Ремида и Исаак Радовские

У самого синего моря

1

Вот уже третью неделю живем мы с Мишкой в небольшом доме у самого моря.

Лена пишет нам большие тревожные письма. Она жалуется, что экспедиция затянулась и ей еще не скоро удастся приехать к нам.

В каждом письме вереница вопросов:

«Как мы тут? Что делаем? Что едим? Кто нам готовит? Не много ли купаемся?»

И вообще, если перечислить все, что ее так тревожит и беспокоит, то на это не хватит никакого времени.

А беспокоиться о нас вовсе не стоит.

Живем мы тут хорошо. Едим яблоки, груши, сливы. Обед нам готовит наша хозяйка Полина, у которой мы сняли небольшую комнату.

А вот что мы делаем? Ну, на этот вопрос так сразу не ответишь.

2

Утром приходим мы с Мишкой в парк — туда, где среди акаций прямо на песке стоит самый настоящий корабль. Правда, сделан он из фанеры, и я сгибаюсь почти вдвое, чтобы войти в каюту, но это не имеет никакого значения для Мишки и других мальчишек и девчонок, с утра до позднего вечера копошащихся на фанерном корабле.

Обычно я ухожу в тень акаций и читаю книгу или газету, но чаще только делаю вид, что читаю. Разве можно спокойно читать, когда перед глазами открывается совсем другая — веселая, забавная, а иногда и грустная книга?

Ее герои — маленькая остроносая рыжая Томка, почти с головы до ног забрызганная веснушками, дочка нашей хозяйки толстая Рита, молчаливый Павлик и мой сын Мишка — в белой бескозырке с настоящей черной лентой, на которой золотыми буквами написано «Герой».

Удивительно — до чего Мишка любит слушать солдатские песни! А как хорошо поет их и как здорово марширует под музыку!

Вот и недавно — шли мы утром в парк. Вдруг Мишка насторожился: впереди послышалась песня. Это из-за перекрестка строем выходили моряки.

Мишка умоляюще посмотрел на меня. Я улыбнулся и кивнул: «Можно».

Со всех ног припустил он за моряками. Догнал их, пристроился рядом — и поет, марширует!

Прохожие улыбаются, моряки тоже. А Мишка не улыбается. Он ничего не замечает вокруг. Он слышит только песню да изо всех сил старается идти в ногу.

Я иду следом и смотрю на Мишку. За две недели, что мы провели здесь, он успел сильно загореть. Правда, незаметно, чтобы он хоть сколько-нибудь поправился, но зато окреп. А не поправился потому, что много бегает. Вот и сандалии почти вконец истрепал. Ну, да невелика беда — купим новые.

Моряки завернули за угол, и Мишка бежит обратно — мне навстречу.

— Они ушли в большой серый дом! — сообщает он и тянет меня за рукав. — Пойдем и мы с тобой тоже.

— А часового у двери видел?

— Видел… — вздыхает Мишка и послушно идет со мной к парку.

Корабля еще не видно за акациями, но мы уже слышим детские голоса. Громче всех один — тоненький-тоненький. Он звенит почти все время на одной ноте.

Я знаю, что это кричит рыжая Томка. Опять не ладит со своими друзьями…

Ага! Так и есть!

Вся команда набросилась на Томку и старается столкнуть ее с палубы. Томка отчаянно сопротивляется, но ее уже подтащили к самому краю.

— Может, заступимся за Томку?

Мишка с сомнением качает головой:

— А может, она сама виновата, и так ей и надо?

— Может быть, — соглашаюсь я. — Уж если даже Павлик так раскипятился, значит случилось что-то серьезное.

Тут Павлик сильно толкнул Томку. Я не выдержал:

— Смирно!

Экипаж корабля на минуту затих, и на меня с любопытством уставилось несколько пар глаз.

Самые сердитые, пронзительно-зеленые — Томкины. Они окружены светлыми ресницами и напоминают два крыжовника с белыми ободками. Томка проворно карабкается на палубу и начинает жаловаться на всех сразу:

— Они все бессовестные! Они хотели меня выбросить за борт, а там совсем крапива! Их самих туда выбросить надо.

— А ну, капитаны, отвечайте, — говорю я строго. — Где это видано, чтобы моряки людей за борт выбрасывали, да еще в крапиву? Разве это честно?

— А это честно, если она сказала, что мы не советские? — дрожащим от обиды голосом ответил Павлик.

— Вот как?

— Потому что они жадные! — выпалила Томка. — Сливы пожалели!

— А почему ты все сливы матрешкам своим раздала? — подбоченилась толстая Рита. — И потом сама эти сливы съела? Надо было всем поровну, вот!

— Они все врут, — крикнула Томка. Она топнула ногой и потребовала объяснений.

— Кто сказал, чтоб на корабле у пассажиров были дети?

— Ну, я сказал… — нехотя ответил Павлик.

— Кто велел покормить детей сливами?

— Ну, я велела… — сказала Рита.

— И что? За это меня в крапиву, да? Сами все придумали, а я виновата? — Томка торжествующе смотрит на Риту и Павлика.

— Хитрая какая! — не сдается Рита. — У меня одна кукла, у Павлика оловянный солдатик. А она как начала доставать из своей матрешки маленьких матрешек! Как начала!..

Мне все ясно, я не хочу никого больше слушать. Конечно, Томку надо бы прогнать с корабля. Но ведь она уже получила по заслугам.

— Все! — твердо говорю я. — Начинаем новую игру. Теперь это не просто корабль, а корабль космический. Межпланетная ракета. Понятно?

Не успел я договорить, а Томка уже тут как тут.

— Чур, я капитаном! — кричит.

— Нет уж и нет уж! — возмутилась Рита и с досады топнула ногой.

Ох, и неуклюжая эта Рита. Она задела Томкину матрешку, та упала и покатилась по деревянной палубе. Из большой синей матрешки посыпались маленькие — желтые, красные, зеленые.

— Ты почему бросаешь моих детей? — рассердилась Томка.

Она принялась подбирать матрешек и тут заметила в моей сумке абрикосы.

— Ладно уж… — присмирела Томка. — Пусть Мишка будет капитаном. Только я, чур, поваром буду!

Мишка с удовольствием согласился и сразу же стал распределять обязанности.

— Ты, Павлик, будешь наблюдателем, ты, Рита, — радисткой. А Томка — поваром.

— Раз ты капитан, — строго сказала Томка, — то иди и доставай нам продукты. Мы ведь летим далеко.

Мишка и сам чувствует, какая на нем теперь ответственность за подготовку к полету. Он вопросительно смотрит на меня блестящими глазами.

Я высыпаю абрикбсы в бескозырку.

Томка успокоилась — запасы продовольствия есть. Но это еще не все.

У Павлика тоже свои заботы.

— Мне нужен телескоп, — говорит он капитану. — Как же я без телескопа наблюдать буду?

— Сделай телескоп!

— Из чего? — Павлик растерянно хлопает белыми ресницами.

— Эх ты! Соображать надо.

Мишка снова подбегает ко мне и выпрашивает газету. Он сворачивает ее трубкой и протягивает Павлику:

— Вот тебе телескоп!

— Только наблюдай получше, — советует Рита. — Чтобы мы не налетели на какую-нибудь звезду.

Мишка взбегает на капитанский мостик.

— Приготовиться к отправлению! — командует он. — Ракета летит на Венеру. Первая остановка на Луне.

Рита берет у Павлика телескоп и кричит в него, как в рупор: «До отправления ракеты осталось пять минут! Граждане провожающие, не забудьте отдать билеты отъезжающим!»

Рита переводит дух и делает последнее объявление:

— Провожающих просим выйти из ракеты.

Я улыбаюсь Рите, машу экипажу рукой и отхожу от космического корабля подальше — на свою скамейку под акациями.

— Совсем, как в поезде, — морщится Мишка, отнимает рупор, кричит: — Объявляется минутная готовность! Наблюдатель — готов?

— Готов! — отвечает Павлик.

— Радист — готов?

— Готов!

— Повар — готов!

— Готов!

— До старта осталось десять секунд. Девять, восемь… пять… одна… Старт!

Рита надула толстые щеки и загудела:

— У-у-у…

— У-у-у… — подхватили Мишка, Павлик и Томка.

Сначала пронзительный голос Томки звенел громче всех.

Потом он стих: Томка стала варить обед. В крапиву полетели розовые абрикосовые косточки.

Матрешки послушно выстроились в ряд и безмятежно уставились на повара нарисованными глазами, похожими на черные запятые.

Работа на корабле кипит вовсю. Каждый занят своим делом.

— Внимание, внимание! — сообщает по радио Рита. — Ракета отлетела от Земли на сто тысяч километров. Все живы и здоровы. Пассажиры ведут себя хорошо.

— Луна! Я вижу Луну! — кричит Павлик, не отрываясь от своего телескопа.

— Приготовиться к спуску! — приказал капитан. — Сейчас будем приземляться!

— Не приземляться, а прилуняться, — поправила его Томка и торопливо доела последний абрикос.

Космический корабль снова загудел:

— У-у-у… — Он плавно опустился на поверхность Луны.

— Прилунились благополучно, — сказал Мишка и соскочил с корабля. За ним — весь экипаж.

— А когда же мы будем обедать? — спросила Рита. Все посмотрели на Томку. Томкины глаза беспокойно забегали.

— Есть будете на Венере, — сердито буркнула она. — Сейчас еще рано.

— Почему это на Венере? — продолжала настаивать Рита. — Надо сейчас.

— Посмотри на себя — ты и так вся какая толстая, — пристыдила ее Томка.

Рита обиделась:

— Ну и что же? Зато вы сами худые. Давайте обедать! Томка вдруг испуганно вытаращила глаза и закричала:

— На нас напали лунатики! Они украли все наши продукты! Спасайтесь!

И побежала прятаться в кусты.

Павлик спокойно посмотрел ей вслед и сказал:

— Это никакие не лунатики. Ты сама все съела. Я в телескоп видел.

— Ах так? Я съела, да? Я съела? — разозлилась Томка. — Я с вами не вожусь, понятно?

Но теперь уже никто не обратил на нее внимания. Мишка, Павлик и Рита поднялись по лесенке на корабль и полетели дальше — к Венере.

Томка обиделась. Она собрала своих матрешек и погрозила Павлику загорелым кулаком, испачканным травой:

— Ты у меня посмотришь в телескоп, — пообещала Томка. — Ты у меня посмотришь…

Часов десять утра. В парке еще прохладно. Сквозь яркую зелень акаций я вижу море. Совсем маленький синий кусочек. И все же я не могу оторвать глаз от густой синевы, от легкого марева, что курится над утренним морем, от еле заметного далекого паруса.

Все это так близко, так дорого мне. В этом приморском городке прошло мое детство, пролетела юность…

Между тем фанерный космический корабль успел уже благополучно вернуться на Землю, и экипаж занялся обычными земными делами. Рита ушла домой: Полина обещала взять ее в совхоз на виноградники. Павлик с тюбетейкой в руке гоняется за бабочками. Мы с Мишкой уходим на пляж — купаться.

У выхода из парка неожиданно встретился мне школьный товарищ Виктор Жигайло. На нем белый морской китель и капитанская фуражка с блестящим золотым якорем.

Давно я не видел Виктора, бросился к нему навстречу, и он тоже обрадовался. Стоим, трясем друг друга за руки, смеемся.

И пока мы разговаривали, пока то да се — удрал наш Мишка на самую середину дороги, где горит жаркий костер под большущим черным котлом. А в том котле асфальт варят.

Стоит Мишка, смотрит, как рабочие дорогу асфальтируют. А дорога дымится — уступает им, гладкой становится и черной.

Вспомнили мы, наконец, про Мишку, позвали его, а он не идет. Остановился возле кучи нерастопленного вара и все щупает блестящие черные куски.

— Ну ладно, — сказал Виктор, — ты тут оставайся, а мы с папой пойдем вон в тот летний павильон и будем там есть мороженое.

— Нет, нет! И я с вами! — закричал Мишка и вприпрыжку побежал за нами.

За столом Виктор заговорил о своем теплоходе. Он там помощник капитана.

— И я тоже на корабле работаю! — похвалился Мишка, уплетая мороженое, и начал рассказывать про свой фанерный корабль, а заодно и про Томку, которая все сама хочет быть капитаном.

— А разве же девчонки бывают капитанами?! — проворчал Мишка. Все было бы хорошо, но вот, когда съели мороженое и мы с Виктором встали из-за стола, Мишка вдруг заупрямился:

— Не пойду отсюда!

— Это еще почему? — удивился я.

— Я потом тебе скажу… — шепнул покрасневший Мишка.

Виктор улыбнулся, подозвал официантку.

— Принесите, пожалуйста, еще одну порцию мороженого вот этому капитану, — сказал он и надвинул Мишке бескозырку на самый нос.

Съел Мишка еще одну порцию и опять ни с места.

Тут уж я рассердился и потянул его за рукав. Но он вырвался и захныкал:.

— Не могу-у встать…

— Да что с тобой случилось? — забеспокоился я.

— Н-не знаю… — заревел Мишка. — Я к стулу почему-то прили-ип.

Поднимаю его, смотрю — и стул вместе с ним поднимается.

— Ну, и дела! — сказал озадаченный Виктор.

Стали мы вдвоем отрывать Мишку от стула.

Отлепили, а на Мишкиных штанах — черное липкое пятно.

— Ведь это он вару наложил в карманы, — догадался я, — Вот поросенок!..

— Да, не растерялся парень, — засмеялся Виктор и на прощанье крепко пожал Мишке руку. — Понял теперь, капитан, как корабли на мель садятся? То-то! Смотри, никогда не нагружай карманы варом. Обещаешь?

— Обещаю, — смущенно пробормотал Мишка.

— А на корабле настоящем побывать хочешь? — спросил Виктор.

— Хочу! — обрадовался Мишка и тут же стал уточнять: — А что, вы меня сейчас на свой теплоход возьмете?

— Сейчас-то нет, а вот через два дня приходите всей командой. Кто знает, вдруг ты понравишься нашему капитану, и он возьмет тебя юнгой…

Пока мы ели мороженое и купались, Томка устроила Павлику засаду.

3

Павлик сидел под развесистой акацией и следил за божьей коровкой. Его глаза стали большими и светлыми. Он улыбался. Красной летучей искрой божья коровка слетела на теплый шершавый ствол дерева.

На ее спине совсем, как на Томкиных матрешках, были нарисованы черные точки — глаза. Две прямых линии — нос и рот.

Павлик затаил дыхание. Он догадался: это совсем и не лицо. Это просто так, чтобы пострашнее было. Чтобы враги испугались и не съели. А рот у божьей коровки совсем маленький. И сама она очень полезная. Оберегает растения от вредителей.

Неподалеку от Павлика в кустах притаилась Томка. Она все придумывала, как бы отомстить ему.

Наконец она тихонько подошла к Павлику и сказала.

— А у меня желуди есть. Давай из них бусы сделаем? Павлик молча отмахнулся, как от надоедливой мухи. Глаза его сразу стали скучными. Он ждал, когда Томка уйдет.

Но Томка не уходила. Она вспомнила, что больше всего на свете Павлик любит возиться со всякими букашками. Вот хоть вчера, например. Был уже вечер. Павлика везде искали, а он заигрался у муравейника и уснул.

Томка высыпала желуди в траву и села рядом с Павликом. Он сердито отодвинулся.

— А хорошо бы… — Томка мечтательно подняла глаза, — хорошо бы такой зоопарк сделать из разных там жуков и муравьев.

Павлик слегка оживился и недоверчиво покосился на Томку. Она как ни в чем не бывало придвинулась к нему поближе и, ласково заглядывая в глаза, начала тараторить.

— Хочешь, ты будешь директором зоопарка? Хочешь? А клетки для зверей сделаем из спичечных коробок. Или можно в матрешек посадить жуков. Хочешь? А дождевые червяки — они же будут как змеи. Я такое место знаю — там дождевых червей много! Хочешь, покажу!

Блестящие Томкины глаза торчали почти возле самого носа Павлика. Он слушал ее, словно завороженный. Он боялся шевельнуться. Томка не вытерпела и потрясла его за плечо.

— Ну хочешь, что ли? Говори!

Павлик покраснел и молча кивнул.

— Тогда побежали — червей накопаем, — обрадовалась Томка. — Они в старом сарае.

Томка бежала впереди. Она то и дело оборачивалась и говорила Павлику:

— Там… этих червей… сколько хочешь… Я сама видела…

Остановились они возле заброшенного рыбацкого сарая на берегу моря.

Заглянула Томка в дверь и поморщилась. В сарае темно и сыро. С потолка свисает паутина.

Павлик нерешительно выглянул из-за Томкиного плеча.

— Вон в том углу копай… — прошептала Томка. — На тебе лопату. — Она протянула ржавую железку и опять ласково посмотрела на него. — Ну иди, иди, чего же ты?

— Темно… — поежился Павлик.

— Да ты не бойся! — горячо зашептала Томка. — Это ведь сначала только кажется, что темно. А потом ничего — привыкнешь. Меня когда бабка в чулан сажает, так мне вначале тоже темно и даже страшно. А потом хоть бы что! Зато червей там сколько!

Павлик нерешительно топчется на месте, а уж Томка прямо из себя выходит — все придумывает и придумывает:

— Мы сто зверей поймаем для нашего зоопарка. Мы даже тысячу поймаем! Ты будешь директор, а я кассир. И к нам будут ходить по билетам дети и даже взрослые!

Павлик вздохнул и вошел в сарай.

Ласковые Томкины глаза сразу стали злыми. Старая скрипучая дверь захлопнулась. Томка щелкнула засовом и захохотала:

— Вот тебе за абрикосы! Вот тебе твой зоопарк! Сиди тут со своими червями. Смотри на них в телескоп.

Она прижалась лицом к нагретым солнцем шершавым доскам, чтобы через щелку глянуть, как Павлик плачет. Но увидеть ей ничего не удалось.

— Другой раз будешь знать, как ябедничать! — крикнула на прощанье Томка и очень довольная собой побежала прочь от сарая.

Конечно, обо всем этом мы узнали позже. А сейчас Мишка обшарил весь двор, не нашел своих друзей и заскучал. Сел он у окна и стал рисовать.

Нарисовал сначала синее море, потом желтые лодки с белыми парусами.

В комнате вдруг стало темно. С гор поползли на море седые лохматые тучи. Во дворе заволновалась от ветра вишня, под окном заплясали ветви жасмина, переплетенные колючими гирляндами вьющихся роз.

Неожиданно выглянула из-за веток Томка. Она показала Мишке язык и крикнула:

— Твой лунатик в сарае сидит!

— Какой лунатик? — удивился Мишка.

— А такой! Который очень уж много в свою трубу видит!

— Что ли, Павлик? — все еще не понимал Мишка. — А чего он там делает?

— Червей копает.

— Сейчас ведь гром будет, — заволновался Мишка. — Пусть он лучше домой бежит!

— Сказал тоже! — усмехнулась Томка. — Убежит он, когда дверь заперта.

Тут налетел сильный ветер. Накрыл он Томку с головой ее голубым сарафаном, стукнул оконной рамой и тряхнул вишню.

— Шлеп, шлеп, — услышала Томка и побежала искать в траве крупные спелые ягоды.

Дерево все еще качалось от ветра, и на Томку падали тяжелые черные вишни.

Мишка мигом очутился во дворе.

— Говори, где Павлик?

— Я же сказала — в сарае, — невозмутимо ответила Томка, отправляя в рот вишни.

— Говори сейчас же, где заперла Павлика? — закричал Мишка и сжал кулаки. Ну, я кому сказал!?

Томка выплюнула косточки и нехотя проговорила:

— Ну, в сарае, на берегу моря. Помнишь, мы еще там худой чайник нашли.

В пыльную дорогу стукнули первые капли дождя. Томка завизжала и, как коза, прыгнула за калитку.

Дождь забарабанил в окно. Томка припустила домой. Не успел я опомниться, как Мишка тоже выскочил на улицу и помчался к морю.

— Бум-бу-ру-рум… — глухо заурчало где-то в горах. Это ворочались и задевали друг друга тяжелые лиловые тучи. Ползли они теперь со всех сторон и падали на землю густым дождем.

Вдруг ослепительно сверкнула молния, и тут же затрещало и загрохотало все вокруг.

Мишка испугался. Он присел и сжался в комочек. Гром ворчал теперь где-то над морем. Мишка покрутил мокрой головой и побежал еще быстрее.

Когда он прибежал к сараю, небо снова расколола молния.

— Трам-тара-рам-бум!

Тяжело дыша, дернул Мишка запертую дверь.

— Павлик!

Никто не ответил.

Налег Мишка на засов, но он был ржавым и не открывался.

Тогда Мишка прильнул к щели между досками и снова крикнул, чуть не плача:

— Па-влик!.. Не бойся, я тебя сейчас открою.

В сарае по-прежнему было тихо.

Мишка изо всех сил вцепился в засов, но пальцы его скользили по мокрому железу.

Тут к сараю подбежал я. Мишка не знал, что я бежал за ним следом. Он бросился мне навстречу и радостно крикнул:

— Ой, папка!

Прижал я к себе его мокрую растрепанную голову, а он сказал печально:

— Ты знаешь, папка… Мне тут засов такой крепкий… и дверь такая тяжелая… А Павлик молчит. Может, он и совсем уже умер?

— Ну, что ты! Он уж, наверное, убежал отсюда сто раз. Я распахнул дверь, и Мишка храбро двинулся за мной. Мы не угадали. Павлик не убежал и не умер. Он лежал на соломе и крепко спал. В кулаке его была зажата спичечная коробка.

Разбудили Павлика. Обрадовался он очень, улыбнулся и говорит:

— Смотрите, что я здесь нашел.

Осторожно раскрыл коробку, и нам показалось, будто он зажег фонарик. В коробке были два светлячка. Они сияли холодным, но необыкновенно нежным изумрудным светом.

Налюбовались мы светлячками вдоволь. А тут и дождь кончился, солнце выглянуло.

Пошли мы Павлика провожать. По дороге Мишка спросил его:

— Страшно было одному?

— Нет, — ответил Павлик. — Сначала немножко страшно было, а потом я поймал светлячка и все смотрел на него. А когда дождь пошел, я уснул.

Жил Павлик рядом с Томкой. Поэтому пришлось нам проходить мимо ее окон. Увидала нас Томка из окна и спряталась. Думала, мы жаловаться идем.

А возле калитки встретила нас мать Павлика. Она тоже была вся мокрая, потому что бегала под дождем, искала своего сына.

4

Утром пришли к нам Павлик и Томка. Они уже забыли вчерашнюю ссору и, как всегда, появились вместе. Рита принимала гостей на лавке под вишней.

К ним присоединился Мишка — и началась хлопотливая игра в дочки-матери.

Томка поджала тоненькие губы, подбоченилась и скомандовала неповоротливой Рите:

— Иди попроси у матери всяких продуктов. Будем обед варить.

Рита послушно отправилась к Полине, которая стирала белье.

Но Полина сердито отмахнулась от нее и еще усерднее склонилась над корытом.

Тогда Рита встала поудобнее и принялась молча ждать.

Полина несколько раз покосилась на нее сердитыми карими глазами и в конце концов не вытерпела.

Она вынула свои полные руки из корыта, смахнула с них белые хлопья мыльной пены и вытерла о серый фартук.

— Ну, что стоишь? Принеси из кладовой семечек. Да живее поворачивайся! Ползешь, как муха на меду.

Принесла Рита сумку с жареными семечками. Полина насыпала ей полную банку и проворчала:

— Больше не приставайте, а то, часом, всех выгоню! Дел у меня, видишь, сколько? — она махнула рукой на кучу грязного белья.

— Ладно… Мы больше приставать не будем, — пообещала Рита и не спеша направилась к лавке.

Некоторое время под вишней слышались обиженные голоса, сопение, возня — это Томка делила семечки.

Потом ребятишки о чем-то пошептались и, наконец, к удовольствию Полины, вовсе исчезли со двора.

Все стихло, но — увы! — ненадолго.

Вскоре калитка распахнулась, и в ее ярком солнечном квадрате мелькнула маленькая щуплая фигурка Томки.

Сарафан у нее испачкан мокрым песком, но в больших зеленых глазах сияет какая-то тайная радость. И вообще — вся она будто светится, даже веснушки — и те блестят, как новенькие копейки.

— Тетя Полина! — с явным удовольствием сообщила Томка. — А они вашу селедку в море выбрасывают!

— Это еще что? Какую селедку? — насторожилась Полина, почуяв недоброе.

— Ну вашу! Ту, что в коричневой стеклянной кадушечке была — и еще с крышкой.

Полина ахнула и кинулась в дом.

Через минуту она выскочила оттуда словно ошпаренная и, красная, растрепанная, ринулась вслед за Томкой на улицу.

Все это было так неожиданно, что я не утерпел и побежал тоже.

Когда мы подбежали к морю, преступники были еще там. Рита, Павлик и Мишка сидели на берегу и изо всех сил колотили голыми пятками по траве. Это они от удовольствия.

Очевидно, дело уже было сделано, потому что большие серебристые селедки качались на волнах.

Полина всплеснула толстыми руками, и как была — в халате и рваных тапках — полезла в воду.

— Ax вы, ироды! — крикнула она. — Пять килограммов селедки загубили! Это ж прямо наказание — что за дети! Я вот вылезу сейчас — все уши вам пообрываю, змееныши!

«Змеенышей» сразу будто ветром сдуло. На берегу осталась довольная, раскрасневшаяся Томка.

Она указывала в сторону кустов, за которыми скрылись ребятишки, и, захлебываясь, ябедничала:

— Я говорила им: мать ругаться будет — а они все равно кидают!..

— Да замолчи ты — сердито оборвала ее Полина. — Все вы хороши. Драть вас некому! Твоя небось работа!

— Что вы, тетя Полина, — обиделась Томка. — Это не я, это они!

Но Полина только досадливо отмахнулась.

— Бисово племя! — проворчала она и поплыла за селедками.

Я разделся и тоже поплыл. Но как я ни старался, мне удалось выловить только две селедки.

Когда я вылез на берег, Полина сидела на серой прибрежной гальке и сердито хмурилась. Возле нее валялись четыре селедки.

— Как вы только додумались до такого? — спросил я Мишку дома.

— Это Томка додумалась, — угрюмо ответил он. — Она все говорила: «Давайте выпустим, давайте выпустим, потому что селедка — она ведь тоже рыба!»

Мишка вздохнул и неуверенно добавил:

— А что, может, и правда — пусть себе поплавает?..

5

Вечером пошли мы с Мишей в парк. И Рита с нами. Полина ставила ее в угол, и теперь у Риты были красные, заплаканные глаза.

В парке возле фонтана встретились нам Павлик и Томка. Томка веселая, в новом вышитом платье. На кармане желтый цыпленок догоняет большую пеструю бабочку.

Рита потрогала вышивку коротким толстым пальцем, вздохнула и сказала:

— Я когда вырасту — обязательно себе такое вышью! Томка передернула худыми плечиками:

— У-у! Это еще когда будет! А я вот захочу, попрошу маму — она мне еще и не такое вышьет. Она все может — и цыплёнка, и слона, и зайца, и что хочешь!

Рита опять вздохнула и отошла в сторону.

Мне стало жалко Риту. И так ей, бедной, сегодня досталось за селедку.

— Ну, ладно, Рита, не горюй. Давай лучше мороженого купим, — сказал я и сунул руку в карман.

Но денег не оказалось. Зато в кармане лежал ключ от дома.

— Эх люди! Что я наделал! Деньги забыл, а ключ взял. Так ведь, пожалуй, и Полина ругаться будет. Вернется домой, а ключа нет под крыльцом.

— Ну, вот, папа, — сказал Миша, — придется тебе домой идти.

— Вы идите, а мы можно тут побудем? — попросила Рита.

— Да вы идите, идите! Я посмотрю за ними, — пообещала Томка.

— Ну, раз так, то я пошел! — Но все же приказал своей команде: — Смотрите, не шалите тут без меня. И чтобы никуда отсюда не убегали!

— Ты, папа, не беспокойся, — успокоил меня Мишка, — ведь мы уже большие!

Взял я дома денег, положил под крыльцо ключ и поспешил обратно в парк.

Когда я был у входа, парк уже светился множеством огней.

Еще издали увидел я мою команду. Ребятишки стояли там, где я их оставил, и смотрели на фонтан.

Каждую минуту он освещался разными огнями, и вода в нем становилась то синей, то красной, то зеленой, то желтой.

Но вот к фонтану подбежала Томка. Она взобралась на каменный барьер, зачерпнула полные ладошки красной воды и плеснула на остальных ребятишек. Они завизжали и наперегонки бросились к фонтану.

Залезли на барьер — и давай брызгаться разноцветной водой.

А Томка сразу же спрыгнула на землю, расправила свое платье и уселась на скамью.

Рита и Павлик обрызгали друг друга с ног до головы, а Мишка зачем-то начал раздеваться.

«Чего доброго — еще купаться вздумает», — с тревогой подумал я и прибавил шагу.

Томке, наверное, очень весело, потому что она хохочет вовсю и даже подпрыгивает и ерзает по скамье от удовольствия. Теперь мне уже слышно, как она кричит Павлику:

— Эх ты, сандалии-то новые измочил?! Ну попадет тебе от матери!

Но вот к фонтану подходит милиционер. Павлик, Рита и Мишка увидали его и бросились врассыпную.

А милиционер остановился возле Томки. Она мигом вскочила со скамьи и начала быстро говорить, будто горох сыпать:

— Это все они брызгались! А я ничего! Я сидела себе тут и смотрела на них. Видите, я совсем сухая и чистая, на мне новое вышитое платье.

Я подошел, посмотрел на Томку и невольно рассмеялся.

Вся она была перепачкана зеленой краской. Даже ее веснушчатый рыжий нос — и тот стал теперь зеленым от краски.

Милиционер улыбнулся и покачал головой.

— А я, девочка, имел в виду как раз тебя, — сказал он. — Ты, наверное, читать не умеешь, потому что здесь написано: «Осторожно, скамья окрашена». — Милиционер поправил белую дощечку с надписью так, чтобы ее лучше было видно, и продолжал: — А ты села да еще ерзаешь по всей скамье как угорелая. Всю краску своим платьем стерла.

Глянула Томка на испорченное платье — и горько заплакала.

Тут, боязливо посматривая на милиционера, подошел к нам Павлик.

— Ладно уж… ты не плачь, — стал он утешать Томку и попробовал соскоблить краску с платья щепкой. — Ты попроси маму — она тебе еще вышьет…

Томка пришла к нам на следующий день притихшая.

Теперь вместо нового платья на ней был старый сарафан с аккуратными заплатками в нескольких местах.

— Что, попало тебе вчера? — сочувственно спросила Рита.

— Прямо уж, попало! — фыркнула Томка. — Меня в чулан посадили, а там было варенье.

Сначала вся команда мирно сидела под вишней, и каждый занимался своим делом.

Томка и Рита лепили песочные пирожки, а Миша с Павликом строили железную дорогу.

Но вскоре Томка понемногу начала приходить в себя. Голос ее звучит уже громко и уверенно — это она опять распоряжается.

— Ну, что же ты? — наступает она на Мишку. — Сам похвалился про теплоход и что нас юнгами возьмут, а когда это будет? Ты, наверное, все навыдумывал и никакой у тебя не дядя-капитан!

— Ничего я не придумал! — обиделся Мишка. — Дядя Виктор сказал, через два дня — значит, через два дня. На всякое хотение надо иметь терпение. Понятно?

— Через два дня — это было позавчера, — уточнил Павлик.

— А сегодня — только до завтра осталось подождать.

— До завтра, до завтра… — проворчала Томка. — Много ты понимаешь! А ну-ка лезь на дерево — нарви нам вишен.

Но Павлик не послушался.

— Не полезу я, — сказал он. — Дерево-то не наше. Тетя Полина опять из-за тебя ругаться будет.

— Эх ты, — засмеялась Томка. — Она же ведь на работе!

— Все равно не полезу, сама лезь, если хочешь… — Он подумал немного и добавил: — Давайте я вам лучше сказку про царевну-лягушку расскажу.

Я рассеянно смотрел на ребятишек в распахнутое окно и думал о том, что от Лены вот уже три дня нет писем.

В комнату вбежал Мишка:

— Что, папка, ходил на почту?

— Нет, Мишук, пока еще не ходил.

— Ну, что же ты, папка… — укоризненно сказал Мишка и потянул меня за рукав. — Давай сходим поскорее. Наверное, там с самого утра лежит письмо от мамы.

— Тогда мой руки и собирайся, — предложил я. Он стрелой выскочил во двор и закричал ребятам: — Айда на почту! Кто с нами?

Я видел, как Томка что-то зашептала Павлику и Рите. Они посмотрели на нее и замялись.

— Нет… Мы тут поиграем, — неуверенно сказала Рита.

— Давай, Павлик, рассказывай дальше, — велела Томка.

Павлик продолжал прерванный рассказ:

— И вот позвал царь своих сыновей и говорит: «Завтра вы и ваши жены оденьтесь, как на Первое мая…»

— Ну и ладно! Сидите дома! — обиделся Миша и побежал снова в комнату искать сандалии.

Искал искал — не нашел и вдруг вспомнил:

— Папка, а я ведь вчера вечером босиком домой шел.

— А ведь и правда босиком!:

— Значит, я их у фонтана забыл… — решил Мишка и растерянно посмотрел на меня.

— Ну, что ж теперь поделаешь! На почту мимо магазина пойдем — купим новые, — пообещал я.

В магазин мы успели как раз перед закрытием.

И хотя времени было мало, сандалии мы купили хорошие — желтые, блестящие, скрипучие.

Зато на почте опять ждала нас неудача. Девушка из маленького стеклянного окошечка увидела нас и сразу же крикнула:

— А вам еще ничего нет!

Мы расстроились, а девушка весело подбодрила нас:

— Не вешайте носа! Вам пишут, и письма летят к вам сейчас на самолетах.

Мы вышли на улицу.

— Ну вот… совсем забыла нас наша Лена, — сказал я огорченно.

— Да… забыла… — вздохнул Мишка.

Я посмотрел на его печальные глаза и крепко взял за руку.

Обоим нам плохо и невесело. Но мы крепимся, и мы шагаем, двое мужчин, забытые Леной.

В моей руке совсем утонула маленькая теплая исцарапанная ладошка. Мы молчим, но мы знаем, что Лена все равно скоро напишет письмо или пришлет телеграмму и мы пойдем на вокзал встречать ее.

Но вдруг — что это? Почему по бульвару нам навстречу бежит Павлик? А вон за ним еле поспевает отставшая Рита!

Мы с Мишкой испугались.

— Ну, опять что-нибудь с Томкой случилось! — сказал я.

— А что же? Может, и с Томкой! Она ведь бедовая… — согласился Мишка.

Мы пошли быстрее.

Павлик увидел нас и еще издали замахал руками и закричал, чуть не плача:

— Скорее! Скорее! Томка повесилась!

В сердце у меня что-то оборвалось. Сломя голову бросился я вперед.

А тут еще на перекрестке вспыхнул красный свет — и дорогу нам перерезал поток автомашин. Одна, вторая, третья — целая лавина!

Я, Павлик и Мишка стоим по одну сторону, а Рита — по другую. Она плачет и кричит нам:

— Скорее! Скорее!

С ума сойти можно! Мы ждали целых две минуты, а показалось нам, будто пролетело две недели.

Наконец мигнул желтый свет, потом зеленый — и мы помчались дальше.

Вот осталось три дома, потом два. И вдруг я услышал, как ревет Томка.

На этот раз ее плач показался мне музыкой.

— Жива! Раз еще плачет — значит, жива!

Наконец вот она — наша калитка. Распахиваю ее и вижу: висит наша Томка на вишне. За сучок сарафаном зацепилась и болтается в двух метрах от земли. Не утерпела, видно, и слазила-таки на дерево за вишнями.

Подбежал я к Томке, снял ее с дерева.

А тут и Павлик с Мишей прибежали, а за ними Рита — усталая, запыхавшаяся.

— Вот вам, капитаны, ваша бедовая Томка, — сказал я и поставил ее на землю.

Томка успокоилась и сразу ясе заворчала:

— Все из-за этого противного сарафана. Говорила бабушке — дай розовое платье…

— Ты уж помалкивай, — сказал я Томке. — Радуйся, что крепким оказался сарафан-то. Если бы не он — шлепнулась бы на землю.

6

Наконец настал долгожданный день. Мишка надел новую синюю матроску.

Потом долго стоял перед зеркалом, примерял бескозырку и старался надеть ее, как моряки, — немного на лоб.

— Ну, как, папка, похож я на матроса?

— Похож, похож, — успокоил я его.

Рита, Павлик и Томка ждали нас во дворе под вишней. Сели мы все в автобус и поехали в порт. Ребятишки сразу же прилипли к автобусным окнам. В синем небе звенели птицы. Море стучалось в гранитные стены набережной.

На башне возле входа в морской вокзал мы увидели большие часы. Мишка посмотрел на них внимательно, пошептал что-то себе под нос и громко объявил:

— Восемь часов утра, вот.

У причала стоял белый теплоход. Он так сверкал на солнце, что на него больно было смотреть.

Виктор встретил нас возле трапа.

— Сначала я должен представиться девочкам, — улыбнулся он и взглянул на Риту.

Рита смутилась, но все же положила в большую загорелую руку Виктора свою маленькую пухлую ладошку.

— Ну, вот… а я ведь тоже девочка, — завертелась возле них Томка.

— А! Это и есть, наверное, бессменный капитан фанерного корабля! — засмеялся Виктор и посадил Томку себе на плечо.

Победоносно глядя сверху вниз, Томка поплыла над нами важная, сияющая.

На теплоходе все интересно, как в сказке. Чего только здесь нет.

Мы ходили в кино, перелистывали журналы в библиотеке. Купили цветных карандашей в промтоварном киоске, завтракали в ресторане и даже купались в бассейне.

Команда была в восторге. А Виктор показывал все новые чудеса.

В каюте Виктора мы увидели волшебную стрелку под стеклом. Она тревожно вздрагивала, но смотрела все время в одну сторону.

— Это компас! Он север показывает, — важно объяснил Мишка.

В машинном отделении Виктор подвел ребят к двигателю:

— Смотрите, капитаны, это и есть сердце нашего теплохода.

В иллюминаторах синело море. Солнце трогало огромные послушные машины. Готовые к далекому плаванию, они сдержанно вздрагивали, чутко прислушиваясь к гудкам и сигналам.

Незаметно пролетели три часа. И когда я сказал, что пора собираться домой, Мишка заволновался.

— А как же в матросы? — спросил он. — Дядя Виктор еще не показывал меня капитану…

Виктор сокрушенно покачал головой.

— Да, брат, о главном-то мы с тобой забыли… А сейчас капитану не до нас. К отплытию готовится.

Мишка помрачнел.

— Ну да ты не расстраивайся! — потрепал его Виктор по плечу. — Как-нибудь в другой раз. Лет через десять придешь. Тогда уж наверняка возьмут тебя матросом. До свиданья, дорогие гости. Мне пора заступать на вахту, а вам — на берег. Смотрите, не зевайте, а то увезем в Сочи.

Попрощался он со всеми за руку и поднялся на капитанский мостик.

Уходить с теплохода никому не хотелось.

Мишка совсем приуныл, а Томка решила хоть напоследок покомандовать.

— А ну-ка, подбери сейчас же, что бросил! — крикнула она проходившему мимо белобрысому мальчишке.

Мальчишка обернулся, погрозил Томке кулаком, но бумажку от конфеты все же поднял.

И тут неожиданно прогудел третий гудок. Это значит, что теплоход уже отправляется. Я-то думал, что у нас есть еще время, а мои часы, оказывается, отстали на десять минут!

Бросились мы скорее к трапу.

У выхода столпилось много народу. Мы с трудом протиснулись. Только успели сбежать по трапу — и его убрали.

Теплоход вздрогнул и стал медленно отчаливать от пристани.

Оглядел я свою команду и вдруг похолодел. Томка, Рита и Павлик здесь, а моего Мишки нет.

— Где же Мишка? — спросил я растерянно.

Мои капитаны оторвали взгляд от теплохода и испуганно посмотрели друг на друга.

— Он все время с нами был… — сказал Павлик.

— Ой, а вдруг он в воду упал или на пароходе остался? — ужаснулась Томка.

У меня и руки опустились. Вокруг нас уже собиралась толпа.

Какие-то сердобольные женщины взялись караулить Павлика, Риту и Томку, а я что есть духу помчался в спасательную команду.

Там меня успокоили.

— Не может быть, чтобы мальчик упал в море. Его бы заметили. Но вы не волнуйтесь! У нас и водолазы есть. Дно сейчас осмотрим, проверим…

Побежал я в детскую комнату милиции. Там уже знали о случившемся. Дежурный быстро записал Мишкины приметы. На теплоход послали радиограмму.

— Послушайте, идите-ка домой да отдохните, — сказал мне дежурный. — На вас лица нет, а мальчика мы отыщем!

Вернулись мы домой, присели на скамью под вишней. Рита, Павлик и Томка молчат. Они сидят здесь, рядом, а моего Мишки нет с нами… Где он? Что с ним случилось?

В синем небе по-прежнему звенят птицы, а у нас во дворе тихо, потому что некому теперь петь веселые песни…

Совсем грустно мне стало. Вскочил я со скамейки и принялся ходить по двору — от калитки к дому и обратно…

Томка и Павлик убежали на улицу. А Рита все ходит за мной и тихо спрашивает:

— Дядя Володя, может, я вишен вам нарву?

Но вот во двор влетели Павлик и Томка.

— Тетенька несет телеграмму! Она уже за углом, — радостно кричали они.

Я бросился на улицу. Девушка еще издали помахала мне синим листком телеграммы.

Черные буквы на узкой белой ленте прыгали и смеялись вместе со мной.

ПОЛНЫЙ ПОРЯДОК. МИШУТКА С НАМИ. ВЕРНЕМСЯ ПОСЛЕЗАВТРА. КРЕПКО ЦЕЛУЕМ. ВИКТОР. МИША.

Когда я снова увидел Мишку, мне показалось, будто мы были с ним в разлуке целую вечность.

Мишка первым делом открыл жестяную коробку и высыпал передо мной все свои сокровища.

— Вот посмотри, папка, вот удивись! — осторожно протянул он мне засушенную стрекозу.

Кроме стрекозы, в коробке лежали маленькие круглые камешки, собранные в Сочи, семена, добытые из кипарисовой шишки, белые лепестки магнолий, крошечная электрическая лампочка, подаренная Мишке радистом с теплохода, и много других ценных вещиц.

А Виктор тем временем рассказывал:

— Понимаешь? Прибегает ко мне радист. Сует твою телеграмму. Я сразу догадался, в чем дело, и говорю ему: «Ну, Паша, поднимай все вверх дном, а мальчишку найди!»

Он под козырек.

— Есть, говорит, перевернуть все вверх дном!

И начал «переворачивать».

Пять раз объявление давал — не видал ли кто мальчика в синей матроске и белой бескозырке с надписью «Герой».

Потом зашел в кубрик, показал телеграмму ребятам. Те стали искать. Все-все осмотрели — не нашли. И вдруг — здравствуйте, пожалуйста! Какой-то белобрысый мальчуган тащит твоего Мишку из библиотеки.

А он идти не хочет. Упирается, плачет!

— Ну, вот еще… — обиделся Мишка. — Я вовсе не плакал. Это я так просто, чтобы он меня отпустил.

Виктор взъерошил и без того растрепанные Мишкины волосы и продолжал:

— Оказывается, он под столом в библиотеке спрятался. Это чтобы матросом остаться, понимаешь?

Я засмеялся, схватил Мишку на руки и крепко прижал к себе.

Он исподлобья глянул на меня светло-карими глазами и сказал:

— Смотри, папка, ты мне еще стрекозу сломаешь!

7

Есть у нас с Мишкой одно любимое местечко, куда мы приходим только вдвоем.

Там, где кончается парк и начинается море, где крутой обрывистый берег обступают старые-престарые липы с корявыми потрескавшимися стволами, нашли мы однажды небольшую зеленую скамью.

Пожалуй, сразу и не скажешь, почему так полюбилась нам эта скамья.

Может быть, потому, что ее трудно заметить среди пышных кустов желтой акации, сирени и жасмина. А скорее всего потому, что стоит она у самого синего моря и отсюда открывается безбрежный простор.

Море совсем близко. Оно лежит внизу, под обрывом, и приветствует нас шумом прибоя.

Синими волнами подкатывается оно к нам поближе, с грохотом разбивает их о скалистый берег и обдает нас брызгами соленой воды.

Как-то раз под вечер, подошел ко мне Мишка и сказал:

— Пойдем, папка, посидим у самого синего моря?

— Ну что ж, пойдем, — согласился я.

Когда проходили мимо школы, Мишка остановился у витых железных ворот и вот уже в который раз удивленно спросил:

— А правда, папка, что вы с мамой учились в этой самой школе?

— Ну, конечно, правда.

Мишка долго стоял возле школы, заглядывал в сад, и я, ожидая, пока он насмотрится, присел на теплые серые камни школьной ограды.

Он тут же вскарабкался ко мне на колени, обнял за шею, заглянул в глаза и попросил:

— Расскажи что-нибудь про маму…

Я прижал его к себе:

— А ты что, соскучился?

— Ой, папка, соскучился…

— А что ж рассказывать… Она ведь все равно забыла нас и ничего не пишет, — сказал я.

— Напишет, папка! Обязательно напишет, — горячо заступился за Лену Мишка и, подумав немного, добавил: — А ты все равно расскажи, пусть даже и не напишет…

Я посмотрел на Мишку и улыбнулся: такие же как у Лены, карие глаза, смешной курносый нос, такие же русые растрепанные волосы. И как я люблю их обоих!

— Смотри, папка, — встрепенулся вдруг Мишка, — вон та тетенька идет, что на почте работает.

Девушка тоже заметила нас и приветливо махнула рукой.

— A-а… люди, ждущие письма от Лены, здравствуйте! Бегите на почту. Там кое-что есть для вас.

— Да неужели правда? — обрадовались мы и побежали на почту.

— Ну вот! Я же говорил, что мама нас помнит! — ликовал Мишка.

На почте были два письма и посылка. Письма от Лены и посылка — тоже.

Дома Мишка терпеливо ждал, пока я распечатывал и читал письма.

Одно было написано для меня, другое — для Мишки. Он долго разглядывал крупные печатные буквы и все просил, чтобы я читал ему снова и снова.

А писала Лена о том, что вернулась уже с экспедицией в Москву, но приехать к нам все равно не сможет, потому что работы у нее хватит на целый месяц.

В конце Мишкиного письма Лена приписала:

«Дорогие мои мальчишки, если бы вы приехали домой — это было бы чудесно! Я страшно соскучилась о вас».

Перечитали мы несколько раз эти строчки и решили «Надо ехать».

Отпуск мой кончается через неделю — и Лену мы здесь уже не дождемся.

А раз так, то завтра покупаем билеты, а послезавтра — прощай море!

Мишка спрятал свое письмо в жестяную коробку, где хранились его сокровища.

Оба конверта Мишка сначала надул, а потом звонко хлопнул ими. Раздались два громких выстрела — бах, бах!

После этого мы стали распечатывать посылку.

В ней были конфеты, печенье, пастила. А на самом дне — небольшой сверток с надписью: «Для Мишутки».

Развернули — а там новые желтые скрипучие сандалии.

— Вот это да! — обрадовался Мишка. — У меня теперь их двое будет!

Я засмеялся:

— Помнит и любит нас, оказывается, Лена. Писал я ей, что ты износил сандалии, а она тут же позаботилась — прислала.

Надел Мишка самые новые сандалии и говорит:

— А все-таки давай, папка, сходим к морю. А то мы шли, шли — да так и не дошли.

На юге темнеет неожиданно и быстро.

Мы еще только подходили к нашей любимой скамье, а уже на землю опустились сумерки.

И сразу все изменилось вокруг.

Кусты жасмина казались теперь гуще, а старые липы словно поднялись еще выше и еще теснее столпились у скамьи.

Море стихло, задумалось.

Сбежали мы с Мишкой по обрывистому склону, зачерпнули полные пригоршни душистой теплой воды и подбросили ее высоко вверх.

Разлетелись в разные стороны светящиеся брызги и рассыпались в сумерках таинственными зеленоватыми искрами.

Мишка радостно засмеялся и посмотрел в сторону моря.

Там, недалеко от берега, чернеет на фоне синего неба высокий гранитный утес. И на самой вершине его стоит памятник, над которым неугасимо горит яркое голубоватое пламя.

Мишка знает, что это огонь вечной славы. Знает, что он горит всегда — и ночью и днем.

— Папа, ты обещал мне рассказать про огонь…

Я задумался, вспоминая.

— Если хочешь, Мишук, я расскажу тебе обо всем сразу — и о маме, и о себе, и о том, почему горит огонь вечной славы.

— Хочу, папка, хочу! — обрадовался Мишка.

Поднялись мы к нашей скамье, Мишка опять взобрался ко мне на колени, и я начал рассказывать.

— Тебе вот скоро семь. А нам с Леной по двенадцать было, когда началась последняя война.

Я думал тогда, что война — это одни только геройские поступки. Всем нам, мальчишкам, очень тогда нравилось играть в казаки-разбойники и в войну. И мы не знали, что на самом деле она такая страшная.

Каждый день и каждую ночь фашистские самолеты прилетали бомбить наш город.

Мы сидели в подвалах и слушали, как свистят в воздухе тяжелые фугасные бомбы.

Сначала я совсем ничего не боялся и даже удирал из подвала, чтобы посмотреть, что делается наверху.

А фашистские бомбы изо дня в день разрушали наш город.

От больших домов оставались только разбитые кирпичные коробки. Они смотрели на прохожих страшными провалами окон и дверей.

Даже деревья — и те сгорели от зажигательных бомб. Наш дом сгорел тоже — и нам пришлось жить в подвале. А потом наступило самое худшее: фашисты стали подходить к городу.

Мужчины ушли в горы партизанить. А стариков, женщин и детей усадили в товарные вагоны, чтобы увезти подальше от фашистов — на восток.

Мы с Леной очутились в одном вагоне.

Поезд наш быстро мчался вперед, а в воздухе над нами то и дело кружились вражеские самолеты, вооруженные пулеметами и бомбами.

Но советские краснозвездные истребители отгоняли их прочь.

И вот на одной станции бомба все же попала в наш поезд.

Рядом с нами стоял еще один эшелон. Он вез на фронт снаряды.

Мне хорошо запомнился один веселый паренек-красноармеец. Он стоял с винтовкой на открытой платформе — охранял снаряды.

На соседней платформе тоже были красноармейцы. Там стояли две зенитки, накрытые брезентовыми чехлами.

Когда началась бомбежка, красноармейцы быстро сбросили чехлы с зениток и стали стрелять по фашистским самолетам.

Красноармеец, стоявший на посту, старался тоже попасть в самолет из винтовки.

Я видел, как один вражеский самолет выпустил длинный хвост густого черного дыма, потом вспыхнул весь и камнем грохнулся на землю.

Но вдруг зажигательная бомба угодила в вагон со снарядами. Вагон загорелся, и снаряды стали взрываться.

Тогда часовой крикнул нам, чтобы мы бежали скорее подальше от поезда, потому что сейчас взорвется весь эшелон. Сам он не уходил с поста и продолжал стрелять по самолетам.

Люди выскочили из вагонов и побежали в поле. Тяжелые спелые колосья ржи хлестали нас по лицу.

Мы бежали рядом — я и Лена. За нами бежали наши мамы.

А вокруг свистели и тюкались о землю пули.

Над нами коршунами вились самолеты с фашистскими знаками на крыльях и расстреливали из пулеметов бегущих людей.

Вдруг я увидал прямо над своей головой большой фашистский знак. Словно огромный черный паук, закрыл он собою почти все небо.

Я испугался и оглянулся на маму. В ту же секунду над нами раздался пронзительный свист.

Больше я ничего не помню, потому что упал и потерял сознание.

Когда я очнулся, возле меня сидела лишь испуганная, заплаканная Лена.

В том месте, по которому только что бежали наши мамы, зияла огромная черная яма.

Долго потом ползали мы с Леной по яме — искали. Лена плакала и все звала:

— Мамочка, мама, где же ты, моя мамочка?..

Я нашел кусочек пестрой косынки, которую носила ее мама. А от моей мамы не осталось даже этого…

Мишка всхлипнул и всем телом прижался ко мне.

— А дальше что? — прошептал он.

— А дальше… Мы и не заметили, как наступила ночь. Просидели всю ночь во ржи, а утром пошли на станцию. Пришли — а там ничего уже нет. Поезд наш и эшелон со снарядами сгорели… Людей погибло много.

— А тот красноармеец?..

— Погиб тоже… Ведь он стоял на посту и вместе с другими красноармейцами до конца защищал свой эшелон.

Мишка помолчал немного, задумчиво посмотрел на огонь вечной славы — и взволнованно потребовал:

— Ну рассказывай же, папка… Что было потом?

— Потом Советская Армия разгромила фашистов и прогнала их с нашей земли. И во многих городах загорелся огонь вечной славы. Смотрят на него люди и вспоминают тех, кто погиб смертью храбрых, защищая нашу Родину, нашу свободу, наших детей… И еще, Мишук, для того горит этот огонь, чтобы никогда больше не было на нашей земле никаких войн.

Всю дорогу домой Мишка молчал.

И только когда укладывался спать, подозвал меня, внимательно посмотрел в глаза и сказал серьезно:

— Знаешь что, папка? Давай лучше поедем к маме не послезавтра, а завтра.

Я и сам крепко соскучился о Лене и сразу согласился.

8

Поезд отправляется вечером, и с утра мы с Мишкой в последний раз пришли к морю.

Я сижу на большом камне-валуне, а Мишка бегает по берегу и собирается в дорогу. Он разыскивает ракушки, цветные камешки и складывает их в мою походную сумку.

Вокруг — тишина. У моих ног лениво вздыхают прозрачные теплые волны. Где-то вдали плещутся на легком ветерке алые флаги кораблей. Они как-то неожиданно — почти сказочно — то появляются, то исчезают за синей кромкой горизонта.

Я думаю о бедовой рыжей Томке с зелеными глазами, о спокойной неповоротливой Рите, о Павлике, о своем Мишке. Какими они вырастут? Все ли станут настоящими людьми?

Я до того задумался, что не заметил, как мой Мишук наполнил сумку всякой всячиной.

— Что же ты, дружок? Весь берег с собой забрать хочешь?

Мишка испуганно посмотрел на меня и удрученно спросил:

— А что, папка, высыпать будешь, да?

В глазах его было столько неподдельной тревоги и в то же время надежды, что я не решился его огорчить и сказал:

— Нет, Мишук, ты не беспокойся. Высыпать я ничего не буду.

Мишка очень обрадовался и — пока я не передумал — поспешил застегнуть на сумке ремешки.

Взвалил я ее себе на плечи, и, довольные друг другом, зашагали мы к дому.

Первым делом позвали Полину, Риту, Павлика и Томку — устроили прощальный банкет.

За столом было весело и шумно. Полина вскипятила чай, и мы пили его с печеньем, конфетами и пряниками, которые прислала нам Лена.

Потом стали мы с Мишкой укладывать чемодан. Кипарисовую шишку уложили, морские камешки, лепестки магнолии.

И хотя от засушенной стрекозы остались одни крылышки, Мишка все равно аккуратно спрятал их в жестяную коробку.

Но через минуту он вспомнил о чем-то, снова достал крылышки и протянул их Павлику.

— Вот, — сказал он. — Бери на память.

Павлик засветился в улыбке, покраснел и бережно взял из Мишкиных рук прозрачные легкие крылья.

Управились мы с чемоданом, а тут Полина вошла, поставила на стол корзинку с вишнями и говорит:

— Это вам на дорогу, чтобы не скучно было.

Она добродушно улыбнулась и добавила:

— Уж вы нас не забывайте. Приезжайте на будущее лето опять.

— Приезжайте, приезжайте! — подхватила Томка. — А то без вас очень скучно будет все-таки…

Озорные глаза ее стали вдруг грустными.

Рита отвернулась к окну и толстой ладошкой вытерла слезы. Когда она снова посмотрела на нас, у нее не только губы, но и лоб, и нос были выпачканы соком от вишен.

Мы с Мишкой крепко пожали всем руки, пообещали приехать будущим летом — и отправились на вокзал.

Впереди у нас радостная встреча с Леной, осень, золотой листопад. У меня работа в лаборатории, по которой я тоже успел истосковаться. А у Мишки новые заботы: он в этом году пойдет в школу.

Content

Ремида и Исаак Радовские
У самого синего моря

1

2

3

4

5

6

7

8