в аспекте фокализации это акцентировано пространственным вектором внутреннего жеста: подняв взор на брата, – то есть снизу вверх). Позиция эта ему неорганична, о чем свидетельствует странность его улыбки. Однако очередная (вненарративная) реплика Ивана возвращает Алешу к его собственной этике.

Наименее изученный аспект нарративных практик – этос нарративности – представляет собой чрезвычайно существенный содержательный момент рассказывания. Именно он определяет эмоциональную рефлексию («переживание переживания», по слову Бахтина) нарративного восприятия. При этом в качестве одной из сторон нарративной стратегии этос не ограничивается какими-то специальными участками текста, он присутствует буквально во всем, что определяет рецептивный потенциал дискурса.

Категория этоса в нарратологии знаменует такого рода ценностно-смысловую позицию, которую субъект, воспринимающий историю, призван занять, оставаясь участником данного коммуникативного события. Ибо этос, как и диегетическая картина мира, всегда тоже диегетический: абсолютизированный в пределах диегетического мира конкретного нарратива. Разумеется, перечитывая тот же самый текст, мы всегда вольны занять позицию исследовательской вненаходимости, чтобы определить место данного высказывания на карте этических ценностей. Но в этот момент сами мы уже покидаем живую межсубъектную связь сознаний, которая зовется нарративным дискурсом.

Выявить коммуникативно-целевую интенцию нарратива означает помыслить строй повествовательного текста относительно «жизненного мира читателя, без которого не может быть полным значение литературного произведения» (Рикёр). В соответствии со стратегическими различиями коммуникативных установок рассказывания можно выделить базовые этосы нарративности, которые также являются исторически стадиальными, разновременными по своему возникновению и закреплению в культуре.

Нарративные стратегии – конфигурации картины мира и этоса – не представляют собой некий вневременной «набор инструментов». Они возникали, развивались и распространялись в разные периоды культурной эволюции и притом с исторически закономерной последовательностью.

Прецедентная стратегия

Первым шагом кристаллизации некоторой нарративной стратегии явилось овладение собственно нарративностью – коммуникативными возможностями вербального рассказывания, освобождаемого от паралингвистических средств репрезентации. Нарративная практика приходит на смену более архаичной коммуникативной стратегии «картинности», синкретического «визионарного показа»[302]. Этот аспект генезиса нарративного дискурса наиболее фундаментально был исследован О.М. Фрейденберг.

Протолитературные нарративы «формируются в момент перехода социокультуры от цикличности к линейной истории»[303]. Согласно бахтинской теории высказывания, всякий речевой жанр «определяется предметом, целью и ситуацией высказывания» [6, 371]. Что касается нарратива, коммуникативной его целью является оповещение о событии или о цепи событий (предмет коммуникации); коммуникативная ситуация нарративного дискурса определяется наличием ведающего (по-вест-вующего нарратора, носителя «вести» о совершившихся событиях) и неведающего адресата, что и делает необходимой фигуру повествователя-посредника, о чем размышляла в свое время Кэте Фридеманн.

На архаической (долитературной) стадии мифа как моноформы общественного сознания нарративно-коммуникативной ситуации не возникало: «Тут “рассказ” носит субъектно-объектный характер; в нем нет различия между тем, кто рассказывает, что рассказывается, кому рассказывается»[304]. Собственное (не «олитературенное» в последующие века) содержание мифа не было событийным – оно было процессуальным, оно состояло не в том, что случилось однажды, а в том, что бывает всегда. При этом содержание мифа не сообщалось несведущим посторонним – оно разыгрывалось в синкретическом действе ведающими о нем членами рода-племени, приобщая к этому хоровому знанию более молодых сородичей.

Разумеется, первобытный человек не мог обойтись без разовых оповещений о непредвиденных происшествиях, но эти лапидарные сообщения повседневно-бытового содержания, как говорилось уже выше, носили перформативный или синкретичный (перформативно-нарративный) характер.

Нарративное высказывание двоякособытийно, раздвоено на референтное (рассказываемое) событие и коммуникативное событие самого рассказывания. Такой раздвоенности не знала ритуально-мифологическая архаика. Именно в этой двоякой событийности «наррация обретает свою особенность. Ее своеобразие в том, что вся ее фактура лежит не в том плане времени и пространства (а потому и тематики), в каком находится вторая часть повествования»[305]. Возводя греческий глагол «рассказывать» (διαγω) к «вести через», «проходить», Фрейденберг убедительно раскрывает древнейшую форму наррации как визионерское свидетельство о потустороннем мире: «Она вся основана на очевидении смотревшего. Ее тема – тот свет»[306].

Общекультурное значение нарративности состояло в том, что человек отошел от детского самосозерцания себя в явлениях «природы, нерасторжимой с человеком»[307], и пришел к воображаемому видению героя в воображенном времени и воображенном пространстве. Наррация отделила воображаемый мир персонажей (диегетическую реальность) от мира, в котором – посредством слова, посредством коммуникативного события рассказывания – сосуществуют сказитель и слушатель. Этот переломный момент Фрейденберг характеризовала следующим образом: «В наррации сохранен весь былой инвентарь мифа в виде вещей, живых тварей, связей, мотивов. Но здесь это уже стало персонажем, сценарием, сюжетом […] Миф, который довлел самому себе, обратился в объект изображения, его стали воспроизводить как нечто вторичное, созданное субъектной […] сферой, и он из достоверной категории превратился в “образ”, в “фикцию”, только лишь подражавшую действительности»[308].

Наиболее архаичные нарративные практики – эпические сказания о мифических культурных героях, а позднее сказки – естественным образом унаследовали мифологическую картину мира, которая состоит в том, будто в мире все уже было и снова будет, как при смене времен года. «Перспективу жизни архаического человека» Мирча Элиаде раскрывает как «жизнь, сведенную к повторению архетипических деяний, […] а не к событиям, к беспрестанному воспроизведению одних и тех же первомифов»[309].

Это прецедентная картина мира, в рамках которой фигуры богов и героев являются функциональными акторами, исполнителями прецедентных действий. Здесь имеет место фатально непреложный и неоспоримый «круговорот жизни – смерти – жизни»[310], в рамках которого происходит только то, что и должно происходить; здесь человек отказывается «наделить значимостью […] нерегулярные события (то есть события, не имеющие архетипической модели)»[311].

Впрочем, фатальность мифа и сказки заметно разнятся. «В волшебной сказке, – по рассуждению М.И. Стеблина-Каменского, – всякое событие предопределено как возможное развитие всем, что предшествовало данному событию, т. е. тем, какие персонажи были введены, что с ними произошло и т. д. Эта предопределенность всякого события в сказке обусловлена, очевидно, не законами объективной действительности (ведь сказка не претендует на правдивость), а только интересами повествования»; тогда как в мифе «такой формальной предопределенности нет»[312], она здесь носит, если можно так выразиться, онтологический характер.

Несколько расплывчатый в своих пределах термин «сказание» здесь употреблен для обозначения фольклорных произведений героического содержания, не проводя при этом разграничения между «преданием» и «легендой», а также «былевыми песнями гомеровского типа» (Веселовский). Народный стих былины знаменовал более высокий, чем у сказки, культурный статус, но отнюдь не свидетельствовал о ее литературности. Под углом зрения жанровой генеалогии эпики особый интерес представляет именно сказание как общий «первофемономен» (Бахтин) названных жанров, в чьих нарративных стратегиях принципиальных различий не наблюдается.

В.Я. Пропп пользовался терминами «сказание» и «предание» как синонимами, однако второй из них в качестве жанрового обозначения весьма неудобен, ибо это слово со времен А.Н. Веселовского употребляется также и в значении субстрата традиции во всяком новом тексте («границы предания в акте личного творчества»). В понятии же о «сказании» содержится наиболее актуальный в данном аспекте рассмотрения признак изустности (долитературности).

Важнейшее отличие сказания от сказки состоит в том, что в период своего актуального бытования сказание (во всех его разновидностях) претендует на достоверность, чего сказка никогда не делает. С этим связан различный характер неведомой живому бытованию мифа нарративной дистанции между рассказываемыми событиями и событием самого рассказывания: в сказаниях это временная удаленность (жизнь предков), в сказках – пространственная («за тридевять земель»).

Отграничивая сказку от различного рода сказаний, Пропп характеризовал последние как «рассказы, которые выдаются за историческую истину, а иногда и действительно ее отражают или содержат»[313]. Однако без учета данного различия (при всей его существенности) нарративные стратегии этих смежных жанровых образований вполне однородны. Общий наиболее радикальный разрыв и сказки, и сказания с мифологией заключается в отсутствии у этих стадиально более поздних дискурсивных практик перформативной «заклинательно-магической цели»[314].

При этом сказка аналогично сказанию представляет собой не монолитный жанр, а своего рода пучок жанровых разновидностей, различающихся прежде всего тематически, но отчасти и композиционно, а также стилистически: сказки о животных, волшебные, «скоромные» (эротические), авантюрно-бытовые («новеллистические»). Однако к жанровому первофеномену сказочности ближе всего волшебная сказка – главенствующая и вполне самостоятельная ветвь этого жанрового «куста». Как показывает И.П. Смирнов, эротическая и бытовая сказки пародийны по отношению к волшебной[315], а сказка о животных очевидным образом пародирует тотемный миф.

Все многообразие модификаций сказания и сказки в эпоху их становления и активного бытования объединяется своим отношением к мифу, с одной стороны, и к литературе – с другой. Это дискурсы-посредники. В процессе становления наррации они формируются из материала отмирающей ритуально-мифологической культуры первобытного общества: «Коллективизм мифоритуальный культуры компрометируется в волшебной сказке за счет отпадения младшего брата от неудачливых старших братьев»[316].

Впоследствии эти образования ранней нарративности выступают «жанровыми зародышами» литературы. Героический эпос возникает как авторская (хотя нередко и анонимная) обработка национальных легендарно-исторических сказаний, а «генетический код» сказки с достаточной очевидностью обнаруживается в романной прозе, не говоря уже о некоторых более ранних жанровых явлениях.

В отличие от мифа нарративный дискурс сообщает о событиях как единичных происшествиях. Однако, наследуя «инвентарь мифа», он наследует и его картину мира – прецедентную. Первоначально нарративный статус рассказываемого состоял в его «сверхсобытийности» – мифической прецедентное™, поскольку в древнейших нарративах событийная значимость пока еще не вполне отделилась от архетипичности.

От мифа сказание, как и сказку, отграничивает одно радикальное качество – «выдвижение человека в центр мифологической картины мира»[317]. Здесь, по выражению Альгирдаса Греймаса, «мир оправдан существованием человека»[318]. Событийность придается мифологическому субстрату сказания или сказки тем, что он излагается как прецедент – первое свершение в ряду всех подобных ему.

У истоков нарративности человеческие персонажи – подобно сверхъестественным существам мифа – присутствуют согласно их сюжетной функции (в сказке) или их судьбе (в мифологическом сказании). Они «не выбирают, а по своей природе суть то, что они хотят и свершают»[319], поскольку такой герой «не отделен от своей судьбы, они едины, судьба выражает внеличную сторону индивида, и его поступки только раскрывают содержание судьбы»[320]. По своей нарративной идентичности персонаж и в сказании, и аналогичной ему в этом отношении сказке – актор: исполнитель действий, реализующих некоторую необходимость.

Такой герой не наделен детализированной индивидуальностью и потому готов к разного рода метаморфозам, но при этом он всегда однозначен, тождествен самому себе. «Образ сказочного человека […] всегда строится на мотивах превращения и тождества»[321]. Герой здесь поглощен своей судьбой – предопределенной ему статусно-ролевой моделью причастности к прецедентному мировому процессу. Вследствие этого, как и в позднейшем героическом эпосе, персонаж актантного типа «стал всем, чем он мог быть, и он мог быть только тем, чем он стал. Он весь овнешнен […] Его точка зрения на себя самого полностью совпадает с точкой зрения на него других – общества (его коллектива), певца, слушателей»[322].

Естественно при этом, что нарративная модальность рассказывания сказаний и сказок – модальность знания (не убеждения или мнения). Как замечает О.М. Фрейденберг, «Илиада» Гомера «представляет собой один общий косвенный рассказ, пересеченный многими прямыми речами»[323]. Стилистика вербализации в таких нарративах – это стилистика общинного, неоригинального слова. Говорящий здесь – только исполнитель воспроизводимого текста. Да и персонажи сказания «не от своея воли рекоша, но от Божья повеленья», как говорится о хазарах в Повести временных лет.

По своей интенции сказание в известном смысле домонологично, оно объединяет участников коммуникативной ситуации (говорящего и слушающих) общим знанием, поэтому нарративная форма авторства такого высказывания – анонимное хоровое слово общенародной «хвалы». «Именно здесь, в области чистой хвалы создавались формы завершенной и глухой индивидуальности» [5, 84] – актантные формы персонажей.

Сказка, конечно, не претендует на статус знания. Однако принципиального различия в коммуникативных стратегиях рассказывания сказки и сказания нет: у них единая – хоровая – форма авторства. Излагающий героическую легенду, как и сказочник, выступает не прямым свидетелем событий, а носителем чисто вербального знания: знания текста.

Далеко не случайно это напоминает свойственное архаической культуре обращение к магическому слову. В волшебной сказке такое слово живет еще полноценной жизнью – но уже в качестве слова изображенного, изрекаемого персонажами. С другой стороны, одновременно с этим сказочное «слово имеет право быть ложным, заключать в себе иное значение, чем референтное»[324]. Данная особенность также характеризует речь только персонажей (не авторскую), однако уже свидетельствует о том, что сказка стадиально позднее сказания, заметно дальше отстоит от индексального слова мифа.

Сказка, как писал В.Я Пропп, «в основе своей небывальщина», «нарочитая поэтическая фикция»[325], вследствие чего «повествователь последовательно осуществляет игровое отношение к сказочному миру»[326]. Зато, будучи в большей или меньшей степени несовместимой с реальной действительностью, сказка послужила принципиально важной переходной формой словесности между мифом и художественной литературой. Своей недостоверностью и одновременно повышенной эстетической значимостью она закрепила нарративное «двоемирие»: неотождествимость «рассказываемого» мира персонажей с миром коммуникантов. Аналогично позднейшей фигуре автора-творца, обладающего «причастной вненаходимостью» (Бахтин) по отношению к художественной реальности, «сказочный повествователь стоит на границе сказочного и реального миров, он вхож как свой в любой из этих миров и это он осуществляет их взаимосвязь»[327].

Впрочем, значение сказки далеко не сводится к служебной роли связующего звена между мифом и литературой. К В.Г. Белинскому восходит традиция ограничения жанровой цели сказки развлекательностью. Но это представляется неоправданной модернизацией весьма архаичного явления культуры, которое, как и сказание, первоначально осуществляло чрезвычайно важную для своего времени консолидирующую цель единения коллективного адресата.

«Вопрос о концепции адресата речи (как ощущает и представляет его себе говорящий или пишущий) имеет громадное значение в истории литературы. Для каждой эпохи […] характерны свои особые концепции адресата литературного произведения, особое ощущение и понимание своего читателя, слушателя, публики, народа» [5, 204]. Сказание, как и сказка, предполагало (и стратегически определялось этим предположением) адресата, занимающего позицию внутреннего приобщения к общенародной хвале или хуле, плачу или осмеянию. В частности, тематика этих нарративов характеризовалась общезначимостью для определенного (более или менее широкого) круга «своих».

Принципиально изустные тексты данных жанров конституировали адресата, наделенного репродуктивной компетентностью, то есть способностью хранения и передачи коллективного знания (предания) аналогичному адресату. Нарративная интрига в этих ранних ростках нарративности еще только зарождается. Она сводится к ретардации, к оттягиванию провозглашения очевидного для слушателей итога и финального аккорда. Такова была изначально общая для сказания и сказки «концепция адресата» как конститутивный момент целого высказывания.

Перечисленными особенностями ранненарративной практики, обусловленными унаследованной из мифа прецедентной картиной мира, определяется и этос исторически первоначальных рассказываний. Как замечает С.Ю. Неклюдов: «Не надо преувеличивать назидательность сказки, у нее – своя этика, кодексом которой является следование “правилам поведения”, тогда как “неправильные” поступки характеризует “ложного героя”, терпящего поражение». Правильность при этом не предполагает нравственного императива, она определяется прецедентностью коллективного опыта.

Рецептивная установка адресата ранненарративных высказываний состоит в обретении и сохранении приобщенности к общезначимому родовому опыту «правильного поведения», в хоровой идентичности со всеми «своими». Нарративная интрига «Илиады» – и для древних греков, и для современного читателя – совсем не в том, что произойдет с героями, а в том, как произойдет наше приобщение к общеизвестному. Этосом подобного рода текстов выступает этос покоя – преодоления аффектов, снятия тревоги.

Как замечал Тейяр де Шарден, «в своей первоначальной форме тревога человека связана с самим появлением мышления» [22, c. 181], с актуализацией мыслящего субъекта. Нравственное же состояние покоя предполагает отсутствие тревоги или заботы. Беззаботное «я» редуцируется, ослабляет свою «самость». Размеренность гекзаметра (в качестве мощного интегративного механизма вербализации) также способствовала этому.

Отсутствие страха перед окружающей действительностью и укрепление веры в нерушимость жизнеуклада – основополагающая сверхценность в коммуникативном пространстве мифа, несущем в себе «отказ архаического человека воспринимать свое бытие как исторческое» [31, с. 132]. Мифогенная сверхценность покоя наследуется наиболее древними нарративами. «В эпосе финальная гармония – восстанавливаемая, а в сказке – обретаемая» [16], но в обеих этих ветвях нарративных практик стратегическая цель рассказывания – успокоение.

В современной культуре нарративы покоя функционируют преимущественно в детской аудитории, но также в сфере рекламы и некоторых других. Фабульные схемы не связаны с этосом однозначно, однако нарративная актуализация сверхценности покоя обычно реализуется интригой обострения и последующего устранения факторов угрозы, утраты, озабоченности, чем и определяется инвариант мифогенного циклического сюжета.

Совокупность отмеченных особенностей древнейшей нарративной стратегии обнаруживает себя в основании литературной эпики, в особенности, жанра эпопеи. Однако рассмотренная стратегия может быть актуализирована и в литературе новешего времени.

Художественный очерк Бунина «Исход» (1918) обычно называют рассказом, что, с точки зрения теории литературных жанров, некорректно. Данное произведение напоминает лирическую прозу, хотя является несомненным нарративом. Впрочем, есть ли в нем событие? Смерть, о которой сообщатся в первой фразе, произошла за пределами повествования, а без событийности нарратив не возможен. Однако текст организован не итеративно, вполне нарративно и представляет собой изысканное по своей кинематографичности сцепление кадров ментального видения, разворачивающих то, что можно вслед за Бахтиным назвать «след события».

Проблема осложняется отсутствием основного героя, нрративная идентичность которого позволила бы уточнить стратегию повествования. Не героем, но фокализатором повествования в «Исходе» выступает Бестужев. Именно его наблюдательность придает происходящему характер событийности, поскольку почти праздничное оживление дворовых, готовящихся к похоронам, воспринимается им как нечто неожиданное, выходящее за рамки его жизненного опыта. Тогда как остальные персонажи приобщаются к ситуации с готовностью и знанием дела. Даже сам факт смерти для них не событиен: – Чего жалеть, – серьезно сказала Наташа […] Умерли смирно, всем так дай Бог.

Для выявления нарративной стратегии «Исхода» вглядимся в диегетическую картину мира интересующего нас повествования. При отсутствии ситуаций испытания жизненной позиции, или авантюрных поворотов приключенческого странствования, или кризисных «точек бифуркации» на жизненном пути героя определяющее значение приобретает тщательное описание восхода круглого, огромного, зеркального месяца на смену закатившемуся солнцу и наступающего вслед за смертью князя светлого и прекрасного царства ночи. Актуализация картины мира как своего рода «календарной» цепи естественных повторов, заданная уже начальной фразой текста (Князь умер перед вечером [конец дня] двадцать шестого [конец месяца] августа [конец лета]), распространяется и на самую смерть, которая при этом ведущей участницей обрядовых приготовлений отрицается в своей событийности: – Исход, а не смерть, родной, – сухо и наставительно поправила Евгения.

Своего рода ключом к очевидно прецедентной в данном случае картине мира служит описание нищих, запевших при въезде в усадьбу древний духовный стих на исход души из тела:

Их было трое: рябой парень в лазоревой рубахе с укороченными рукавами, старик, очень прямой и высокий, и загорелая девочка, лет пятнадцати, но уже мать. Она стояла с сонным ребенком на руках…

Перед нами четыре возраста – прецедентная линия всякой человеческой жизни. Текст насыщен мотивами такой прецедентности: на смену двум темным фигурам старух в повествовательных кадрах текста появляются две молодые нарядные девки (подрагивая грудями под новой розовой кофточкой), которым предстоит сделаться старухами; по покойнику читают, сменяя друг друга, церковный сторож и его сын; в сцене встречи князя с мужиком-ровесником акцентируется антитеза двух состояний человеческой жизни: энергичной работоспособности и обессиленной недвижности. Знаменательно попадание в один повествовательный кадр двух лиц – живого и мертвого: Блеск свечей упал на кофточку, испуганное лицо девки стало в этом блеске бледно и красиво, а мертвое лицо князя засияло, как костяное.

Знаменательно и постоянное обращение к источникам света: мировым (солнце / месяц) и человеческим (свечи). Вторые видятся слабыми преходящими отсветами своего вечного прецедента – мирового светила, что акцентировано в концовке текста, интрига которого выступает образцовой интригой слова:

Не нарушая светлого и прекрасного царства ночи, а только делая его еще более прекрасным, пали на двор легкие тени от шедших на месяц белых тучек, и месяц, сияя, катился на них в глубине чистого неба, над блестевшей крышей темного старого дома, где светилось-только одно крайнее окно – у изголовья почившего князя.

Конечная позиция в тексте неслучайно отдана его начальному слову, замыкающему некий круг «орнаментальной прозы».

Наблюдения такого рода ведут нас к пониманию специфической событийности данного нарратива, который оборачивается своего рода сказанием о неизбежном для каждого живущего сверхсобытии «исхода». Именно оно свершается в эту ночь. Нарративная стратегия сказания не несет в себе прямого «свидетельства и суда», будучи лишь воспроизведением авторитетного общенародного предания. «Исход» не построен на очевидном общенародном предании, но систему персонажей этого произведения составляют носители «хорового» слова и «роевого» сознания, а ремонт обветшавшего родового склепа отсылает к несомненному существованию семейных преданий. Наконец, коренной прецедент бунинского нарратива обозначен словами: древний духовный стих «на исход души из тела».

Из роевой общности персонажей, не усматривающих в смерти князя ничего сыбытийного, воспринимающих ее ритуально-празднично, выпадает только Бестужев – фокализатор происходящего. Он является представителем читателя в диегетическом мире. Архаические сказания в таких представителях не нуждались, поскольку прецедентный событийный опыт был тогда поистине общенародным. Введение внутритекстового фокализатора, как и обращение к интриге слова, представляет собой инновационный тактический ход в рамках глубоко архаичной нарративной стратегии, реализуемой в Новое время жанром литературно-художественного очерка, который способен порождать и подлинные шедевры эстетического творчества.

Что же касается литературной сказки (скажем, «Черная курица» А.А. Погорельского или «сказки» М.Е. Салтыкова-Щедрина), то при некоторых очевидных внешних сходствах с фольклорными образцами (прежде всего, демонстративно игровая вымышленность мира персонажей) здесь «сказочная жанровая семантика восстанавливалась далеко не полностью»[328]. Более того, искусственная сказочность, будучи достаточно поздним явлением художественного творчества, обычно реализует стадиально менее архаичную нарративную стратегию – стратегию притчи.

Регулятивная стратегия

Исторический кризис мифологии как наиболее архаичной формы общественного сознания приводит к возникновению нескольких русел дальнейшего развития человеческой ментальности. Важнейшим среди них явилось возникновение религиозных учений, а в области нарративных практик – религиозного предания, потребовавшего для себя принципиально новой нарративной стратегии.

Приход новой нарративной стратегии состоит, прежде всего, в обновлении нарративной картины мира. Такая картина мира зарождается в постмифологическом религиозном сознании и реализуется нарративными практиками Ветхого Завета, позднее – житийной литературы. В книгах Ветхого Завета мы имеем дело с императивной картиной мира. Она основана на том исходном допущении, что жизнь определяется не циклическими повторениями, а верховным миропорядком, где правит некий закон или субъект высшей справедливости. Эта же картина мира обнаруживается и в малом нарративном жанре религиозного происхождения – притче.

Из всякого нарративного высказывания можно извлечь некий урок. Однако среди протолитературных нарративов выделяется класс таких, для которых учительство, назидание являлось определяющей коммуникативной целью. Это притча – один из глубинных истоков литературной традиции.

В новейшее время притчевая нарративная стратегия далеко не утратила своего значения и даже, напротив, к ХХ веку заметно актуализировалась. Сошлюсь хотя бы на М.М. Пришвина, записывающего в дневнике за 1952 год: «Говорили о восточном происхождении моей «мелкой» по внешности и глубокой по содержанию формы. Еще говорили о моей самобытности, а сам я думал о Розанове, о Шопенгауэре, о Льве Толстом, о народных притчах, об Евангелии и что эту форму, ближе к правде, надо бы назвать притчами. И что это притча, и чем она отличается от басни и сказки. Об этом надо подумать»[329]. Притчевая начало в творчестве Пришвина действительно существенно. Однако нарративная стратегия его миниатюр все же иная.

Изначально притча представляла собой словесную зарисовку, общепонятный наглядный пример событийного характера – повествовательную иллюстрацию к устному изложению наставительной мудрости, носившей по преимуществу сакральный характер. Помимо назидательности столь же сущностной характеристикой притчи является ее иносказательность, что очевидным образом свидетельствует о стадиально более позднем происхождении притчи сравнительно со сказанием и сказкой. Здесь между повествуемым событием и «событием рассказывания» обнаруживается не количественная дистанция – временная (сказание) или пространственная (сказка), – но качественная, ментальная, побуждающая к более активному (интерпретирующему) восприятию.

В науке о литературе имеет место порой излишне расширительное использование термина «притча». В частности, Е.К. Ромодановская указывала на некорректность смешения притчи с некоторыми разновидностями сказания или анекдота[330]. Анарративная структура текстов Физиолога (переводного памятника древнерусской литературы) также не позволяет причислять их к притчам[331]. То же самое следует сказать и о Книге притчей Соломоновых в составе Ветхого завета. Истинная притча неотъемлемо принадлежит ситуации живого общения, тогда как в названной книге такая ситуация лишь формально обозначается обращениями к сыну в начальных фразах глав.

Использование слова «притча» в каноническом переводе заглавия книги афоризмов царя Соломона нельзя признать удачным. Составляющие ее высказывания, именуемые в начальной фразе «изречениями разума» [Притч. 1, 2], принадлежат к медитативному речевому регистру: выступают не рассказами о событиях, но размышлениями о долженствованиях. Они по праву должны быть отнесены к жанру афоризма. В них иногда обозначается некоторая гипотетическая ситуация («если будут склонять тебя грешники, не соглашайся» [Притч. 1, 10], и т. п.), но отсутствует изложение гипотетического события, что собственно и составляет нарративность.

Между тем слово «притча», по свидетельству В. Даля, происходит от «притечь, приточиться» и «приток» в значении: случиться и случай. При отсутствии поучительного случая как референтного события рассказывания (а не только поучения) дискурс не становится притчевым. К тому же поучения Соломона лишены не только нарративности, но также и иносказательности: наличие многочисленных сравнений, параллелей, антитез отнюдь не создает второго смыслового плана, оно лишь риторически усиливает прямой смысл.

Притча в строгом значении своего термина располагается между двумя пределами, обозначенными Ю.И. Левиным как «малая» и «большая» притчи[332] (в действительности слишком малая и слишком большая). С одной стороны, «малая» – это афористическая сентенция, то ли извлеченная из редуцированного притчевого текста, то ли не нуждающаяся для своего подтверждения в нарративном компоненте. С другой стороны, «большая» – это сюжетно и композиционно усложненный, развернуто детализированный и притом назидательный письменный текст, переросший в аполог, в повесть, какова, например, древнерусская Повесть о царе Аггее[333]. Это уже не притча, но нарративный дискурс притчевой стратегии.

Иносказательно-назидательное высказывание может быть признано собственно притчей только в том случае, если оно обладает хотя бы минимальной системой персонажей, интригой и повествовательной композицией. Однако эти структуры должны быть элементарными, чем обеспечивается предельная концентрированность и смысловая завершенность текста. Расширение текста за счет умножения персонажей, усложнения их сюжетных функций и характеристик, развертывания детализации и речевого строя ведет к перерастанию притчи в литературные жанры (прежде всего, басни и повести) или в сакральное жизнеописание (житие).

Классической притчей (едва ли не наиболее продуктивной в истории европейских литератур) следует признать притчу о блудном сыне, как и иные краткие нарративы из уст Иисуса Христа. Они записаны с сохранением основных параметров соответствующего (изустного) коммуникативного события.

Такие притчи иллюстрируют некое универсальное положение вероучения сугубо частными, конкретными, произвольно привлекаемыми примерами. В Евангелии от Луки для подтверждения мысли о том, что «на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии» [Лк. 15, 7], Иисус рассказывает три притчи: о заблудшей овце, о потерянной драхме и о блудном сыне. Тематическое несходство рассказанных событий снимается единством их иносказательного смысла – единством коммуникативного события учительства («Сказываю вам, что так на небесах…»). Рассказанное событие является условным, воображенным (как в сказке), но одновременно претендующим на абсолютную смысловую достоверность (как в сказании).

Притчевая достоверность достигается не установлением ценностной дистанции героического сказания, а напротив – ее устранением: для лаконичной детализации рассказываемого привлекаются легко узнаваемые частности из повседневного опыта слушателей («кто из вас, имея сто овец и потеряв одну из них.» [Лк. 15, 4]). Когда отец блудного сына говорит слугам: «принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его» [Лк. 15, 22], – слушателям ближневосточного культурного ареала понятно, что отец назначает растратчика своим наследником[334]. Это как будто бы противоречит сложившейся семейной ситуации, но зато соответствует ближневосточному социально-бытовому укладу: обычаю минората (передачи наследства младшему из сыновей как наиболее жизнеспособному).

В рамках императивной картины мира персонажем в акте выбора осуществляется (или преступается) не предначертанность судьбы, а некий нравственный закон, собственно и составляющий морализаторскую «премудрость» притчевого назидания. Притча осваивает «те непреложные начала, на которых зиждется спокойное внутреннее счастие человека»[335], не избранного, а всякого человека. Иначе говоря, референтное содержание притчи составляют универсальные, архетипические ситуации общечеловеческой жизни, в которых герой со своей нравственной позицией оказывается лицом к лицу с ценностным абсолютом.

Нарративная идентичность персонажа притчи представляет собой некий нрав: не индивидуальный характер, а типовой – определенную жизненную позицию, тип человеческого поведения (что отчетливо демонстрируется, например, Иисусовой притчей о сеятеле). Субъект нрава (безымянный «человек некий») оказывается в ситуации «выбора между альтернативами» (Ю.И. Левин), а не в ситуации осуществления предначертанной ему судьбы. Альтернативное жизненное поведение двух сыновей в притче о блудном сыне – инвариантный сюжетный принцип данного жанра.

Здесь действующие лица, по рассуждению С.С. Аверинцева, «не имеют не только внешних черт, но и “характера” в смысле замкнутой комбинации душевных свойств: они предстают перед нами не как объекты художественного наблюдения, но как субъекты этического выбора»[336]. Моральная ответственность выбора и ценностного отношения к этому выбору со стороны рассказчика и слушателей составляет семантическое ядро притчи, которое может быть редуцировано к сентенции или, напротив, развернуто до канонического литературного жанра повести, предполагающего обязательное «испытание героя», которое в этом жанре «связано с необходимостью выбора […] и, следовательно, с неизбежностью этической оценки»[337].

Другой литературный жанр, произрастающий из притчевого «жанрового зародыша», – басня. Однако герои басни наделены жестко очерченными, условно-типовыми характерами (поэтому чаще всего выступают в эмблематических обликах животных). Их поведение также мыслится в категориях этической, а порой и социально-политической оценки, но оно определяется не моральным выбором героя, а его характером как «объектом художественного наблюдения» (эстетического отношения).

Притча же, пришедшая из коммуникативного обихода в книжность ближневосточного типа, но сохранившая свою исходную природу, принадлежит к внехудожественной системе словесности. Притчевый «человек некий» – фигура не только вымышленная, но одновременно и эквивалентная действительному человеку, воспринимающему наставление в контексте собственного частного опыта.

В ситуации рассказывания притчи модальный статус нарратора – статус носителя авторитетного убеждения, организующего учительный, убеждающий (или переубеждающий) по своей коммуникативной цели дискурс. Именно иллюстрируемое убеждение, а не иллюстрирующий его случай составляет предметно-тематическое содержание притчевого высказывания.

Строй вербализации притчевого нарратива – риторика ценностно активного монологизированного слова. Хоровое слово сказания – еще не таково, за ним система значений, проникнутых единым «общенародным» смыслом. Но и слово притчи еще не оригинальное, а, по выражению Бахтина, «готовое»: авторитетное, назидательное, безапелляционное в своей монологической императивности.

Притча разъединяет участников коммуникативного события на поучающего и поучаемого. Это разделение иерархично, оно не предполагает хоровой (ситуация сказания) или диалогической (ситуация анекдота) равнодостойности сознаний, встречающихся в дискурсе. Речевой акт притчевого типа есть риторический монолог в чистом виде, целенаправленно устремленный от одного сознания к другому. Что касается ментальной и речевой деятельности персонажа, то она здесь присутствует, как правило, лишь в стилевых формах косвенной речи (хотя композиционно может оформляться и как прямая).

Компетентность восприятия со стороны адресата притчи может быть определена как регулятивная. Отношение слушателя к содержанию не предполагается здесь ни столь свободным, как к содержанию анекдота, ни столь пассивным, как к содержанию сказания. Это позиция активного приятия. Не удовлетворяясь репродуктивной рецепцией, притча с ее иносказательностью требует истолкования, а также извлечения адресатом некоего ценностного урока – лично для себя. Первое может быть проделано и рассказывающим притчу, хотя нередко возлагается на самого реципиента. Однако практическое приложение запечатленного в притче универсального опыта к индивидуальной жизненной практике может быть осуществлено только самим слушателем.

Принципиальная для притчи иносказательность является своего рода механизмом активизации воспринимающего сознания: за повествовательно развернутой совокупностью значений требуется разглядеть ее неявный смысл, в чем и состоит нарративная интрига данного жанра. Но внутренняя активность адресата при этом остается регламентированной, притчевый дискурс не предполагает внутренне свободного, произвольного отношения к сообщаемому. Сомнение в правильности поведения отца из притчи о блудном сыне немедленно разрушило бы коммуникативную ситуацию учительного слова.

Назидательным повествованиям притчевого склада присущ этос долга по отношению к нормативным установлениям миропорядка, к регламентированности человеческих отношений. Именно так мыслился риторический этос Аристотелем: «У нас есть заранее установленные топы [риторические «общие места» – В.Т.], на основании которых нужно строить энтимемы о хорошем или дурном, прекрасном или постыдном, справедливом или несправедливом»[338].

Нарративный интерес не только в баснях, но и в гораздо более сложных в художественном отношении произведениях (повестях Толстого, например) сосредоточен на итоговой позитивности или негативности событийной цепи, позволяющей извлекать из воспринятой истории ценностные ориентиры существования. «Предвосхищаемое ответное слово» (Бахтин) при этом пиететное, ученическое.

Организация нарратива на нормативных основаниях – своего рода альтернатива этосу покоя, поскольку несет в себе импульс неизбывной озабоченности: достойностью своей позиции, полноценностью своего следования долгу, легитимностью своих высказываний и т. п. Однако такая озабоченность актуализирует не личностное «я», но императивность миропорядка. Сверхценность «долга» – это сверхличная заданность, это забота, нивелирующая многообразие различных «я», акцентируя в них теневую, негативную сторону «страсти», «греха».

Притча – своего рода квинтэссенция нарративной стратегии данного типа. Стратегия притчи оказалась весьма продуктивной в историко-литературном отношении. Отмеченные нарративные параметры обнаруживаются в основе житийного жанра средневековой книжности, а также ряда жанров художественной словесности. Императивная стратегия явилась культурной почвой не только для возникновения басни и становления повести (в качестве одного из канонических жанровых образований эпики), но и для неканонического жанра рассказа; она же сыграла существенную роль в формировании канонических жанров драматургии: трагедии и, в особенности, комедии. Не случайно заглавиями многих комедий А.Н. Островского служили паремии (пословично-поговорочные сентенции), а «Комедия притчи о блудном сыне» Симеона Полоцкого послужила начальным текстом русской драматургии.

Стратегия евангельского повествования

Поверхностному взгляду Евангелия Нового завета могут представиться записанными сказаниями (легендами) или житиями, тогда как в действительности их нарративная стратегия уникальна.

Притчи с императивной картиной мира и регулятивным этосом долженствования служат здесь вставными текстами. Основное же рассказывание о жизни, смерти и воскресении Христа являет очевиднейший пример прецедентной картины мира: речь идет о заранее предначертанном событии, которое не могло не произойти, ожидалось, произошло, и стало прецедентом для всякого христианина (призванного также «нести свой крест»).

Однако по своему этосу Евангелие не является сказанием, не предполагая хорового единогласия, проникнутого этосом покоя. Оно не организовано и вокруг свободного, но правильного выбора, не становясь императивным поучением с этосом долга. Принципиально важно, что Евангелие составлено из четырех нарративных дискурсов, не противоречащих друг другу, но и не дублирующих один другого, а являющих наглядный пример «диалогического согласия» (Бахтин), то есть солидарности.

Этос солидарной совести[339] в качестве нарративно-целевой установки Евангелия раскрывается св. Лукой в начальных словах своего изложения:

Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях, как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова, то рассудилось и мне, по тщательном исследовании всего сначала, по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил, чтобы ты узнал твердое основание того учения, в котором был наставлен [Лк. 1:1–4].

Феофил (по-русски говоря, Боголюб) здесь имя собственное, но одновременно и символически собирательное. Обозначим стратегические особенности моделирования Евангелистом рецептивного статуса своего адресата:

сообщение направляется от «я» к «ты», а не от анонимного нарратора к хоровому множеству верующих;

Феофил уже «наставлен», но ему предлагается с помощью рассказа осмыслить «твердое основание» того, в чем он наставлен, то есть обрести веру как самостоятельную личностную позицию, а не внушенную наставлениями (Ветхий Завет этого не предусматривал);

сам св. Лука излагает не абсолютную достоверность мифа (такова природа преданий Ветхого Завета), а то, что открылось лично ему «по тщательном исследовании»;

наконец, Феофил – это каждый «боголюб», Евангелие обращено не ко всем вместе, а к каждому по отдельности как солидарному с другими искателю сакральной истины в качестве ядра своей личности (совести).

Нарративная стратегия Евангелия, несомненно, уникальна для своего времени, однако зародившийся здесь этос совести солидарных и равнодостойных субъектов существования получает впоследствии весьма значимое распространение.

К выявленным моментам своеобразия следует прибавить, что первоначально «Благая весть» (значение греческого слова «евангелие») функционировала как новостной дискурс и характеризовалась взаимодополнительностью нарративного и перформативного аспектов высказывания (см. в разделе «Синкретизм новостной нарративности»).

Неожиданным образом аналогичная евангельской нарративная стратегия обнаруживается в миниатюрах Пришвина – стихотворениях в прозе[340], которые при внимательном рассмотрении вовсе не являются притчами. Здесь лирическое (перформативное) повествование строится на прецедентной (в данном случае природной, как в мифе) картине мира, и руководствуется не назидательной интенцией долга, но солидаритарной интенцией совести.

Авантюрная стратегия

Радикально новая относительно двух рассмотренных выше нарративная стратегия обнаруживается в первоначальных пробах романного жанра – в авантюрном греческом романе, возникающем во II веке нашей эры.

Авантюрный мир – это мир «инициативной случайности», где «нормальный […] ход событий прерывается и дает место для вторжения чистой случайности»; «авантюрное время греческих романов лишено всякой природной и бытовой цикличности, которая […] связала бы его с повторяющимися моментами природной и человеческой жизни»[341]. Иначе говоря, данная картина мира чужда прецедентное™ или императивности («инициатива и власть в этом хронотопе принадлежат только случаю»[342]), она является окказиональной, случайностной.

Авантюрная картина мира представляет жизнь хаотическим потоком казусных случайностей, аналогичным азартной игре, где возможен любой исход, самое невероятное стечение обстоятельств. Для авантюрного «человека случая» (Бахтин) все определяется не прецедентом и не нравственным законом, но непредсказуемо выпадающим ему «жребием». («Судьба начала свою игру», – говорит герой «Левкиппы и Клитофонта»).

Авантюрная нарративная стратегия зарождалась еще до греческого романа – в слухах, сплетнях, «анекдотах» (в исходном значении этого слова у первого их собирателя Прокопия Кесарийского) о частной жизни исторически значимых фигур. Устный жанр анекдота (своего рода «анти-притча») запечатлевал зарождение «приватного образа жизни»[343], возрастание социокультурной значимости индивидуального существования, протекающего вне полисной общинности. В лоне маргинальной нарративной практики такого рода начинает формироваться принципиально новая стратегия рассказывания.

Анекдот и притча сходны и по своему происхождению: оба суть «астероидные» жанровые образования, возникающие на устной периферии фундаментальных письменных контекстов культуры: для притчи это контекст религиозного учения и соответствующей сакральной книжности; для анекдота – контекст политизированной монументальной историографии. В грекоримской античности официальные гипомнематические (справочные) биографии исторических деятелей сопровождались прилагаемым перечнем анекдотов о них.

В качестве показательного примера можно указать на многочисленные анекдоты об Александре Македонском. Одним из наиболее общеизвестных является рассказ о том, как Александр якобы подошел к лежащему на земле философу-кинику Диогену и спросил, не может ли что-нибудь сделать для него. «Отойди немного в сторону, не заслоняй мне солнце», – ответил Диоген. Удаляясь, Александр будто бы произнес, обращаясь к приближенным: «Если бы я не был Александром, я желал бы быть Диогеном».

Впоследствии анекдот (как и другой астероидный жанр – притча), отделяясь от породившего его контекста, используется в иных коммуникативных условиях, «подключается к текстам, относящимся к (различным – В.Т.) областям и разговорного, и письменного творчества»[344]. Однако это отнюдь не вынуждает, как делает Ефим Курганов, видеть в анекдоте «своего рода поджанр», который «не обладает собственным жанровым пространством, не может функционировать сам по себе, не может существовать просто как анекдот»[345]. Вполне естественной является ситуация, когда короткий, ни к чему не обязывающий разговор двух хорошо знакомых между собой людей сводится к рассказыванию нового анекдота. В советские 1960-е годы подобное общение было повседневной практикой дружеского общения.

Наиболее известными собирателями анекдотов в истории этого жанра явились придворный византийский историк Прокопий Кессарийский (VI в.) и современник итальянского Возрождения Поджо Браччолини (XV в.). Первый параллельно с работой над фундаментальным трудом «История войн Юстиниана» тайно вел «скандальную хронику константинопольского двора, вобравшую в себя злейшие антиправительственные анекдоты и слухи, шепотом передававшиеся из уст в уста подданными Юстиниана»[346]. Здесь образ последнего резко раздваивался на «лицевой» и «изнаночный»: «в официальных трактатах – мудрый отец своих подданных, великий строитель христианской державы, а в «Тайной истории» – садист, демон во плоти, окруживший себя негодяями и взявший в жены развратнейшую из женщин»[347]. Эта изнанка официальной историографии именовалась «anecdota», что означает: не подлежащее публикации.

Почти тысячелетие спустя Браччолини, будучи секретарем папской курии, негласно записывал курьезные, нередко тайком подслушанные им рассказы посетителей. Многие из его записок, собранных в «Книгу фацеций», содержали комические сведения о частной жизни известных людей своего времени. Однако литературно обработанные фацеции (facetia – шутка, острота) испытали заметное влияние уже около ста лет существовавшей в Италии новеллистики и стали прообразом городского анекдота в современном его понимании.

В России в 1764 г. Петром Семеновым под названием «Товарищ разумный и замысловатый» было опубликовано «собрание хороших слов, разумных замыслов, скорых ответов, учтивых насмешек и приятных приключений знатных мужей древнего и нынешнего веков». Этот подзаголовок вполне отвечал первоначальному значению термина анекдот, которое было определено в «Словаре английского языка» Сэмюэла Джонсона (1775) как пока еще не опубликованная сокровенная история из частной жизни официального лица[348]. Аналогичным образом данный жанр устного общения понимался Пушкиным, коллекционировавшим курьезные истории из жизни известных современников в «Table-talk» и писавшим в «Евгении Онегине» о своем герое: «Но дней минувших анекдоты / От Ромула до наших дней / Хранил он в памяти своей».

К 30-м годам XIX столетия анекдот в русской словесности занимает вполне определенное положение риторического (внехудожественного) жанра. Согласно дефиниции Н. Кошанского, это «беспристрастное» повествование, которое «говорит о том, что было». «Содержанием анекдота бывают умные слова или необыкновенный поступок. Цель его: объяснить характер, показать черту какой-нибудь добродетели (иногда порока), сообщить любопытный случай»[349].

Современное расхожее понимание анекдота предполагает шутку, насмешку, вымышленную комическую сценку с участием не только исторических, но чаще условных («неких», как в притче) персонажей (представителей различных национальностей или сословий). Но эти явления современного городского фольклора[350], утрачивая связь со своим культурным источником (автономизация ценностей частной жизни), возникают и бытуют под весьма значительным обратным влиянием со стороны комической литературы. Тогда как предметом нашего рассмотрения служит анекдот в его стадиально более архаичном, долитературном состоянии, сыгравшем особую и весьма существенную роль в генезисе нарративных стратегий.

Неразличение анекдотического нарратива в его долитературном и «постлитературном» качествах приводит Курганова к ошибочному «уяснению генезиса анекдота». «Жанровая кристаллизация анекдота, – по мнению автора первой на русском языке специальной монографии об этом явлении культуры, – происходила в процессе медленного, постепенного отпочковывания от целого комплекса жанров, принципиальные различия между которыми не всегда достаточно четко ощущались. Можно даже сказать, что анекдот первоначально возник и существовал в особом жанровом поле, среди составных компонентов которого явственно различимы басня, аполог, притча, эпиграмма»[351]. Об анекдотах Прокопия Кесарийского этого сказать никак нельзя: как показывает С.С. Аверинцев, не было в византийской словесности первых веков христианской эры такого «жанрового поля». Что же касается эпиграммы, то, будучи действительно ведущим лирическим жанром эпохи Юстиниана, она носила тогда изысканно стилизаторский характер, и существенно отличалась от анекдотических эпиграмм европейской поэзии, в частности, пушкинского времени.

В качестве рядового образчика анекдота в первоначальном его понимании приведу запись из «Table-talk» Пушкина:

Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам. «Я женат», – отвечал Рылеев. «Так что же, сказал Дельвиг, разве ты не можешь отобедать в ресторации потому только, что у тебя дома есть кухня?»

Такой анекдот представлял собой «рассказ, передающий интимную страницу биографии исторического лица»[352]. Он мог вызывать не только насмешку, но и восхищение или удивление; мог быть домыслом, сплетней, ложным слухом, однако он всегда касался фактической человеческой индивидуальности – если и не исторического (знатного, выдающегося, широко известного), то все же эмпирически конкретного лица. В этом значении слово «анекдот» употребляется Пушкиным в «Повестях Белкина» (примечание издателя гласит: Следует анекдот, коего мы не помещаем, полагая его излишним; впрочем, уверяем читателя, что он ничего предосудительного памяти Ивана Петровича Белкина в себе не заключает) и в «Пиковой даме» (И графиня в сотый раз рассказала внуку свой анекдот).

Искусство слова в ходе своего развития овладело возможностями создания образов исключительной индивидуальной яркости. Однако это было достигнуто в полной мере лишь в эпоху классического романа. На ранних этапах литературной эволюции герой далеко еще не индивидуален, первоначально весьма схематичен, подобен в данном отношении персонажам сказки или притчи. Именно через анекдот человеческая индивидуальность приходит в сферу речевой культуры, смежную с литературой, а позднее – и в литературу. Но это пока еще не сотворенная, а заемная индивидуальность: непосредственно взятая из жизни. Для полноценного бытования анекдота необходимо, чтобы рассказчик и слушатель казусного повествования хорошо знали или, во всяком случае, ясно себе представляли героя в его живой характерности.

По этой причине «дней минувших анекдоты», хранимые памятью Онегина, по сути дела мертвы, как коллекционные бабочки, поскольку в их восприятии утрачена «зона фамильярного контакта» (Бахтин) с текущей действительностью «наших дней» в ее незавершенности[353]. Коммуникативная природа обсуждаемого речевого жанра такова, что его полноценная жизнь как культурного явления, по справедливому замечанию Курганова, возможна «только в составе той ситуации, в которой он прозвучал»[354]. В греческой риторике искусное устное изложение анекдотического случая специально культивировалось. Мастерство увлекательного рассказа до сих пор составляет один из конструктивных признаков этого речевого жанра: неудачно рассказанный анекдот не реализует свою жанровую природу. Тогда как неумелое изложение сказания, сказки или притчи портит, но не губит данные высказывания в их жанровом своеобразии.

Мастерство рассказчика в жизни анекдота гораздо важнее достоверности. Ради эффектности он имеет «жанровое право» на гротескные искажения и преувеличения. Но при этом содержание классического анекдота (в отличие от современной устной «фацеции») претендует на достоверность. «Анекдот может быть невероятен, странен, необычен, но претензия на достоверность в нем совершенно незыблема […] каким бы фантастичным он ни казался»[355]. Однако такова лишь установка рассказчика. Адекватная реакция слушателя – удивление, то есть сомнение в достоверности рассказанного, неполное приятие, компенсируемое увлекательностью достигаемого эффекта.

Анекдотический эффект не обязательно комический. Превалирующий в этом речевом жанре комизм (недопустимый в сказании и притче, возможный в сказках, но только определенной разновидности) является следствием основного эффекта – эффекта парадоксальности, который Курганов удачно характеризует как «обнажение, раздевание реальности, снятие оков этикета»[356].

Жанровая ситуация рассказывания анекдота не требует от субъекта речи действительного знания. Нарративная модальность анекдотического высказывания – субъективное, но заслуживающее внимания мнение (что особенно очевидно в анекдотах о политических деятелях). Даже будучи порой фактически точными, анекдотические истории бытуют как слухи или сплетни, то есть принадлежат самой ситуации рассказывания.

Анекдот – первый в истории словесности речевой жанр, делающий частное мнение, оригинальный взгляд, курьезное слово достоянием культуры. Анекдотические истории ценны не истинностью или поучительностью своего свидетельства и не глубиной мысли, а именно своей неофициальностью, ненавязчивой альтернативностью доксе (общему мнению), что и побуждает на определенной стадии развития культуры фиксировать, собирать, публиковать «не подлежащее публикации». Нарративная стратегия этого рода сыграла существенную роль в становлении литературы нового времени.

Анекдотическим повествованием, где сообщается не обязательно нечто смешное, но обязательно нечто курьезное (любопытное, занимательное, неожиданное, маловероятное, беспрецедентное) творится окказиональная (случайностная) картина мира, которая своей «карнавальной» изнаночностью и казусной непредвиденностью отвергает, извращает, профанирует этикетную заданность человеческих отношений.

Этическую или политическую императивность анекдот отменяет своим релятивизмом. Он не признает миропорядка как такового, жизнь глазами анекдота – это непредсказуемое взаимодействие индивидуальных инициатив. Поскольку анекдот осваивает казусные, исторически периферийные ситуации частной жизни, мир здесь представляет собой игровую арену столкновения субъективных воль, где герой – субъект самопроялений в непредсказуемом стечении обстоятельств.

По своей нарративной идентичности персонаж анекдота выступает как индивидуальность, некий казус бытия, а не тип человеческого поведения[357]. Анекдотическое событие состоит в изнаночном самообнаружении сугубо индивидуального характера, скрытого под ролевой маской общеизвестного исторического деятеля. Позднейшие устные юморески о Чапаеве, Штирлице, советских партийно-государственных деятелях уже не несут в себе открытия нежданной индивидуальной особенности, а пользуются готовыми характерами, созданными искусством или народным мнением, серийно умножая их вымышленные самопроявления.

Казусная манифестация характера является результатом инициативно-авантюрного поведения в окказионально-авантюрном мире – поведения остроумно находчивого или, напротив, дискредитирующе глупого, или попросту чудаковатого, дурацкого, нередко кощунственного. Анекдот несет в себе те моменты карнавальной профанации, которые Бахтин связывал с начальной формой новеллы, мыслимой как «нарушение “табу” посрамление, словесное кощунство и непристойность. “Необыкновенное” в новелле есть нарушение запрета, есть профанация священного. Новелла – ночной жанр, посрамляющий умершее солнце» [5, 41].

Существенная зависимость успешности анекдота не столько от содержания, сколько от мастерства рассказчика проявляется в решающей композиционной роли его пуанта (внезапного преобразования ситуации). Именно пуант, ожидание которого составляет интригу анекдота, должен быть рассказчиком композиционно, интонационно и стилистически искусно подготовлен и эффектно реализован.

Слово анекдота – иконическое: инициативное, курьезное своей беспрецедентностью, всегда готовое включиться в игру значениями или созвучиями. Жанровый предел, до которого анекдот легко может быть редуцирован (как притча может быть сведена к сентенции), – это комическая апофегма, то есть хранимая в памяти культуры острота (или острота наизнанку: глупость, неуместность, ошибка, оговорка), где слово личностно окрашено.

Вербализация анекдотической наррации представляет собой риторику окказионально-ситуативного, диалогизированного слова прямой речи. Текст анекдота (выбор лексики, например) в значительной степени зависим от актуальной диалогической ситуации рассказывания, которое непосредственным образом ориентировано на предполагаемую и организуемую рассказчиком ответную реакцию. Предварительное знакомство слушателей с содержанием анекдота неприемлемо ни для рассказчика, ни для аудитории: оно разрушает коммуникативную ситуацию этого речевого жанра. Поэтому анекдот невозможно рассказать себе самому, тогда как притчу – в принципе – можно, припоминая и примеряя ее содержание к собственной ситуации жизненного выбора.

Необходимая рецептивная характеристика слушателя анекдота – особого рода релятивистская компетентность, предполагающая наличие так называемого чувства юмора, умения отрешиться от «нудительной серьезности» (Бахтин) существования, переживая жизнь как приключение. Приобщаясь к демонстрируемому анекдотом изнаночному аспекту действительности, слушатель перемещается на новую ценностно-смысловую позицию: он преодолевает рамки привычного, ритуализованного ориентирования в мире и обретает внутреннюю свободу.

Приключенческая интрига авантюрного романа и канонической новеллистики формирует парадоксальную рецептивную установку читателя, которая состоит в ожидании неожиданностей. При этом для воспринимающего сознания, говоря словами Жиля Делёза, «нет заранее установленных правил, каждое движение [прочтения – В.Т.] изобретает свои собственные правила»[358]. Типичный авантюрный герой Остап Бендер не может быть признан ни отрицательным, ни положительным: читатели романов Ильфа и Петрова поистине вольны в своих этических осмыслениях и оценках выходок и жизненной позиции данного персонажа. В отличие от прежде рассмотренных нарративных стратегий «предвосхищаемое ответное слово» здесь можно по-бахтински охарактеризовать как «разногласие».

Этическая установка такого участия в событии рассказывания может быть определена как этос желания. Он реализует рецептивную интенцию самоактуализации, в основе которой – императив самодостаточности человеческого «я»: стань самим собой! Желание импульсивно, но это тоже забота – забота о собственной «самости». Самодостаточное чтение наделяет повествуемую историю таким смыслом, который, по выражению Ролана Барта, является «воплощённым вожделением»[359] самого читателя. Данный этос читательского коммуникативного поведения Лев Толстой эксплицировал в «Анне Карениной»:

Читала ли она, как героиня романа ухаживала за больными, ей хотелось ходить неслышными шагами по комнате больного; читала ли она о том, как член парламента говорил речь, ей хотелось говорить эту речь; читала ли она о том, как леди Мери ехала верхом за стаей и дразнила невестку и удивляла всех своей смелостью, ей хотелось это делать самой.

Характеристику желания в качестве нового, неклассического этоса культуры развернул в свое время Артур Шопенгауэр. Если нормативный «человек вначале признаёт какую-нибудь вещь хорошей и вследствие этого хочет ее», то эгоцентрический субъект Нового времени «на самом деле сначала хочет ее и вследствие этого называет ее хорошей […] желание составляет основу его существа»[360].

В частности, рецептивная установка самоактуализации ведет к произвольности читательского «удовольствия от текста» (Барт) или, напротив, неудовольствия. Постулируемая авантюрной стратегией рассказывания взаимная альтернативность индивидуальных сознаний предполагает со стороны адресата наличие собственного мнения, а также инициативно-игровую позицию внутренне свободного отношения к сообщаемому.

Постмодернистские нарративные практики активно прибегают к авантюрной стратегии – не столько, может быть, в плоскости референтной истории, сколько в плоскости вербализации наррации.

Стратегии жизнеописания

Классический роман XIX столетия осваивает принципиально новую на фоне всех предшествующих нарративную картину мира. Но отдаленные истоки нововременного нарративного мировосприятия восходят к античным анекдотам и жизнеописаниям.

Историческая роль анекдота в этом отношении заключается в том, что в любой ситуации он усматривает возможность, говоря словами Бахтина, «совершенно иной конкретной ценностно-смысловой картины мира, с совершенно иными границами между вещами и ценностями, иными соседствами. Именно это ощущение составляет необходимый фон романного видения мира, романного образа и романного слова. Эта возможность иного включает в себя и возможность иного языка, и возможность иной интонации и оценки, и иных пространственно-временных масштабов и соотношений» [5,134_135] Такая «возможность иного», принципиально недопустимая в сказании или притче и впервые освоенная в анекдоте, подготовила почву для протороманного жизнеописания, вырастающего из цикла анекдотов об одном персонаже.

Греческое слово «биография» приобрело в нашем языке расширительное значение не только жизнеописания как определенного речевого жанра, но и фактической жизни, подлежащей жизнеописанию. Поэтому будем пользоваться преимущественно русской калькой греческого слова, поскольку речь пойдет об исходной нарративной природе биографического дискурса.

Античная биография – в отличие от рассмотренных выше устных жанров – жанр письменной, но не художественной, «нон-фикциональной» словесности. «Своим возникновением, – по свидетельству С.С. Аверинцева, – она всецело обязана (как и ее пластический коррелят – греческий скульптурный портрет) кризису полисного образа жизни […] развязавшему индивидуалистические тенденции духовной жизни»[361]. Это жанр, отколовшийся от «монументальной историографии геродотовско-фукидидовского типа» (188). Поэтому первоначально биография расценивалась как «жанр легковесный и недостаточно почтенный» (160), что в немалой степени объясняется его происхождением из анекдота.

Однако анекдот является не единственным жанровым источником жизнеописания. Не менее существенная роль должна быть отведена двум рассмотренным выше более архаичным устным нарративам, также сопровождавшим, подобно анекдоту, «монументальную историографию»: во-первых, героическому сказанию, чья нарративная стратегия «сплошной овнешненности человека» была усвоена торжественными «надгробными и поминальными речами»[362], и, во-вторых, притче.

«Новый специфически построенный образ человека, проходящего свой жизненный путь»[363], оказался столь сложным референтным содержанием дискурса, что потребовал для своего освоения взаимодополнительности базовых нарративных стратегий, сложившихся ранее для освещения различных сторон человеческого существования. В жизнеописаниях «образ человека стал многослойным и разносоставным. В нем разделились ядро и оболочка, внешнее и внутреннее»[364]. Динамическое равновесие разнонаправленных стратегий становится «внутренней мерой»[365] биографического повествования.

Жанровый генезис жизнеописания в специальном, протороманном значении термина имел место в творчестве Плутарха – автора «Параллельных жизнеописаний», возникающих на рубеже I–II вв. н. э.; отчасти у Тацита в «Агриколе». Многочисленные тексты их предшественников до нас не дошли, но есть основания предполагать, что, как и сохранившиеся доплутарховские античные биографии, они были несколько иной природы, нежели жизнеописательные нарративы Плутарха. Это были, с одной стороны, анарративные биографические справки; а с другой – весьма специальные риторические жанры: энкомий (восхваление) и псогос (поношение). В них нарративный момент существенно деформировался перформативным, поскольку осуществлялся «отбор материала, исключавший не только эмоционально диссонирующие, но и эмоционально нейтральные сведения» (121).

Названные «два полюса античного биографизма» – энкомий и псогос – «оказываются не столь уж далекими друг от друга» (168–169), имеющими тенденцию к взаимодополнительности, которая и была реализована Плутархом, придавшим жизнеописанию инновационный строй нарративного «моралистико-психологического этюда» (126).

Среди наиболее известных продолжателей данной нарративной традиции можно назвать Дж. Бокаччо («Жизнь Данте Алигьери»), Дж. Вазари, Вольтера («История Карла XII»), С. Цвейга, А. Моруа, Г. Манна, А. Труайя и мн. др. В русской словесности можно назвать древнерусскую повесть о Юлиании Лазаревской, «Фонвизин» П.А. Вяземского, «Освобождение Толстого» И.А. Бунина, «Пушкин» Ю.Н. Тынянова. Следует, однако, не упускать из виду, что подобно позднему анекдоту, испытывающему заметное литературное влияние, и биографический жанр словесности в XIX–XX вв. существенно обогащается романным творческим опытом. Нас же будет занимать лишь его раннее состояние, предшествующее художественному опыту такого рода.

Поношение (псогос) представляется наиболее древним жанровым истоком жизнеописания, непосредственно вырастающим из анекдота. Так, обличительно-гротескная биография Перикла, составленная Стесимбротом Фасоским, выставляла вождя афинской демократии «героем пикантных анекдотов и тайным злодеем», свидетельствуя «о силе жанровой инерции античного биографизма, выросшего прежде всего на “сплетне”» (170). С другой стороны, в энкомии очевидным образом проглядывало притчевое начало поучительного восхваления чьей-то жизни как образца для подражания. Наконец, биографическая справка характеризовала своего персонажа в качестве актора, исполнителя отведенной ему свыше функции в исторической ситуации.

Впитывая в себя эти возможности, герой Плутарха мог оказаться и субъектом ролевого действия (актором), как в сказании, и субъектом морального выбора, как в притче, и субъектом инициативного самопроявления, как в анекдоте. Предваряя параллельное жизнеописание Демосфена и Цицерона, Плутарх заявляет, что будет исследовать их «поступки» (компетенция сказания), их «нравы» (компетенция притчи) и «врожденные свойства» (компетенция анекдота). Все эти характеристики для них возможны, но в то же время и факультативны. По своей идентичности герой жизнеописания является носителем и реализатором самобытного смысла развертывающейся индивидуальной жизни.

Такой статус героя в «Параллельных жизнеописаниях» только еще складывался. Так, биографии Александра и Цезаря содержали в себе традиционно «величественные образы властителей, за которыми стоит судьба […] Но им симметрично противопоставлены, как яркое напоминание об опасных возможностях единовластия, фигуры Деметрия и Антония» (187). О последнем, в частности, Плутарх говорит как о единоличном творце собственной жизни: «Этот человек сделал себя столь великим, что другие считали его достойным лучшей участи, чем та которой пожелал он сам». Данная цитата заключает в себе один из наиболее ранних примеров осмысления человека как субъекта самоопределения.

В предисловиях к своим диадам биографий Плутах обосновывал каждую параллель трояко: либо сходством нрава двух героев, либо сходством их исторической роли, либо сходством выпавших на их долю жизненных ситуаций (то есть авантюрной игры случая). Все три момента восходят к нарративным стратегиям, соответственно, притчи, сказания и анекдота. Но в заключающем каждую пару биографий синкрисисе Плутарх выявляет черты различий между персонажами, что на деле оказывается набросками их уникального личностного облика.

Человек как субъект самоопределения – это личностная самость; она не сводится ни к ролевому предопределению со стороны судьбы, ни к случайному жребию, и не к типовому нраву. Самость как объект нарративного интереса определяется индивидуальным опытом приватного существования человеческого «я» в мире. Траектория личностного бытия при этом (в противоположность индивидуальному характеру, типу, актору) не может обладать собственным смыслом ни в мире фатальной необходимости, ни в мире императивной нормы, ни в окказиональном и релятивном мире случайности. Полноценная биография возможна только в вероятностном мире всеобщей межличностной соотносительности («я» и «другой»). Зачатки именно такой картины мира начинают просматриваться в плутарховом цикле парных жизнеописаний, чтобы раскрыться вполне в классическом романе реалистической эпохи, где «образ становящегося человека» с его уникальным жизненным опытом выводится в «просторную сферу исторического бытия»[366].

Ни анекдот, ни притча не знают исторического бытия в его событийной динамике и процессуальной последовательности (мир притчи статичен, анекдота – хаотичен). Вероятностная же картина мира по природе своей предполагает становление и развитие, поскольку каждый момент жизни здесь содержит в себе, как листья в почке, большую или меньшую вероятность одного из последующих ее моментов. Та или иная из имеющихся перспектив дальнейшего бытия реализуется поступками личностей, осуществляющих свои жизненные проекты или отступающих от них. Жизнеописание самости представляет «мир как опыт»[367] становления и развития самоопределяющегося субъекта жизни.

Одной биографической фабулы для манифестации вероятностной картины мира с полноценной самостью в качестве героя недостаточно. По справедливому замечанию Мандельштама, «жития святых, при всей разработанности фабулы, не были романами, потому что в них отсутствовал светский интерес к судьбе персонажей, а иллюстрировалась общая идея»[368]. Средневековый житийный жанр, продолжая традицию энкомия, в развернутой форме реализовал жанровую стратегию притчи, что не позволяет рассматривать его как протороманное жизнеописание.

Творчество же античного автора, испытывавшего глубокую историческую ностальгию по полисному укладу жизни с его преимущественно устной культурой общения и отвергавшего риторический профессионализм текстопорождения, породило инновационную нарративную стратегию, которая получила отклик в культурной среде и заложила основы нового жанра. «Плутарх своей иной, более открытой интонацией разговора с читателем о герое биографии уже как бы ставит себя в необходимость не только излагать, но также и объяснять» (135 – курсов Аверинцева), что ведет к зарождению, словами Мандельштама, «искусства психологической мотивировки».

Объяснение отсутствовало как в гипомнематических «биосах» справочного характера, составлявшихся в модальности репродуктивного знания, так и в энкомиях или псогосах, выдерживавшихся в модальности убеждения. Нарративная модальность собственно жизнеописания в качестве нового жанрового образования – постигание излагаемой жизни как исполненной некоторого индивидуального смысла. По характеристике С.С. Аверинцева, Плутарха отличало «живое, непредубежденное любопытство к реальному человеческому существованию», вследствие которого «он от позиции учителя жизни постоянно переходит к позиции изобразителя жизни, повествователя о ней» (76).

Установка не на раскрытие общественно-идеологического значения чьей-то биографии (зафиксированного знанием или определяемого убеждением), но на вникание в ее собственный смысл закономерно приводит к «интонации доверительной и раскованной беседы автора с читателем», к «иллюзии живого голоса, зримого жеста и как бы непосредственного присутствия рассказчика» (259). Характерно обращение Плутарха к своим читателям как «слушателям».

Однако диалогизм биографического слова не сводится к этим моментам, свойственным также и анекдотическому дискурсу. Речевая маска биографа призвана быть диалогизированной, в первую очередь, по отношению к самому герою жизнеописания (чего анекдот не знает), к его ценностно-смысловой позиции в мире. Это требует поэтики двуголосого слова, манифестирующего двоякий жизненный опыт (запечатлеваемый и запечатлевающий). Основу такой поэтики, которая разовьется и утвердится в классическом романе, составляет преломляющая несобственно-прямая речь, включая «разные формы скрытой, полускрытой, рассеянной чужой речи» [5, 331].

В отличие от пропагандистских биографий политических деятелей (жанровая стратегия сказания), а также от агиографии (жанровая стратегия притчи) дискурс, реализующий собственную стратегию жизнеописания, вовлекает адресата в особое отношение к своему герою, определяемое отсутствием ценностной дистанции между ними. Здесь невозможно притчевое нормативное самоотождествление с «человеком неким», ибо предметно-тематическое содержание жизнеописания вполне самобытно. Но и характерное для восприятия сказания или анекдота ценностное отмежевание адресата от героя окажется неадекватным: субъект, объект и адресат протороманного коммуникативного события суть равнодостойные субъекты смыслополагания, между которыми устанавливаются отношения ценностно-смысловой паритетности.

Жизнеописание несет в себе рецептивную интенцию «доверия к чужому слову» [5, 332], чего не требует анекдот, но без «благоговейного приятия» и «ученичества» [там же], как того требует «авторитетное слово» [там же] сказания или притчи. «Типической ситуацией речевого общения» [5, 191] для собственно биографического нарратива является ситуация некоторого рода солидарности носителей различного жизненного опыта.

Иными словами, адресат биографического, а позднее романного дискурса призван обладать солидарностной компетентностью остраненного узнавания: себя – в другом и другого – в себе. Ему надлежит не послушно следовать преподанному уроку мудрости (адресат притчи) и не отстраненно наблюдать героя с пиететной (сказание) или снисходительной (анекдот) дистанции, но уметь проецировать чужой экзистенциальный опыт присутствия в мире – на свой опыт существования, а также вероятностно проектировать свою жизненную позицию, опираясь на индивидуальный опыт чужой жизненной позиции.

Жизнеописание является непосредственно протороманным нарративом еще в одном немаловажном отношении. Не стремясь к лапидарности притчи или анекдота, оно культивирует нарративную тактику коллекционирования подробностей индивидуального бытия и быта. Классический роман преобразит такого рода коллекционирование в художественную ретардацию, направленную на сколь возможно более глубокое вникание читателя в смыслосо-образность воображенной жизни персонажа.

Роль Бахтина в изучении романного жанра столь велика, что может по праву сравниться с ролью самого романа в литературном процессе Нового времени. Однако, как замечал Юрий Тынянов, самая сущность изучаемого явления кроется в необходимом минимуме его признаков, а не в возможном максимуме. Между тем, выявление многочисленных жанровых «предков» романа и акцентирование контр-нормативной природы романного письма нередко уводит внимание в сторону от стратегически важнейшего жанрообразующего момента – от биографической структуры романного текста.

На этой «стволовой» структуре жанра сосредоточил внимание Осип Мандельштам в замечательном эссе 1922 года «Конец романа». Определяя романное письмо как «искусство заинтересовывать судьбой отдельных лиц»[369], – в качестве частных индивидуальностей, а не народных героев или характерных примеров, – Мандельштам уточнял: «мера романа – человеческая биография. Человеческая жизнь еще не есть биография и не дает позвоночника роману» (74). Биографию он мыслил «как форму личного существования» (74), тогда как катастрофическими общественными потрясениями первой мировой войны и ее последствий «европейцы выброшены из своих биографий» (74). Роман же, по мысли Мандельштама, «немыслим без интереса к отдельной человеческой судьбе» (75), а «человек без биографии не может быть тематическим стержнем романа» (75).

Действительно, нарративная интрига романных повествований состоит в прослеживании индивидуального жизненного пути. Однако авантюрный роман в различных своих модификациях новеллистически разворачивал перед читателем обособленную жизнь героя как азартную игру в окказиональном мире, где правит не фатальная судьба, и не высшая моральная справедливость, а произвольно выпадающий человеку жребий. Классический роман XIX столетия значительно сложнее по своей интриге, которая представляет собой, как правило, переплетение нескольких взаимодействующих траекторий индивидуального существования в вероятностном мире.

Описанная впоследствии синергетикой вероятностная картина мира мыслилась Ильей Пригожиным как срединный путь «между двумя противоположными картинами – детерминистическим миром (законосообразных процессов – В.Т.) и произвольным миром чистых событий. Реальный мир управляется не детерминистическими законами, равно как и не абсолютной случайностью […] Вероятностные представления оперируют с возможностью событий, но не сводят реальное индивидуальное событие к выводимому, предсказуемому следствию»[370]. В таком мире и траектории индивидуального существования приобретают вероятностную динамику.

Если протороманное «биографическое время» у Плутарха, по замечанию Бахтина, представляло собой «время раскрытия характера, но отнюдь не время становления и роста человека»[371], то классический романный герой лишается неподвижной стабильности характера, какую требовал Буало. Он меняется вместе с меняющимся миром, но при этом и сам своими поступками этот мир отчасти трансформирует. Статус такого героя можно обозначить бахтинской формулой причастности: «не-алиби в бытии».

Для причастного позиционирования героев требуется такая картина мира, где персонажи не атомизированы индивидуально выпадающим каждому «жребием», где всякая траектория существования испытывает воздействие других и сама на них воздействует. Как замечает герой романа Евгения Водолазкина «Авиатор»:

Вот мы в тогдашнем мире были разными, чужими, часто – врагами, но сейчас посмотришь – в чем-то, получается, и своими. Было у нас общее время, а это, оказывается, очень много. Оно делало нас причастными друг другу.

В классическом романе интрига формируется не игрой случая и не притчевым выбором между должным и недолжным. Траектория присутствия романного героя в романном мире складывается из цепи его поступков (которую Мандельштам и мыслил как биографию) – в том экзистенциальном значении термина «поступок», какое придавал ему Бахтин. По Бахтину, не только действие, жест, слово, но и каждая мысль моя «есть мой индивидуально ответственный поступок, один из поступков, из которых слагается вся моя единственная жизнь, как сплошное поступление, ибо вся жизнь в целом может быть рассмотрена как некоторый сложный поступок: я поступаю всею своею жизнью» [1, 8].

Идентичность персонажа здесь выступает как его самоидентичность, возлагая на него ответственность за выбор одного из вероятных состояний вероятностного мира («аттракторов» на языке синергетики) и, тем самым, за направление дальнейшего хода жизни в нем. В романном жизнеописании имеет место «историческое становление мира (в герое и через героя)»[372]. Как говорится в чеховской «Моей жизни»: ничего не происходит бесследно и каждый наш шаг важен для настоящей и будущей жизни. Однако вероятностный выбор здесь не соотносим ни с императивным абсолютом, ни с релятивизмом авантюрного миропонимания.

Таков жанровый герой романа, где жизнь человека начинает мыслиться как непрямолинейная траектория индивидуального существования, проходящая через ряд ситуаций, которые могут оказываться и прецедентными, и императивными, и авантюрно-окказиональными. Но определяющими узлами романного жизнеописания становятся «точки бифуркации», как они именуются в синергетике, то есть моменты неизбежного изменения дальнейшей линии жизни. В этих моментах герой предстает субъектом индивидуального опыта и личностного самоопределения.

Покинув прецедентный мир домашнего существования, пушкинский Гринев оказывается в мире авантюрных ситуаций (проигрыш Зурину, гибельная метель и чудесное спасение, дуэль со Швабриным). С петлей на шее перед рукой Пугачева герой попадает в ситуацию однозначно императивного выбора. Наконец, во время суда возникает типичная точка бифуркации: Гринев мог бы оправдаться и отстоять свою дворянскую честь, но ценой утраты своего человеческого достоинства (так им мыслится вовлечение Маши в судебное разбирательство).

Мандельштам связал расцвет романа в XIX веке с наполеоновской мировой авантюрой, «чрезвычайно повысившей акции личности в истории» (73). Однако здесь не менее существенную роль сыграла сложившаяся в европейской и русской культуре к началу этого столетия интенция самобытного самоопределения, жизненной установки человека на то, чтобы «стать самим собой». Для реализации экзистенциальной интенции такого рода авантюрная картина мира была уже недостаточной предпосылкой.

Нарративная интрига классического романа – интрига обретения личностной идентичности в вероятностном мире. Человек в романе, как писал Бахтин, «перестал совпадать с самим собой»[373]. Значимость романного героя не столько в его характере («нраве», определяющем жанровую стратегию повести), сколько в самости его «я». Последнее Эрик Эриксон, основатель учения об идентичности, определял как «орган», синтезирующий внутреннюю цельность индивидуальной жизни как преемственность ее психических состояний. Траектория существования романного героя разворачивает историю того, как он становится собой. Или напротив – утрачивает свою идентичность. Порой в составе романного сюжета один из таких векторов сменяется другим.

Особое место в этом отношении принадлежит роману «Авиатор», где восстановление самоидентичности размороженным сознанием героя составляет самую суть его нарративной интриги. В отличие от классических образцов жанра в «Авиаторе» линейное развертывание биографии героя отсутствует. Однако здесь нет деконструкции романного нарратива, как она осуществляется, например, в «Фальшивомонетчиках» Андре Жида. Читатель Водолазкина призван реконструировать траекторию существования героя из фрагментов его жизненного опыта, хранимого памятью.

При этом вероятностная картина мира, освоенная классическим романом, таила в себе предпосылки для преодоления эгоцентрического этоса желания без редуцирования самобытности человеческих «я». Авантюрное повествование (как и регулятивное) размежевывает два сознания: нарратора, владеющего интригой, и адресата, ожидающего ее разрешения. Тогда как романное повествование обнаруживает возможности конвергентного рассказывания, объединяющего эти сознания в направленности на постигание смысла излагаемой истории, не до конца отрытого и для самого нарратора.

Такое единение в «диалоге согласия» (Бахтин) не ведет сознания коммуникантов к хоровому или нормативному нивелированию, предполагая за каждым собственную «правду». Как полагал Бахтин, согласие «по природе своей свободно», ибо «за ним всегда преодолеваемая даль и сближение (но не слияние)» [5, 364 – курсив Бахтина]. Событие рассказывания с таким этосом реализуется как коммуникативный акт солидарности (а не подчинения или произвола). Перед лицом общей тайны бытия актуализируется «правило признания субъектами друг друга»[374], как и признания самобытной субъектности (собственной «правды») героев повествуемой истории. Своеобразие нарративной стратегии такого рода было раскрыто Бахтиным в романах Достоевского и названо «полифонией».

Этос такой стратегии корректно определить как этос совести, впервые явивший себя, как мы видели, в Евангелии. Он представляет собой рецептивную установку на причастность собственной «правды» к излагаемому событию – причастность, позиционно аналогичную авторской: не подчинение и не дублирование, но единение двух равнодостойных, не соподчиненных сознаний. Солидарная истина, по мысли Бахтина, «требует множественности сознаний, она принципиально невместима в пределы одного сознания […] и рождается в точке соприкосновения разных сознаний» [6, 92].

Вместо субъективного желания этос совести обнаруживает в основании личности интерсубъективную ответственность, которую следует отличать от сверхличного долженствования. Нравственное состояние ответственности – это диалогическая забота о другом: отвечает ли моя жизнь запросам другой жизни? интересен ли, важен ли я для нее? достоин ли я внимания или доверия?

Едва ли есть основания удивляться тому, что этос романистики Достоевского аналогичен этосу Евангелия. Однако здесь он манифестирован в рамках позднейшей вероятностной (а не прецедентной) картины мира.

Вероятностная картина мира до известной степени «синтезировала» в себе также и три стадиально более архаичные. Это наделило ее потенциалом их вторичной актуализации и породило целый спектр многообразия нарративных стратегий.

Так, трудноопределимая стратегия романа Гончарова «Обломов» разъясняется конфигурацией прецедентной картины мира (диегетическое время произведения организовано годовым солнцеворотом) и этоса желания. Первая, можно сказать, скондесирована в солнцепоклоннике Обломове, второй – в жтзненной энергии Штольца. А конструктивно двусмысленная концовка романа провоцирует читателя, открывая перед ним беспрецедентную для своего времени свободу истолкования[375].

С прецедентной картиной мира мы имеем дело также и в романах Тургенева, но в конфигурации с этосом долженствования: человек здесь – частица вечной (прецедентной) природы, а основной нарративный эффект – смирение перед нею. У Тургенева немало персонажей с яркой самостью, но их жизненный путь состоит в угасании этой индивидуальности или в угасании самой их жизни (Базаров).

«Мертвые души» являются романом с авантюрной картиной мира, но гоголевский этос при этом отнюдь не этос желания, но – совести:

А кто из вас, полный христианского смиренья, не гласно, а в тишине, один, в минуты уединенных бесед с самим собой, углубит вовнутрь собственной души сей тяжкий запрос: “А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?”

Окказиональная (авантюрная) картина мира мотивирует событийность также и «Повестей Белкина», и «Героя нашего времени». Но роман Лермонтова при этом проникнут этосом желания, тогда как «Повести Белкина» в качестве циклического по форме художественного целого романного типа – этосом покоя[376].

Предельно глубоко и тонко разработанная вероятностная картина мира повествований Толстого и Достоевского, выдвинувшая их в свое время в лидеры мирового литературного процесса, различается своим этосом.

Толстовский нарратив организован этосом долженствования. Здесь повествователю всегда известна мера правоты героя, хотя он и не всегда высказывается о ней прямо. Зато часто приводит своих героев к осознанию надличностной нравственной истины. Вот как в изложении нарратора меняется чтение Анны, начинавшееся в интенции желания:

Герой романа уже начинал достигать своего английского счастия, баронетства и имения, и Анна желала с ним вместе ехать в это имение, как вдруг она почувствовала, что ему должно быть стыдно и что ей стыдно этого самого. Но чего же ему стыдно? Чего же мне стыдно? – спросила она себя с оскорбленным удивлением.

Очевидно, что подобных «гоголевских» вопросов, направляемых «вовнутрь собственной души», Толстой ожидал и от своего читателя. Однако стыд – в отличие от совести – не индивидуален («стыдно того же самого»), он возбуждается этосом долга.

У Достоевского вероятностная событийная цепь разворачивается, как уже говорилось выше, в интенции совести – солидарной ответственности за живое участие в борьбе мировых сил с «незаместимой» (Бахтин) позиции собственной «правды». Разумеется, терзания Раскольникова и по-своему благополучная концовка его истории способны навести на мысль о регулятивном этосе. Однако вспомним, что Раскольников в эпилоге не совершал притчевого выбора: Как это случилось, он и сам не знал, но вдруг что-то как бы подхватило его и как бы бросило к ее ногам. К тому же нарратор Достоевского акцентирует стратегическое отделение возможного последующего повествования (житийного типа) от завершенного романного: Но тут уже начинается новая история, история постепенного обновления человека […] но теперешний рассказ наш окончен.

Соглашаясь с Бахтиным, что у каждого героя Достоевского имеется «своя правда», полифонически сопрягаемая с другими правдами в «диалог согласия» без авторского «последнего слова», невозможно не признать, что и читателю оставляется аналогичная позиция. Но и разбегания альтернативных прочтений (порождаемого открытыми финалами Чехова) Достоевский не допускает. Так формируется нарративный эффект солидарности.

Нарративную стратегию, питаемую этосом совести (в противовес провокативной стратегии желания) можно квалифицировать как инспиративную стратегию откровения[377] – в той мере, в какой рассказывание способно инспирировать диалогическую позицию совместного прояснения смысла повествуемой истории «при свете совести»[378].

Что касается судьбы романного жанра в постсимволистскую эпоху, Мандельштам в значительной степени оказался прав. И так называемый «производственный роман» соцреализма, и проза Константина Вагинова, и «новый роман» Роб-Грийе, и большинство объемных произведений постмодернистской ориентации являются романами только в издательском смысле – не в жанровом. Речь в данном случае не идет о художественном качестве этой прозы – оно различно – только об утрате ею романного «позвоночника».

В постреволюционные десятилетия в литературной практике соцреализма происходит регенерация императивной картины мира. Сталинский «Краткий курс истории ВКП(б)», разумеется, не обладал художественными достоинствами, однако этот нарратив (фикционально свободный в изложении фактов) кладет начало целому кластеру соцреалистических текстов, претендовавших на литературность и воспевавших торжество сталинских идей как уже достигнутое: императивная картина мира в комбинации с этосом покоя.

Роман Горького «Мать» также стоит у истоков, но иной соцреалистической нарративной стратегии, порождавшей порой достаточно полноценные литературные произведения («Поднятая целина» Шолохова). Эту стратегию можно квалифицировать не как хвалебную, но как агитационную: этос долга здесь разворачивается в «агитационный экстазис» митинга[379].

Альтернативную стратегию можно иллюстрировать романом «Мы»: персонажи живут в императивном мире, но текст взывает к пробуждению у читателя самости (этос желания). Параллельно в ряде текстов невольных «попутчиков» соцреализма актуализировалась авантюрная картина мира (романы Ильфа и Петрова, «Время, вперед!» Катаева), что не удивительно: в конечном счете, всякая революция – широкомасштабная авантюра.

Но вопреки прогнозу Мандельштама историческая жизнь подлинного романа в 20 веке не прекратилась, хотя она поддержана была лишь немногими шедеврами, к которым принадлежат, например, «Доктор Живаго» или «Мастер и Маргарита». Данные произведения уже невозможно отнести к числу классических романов, но это романы, преодолевшие кризис жанра, несущие в себе не только память о романистике 19 столетия, но и память о смертельно опасной болезни, диагностированной Мандельштамом.

К не слишком протяженному ряду преодолевших жанровый кризис романа принадлежат, в частности, творения Водолазкина. В прославившем писателя «Лавре» реанимирующую функцию восстановления нарративной стратегии жизнеописания выполнило обращение к средневековому жанру жития. Разумеется, житие как таковое не могло обратиться в роман, поскольку древнерусская словесность по сути своей и назначению является деятельностью иной природы, чем художественное письмо Нового времени. Однако по своей нарративности эти жанры – кровные родственники.

Канон жития требовал прочертить линию жизни святого как регулятивное свидетельство Божьего присутствия в мире. Роман при всей своей неканоничности тоже обладает неотменимыми жанровыми особенностями, в частности, также требует жизнеописания, но романное жизнеописание, что явственно демонстрируется текстом «Лавра», раскрывает героя с иной стороны – в качестве субъекта самоопределения и носителя самобытного жизненного опыта.

Нарративная стратегия индивидуального жизнеописания личностного пути в нестабильном мире обуславливает привычно значительный объем романного текста, что, однако, отнюдь не является непреложной его особенностью. Недавнее произведение Водолазкина «Близкие друзья» было определено автором как «повесть», однако это всего лишь издательское определение – по объему. В «правильной» повести о трех персонажах были бы раскрыты три жизненные позиции и продемонстрированы три различных жизненных итога. Тогда как в данном случае перед нами лаконично излагаемое тесное переплетение трех индивидуальных траекторий существования, что по нарративной своей стратегии, несомненно, является коротким романом, а не повестью.

Соотношение категорий «нарративные стратегии» и «речевые жанры» (в частности, литературные) является далеко не однозначным. Одна и та же нарративная стратегия может объединять некий ряд литературных жанров, а также может встречаться и за пределами художественного письма. В то же время жанр романа оказался открытым для целого спектра нарративных стратегий.

Построманная гибридная стратегия

Так называемые малые эпические жанры (новеллы и повести) малы не столько по объему, зависимому от «коллекционного» внимания к подробностям жизни романных персонажей, сколько по причине монолитности своей дороманной нарративной картины мира. Иное дело – рассказ. Не в издательском значении этого слова (повествование малого объема), а в литературоведческом, терминологически отграничивающем нарративные произведения данного типа от повестей, новелл, очерков, сценок.

Рассказ в качестве особого жанрового образования представляет собой явление достаточно позднее, построманное, наследующее верояиностную картину мира и реализующее нарративную стратегию жизнеописания, однако в лаконичных композиционных формах, аналогичных повестям и новеллам. Это не позволяет развернуть протяженную траекторию диегетического существования героев. Вместо этого рассказ концентрируется обычно вокруг одной-двух «точек бифуркации», в которых обнаруживается, с одной стороны, непредопределенность жизненного пути, а с другой – его внутренняя неслучайность.

В специальном, литературоведчески обоснованном словоупотреблении термин «рассказ» призван означать не любую малую нарративную форму художественного письма – иногда не столь уж и краткую, каковы, например, чеховские «Скучная история» или «Моя жизнь», – но весьма специфическую. Вопреки устойчивому представлению, от повести рассказ отличается не объемом, а своей «романизированной», неканонической поэтикой, определяемой не внешними нормами организации текста, но особой стратегией прозаического рассказывания.

Это жанр относительно позднего происхождения[380], возникший в результате осуществленной романом радикальной перестройки всей жанровой системы литературы. От романа как явления принципиально письменной культуры рассказ отличается не столько объемом, сколько ориентированностью на изустное (непосредственное) общение, чем первоначально и было мотивировано его жанровое обозначение. Перепечатывая свой «анекдот» 1826 года «Странный поединок» в 1830 году как «рассказ», Орест Сомов вводит в прежний текст фигуру рассказчика и ситуацию рассказывания.

Изустность такого рассказа – в отличие от анекдота – является литературной условностью жанра, «особой тональностью повествования»[381], которая сближает его с каноническим жанром новеллы в период ее становления. Данная условность проявляется не столько в сказовой речевой манере изложения, сколько в особой нарративной стратегии, роднящей рассказ с рассмотренными выше долитературными нарративами – притчей и анекдотом, объединяемыми при всей их жанровой противоположности принципиальной устностью своего происхождения и бытования.

Стратегия литературного рассказа как вторичного речевого жанра характеризуется, с одной стороны, по свидетельству Чехова, концентрацией внимания преимущественно на «одном лице», с другой – поистине романной тематической широтой, восходящей к традициям жизнеописания[382]. Принадлежность к данной нарративной традиции позволяет рассказу делать предметом художественного внимания практически любую сторону индивидуальной человеческой жизни. В том числе и причастность отдельной личности к широкомасштабным общественно-историческим событиям, как это представлено, например, в цикле рассказов И. Бабеля «Конармия». Жанру рассказа – вследствие его моноцентричности и одновременно потенциальной широты фона – вообще присуще внутреннее тяготение к циклизации («Записки юного врача» М. Булгакова, «Донские рассказы» М. Шолохова, «Сельские жители» В. Шукшина и мн. др.)

При всех романных особенностях тематики рассказ сохраняет (не всегда явно) свойственную сказке, притче, анекдоту установку на адресата-слушателя, а не читателя. Конечно, как и всякое произведение нововременной жанровой системы, рассказ обладает письменным текстом и может быть прочитан не менее внимательно, чем роман. И все же жанровая установка изустности (часто не демонстративной, имплицитной) формирует «интенсивный тип организации художественного времени и пространства, предполагающий […] центростремительную концентрированность»[383] наррации. Центростремительностью системы персонажей и композиционного строя текста (а не крайне неопределенной мерой количества событий или слов) и определяется относительная краткость рассказа.

Имитация устной речи – распространенный, но совершенно факультативный признак данного жанра. Однако присущая рассказу стратегия «неолитературенного», менее дистанцированного общения с читателем требует преимущественно разговорной или, по крайней мере, нейтральной лексики и синтаксиса, допуская стилистику письменной речи различных типов только в качестве цитируемого чужого слова.

Но важнейшей, поистине жанрообразующей особенностью рассказа является гибридная взаимодополнительность диаметрально противоположных нарративных стратегий: притчевой (императивной) и анекдотической (авантюрной). Гибридность такого рода составляет ту «внутреннюю меру» (Тамарченко) жанра, которая сближает рассказ с романом и радикально отмежевывает его от канонических жанров новеллы и повести. Это взаимодополнительность, во-первых, нарративных картин мира; во-вторых, нарративных идентичностей героя; в-третьих, жанровых стилистик вербализации (авторитетного слова притчи, наделенного глубиной иносказательности, и окказионального, внутренне диалогизированного анекдотического слова).

Вследствие взаимодополнительности такого рода между автором и читателем складывается коммуникативное отношение, предполагающее «открытую ситуацию читательского выбора между “анекдотическим” истолкованием всего рассказанного как странного, парадоксального случая и притчевым его восприятием как [назидательного – В.Т.] примера»[384]. Нарративная интрига рассказа не ведет адресата ни к новеллистическому пуанту, ни к моральному уроку, а к известного рода самоопределению собственной позиции в этом вероятностном поле прочтений.

В русской литературе жанр рассказа зарождается на рубеже 1820-30 гг. Решающую роль в этом отношении сыграли «Повести покойного Ивана Петровича Белкина, изданные А.П.» (1830), обычно трактуемые то как повести, то как новеллы.

Тексты, приписанные авторству Белкина, в принципе являются повестями с ясно различимой притчевой стратегией, ключом к которой служат лубочные картинки из «Станционного смотрителя». В то же время, однако, это записи устных рассказов анекдотического свойства (вроде тех, которыми обменялись примирившиеся Берестов и Муромский), что многих исследователей побуждало рассматривать их в качестве новелл. Деканонизирующая интеграция диаметрально противоположных жанровых канонов осуществляется подлинным автором (А.П.) – конструктором цикла, в рамках которого повести получают «двоякое эстетическое завершение: Белкин пытается придать пересказанным анекдотам назидательность, однозначную серьезность […] а подлинный автор стирает „указующий перст“ своего „предшественника" лукавым юмором. Так беспрецедентно оригинальная повествовательная форма воплощает художественную концепцию цикла»[385].

«Повести Белкина» – цикл не суммативный, а интегративный, представляющий собой такое художественное целое, которое ослабляет самостоятельность своих частей, превращая их в своего рода главы. Это пока еще не рассказы в полном значении термина, но уже некие «проторассказы», сцепленные в художественное целое романного типа[386].

Как уже неоднократно замечалось исследователями, композиционная структура белкинской книги весьма сходна с композиционной структурой «Героя нашего времени». Грань между «уже» романом и «еще» циклом полуповестей-полуновелл оказывается не принципиальной. Знаменательно и то, что «Повести Белкина» создаются практически одновременно c завершением Пушкиным первого русского классического романа.

Внутренней мерой «беспрецедентно оригинальной повествовательной формы», сотворенной Пушкиным, оказалось взаимоналожение анекдота и притчи, чьи наррвативные стратегии создают уникальный контрапункт, пронизывающий поэтику данного цикла в полном его составе. Не последнюю роль в этой согласованности противоположного сыграли система персонажей и сюжет Притчи о блудном сыне, оценивающей авантюрную инициативность нестандартного поведения выше, нежели догматическую ортодоксальность. Перед нами поистине двуголосый в жанровом отношении текст, предполагающий возможность одновременного его прочтения как на языке повести, так и на языке новеллы.

В такого рода взаимодополнительности и состоит нарративная стратегия рассказа, осваиваемая русской литературой после Пушкина. Однако представление, будто в «Записках охотника» рассказ окончательно сформировался как самостоятельный жанр, не отвечает истинному положению дел. Соответствующий термин в это время действительно прочно входит в литературно-критический и журнально-издательский обиход, но служит он первоначально лишь для обозначения признака краткости и отграничивает малую форму от повести, которая в условиях становления реализма насыщается подробностями и возрастает в объеме.

Ошибочно утверждая, что «русский рассказ в «Записках охотника» достиг поры зрелости», А.В. Лужановский в другом месте своего исследования убедительно опровергает собственный вывод: «И все же большинство произведений «Записок охотника» еще не имели образно-сюжетной структуры, способной отразить действительность объемно. Их сюжетно-образная структура была нацелена на воссоздание отдельных характеров, чем-либо примечательных с точки зрения автора»[387]. Иначе говоря, оставались очерками.

Инвариантная для зрелого рассказа внутренняя мера взаимодополнительности новеллистической поэтики, восходящей к анекдоту, и поэтики повести, опирающейся на притчевую традицию, не требует их непременной гармонической уравновешенности, демонстрируемой Пушкиным в «Повестях Белкина». Достаточно динамического равновесия этих нарративных стратегий, при котором одна из них выдвигается на роль доминанты, но и второе, субдоминантное начало из полноценного рассказа не может быть устранено. Такое соотношение альтернативных начал приобретает в рамках становящегося жанра принципиальное конструктивное значение.

Так, в самом первом полноценном русском рассказе «Господин Прохарчин» (1846) Ф.М. Достоевского можно констатировать явный перевес авантюрной стратегии анекдота. Здесь драматическое столкновение главного героя c остальными персонажами состоит в несовместимости картин мира, актуальных для конфликтующих сторон. Мелкочиновное братство (во главе с Марком Ивановичем, который, владея правильным литературным слогом, любил внушить своим слушателям) живет в упорядоченном мире, где всякий человек предсказуем и может быть однозначно определен и оценен со стороны. Эгоцентризм, связываемый с фигурой Наполеона, в этом мире недопустим как безнравственный соблазн. В жанровой своей основе это мир притчи.

Семен же Иванович Прохарчин c его отгороженностью от всего Божьего света, с тайной накопительства и анекдотически характерной невразумительной речью обретается в собственном уединенном мире. Мир этот принципиально окказионален и непредсказуем (оно стоит, место-то […] а потом и не стоит; канцелярия сегодня нужна, завтра нужна, а вот послезавтра как-нибудь там и не нужна). Такова же и жизненная позиция самого героя в этом мире (я смирный, сегодня смирный, завтра смирный, а потом и несмирный […] вольнодумец!). При всей своей безрадостности это мир анекдота – мир случая и своевольной инициативы.

В итоге Достоевский опубликовал нарратив с неопределенной, гибридной стратегией рассказывания, что по-своему проницательно уловил Белинский, охарактеризовав «Господина Прохарчина» как нечто более похожее «на какое-нибудь истинное, но странное и запутанное происшествие, нежели на поэтическое создание. В искусстве не должно быть ничего темного и непонятного»[388]. Последующее развитие художественной культуры оспорило данное положение.

Благодаря гибридной нарративной стратегии читателю первого подлинного в жанровом отношении рассказа адресованы две правды. Они равнодостойны в своей сугубой относительности. Одна гласит: Прими он вот только это в расчет, – говорил потом Океанов, – что вот всем тяжело, так сберег бы человек свою голову, перестал бы куролесить и потянул бы свое кое-как, куда следует. Вторая правда состоит в самобытности даже такой незначительной личности, каков этот прохарчинский человек, не желающий жить кое-как и тянуть куда следует.

При этом в сюжете рассказа вырисовываются два центральных события, ни одно из которых не может претендовать на большую значимость, нежели другое. Посмертное раскрытие тайны Прохарчина могло бы стать событийным центром повести. Тогда как другое центральное событие явственно анекдотично. Это словесная схватка, идеологический спор Марка Ивановича с Семеном Ивановичем, чреватый назревающим новеллистическим переворотом ситуации. При всей анекдотичности выяснения, кто таков Прохарчин – нуль или Наполеон, – в этом безрезультатном диалоге глухих обнажаются миросозерцательные основания дискуссии. Начинают проглядывать неожиданная внутренняя растерянность ученого человека Марка Ивановича (книга ты писаная, – характеризует его словесный противник) и столь же неожиданная внутренняя сила убежденности Прохарчина. Однако болезненный кризис вдруг прерывает схватку миропониманий, не позволив ей разрешиться. И это весьма знаменательный момент в становлении нового жанра, индуцированного романной нарративной стратегией постромантической литературной эпохи.

Бессмысленное накопительство и смерть неожиданного капиталиста отнюдь не дискредитируют его правды. Напротив, после раскрытия тайны Прохарчина мир чиновного братства начинает распадаться, а завершается рассказ анекдотически нелепым словом мертвого (чей глазок был как-то плутовски прищурен), утверждающего в своем загробном монологе присущую его сознанию случайностную, релятивистскую картину мира: оно вот умер теперь; а ну как этак того, то есть оно, пожалуй, и не может так быть, а ну как этак того, и не умер – слышь ты, встану, так что будет, а? Однако этот монолог не выдается за действительный и не может претендовать на статус однозначно завершающего и проясняющего ситуацию.

Такая концовка при всей ее непредвиденности не является ни новеллистическим пуантом (только предположением фантастической возможности невероятного пуанта), ни переосмыслением центрального сюжетного события, что свойственно повести. Итоговую речь Прохарчина имитирует сам повествователь (как будто бы слышалось), отдавая умершему герою концовку рассказа и признавая тем самым неуничтожимость его правды. Однако при ведущей роли анекдотического мировосприятия субдоминантное притчевое начало неустранимо присутствует в рассказе. Не предлагая читателю прямого нравственного урока, оно достаточно ясно просвечивает в тексте как невысказанная мысль о возможности иного, диалогического отношения между сознаниями («правдами») – вместо имевшего место глухого столкновения двух замкнутых в себе монологов.

Эта находка раннего Достоевского в поздних его произведениях разовьется в жанровую структуру полифонического романа, лишний раз подтверждая глубокое историческое родство романа и рассказа как неканонических жанров нового времени. Однако в 1840-е годы эксперимент Достоевского пока еще не вписывался в «поле регулярностей» (Фуко) определенного жанрового письма, поскольку оно к тому времени еще не сложилось. Расцвет данной жанровой ветви литературной эволюции наступает лишь в творчестве Чехова.

При этом тексты Антоши Чехонте рассказами, строго говоря, еще не являются. В ранний период писателем было создано множество разнообразных «осколков», имитировавших различные формы внехудожественной текстуальности (вплоть до жалобной книги) или различные романные поэтики (так, «Отец» является очевидной стилизацией «под Достоевского»). Среди ранних текстов превалируют «сценки» (литературные анекдоты), встречаются очерки тургеневского типа («Агафья», например) и вполне канонические новеллы (например, «Тоска»). Сценки Чехонте – это произведения с нарративной стратегией анекдота, в которой в то время весьма успешно работал И. Ф. Горбунов.

Собственно рассказы в теоретически обоснованном понимании их нарративной природы появляются у Чехова, начиная с переломного для писателя 1887 года. Это «Враги», «Верочка», «Дома», «Встреча», «Письмо», «Поцелуй», «Каштанка». Замечательно, что именно перечисленные тексты при своем появлении в печати были подписаны не «Антоша Чехонте», но «Ан. Чехов» (как и 2–3 наиболее значимых очерка). В этом же году публикуется несколько повествований притчевого характера («Нищий», «Казак», «Удав и кролик», «Лев и Солнце»), впрочем, еще от имени «Чехонте»; собственным именем были подписаны три притчи: «Без заглавия» (1887), а также опубликованные в следующем 1888 году «Пари» и «Сапожник и нечистая сила».

В дальнейшем творчестве Чехова две альтернативные стратегии – авантюрная и регулятивная – нашли свое наиболее органичное соединение. Впоследствии чеховский рассказ оказал решающее влияние на становление данного жанра – в его противоположении повестям и новеллам – не только в русской, но и в иных национальных литературах. Вот как это виделось, например, младшему современнику Чехова Уильяму Сомерсету Моэму: отныне «престиж русской литературы в целом и Чехова в частности у нас очень вырос. Изменились под новым влиянием и сама английская новеллистика, и критические оценки. Ценители отворачиваются от рассказов, хорошо скомпонованных по прежним канонам, и те авторы, которые все еще усердствуют в их написании на потребу широкой публике, теперь не ставятся ни во что»[389].

Вглядывание в инвариантные особенности сформированного Чеховым литературного феномена позволяет выделить конструктивный жанрообразующий фактор, столь же основательно присущий рассказу, как пуант – новелле или траектория личного существования – роману. Таким фактором оказывается кризис идентичности, претерпеваемый центральным персонажем.

Слово «кризис» происходит от древнегреческого глагола «выбирать» (правильное решение – в суде, например). В общем значении термина кризис – это не упадок, не деградация, не застой (как он мыслится в финансово-экономических сферах), а рубежное состояние, в синергетике именуемое «бифуркацией», которое состоит в утрате стабильности, в прекращении инерции существования. Оно заключается в образовании двух или нескольких векторов развития ситуации и, вследствие этого, в неопределенности дальнейшей перспективы, в непредсказуемости предстоящих изменений.

Психологический кризис самоидентичности, о котором, прежде всего, имеет смысл вести речь применительно к литературе, приводит к растерянности, к утрате контроля над собой или над ситуацией, к неоднозначности жизненной позиции, к отсутствию у субъекта жизни готового сценария его последующего пребывания в мире. Кризисность такого рода, влекущую героя к необходимости самоопределения, акцентируют открытые финалы зрелых чеховских рассказов, побуждающие и читателей к вольному или невольному усилию собственных самоопределений.

«Тоску» делает новеллой ее кумулятивная интрига, завершающаяся хоть и не слишком очевидным, но несомненным пуантом. При этом извозчик Иона одержим горем и потребностью выговориться, но называть его состояние кризисом было бы ошибкой. Он по инерции продолжает свое обычное повседневное существование, даже посмеивается вместе с седоками, пытаясь добиться их расположения и внимания.

Другое дело – горе персонажей первого чеховского собственно рассказа «Враги», один из героев которого, подобно Ионе, только что потерял сына. Оба персонажа начинают взаимодействовать в состоянии глубокого душевного кризиса. Примчавшийся за доктором Абогин находился в сильно возбужденном состоянии. Точно испуганный пожаром или бешеной собакой, он едва сдерживал свое частое дыхание и говорил быстро, дрожащим голосом, и что-то неподдельно искреннее, детски-малодушное звучало в его речи. О враче Кириллове читаем: Судя по его неверной, машинальной походке, по тому вниманию, с каким он в зале поправил на негоревшей лампе мохнатый абажур и заглянул в толстую книгу, лежавшую на столе, в эти минуты у него не было ни намерений, ни желаний […] во всей его фигуре чувствовалось какое-то недоумение, точно он попал в чужую квартиру. По ходу сюжета эти два кризиса взаимно накладываются, усугубляются и порождают третий – кризис человеческих отношений между героями: Кажется, никогда в жизни, даже в бреду, они не сказали столько несправедливого, жестокого и нелепого. Впоследствии Чехов научился гораздо тоньше и глубже раскрывать подобные ситуации личностного бытия.

Можно сказать, что сюжетообразующее ядро каждого из наиболее известных чеховских рассказов – кризис самоидентичности. Так, интрига «Невесты» питается душевным кризисом героини, взрывающим инерцию существования, о которой говорит ее мать: Давно ли ты была ребенком, девочкой, а теперь уже невеста […] И не заметишь, как сама станешь матерью и старухой. Надя же, утрачивая самоидентичность, восклицает: Как я могла жить здесь раньше, не понимаю, не постигаю! Жениха я презираю, себя презираю, презираю всю эту праздную, бессмысленную жизнь.

При отсутствии у чеховского героя душевной глубины жанрообразующий кризис может относиться к внешним обстоятельствам. Таковы смерти мужей Оленьки Племянниковой в рассказе «Душечка». Но и здесь каждое такое потрясение приводит героиню в состояние неопределенности, утраты самоидентичности, которая ею тотчас обретается, как только в ее жизни появляется новый субъект самоопределения – даже если это всего лишь ребенок, – а для нее новый предмет внутреннего подражания. При этом очередная идентичность героини оказывается совершенно чужда ее прежним самоопределениям.

В отличие от новеллистического пуанта, как правило, завершающего нарративную цепь эпизодов, место кризиса в интриге рассказа не является фиксированным. «Враги» открываются кризисным состоянием персонажей, в «Даме с собачкой» оно составляет сюжетный центр произведения, а «Учитель словесности» завершается душевным кризисом главного героя.

Двойственность нарративной картины мира в рассказе и кризисная неопределенность ценностного вектора рассказываемой жизни ведут к образованию такого характерного жанрового топоса, как «другая жизнь». По признанию дамы с собачкой, ведь есть же, – говорила я себе, – другая жизнь. У Гурова вследствие его внутреннего кризиса образовались две жизни: одна явная […] и другая – протекавшая тайно и т. д.

Иной уклад присутствия в мире составляет для чеховских героев некий ценностный горизонт их экзистенциального кругозора. Наличие альтернативного жизнеуклада представляет, по-видимому, инвариантную черту рассказа, обеспечивающую самую возможность кризиса идентичности. При этом «другая жизнь» в чеховских произведениях не актуализирует притчевую биполярность добра и зла. Здесь она служит ориентиром вероятностной непредопределенности бытия. Как говорит своего рода идеолог кризисности Саша из «Невесты»: Когда перевернете вашу жизнь, то все изменится. Главное – перевернуть жизнь, а все остальное не важно. Впрочем, для Нади, как и для автора, важно и это «остальное». Фигура Саши, который обреченно умирает в пределах сюжета, явственно демонстрирует, что жить перманентным кризисом нельзя: «от его слов, от улыбки и от всей фигуры веяло чем-то […] уже ушедшим в могилу». В то же время любая ценностная однозначность разрушительна для сотворенного Чеховым жанра.

На кризисных ситуациях построены в большинстве своем булгаковские «Записки юного врача», шолоховские «Донские рассказы». Произведения, составившие «Конармию» Бабеля, помимо своих внутренних малых сюжетных кризисов охвачены единой ситуацией исторического кризиса. Жанрообразующий кризис идентичности не обязательно столь драматичен, как в перечисляемых примерах. Он может быть и комическим, как это нередко встречается у Шукшина, чьи «чудики» принципиально чужды инерции существования, свойственной окружающим их людям.

Представляется далеко не случайным, что интересующий нас жанр вполне сформировался и расцвел именно в историческую эпоху нараставшего ментального кризиса, приведшего к революционным социально-политическим и социокультурным потрясениям. Ментальные кризисы и кризисы политические (последствия первых), сотрясавшие и сотрясающие культуру цивилизованных стран с конца XIX века, способствовали кризису самого романного жанра. Биографической нарративности романа потребовалось радикальное обновление. Однако для рассказа, вполне сформировавшегося в творчестве Чехова, кризисность «длинного ХХ столетия» создала, можно сказать, благоприятную питательную среду.

Вследствие гибридности нарративной стратегии построманного жанра этос рассказа также приобретает двойственный, неодносложный характер. Взаимоналожение различных нарративных этосов может быть наглядно продемонстрировано на примерах внутритекстовых нарративов так называемой маленькой трилогии Чехова («Человек в футляре», «Крыжовник», «О любви»).

В состав повествуемой истории, как и в данном случае, могут входить персонажи, рассказывающие некоторую собственную историю, и персонажи, выступающие ее непосредственными слушателями. Такой «нарратив-в-нарративе» занимает только часть целого текста и не должен восприниматься как самостоятельный. Наличие двух повествований – внешнего (обрамляющего) и внутреннего (обрамленного) – нельзя недооценивать. Нельзя забывать, например, что история Беликова рассказана не самим нарратором Чехова, а смешным Буркиным. Рецептивная позиция читателя должна сохранять независимость от внутритекстового адресата (слушателя вставной истории) и от его реакции на услышанное.

При такой концентрической конфигурации нарративного текста читатель становится реципиентом двойной событийности: той, о которой было рассказано одним из персонажей, и коммуникативной событийности его рассказа (общения персонажей). Этот нарративный ход, как правило, активизирует читательское восприятие, вынуждая критически соотносить свою позицию с позициями говорящих и слушающих персонажей.

История Беликова рассказывается Буркиным как анекдот. Перед нами разворачивается курьезная жизнь курьезного человека в случайностном мире. Наррация строится как субъективно ограниченное, частное свидетельство жизненного казуса, не претендующее на обобщение. Природа этоса данной истории явственно манифестируется удовольствием по поводу похорон Беликова. Попытку собеседника глубокомысленно истолковать вполне анекдотическую интригу, извлечь из нее нравственный урок, Буркин решительно прерывает: Ну, уж это вы из другой оперы.

Впрочем, нарративная стратегия рассказчика и была такова, что предполагала спектр самостоятельных мнений. Напротив, история своего брата в «Крыжовнике» излагается Иваном Иванычем как притчевая. Интрига жизненного успеха, которого добивался Чимша-Гималайский, негативно освещена нормативным убеждением рассказчика, развернутым в соответствующую императивную картину мира:

Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить все свойства и особенности своего свободного духа.

Обратим внимание на то, что речь ведется не о личной свободе, а о сверхличном общечеловеческом «духе». В патетическом послесловии к своей истории Иван Иваныч акцентирует ее этос как этос долга, убеждая слушателей в том, что смысл и цель жизни не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом, и требуя от утомившегося за трудовой день и едва преодолевающего сонливость Алехина: не давайте усыплять себя! […] не уставайте делать добро!

Однако рецептивная установка его слушателей, которым хотелось почему-то говорить и слушать про изящных людей, про женщин (этос желания), в данном случае противоречила регулятивному этосу рассказа, оставившего их по этой причине неудовлетворенными (несостоявшееся коммуникативное событие).

Наконец, рассказ Алехина («О любви»), излагающий историю нереализованной внутренней близости (в некотором смысле альтернативную «Даме с собачкой»), демонстрирует еще один этос нарративности, предельно заостряя, но так и оставляя открытым вопрос, следует ли в любви рассуждать, исходя от высшего, от более важного, чем счастье (что отвечало бы императивной установке Ивана Иваныча), или же не нужно рассуждать вовсе (что соответствовало бы окказиональной позиции Буркина). Поведанная история неудачной любви разворачивается в вероятностном мире, где у каждой личной жизни (Анны Алексеевны, Лугановича, самого Алехина, горничной Пелагеи) есть своя тайна, где имеется возможность изменить свою жизнь (хотя невозможно предвидеть итогов этой перемены), но есть вероятность прожить неудовлетворенную, испорченную жизнь. Этос ответственности в данном случае очевиден, однако он предполагает одновременно и этос самоактуализации, поскольку актуализируется ответственность перед самим собой, перед собственной «личной тайной» (совестью).

Именно эта последняя из трех историй, несмотря на ее печальный финал, приходится по душе слушателям и объединяет собеседников (первые две разобщали), побуждает их в концовке рассказа к солидарному переживанию. Начавшаяся с предложения объяснять каждый случай в отдельности, не пытаясь обобщать (то есть понимать изнутри, а не определять извне), исповедальная история Алехина изложена в модальности постигания. Собственная любовь рассказчика, повествовавшего с таким чистосердечием, раскрытая глубоко и полно, и, тем не менее, не до конца ему самому понятная, так и не утрачивает статуса тайны, которая велика есть.

В рассказе «Человек в футляре» внутритекстовым адресатом выступает Иван Иваныч, делающий самостоятельный и притом весьма радикальный вывод из рассказанной Буркиным истории: нет, больше жить так невозможно! Самому же Буркину такой вывод чужд. В «Крыжовнике», в свою очередь, рассказ Ивана Иваныча не удовлетворил ни Буркина, ни Алехина. Негативные реакции слушателей вынуждают читателя вдумываться и оценивать рассказы персонажей по-своему, то есть актуализировать для себя собственную позицию, сделаться активно причастным свидетелем события общения людей, составляющего обычно главный интерес чеховской наррации.

Только третий рассказ в рассказе весьма тронул и понравился обоим слушателям (столь разным). Нарратор не разъясняет мотивов коммуникативного поведения персонажей, оставляя читателю возможность самостоятельного ответа на «правильно поставленный вопрос» (как сам писатель это называл). А «постановка вопроса» состоит в «правильной» (точной и тонко выверенной) двухслойной наррации как первого порядка (рамочное повествование), так и второго (вставное повествование персонажа).

Первые две внутритекстовые наррации разобщают (молчали, точно сердились друг на друга – на утро после рассказа Буркина; сидели в креслах, в разных концах гостиной, и молчали – после рассказа Ивана Иваныча), и только третья (рассказ Алехина) – неожиданно объединяет собеседников. Дело в том, что и Буркин, и Иван Иваныч говорят о своем (как будто просил лично для себя) и остаются глухи к ответной реакции: выговорившийся всякий раз спокойно засыпает, а слушатель, которого рассказ не удовлетворил, мучается бессонницей от наплыва мыслей. При этом первые два рассказчика резко порицают своих персонажей, решительно отстраняются от их жизненного опыта.

Иное дело – рассказ Алехина, хотя в нем повторяются ситуации и мотивы первых двух историй (в Лугановиче легко угадывается женившийся Беликов, а сам Алехин укладом своей жизни напоминает Чимшу-Гималайского из «Крыжовника»). Персонажи третьего рассказа оказались хорошо известными слушателям, чего не было в предыдущих повествованиях, а предмет разговора (Стали говорить о любви) и проблематика тайны личного счастья – общеинтересными. В концовке рассказа они жалели, что этот человек с добрыми, умными глазами, который рассказывал им с таким чистосердечием, в самом деле вертелся здесь, в этом громадном имении, как белка в колесе, а не занимался наукой или чем-нибудь другим, что делало бы его жизнь более приятной; и они думали о том, какое, должно быть, скорбное лицо было у молодой дамы, когда он прощался с ней в купе и целовал ей лицо и плечи.

Вследствие непроизвольно возникающей солидарности взаимодействующих сознаний содержание рассказа в этих сознаниях получает дальнейшее развитие, а их былое разобщение преодолевается, что подчеркнуто в финале привходящими моментами символического характера. Первый рассказ озарялся холодным светом луны, второй сопровождался нескончаемым дождем, и лишь после третьего дождь перестал и выглянуло солнце, а плес теперь на солнце блестел, как зеркало (рассказ Алехина и стал для него самого своего рода словесным зеркалом самоопределения).

Фокализацией кадров ментального видения, обликом говорящих (два рассказчика-охотника своими портретными характеристиками являют традиционно комическую «карнавальную пару») и реакцией слушателей, аналогичностью первых двух концовок и контрастностью по отношению к ним третьей – всеми этими моментами повествователь инспирирует в рецептивном сознании «правильно поставленный вопрос»: в чем изъян первых двух рассказов и в чем преимущество последнего?

Этическая ущербность нарратива Буркина состоит, например, в том, что он легко и самонадеянно отделяет себя от тех, о ком говорит: а сколько еще таких человеков в футляре осталось, сколько их еще будет! Между тем патетический гимн свободе, звучащий из уст самого Буркина, неожиданно выдает личностную неразвитость, можно сказать, «футлярность» его собственного «я»: свобода им низводится до чувства удовольствия (этос желания), чувства, похожего на то, какое мы испытывали давно-давно, еще в детстве, когда старшие уезжали из дому и мы бегали по саду час-другой, наслаждаясь полною свободой. Ах, свобода, свобода! Даже намек, даже слабая надежда на ее возможность дает душе крылья, не правда ли?

Столь инфантильное переживание свободы в качестве кратковременной вседозволенности, робкое ожидание прихода свободы откуда-то со стороны вполне объясняет неудовлетворенность его слушателя.

В свою очередь Иван Иваныч в роли рассказчика также проявляет узость нравственного кругозора. При виде счастливого человека мною овладело тяжелое чувство, близкое к отчаянию, – говорит он, провозглашая обреченность нормой жизни: Счастья нет, и не должно его быть. Занятая им позиция «экзистенциалистского» отчаяния (чутко уловленная Чеховым в атмосфере своей эпохи) не оставляет в жизни места для радости бытия.

А между тем эта радость постоянно дает о себе знать в обрамляющем нарративе. То охотники проникаются любовью к окружающему их полю и думают о том, как велика, как прекрасна эта страна. То Алехин искренне радуется гостям, а те поражены красотой горничной Пелагеи. Пожилой Иван Иваныч с мальчишеским увлечением и восторгом плавает и ныряет под дождем среди белых лилий. Алехин радуется теплу, чистоте, сухому платью, легкой обуви и разговору гостей. Своего рода формулой этого не вытесненного ощущения живой радости бытия звучит фраза: и то, что здесь теперь бесшумно ходила красивая Пелагея, это было лучше всяких рассказов.

Максимализм Ивана Иваныча (для меня теперь нет более тяжелого зрелища, как счастливое семейство, сидящее вокруг стола и пьющее чай) не безобиден для окружающих. Он несет в себе не только жажду добра, но еще и тонкий яд отчаяния. По этому поводу справедливо было замечено, что Иван Иваныч «все время балансирует на грани нигилизма: отвергая всякий уют, всякий покой, всякое благополучие, он забывает, что и в них тоже может воплощаться высокое начало бытия. Чехов же, в отличие от своего героя, постоянно помнит об этом»[390].

Авторская позиция реализуется, как это нередко бывает у Чехова, интригой слова – перекличкой концовок. В концовке «Человека в футляре» Буркин быстро засыпает, а разволновавшийся, неудовлетворенный Иван Иваныч все ворочался с боку на бок и вздыхал, а потом встал, опять вышел наружу и, севши у дверей, закурил трубочку. В концовке же «Крыжовника» выговорившийся Чимша-Гималайский укрывается с головой и засыпает. После этого повествователь замечает: От его трубочки, лежавшей на столе, сильно пахло табачным перегаром, и Буркин долго не спал и все никак не мог понять, откуда этот тяжелый запах.

Показательно, что нарратор не демонстративно, но достаточно очевидно меняет фокализатора и на этот раз «бодрствует» с Буркиным, а не с Иваном Иванычем. Показательно и то, что тяжелый запах, ассоциирующийся с тягостными мыслями хозяина трубочки, отравляет совершенно иной запах, говорящий о простых радостях бытия. За две фразы до процитированной сообщалось: от их постелей, широких, прохладных, которые постилала красивая Пелагея, приятно пахло свежим бельем.

Если задуматься, в чем нарративный этос Алехина созвучен строю обрамляющего повествования трилогии и вообще этосу зрелых чеховских рассказов, то можно ответить словами В.Я. Лакшина: «в отказе от миссии учительства», в том, что «Чехов не навязывал никакого постулата», а «моральная требовательность обращалась им прежде всего на себя»[391] (этос совести). Приведенные слова вполне применимы к Алехину, тогда как первые два рассказчика трилогии «учительствуют», хотя и по-разному: Буркин – учитель по профессии, привыкший уверенно оценивать людей, а Иван Иваныч страстно проповедует в «толстовской» модальности.

Требовательность, обращенная на себя, – это своего рода формула чеховского этоса ответственной самоактуализации. Обнаруживаемая в ходе повествования самость героя инспиративно взывает к самости читателя.

Вероятностная картина мира зрелых чеховских рассказов, не пришедшая из романной стратегии жизнеописательных траекторий, а возникшая из гибридной контаминации стратегий анекдота и притчи, сопрягается с этосом желания, однако не ограничивается им. Здесь не «скепсис по отношению к самой возможности существования адекватного адресата»[392], как полагает А.Д. Степанов, не коммуникативное отчаяние автора, но особая нарративная стратегия, аналогичная сократовской майевтике. Она состоит в том, чтобы «активизировать мысль человека, внушить ему интеллектуальную тревогу за необходимость решения вопроса жизни»[393].

Зрелые чеховские рассказы с их открытыми финалами несут в себе не утверждение, а вопрошание, будто автор «с каждым читателем ведет задушевный разговор наедине»[394]. И тем самым инспирирует диалогическое разногласие прочтений. Отсюда столь значительные порой расхождения в истолковании эмоционально-волевой тональности одного и того же произведения («Студент», «Архиерей», «Невеста» и др.) чеховедами самой высокой квалификации. Наиболее известный казус – более чем вековое противостояние двух лагерей интерпретаторов «Душечки», читающих рассказ либо по-толстовски сентиментально, либо по-чеховски саркастически.

Итог нарративных построений зрелого Чехова, по мысли Витторио Страды, «одновременно четкий и двусмысленный: четкий потому, что полюс подлинного положителен по отношению к неподлинному, но этико-интеллектуальное содержание и того и другого проблематично, и ни герои, ни рассказчик не в состоянии решить проблему»[395].

Неоднозначность чеховских концовок порой расценивается интерпретаторами как ироническая авторская дискредитация легковесного оптимизма героев. При этом повествователь мыслится все-ведающим, каким он представал в нарративах XIX столетия. Между тем, чеховский рассказчик лишь выявляет некоторый спектр вероятности дальнейшего течения жизни. Он принципиально не может знать, как данная история завершится.

В юношеской пьесе «<Безотцовщина>» Чехов устами персонажа Глагольева рассуждал о «выразителе современной неопределенности», о «русском беллетристе», который «чувствует эту неопределенность», который «не знает, на чем остановиться»[396]. Зрелый Чехов не то, чтобы «не знает», – он не считает для себя возможным вносить собственную определенность в жизнь, самоопределяющуюся экзистенциальным выбором каждого своего субъекта.

Сказанное отнюдь не означает, что рассказы Чехова можно читать, как кому вздумается. Коммуникативная интенция «правильно поставленного вопроса» не ведет к разрушению инстанции внутреннего (имплицитного) адресата, как это случается в постмодернистских практиках письма. Не лишая читателя внутренней самостоятельности, чеховская наррация формирует для него некоторую анфиладу инициативных прочтений. Инстанция читателя ответственно включается в коммуникативное событие произведения как невербальная (когнитивная) составляющая его текста. Упрощенно говоря, оптимистически настроенный читатель получает возможность наделять чеховский текст позитивной завершающей значимостью, а настроенный пессимистически – негативной.

В зрелых чеховских рассказах обнаруживается некоторый потенциал диалогического расширения смысла: вероятностное соотношение неопределенностей. Формируется разноголосие взаимодополнительных прочтений, тяготеющих к различным аттракторам, в частности, анекдотического и притчевого прочтений. Такова дивергентная стратегия чеховских повествований в отличие от полифонически конвергентной в романах Достоевского.

Однако дивергентность нарративной стратегии легко может оборачиваться провокативностью, может становиться деструктивной, что нередко происходит с постмодернистскими текстами, предлагающими хаос в качестве диегетической картины мира. В «Чапаеве и Пустоте» Пелевина разыгрывается изысканная интерференция советского анекдота и буддийской притчи, однако нельзя сказать, чтобы данный текст взывал к ответственной самости (совести) читателя. В данном случае взаимоналожением двух стратегий разрушается всякая стратегическая основа нарративности, что позволяет говорить о «минус-стратегии» (по аналогии с понятием «минус-приема»).

Заключение

Все нарратологические проблемы, обсуждаемые в этой книге, значимы не только для литературы, но и гораздо шире – для функционирования многообразных нарративных практик в истории человеческих сообществ. В художественной словесности они лишь проявляются наиболее интенсивно и показательно.

При этом все нарратологические категории, так или иначе, причастны к интегративной категории нарративных стратегий, что делает стратегии рассказывания центральным предметом внимания при историческом подходе к изучению нарративных практик.

Так, четыре рассмотренные выше нарративные картины мира последовательно принадлежат различным историческим ступеням того ментального процесса, который Веселовский называл «развитием личности». При этом они бывают востребованы и продолжают актуализироваться до сего дня. Обычно такая актуализация происходит в силу тех или иных факторов помимо воли самого писателя, который, по большей части, ориентируется на повествовательные искания своего времени.

Поэтому при изучении литературы и других практик рассказывания историй принципиальное значение принадлежит обнаружению базовой картины мира, как и выявлению доминантного этоса – в качестве определяющих аспектов «генетического кода» того или иного нарративного произведения.

Богатство поэтики шедевров художественности приковывает наше внимание к их уникальности, нередко заслоняя фундаментальные характеристики их нарративной стратегии. Особенности вербализации нарратива, фокализация диегетического мира, постановка нарратора, модальность его свидетельствования и нарративные фигуры текстопорождения, идентичность персонажей, нарративная интрига составляют более поверхностные, вариативные характеристики повествовательных текстов. На них в первую очередь обычно и направляется нарратологический анализ.

Однако историческая нарратология требует дальней ретроспективы. В этой ретроспективе, о чем в свое время размышлял А.Н. Веселовский, разнообразие индивидуальных проб эволюции скрадывается и редуцируется до относительно немногих продуктивных формул. Они-то и есть настоящие стратегии нарративного мышления, остальные параметры составляют тактическое многообразие нарративного письма.

В частности, всякая нарративная стратегия, по-видимому, может прибегать к использованию различных интриг. Но не любых. Вероятно, для реализации определенной стратегии является пригодным некоторый спектр адекватных интриг. Но установить это можно только в результате фундаментальных историко-нарратологических исследований.

Двуаспектную формульность нарративных стратегий целесообразно суммировать в таблице кластеров, образующих парадигму возможных типов нарративности. Предлагаемая таблица призвана служить ориентиром для нарратологического анализа, а также инструментом составления исторических карт нарративных практик (по эпохам, национальным культурам, творческим биографиям писателей и т. п.).

С иллюстративными целями в ячейках таблицы помимо трех архаически базовых стратегий сказания, притчи и анекдота указаны в качестве ориентиров некоторые общеизвестные произведения русской литературы – может быть, не самые репрезентативные для соответствующего кластера, но достаточно показательные. Повесть «Терес Бульба», конечно, невозможно квалифицировать как эпопею, однако нарративная стратегия сказания в этом творении Гоголя достачно очевидна. При этом комбинация вероятностной картины мира (принципиально открытой для беспрецедентных возможностей) с этосом покоя, по-видимому, неосуществима, что делает D-I пустым кластером. Предлагаемое наполнение таблицы пока еще отнюдь не результат основательного историко-нарратологического исследования, это лишь наглядная форма выдвигаемой гипотезы.

Возникающие соседства в пределах одного кластера могут оказываться неожиданными, но в таких случаях они эвристичны, вынуждают задумаваться о том, что именно разделяет нарративы, реализующие аналогичную стратегию.

Например, очевидно, что поэтики нарративности у Достоевского и Пастернака далеки от сходства. Но, следуя мысли Тынянова о постижении сущности явлений не во множестве характеристик, а в их неустранимом минимуме, при определении нарративной стратегии нас должны интересовать только два момента: типовая картина мира и типовой этос. А в этом отношении «Преступление и наказание» и «Доктор Живаго» едины.

Разумеется, терзания Раскольникова и по-своему благополучная концовка его истории способны навести на мысль о регулятивном этосе должествования. Однако вспомним, что Раскольников не совершал притчевого выбора: Как это случилось, он и сам не знал, но вдруг что-то как бы подхватило его и как бы бросило к ее ногам (кстати, с Юрием Андреевичем, тоже случалось нечто подобное). К тому же нарратор Достоевского акцентирует стратегическое отделение возможного последующего повествования житийного типа от завершенного романного: Но тут уже начинается новая история, история постепенного обновления человека […] но теперешний рассказ наш окончен.

Соглашаясь с Бахтиным, что у каждого героя Достоевского имеется «своя правда», полифонически сопрягаемая с другими правдами в «диалог согласия» без авторского «последнего слова», невозможно не признать, что и читателю предназнается аналогичная позиция. Об этосе долга (присущем текстам Толстого) речи здесь идти не может. Но и разбегания альтернативных прочтений (порождаемого открытыми финалами Чехова) Достоевский силой художественной целостности своих творений не допускает. Так возникает коммуникативный эффект солидарности, еще более несомненный в «Докторе Живаго»[397].

Очевидные различия читательских впечатлений от двух названных нарративов объясняются многими особенностями их поэтики, а в нарратологическом отношении, прежде всего, природой интриги: в романе Достоевского – лиминальной, в романе Пастернака – перипетийно- энигматической[398]. А также и тем, что у первого доминирует фабульная сторона интриги, а у второго – вербальная (завершение прозы стихами – едва ли не наиболее впечатляющее проявление интриги слова).

Корректное отнесение исследуемого нарратива (не только литературного) к тому или иному стратегическому типу обнажает его «корневую систему», его исторический фундамент, на фоне которого проявляются разного рода тактические, индивидуальные, национальные, эпохальные особенности конкретного текста.

Обсуждение вопросов такого рода составляет один из эпицентров научного познания окружающего нас информационного поля. Без преувеличения можной сказать, что историческая нарратология со своим научным языком и собственным научным менталитетом могла бы внести поистине существенный вклад в современную эпистемологическую ситуацию.

Литература

Аверинцев С.С. Плутарх и античная биография. М., 1973.

Аверинцев С.С. Древнегреческая поэтика и мировая культура // Поэтика древнегреческой литературы. М., 1981.

Аверинцев С.С. Византийская литература // История всемирной литературы: В 9 т. Т. 2. М., 1984.

Агратин А.Е. Повествовательные стратегии в прозе А.П. Чехова 1888–1894 гг. Ярославль, 2017.

Андрианова М.Д. Авторские стратегии в романной прозе Андрея Битова. СПб., 2011.

Аристотель. Об искусстве поэзии. М.: Искусство, 1957.

Аристотель. Риторика // Античные риторики. М., 1978.

Асмус В.Ф. Вопросы теории и истории эстетики. М., 1968.

Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика / пер. с фр. (М., 1989.

Бахтин ММ. Собрание сочинений в 7 т. М., 1993–2010.

Белая ГА… Стилевой регресс: о стилевой ситуации в литературе соцреализма // Соцреалистический канон. СПб., 2000.

Беньямин В. Маски времени / пер. с нем. СПб., 2004.

Богданова О.В.; Кибальник СА.; Сафронова Л.В. Литературные стратегии Виктора Пелевина. СПб., 2008.

Бочаров С.Г. Генетическая память литературы. M.: РГГУ, 2012.

Бройтман С.Н. Историческая поэтика. М.: РГГУ, 2001

Брокмейер Й., Харре Р. Нарратив: проблемы и обещания одной альтернативной парадигмы / пер. с анг. // Вопросы философии. № 3, 2000.

Буало Н. Поэтическое искусство / пер. с фран. М.: Искусство, 1957.

Бурдье П. Биографическая иллюзия / пер. с фр. // Интер, № 1. М., 2002.

Веселовский А.Н. Избранное: Историческая поэтика. М., 2006.

Веселовский А.Н. Избранное: На пути к исторической поэтике. М. 2010.

Выготский Л.С. Мышление и речь / Собр. соч. в 6 тт. Т.2. М., 1982. С. 295–360.

Гегель, Г.В.Ф. Эстетика в 4 т. / пер. с нем. Т. 1–3. М., 1968–1971.

Гиршман, М.М. Повествователь и герой // Чехов и Лев Толстой. М., 1980.

Гоготишвили ЛА. Непрямое говорение. М.: Языки славянских культур, 2006.

Гримова ОА. Поэтика современного русского романа: жанровые трансформации и повествовательные стратегии. Екатеринбург, 2018.

Гринцер П.А. Древнеиндийский эпос: Генезис и типология. М., 1974.

Гуревич А.Я. О природе героического в поэзии германских народов // Известия АН СССР. Серия литературы и языка, № 2, 1978.

Дарвин, М.Н. Тюпа В.И. Циклизация в творчестве Пушкина. Новосибирск, 2001.

Дейк ван Т.А. Язык. Познание. Коммуникация / пер. с анг. М., 1989.

Делёз Ж. Логика смысла / пер. с фр. М., 1995.

Дюбуа Ж. и др. Общая риторика / пер. с фр. М., 1986.

Жданова А.В. Нарративный лабиринт „Лолиты“ (Структура повествования в условиях ненадежного нарратора). Тольятти, 2008.

Женетт Ж. Фигуры в 2 т. / пер. с фр. М., 1998.

Жиличева ГА. Русский комический роман XX века. Новосибирск, 2004.

Жиличева Г.А.. Нарративные стратегии в жанровой структуре романа (на материале русской прозы 1920—1950-x гг.). Новосибирск, 2013.

Жинкин Н.И. Язык – речь – творчество. М.: Лабиринт, 1998.

Зелинский Ф.Ф. Закон хронологической несовместимости и композиция «Илиады» // Сборник в честь Ф.Е. Корша. М., 1896.

Кант И. Критика способности суждения / пер. с нем. М., 1966.

Лессинг Г.Э. Гамбургская драматургия / пер. с нем. М.-Л., 1936.

Липовецкий М.Н. Поэтика литературной сказки. Свердловск, 1992.

Лотман Ю.М. Структура художественного текста. М., 1970.

Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. М.: Языки русской культуры, 1999.

Лотман ЮМ. Об искусстве. СПб., 2005.

Мандельштам О.Э. Конец романа // О. Мандельштам. Слово и культура. М., 1987.

Манн Ю.В. Тургенев и другие. M.: РГГУ, 2008.

Маркович В.М. Человек в романах И.С. Тургенева. Л.: ЛГУ, 1975.

Маркович В.М. Автор и герой в романах Лермонтова и Пастернака: «Герой нашего времени» – «Доктор Живаго» // Автор и текст / под ред. В.М. Марковича и В. Шмида. СПб., 1996.

Маркович В.М. Избранные работы. СПб., 2008.

Михайлов А.В. Языки культуры М.: Языки русской культуры, 1997.

Моэм У.С. Искусство рассказа // У.С.Моэм. Искусство слова. О себе и других. М., 1989.

Муравьева Л.Е. ‘Редупликация (mise en abyme) и текст-в-тексте // Новый Филологический Вестник, № 2 (37), 2016.

Остин Дж. Слово как действие / пер. с анг. // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVI. М., 1985.

Пирс Ч.С. Избранные философские произведения / пер. с анг. М., 2000.

Подорога ВюА. Событие и масс-медиа. Некоторые подходы к проблеме // Синий диван. Вып. 14. М.: Три квадрата, 2010.

Поспелов Г.Н. Проблемы литературного стиля. М., 1970.

Поэтика «Доктора Живаго» в нарратологическом прочтении / под ред. В.И. Тюпы. М.: Intrada, 2014.

Пропп ВюЯ. Фольклор и действительность. М., 1976.

Пропп ВюЯ. Русская сказка. Л., 1984.

Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986.

Рикёр П. Конфликт интерпретаций / пер. с фр. М., 1995.

Рикёр П. Время и рассказ в 2 т. / пер. с фр. М. – СПб., 2000.

Рикёр П. Я-сам как другой / пер. с фр. М., 2008.

Силантьев И.В. Газета и роман: риторика дискурсных смешений. М.: Языки славянской культуры, 2006.

Смирнов И.П. Роман тайн «Доктор Живаго». М., 1996.

Смирнов И.П. Олитературенное время. (Гипо)теория литературных жанров. СПб., 2008.

Смирнов И.П. Текстомахия: как литература отзывается на философию. СПб., 2010.

Сокрута Е.Ю. Метанарративые аспекты «рассказа в рассказе» // Narratorium, № 1 (9), 2016.

Социокультурный феномен шестидесятых / под ред. В.И. Тюпы и О.В. Федуниной. M.: РГГУ, 2008.

Стеблин-Каменский М.И. Миф. Л., 1976.

Тамарченко Н.Д. Русский классический роман XIX века. Проблемы поэтики и типологии жанра. M.: РГГУ, 1997.

Тамарченко Н.Д. Структура произведения // Теория литературы в 2 т. / под ред. Н.Д. Тамарченко. Т. 1 М.: Академия, 2004.

Тамарченко Н.Д. Русская повесть Серебряного века (Проблемы поэтики сюжета и жанра). М., 2007.

Тамарченко Н.Д. Событие сюжетное // Поэтика: словарь актуальных терминов и понятий / под ред. Н.Д. Тамарченко. М., 2008. Тейяр де Шарден П. Феномен человека / пер. с фр. М., 1987.

Теория литературных жанров / под ред. Н.Д. Тамарченко. М., 2011.

Тэрнер В. Символ и ритуал / пер. с анг. М., 1983.

Тюпа В.И. Художественность чеховского рассказа. М.: Высшая школа, 1989.

Тюпа В.И. Словарь мотивов как научная проблема (на материале пушкинского творчества) // Словарь-указатель сюжетов и мотивов русской литературы. Вып. 1. Новосибирск, 2003.

Тюпа В.И. Дискурсные формации: Очерки по компаративной риторике М.: Языки славянской культуры, 2010.

Тюпа В.И. Дискурс / Жанр. М., 2013.

Уайт Х. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века / пер. с анг. Екатеринбург, 2002.

Успенский Б.А. Поэтика композиции. М., 1970.

Фаустов АА.; Савинков С.В. Игры воображения. Историческая семантика характера в русской литературе. Воронеж, 2013.

Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. М., 1978.

Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. М. 1997.

Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь / пер. с анг. М., 1980.

Фуко М. Археология знания / пер. с фр. Киев, 1996.

Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие / пер. с нем. СПб., 2006.

Чумаков Ю.Н. Стихотворная поэтика Пушкина. СПб., 1999.

Шатин Ю.В. «Капитанская дочка» А.С. Пушкина в русской исторической беллетристике первой половины XIX века. Новосибирск, 1987.

Шатин Ю.В. Минея и палимпсест // Ars interpretandi. Новосибирск, 1997.

Шатин Ю.В. Русская литература в зеркале семиотики. M.: Языки славянской культуры, 2015.

Шмид В. Проза как поэзия. СПб., 1998.

Шмид В. Нарратология. М.: Языки славянской культуры. 2008.

Шмид В. Изображение сознания в художественной прозе // Narratorium, № 1(10), 2017.

Элиаде М. Миф о вечном возвращении. СПб., 1998.

Эпштейн М.Н. Постмодерн в русской литературе. М., 2005.

Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис / пер. с анг. М., 1996.

Эриксон Э. Трагедия личности / пер. с анг. М., 2008.

Юм Д. Трактат о человеческой природе / пер. с анг. М., 1995.

Altes L. Ethos and Narrative Interpretation: The Negotiation of Values in Fiction. University of Nebraska Press, 2014.

Bal M. Narratologie: Les instances du recit. Paris, 1977.

Baroni R. Reticence de l’intrigue // Narratologies contemporaines. Paris, 2010.

Baroni R. Les rouages de l’intrigue. Les outils de la narratologie postclas-sique pour l’analyse des textes litteraires. Geneve, Slatkine Erudition, 2017.

Booth W. The Rhetoric of Fiction. Chicago; London, 1983 [1961].

Bourdieu P. L’lllusion biographique // Actes de la recherche en science sociales. Paris, 1986.

Brooks C., Warren R.P. Understanding Fiction. New York, 1943.

Bruner J. A narrative model of self-construction // Annals of the New York Academy of Sciences, 818 (1), New York, 1997.

Dallenbach L. Le recit speculaire: Essai sur la mise en abyme. Paris, 1977.

Danto A. Analytical Philosophy of History. Cambridge, 1965.

Diaz-Noci J. Narratology of Online News // Shaping the news online. A comparative research on international quality media. University of Beira Interior, Covilha. 2014 P. 171–192.

Dijk van, Teun A. Structures of News in the Press // Discource and Communication. Berlin, New York, 1985.

Dijk van, Teun A. The Analysis of News as Discourse // News Analysis. Case Studies of International and National News in the Press. Hillsdale, New Jersey, 1988.

Erikson E. Identity and the Life Cycle. New York, 1959.

Friedemann K. Die Rolle des Erzahlers in der Epik, Berlin, 1910.

Frye N. The Anatomy of Criticism. Princeton, 1957.

Genette G. Discours du recit // G. Genette. Figures III. Paris, 1972.

Genette G. Palimpsestes. La litterature au second degree. Paris, 1982.

Greimas, A.J., Courtds, J. Semiotique: Dictionnaire raisonne de la theo-rie du langage. Paris, 1979.

Herman D. Story Logic: Problems and Possibilities of Narrative. Lincoln & London, 2002.

Iser W. Der Akt der Lesens. Theorie asthetischen Wirkung. Munhen, 1976.

Kemper D., Tjupa V., Taskenov S. (Hg.) Die russische Schule der Histo-rische Poetik. Munchen: Wilhelm Fink Verlag, 2013.

Lubbock P. The Craft of Fiction. London, 1921.

Margolin U. Narrator // Handbook of Narratology / edited by Peter Huhn, Jan Christoph Meister, John Pier, Wolf Schmid. Vol. 2. Walter de Gruyter: Berlin / Boston, 2014.

Meyer-Minnemann K. et Schlickers S. La mise en abime en narratolo-gi // Narratologies contemporaines. Paris, 2010.

Morson G. and Emerson C. Mikhail Bakhtin. Creation of a Prosaics, Stanford, 1990.

Palmer A. Fictional Minds, Lincoln & London, 2004.

Perelman Ch., Olbrechts-Tyteca L. La nouvelle rhetorique. Paris, 1958.

Pier J. Configurations narratives // Narratologies contemporaines. Paris, 2010.

Prince G. A Dictionary of Narratology. Lincoln & London, 1987.

Ricoeur P. Temps et Recit. Paris, 1985.

Roussin Ph. (2010) ‘Genealogies de la narratologie, dualisme des theories du recit // Narratologies contemporaines. Paris, 2010.

Ryan M-L. Embedded Narratives and Tellability // Style, vol. 20. Penn State University Press, 1986.

Ryan M-L. Possible Worlds, Artificial Intelligence and Narrative Theory. Bloomington. 1991.

Schmid W. Poetic or Ornamental Prose // Handbook of Narratology. 2nd ed. Berlin/Boston, 2014.

Schmid W. Mentale Ereignisse. Bewusstseinsveranderungen in eu-ropaischen Erzahlwerken vom Mittelalter bis zur Moderne. Berlin / Boston, 2017

Schmid W. Narrative Motivierung. Von der romanischen Renaissance bis zur russischen Postmoderne. Berlin / Boston, 2020.

Stanzel F.K. Theorie des Erzahlens. Gottingen, 1979

Stockwell P. The positioned reader // Language and Literature, #22 (3), 2013.

Tjupa V. Heteroglossia // Handbook of Narratology, 2nd ed., vol. 1. Berlin / Boston, 2014.

Tjupa V. Narrative Strategies // Handbook of Narratology, 2nd ed. vol. 2. Berlin / Boston, 2014.

Todorov Tz. Grammaire du Decameron. Paris, 1969.

Veyne P. Comment on ecrit l’histoire. Paris, 1971.

White H. Metahistory: The Historical Imagination in Nineteenth-Century Europe. Baltimore, 1973.

Примечания

1

См.: Narratologies contemporaines / sous la direction de John Pier et Francis Berthelot. Paris, 2010.

2

См.: Chatman S. Story and Discourse. Ithaca, New York, 1978. P. 31.

3

Бахтин М.М. Собрание сочинений в 7 т. Т. 5. М., 1996. С. 162. В дальнейшем ссылки на собрание сочинений М.М. Бахтина даются в тексте в квадратных скобках с указанием тома и страницы.

4

См.: Perelman Ch., Olbrechts-TytecaL. Rhetorique et philosophie. Paris, 1952; Perelman Ch., Olbrechts-Tyteca L. Traite de l’argumentation. La nouvelle rhetorique. Paris, 1958; Dubois J., Edeline F., Klinkenberg J.M., Minguet P., Pire F., Trinon H. Rhetorique generale par le groupe ^H. Paris, 1970; Perelman Ch. L’empire rhetorique. Paris, 1977.

5

Booth W. The Rhetoric of Fiction. Chicago; London, 1983. P. 408.

6

См.: White H. Metahistory: The Historical Imagination in Nineteenth-Century Europe Baltimore: The Johns Hopkins University Press. 1973.

7

Шмид В. Нарратология. М.: Языки славянской культуры, 2008. С. 14–15.

8

Рикёр П. Время и рассказ / пер. с фр. Т. 1. М.-СПб., 2000. С. 212.

9

См.: Handbook of Narratology. 2nd edit. Vol. 1–2. Berlin/Boston: Walter de Gruyter, 2014.

10

См.: Bruner J. A narrative model of self-construction // Annals of the New York Academy of Sciences, 818 (1). New York, 1997. Р. 145–161.

11

Брокмейер Й., Харре Р. Нарратив: проблемы и обещания одной альтернативной парадигмы / пер. с анг. // Вопросы философии, № 3. 2000. С. 29.

12

FludernikM. The Diachronization of Narratology // Narrative. Vol. 11, # 3, October 2003. P. 334.

13

Ibid. P. 332.

14

Jong de I.: Diachronic Narratology (The Example of Ancient Greek Narrative) // Handbook of Narratology. 2nd edit. Vol. 1 Berlin/Boston: Walter de Gruyter, 2014. P. 115–122.

15

См.: Schmid W. Mentale Ereignisse. Bewusstseinsveranderungen in europaischen Erzahlwerken vom Mittelalter bis zur Moderne. Berlin / Boston, 2017; Schmid W. Narrative Motivierung. Von der romanischen Renaissance bis zur russischen Postmoderne. Berlin 12/ Boston, 2020.

16

Веселовский А.Н. Избранное: На пути к исторической поэтике. М., 2010. С. 15.

17

См.: Kemper D., Tjupa V., Taskenov S. (Hg.) Die russische Schule der Historische Poetik. Munchen: Wilhelm Fink Verlag, 2013.

18

Шмид В. Нарратология. С. 22.

19

Смирнов И.П. Текстомахия: как литература отзывается на философию. СПб., 2010. С.21.

20

Шмид В. Нарратология. С. 20.

21

Там же. С. 23–27.

22

Friedemann K. Die Rolle des Erzahlers in der Epik. Berlin, 1910. S. 26.

23

Гоготишвили Л.А. Непрямое говорение. М.: Языки славаянских культур, 2006. С. 261.

24

Mink L.O. Philosophikal Analisis and Historical Understanding // Review of Metaphisics. Vol. 20, 1968. P. 688.

25

Шмид В. Проза как поэзия. СПб., 1998. С. 268.

26

Бахтин М.М. Эстетитка словесного творчества. М., 1979. С. 350.

27

Там же. С. 369.

28

Тамарченко Н.Д. Русская повесть Серебряного века (Проблемы поэтики сюжета и жанра). М., 2007. С. 168.

29

Гегель Г.В.Ф. Эстетика. Т.3. М.,1971. С. 470–471, 472.

30

Лотман Ю.М. Структура художественного текста. М., 1970. С. 288, 286.

31

Гегель Г.В.Ф. Эстетика. Т. 3. С. 470.

32

Тамарченко Н.Д. Событие сюжетное // Поэтика: словарь актуальных терминов и понятий. М., 2008. С. 239–240.

33

Рикёр П. Время и рассказ. Т.1. С. 115.

34

Уайт Х. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века / пер. с анг. Екатеринбург, 2002. С. 20.

35

Бахтин М.М. Воросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 403. В дальнейшем страницы этого издания указываются в круглых скобках после аббревиатуры ВЛЭ.

36

Шмид В. Нарратология. С. 18.

37

См.: Муравьева Л.Е. «Mise en abyme: нарративная дистанция» // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского. Серия: Филология, № 4 (2). Нижний Новгород, 2013. С. 362–365; Муравьева Л.Е. «Редупликация (mise en abyme) и текст-в-тексте» // Новый Филологический Вестник, № 2 (37). М., 2016. С. 42–52; Сокрута Е.Ю. Метанарративые аспекты «рассказа в рассказе» // Narratorium (электронное издание). 2016, № 1 (9).

38

Шмид В. Проза как поэзия. С. 293.

39

Шмид В. Нарратология. С. 154.

40

Шмид В. Проза как поэзия. С. 294.

41

Элиаде М. Миф о вечном возвращении. СПб.: 1998. С. 133 (выделено автором).

42

Рикёр П. Время и рассказ. Т.1. С. 66.

43

Рикёр П. Время и рассказ. Т. 1. С. 208, 209.

44

Фрейденберг О.М. Происхождение наррации // О.М. Фрейденберг. Миф и литература древности. 2-е изд., испр. и доп. – М., 1998. С. 282.

45

Там же. С. 228.

46

Поспелов Г.Н. Проблемы литературного стиля. М., 1970. С. 54.

47

Рикёр П. Время и рассказ. Т.1. С. 185–186.

48

Рикёр П. Время и рассказ. Т. 2. С. 66.

49

См., например: Сокрута Е.Ю. Система персонажей: лица // Поэтика «Доктора Живаго» в нарратологическом прочтении. M.: Intrada, 2014.

50

Рикёр П. Время и рассказ. Т.2. С. 29–30.

51

Флоренский П. Имена. Харьков-Москва, 2000. С. 170–171.

52

Там же. С. 175.

53

Там же.

54

Шмид В. Проза как поэзия. С. 266.

55

Женетт Ж. Фигуры в 2 т. Т. 2. М., 1998. С. 279.

56

Лотман Ю.М. Об искусстве. СПб., 2005. С. 309.

57

Рикёр П. Время и рассказ. Т.1. С. 65.

58

Herman D. Story Logic: Problems and Possibilities of Narrative. Lincoln & London, 2002. С.212.

59

«Термин пролепсис будет означать повествовательный прием, состоящий в опережающем рассказе о некоем позднейшем событии, а термин аналепсис – любое упоминание задним числом события, предшествующего той точке истории, где мы находимся» (Женетт Ж. Фигуры. Т. 2. С. 75).

60

БахтинМ.М. Вопросы литературы и эстетики. С. 235.

61

Ryan M-L. (1991), Possible Worlds, Artificial Intelligence and Narrative Theory. Bloomington, 1991. Р. 110

62

Ibid. Р. 156

63

См.: Тюпа В.И. Дискурс / Жанр. М., 2013.

64

Волошинов В.Н. Философия и социология гуманитарных наук. СПб., 1995. С. 72.

65

Дейк ван Т.А. Язык. Познание. Коммуникация. М., 1989. С. 122.

66

Iser W. Der Akt der Lesens. Theorie asthetisher Wirkung. Munhen, 1976. S. 60.

67

Шмид В. Нарратология. С. 80–81.

68

Рикёр П. Время и рассказ. Т. 1. С. 180.

69

Шмид В. Нарратология. С. 117.

70

См.: Brooks C., Warren R.P. Understanding Fiction. New York, 1943.

71

Женетт Ж. Фигуры. Т.2. С. 180–181. Курсив Женетта.

72

Шмид В. Нарратология. С. 117.

73

См.: BalM. Narratologie: Les instances du recit. Paris, 1977.

74

Асмус В.Ф. Вопросы теории и истории эстетики. М., 1968. С. 59.

75

Лотман Ю.М. Об искусстве. С. 307.

76

Женетт Ж. Фигуры. Т.2. С. 183–184

77

Шмид В. Нарратология. С. 155.

78

Лотман Ю.М. Об искусстве. С. 308.

79

См.: Danto A. Analytical Philosophy of History. Cambridge, 1965.

80

Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. СПб., 2006. С. 73

81

Шмид В. Нрратология. С. 188–189.

82

См.: Тюпа В.И. Дискурс / Жанр. С. 112–143.

83

В книге «Проблема стихотворного языка» (М., 1924) Ю.Н. Тынянов выдвинул эвристически плодотворное разграничение конструктивных и деструктивных факторов в речевой «конструкции» литературного произведения. Деструктивные факторы функционально не менее существенны, но они могут быть «элиминированы» из текста при сохранении его общей конструкции. Элиминировать же конструктивную основу означало бы разрушить текст как таковой.

84

Впервые понятие «голоса» в данном переносном значении слова употреблено Перси Лаббоком в 1921 г.; в книге о романах Достоевского оно активно использовалось Бахтиным; в нарратологию введено Женеттом.

85

Рикер П. Время и рассказ. Т. 2. С. 103.

86

См.: Morson G. and Emerson C. Mikhail Bakhtin. Creation of a Prosaics. Stanford, 1990.

87

См.: Tjupa V. Heteroglossia // Handbook of Narratology, 2nd ed. Vol. 1. Berlin & Boston, 2014. P. 219–226.

88

См.: Шмид В. Нарратология. С. 188–228.

89

Там же. С. 222.

90

Пирс Ч.С. Избранные философские произведения. М., 2000. С. 218. В дальнейшем страницы этого издания указываются в тексте (в круглых скобках).

91

Кант И. Критика способности суждения. М., 1966. С. 373.

92

«Риторическое» слово «заготовлено наперед – самой культурой»: его «оправданно именовать готовым, вслед за А.Н. Веселовским, имея при этом в виду, что такое готовое слово […] ловит автора на его пути к действительности […] ведет его […] путями общими, заранее уже продуманными, установившимися и авторитетными для всякого, кто пожелает открыть рот или взять в руки перо» (Михайлов А.В. Языки культуры. М., 1997. С.117).

93

Михайлов А.В. Языки культуры. С. 142.

94

См.: Эпштейн М.Н. Постмодерн в русской литературе. М., 2005. С. 152–155.

95

Бахтин М.М. Литературно-критические статьи. М., 1986. С. 513.

96

Михайлов А.В. Языки культуры. С. 147.

97

Ricoeur P. De I’interpretation, essai sur Freud. Paris, 1965. Р. 25.

98

Подорога В.А. Событие и масс-медиа. Некоторые подходы к проблеме // Синий диван. Вып. 14. М.: Три квадрата, 2010. С. 40.

99

Проскурин С.Г. К вопросу о тематической сети языка и культуры. Древние перформативы, космос и римское право // Критика и семиотика. Вып. 15. Новосибирск-Москва, 2011. С. 27

100

Добросклонская Т.Г. Новостной дискурс как объект медиалингвистического анализа // Дискурс современных масс-медиа в перспективе теории, социальной практики и образования. Белгород, 2016. С.13.

101

См.: Dijk van, Teun A. The Analysis of News as Discourse // News Analysis. Case Studies of International and National News in the Press. Hillsdale, New Jersey, 1988.

102

Дейк ван, Т.А. Язык. Познание. Коммуникация. М., 1989. С. 113. Далее страницы этого издания указываются в круглых скобках.

103

См.: Diaz-Noci J. Narratology of Online News // Shaping the news online. A comparative research on international quality media. University of Beira Interior, Covilha. 2014 P. 171–192.

104

Подорога ВА. Событие и масс-медиа. С. 41, 45.

105

См., в частности: Подорога ВА. Событие и масс-медиа.

106

Как справедливо замечает ван Дейк, «люди действуют не столько в реальном мире и говорят не столько о нем, сколько о межсубъектных моделях явлений и ситуаций действительности, получивших определенное толкование» (Дейк ван, Т.А. Язык. Познание. Коммуникация. С. 141).

107

См.: Dijk van, Teun A. Structures of News in the Press // Discource and Communication. Berlin, New York, 1985.

108

Проскурин С.Г. К вопросу о тематической сети языка и культуры. С. 28–29.

109

См.: ТюпаВ.И. Дискурс / Жанр.

110

Friedemann K. Die Rolle des Erzahlers in der Epik. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1965 [1910]. P. 3.

111

Prince G. Narratology: The Form and Functioning of Narrative. Berlin: Walter de Gruyter, 2012. P. 8.

112

См.: Phelan J., Rabinowitz P. Authors, narrators, narration // Narrative Theory: Core Concepts and Critical Debates. Columbus: Ohio State University Press, 2012. P. 33.

113

Chatman S. Coming to Terms: The Rhetoric of Narrative in Fiction and Film. Ithaca; London: Cornell University Press, 1990. P. 119.

114

Margolin U. Narrator // Handbook of Narratology / edited by Peter Huhn, Jan Christoph Meister, John Pier, Wolf Schmid. Vol. 2. Walter de Gruyter: Berlin / Boston, 2014. P. 646.

115

Chatman S. Story and Discourse. Ithaca, New York: Cornell University Press, 1978. P. 31.

116

См.: Friedemann K. Die Rolle des Erzahlers in der Epik.

117

Шмид В. Нарратология. С. 57.

118

Там же. С. 53.

119

См.: Booth W. The Rhetoric of Fiction. Chicago, 1961.

120

Шмид В. Нарратология. С. 57.

121

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. С. 289.

122

Там же. С. 353.

123

Ср.: «Все мое писанье – вслушиванье […] Точно вещь, которая вот сейчас пишется (никогда не знаю, допишется ли), уже где-то очень точно и полностью написана. А я только восстанавливаю» (Цветаева М.И. Об искусстве. М., 1991. С. 41–42).

124

Greimas A.J., Courtes J. Semiotique: Dictionnaire raisonne de la theorie du langage. Paris, 1979. Р. 106.

125

Ibid. P. 248.

126

Шестов Л.И. Апофеоз беспочвенности: опыт адогматического мышления. Л., 1991 С.172.

127

Booth, W. The Rhetoric of Fiction. Chicago; London Р. 169.

128

Жданова А.В. Нарративный лабиринт „Лолиты“ (Структура повествования в условиях ненадежного нарратора). Тольятти, 2008. С. 61.

129

Гиршман М.М. Повествователь и герой // Чехов и Лев Толстой. М., 1980. С. 138.

130

Чумаков Ю.Н. Стихотворная поэтика Пушкина. СПб., 1999. С. 22.

131

См.: Дарвин М.Н., Тюпа В.И. Циклизация в творчестве Пушкина. Новосибирск, 2001. Гл. 6.

132

См.: Маркович В.М. Автор и герой в романах Лермонтова и Пастернака: «Герой нашего времни» – «Доктор Живаго» // Автор и текст / под ред. В.М. Марковича и В. Шмида. СПб., 1996.

133

См.: Бочаров С.Г. Загадка «Носа» и тайна лица // Гоголь: История и современность. M., 1985.

134

Маркович В.М. Человек в романах И.С. Тургенева. Л.: ЛГУ, 1975. С. 43.

135

Маркович В.М. Избранные работы. СПб., 2008. С. 301.

136

Маркович В.М. Человек в романах И.С. Тургенева. С. 9.

137

См.: Шмид В. Проза как поэзия. С. 171–193.

138

Подробно см.: Тюпа В.И. Солярные повторы в романе Гончарова «Обломов» // Критика и семиотика. Вып. 14. Новосибирск-Москва, 2010. С. 113–117.

139

Цилевич Л.М. Повествователь в чеховском рассказе // А.П. Чехов. Энциклопедия / сост. и науч. ред. В.Б. Катаев. M.: Просвещение, 2011. С. 280.

140

См.: Тюпа В.И. Художественность чеховского рассказа. М.: Высшая школа, 1989. С. 32–58.

141

См.: Шмид В. Проза как поэзия. С. 263–294.

142

См.: Тюпа В.И. Функция читателя в чеховском нарративе // Русская литература. 2010. № 3. С. 45–50.

143

См.: Шмид В. Проза как поэзия. С. 297–344.

144

См.: Schmid W. Poetic or Ornamental Prose // Handbook of Narratology. 2nd ed. Berlin/Boston, 2014. Р. 720–725.

145

Замятин Е. Закулисы [1929] // Замятин Е. Сочинения. M.: Современник,1988. С. 470.

146

См.: Тюпа В.И. Инкарнация смысла («Рождество» Набокова) // Производство смысла. Сб. статей и материалов памяти И.В. Фоменко. Тверь, 2018. С. 333–342

147

См.: Белая Г.А. Стилевой регресс: о стилевой ситуации в литературе соцреализма // Соцреалистический канон. СПб.: Академический проект, 2000.

148

Жиличева Г.А.. Нарративные стратегии в жанровой структуре романа (на материале русской прозы 1920—1950-x гг.). Новосибирск, 2013. С. 185.

149

См.: Поэтика «Доктора Живаго» в нарратологическом прочтении / под ред. В.И. Тюпы. M.: Intrada, 2014.

150

Данным термином в современной нарратологии обозначается повторение общего структурного принципа целого текста в его части. См.: Dallenbach L. Le recit speculaire: Essai sur la mise en abyme. Paris, 1977; Meyer-Minnemann K. et Schlickers S. La mise en abime en narratologi // Narratologies contemporaines. Paris, 2010; Муравьева Л.Е. «Редупликация (mise en abyme) и текст-в-тексте» // Новый Филологический Вестник, № 2 (37). М., 2016. С. 42–52.

151

Маркович В.М. Автор и герой в романах Лермонтова и Пастернака: «Герой нашего времни» – «Доктор Живаго». С. 175.

152

См.: Тюпа В.И. Кризис советской ментальности в 1960-е годы // Социокультурный феномен шестидесятых / под ред. В.И. Тюпы. M.: РГГУ, 2008. С. 11–27.

153

Андрианова М.Д. Авторские стратегии в романной прозе Андрея Битова. СПб., 2011. С. 77–79.

154

См. далее – в главе «Нарративные стратегии».

155

См.: Богданова О.В.; Кибальник СА.; СафроноваЛ.В. Литературные стратегии Виктора Пелевина. СПб., 2008.

156

Силантьев И.В. Газета и роман: риторика дискурсных смешений. M.: Языки славянской культуры, 2006. С. 174.

157

См.: Шатин Ю.В. Русская литература в зеркале семиотики. M.: Языки славянской культуры, 2015. С. 328–335.

158

См.: Гримова О.А. Поэтика современного русского романа: жанровые трансформации и повествовательные стратегии. Екатеринбург, 2018. С. 75–93.

159

См.: Гримова ОА. Там же. С. 180–192.

160

См. Erikson E. Identity and the Life Cycle. New York, 1959; Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис / пер. с анг. М., 1996; Эриксон Э. Трагедия личности / пер. с анг. М., 2008 и др. труды этого автора.

161

См., например: Bourdieu P. (1986), ‘L’lllusion biographique’ in: Actes de la recherche en science sociales (Paris). Р. 69–72.

162

См.: Тюпа В.И. Дискурсные формации: Очерки по компаративной риторике. М.: Языки славянской культуры, 2010.

163

«Когда я самым интимным образом вникаю в нечто именуемое мной своим я, я всегда наталкиваюсь на то или иное единичное восприятие тепла или холода, света или тени, любви или ненависти, страдания или наслаждения. Я никак не могу уловить свое я как нечто существующее помимо восприятий и никак не могу подметить ничего, кроме какого-либо восприятия» (Юм Д. Трактат о человеческой природе. М., 1995. С. 345).

164

Рикёр П. Я-сам как другой. М., 2008. С. 192.

165

Там же.

166

Там же. С. 197–198.

167

Там же. С. 180.

168

См.: Беньямин В. Маски времени. СПб., 2004. С. 383–419.

169

Шмид В. Изображение сознания в художественной прозе // Narratorium, 2017, № 1(10).

170

Бурдье П. Биографическая иллюзия // Интер, № 1 М.,2002. С. 76.

171

Там же. С. 80.

172

Там же. С. 77.

173

Там же. С. 80.

174

Там же. С. 81.

175

Маркович И.М. Избранные работы. С. 290

176

Фаустов АА.; Савинков С.В. Игры воображения. Историческая семантика характера в русской литературе. Воронеж, 2013. С. 4.

177

Рикёр П. Я-сам как другой. С. 148.

178

Там же. С. 181.

179

Там же.

180

Там же. С. 182.

181

См. Агратин А.Е. Повествовательные стратегии в прозе А.П. Чехова 18881894 гг. Ярославль, 2017.

182

Ryan M-L. Embedded Narratives and Tellability // Style. Vol. 20. Penn State University Press,1986. Р. 320.

183

См.: Palmer A. Fictional Minds. Lincoln & London, 2004.

184

См.: Выготский Л.С. Мышление и речь / Собр. соч. в 6 тт. Т.2. М., 1982. С. 295–360.

185

Жинкин Н.И. Язык – речь – творчество. М.: Лабиринт, 1998. С. 158.

186

Аристотель. Об искусстве поэзии. М.: Искусство, 1957. С. 58–59.

187

Буало Н. Поэтическое искусство / пер с фр. М.: Искусство, 1957. С. 81.

188

Лессинг Г.Э. Гамбургская драматургия / пер. с нем. М.-Л.: Художественная литература, 1936. С. 92.

189

Лихачев Д.С. Человек в литературе Древней Руси. M., 1970. С. 78.

190

Аверинцев С.С. Греческая «литература» и ближневосточная «словесность» // Типология и взаимосвязи литератур древнего мира. M., 1971. С. 257.

191

Рикёр П. Я-сам как другой. С.181.

192

См.: Савинков С.В. Творческая логика Лермонтова. Воронеж, 2004. С. 254.

193

Там же. С. 212.

194

См.: Савинков С.В.; Фаустов АА. Аспекты русской литературной характерологии. M., 2010.

195

Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. M., 1972. С. 80.

196

Маркович И.М. Избранные работы. С. 303.

197

Манн Ю.В. Тургенев и другие. M.: РГГУ, 2008. С. 401.

198

Тамарченко Н.Д. Русский классический роман XIX века. Проблемы поэтики и типологии жанра. M.: РГГУ, 1997. С. 198.

199

См.: Тюпа В.И. Солярные повторы в романе Гончарова «Обломов» // Критика и семиотика. Вып. 14. Новосибирск-Москва, 2010. С. 113–117.

200

Манн Ю.В. Тургенев и другие. С. 59, 53.

201

Там же. С. 46.

202

См.: Шмид В. Проза как поэзии. С. 263–294.

203

Мандельштам O. Слово и культура. M., 1989. С. 73.

204

Колобаева Л.А. От Блока до Бродского (O русской литературе ХХ века). M., 2015. С. 203.

205

Жиличева ГА. Нарративные стратегии в жанровой структуре романа С. 188.

206

Силантьев И.В. Газета и роман: риторика дискурсных смешений. С. 174.

207

См.: Жиличева Г.А. Русский комический роман XX века. Новосибирск, 2004.

208

Гримова О.А. Поэтика современного русского романа: жанровые трансформации и повествовательные стратегии. Екатеринбург, 2018. С. 17.

209

Там же. С. 81–82.

210

Veyne P. Comment on ecrit l’histoire. Paris, 1971.

211

Emplotment «состоит в придании истории смысла» путем повествовательного объединения составляющих ее событий «в единой, всеохватывающей или архетипической форме» (White H. Metahistory: The Historical Imagination in NineteenthCentury Europe. Baltimore, 1973. Р. 7, 8).

212

Рикёр П. Время и рассказ. Т. 1. С. 66.

213

Рикёр П. Время и рассказ. Т. 2. С. 16.

214

Топоров В.Н. Древо мировое // Мифы народов мира: Энциклопедия в 2 т. Т. 1. М., 1991. С. 398.

215

Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. М., 1999. С. 208–209

216

Baroni R. Temps, mode et intrigue: de la forme verbale a la fonction narrative // Modeles linguistiques, XXXVI, № 71. Paris, 2015. Р. 125.

217

Рикёр П. Время и рассказ. Т. 2. С. 46.

218

Там же. С. 31.

219

Мандельштам О.Э. Слово и культура. М., 1987. С. 72.

220

В риторике Аристотеля энтимема – сокращенная аргументация, недостающая часть которой предполагается очевидной и достраивается слушателями самостоятельно. Этим риторическим термином можно обозначить конструктивное умолчание о таком звене событийной цепи, которое читателем достаточно легко угадывается (ср. концовку «Повестей Белкина»: Читатели избавят меня от излишней обязанности описывать развязку).

221

Рикёр П. Время и рассказ. Т. 2. С. 164.

222

Baroni R. Reticence de l’intrigue // Narratologies contemporaines. Paris, 2010. Р. 211.

223

Рикёр П. Время и рассказ. Т. 2. С. 50.

224

Веселовский А.Н. Избранное: На пути к исторической поэтике. М. 2010. С. 19.

225

Рикёр П. Время и рассказ. Т. 2. С. 63.

226

Рикёр П. Время и рассказ. Т. 1. С. 52.

227

Зелинский Ф. Из жизни идей. Ч. 2. Изд. 3. М., 1926. С. 366.

228

Хализев В.Е. Драма как род литературы. М.: МГУ, 2986. С. 175–185.

229

См.: Тамарченко Н.Д. Русский классический роман XIX века.

230

См.: Бройтман С.Н. Историческая поэтика. М.: РГГУ, 2001.

231

Тамарченко Н.Д. Принцип кумуляции в истории сюжета // Целостность литературного произведения как проблема исторической поэтики. Кемерово, 1986. С. 53.

232

Пропп В.Я. Фольклор и действительность. М., 1976. С. 243. В данном случае Пропп говорит о «веселой катастрофе» кумулятивной сказки, но в литературных произведениях такая катастрофа может оказываться и поистине гибельной.

233

Тамарченко Н.Д. Структура произведения // Теория литературы в 2 т. / под ред. Н.Д. Тамарченко. Т.1. М., 2004. С. 204.

234

См.: Гринцер П.А. Древнеиндийский эпос: Генезис и типология. М., 1974. С. 246–279.

235

См.: Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. М., 1997. С. 225–229

236

См.: Тэрнер В. Символ и ритуал. М., 1983.

237

Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. М.: Языки русской культуры, 1999. С. 218.

238

Элиаде М. Аспекты мифа. М., 1995. С. 192–193

239

Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986. С. 353.

240

Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. С. 220

241

Фрэзер Дж. Золота ветвь. М., 1980. С. 180.

242

Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. С. 221.

243

Элиаде М. Аспекты мифа. С. 199.

244

См.: Тюпа В.И. Парадигмальный археосюжет в текстах Пушкина // Ars interpretandi. Новосибирск, 1997.

245

Мейлах Б.М. Талант писателя и процессы творчества. Л., 1969. С.441.

246

Baroni R. Reticence de l’intrigue. Р. 212.

247

Ibid.: 211.

248

Аристотель. Риторика. Поэтика. М., 2007. С. 176

249

См.: Жиличева ГА. Тайники, завесы, покровы, откровения // Поэтика «Доктора Живаго» в нарратологическом прочтении. Коллективная монография / под ред. В.И. Тюпы. М.: Intrada, 2014. С. 211–230.

250

Смирнов И.П. Роман тайн «Доктор Живаго». М., 1996. С. 38.

251

Там же. С. 61.

252

Здесь и далее римская цифра обозначает часть романа, арабская – главу этой части.

253

Переписка Бориса Пастернака. М., 1990. С. 250.

254

Горелик Л.Л. «Миф о творчестве» в прозе и стихах Бориса Пастернака. М., 2011. С. 309–310.

255

Гаспаров Б.М. Литературные лейтмотивы. М., 1994. С. 267.

256

Фарино Е. Как сфинкс обернулся кузнечиком: разбор цикла “Тема с вариациями” Пастернака // Studia Russica XIX. Budapest, 2001. С. 314.

257

Baroni R. Les rouages de l’intrigue. Les outils de la narratologie postclassique pour l’analyse des textes litteraires. Geneve, Slatkine Erudition, 2017. P. 21.

258

См.: Бочаров С.Г. Генетическая память литературы. M.: РГГУ, 2012.

259

См.: Genette G. Palimpsestes. La litterature au second degree. Paris, 1982.

260

Шатин Ю.В. Минея и палимпсест // Ars interpretandi. Новосибирск, 1997. С. 222.

261

См.: Кемпер Д. Гёте и проблема индивидуальности в культуре эпохи модерна. М.: Языки славянской культуры, 2009.

262

Шатин Ю.В. «Капитанская дочка» А.С. Пушкина в русской исторической беллетристике первой половины XIX века. Новосибирск, 1987. С. 55.

263

Там же. С. 5.

264

См.: Doring-Smirnov J.R. Пастернак и немецкий романтизм («Доктор Живаго» и «Разбойники») // Studia russica Budapestinensiai: Пушкин и Пастернак. Budapest, 1991.

265

См., например: Фатеева Н.А. Поэт и проза. Книга о Пастернаке. М., 2003. С. 75–76.

266

Поливанов К.М. Пастернак и современники. М., 2006. С. 256.

267

Гриффитс Ф.Т., Рабинович С.Дж. Третий Рим. СПб., 2005. С. 287.

268

Там же. С. 283.

269

Там же. С. 280.

270

Гаспаров Б.М. Литературные лейтмотивы. С. 267.

271

См.: Соколов Б.М. Большой стих о Егории Храбром / Подготовка текста, вступительная статья, комментарии ВА. Бахтиной. М., 1995.

272

Пропп В.Я. Змееборство Георгия в свете фольклора // Фольклор и этнография Русского Севера. Л., 1973. С. 101.

273

См.: Лазарев В.Н. Новый памятник станковой живописи XII в. и образ Георгия-воина в византийском и древнерусском искусстве // Византийский временник. Т. VI. М., 1953.

274

В связи с этой былиной Вс. Ф. Миллер писал, что «змееборство может быть эпическою оболочкой, под которой скрывается какой-нибудь исторический факт, поблекший в народной памяти» (Миллер Вс. Ф. Экскурсы в область русского народного эпоса. М., 1892. С. 36). Точнее было бы сказать, что исследуемая Миллером историческая песня наложилась позднейшим слоем на более прочную мифо-эпическую основу.

275

Аверинцев С.С. Георгий // Мифы народов мира. Энциклопедия: в 2 т. Т. 1. М., 1991. С. 274.

276

Соколов Б.М. Большой стих о Егории Храбром. С. 20.

277

Напомню, что вместо однозначного торжества героя «сказки» стихотворение заканчивается обморочным состоянием: То возврат здоровья, / То недвижность жил […] Силятся очнуться / И впадают в сон. Эта неожиданная концовка явственно восходит к «Чуду со змием», которое завершалось чередующимися «обмираниями» и воскресаниями угодника (См.: Веселовский А.Н. Избранное: традиционная духовная культура. М., 2009. С. 248 и др.).

278

См.: Соколов Б.М. Большой стих о Егории Храбром. С. 141. В дальнейшем при цитировании духовных стихов страницы этого издания указываются в скобках.

279

Соколов Б.М. Большой стих о Егории Храбром. С. 76.

280

Ср. в былине: вопреки предсказанию своего мучителя «Повидив Егорий свету белага, / Свету белага, солнца краснага» (131).

281

См.: Ромодановская Е.К. Повести о гордом царе в рукописной традиции XVII–XIX вв. Новосибирск, 1985.

282

Народные русские легенды А.Н. Афанасьева. Новосибирск, 1990. С. 72.

283

Аверинцев С.С. Георгий // Мифы народов мира. Энциклопедия: в 2 т. Т. 1. C. 274.

284

О волчьей теме в романе как теме «озверения людей в периоды социальной нестабильности» см.: Суханова И.А. Структура текста романа Б.Л. Пастернака «Доктор Живаго». Ярославль, 2005.

285

О шифровальной роли звукописи у Пастернака см.: Фатеева Н.А. Поэт и проза. Книга о Пастернаке.

286

Prince G. A Dictionary of Narratology. Lincoln & London: Nebraska University Press, 1987. Р. 64.

287

См.: Roussin Ph. Genealogies de la narratologie, dualisme des theories du recit // Narratologies contemporaines. Paris, 2010. P. 67–68.

288

См.: Тюпа В.И. Дискурсные формации: Очерки по компаративной риторике. М.: Языки славянской культуры, 2010.

289

Tjupa V. Narrative Strategies // Handbook of Narratology. 2nd edit. Vol. 2 Berlin/ Boston: Walter de Gruyter, 2014. P. 564–574.

290

ФукоМ. Археология знания. Киев, 1996. С. 74.

291

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. С. 263.

292

Там же. С. 256–257.

293

Лотман Ю.М. Структура художественного текста. С. 283.

294

См.: Perelman Ch., Olbrechts-Tyteca L. Traite de l’argumentation. La nouvelle rhetorique. Paris, 1958.

295

ФукоМ. Археология знания. С. 92.

296

Рикёр П. Я-сам как другой. С. 144.

297

Booth W. The Company We Keep: An Ethics of Fiction. Los Angeles; London; Berkeley: University of California Press, 1988. P. 8.

298

См.: StockwellP. The positioned reader // Language and Literature, #22(3), 2013. Р. 263–277; Altes L. Ethos and Narrative Interpretation: The Negotiation of Values in Fiction. University of Nebraska Press, 2014.

299

Дюбуа Ж. и др. Общая риторика. М., 1986. С. 264.

300

Baroni, R., Les rouages de l’intrigue. Les outils de la narratologie postclassique pour l’analyse des textes litteraires, Geneve, 2017. P. 20.

301

Дюбуа Ж. и др. Общая риторика. С. 275.

302

Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. С.220

303

Смирнов И.П. Олитературенное время. СПб., 2008. С. 78.

304

Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. С. 211.

305

Там же. С. 227.

306

Там же. С. 220.

307

Там же. С. 228.

308

Там же. С. 228.

309

ЭлиадеМ. Миф о вечном возвращении. С. 133.

310

Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. С. 226.

311

Элиаде М. Миф о вечном возвращении. С. 132.

312

Стеблин-Каменский М.И. Миф. Л., 1976. С. 52.

313

Пропп В.Я. Русская сказка. С. 52.

314

Там же. С. 103.

315

См.: Смирнов И.П. Олитературенное время. С. 66–71.

316

Там же. С. 67.

317

ЛиповецкийМ.Н. Поэтика литературной сказки. Свердловск, 1992. С. 38.

318

Зарубежные исследования по семиотике фольклора. М., 1985. С. 106.

319

Гегель Г.В.Ф. Эстетика. Т. 3. М., 1971. С. 593.

320

Гуревич А.Я. О природе героического в поэзии германских народов // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1978, № 2. С. 145.

321

Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. С. 262–263.

322

Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. С. 477.

323

Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. С. 265

324

Смирнов И.П. Олитературенное время. C. 66.

325

Пропп В.Я. Русская сказка. С. 29, 40.

326

Липовецкий М.Н. Поэтика литературной сказки. C. 37.

327

Там же. С. 36.

328

Липовецкий М.Н. Поэтика литературной сказки. C. 154.

329

Пришвин о Розанове // Контекст-1990. М., 1990. С. 210.

330

Ромодановская Е.К. Русская литература на пороге нового времени. Новосибирск, 1994. С. 98–99.

331

Там же. С. 100–101.

332

Левин Ю.И. Структура евангельской притчи // Ю.И. Левин. Избранные труды. Поэтика. Семиотика. М., 1998.

333

См.: Ромодановская Е.К. Повести о гордом царе в рукописной традиции XVII–XIX веков. Новосибирск, 1985.

334

Ср.: Фараон «надевает на палец Иосифа перстень со своего пальца (овеществление магии власти)» (Аверинцев С.С. Иосиф Прекрасный // Мифы народов мира: Энциклопедия. Т.1. С. 556).

335

Глинка Ф.Н. Опыты аллегорий, или иносказательных описаний, в стихах и в прозе. М., 2009. С. 12.

336

Аверинцев С.С. Притча // Литературный энциклопедический словарь. М., 1987. С. 305.

337

Тамарченко Н.Д. Русская повесть Серебряного века. С. 19.

338

Аристотель. Риторика // Античные риторики. М.: МГУ, 1978. С. 111.

339

Как говорит у Достоевского старец Зосима: «Закон Христов – это сознание своей совести» (а не сознание долга перед «законом»).

340

См.: Тюпа В.И. Дискурс / Жанр. С. 149–167.

341

Бахтин М. М. Формы времени и хронотопа в романе // М.М. Бахтин. Вопросы литературы и эстетики. М.: Художественная литература, 1975. С. 247, 242, 241 (курсив Бахтина)

342

Там же. С. 251.

343

Аверинцев С. С. Плутарх и античная биография. М.: Наука, 1973. С. 163.

344

Курганов Е. Анекдот как жанр. СПб., 1997. С. 25

345

Там же.

346

Аверинцев С.С. Византийская литература // История всемирной литературы: В 9 т. Т. 2. М., 1984. С. 345.

347

Там же.

348

См.: Cuddon J.A. The Penguin Dictionary of Literary Terms and Literary Theory. L., 1999. P. 39.

349

Кошанский Н. Частная реторика. СПб., 1932. С. 59, 65.

350

Е.Я. и А.Д. Шмелевы относят появление в русской культуре данного речевого жанра «фамильярного общения» к 20–30 гг. ХХ века и достаточно точно определиют его как «короткий устный смешной рассказ о вымышленном событии с неожиданной остроумной концовкой, в котором действуют постоянные персонажи (в том числе литературные – В.Т.), известные всем носителям русского языка» (Шмелева Е.Я., Шмелев А.Д. Русский анекдот. С. 20. Курсив мой – В.Т.).

351

Курганов Е. Анекдот как жанр. С. 39.

352

Петровский М. Анекдот // Литературная энциклопедия. Словарь литературных терминов: В 2 томах. Т. 1. М.; Л., 1925. Стлб. 52.

353

Здесь перефразирована бахтинская характеристика романного образа, исторические корни которого обнаруживаются, в частности, в анекдотическом пласте культуры.

354

Курганов Е. Анекдот как жанр. С. 8.

355

Там же. С. 10.

356

Там же. С. 25.

357

Позднейшие анекдоты о «типичных представителях» некоторых национальностей принадлежат к явлениям постлитературного фольклора. Однако и здесь жанровая форма героя – индивидуальность, только не личная, а национальная.

358

Делёз Ж. Логика смысла. М.; Екатеринбург, 1998. С. 81.

359

Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., 1989. С. 373.

360

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление // Собр. соч. в 6 т. Т. 1. М., 1999. С. 251.

361

Аверинцев С.С. Плутарх и античная биография. М., 1973. С. 161. В дальнейшем страницы этого издания указываются в нашем тексте в круглых скобках.

362

См.: БахтинМ.М. Вопросы литературы и эстетики. С. 282–289.

363

Там же. С. 281.

364

Там же. С. 286.

365

Категория, разработанная Н.Д. Тамарченко для характеристики инвариантной основы романного жанра (См.: Тамарченко Н.Д. Русский классический роман XIX века).

366

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. С. 203.

367

Там же.

368

Мандельштам О.Э. Слово и культура. М., 1987. С. 72.

369

Мандельштам О.Э. Слово и культура. М., 1987. С. 72. Далее страницы этого издания указываются в круглых скобках.

370

Пригожин И., Стенгере И. Время, хаос, квант. М., 1999. С. 262.

371

Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. С. 291.

372

Тамарченко Н. Д. Русский классический роман XIX века. С. 37.

373

Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. С. 478.

374

Рикёр П. Конфликт интерпретаций. М., 1995. С. 403.

375

См.: Тюпа В. И. Солярные повторы в романе Гончарова «Обломов» // Критика и семиотика. Вып. 14. Новосибирск-Москва, 2010. С. 113–117.

376

См.: Дарвин М. Н., Тюпа В. И. Циклизация в творчестве Пушкина. Гл. 6. Новосибирск: Наука, 2001. С. 151–224.

377

См.: Жиличева Г.А. Нарративные стратегии в жанровой структуре романа. С. 195–281; Поэтика «Доктора Живаго» в нарратологическом прочтении. С. 76–104.

378

Ср.: Цветаева М.И. «Искусство при свете совести».

379

См.: Жиличева Г.А. Нарративные стратегии в жанровой структуре романа. С. 112–121.

380

Термин «рассказ» появляется в рецензии К. Полевого «Черная немочь, повесть М. Погодина» (Московский телеграф, 1829, ч. 28, № 15), впервые выстроившего расхожую парадигму количественных жанровых различий литературной прозы (роман – повесть – рассказ), впоследствии закрепившуюся благодаря статье В.Г. Белинского «Взгляд на русскую литературу 1847 года».

381

См.: ЛоксК. Рассказ // Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: в 2 т. Т.1. М.; Л., 1925.

382

Ср. авторскую рефлексию А.П. Чехова: «Делая рассказ, хлопочешь прежде всего о рамках: из массы героев и полугероев берешь только одно лицо […] кладешь это лицо на фон и рисуешь только его, его и подчеркиваешь, а остальных разбрасываешь по фону, как мелкую монету, и получается нечто вроде небесного свода: одна большая луна и вокруг нее масса очень маленьких звезд» (письмо А. С. Суворину от 27.10.1888).

383

Скобелев В.П. Поэтика рассказа. Воронеж, 1982. С. 59.

384

Тамарченко Н.Д. Русская повесть Серебряного века. С. 40.

385

Хализев В.Е., Шешунова С.В. Цикл А.С. Пушкина «Повести Белкина». М., 1989. С. 42–43.

386

См.: Дарвин М.Н., Тюпа В.И. Циклизация в творчестве Пушкина. Новосибирск, 2001.

387

Лужановский А.В. Выделение жанра рассказа в русской литературе. Вильнюс, 1988. C. 124, 111.

388

Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. Х. СПб., 1914. С. 420.

389

Моэм У.С. Искусство рассказа / пер. И. Бернштейн // У.С.Моэм. Искусство слова. О себе и других. М., 1989. С. 247.

390

Тихомиров С.В. Чаепитие в усадьбе. О рассказе А. Чехова «Крыжовник» // Детская литература, № 12. М., 1986. С. 57.

391

Лакшин В.Я. О «символе веры» Чехова // Чеховиана. М., 1990. С. 11.

392

Степанов А.Д. Проблемы коммуникации у Чехова. М., 2005. С. 365.

393

Линков В.Я. Художественный мир прозы А.П. Чехова. М., 1982. С. 34

394

Страда В. Антон Чехов // История русской литературы. ХХ столетие. Серебряный век. М., 1995. С. 49.

395

Там же. С. 62.

396

Чехов А.П. ПСС и П: В 30 т. М.: Наука, 1974–1983. Соч. Т. 11. С. 16.

397

См.: Поэтика «Доктора Живаго» в нарратологическом прочтении.

398

См.: Жиличева Г.А. Тайники, завесы, покровы, откровения // Поэтика «Доктора Живаго» в нарратологическом прочтении. С. 211–230.

Content

Валерий Тюпа
Горизонты исторической нарратологии

Введение

Событийный опыт

Наррация

Нарративный дискурс

Логос вербализации

Синкретизм новостной нарративности

Нарративные идентичности: нарраторы

Нарративные идентичности: персонажи

Интрига

Нарративный палимпсест

Нарративные стратегии

Прецедентная стратегия

Регулятивная стратегия

Стратегия евангельского повествования

Авантюрная стратегия

Стратегии жизнеописания

Построманная гибридная стратегия

Заключение

Литература

Примечания