Екатерина Соловьева

Вечерняя звезда

– …выходит, что все меня считают таким уж чудовищем?

– Не надо преувеличивать. Не все… Не таким уж чудовищем…

к/ф «Служебный роман»

© Соловьева Е., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

Я проснулась оттого, что кто-то присел на край моей кровати. У него светились глаза. Жёлтым, как диоды с температурой накаливания от трёх до пяти тысяч кельвинов. Остальное растворилось во тьме. На мой крик соседи выразительно постучали по батарее.

В комнате, разумеется, никого не было.

Пошла на кухню, выпила воды. Керамическая плитка холодила босые ступни, возвращая в реальность. Но сон был неотличим от яви! Мне снилась спальня, уличные фонари пробивались сквозь занавеску, и кто-то сидел на кровати… Деликатно, на уголочке.

Конечно, он мне тоже снился, убеждала я себя. Легла, укуталась одеялом. Наволочка вкусно пахла морозцем.

Почему чистая наволочка всегда пахнет морозцем?

Додумать эту мысль я не успела: голову уже затопил сонный туман, прямоугольник окна смазался, веки сомкнулись, и… он появился снова. Только я собралась побить прошлый рекорд громкости, как незнакомец прижал к скрытому мраком рту мохнатый когтистый пальчик и грустно покачал головой.

Я с трудом разлепила губы и прохрипела:

– Вы кто? – почему-то решив обратиться к ночному кошмару на «вы».

– Мне запрещено называть своё имя, сударыня, это – часть моего проклятия, но вы вправе выбрать, какое нравится вам. И я приму его.

Я заметила печаль в огромных, чуть раскосых глазах. И услышала скорбный вздох.

У него был чарующий баритон такого редкого тембра, что захотелось спросить, не исполняет ли он партию Вольфрама фон Эшенбаха в «Тангейзере», а если исполняет, то, может быть, споёт мою любимую «Abendstern»[1].

– Вы позволите называть вас Вольфрамом?

– Вольфрамом? Хм… Никогда не слышал этого имени.

Его голос нужно было записывать, чтобы потом засыпать с диктофоном под подушкой.

– Но не вижу никаких препятствий, – поспешил заверить он. – Зовите, пожалуйста. Только не будете ли вы так добры объяснить, что оно значит?

– Чёрный волк. Цвета ворона, если быть точной.

Он вздохнул ещё более скорбно.

– Вам не нравится?

– Почему же, нравится. А вас как зовут?

Меня зовут Лиза. Всё моё детство прошло под непрерывное «Лиза-подлиза» и «Лиза-зализа». Согласитесь, это слабо вдохновляет. А я мечтала об имени Симона, как у моей любимой актрисы старого кино Симоны Синьоре. Знаю, есть актрисы красивее и талантливее, но сердцу не прикажешь. В нашей семье уже была одна Лиза – моя прабабка, Елизавета Сергеевна, женщина ничем не примечательная, кроме ужасного характера. Слава богу, он мне не передался. Злые люди – несчастные люди. А я очень-очень хотела стать счастливой. С детства. И даже, наверное, ещё раньше. К тому же Елизавета переводится как «Бог мой – клятва», а Симона – «услышанная Богом». Я не хочу никаких клятв, они опасны, за них спросят, и хочу быть услышанной.

А, возможно, прабабкин характер миновал меня потому, что в душе я всегда была Симоной. Я так ему и представилась, без лишних подробностей.

– Искренне рад знакомству! – Гость поднялся, и моя маленькая спальня ещё уменьшилась, а он оказался совсем рядом: массивный и… на четырёх лапах. Слегка склонённая крупная голова, без сомнения, была волчьей.

По спине пробежал холодок. Неудобно спрашивать едва знакомое чудовище о его видовой принадлежности, как и об упомянутом им проклятии. Вдруг он обидится. И я не стала. Но поинтересовалась целью его визита:

– Извините, пожалуйста, вы пришли специально ко мне или ошиблись адресом?

– Специально к вам, – ответил он, вновь становясь двуногим и присаживаясь на край кровати. Руки он скрестил на груди. – Кстати, я вас не стесняю?

– О, нет. Сидите, если вам удобно. Я бы предложила вон то кресло, но, кажется, оно будет маловато. А у вас ко мне какое-то дело?

– Не знаю точно, но, скорее всего, – да. Меня сюда забрасывает СВС.

– Что забрасывает?

– СВС. Стихийная волшебная сила. Неужели не слышали?

– Никогда.

– Видимо, ваш мир немагический.

– А ваш?

– Мой – магический. Волшебство, остающееся в эфире при произнесении заклинаний, при проклятиях и сотворении артефактов, объединяется в вихри, и они, достигнув определённой концентрации и размеров, становятся СВС. Она обладает подобием разума. Мы не всегда понимаем её логику, но действие волшебной силы лишь поначалу кажется хаотичным, а в итоге поражает целенаправленностью.

Тяжеловатый академизм его формулировок подкупал. Я вспомнила, что в соннике, лежавшем в книжном шкафу, была строчка: «СИЛА – несёт или уносит – к завершению дел». Как, однако, издалека растут некоторые ноги! Мне никогда не снился такой сон. В моём случае сила, обзаведясь близкой моему родному миру одёжкой в виде аббревиатуры, никуда меня не уносила, но принесла волка и чудовище. О завершении дел речи пока не шло.

– Как же разобраться в намерениях вашей волшебной силы?

– Со временем их смысл обнажится, подобно башням дворца, скрытого песками пустыни. Если подует правильный ветер.

Вдруг зазвучало allegro con brio из пятой симфонии Бетховена. По словам великого автора, «так судьба стучится в дверь». Совершенно не сообразуясь с размеренным течением нашей беседы, она стучалась всё громче и настойчивее, и я проснулась, даже не успев извиниться перед чудовищем за внезапное исчезновение.

Согласитесь, очень важно, под какую музыку человек готов просыпаться. Моя приятельница Люся Окулова, девушка с внешностью куклы (недорогой, китайской, но куклы) и принципами, на которые, тактично подменив одну букву, намекает её фамилия, просыпается под песню «На лабутенах». Поэтому мы с ней никогда не поймём друг друга.

* * *

«Ну надо же, до чего удивительны бывают сны!» – размышляла я у окна троллейбуса по пути на работу.

– Вид у тебя чересчур довольный, – заявила в обеденный перерыв Света, наша офисная femme fatale, критически просвечивая меня не хуже рентгеновского аппарата.

– Светик, а какой вид должен быть у человека за честно заработанным обедом? – встал на мою защиту муж главной, Феня.

– Вчера у неё такого вида не было, – не унималась Света.

– Выспалась. – Я надеялась, что разочаровала её своим ответом.

* * *

Феня, он же Афанасий, в нашей архитектурной студии всегда был оплотом мира и спокойствия. Наверное, именно за это его и полюбила (или просто женила на себе) владелица студии Азарина Полина Романовна, сокращённо Аполинэр[2], по первому образованию – специалист в очень востребованной и популярной области: французская поэзия первой половины двадцатого века. Эфемерность специализации не мешала Аполинэр иметь бульдожью деловую хватку и волю, как у толстовского мистера Роллинга – «крепости молибденовой стали»[3]. Но у мистера Роллинга не было роскошного узла рыжеватых волос, «державного» набоковского бюста и прозрачных русалочьих глаз, которыми она гипнотизировала заказчиков не хуже, чем Каа – жалких бандерлогов. При этом Каа своих откровенно пугал, а Аполинэр своим улыбалась.

Она умела выгрызать совершенно недоступные заказы, выходить победителем в тендерах с участием маститых конкурентов, могла подвигнуть к ремонту граждан, поклявшихся страшной клятвой никогда не связываться со стройкой. А также обладала способностью смотреть на человека в упор немигающим чекистским взглядом.

– Полина Романовна, сворачивай свою Лубянку, – говорил Феня, мужчина ироничный, но нежный. Он отвечал за архитектурную часть. Аполинэр – за финансовую. По второму образованию она была экономистом, а по третьему – дизайнером. Благодаря её талантам мы никогда не сидели без работы. И без денег.

* * *

– Евгений опять дурит, – включилась в обеденную беседу начальница, предпочитавшая любой разговор свернуть на профессиональные рельсы.

– Господи… Что ещё? – простонал Феня.

– Ему не нравится расположение перегородки между кухней и гостиной.

– Там несущая стена. Если он её тронет, я первый настучу в Мосжилинспекцию. Избить его в подворотне? Сломать руки? Чтобы он не писал тебе вацапы на три экрана.

– Секретарше надиктует.

– Тогда ещё и челюсть.

Евгений был нашим кошмаром последний год. Его первое появление в офисе не предвещало ничего плохого, но мне почему-то стали сниться тревожные сны. Я сообщила о своих предчувствиях Полине, которая внимательно относилась к информации любого рода: ТВ, радио, интернет – так-так, интересно. Бывшая жена, любовница, домработница, няня – ещё лучше. Сны, предчувствия, пророки, белые маги, чёрные маги – всех давайте, всё обсудим.

Она внимательно слушала с неподвижным, но неопасным взглядом.

– Хорошо, Лизок, – сказала она мне тогда, – мы будем предельно аккуратны.

И мы были. Но при параноидальной тяге заказчика менять решения каждые два дня нужно быть не предельно аккуратными, а абсолютно недосягаемыми. В географическом смысле.

* * *

– Не переживайте, я всё оплачу, – говорил высокий кудрявый блондин в очень дорогом костюме, с очень дорогими часами, вальяжно развалясь на нашем кожаном диване. И не платил.

От его румяного пухлого лица, в котором было что-то лисье, и тонких капризных пальцев сводило скулы. И не потому, что я не выношу пухлых лиц и тонких пальцев. Не потому. Единственное, чего я добилась от главной, – не задействовать меня в его проекте. Никоим образом. На архитектуру бросили Феню. На декор – Свету. Инженерку поручили Саше Тихонову. Через месяц Света пила горстями успокоительное, а Феня с Сашей, скрываясь от Аполинэр, – коньячок из фляжки (Феня при этом крякал, а Саша морщился). И все тихо матерились.

Обычно Евгений являлся без звонка и с охраной точно к концу рабочего дня, скользкой улыбкой встречая в дверях сотрудников, потянувшихся было в сторону дома, и излагал идеи. Одну безумнее другой.

– А давайте поменяем ванную комнату с кабинетом.

– Это невозможно, нельзя выносить мокрую зону в жилую.

– Вы начерти`те, я посмотрю. И гардеробная спальни мне не нравится. Без окна. А при искусственном освещении одеваться… – он морщил острый носик.

– Тогда за счёт кабинета. В нём два окна.

– Э-э! – хитрый прищур. – Кабинет должен быть светлым!

– Откуда ж я возьму дополнительное окно?

– Подумайте. Я же вам деньги плачу, – ухмылка. – А что, если в гостиной поставить камин?

– Биокамин.

– Нет, я хочу нормальный. С дровами.

– Пожарники не разрешат.

– Вы рассчитайте, начертите, я побеседую с кем надо, разрешат. Представляете, за окном метель, а ты сидишь с бокальчиком… Искорки летят…

Он уже напоминал лисичку, подобравшуюся к курятнику, и шаловливо делал лапкой, чтобы мы поняли, как летят искорки.

Феня шёл курить, некурящий Саша – за ним.

– Нет, я убью его, – кипятился Феня. И это уже звучало не пустой угрозой. – Прямо сейчас.

– Успокойся. Сам окочурится.

– Когда?!

Но, как ни странно, политый кровью нашего коллектива, обмотанный нервами прораба и плотно упакованный в проклятия работяг, ремонт квартиры Евгения подходил к концу. В неё завезли красивый паркет и сантехнику, полумёртвые малярши доводили стены до зеркальной гладкости, готовя к обоям в нежный цветочек («Спальня!» – лукаво улыбался Евгений, показывая жилище друзьям) и в пастельную полоску («Кабинет, место уединения и размышлений! Ха-ха-ха…» – «Чтоб ты сдох…» – тихо шипели малярши).

– Я обнаружил, что проём в стене кухни на полметра короче запланированного, – обиженно сказал Евгений, по обыкновению нагрянув в офис в полдевятого вечера.

– Это всё, что утвердил архитектор дома, – с ледяным спокойствием ответил Тихонов.

– Но меня это не устраивает, – лисичка зло сверкнула глазками.

– Увы, каждый сантиметр свыше – нарушение закона.

– Значит, нужно было подумать ещё.

– О чём?

– Как выйти из создавшейся ситуации.

– Самое лучшее – не входить в неё.

Лисичка опасно покраснела, сжала губки и раздула ноздри.

– Вы мне хамите?

А дальше случилось нечто невообразимое.

Тихонов длинным изящным движением взял свою чашку кофе с журнального стола, невозмутимо положил одну ногу на другую, откинулся на мягкую спинку дивана и начал с удовольствием пить, глядя на Евгения в упор.

Лисичка превратилась в ошпаренную курицу. Причём ошпаренную живьём.

– Да что вы себе позволяете?! – кричал Евгений.

Тихонов молчал.

– Я тебя уволю, дерьмо! Дворником не возьмут! – Заказчик подскочил на месте.

Саша поставил чашку, встал и с видом человека, не интересующегося вопросами трудоустройства, пошёл к выходу.

– Я с тобой разговариваю! Эй, куда намылился?

– Домой. Рабочий день закончился два часа назад, – сообщил Саша в дверях. – Вы тут остаётесь?

Евгений бросился прочь, оглашая помещение яростной бранью.

Феня почесал макушку и голосом главного героя мультика «Ёжик в тумане» произнёс:

– Псих.

Самое интересное, что никаких последствий выступление Тихонова не имело.

* * *

Во второй раз мой ночной гость из магического мира явился через пару дней. Я стояла на балконе и любовалась звёздным небом. Наяву оно было затянуто толстой пеленой туч, а во сне сияло бриллиантами, высыпанными на чёрную бархатную бумагу. Под стать небу был и ветер – тёплый и влажный, с ароматом сладких цветов, будто долетел до нас из далёких краёв, оставив в тоске безутешное море.

– Доброй ночи, сударыня, – двуногое чудовище галантно поклонилось.

Теперь я рассмотрела его получше: покрытое шерстью лицо напоминало волчью морду, как и в четвероногой ипостаси. У чудовищ лицо или морда?

– Здравствуйте, Вольфрам. Как вы поживаете?

– Здравствуйте, Симона. Спасибо, неплохо. А вы?

Я поругалась с прорабом, он обозвал меня недоделанной идиоткой и получил: «От идиота слышу!», забыла вовремя заплатить штраф за нарушение ПДД, и тот удвоился, как штамм гриппа. На юбку пролился кофе из сломанной кофемашины, и по дороге домой потерялась набойка. Но с Вольфрамом я была изысканной светской дамой, кофе которой подают специальные люди, они же прибивают набойки. Штрафы платят водители. А прорабы… Что-то из древней истории? Рабы? На галерах? Ах, дома строят…

– Красивое небо! – сказал он. – Что это за звезда?

– Оранжевая? Арктур, альфа созвездия Волопаса. А в зените, на ковшик похоже, Большая Медведица. По легенде одной древней цивилизации, верховный бог Зевс воспылал страстью к нимфе Каллисто. Его супруга Гера из ревности превратила Каллисто в медведицу, а Зевс, пожалев её, сделал созвездием. Арктур, в переводе «медвежий страж», – это сын несчастной нимфы. Он обречён вечно охранять мать, рассердившую капризную богиню.

– А внизу, у горизонта?

– Спика из созвездия Девы, она – колосок, который держит богиня плодородия и земледелия Деметра.

– Вы хорошо разбираетесь в астрономии. И в древней истории.

– Моя мама была астрофизиком. Любовь к древней истории – тоже от неё.

– В вашем мире дамы занимаются наукой? Астрофизика – наука о звёздах?

– Да. Совершенно верно.

– О! Я полон восторга. А чему посвящаете себя вы, сударыня?

– Я… строительству.

– Потрясающе!

– А вы, сударь?

– В настоящее время… я, – он вздохнул, – чудовище.

* * *

С утра снова пришлось выдерживать испытующие взгляды коллег: они видели во мне что-то непривычное. Может, отблески звёзд?

Избежать лишних вопросов помогли наушники – под Брамса отлично чертится.

Классическую музыку я привыкла слушать с детства. В первый раз она настигла меня в возрасте четырёх с половиной лет. Я шла с кухни, натягивая колготки и одновременно жуя коржик, и остановилась на льющейся через соседское окно «Pace, pace, mio Dio!»[4], а на «Crudas ventura m’astringe, ahimè, a languir»[5] застыла, как кролик перед удавом, с надкусанным коржиком в руке. И не могла пошевелиться. До последних страстных и трагичных «Maledizione! Maledizione! Maledizione!»[6] Шесть минут я отсутствовала в подлунном мире. Соседям кто-то подарил итальянскую пластинку, глуховатая тётя Наташа включила проигрыватель на полную громкость. С тех пор «Сила судьбы» стала моей любимой оперой, Рената Тибальди, лучшая в мире Леонора, похитившая детское сердце, – любимой певицей, а опера – частью жизни. Потом я училась в музыкальной школе и остро завидовала ровесникам, игравшим в казаков-разбойников и вышибалы, пока я играла гаммы, с грустью подглядывая за чужой радостью в окно. Лишь изредка мне удавалось присоединиться к ним, возвращаясь с занятий и бросив скрипичный футляр в кусты.

Однажды я так увлеклась, что не заметила, как солнце мстительно вылезло из-за тучки – «Я тут тружусь день-деньской, а она скачет!» – и пробралось сквозь боярышник к моей скрипке. Вдоволь натешившись потертой чёрной клеёнкой, оно растопило спрятанную внутри канифоль, залившую полфутляра и испортившую кусок старинного шёлкового бархата, в который я заворачивала инструмент. Бархат погиб безвозвратно (канифоль не отстирывалась ничем!), но спас скрипку, а заодно и мою головушку – страшно предположить, что бы сделали со мной родители! В общей сложности страдала я десять лет: вместо казаков-разбойников у кого-то уже были свидания и поцелуи, а у меня по-прежнему – специальность, фортепиано, сольфеджио, ансамбль, хор и музлитература. Но Эвтерпа[7] оказалась благодарной и щедрой особой: в утешение она дала мне счастье любви. К классической музыке.

Дождавшись обеденного перерыва, я побежала в магазин белья.

– Мне нужна ночная сорочка, – обратилась я к жгучей (даже несколько пережжённой) блондинке, застывшей между двумя вешалками. Перебрала щедро развешенные кружева на бретельках и уточнила: – Закрытая. И желательно с рукавом.

Все закрытые были какими-то «тёткинскими». В цветок, больше похожий на кочан капусты, и с пуговичками.

– Нужна красивая, понимаете?

– Вам, извините, для чего?

– Спать… – Я покраснела. Ложиться в постель в одежде было как-то глупо. И нарочито.

– Спать можно по-разному, – заметила она и была права.

– Ну…

Я не знала, как сформулировать требования к сорочке, чтобы не умереть от стыда и не купить мешок в капустку и с пуговичками.

– Вам для свидания? – тактично понизила голос продавщица.

– Не совсем. Я должна выглядеть привлекательно, но прилично. И снимать её я не собираюсь. Просто мы будем находиться в одной комнате.

Скромный набор нестандартных требований обошёлся недёшево, но уходила я с улыбкой. На дне глянцевого пакета стоимостью в треть зарплаты лежала синяя сорочка из шёлкового трикотажа на тончайших бретельках и халатик к ней с нежным кружевом по краю воротника – мило, элегантно, дорого.

– Чем разжилась? – Света полезла в пакет, едва я отошла к кулеру сделать себе чая.

– У одноклассницы день рождения. Подарок купила.

– Ни фига себе подарочек! – коллега округлившимися глазами бесцеремонно рассматривала чек.

Ну что за фамильярность!

– С выпускного не встречались, вот, скинулись с девчонками. Она шикарный ресторан заказала.

– У меня тоже «дэрэ» скоро. Давайте вы мне скинетесь! – обратилась Света к коллективу.

Аполинэр отсутствовала, подписывая очередной контракт и одновременно давая нам возможность отвлекаться на нерабочие разговоры.

– Светик, – подал голос Феня. – Шикарный ресторан, понимаешь? Они скидываются, чтобы погулять в шикарном ресторане и расстаться с ней ещё на десять лет, а мы должны кучу денег отвалить, чтобы завтра твои хвосты подчищать?

Она надулась и села за компьютер, а я не могла дождаться заветных восемнадцати тридцати.

– Куда это в такую рань? – возмутилась Света, наблюдая мои спешные сборы. Зависть – штука неугомонная.

– Как «куда»? – удивилась я. – А причёска?

– Правильно, Лизок, – поддержал Феня. – Давай, детка, жарь, пока драйв есть. С плохими не целуйся. И водку холодную не пей – у тебя горлышко слабое.

– Фенечка, да у нас девичник.

– Печально, Лизок. Очень печально.

* * *

Маникюр и педикюр я сделала вчера. И квартиру пропылесосила.

Укладку попросила максимально лёгкую и естественную.

– Мне для пикника. Не надо лака.

Парикмахер, дама предпенсионного возраста, солидной комплекции и в обязательном леопарде, скептически прищурилась.

– А если ветер?

– Там нет ветра.

За окном пролетел полиэтиленовый пакет.

– В оранжерее, что ли?

– В зимнем саду. В частном.

Толстуха скривилась, но зауважала.

* * *

Я навела в спальне лоск и поставила на туалетный столик букет садовых ромашек, купленный у бабушки возле метро. Оставался вопрос: подкраситься или нет. Как волки относятся к макияжу? А двуногие чудовища?

У кого бы узнать…

Наволновавшись ожиданием, я никак не могла уснуть, а два предыдущих раза он приходил, когда я спала.

Что же делать?

Помучилась ещё полчаса и приняла снотворное. А засыпая, подумала: «Капли-то – на спирту. А как волки – к этанолу?»

Проснулась я в четыре ночи, вернее утра. Вольфрама не было. Такое со мной уже случалось. В институте мне нравился один мальчик. Он учился на соседней кафедре и заходил на перемене к бывшему однокласснику. Симпатичный, спортивный. Смотрел и улыбался, а у меня – то свитер старый, то, как назло, стрелка на колготках. Зайдя в очередной раз, он поинтересовался, что я читаю. Это были Стругацкие – «Волны гасят ветер».

– Интересно? Дашь почитать, когда закончишь?

– Конечно.

На следующий день я надела новое платье и намазала губы блеском с запахом клубники. А мальчик не пришёл. Его друг сказал, что он сломал ногу на тренировке.

* * *

Я лежала на кровати в отделанном кружевом халатике поверх восхитительной ночной сорочки и огорчалась. Укладка обошлась в стоимость универсального проездного на месяц! От обиды наворачивались слёзы. И всё-таки заснула.

Мне снился лес. Несомненно, лес другого мира. Растения были похожи на наши, а некоторые почти совпадали с ними. Под почти берёзами алела почти земляника. Она не выглядывала из-за листиков (её было очень много!), а выпрыгивала маленькими взрывами. А на почти орешнике завязались орехи.

Я шла в обновках из магазина белья и с голливудскими локонами. Навстречу бежал огромный волк. На четырёх лапах. Он запыхался.

– Простите, сударыня, не мог раньше.

– Перестаньте, пожалуйста! Вы и не должны. Мы же не договаривались.

– Вы необычайно красивы сегодня! Случилось что-то хорошее?

– А… Это? – я небрежно указала на причёску. – Подруга пригласила на торжество по случаю её дня рождения.

– Вы приятно провели время?..

– Великолепно! Повеселилась от души. Ужин был чудный! И танцы.

Он погрустнел и будто хотел ещё о чём-то спросить, но не осмелился. Тогда я сама прервала затянувшуюся паузу.

– Не совсем понимаю, я сплю или нет.

– И да, и нет. Скорее спите. Я подумал, что жестоко приходить к вам наяву, бессонница вредна для здоровья. А так – вы сможете отдохнуть, и мы увидимся…

Его забота трогала, а желание увидеться согревало сердце.

– А где мы находимся?

– В одном из магических миров. Он называется Ассез.

– Есть и другие магические миры?

– Да. Множество. – Волк превратился в двуногое чудовище.

– А мой мир?

– Относится к материальным. Магия в нём существует, но её гораздо меньше, чем здесь.

– Вы говорили, что и ваш мир магический. Должно быть, это удивительно.

– Ну, как вам сказать… Когда волшебство окружает с детства, к нему привыкаешь, и оно становится не интереснее… ну… Предмет с длинной палкой у вас на балконе?

– Пылесос?

– Да. Не интереснее пылесоса, который для моих сограждан подобен магии.

– Наверное, вы правы.

* * *

Он начал приходить по ночам. Мы разговаривали. Он был философом. Особенно в виде двуногого чудовища. А в виде волка – заботливым и немного ворчливым, но покорял добротой и мягкостью. Я перестала замечать его странный облик, он меня больше не пугал. И казалось, что во тьме, скрывавшей лицо чудовища, иногда мелькала улыбка, хотя обычно оно было загадочно-печальным. Я не расспрашивала о его проклятии, а он не упоминал о нём. И молчал о своём прошлом. Вероятно, на это распространялся запрет, затронувший и настоящее имя Вольфрама. А может, тема прошлого была слишком болезненной для него.

Мою личную жизнь мы тоже, конечно, не обсуждали.

С самого детства на восторги маминых подруг по поводу моей внешности: «Ах, картинка!», «Принцесса из сказки!», «Нет, вы когда-нибудь видели такие волосы?» – мама строго отвечала: «Обычная. Как все», считая вредным хвалить ребенка. «Хвалить надо за дело, а не за глазки», – говорила мама. А мне так хотелось за глазки! Я всегда ужасно завидовала сыну маминой сестры тёти Зои, Арсению, которого тётя тискала и целовала без устали (брат отпихивался и ворчал), и прекратила, перестав дотягиваться до мальчика, вымахавшего в тринадцать лет до метра восьмидесяти пяти.

Мои родители были требовательны, а папа даже суховат, но что поделать, такой уж у меня папа. В старших классах, а потом и в институте я с удивлением наблюдала, как мамы подруг привечали мальчишек, которых дочки приводили в дом.

– Жениха подыскивает, – хихикала рыжая Лилька. Мы пили чай у неё на кухне, девчонки понимающе улыбались, а я растерянно замирала с недоеденным пирогом в руке.

Моя мама никого мне не подыскивала, относясь к любому мальчику в дверях нашей квартиры с настороженностью уполномоченного по делам несовершеннолетних при виде хулигана. Она заболела, когда я училась на третьем курсе. Никто не сказал, насколько серьёзно.

Перед смертью, пять лет назад, мама переживала, что всегда была слишком сурова со мной – боялась избаловать, испортить слепой родительской любовью. И тогда я решила: своих детей, если Бог пошлёт их мне, я буду любить без оглядки.

Мне было двадцать два, я писала диплом, бегая между консультациями у доцента со смешной фамилией Пуговкин и больницей. И именно в это ужасное время меня бросил Алексей, одногруппник, моя первая любовь – тихий мальчик из профессорской семьи, который три года боялся ко мне подойти. Ещё год мы целовались по углам. И не только целовались. К концу учёбы он дозрел до предложения. И вдруг… Бросил внезапно, без объяснений. Не пришёл на свидание. Я ждала его час. Трубку он не брал, к домашнему телефону не подходил. Потом вернул через соседку все мои подарки – на день рождения, на Новый год, на Двадцать третье февраля и День святого Валентина. Потом я увидела его с другой и чуть не сошла с ума. Наверное, если бы не мамина болезнь и не диплом, который я обещала ей защитить на отлично, рыдала бы дни и ночи напролёт, но я не имела на это права. Он не позвонил и после похорон.

В институте моё горе не было секретом. И я вычеркнула Алексея из своей жизни. От такой чёрствости – он часто бывал у нас и прекрасно знал мою маму – слёзы втянулись, как по мановению волшебной палочки. И на моём пути возник Глеб, сокурсник из параллельной группы. Красивый, нахальный, самоуверенный тип. На дорогой машине, модный завсегдатай ночных клубов. Его появление было необъяснимо, как ОРЗ в июльскую жару: мы защитились, нужда в общении отпала. Что он во мне нашёл?

Я отшила его сразу. Он не отшился. И с упорством бульдозера продолжал ухаживать. В конце концов девичье сердце дрогнуло: я увидела в нём больше, чем экспозицию брендов последнего сезона. Под привычным мажорским лоском билось вполне живое и даже трепетное сердце, а слегка хулиганские замашки лишь добавляли обаяния.

И вот на Москву обрушилась весна, а на меня, неожиданно, – любовь. Парки, последние ряды кинотеатров, вымытые первыми ливнями бульвары охотно скрепляли наши чувства. Мы катались на колесе обозрения и ели мороженое. Курили кальян, ходили на выставку кошек. И были счастливы. Глеб героически терпел концерты в консерватории. «Вдруг на тебя западёт какой-нибудь контрабасист, – смеялся он. – И ты не отобьёшься: контрабасисты – они крепкие». Я ждала его звонков и привыкла к его голосу. Летом мы собирались во Францию. «Снимем домик под Ниццей, – говорил он. – Вдвоём».

Я никогда не гналась за богатыми кавалерами, но домик под Ниццей – это здорово. Он познакомил меня с родителями, я понравилась его маме. «Всегда боялась, что шалаву какую-нибудь в дом приведёт», – доверительно поведала она.

Да уж, на шалаву я никогда не тянула.

Счастье закончилось в один миг – приятельница проболталась, что Алексей исчез, потому что Глеб наговорил ему… Много чего наговорил. Угрожал. Глеб просил прощения, умолял, клялся. На вопрос: «Зачем ты это сделал?» – ответил: «Из ревности. Он недостоин тебя. Убожество». Конечно недостоин. Кто бы спорил…

Во всех мужчинах, которые пытались ухаживать за мной потом, мне мерещились или слабость Алексея, или бесцеремонный эгоизм, приправленный высокомерием, Глеба. Не подлость, нет. Подлость – это что-то холодное, продуманное. В таком при всей своей обиде обвинить его я не могла. Именно эгоизм и капризная привычка получать желаемое любым путём.

Через полгода после нашего расставания нарисовался Алексей. Глеб открыл ему правду. Выглядел Алексей жутко – как побитая собака. С лицом тускло-серого цвета. И был противнее соперника в десять раз. Я прогнала его. Глеб пытался восстановить отношения, но увы, как сказал один умный человек: «Сердце – очень хрупкая вещь: оно бьётся»[8]. Его нельзя склеить. Можно отрастить новое, чтобы бросить в водоворот новых страстей и мук. А старое… Остаётся собрать осколки и положить на полочку. У некоторых целые музеи разбитых сердец. У кого – своих, у кого – чужих.

Чем лучше я узнавала Вольфрама, тем сильнее убеждалась: он не причинит мне боли, не станет мучить моё несчастное сердце, разве что согреет его, озябшее и одинокое. После наших встреч я становилась рассеянной, великодушной и постоянно улыбалась.

* * *

– Лиз, распечатай Остоженку.

– Да, конечно!

– По дверям звонила? Они образец покрасили?

– Да, и клиенту отправили.

– А клиент что?

– Орал.

– А ты?

– Успокоила.

– Молодец. И в Гидромонтажсервис позвони.

– Ага.

– А с Петровым договорилась?

– Ой, забыла!

– Троицкая, чего это ты такая покладистая сегодня? И забывчивая…

– Да она влюбилась! Не видно, что ли?

Я не соглашалась и не спорила.

* * *

Однажды Вольфрам спросил, видела ли я когда-нибудь море.

– Да. Я видела разные моря.

Он уже был в курсе наших перемещений на большие расстояния без магии, и это приводило его в восторг.

– Не откажетесь ли, сударыня, взглянуть ещё на одно?

Волк превратился в двуногое чудовище, оно протянуло мне когтистую ладонь, и мы из моей спальни перенеслись на пустынный берег. Московское лето было на удивление тёплым в этот раз, однако с теплом прибрежного юга оно, конечно, не могло сравниться. Его ни с чем не спутаешь! Ведь к нему прилагается шёлковый ветер, ласкающий плечи, а волны, подсвеченные лунной дорожкой, тихо шумят, набегая на песок.

– Не желаете искупаться, Симона?

– О! Я с удовольствием. Мой костюм сойдёт за купальный?

Ложась спать, я надела пижаму из футболки и свободных брюк, а сверху – короткое кимоно. В последнее время покупки ночного белья стали для меня постоянной статьёй расходов.

– Да, вполне. Он очень вам к лицу. – Вольфрам был галантен, как всегда.

– Спасибо.

Я скинула кимоно, и мы вошли в воду теплее парного молока. В прошлом году все деньги слопал ремонт доставшейся от бабушки квартиры, а в позапрошлом я их на него копила. То есть два года мой отпуск ограничивался дачей подруги: редиска с грядки и послеобеденный сон в тени яблонь – это чудесно, но перед отдыхом на морском курорте несколько проигрывает.

Мы долго плавали. Волк не сводил с меня золотых глаз – они горели на фоне ночного неба и чёрной воды как звёзды.

– Вы не устали, Симона?

– Нет, я могу плыть бесконечно!

– Вы родились у моря?

– Я родилась и всю жизнь прожила в городе, в котором встретила вас.

– Откуда же такая любовь к морю? Я вижу, как вы наслаждаетесь каждой минутой, проведённой в воде.

– Не знаю. Возможно, всё дело в дате моего рождения: я появилась на свет под знаком Рака, он считается водным. В вашем мире есть понятие гороскопа?

– Расскажите поподробнее…

Я проснулась с ощущением, будто действительно купалась.

Показалось или от кожи пахнет морем?..

* * *

Мечтательное настроение – за завтраком я вспоминала ночное приключение – стоило мне опоздания на работу и строго поджатых губ Аполинэр.

– Отчего у людей по утрам глаза в разные стороны? – спросила Света, ни к кому не обращаясь. – И глупая улыбка.

– Набираешь в поисковой строке: «Глаза в разные стороны», – отозвался из своего угла Саша Тихонов. – «По утрам». И всех дел. Но ты, Светик, лучше бы записалась к врачу. Пока симптомы неопасные.

– Я не о себе, – вспыхнула она.

– Не стесняйся. Это вряд ли заразно.

– До чего ты противный бываешь, Тихонов!

Саша промолчал.

– Светуня, не связывайся с Принцем, его ехидное высочество тебе не по зубам, – с отеческой заботой прохрипел застуженный Феня.

Было приятно, что Тихонов меня защитил. Не то чтобы я сама не могла противостоять Свете, но человеку, не чувствующему границ, иногда полезно эти границы показать. И лучше, если их покажет кто-нибудь авторитетный. А немногословный, с едким юмором и аристократическими замашками инженер-конструктор по прозвищу Принц всегда вызывал уважение.

Это правило распространялось не только на коллег. Самые высокомерные заказчики рядом с ним… спускались со своих пьедесталов. Он был неизменно спокоен, профессионален и, по выражению Фени и Владимира Семёновича Высоцкого, «надёжен, как весь гражданский флот». Если Саша обещал – считай, уже сделал.

Однажды в ожидании клиента мы сидели в студии до девяти вечера. Пятница, лето. Сил работать не было. Валера, наш художник по мебели, начал разгадывать кроссворд. Не из проходных, которые пенсионеры щёлкают как семечки в рекламные паузы сериалов, а настоящий, серьёзный. Тихонов отгадал весь, даже интеллектуал Феня за ним не успевал.

Саша не стремился к общению, не откровенничал, мы почти ничего о нём не знали. Помню, он удивил всех, когда к нам обратилась барышня с мужем-англичанином. Не страдавший щедростью иностранец рвался обсуждать каждую строчку в нашем предложении, но на таком английском, который никто не понимал. В Англии, кроме Лондона, есть и другие города.

И с ним заговорил Тихонов. Сашин английский был беглым, будто он родился где-нибудь в Ковентри, внятным – каждое слово падало блестящей монеткой. Безупречным. Но мужа барышни он понял превосходно.

– Мы же понимаем туляков и костромичей. И даже таксистов, – пожал он плечами на наши восторги.

Больше тему моей утренней неадекватности Света не поднимала.

* * *

– Я не утомил вас, сударыня? – спросил волк при следующей встрече.

– О чём вы, Вольфрам!

– Вдруг я вам наскучил… – он опустил золотые глаза.

– Нисколько! Я всегда рада вам.

– Спасибо. Симона, вы ведь любите музыку?

– Но как вы узнали?

– Она живёт в ваших снах. В моём мире есть возможность насладиться самой удивительной музыкой и самым изысканным пением. И сегодня – именно та ночь. Вы не против?

– Нет, конечно!

– Тогда поспешим!

Мы очутились возле озера и спрятались в ивняке. Вокруг на богатых покрывалах сидели многочисленные дамы и кавалеры, разодетые по моде земного восемнадцатого века. Они оживлённо беседовали, пили вино, угощались фруктами и печеньем, очевидно, в ожидании представления.

– К сожалению, ближе подойти нельзя. Люди не хотят видеть рядом с собой прóклятых, а здесь и нас не заметят, и мы всё услышим.

Я наблюдала сквозь ветки, как на прибрежных камнях появились молодые девушки с длинными распущенными волосами. Они были очень красивы, печальны и бледны. Некоторые держали флейты, лютни и инструменты, похожие на миниатюрные арфы.

– А вот и артистки, – сказал волк.

– Кто они? И почему так грустны?

– Утопленницы, сударыня. Они безрассудно распорядились своими молодыми жизнями из-за трагичной любви и теперь вынуждены пением предостерегать особ, слоняющихся по берегам водоёмов, от легкомысленных поступков. И будить поздних конников, чтобы те не свалились в воду. Но иногда им позволено давать концерты.

Он умолк. Настала тишина, которую не нарушали ни шум листьев, ни пение птиц, ни шорохи ночных животных. И запела одна из девушек. Мои глаза закрылись сами. Никогда я не слышала более прекрасного голоса! Он очаровывал с первой ноты. К певице присоединились её подруги по несчастью, они заиграли на арфах и лютнях. На плачущих, будто живых, флейтах. Это было восхитительно! Вместе они сплетали волшебную мелодию, уводившую в мир грёз и… раскаяния. Они пели о том, как тоскуют по оставленной юности, как сожалеют о покинутых родных и друзьях. О том, что прощают неверных любимых.

Зрители вытирали слёзы, в траве распускались белые цветы.

– Обещайте, сударыня: что бы ни случилось, вы не будете сводить счёты с жизнью.

Странная просьба! Разве я давала повод так думать о себе? И с чего вдруг мне становиться самоубийцей?..

– Обещаю.

* * *

Утром Аполинэр услала меня на склад керамогранита, потом я заскочила в цех лепнины и, посыпанная поверх складской пыли ещё и гипсовой, навестила одну квартирку в центре. Бедняжка была плоха: строители, приглашённые хозяевами по рекомендации знакомых (знакомые, вероятно, решили им за что-то отомстить), угробили всё, что можно было угробить. Неровные швы между мраморными плитами, небрежно уложенный паркет, перекошенные розетки-выключатели. И всё остальное – кривое, косое, недошкуренное и непрокрашенное.

– Видите, какой плинтус ужасный? – спросил прораб, небрежно махнув последней моделью айфона. – К стене не пристаёт.

– Конечно, кому нужна такая уродина… Приставать к ней…

– А дверь? – продолжал он, игнорируя мою иронию. – Наличник проём не закрывает.

– Как его закроешь, если он выше требуемого на пять сантиметров.

– У нас строго по чертежу! – ярился прораб.

– У вас – не знаю, а тут – полный бардак. Завтра приеду с заказчиком, будем составлять ведомость недоделок, – пробормотала я и пошла к выходу.

– Вы должны были контролировать! – проорал он в закрывающиеся двери лифта.

– Не должна. Надзор не оплачен.

* * *

– Лиза, дружок, выручай, – голос Аполинэр стал подозрительно ласковым. Когда она желала чего-то от кого-то добиться, начинала соблазнять своими русалочьими манерами, вне зависимости от пола соблазняемого.

Я пила на кухне чай с бутербродом, купленным по пути.

– Пожалуйста, съезди сегодня к Евгению.

– Полина, я же не веду его проект.

– Ну, дорогая, больше некому. Мы с Афанасием идём на презентацию, Саша заболел, Роман – в мебельном цехе, а у Светы от Евгения истерика начинается.

Я открыла рот возразить, что истерика у Светы – нормальное состояние, но Аполинэр не дала мне и слово вставить:

– Тебе это сделать проще всех. Проект – не твой, претензии – не к тебе. Ошибки – не твои.

– А что нужно-то?

– Огрехи зафиксировать.

В ответ я застонала.

– Полина, я только что с Остоженки. Сил моих нет. Рабочий день кончился полчаса назад. Я первый раз поела за сегодня. Сначала – на склад, потом к гипсовикам, и ещё Остоженка. Подо мной ног нет!

– Ты по-быстрому. Это, кажется, на нашей ветке метро. Я табличку распечатала, внесёшь замечания, и всё. Ну, Лизок!

Русалки – они такие, где сядут, там не слезут.

* * *

Необходимость вписывать в табличку замечания по ремонту Евгения говорила о том, что ремонт закончен. Свершилось! Света, вернувшаяся от него позавчера с резким запахом валокордина, сказала, что мебель встала хорошо, портьеры висят отлично, ни на одной люстре не треснул плафон. И даже ковры, которые возили ему на примерку восемь раз, лежат как доктор прописал.

Отправляясь к Евгению, я успокаивала себя Светиными словами, слабо надеясь на чудо: вдруг он не будет сводить с нами счёты за хорошо стоящую мебель и отлично висящие шторы? Вдруг просто ткнёт пальцем в пару пятен, оставленных на стене непереобувшейся с улицы мухой? Вдруг.

* * *

Суровая дама в окне консьержской окатила меня ледяной волной презрения, зато перед пышной блондинкой в розовых трениках и с трясущейся лысой собачкой расплылась пломбиром на солнышке.

Когда я пришла, заказчик уже был слегка подшофе. А в оставшееся время догнался из бутылки с энергично шагающим господином на этикетке до «положения риз», как выражался муж Аполинэр. Бутылка стремительно опустела.

– Лизочка, давайте выпьем за мой ремонт. Он мне всю душу выел, весь ум прогрыз! Пусть он уже кончится.

Я бы возразила, что он сильно преувеличивает роль ремонта в повреждении его астрального и ментального тел, но с Евгением и с трезвым-то говорить можно лишь под наркозом. Или под угрозой увольнения. А вот за «кончится» выпить стоило. Но, опять же, не с ним.

Пока я фиксировала несуществующие ошибки строителей и архитектора, он ходил кругами, прикладываясь к здоровенному стакану, и смотрел двусмысленным взглядом. Хотелось побыстрее убраться с линии огня.

– И, кстати, окно не открывается, – заявил он и опрокинул себе в лицо лёд из стакана в попытке выцедить последние капли.

С трудом дотянувшись до оконной ручки через придвинутую к подоконнику консоль, я… почувствовала руки на бёдрах. И не только руки.

– Евгений, прекратите, пожалуйста.

– Что такое? – шутливо произнёс он, дыша мне в ухо бутылкой виски.

– Прекратите. Пожалуйста.

– Тебе же нравится.

– Нет. Я прошу вас остановиться.

Останавливаться заказчик не собирался. За время общения с нашей студией он, конечно, стабильно проявлял себя хамом и психопатом, но такого я не ожидала! Попыталась освободиться. Однако пьяный – не значит слабый. Он был тяжелее килограммов на пятьдесят и выше на голову. И начал задирать мне юбку. Я отпихнула его изо всех сил, но не убежала далеко – до прихожей. Он поймал и ударил. Целился в лицо, выпивка дала о себе знать, он покачнулся и попал в плечо. Я вмазалась в дверь туалета. Ушиблась затылком. Повезло, что Феня настоял на наружном открывании двери, иначе влетела бы прямо в унитаз. Евгений потащил меня в гостиную. Очевидно, алкоголь был для него спусковым крючком, снимающим любые маски и запреты, особенно в отношении тех, кто вряд ли даст отпор.

– Чего ты кочевряжишься? Не девочка уже.

Я вспомнила картинку из интернета и дала ему коленом в пах. Он завыл, разразился жуткой бранью, но даже не упал. Следующий удар прошёл по касательной (я дёрнула головой) и разбил мне губу. Я шарахнулась об стену с выключателями. Погас свет.

– Я тебя сейчас урою!.. Сука.

На фоне городских огней в панорамном окне Евгений выдернул ремень из брюк, но не отбросил его, а сложил вдвое. Господи! Ещё и задушит! Я решила сопротивляться до конца.

– Ползать будешь, ноги целовать будешь! Дрянь.

Он зарычал. Страшно и натурально, как в фильме ужасов. У меня зашевелились волосы. И за ним, в темноте, повыше человеческого роста, загорелись жёлтыми огнями два раскосых глаза. Я поняла, что рычал не он.

– Не смей к ней приближаться, – медленно проговорил знакомый баритон.

Евгений оглянулся и… упал.

Жёлтые огни скользнули вниз. К Евгению подошёл огромный волк, скаля зубы размером с перочинные ножики.

– Э-э-э… М-м-м… – распинался заказчик, тыча в мою сторону пальцем и так мотая головой, что рисковал получить травму шейного отдела позвоночника. – Не-е… Не-е… Я не-е…

– Ну разумеется, – сказал волк. – Только об этом нужно было думать раньше. – Потом повернулся ко мне: – Прошу вас, сударыня. Вам пора.

Я быстро надела туфли, схватила сумку, запихнула в неё бумаги и рулетку и, прежде чем броситься вон, подбежала к волку.

– Спасибо! – обняла его и поцеловала в чёрную морду. Жёлтые огни сузились. От него уютно пахло шерстяным пледом.

* * *

На следующий день Аполинэр, недоумённо улыбаясь и словно не веря собственным словам, сообщила, что Евгений снял все жалобы, отказался от иска, оплатил задолженности и прислал с курьером договор на премию размером в половину проектной части.

– С ума сошёл? – предположила Света.

– Он, кстати, в больницу попал, – заметила Аполинэр.

– Действительно кстати, – кивнул Феня, не отрываясь от компьютера. – В Ганнушкина[9]?

– Вроде на Соколиную гору, в инфекционку.

– Допрыгался со своими тайками, – Феня злорадно хохотнул.

– Его волк покусал. Сильно, живого места нет.

– Кто?! – хором выпалили Света и Саша.

Муж Аполинэр отлип от экрана. Рома с Валерой переглянулись и уставились на начальницу.

– Волк.

– Ну, правильно. – Феня вернулся к компьютеру. – Если волк кусает Евгения, то в инфекционку. А вот если Евгений кусает волка, то в Ганнушкина.

* * *

Вечером ко мне домой заехала Женька Шидловская, по прозвищу Шидлик, – яркая, нарядная и разноцветная, как девушка из рекламы. Или как героиня аниме. Главной темой была вечеринка в честь развода нашей приятельницы Люси Окуловой. Обмывать его Люся пригласила нас в кафе на окраине Москвы.

– В центре дорого, – объяснила она, – а здесь ничуть не хуже, и до дома близко.

Кому как…

Если бы не Шидлик, мы ещё и заплатили бы каждая за себя. Но она категорично заявила:

– Твой развод, ты и плати. А мы тебя поздравим.

Я бы так не смогла, язык не повернулся бы. Но Женька тоже разводилась, хотя и с гораздо меньшим профитом.

Люсе было что обмыть: провинциальная девушка за два года не слишком успешного, но и не криминально тяжёлого брака и полгода судов получила однокомнатную квартиру и трёхлетнюю «Мазду». А замуж выходила с полупустым чемоданом.

Да уж… Некоторые меняют чемоданы на квартиры с машинами, а я и замужем не была.

– Ну и не торопись. – Шидлик на мою жалобу отвлеклась от макарон со сливочным соусом и креветками. – Хочешь, я тебе брата своего сдам в аренду на выходные по дешёвке? А? – Потом махнула рукой: – Ладно! Даром бери. Обстираешь, завтрак-обед-ужин, пять раз чай к компьютеру отнесёшь. Три куска сахара на кружку. С бергамотом. Бутерброды с докторской колбасой. И, считай, побывала в браке. Могу, конечно, и ребёнка подбросить, – Женька воспитывала шестилетнего сына, – но это уже второй уровень, для продвинутых. А за братца наша маман тебе бонус пришлёт. Хочешь – огурцы маринованные, хочешь – помидоры в аджике.

Она посмотрела в окно.

– Эх, Лизхен! Какое же счастье, когда не нужно бежать в детский сад, потом домой, там – стирка, пылесос, кошку покорми, она сухой корм не ест, туалет за ней убери, цветы полей, потом выслушай по телефону от свекрови, что ты за мать, ребёнок опять кашляет, а от родной маман – почему у него аллергия на красные яблоки! Да не знаю я почему! Никто не знает. Наука бессильна. А теперь детёныш с маман на даче, а я – гуляй, рванина! Только по Стасику скучаю. Спасибо интернету, каждый вечер могу его мордуленцию видеть. Скоро ему одёжку в школу покупать. Господи, откуда на всё денег взять?! Клад найти или ограбить кого…

Женькин бывший денег ей не давал, в суд приносил справки с биржи труда, его алиментов хватало на оплату кошачьего корма сфинксу Рамзесу рентгеновской стройности. И, садясь на заднее сиденье оформленного на папу «Мерседеса», он, прежде чем дать отмашку водителю, озирался с осторожностью мелкого хищника: вдруг в кустах или за помойкой прячется хищник покрупнее.

– Учись у Люськи, – сказала Шидлик. – Она не пропадёт.

– Я так не хочу.

– А как ты хочешь? Как я?

– Так тоже не хочу.

– Тогда – что? В монастырь?

– Нет. Хочу настоящей любви.

– Понимаю. Никто не хочет поддельной. Но любовь – как джинсы. Ты покупаешь их в фирменном магазине без скидки в начале сезона, платишь кучу бабок, тебе дают чек, кладут твои порточки в блестящий пакет с красивой картинкой, а настоящие они или поддельные, будет ясно после первой стирки.

– Я вообще не люблю джинсы. Я люблю классические брюки из тонкой шерсти. Свободного кроя. С дорогим ремнём в тон.

– Ну, милая! Ещё скажи: «Люблю ботфорты!» И чтобы об них билась сабля. А где-то рядом болталось стремя.

– Не настаиваю, – скромно возразила я. – Но при случае не откажусь.

Мы с Шидликом решили подарить Люсе вазу, она давно жаловалась, что ей не хватает ваз. Пять штук – мало. У меня их две, целый год они стоят совершенно пустые, в день рождения я добавляю к ним трёхлитровую банку – и мне хватает. А ей не хватает!

Женька купила хрустальный кувшин на распродаже, тема подарка была закрыта.

– Лиз, ты в последнее время странная… – Она уставилась на меня зелёными глазами. Женька красивая и весёлая. Стремительная, у неё в руках всё горит. Моя прабабка про таких говорила: «Спорая». Как её муж мог с ней развестись?.. – Ты влюбилась. – Она не спрашивала, а утверждала. – Рассказывай.

Я не знала, что рассказывать.

«Ко мне по ночам во сне приходит огромный волк, которого я зову Вольфрамом за его волнующий баритон. Он превращается в двуногое чудовище, мы гуляем по лесам и рассуждаем о философии, астрономии, физике, поэзии и музыке. В последний раз его очень увлёк закон Ома. А когда не рассуждаем, то собираем землянику или купаемся в морях под луной. И не всегда от нашей Земли».

Женька работала в страховой медицине и знала моего папу. Я боялась, что эта история тут же получила бы нежелательное продолжение.

– Пока не о чем рассказывать, Жень. Мы едва зна-комы.

– Как «не о чем»? ФИО, возраст, прописка, диплом, оклад. Внешность. Семейное положение.

И тут я задумалась над семейным положением Вольфрама.

«Уважаемый волк, вы женаты? А как поживает ваша волчица? Ах, развелись? Скольким щенкам алименты платите? Всего пятнадцати? М-м… А сорок четыре выросли…»

Это – что касается волка. А что касается чудовища…

«Уважаемое чудовище, будьте любезны, просветите, пожалуйста: чудовищам можно жениться? Только на чудовищах или ещё на ком? И кто у них рождается? Неужели чудовища?!»

– Не женат, конечно. Это один наш клиент, вернее, его зам. Лет сорок пять. Брюнет. Симпатичный. Глаза жёлтые… Хорошие зубы. Но в наших отношениях всё так зыбко… И неясно…

– Сорок пять? Он не староват для тебя? Семнадцать лет разницы. Отношения далеко зашли? – не унималась подруга. Страховщики – они конкретные.

– Недалеко.

– Как хоть зовут твоего зыбкого и неясного?

– Вольф…

– Вольф?! Серьёзно?

– Да. А что? Как Мессинга. У Жириновского так папу звали.

– Он еврей?

Волки бывают евреями? У них вообще есть национальность?

– Не знаю.

– Богатый? – не унималась Женька.

Волки – богатые? Лапы, уши, хвост и никакой кредитной истории. А чудовища?

– Ну… Небедный.

– Главное – приличный бы был. А там назовешь сына Вовой – и о’кей.

В пятницу вечером я задержалась на работе (Люся заказала кафе на восемь тридцать) и, расправившись с делами, поползла к краю московской карты.

Навигатор каждые пять минут менял маршрут, предлагая микроавтобусу, в который я села у конечной станции метро, развернуться через две сплошные, броситься наперерез скорому поезду или перемахнуть через овраг. Но пункт назначения стабильно сигналил клетчатым флажком, обещая, что как угодно: через железную дорогу, овраги, наперерез потоку машин, – а я до него доберусь. Гораздо больше навигатора нервировал пассажир, усевшийся напротив. Из-под жёлтой бейсболки он сверлил воздух между нами взглядом, полным ненависти. Хотелось спросить: «Мы знакомы? Вы меня с кем-то спутали? Чем она провинилась перед вами? Обсчитала, недовесила? Бросила? Или уходить не хочет?»

Слава богу, он вышел раньше. Я успокоилась.

– Кому «Гаражи»? – водитель покосился на пассажиров в зеркало заднего вида.

– Извините, здесь есть кафе?

– Где-то было, – туманно ответил он.

Автобус уехал, а я осталась на пятачке возле глухой стены, за которой теснились крыши «ракушек». Впереди, за пустырём, маячил серый жилой массив. Какое тут может быть кафе? «Гвоздь и покрышка»?

Проклиная эгоизм и бездушие разведённых женщин и водителей маршруток, а также глупость женщин незамужних, поплелась к домам. В середине пустыря я почувствовала… Что-то неосознанное и опасное, холод в груди, беспричинный укол страха.

Оглянулась. Никого. Прибавила шагу. Ещё раз оглянулась. Когда он вынырнул из-за куста, я побежала по утоптанной тропинке, как не бегала никогда в жизни. Сердце бухало в горле, но против высокого жилистого типа в кроссовках девушка в юбке и на каблуках не имеет ни малейшего шанса.

И спрятаться негде!

Колючие ветки хлестали по ногам, одна сильно ударила по щеке. До домов было метров двадцать. Я уже видела оскал отвратительной ухмылки на заросшем лице, до половины скрытом жёлтым козырьком. Заорала, срывая голос. Вдруг… Движение сзади. Послышался рык, звук глухого удара и треск. Повернула голову. Мелькнули ноги в кроссовках, исчезающие в густой траве: кто-то утащил тело маньяка с дорожки. Именно тело, оглушённое или неживое, потому что он вообще не дёргался. Через мгновение рядом стоял волк.

– Зачем вы ходите одна по опасным безлюдным местам? А, сударыня?

Меня начало трясти. Обхватив шею волка, я прижалась к нему, рыдая.

– Он бы убил меня, Вольфрам. Он бы точно убил! А сперва… замучил бы!

– Ну-ну-ну! – волк подбирал языком слёзы с моего лица. – Всё позади. Уже нечего бояться.

– Вы – мой спаситель! – шептала я. – Вы самый лучший волк на свете! Самый верный друг. Я так люблю вас!

Он облизывал мне руки, поскуливал и щурил жёлтые глаза. Но старался быть строгим:

– Вы ужасно выглядите, Симона. Смотрите, лохматая. Юбка – в репейнике.

Вокруг стремительно темнело. На праздник развода я безнадёжно опаздывала. Ну и фиг с ним! Я была счастлива, обнимая его мощную шею, гладя острые уши, почёсывая внушительную холку. Я бы с удовольствием никуда не пошла от моего волка.

– Туфли в грязи, – ворчал он. – Ещё и чулки порваны. Вас не пустят в приличное общество.

– Какой вы красивый, Вольфрам! Какой мужественный! Давно хотела сказать: ваша шерсть дивного оттенка! На конкурсе волков вы бы непременно получили медаль. Или даже две.

– В искусстве лести вы преуспели, Симона. Осталось научиться не попадать в истории.

– Я же знаю, что вы меня спасёте!

– Вас невозможно ругать. – Он вздохнул. – Но учтите, я вами недоволен.

В несколько прыжков он отнёс меня к кафе. Оставил в палисаднике за кустами жасмина и лизнул на прощанье щёку.

Войдя в шумный зал, я поискала знакомые лица. Вместо приветствия Люся демонстративно постучала ноготком по часам, выклянченным у мужа, теперь уже бывшего, на прошлый день рождения.

– Ну, и почему мы так рано?

И тут уж я предстала перед всей компанией в полном блеске: репьи, рваные колготки, грязные туфли. Оцарапанная щека. Мне и внутрь-то удалось попасть, потому что на входе не было ни охранника, ни администратора.

– Что с тобой? В лесу заблудилась?

– От маньяка убегала. Я не шучу.

Видимо, выражение моего лица не располагало к насмешкам: они стихли очень быстро.

– Где ты его раздобыла?..

– На пустыре.

– На каком пустыре?

– Через который шла от остановки «Гаражи».

Она собралась открыть рот, но я уже достала телефон и показала сообщение с номером автобуса и названием остановки.

– Во-первых, «Гаражи-2», и это не тот автобус… – начала Люся.

– Другого ты не прислала.

Она сидела с недовольным лицом. Извиняться Люся не умела.

Я спустилась в дамскую комнату, за мной побежала Женька.

– Лиза, что случилось? Маньяк?! Правда?

– Да.

– Лиза…

– Я убежала.

– Господи! Ты не поранилась? Кроме царапин.

– Нет, не волнуйся.

– Пойду попрошу аптечку, тебя нужно обработать. На руке – ссадина, на щеке… Ой, и на лбу.

– Я и не заметила…

Пока она бегала, я выбросила рваные колготки, вымыла туфли, причесалась. Припудривая лицо со слизанным макияжем, застыла перед зеркалом. После всего произошедшего мои глаза сияли, а губы норовили сложиться в улыбку. Что со мной? Я правда влюбилась? В волка?..

– Ты в полицию не будешь обращаться?

– Нет, не буду. Жень, мне кажется, там какие-то ребята его… поймали. Только не говори никому.

– Ну и слава богу! Тебе, может, лучше домой поехать? Давай такси вызову.

– Ну уж нет. Пошли кувшин проедать.

Люся в мою сторону старалась не смотреть. Я сгребла в тарелку остатки салатов и закусок – проголодалась неимоверно – и схватила последний жульен, остывший, но вкусный.

– Вам на горячее запечённого судака или куриные котлеты? Ещё есть шницель, – наклонился официант.

Я обратила на него внимание сразу, как вошла: кроме того, что он был похож на молодого Джона Констебла кисти Ричарда Ремси Рейнагла, волосы у него спускались до середины спины, стянутые в густой рыжеватый хвост.

– Что вы посоветуете?

– Возьмите судака.

Чай с тортом ждать не стала, сладкое на ночь вредно.

– Спасибо, Люся, за угощение. Желаю тебе счастья в новой свободной жизни! – сказала я с чувством. И потопала к выходу. Женьку уговорила со мной не ездить. Пока я расправлялась с судаком, она эмоционально общалась с симпатичным Люсиным коллегой. Зная все Женькины выражения лица, я решила не отрывать подругу от беседы.

Вышла на улицу, надеясь: «А вдруг Вольфрам где-то рядом?» Обошла кафе. Увы, тщетно.

– Простите, могу я занять пару минут вашего времени? – рядом стоял Джон Констебл, то есть официант с хвостом.

Я занервничала.

– Да, пожалуйста.

– Спасибо. Вас же Лизой зовут? А я – Сергей. Я… стоял у окна, как вы… приехали.

– Куда приехала?

– Я случайно видел вашего волка.

– О чём вы? Не понимаю… – Я ощутила себя резидентом на грани провала.

– Пожалуйста, не уходите. Мне совершенно не с кем поговорить. Кажется, он из моего мира, Лиза. Пожалуйста!

Его слова поразили меня. Получается, что люди и чудовища гуляют между нашими мирами, как гости столицы – по Тверской или по Арбату?

Я подождала Сергея за углом. Он переоделся и выбежал, оглядываясь. Мы присели в соседнем дворе.

– Я должен скрывать правду. Никто не поймёт. Тяжело объяснить… – Он был весь потухший, печальный. И говорил короткими фразами, как будто его сил не хватало на длинные.

– Понимаете… Она приснилась мне. Один раз, потом ещё. Мы встречались во сне.

Я замерла, боясь услышать что-то о нас с Вольфрамом.

– У неё чудесное имя – Диана. Мы беседовали обо всём на свете. Никогда и ни с кем мне не было так легко и так потрясающе интересно! – Его глаза загорелись, а фразы начали удлиняться. – Она – удивительная девушка, открытая, искренняя. И красавица. Конечно, внешность – не главное, но, согласитесь, – такое приятное дополнение к портрету любимого человека!

Как не согласиться!

– Однажды я заметил, что Диана расстроена. Её что-то угнетало, но на все мои расспросы она отшучивалась, а потом… Она больше мне не снилась. И я пришёл в ваш мир найти её. Но не нашёл…

– Есть предположение, почему она исчезла?

– Есть. Я был бестактен.

Я не стала выспрашивать подробности, но ему, наверное, было нестерпимо тяжело держать их в себе.

– В одну из встреч я рассказал о несчастье, постигшем мою семью: свадьба старшего брата расстроилась по причине сомнительного поведения невесты. Нашёлся дворянин, обвинивший её в добрачной связи. И, хотя девушка клялась, что между ними не было ничего, кроме нескольких мимолётных поцелуев, помолвку расторгли. Мой брат безмерно страдал, родители девушки заперли её и вступили в переговоры с этим… господином. Он богат, они приняли его предложение. Две разрушенные судьбы из-за глупого легкомыслия. – Он помолчал. – Уже здесь я понял, что в вашем мире моральные требования к женщине совсем иные. Было трудно смириться с тем, что моя любимая могла… Но я смирился и готов простить ей все прежние отношения, лишь бы найти её.

Он едва не плакал. Высокий, сильный человек, перенёсший, наверное, немало. Было страшно жаль его и хотелось помочь.

– А давно вы у нас?

– Скоро год.

Как долго…

– Вы обращались куда-нибудь за помощью в поисках?

– Да, я разместил её портрет в интернете. – Он достал мобильный. Это был карандашный портрет действительно очень красивой девушки с длинными вьющимися волосами. И большими глазами цвета морской волны.

– Теперь я знаю, – горько усмехнулся он, – что в вашем мире тоже не бывает таких глаз, и, скорее всего, она носила линзы. Я уже многое знаю о ваших обычаях. Меня тогда удивили тёмные корни её светлых волос, а она сказала, что специально их подкрашивает. Но дамская мода порой абсурдна и у нас, только роль косметологов и пластических хирургов исполняют маги. Им, правда, не позволено менять внешность незамужним девушкам.

Жестоко. Но справедливо.

– Боюсь, я потерял любимую безвозвратно.

Наверное, её имя было таким же фальшивым, как и морская волна во взгляде.

Я вспомнила о собственной лжи. Моё чудовище считает меня Симоной. Я впервые задумалась о смене паспорта.

– Пожалуйста, перешлите портрет мне. Вдруг я её встречу. Слышали выражение: «Москва – город маленький»?

– Да. И совершенно не понимаю его. Москва – огромный город, как целое государство. В нём нереально найти человека. Особенно если он не хочет быть найденным.

Он искренне страдал, и я постаралась увести его от тяжёлой темы.

– Скажите, как вы попали сюда, если это не секрет.

– У могущественного волшебника я обменял фамильное оружие на артефакт, позволяющий путешествовать по мирам.

– И вы можете свободно перемещаться, когда пожелаете?!

– Нет. Лишь ещё один раз – чтобы вернуться.

– А как вы здесь устроились?

– Было непросто. Я мало знал о вашем мире, но поскольку мы с вами похожи, то и пути, которыми мы ходим, очень близки. Везде есть разбойники и мошенники. Я купил документы на имя Сергея Фролова, случайно погибшего начинающего авантюриста, человека без семьи, без связей. Работал грузчиком, а потом… Вы видите мою карьеру.

– Как вас зовут на самом деле?

Он встал и изящно поклонился. Было ясно, что это для него так же естественно, как для нас включить ноутбук.

– Роланд Гаэрс, к вашим услугам.

– Вас называть Сергеем или Роландом?

– Сергеем. С трудом, но я привык к новому имени.

– Вы собираетесь и дальше носить тарелки?

– По правде, они мне до смерти надоели, но у Сергея не было никакого образования, кроме школьного, а без него приличную работу не получить. В вашем мире почти ничего нет для благородного человека. О, извините!

– Пустяки. Наверняка вы хорошо держитесь в седле и умеете фехтовать.

– Я пытался устроиться тренером в фитнес-клуб, но его хозяйка проявила ко мне назойливый и непристойный интерес. Однажды ходил по подиуму. Закончилось так же, а вместо хозяйки был мужчина. В кафе, по крайней мере, никто… Неважно. Неделю я продавал одежду в дорогом магазине.

– И что?

– Лучше подавать еду простолюдинам, чем прислуживать господам, вышедшим из простолюдинов.

Как я его понимала!

– Вы отлично рисуете.

– Иногда подрабатываю на вернисаже.

– Позволите задать вопрос об обычаях вашего мира?

– Да, конечно.

– Длинные волосы у мужчин – это традиция?

– Разумеется. Короткие волосы – позор для дворянина. Он может лишиться их только вместе с головой.

Ну прямо самураи!

– Бывало, победители отрезали косы у пленных, чтобы унизить. По закону мужчина с отрезанными волосами имеет право убить обидчика.

Вероятно, Вольфрам носит косу. Как и я. Занятно. И у кого из нас она длиннее? Происхождение моего чудовища не вызывало сомнений.

– А пожилые люди? Тоже носят косы?

– Или хвосты.

Я представила себе старичка с обширной лысиной и остатками растительности по её периметру, собранными в хвостик. Или в косичку.

– У пожилых не маловато волос для хвоста?

– Нет. С возрастом мы лишь седеем, а у вас мужчины почему-то ещё и лысеют.

Да уж. И не одни мужчины. Воображение нарисовало Роланда пожилым, с благородными морщинами, мудрыми уставшими глазами и седым хвостом. Величественно. Какой чудесный мир! Интересно, сколько лет Вольфраму? Вдруг он немолод? Возраст, названный мной Шидлику, – типичная оговорка по Фрейду. Его забота, ворчание, обороты речи не ассоциировались с юностью. Допустим, действительно лет сорок пять.

– Какая в вашем мире продолжительность жизни? В земных годах.

– Я долго размышлял и пришёл к выводу, что сто тридцать – сто сорок лет.

Ладно, можно и семьдесят.

– А вы не встречали упоминания о проклятии, превратившем человека в волка? Ещё он принимает образ чудовища на двух ногах, но с головой, похожей на волчью.

– Так он проклят?! Сочувствую, и ему, и вам. Это страшная сторона моего мира. Бесконечные проклятия. Все устали от них! Люди не говорят друг другу имён, обходясь профессиями или прозвищами. Боясь проклятий, мы прячем имена ото всех, кроме самых близких: родителей, братьев и сестёр, детей, супругов. Если кто-то назовёт вам своё имя, значит, он считает вас членом семьи. Знать даёт детям мнимые имена. Только короли, защищённые родовой магией, да сильные чародеи не скрывают их. Но даже они порой страдают от проклятий. Постоянно принимаются законы, ограничивающие магию проклятий, но по-настоящему ничего не меняется. Стоит перейти дорогу разгневанному магу – и ты проклят! Кому перешёл дорогу ваш… волк?

– Вольфрам, – подсказала я.

– Откуда у него имя? Прóклятые лишаются их.

– Я назвала его в честь Вольфрама фон Эшенбаха – рыцаря и знаменитого поэта Средневековья.

– Ему повезло. Дар любимой – благородное имя! Прóклятые о таком и не мечтают, ведь они – изгои.

– Вы неправильно поняли. Мы не…

– Не нужно стыдиться своих чувств к аристократу.

Я покраснела. В мире, где свадьба расстраивается из-за пары неосторожных поцелуев невесты, обнять волка, наверное, значит быть с ним помолвленной. Кажется, у меня появился жених.

– Вы уверены, что он аристократ? – спросила я.

– А вы – разве нет? Его манеры видны и в обличье зверя.

Роланд был прав, конечно. Но как он сумел определить это за пару минут! Свояк свояка…

– Я слышал историю о близнецах: одного колдун обратил в чудовище, кажется в волка.

Вольфрам не упоминал о брате-близнеце, как, впрочем, и о других родственниках. Вероятно, у него были причины хранить тайну.

– Почему колдун так поступил?

– Его чем-то обидели их родители, когда братья были ещё младенцами. Обречь на страдания невинных детей – страшный грех, его остерегаются даже чёрные маги, поэтому они творят чары, которые действуют не сразу, давая жертвам обманчивую надежду: должно наступить какое-то условие. Годы идут, души копят грехи, облегчая злодейство, но условие не наступает, все постепенно забывают об угрозе проклятия. Коварный план рассчитан на человеческую забывчивость. А потом – одна ошибка, и ловушка захлопывается.

– Из неё можно выбраться?

– Закон магии гласит, что неснимаемых проклятий нет. И он же требует от колдуна честно сообщить жертве второе условие, отменяющее проклятие.

– И они соблюдают законы? – удивилась я.

– Разумеется. Ведь их законы, в отличие от наших, написаны не на бумаге. Упадёшь в воду – намокнешь, сунешь руку в огонь – обожжёшься. Получишь нож в сердце – умрёшь. У них – такие же.

– Вы, случайно, не знаете второе условие колдуна для близнецов?

– Увы, нет. И, похоже, кроме прóклятого, больше никто не знает.

– А другой брат? Родители?

– Родители не перенесли мучений детей, а брата колдун убил.

Ужас…

Я надеялась, что моё чудовище не имеет отношения к злополучным близнецам.

– Но всё может быть ещё хуже, – продолжил Роланд-Сергей. – Иногда, очень редко, колдуны придумывают практически неисполнимые условия. Говорят, после смерти они платят за них втройне.

– Это не нарушает их собственный закон?

– Не нарушает. Обходит. В учебники истории вошёл классический случай, когда проклятие, усыпившее ребёнка, снималось в день его совершеннолетия отваром корня золотой фиалки. Но хитрость заключалась в том, что через двадцать лет после рождения несчастного младенца золотые фиалки вымерли. Росли они в единственном месте, и культивировать их не удалось никому.

Вот теперь был настоящий ужас.

Вероятно, он отразился на моём лице, потому что Роланд поспешил добавить:

– Лиза, я не знаю деталей трагедии вашего друга, и мои слова основаны на слухах. Не стоит так огорчаться.

Я могла только молиться, что Вольфрам не имеет отношения к истории странного, необъяснимо сложного проклятия, работающего как компьютерная программа: если А – то В, а если С – то D, на отрезке времени от нуля до ста сорока лет. Но иногда бывают предчувствия, которые ощущаются однозначной, стопроцентной вероятностью. Вы просыпаетесь утром, смотрите за чашкой кофе на дворников, скребущих лопатами снег, молодых отцов, штурмующих скользкое крыльцо молочной кухни, и соседского кота, высунувшего в окно подозрительную физиономию в попытке заглянуть в вашу квартиру, и понимаете: конца света сегодня не будет. До обеда – точно. А бывает и наоборот. И я почему-то верила: неслучайно на моём пути встретился благородный официант Роланд-Сергей, а моё чудовище – и есть один из близнецов. И теперь мне были нужны подробности.

– Я из королевства Ордэс, – продолжал Роланд. – Магия у нас строго контролируется, поэтому и проклинают гораздо реже.

Уже что-то: Вольфрам не из Ордэса.

– Вам повезло, Роланд!

– Прошу, не делайте поспешных выводов. У нас другая беда.

– Какая же?

– Король. Он – самый жестокий человек на свете. Безжалостный, не имеющий в сердце сострадания. Говорят, в груди у него и сердца нет. Он карает за малейшую провинность. Нашими законами в других странах пугают детей. При отсутствии преступности тюрьмы и плахи никогда не пустеют. Король гордится тем, что ордэсцы не знают голода и живут в достатке по сравнению с соседями. Но умалчивает главное: выживают далеко не все. Однажды в столице приговорили к двадцати палочным ударам старую женщину. Она не вымыла улицу перед своим домом. Я был свидетелем её разговора со стражей. Старушка умоляла о прощении: два дня назад она схоронила единственного сына и едва поднялась с постели. Ей напомнили, что освобождение от обязательных общественных работ действует сутки со дня похорон близкого родственника. Бедная мать не перенесла наказания.

– Боже! Ну и жуть! Зачем вы живёте в такой стране? Разве нельзя уехать?

– Можно, но придётся оставить всю собственность короне. Не все на это готовы. Даже выезжая по делам, каждый подданный Ордэса пишет бумагу с отказом от имущества в случае невозвращения. Таков закон.

Господи! Да у них военный коммунизм!

– А исключения в законе есть?

– Да. Смерть.

– Предусмотрительный ваш монарх. Свергнуть его вы не пытались?

– Раньше случались бунты, но жестокость их подавления отбила у народа всякую охоту искать себе нового короля.

– Но, убивая направо и налево, он не боится остаться вообще без подданных?

– Не боится. На место погибших приходят другие. Очереди в посольства Ордэса никогда не иссякают. Новые подданные получают дома и хозяйство казнённых. И они проходят тщательный отбор: желающих много.

– Кто же это?

– Разорившиеся дворяне и ремесленники. Крестьяне, пострадавшие от жадности властей или неурожая. Как правило, законопослушные граждане, попавшие в беду, которым нечем кормить детей.

– Они не догадываются, что их ждёт?

– Когда человек голодает, он видит лишь протянутую ему руку с хлебом. И никого не слушает.

– Вы поэтому сбежали из Ордэса?

– Нет. Потому что влюбился.

– И хотели бы вернуться туда с Дианой?

– Никогда. Я – младший сын в небогатой семье, у меня есть только славное имя моего отца. Не вернувшись в Ордэс, я ничего не потеряю.

– А если вы найдёте Диану, не лучше ли вам остаться здесь?

– Пока мне тяжело это представить. Я несчастен в вашем мире, но, возможно, всё изменится, когда я найду её.

Мы долго говорили с ним. Совсем стемнело. Прежде чем я села в такси, мы обменялись телефонами.

– Роланд, – почему-то язык не поворачивался называть его Сергеем, – прошу вас, звоните, если что-то понадобится. И если не понадобится, а просто захочется поговорить, не стесняйтесь. Я понимаю, как тяжело жить на чужбине. Вернее, не понимаю, но догадываюсь. И я постараюсь помочь в поисках Дианы.

– Спасибо вам, Симона. – Он снова поклонился в своей непревзойдённо-изящной манере.

* * *

Ночью, во сне, я рассказала волку о новом знакомом. Он пригорюнился.

– Ну, не расстраивайтесь, Вольфрам. Надеюсь, он найдёт её. И они вдвоём вернутся домой.

Волк вздохнул ещё горше.

– Что с вами? Почему вы сегодня так безрадостны?

– Я тоже лишён дома. И человеческого облика. Мне остаётся только грустить, ведь я – чудовище.

– Нет, вы – замечательный… человек.

Я встала на колени и обняла его.

– Вы не знаете, какой я человек.

– Знаю.

– Спасибо.

Он закрыл золотые глаза и приник ко мне огромной головой.

Эти ощущения нельзя спутать ни с какими другими, ваше сердце так бьётся в одном-единственном случае: когда вы рядом с любимым человеком. Или с любимым чудовищем.

В тот день мы отправились на прогулку в лес. Пахло свежестью, мы брели по росной траве.

– Садитесь верхом, – сказал волк, – а то ноги промочите.

– Уже промочила, – призналась я, забираясь на его мягкую от шерсти спину.

– Держитесь крепче! – крикнул он и припустил через поле, едва касаясь лапами земли.

Я прижалась к нему, чувствуя его мощные прыжки и набегающий на нас ветер.

Вольфрам принёс меня на высокий обрыв. Внизу петляла по окрестным полям неспешная река, и восходящее солнце дробилось на её зыби блестящей чешуёй, превращая реку в гигантского золотого дракона.

– Как красиво!

– Мои родные края, – Вольфрам кивнул на другой берег.

– Вы хотите посетить их? – спросила я и осеклась. А вдруг ему этого нельзя?

Он перехватил мой взгляд.

– Такого запрета нет. Я бываю там иногда. Но… мне всё же лучше здесь.

Мое сердце разрывалось от жалости. Наверное, его мучили тягостные воспоминания.

– Когда-нибудь мы вдвоём с вами побываем на вашей родине, Вольфрам.

– Буду очень рад, сударыня.

* * *

– Не смогу увидеть вас четыре дня, – вздохнул он, прощаясь. – Надеюсь, вы отдохнёте от меня и повеселитесь как следует.

– О чём вы? Я буду скучать.

Он зажмурился и потёрся головой о мою руку.

* * *

Веселиться я не собиралась, но позвонила Шидлику и напомнила о дне рождения Оли – нашей общей подруги, три года назад поменявшей место и образ жизни в связи с богатым замужеством, теперь мы встречались с ней пару раз в году. Немолодой муж был ревнив, не отпускал жену на наши посиделки, и заботы о доме требовали много времени.

Состоятельным знакомым я предпочитаю дарить вино, еду и цветы. Денег, недостаточных для нормального подарка, хватит на бутылку приличного вина и коробку дорогих конфет. А цветы любой женщине приятны.

Веселье получилось условным – праздник был скучноват, как все Олины праздники, но, к счастью, не затянулся надолго. Олин муж вообще с трудом выносил посторонних людей. Зато мы с Шидликом наелись до отвала. Тёплый салат с осьминогом и спагетти с хвостом лангуста. Я чуть язык не проглотила! С Рублёвки доехали на такси сначала до Женьки, так дешевле. Я и выходить из машины не собиралась, но подруга уговорила зайти к ней на чай. Именинница вручила нам коробки с кусками торта, на который в ресторане уже не было сил.

– Вот я думаю, – Шидлик поставила на стол кондитерский шедевр, покрытый клубникой и взбитыми сливками, – смогла бы я жить как Оля? С противным мужем, но с кучей денег.

– А что, есть предложения? И, может, он тебе противный, а ей – ничего.

– Нет, он всем противный.

Олин муж, Дмитрий, действительно, кажется, не нравился никому, даже гостям, которых приглашал сам. Вечно недовольный, с застывшей на лице брезгливой гримасой и сквозящим в каждом жесте и каждом слове желании кого-нибудь унизить.

– А, например, Алексей, муж Марины, хотя он старше Дмитрия и внешне – ничего особенного, совершенно очаровательный мужчина! – констатировала Женька.

– Да, – согласилась я.

– А ты бы смогла жить с таким человеком, как Дмит-рий?

– Нет. – Я подцепила ложечкой воздушный крем. – Я – точно нет.

Я не смогла бы жить с таким человеком. И ни с каким другим. Сейчас в моей душе не было места для человека.

Покинула я гостеприимную Женьку поздно вечером. Даже в выходной дороги не пустовали, да ещё таксист нервировал беспрерывными разговорами по телефону.

– Пожалуйста, будьте внимательнее! – попросила я, когда он едва не врезался в помеху справа. Водитель помехи покрутил пальцем у виска, но таксист его не заметил.

Мы остановились перед перекрёстком. Замигал жёлтый. Такси высунулось за зебру до задней двери. И снова зазвонил телефон. Все уехали вперёд, а мы остались в гордом одиночестве.

– Я тебе русским языком говорю! – гаркнул таксист в трубку. Дальше было непонятно на каком языке.

– Эй, уважаемый! – попыталась я докричаться до него. – Нам уже красный! Сдайте назад! Пока переход пустой.

Но он не слышал.

В следующее мгновение с основной дороги из-за припаркованного у обочины грузовика на нас вылетел джип, поздновато увидевший жёлтое с шашечками препятствие. Водитель джипа среагировал в последнюю секунду и, спасаясь от столкновения, ушёл влево. Одновременно с ничего не подозревающим седаном, который ушёл вправо. Раздался характерный звук, нас задело, такси встало перпендикулярно прежнему курсу. Я с ужасом наблюдала, как седан и джип крутит и разворачивает, а повернув голову, обнаружила последнее, о чём мечтала в своей жизни: из переулка, откуда мы выехали на этот проклятый перекрёсток, под горочку катил сорвавшийся здоровенный прицеп. Прямо в меня. Как в кино.

Я дёрнула ручку левой двери, но ударом её заблокировало. Таксист тоже уставился на прицеп. Деться нам было абсолютно некуда: вокруг, как чернильное пятно на мокрой бумаге, расползлась авария. И… что-то мелькнуло за окном между мной и прицепом. Дверь распахнулась, и меня выдернуло из машины. Я лежала на спине волка, прижавшись к нему крупно дрожавшим телом, обняв его за шею, а он прыгал через дорожки, парковки, детские площадки. Остановился в сквере, недалеко от моего дома, лёг, чтобы я могла спуститься. Выплюнул на скамейку мою сумку и пакет с тортом, которые держал в зубах. И превратился в двуногое чудовище.

Мы присели.

– Сударыня, почему вы постоянно попадаете в неприятности?

– Понятия не имею… – зубы буквально стучали.

– Успокойтесь. – Он обнял меня лохматой рукой-лапой. – Всё уже позади.

– Если бы вы знали, как я испугалась!

– Я знаю. Вы так испугались, что даже я в своем мире испугался.

– Ужасно стыдно, я отвлекла вас от дел! Вы же не собирались сюда до послезавтра. Вы почувствовали грозящую мне опасность?

– Я всегда чувствую грозящую вам опасность. Вот вчера, например, вы переходили дорогу в неположенном месте. А третьего дня разбили стеклянную полку и чуть не отрезали себе палец. Почему вы так неосторожны?

Я молчала, пристыженная. И вдруг поняла: ближе него человека у меня нет. То есть чудовища.

– Извините. Я буду стараться. Но почему это происходит? Со мной, с вами?

– Ну… Кто-то должен беспокоиться о вас. И где-то там, – он пространно махнул лапой, – эту миссию доверили мне.

– Спасибо, Вольфрам, а то кругом неприятности.

– Именно поэтому и прислали вашего покорного слугу. Но я рад. Не вашим неприятностям, конечно, а своему участию в их устранении. Всё по-настоящему важное лучше делать самому.

Он растянул чёрные губы в улыбке и спрятал глаза в узких щёлках.

Как же с ним было хорошо! Он действовал на меня умиротворяюще. Через десять минут я уже не помнила про аварию.

Мимо прошла парочка, не обратив на нас никакого внимания. Но мопсы у них на поводках возбуждённо водили носами и лаяли в сторону Вольфрама.

– Собаки вас видят?

– Нет, но чуют. В отличие от людей.

– А почему Евгений увидел?

– Потому что должен был увидеть.

Мы посидели ещё немного.

– Наверное, мне пора, – сказал он, похоже, что из вежливости. Как учтивое чудовище, он боялся надоесть.

– Не уходите, пожалуйста. Давайте посидим ещё капельку.

Мы просидели часа два. Не разговаривая и почти не двигаясь, а только прислонившись друг к другу и глядя сквозь листву на чёрное небо. Потом он превратился в волка и одним прыжком доставил меня на мой балкон.

– Спасибо вам! – Я обняла его на прощание. Хотела спросить, когда мы снова встретимся, наяву или во сне. Но не отважилась, тоже боясь показаться навязчивой.

* * *

Следующим утром я отправилась на загородный объект за рулём моей старушки. Обычно она стоит под окнами. Я езжу на ней редко, обходясь общественным транспортом.

Москву наконец-то посетило настоящее лето. И, как всё слишком долгожданное, не оправдало ничьих ожиданий: после слабеньких плюс пятнадцати в городе воцарились тропики.

Стройка убила три часа времени и километр нервов: сантехнику на шесть санузлов рабочие несколько раз перетаскивали с места на место, она рассеялась по двум огромным этажам радиоактивным облаком и вся перепуталась. Мы с прорабом, изнемогая от духоты и демонстрируя упорство наследников, потерявших завещание, облазили все мыслимые и немыслимые закоулки. И практически всё нашли.

На обратном пути я проезжала Олин посёлок и набрала её номер – поблагодарить за вчерашний обед. Голос у Оли был странным.

– Ты плачешь? Что случилось?

Раздались всхлипы, завершившиеся настоящим рыданием.

– Он меня избил…

Мы встретились возле заправки. Олю привёз водитель, она пересела в мою машину. На опухшей губе у неё темнела запёкшаяся кровь.

– Оль, давай чаю выпьем? Зайдём в кафе, у них булочки свежие, с корицей, как ты любишь.

Она сняла тёмные очки.

– Мамочки…

Заплывший глаз окружала замазанная косметикой чернота. Но, вероятно, нет такой косметики…

– Господи! Он с ума сошёл, что ли?

– Приревновал.

– К кому?! И когда?

– Вчера в ресторане.

– Да там из мужчин были трое мужей при жёнах и твой брат.

– К вам.

– К нам?..

– Обиделся, что вы мне дороже его.

– В каком смысле?

– Я постоянно спрашивала, хорошо ли вам, советовала блюда. Смеялась.

– Смеялась? Да ты сидела истуканом, улыбнулась пару раз. Это все заметили. Я сама слышала, как Алексей спросил у Марины, не заболела ли именинница. Оль, он ненормальный. Чокнутый.

– И что мне делать?

– Бежать.

– Куда бежать?

– У тебя есть семья. Брат. Кстати, почему твоих родителей не было?

– Папа Диму терпеть не может. Если бы он знал… Забрал бы от него без разговоров.

– И правильно бы сделал. Чего ты ждёшь? Когда он тебя убьёт или изуродует?

Оля закрыла избитое лицо дрожащими ладонями и снова расплакалась.

– Олечка, ну хочешь, переезжай ко мне? У меня двухкомнатная квартира, и я одна.

– Он обещал, если уйду, назад не пустит.

– А брат в курсе?

– Нет. Сева такой же, как папа. Если узнает… Я даже боюсь предположить…

– Неужели никто не догадывается?

– Вика, Севкина жена. Её первый муж бил. Она догадалась, увидев синяки, случайно. Поэтому никогда к нам не ездит и на день рождения не пришла. Но я взяла с неё обещание никому не говорить.

– Оля, я понимаю, деньги – это прекрасно. Когда не нужно думать о том, что ты будешь есть, чем платить за квартиру. Поедешь отдыхать на любой курорт, купишь всё, что понравится, прислуга, личный тренер, но… Жить в постоянном страхе и стрессе! Ты потеряешь здоровье, которое никакими миллионами не вернёшь. А дети? Вы планируете детей?

– Он не всегда такой, – помолчав, сказала она. – Завтра отойдёт, и всё станет нормально.

– Нормально?! Что может быть нормально после этого? И надолго его хватит?

– На месяц…

– Ты ещё в больницу не попадала?

– В травмпункт один раз обращалась. Он швырнул меня ночью через кровать и уехал. Спина болела ужасно, я встать не могла. Испугалась. Спасибо, водитель помог. В травме поставили ушиб позвоночника. Они сразу всё поняли, было так стыдно… К мануальщику ходила, уколы, физиотерапия…

– Оль, он инвалидом тебя сделает.

– Как же мне быть?.. Ни денег, ни работы.

– И кресла-каталки пока тоже нет. Ты же на истфаке училась?

– Да. Я – медиевист. Офигеть, как всем нужна.

– В крайнем случае в школу пойдёшь, учителем.

– И много я заработаю?

– Ладно, ты девочка взрослая, сама решишь. Но если что, звони в любое время. А лучше приезжай, ты помнишь, где я живу. И, пожалуйста, напиши сегодня вечером, хочу быть уверенной, что он тебя не убил.

* * *

– Лиза, что-то случилось? – вскочил воспитанный Тихонов, увидев меня на офисной кухне.

– Как сказать…

– Как есть.

– Понимаешь, я вчера на день рождения к подруге ходила, её дом недалеко от Рязанцевых. А сегодня она вся в синяках. Муж избил. – Я закусила губу. – Оля такая смешливая раньше была! Заводная! Пела, танцевала, глаза блестели, без улыбки её не помню, а теперь у неё блестят одни бриллианты.

– Выпей. – Он налил мне холодной воды из кулера. В помещении было ненамного прохладнее, чем на улице. Кондиционер не справлялся с внезапно нагрянувшей жарой. – Я конфеты купил. «Столичные», твои любимые, свежие.

Развернула фантик.

– Почему она не уйдёт от него? – спросил Саша, когда я успокоилась. – Он не отпускает?

– Отпускает. Говорит, хочешь – уходи, но тогда не возвращайся.

– Не понимаю.

– Он очень богатый, Оля привыкла к хорошей жизни.

– К хорошей?! Она – сирота?

– У неё есть родители и брат.

– Получается, она живёт с ним из жадности?

– Не знаю… Он не каждый день её бьёт. От битья до битья она верит, что всё изменится.

– Твою подругу даже не жалко, – неожиданно жёстко отрезал Тихонов. – Если она готова унижаться из-за денег, флаг ей в руки.

Вечером (мы задержались на работе допоздна) он подошёл ко мне.

– Извини, Лиза, я был слишком резок и расстроил тебя, она же твоя подруга. Извини. Я ненавижу мужчин, которые могут ударить женщину. Но и женщин таких не понимаю.

– Я тоже не понимаю. Просто переживаю за неё.

– Давай я тебя до дома подброшу, мне сегодня в твою сторону.

По пути он предложил перекусить в грузинском кафе. Обедать я не ходила – после встречи с Олей аппетит отшибло начисто, – зато теперь отшибленный пришёл в себя и требовал половину меню.

Мы взяли огромный хачапури на двоих, разноцветные шарики пхали и по супу с расплавленным копчёным сыром, а ещё – тарелку маленьких помидорчиков и огурчиков с зеленью, и ели их, макая в ароматное подсолнечное масло и крупную соль. А потом пили чай с вишнёвым пирогом.

Звякнул телефон – пришло сообщение от Оли. Я не удержалась от нервного смешка. На вопросительный Сашин взгляд ответила:

– Оля пишет, что всё в порядке. Муж принёс ей щенка шпица. Она давно хотела собаку.

– За фингал – шпица, – кивнул Тихонов, – а за перелом конечности подарит целого волка.

Нет, волка у неё никогда не будет. Знаю точно.

Он проводил до подъезда.

– Лиза, если кто-нибудь попытается тебя обидеть, скажи мне. Пожалуйста.

– Сашечка, меня совершенно некому обижать. Но, если что, скажу. Спасибо.

– Обещаешь?

– Обещаю.

* * *

А во сне ко мне пришёл волк.

– Сегодня, сударыня, вас ждёт сюрприз. – Его глаза светились загадкой. – Залезайте на спину.

И мы оказались в волшебной стране.

Мы неслись по ночному небу, как в сказке, перемахивая одним прыжком леса и горы. Вольфрам отталкивался сильными лапами от земли, и мы взмывали в небо. Под нами проплывали чёрные зеркала озёр и рек с золотыми россыпями звёзд, а мы парили над ними, ловя ветер. В моей голове искрилась «Зима» Вивальди. «Декабрь». Мне было весело и привольно! Я чувствовала под тёплой сумрачной шкурой биение его сердца, слышала его размеренное дыхание.

– Э-э-эй! Нас кто-нибудь видит?

Птицы шарахались от нас, словно от чумы, и боязливо оборачивались.

– Ха! Только гляньте, как мы летим! – вопила я.

Серые волки под Иванами-царевичами грустно клацнули нам вслед, оставшись далеко позади. Хотелось крикнуть: «Форсажную камеру проверьте!»

Вдруг Вольфрам начал снижаться. Он мягко приземлился в парке с ажурными фонарями. Сквозь деревья просвечивал сияющий огнями дворец, слышалась музыка. Стоило мне спрыгнуть, волк встал на две ноги и обрёл очертания чудовища.

– Я приглашаю вас на бал. – Он элегантно поклонился, протягивая когтистую ладонь.

– Как здорово! Никогда не бывала на балах! – обрадовалась я и тут же спохватилась: – Но у меня нет подходящей одежды, а у вас её вообще нет. И я не умею танцевать бальные танцы.

– Не волнуйтесь, сударыня, это поправимо.

Под моей рукой обнаружилась пышная юбка. А талия туго затянулась корсетом. С непривычки я ойкнула, но тут же заулыбалась, чтобы не расстроить его. И попыталась привыкнуть дышать в состоянии спелёнатой египетской мумии.

– Вам нравится? – спросил он, подводя меня к зеркалу в тяжёлой резной раме – оно появилось из задрожавшего воздуха.

– Очень красиво! Почему вы выбрали белое?

– Это же ваш первый бал. Дебютантки всегда в белом.

– Но, как вы, наверное, заметили, я… старше обычных дебютанток.

– Простите, не заметил. Но если вам неудобно в белом…

Он плавно повёл лапой – платье стало того восхитительного голубого оттенка, которым грезят все декораторы, а великий Гейнсборо наградил миссис Эндрюс[10]. И белые шёлковые розы (они были как живые!), затаившиеся возле декольте, сменились на кремовые.

– У вас потрясающее чувство цвета, Вольфрам!

– Я ни при чём. Это волшебство подчиняется вашему вкусу.

– Да?.. Спасибо.

Я замерла, любуясь нарядом. Туфли были атласные, расшитые бисером, на позолоченных каблуках. А вот причёска подкачала. Но под вторым взмахом его лапы мои волосы поднялись, закрутились и уложились во что-то, похожее на зефир.

– А как же вы?

– Я обрету одежду и человеческий облик, – при этих словах у меня застучало сердце, – войдя во дворец.

Неужели я увижу его настоящего?..

– Сегодня – единственный день в году, когда я могу стать человеком.

Я счастливо улыбалась, глядя в его жёлтые глаза, пока не вспомнила:

– А танцевать-то я всё равно не умею.

Он протянул мне маленькую брошь в форме изящной туфельки.

– Моя матушка с детства отличалась своенравием и пренебрегала обязанностями юной особы своего круга: рыбалку и лазание по деревьям она предпочитала танцам и искусству светской беседы. Она сбегала из танцевального класса, чтобы скакать верхом по окрестным полям и стрелять из лука с деревенскими мальчишками. И редко посещала детские балы. Но однажды – ей было десять – она увидела моего батюшку, приехавшего на праздник по приглашению её отца. Ему исполнилось семнадцать лет, он был необычайно красивым и обходительным кавалером. И она заплакала от обиды, что не сможет танцевать с ним. Тогда он дал ей это. Позволите?

Вольфрам приколол брошь.

– Теперь вы умеете танцевать всё, что умею я.

– Так великодушно с вашей стороны…

– А если вы пойдёте на бал с кем-то другим, пусть её приколет он.

– Я больше ни с кем не пойду на бал!

* * *

Мы направились к подъезду, заставленному каретами, но, вероятно, пришли последними – вокруг, кроме слуг, никого не было. А пробежавшая мимо парочка не обратила на моего кавалера никакого внимания.

– Они традиционно проявляют вежливость, – шепнул он. В шёпоте его баритон был подобен бархату.

Мы пересекли залитый светом вестибюль, под ногами замелькали ступени мраморной лестницы. Рядом со мной по-прежнему шло чудовище. Вот уже перед нами распахнутые двери бального зала, в котором скользят по блестящему паркету неисчислимые танцоры. Гости, не занятые танцами, стояли и сидели у стен, они оживлённо беседовали, смеялись. Я не понимала их языка.

– Прошу, не отходите далеко. Здесь людно, и я боюсь вас потерять, – сказал Вольфрам.

Я повернула голову.

Моя рука лежала на руке высокого господина в роскошном белом кафтане аби. Кружево шейного платка ласкало узкое, смугловатое лицо аристократа с упрямым подбородком и надменным изгибом рта. Тёмные, цвета пепла, глаза. Чёрные волосы, недостаточно длинные, чтобы повязать их шёлковой лентой в завитой хвост, как у большинства кавалеров. Он был немолод, но, безусловно, красив. И начисто лишён волчьей мягкости, к которой я уже привыкла. Хотя скорбь всё ещё таилась на дне взгляда. Но кто его в том упрекнёт? Представить не могу, что он чувствовал, оставаясь чудовищем триста шестьдесят четыре дня в году.

– Вы… весьма привлекательны, – я попыталась его ободрить. Впрочем, не погрешила против истины.

– Я не знаю своего нынешнего облика, сударыня. В прошлый раз я был голубоглазым блондином, а в позапрошлый… Кажется, шатеном. Но я не вижу своего отражения – оно всегда размыто. Меня нельзя нарисовать: краски стекают с холста, мелок осыпается. Проклятие не исчезает совсем, оно лишь отступает на время.

Мы танцевали странные танцы – как в историческом кино. И удивительно, но при ярком свете, касаясь его пальцев, а чаще двигаясь порознь и незаметно следя за ним в толпе, я волновалась сильнее, чем от того, что называют танцами теперь – от покачиваний с партнёром в темноте и прижиманий на грани интима.

– Почему вы превращаетесь в человека только здесь?

– Видите вон того господина?

На площадке лестницы стоял крупный мужчина, держа под локоток щуплую вертлявую даму в светлых кудряшках.

– Он хозяин этого дворца и сегодняшнего бала чудовищ. Он сам когда-то был чудовищем. Разгневал одну честолюбивую волшебницу своим презрением, а до неё отверг множество подобранных его родителями невест. Волшебница обратила принца в монстра, пообещав разрушение чар от поцелуя искренней любви. Но он выглядел так ужасно, что ни до какой любви – искренней, прагматичной или откровенно продажной – дело не доходило, а от его смрадного дыхания девушки падали в обморок, едва приблизившись к нему.

История хозяина бала меня потрясла. И не потому, что отличалась от канонической версии деталями, а потому, что произошла в реальности. Жизнь порой убедительнее любой сказки.

Отец отдал трон младшему сыну, а старшего, ставшего монстром, поселил в охотничьем замке, где тот прожил тридцать лет, пока однажды не наткнулся недалеко за оградой на юную девушку, которая спала в тени деревьев. У неё было разорвано платье, исцарапаны руки, босые ноги, лицо. Проснувшись, она двигалась неуверенно, на ощупь, ища поддержки в древесных стволах, ветвях кустарников и даже в длинных травинках.

Он понял, что незнакомка слепая. И ещё – что она, скорее всего, не чувствует его запаха. Тогда он заговорил с ней – она не испугалась – и предложил помощь. Он ухаживал за ней, вылечил её разбитые ступни, синяки и ссадины, кормил, развлекал, причёсывал и наряжал в платья матушки и сестёр. Их наряды были велики ей, но она этого не видела.

Оказалось, её прокляла мачеха за те же грехи, какими страдал он сам: за гордыню и грубость. Падчерица в оскорбительной форме отвергла дюжину женихов. Все они были или уродливы, или дурно пахли. Бедная женщина, волей судьбы ставшая капризуле матерью, рано лишилась супруга и, не успев завести собственных детей, семь лет потратила на воспитание избалованной вредной девчонки под пристрастным надзором семьи. «Родную кровь никто не заменит!», «Бедная сиротка! Одна в целом мире!», «Свою дочь она бы так не третировала…»

И мачеха не выдержала. Наболело. Она не обращалась к ведьмам, не покупала зелий и амулетов. Но после двенадцатого жениха закричала: «Прекрати разглядывать и обнюхивать, как будто ты собираешься их есть!»

Падчерица потеряла зрение, обоняние и аппетит. Обидевшись на мачеху, она сбежала из дома. И, к счастью, без приключений – мелкие травмы не в счёт – дошла до охотничьего замка. Её тем временем искали, а нашли… обезображенный труп, выброшенный через два месяца рекой на отмель. У девушек были одинаковые платья, а туфли утопленницы пошли на домики речным жителям. Потом выяснилось, что богатый купец подарил юной любовнице платье, скопированное бессовестным портным с дорогого заказа, когда мачеха выбирала очередные наряды строптивой невесте. А обманутая супруга купца наняла бандитов поквитаться с нахалкой.

– Но ведь всё хорошо закончилось? – спросила я.

– Не для любовницы точно.

– А для падчерицы и её принца?

– Как посмотреть, сударыня, как посмотреть… – печально улыбнулся мой спутник, в перерыве между танцами подавая мне бокал холодного вина. Было душно, оно пришлось весьма кстати. – Он полюбил её всем сердцем. Но она его, увы, нет.

– Как же – нет? Они оба исцелились?

– Да. Его любви хватило на двоих: колдунья не сказала, чей должен быть поцелуй. Теперь он муж всё той же эгоистичной, взбалмошной и самовлюблённой особы, которая пришла, слепая и исцарапанная, в его дом. Говорят, он очень сдружился с тёщей, они частенько коротают вечера вдвоём, пока его жена опустошает ювелирные и мануфактурные лавки и ругается с соседями. Ещё бокал?

– Спасибо. А как возникла традиция бала?

– Супруг падчерицы договорился с чародеями, практикующими проклятия, и раз в год даёт бал, где чудовища могут передохнуть и потанцевать. А спонтанное колдовство снимается само.

– Здесь что же, одни чудовища?! – ужаснулась я.

– Нет, конечно. Половина – обычные любители балов. Но другая половина – определённо чудовища.

– А в прошлый раз, – местное сладковатое вино не только освежало, но и развязывало язык, и этим не отличалось от земного, – извините, с кем вы ходили на бал?

– С одной несчастной принцессой, которую сестры за жуткий характер превратили в жабу. Я нёс её сюда в носовом платке. Но, даже обернувшись человеком, она не до конца утратила жабьи черты. Сильное ей досталось проклятие, хотя и заслуженное.

– А в позапрошлый?

– С заморской принцессой-лебедем.

– И как?

– Ужасно. Она так привыкла кусаться и шипеть, что не могла удержаться и в бальном зале. Её оттуда вывела стража. Мне пришлось сопроводить девушку до корабля, на котором она отплыла к себе на родину. Бедняжка плакала всю дорогу.

– Она вас не искусала?

– Совсем немного.

– А её за что прокляли?

– Принцесса оказалась прирождённой интриганкой и настроила семью мужа против двух других невесток. Это вышло у неё очень легко: они были обычными девушками, а она – настоящей красавицей. Красавицам всё прощают, им верят, стараются завоевать их дружбу. Жизнь невесток она превратила в ад, строя им козни каждый день.

– Но зачем? – удивилась я.

– Её прелестная внешность скрывала уродливую и неугомонную в подлости душу.

– Скажите, Вольфрам, она раскаялась, став лебедем?

– Она страдала от дурного обращения, от неудобств, от невнимания близких и равнодушия мужа, который завёл интрижку. А раскаялась ли? Пожалуй, нет. Жаба раскаялась. И очень искренне.

– Печально.

Так и подмывало спросить, в чём же провинился он, но оркестр заиграл что-то похожее на «Танец с подушками», правда, без гротескных прокофьевских нот, эпоха постмодерна сюда ещё не докатилась. Мы танцевали торжественно и страстно. Потом была вылитая «Прихоть мистера Бевериджа». Торжественность и страсть чуть-чуть умерились.

– Я вижу, – заметил мой кавалер, – каждый раз вы узнаете музыку.

На самом деле я не узнавала музыку, что неудивительно: у меня дома её не транслируют по радио, и наши исполнители не дают концертов из композиций мира Вольфрама. Но отдельные фрагменты и мелодии были схожи. Попадались Арканджело Корелли, Гендель и Чимароза. Я подумала, что вся музыка родом из одного мира, далёкого, загадочного, но одного. И, вероятно, «Тангейзер» с «Паяцами», «Идоменео» и «Тоска» с «Вертером» прибывают на Землю, как и в мир Вольфрама, в рабочие командировки. Для обмена опытом. То же касается всех сонат, симфоний и дивертисментов. Это многое бы объяснило: ведь совершенно непостижимо, как Бетховен, человек из обычных плоти и крови, да ещё и глухой, мог создать alegretto седьмой симфонии. Или как не глухой, но тоже из плоти и крови Брамс мог написать poco alegretto третьей. По моей теории композиторы – просто проводники этих командированных. Проверяют у них билеты, приносят чай и слушают их истории. А потом рассказывают нам. Но и талант проводника – редок и бесценен.

– Музыка напоминает привычную мне, но, кажется, она из разных эпох.

– Так и есть. Любезный хозяин стремится угодить гостям: прóклятые порой живут очень долго, их радует всё, связанное с жизнью до проклятия. А танцы вам близки?

– Нет, но благодаря вашей брошке мои ноги лучше знают партию, чем моя голова.

– Оставьте голову в покое. Пусть она отдохнёт сегодня. Один день поживите сердцем и ногами. Отдайтесь… музыке, – улыбнулся он, целуя мне руку.

Мой скромный волк ни за что бы так не выразился.

Боже, какие эмоции будили во мне взгляды Вольфрама! Я никогда не встречала глаз такого цвета. Никогда не видела такого лица. Я успокаивала себя: красивая внешность немолодого господина – случайность, она не важнее его кафтана и туфель, не истиннее кружев его шейного платка. Но то ли вино тут было особенно пьянящее, то ли хитрые мастера свечного ремесла что-то подмешивали в воск, или странноватая хозяйка, склонная чудить и капризничать, велела незаметно распылять через тайные слуховые отверстия волшебный порошок с непонятной, но злонамеренной целью… Казалось, его пальцы давно должны были прожечь дырки в моих перчатках. А когда он незаметно дотрагивался до моей спины, я едва не лишалась чувств. И он наверняка об этом знал.

Я не была голодна, но поданные им с тонкой улыбкой ломтик фрукта на длинной вилочке и пирожное, украшенное синими ягодами, проглотила, как под гипнозом. И не исключено, что даже приблизилась к пониманию греха или черты характера, ставших причинами его превращения в чудовище.

– Здесь душно, вы не находите? – Он смотрел мне в глаза своим искрящимся пеплом. – Не желаете выйти на воздух, сударыня?

Я желала. На воздух, в огонь, в воду. Мне уже было всё равно. Лишь бы с ним.

Спустилась ночь, чёрная, как бездна, и таинственная, как молчание Творца. Настоящая, непроницаемая – какой никогда не бывает в городе с его огнями и шумом. Здесь к тишине примешивалось только пение неизвестных мне птиц и стрёкот неведомых насекомых.

Мы отправились на прогулку по аллеям с редкими фонарями. Было тепло, пахло розами – кругом они росли в изобилии. Мои юбки с романтическим шорохом подметали дорожки, ночной ветерок ласкал открытую грудь и заигрывал с локонами, а в сердце трепетало хрупкое счастье: влюблённости на грани обладания.

Из-за деревьев доносились шаги, смех, кто-то запел и попытался взять верхнее си, но сфальшивил, а ещё – смесь яростных задыхающихся звуков, от которых я покраснела и прикрылась веером.

– Простите их, сударыня, – бросил мой невозмутимый спутник. – Единственный день в году они могут надеяться на взаимность.

– А на что надеетесь вы? – спросила я неожиданно даже для себя, терзаясь любопытством, была ли у него взаимность с царевной-лягушкой или царевной-лебедем. Или с кем-то ещё.

Он повернулся ко мне.

– На один поцелуй. В ответ на все ваши. Вы бессовестно целуете волка, когда вам вздумается. Похоже, он – ваш фаворит. Я ревную. Всего один поцелуй. Ведь это – справедливо? Большего я не прошу.

Бывают такие поцелуи, которыми потом можно жить неделями. Или годами. В зависимости от того, когда будет следующий. А если не будет, можно стать поэтессой, как принцесса Тадзима, и написать, как писала она возлюбленному принцу Ходзуми, сосланному императором Тэмму в горный храм Сига провинции Оми:

«Чем здесь остаться мне

И жить одной в тоске,

О, лучше я пойду вслед за тобой.

На каждом повороте на пути

Оставь мне знак свой, друг любимый мой!»[11]

Или сочинить «Вечернюю серенаду». Интересно, кто же его поцеловал? Шуберта, я имею в виду.

* * *

Вольфрам ничего не сказал после поцелуя, но посмотрел так, что я будто растворилась в ночном воздухе этого мира. И все бабочки, птицы, цветы на клумбах и листья на деревьях парили, пели, цвели, благоухали и ластились к ветру не вокруг, а во мне. Каждая мраморная статуя дарила бесконечную нежность, и каждая беседка протягивала объятия клематисов и глициний, приглашая отдохнуть в её тиши. Они любили меня, а я – их.

– Нам пора, – взгляд Вольфрама подёрнулся грустью. – Я всегда буду помнить этот вечер, Симона.

Я не смогла вымолвить ни слова. Тогда он снял перчатку с моей руки и прикоснулся губами к дрожащим пальцам. Я чуть не рухнула на гравий обсаженной розами дорожки. И он стал волком.

– Вот и всё, сударыня. – Мы оказались в лесу, где частенько встречались с ним. – Вам понравилось?

– Мой дорогой Вольфрам! Никогда в жизни я не была так счастлива!

– Правда?

– Конечно!

Он зажмурился, на его морде отразилась улыбка.

– Невыразимо жаль прощаться с вами, сударыня.

– И мне. Но мы же скоро увидимся?

– Надеюсь. Для следующего раза я приготовлю вам новый сюрприз.

– Я буду ждать.

Глава 2

И он пропал.

Он, конечно, пропадал каждую ночь, когда уходил. Под утро. Иногда его не было по два-три дня. Я скучала и ждала. Вольфрам всегда извинялся, объясняя своё отсутствие: дела, заботы. Понятно. Но после бала его не было слишком долго. Через неделю я открыла «Книгу перемен». Монеты целую вечность плясали на столе, потом звонко падали на пол и закатывались в самые дальние и недостижимые уголки кухни. Сложилась гексаграмма номер двадцать девять.

Похолодевшими пальцами я нашла её описание.

«Одна из четырёх наихудших комбинаций. В настоящее время для вашей жизни характерны потери и поражения».

Да бог с ней, с моей жизнью! Что с его жизнью?

«Вы можете только сократить число ударов судьбы».

Отлично. Сократить бы число ударов сердца после вашего предсказания! До судьбы ли мне?

«Времени у вас много. Займитесь научными изысканиями».

Это как понять?

«Через два, самое большее – пять месяцев положение начнёт меняться к лучшему».

Два месяца?! Через два месяца взамен ударов сердца у меня будут тарелки из Marche funèbre[12] Шопена. А через пять…

Я мучилась ещё два дня. Перестала спать. От этого мучилась сильнее: вдруг он придёт, а я не сплю? Потопчется в пустом сне и исчезнет. И я не узнаю о сюрпризе, который он обещал. Шла на кухню и капала сорок капель чего-нибудь. Меньше не помогало. И боялась: «Он придёт, а я буду спать, как пьяная, после сорока капель…»

Ещё два дня мук. Я забыла внести изменения цвета плитки в санузел стоматологов (пришлось звонить в Италию, наслушалась всякого) и перепутала шторы: отправила заказ вдовы генерала гламурной барышне с хорьком. Барышня орала так, будто я ей вместо ботокса уколола хлористый кальций. Или придушила хорька.

– Повнимательнее, – сказала Аполинэр. – У неё спонсор – депутат.

– Вот на что народные денежки идут, – буркнула я. Мне не было никакого дела до хорьков и депутатов.

– Лиза, ничего не случилось? – отвлёкся от компьютера Саша.

– Пустяки… Сплю плохо.

– Тебе бы отдохнуть. Когда ты в отпуск собираешься?

– Осенью.

– У друзей дом в Испании стоит пустой. Если хочешь, съезди. Одна или с кем-нибудь. Платить не нужно.

– Как не нужно?

– Да так. Скажу, что ты – моя подруга. Этого будет достаточно.

– Спасибо…

– Ты на себя не похожа, – заметила Света. – Похудела, бледная.

– Бессонница.

– Смотри, не болей, а то у меня дачная неделя накроется медным тазом. Аполинэр обещала отпустить, только если ты никуда не денешься. У нас грядки урожаем завалены. И яблок – тьма!

– А куда я денусь?

– С такими синяками под глазами? Хм… Не знаю.

Призрак Шопена улыбнулся.

* * *

Дома я перечитала предсказание. «Займитесь научными изысканиями». Алгебру за десятый класс почитать? Или физику за девятый?

И тут меня накрыло! Надо к профессионалу обратиться. К профессиональному прорицателю. Интернету в таких делах доверять нельзя.

Я обзвонила знакомых. Народ на удивление тесно общался с оккультными служителями. Из всех предложенных кандидатов я выбрала Марию. У неё был самый вменяемый вид: без чёрных балахонов, перстней на каждом пальце, стрелок а-ля Клеопатра Птолемей – и самый гуманный ценник. Но её телефон почему-то не отзывался.

На следующий день я ушла с работы пораньше и отправилась к гадалке. У входа в салон стояли две полицейские машины, скорая и суетились люди, далёкие от оккультизма.

– Что случилось? – спросила я бабушку с пустой авоськой, с любопытством тянувшую шею в окно салона.

– Грохнули. Чегой-то не то нагадала. И порешили. И Машку, и помощницу.

Я печально побрела вдоль улицы. Марию с помощницей было очень жаль, и себя – не меньше. Тонко моросящий дождь набирал обороты. До метро – минут десять быстрым шагом. Зонтик я забыла на работе, поэтому зашла в кафе.

Села у окна и взяла айриш-кофе с двойной порцией ликёра. Во мне была такая пустота, что выть хотелось. Увижу ли я когда-нибудь его жёлтые, как гелиодоры, глаза? Или тёмно-серые, цвета пепла? Станцует ли он со мной ещё один танец на балу чудовищ? Или на любом другом балу… Поцелует ли?

– Ну конечно! – радостно провозгласила особа в яркой кофте, сидевшая ко мне спиной. Голова у неё была замотана на манер чалмы пёстрым платком, из-под которого выбивались смоляные кудри. – Ещё как! У тебя же повешенный!

Я вздрогнула.

– Не-ет! – с хитрецой протянула она в телефон. – Это когда перевёрнутый. А у тебя – прямой. Кризис! – Она с удовольствием цыкнула. – И семёрка жезлов. Прямая, – засмеялась. – А ты сомневаешься. Не сомневайся! – Она почесала затылок, платок вместе с кудрями немного съехал на сторону. – Ладно, звони. Чао.

Я подумала, что это судьба.

– Извините, вы сейчас о картах Таро говорили?

Цыганка – а она, несомненно, была цыганкой – приподняла густую бровь. Чёрные глаза изучали меня.

– Допустим.

– Понимаете… – начала я и заплакала. Сама от себя не ожидала.

– Ой, ты что? – испугалась незнакомка, а я не могла остановиться. – Успокойся. Воды дайте! – закричала она официанту.

Мне принесли воды. Я выпила.

– Рассказывай.

– Пропал мой…

– Кто? – цыганка глянула так пристально, что я растерялась.

– Знакомый.

– Ну… Найдётся твой знакомый.

– Нет, боюсь, с ним что-то случилось.

– У него родные есть?

– Нет никого.

– В полицию обращалась?

– Он не местный. И не здесь пропал.

– Иностранец? – Она отхлебнула из чашки.

– Ну… да.

– Тогда пусть его ищут там, где он пропал.

– А вы не можете посмотреть, как он?

– Я-то могу. Да ты ничего толком не говоришь. Знакомый… Где-то пропал, неясно где. Разве по знакомым так убиваются?

– Я могу рассказать всё, но, боюсь, вы не поверите.

– Ты расскажи, а я уж решу, верить или нет.

Я выложила ей нашу историю без утайки. Дождь закончился. Мы выпили два литра чая.

Люба – цыганку звали Любой – тряхнула головой в пёстром платке.

– Да… Дела. Но я тебе верю. Неделю назад сон приснился, будто я за угол сворачиваю, а там ребёнок подаёт мне конверт. За угол – удивление, дитя – большое удивление, конверт – к известию. А сегодня ты появляешься. Ох… Уж больно случай сложный. Я с таким ещё не сталкивалась. Хочу у сестры совета попросить. Лала у нас младшая, но самая способная. Вот ведь судьба! И красота, и таланты, всё – ей, а нам со Златкой что осталось? Лала даром и не пользуется почти. Она артистка, в театре «Ромэн» выступает. Я тебе позвоню, как что-то узнаю.

– Люба, а сколько я вам должна?

– Ничего ты не должна, – сморщилась она. – Бабушка учила: смотри, с кого брать, а кому ещё и дать. А у меня два дня назад ещё сон был: пинала я кого-то. Хорошо пинала, с душой. Пинать во сне – наяву помогать.

– Спасибо.

* * *

Прошло ещё три дня. Всё это время в моей голове звучала «Сарабанда» Генделя. С барабанами. Совсем не так камерно, как задумал Георг Фридрих. Я обожаю её, но третьи сутки! Мало найдётся музыки трагичнее. А ведь сарабанда – танец. Но кто танцует под такую музыку? И где… На кладбище?

Я засыпала беспокойным сном под её до-минорные удары и видела дам и кавалеров в чёрных шелках, затканных чёрными камнями и запененных чёрным кружевом, с жестокими бледными лицами и неестественно прямыми спинами, танцующих танец, вызывающий ассоциации только со смертью. Я просыпалась, они разводили изломанные руки и кланялись друг другу, обмениваясь такими улыбками, словно собирались друг друга отравить. Или уже отравили. Зажмуривалась – и видела их ещё чётче. Они смотрели с убийственной требовательностью. Что-то случилось. Или случится. Я чувствовала что-то опасное, безжалостное и неотвратимое.

Потом лежала без сна, с нарастающей болью в голове и тревогой в груди.

Было ли мне обещано счастье с ним? Или наоборот? Меня предупреждали, предостерегали? Говорили: «Не подходи к камню, не пей из колодца, не ешь пирожок»? А я не послушалась. Подошла, выпила, съела.

Были предостережения, были.

В цвете глаз моего спутника на балу. Как будто в тёплую тьму домашнего очага высыпали ледяные иглы. Или в его губах. Где, скажите, вы найдёте этот легчайший излом аристократической надменности в наше время? Необидный, неоскорбительный, но ставящий точку. Нигде. А того, чего нет, и быть не должно.

И его старомодная вежливость… «Сударыня…» Нету нынче ни сударей, ни сударынь. Откуда ж взяться обращению к ним? И потому в нём слышится нота иронии.

Больше всего смущало то, что из членов тройственного союза «волк – двуногое чудовище – человек» последний казался самым отстранённым. Волк был моим целиком, каждой шерстинкой, я всем сердцем ощущала его преданность. Он, не колеблясь, разорвал бы за меня кого угодно, бросился на любого врага, не щадя своей жизни. Двуногое чудовище было печальным мыслителем, оно с упоением постигало мой мир и с покорностью обречённого покидало его на рассвете, надеясь на новую встречу, чтобы потом радоваться ей тихой радостью друга и единомышленника. А темноволосый красавец? Как он относился ко мне? Не спутала ли я привычную галантность безупречно воспитанного кавалера с тем чувством, что делает галантными всех мужчин, хотя бы на краткое время? А его поцелуй? Не у одной ли меня закружилась от него голова? И ни разу никто из троих не говорил о своих чувствах напрямую. И вообще никак. Так, может, и говорить не о чем? Грёзы и сны, и ничего кроме. Или нет?

Спросить было не у кого, потому что который день в мои сны не приходил ни волк, ни чудовище.

Я лежала в смятой бессонницей постели, совершенно измученная сомнениями. И наконец провалилась в сон. В нём я долго шагала по тёмному коридору, пугаясь чьих-то стремительных движений и загадочных шорохов, вздрагивая от ужаса чьих-то лёгких прикосновений, и уперлась в запертые двери. Под пальцами вилась тонкая резьба.

Я нащупала холодный замóк, но в нём не было ключа. Отчаяние ещё не успело залить мой разум холодной мутной волной, как вдруг свет ринулся из-под дверей, и они распахнулись сами. Передо мной сияло огромное слепящее Солнце. И не просто сияло: оно увеличивалось, предвосхищая смерть нашей планетной системы, когда, жадно раздувшись, по очереди поглотит маленькие напуганные планетки, а потом стянется в медленно угасающий белый карлик. Ждать пять с половиной миллиардов лет светилу было в тягость. Для начала оно замыслило поглотить меня.

В интернете море сонников, но какому верить?

Я написала Любе: «Сон: запертые двери распахнулись, за ними – Солнце». В ответ она прислала своё имя.

Я решила не сомневаться. Многие сочтут легкомысленным человека, готового изменить судьбу по строчке из сборника суеверий. А если у него больше ничего нет? Совсем ничего.

* * *

Люба позвонила в субботу утром.

– Ох, на сердце тяжело, прямо давит. С другом твоим беда.

Время остановилось.

– Лиза, давай я приеду. Говори адрес.

Она приехала быстро: наступил пик дачного сезона, вся Москва эмигрировала на свежий воздух до утра понедельника. Без парика и косынки, с короткой стрижкой, Люба выглядела моложе и менее фольклорно.

– Волосы отрезала, лечу. Перед майскими сидела в парикмахерской с химией, и воду выключили, – строчила она как из пулемета. – Всю башку сожгли! Лезли – ужас! На две драки осталось. Завари чайку покрепче. Со вчерашнего дня маковой росинки во рту не было.

– Бутерброд хочешь?

Как робот я приготовила чай, нарезала хлеб, сыр, ветчину. Мы сели за стол. Меня уже трясло от волнения и неизвестности.

– Сон я видела, – начала Люба, перекусив. Теперь она говорила медленнее. – Вроде кто-то по снегу идёт и проваливается в него по грудь.

– И что это значит? – прошептала я. Голос пропал.

– Плохо. В снег провалиться – плохо. Сам чёрный, лохматый, морда вроде волчьей и глаза жёлтые.

– Это он. Вольфрам.

– Вот. Я так и подумала.

– Люба, я уже ни жива ни мертва. Что мне делать?

– На картах раскладывала так и эдак, всё одно: беда. Злые люди добрались до него, он в их власти.

Я закрыла лицо руками.

– Погоди, не реви. Я у Лалы была, ну, которая артистка. Упросила её глянуть. Она сказала, тебе к нему надо. Спасать.

Слёзы прекратились.

– Да как же я к нему попаду? Это ж не Сокольники. И даже не Комсомольск-на-Амуре. Туда ни на метро, ни самолётом…

– А во сне? Ты встречалась с ним во сне. И была в его стране.

– Ну, да… Но всегда вдвоём с ним. Мне без него это не снится. Я пыталась, но ничего не получается. Он бывал здесь и в яви, но непременно в темноте или в сумерках, а мне в его мир – дороги нет.

– У тебя какая-нибудь вещь его осталась? Он тебе что-нибудь дарил?

– Да, но во сне же. Оно, наверное, до сих пор там. Если такое вообще возможно.

– Чего только не возможно… Но уже лучше. Если своё подарил, то оно тебя притянет. Хорошо, если золото или камни, они информацию держат.

– Брошку дарил золотую. К платью приколол, когда мы с ним на бал ходили, – мой голос задрожал.

– Ну-ну, погоди плакать. Потом поплачешь. От счастья. Так моя бабушка говорила. Ты брошку вспомни. Точно вспомни, будто она у тебя на ладони лежит. Как прикалывал, вспомни. И с этим усни. И пожелай найти во сне волка своего. Изо всех сил пожелай.

Мы провели вместе целый день. После разговора с Любой стало легче.

– Дети с друзьями на даче, шашлыки у них. Дом бы не спалили. А я свободна, как ветер в поле.

Прогулялись за продуктами, сварили борщ и испекли пирог из замороженного слоёного теста. С капустой. Получилось вкусно. Рядом с Любой я даже поела немного. Она ушла ближе к вечеру

– Ты не волнуйся, – в дверях Люба погладила меня по щеке, – в конце концов всё будет хорошо. Поверь. Я ж цыганка, чую.

Спать я ложилась в смешанных чувствах: с надеждой (хоть бы получилось!), со страхом (а вдруг получится не так?..) и с очень большим сомнением (да как такое может получиться?!).

И увидела сон.

Я шла вдоль высокой ограды старинного замка, и нигде не было входа. Наконец показались кружевные, в затейливом узоре, ворота, но они были закрыты. Я дёргала створки, звала на помощь – всё напрасно. Острые пики по верху ограды отметали мысли о штурме, и я отправилась дальше. За замком обнаружился яблоневый сад, ещё недавно ухоженный (подстриженная трава хранила свежесть, угадывалась геометрия дорожек), а теперь разорённый, с вывороченными из земли стволами и судорожно искривлёнными щупальцами корней. Холодный ветер дул в лицо.

Я вышла к берегу озера: одинокий парус упорно сражался с нарастающей бурей. Сильный порыв ветра бросил меня на землю и готов был, сорвав с неё жалким листом, швырнуть невесть куда. Я вцепилась в траву, что-то попало мне под руку. Я ещё боролась со стихией, когда ткань сна начала отступать под разгорающимся утром моего мира, и, просыпаясь, разжала ладонь. Из неё выпала катушка ниток. Я открыла глаза. Ладонь была пуста.

Придя в офис, позвонила Любе из дальнего угла коридора. Рассказывать свои сны при свидетелях не рискнула.

– Весь твой сон – помехи и трудности, не зависящие от тебя. По воле рока. Парус порой значит и арест, но это вряд ли. А вот нитки… Судьба, долгое путешествие. Или просто нитки. Или всё вместе.

Просто нитки? Наверное, они ничего не значат во сне швеи, так же, как кошки, обещающие всем прочим спящим неприятности и слёзы, во сне заводчика мэйн-кунов – просто кошки.

Я пыталась вспомнить, где и когда могла увидеть катушку ниток, причём катушку здоровенную, старую, рельефную и потёртую, вызывающую ассоциации с блошиным рынком или с краеведческим музеем. На ум ничего не приходило.

Дома всё валилось из рук. Я думала об одном: «Как же быть? Нужно торопиться. Вдруг я не успею? Вдруг вообще не смогу попасть туда?»

Лежала на диване и, заливаясь слезами, слушала по радио скорбную партиту № 2 Баха для скрипки ре минор. С оркестром. Какую бы ещё послушать партиту, чтобы окончательно сдохнуть?

* * *

– Лиза, помоги, пожалуйста, Роману, он зашивается, – попросила Аполинэр в конце следующего рабочего дня. Бледный взъерошенный Роман виновато засопел. Он третью неделю ваял тридэ для разборчивого заказчика, который отказывался понимать, что красивые картинки в альбоме – это изображение приблизительного интерьера, условность.

– У меня на шторах будут бабочки?! – чуть не падал в обморок заказчик.

– Главное – не рисунок, – терпеливо объяснял Роман, – а цвет, объём. Общее впечатление. А бабочек мы уберём, если не нравятся.

– Понимаю, я же не идиот. Но почему диван в полоску? Я не хочу в полоску!

– Мы же предлагали сперва выбрать материалы и мебель, а потом делать альбом, – вмешивался Феня. – Тогда было бы реалистичнее.

– Я не буду оплачивать кота в мешке! – надувал губы заказчик. – Хочу видеть, что получится. Я имею право?

Тем не менее работа продвигалась, губы уже чаще улыбались, чем надувались, но оставалась загвоздка с комнатой мамы, которую благодарный отпрыск решил отделать без участия родительницы, сюрпризом. Если она его навестит. Подумаешь, четыре года не приезжала. А если приедет?

К сюрпризу для мамы сын подошёл ответственно: Роман собрался увольняться. Аполинэр пообещала ценному сотруднику отпуск на месяц раньше запланированного, в благословенном начале сентября, в самый бархатный из всех бархатных сезонов. Рома махнул залпом полпузырька «Новопассита» и потребовал помощника.

– Какая из каменных чаш не выходит? – спросила я.

– Тут постер нужен, над диваном. Женский портрет, классический. Жанровый какой-нибудь, без «нюшек» и без антики. Я уже все музеи мира перевернул.

– Настоящую живопись не хочет?

– Нет. Экономит.

– А цвета? Фон утвердили?

– Обои серо-голубые. Покрывало на кровати – не проблема, потом подберём, а диван хотят «прелой вишни». Ковёр из Эмиратов привезли, вот, на фотке.

– Красивый.

– И ещё: мама ненавидит блондинок.

– Как оригинально!

– Есть идеи?

Я набрала в поисковой строке имя художника и название картины.

– Лизка, ты – гений!

– Нет, он – гений, – ткнула я в карандашный набросок автопортрета художника.

А в соседнем с автопортретом окне в профиль к зрителю сидела брюнетка в тёмно-красном платье, с высоко заколотыми волосами, строго сжатыми губами, с глазами, опущенными к вышивке, которую она творила тонкими пальцами и длинной иглой.

– В яблочко! – подтвердил Феня.

Саша одобряюще тронул моё плечо.

И тут меня словно током ударило: нитки. Это должно иметь смысл! Я была уверена: среди множества улыбающихся, смеющихся или грустных лиц – от невинных до порочных, от юных до старых, подсмотренных Юрием Леманом в щедрый на натуру девятнадцатый век, – я не зря вспомнила бескомпромиссно суровое, печальное, бледное, без капли миловидности, утончённое лицо девушки, которая могла бы танцевать «Сарабанду» вместе с моими «отравителями».

Я вышла в коридор и набрала номер Роланда.

– Симона, почему у вас такой невесёлый голос?

– Вольфрам исчез.

Я рассказала ему историю моих недолгих, но жестоких страданий.

– Сны снятся жуткие, я слышу пугающую музыку и прокручиваю в голове страшные сценарии, но вдруг он просто забыл меня. Может, я ему надоела…

– Нет. Не может! – отрезал Роланд. – Дворянин никогда не поступит так с дамой сердца.

Ох… Дворянин-то не поступит, а чудовище?.. Да ещё заколдованное. И дама ли я сердца…

– Вы презрели статус прóклятого, за ужасной оболочкой разглядели его душу, он не мог не оценить этого. И всё, что я от вас слышал, говорит об искренних и глубоких чувствах Вольфрама. О его благородстве. Вы не должны сомневаться.

Почему наш мозг там, где стóит сомневаться, верит любым небылицам, больше всего на свете желая быть обманутым? А там, где не стóит, упирается. Вот почему?..

– Скажите, Роланд, какое отношение к вашему миру имеет катушка ниток?

– Что?..

– Я увидела её во сне, отчётливо, как настоящую. С толстой синей нитью.

– Это артефакт Летара-путешественника. С его помощью я перебрался сюда из Ордэса.

– Как он работает?

– Если вышить на любой ткани название нужного вам мира, вы тотчас же переместитесь в него.

– И как звучит название Земли на языке Ордэса?

– Мир Дианы.

– И всё?.. Извините, мой вопрос ни к чему вас не обяжет…

– Я оторву для вас нить.

– Роланд! Я не смею просить об этом.

– Вы готовы пойти на поиски любимого в незнакомый и, возможно, враждебный мир, не будучи связанной с ним ни клятвами, ни обещаниями. Ни разу не видев его лица, зная лишь обличье прóклятого. В вашем сердце живёт настоящая любовь, Симона. Её мало под любым Солнцем. Я ничего не пожалею для вас.

Мы встретились с ним тем же вечером, он принёс артефакт.

– Как же мне вас благодарить, Роланд?

– Постарайтесь найти нитку, чтобы и я мог вернуться вместе с Дианой. Творения Летара ещё остались в моём мире. Существуют и другие способы, опытный маг подскажет вам. Верьте.

Вот так легко. «Верьте». И отдал мне бесценное сокровище.

Диана, безмозглая впечатлительная дура! Очнись уже и зайди в какую-нибудь соцсеть, он, кажется, наводнил твоими портретами весь интернет. Им ставят лайки, на них мечтательно смотрят парни, а девушки завистливо фыркают: «Ну что в ней такого?..» Это он ещё своё фото нигде не выложил! Его универсальная аватарка – «Хаяно Кампэй Цунэё в виде привидения, делающий выпад копьём»[13]. Хаяно, конечно, симпатичный малый, особенно в виде привидения, но Роланд!.. Твое счастье, Диана, что он с хмурым лицом носит тарелки по кафешке возле МКАД. И живёт в режиме дом – работа, работа – дом. Но торопись. Иначе украдут и спрячут, не найдёшь.

* * *

Измученная неведением, переживаниями за Вольфрама и страхом перед будущим, я долго не засыпала. Всё думала, думала… Даже с ниткой Роланда – смогу ли я попасть туда? А вдруг, продолжая традиции научной фантастики, застряну между мирами? И буду болтать ножками у себя в квартире, а ручками – у фонтана в парке чудовища, ставшего мужем вредной красавицы. И меня, как местную диковинку, позволят гостям ежегодного бала подержать за палец или пощекотать под мышкой.

Наконец под утро кто-то смилостивился надо мной и сказал: «Ладно, хватит уже…» И я уснула.

* * *

– Полиночка, есть серьёзное дело. – Я подошла к Аполинэр после обеда. Раньше не могла собраться с духом.

– М-м… – Она копалась в итальянском сайте мебельной выставки.

– Мне уволиться нужно.

Аполинэр оторвалась от барочной оттоманки, обтянутой клетчатым костюмным габардином, и выдохнула:

– Та-ак…

– Очень нужно. Я должна уехать. Срочно. По семейным делам.

Она откашлялась, поправила прическу.

– А теперь поподробнее. Тебя переманили? Кто?

– Нет-нет, Полиночка, никто меня не переманивал. Это вообще не связано с работой. Семейные обстоятельства…

– И куда ты едешь? За границу?

– Да.

– Замуж выходишь?

Хорошо бы…

– Нет-нет.

– Надолго?

– Сроков я не знаю.

– Частный объект?

Господи!.. Разговор был невыносим.

– Нет. Я еду не по работе.

– Давай начистоту. Ты чем-нибудь недовольна?

– Я всем довольна. Ты – самая лучшая начальница на свете. Зарплата нормальная, мне нравится наш коллектив, но понимаешь, это личное дело. И… очень важное. Вопрос жизни и смерти.

– Чьей жизни и смерти?

Я задумалась.

– Моей.

– Лиза, ты не больна?

– Нет.

– Когда ты хочешь ехать?..

– Чем быстрее, тем лучше.

Через неделю я должна была пойти в отпуск. Мы договорились, что я из него не вернусь.

– Ты увольняешься? – спросил Саша, закрывая вечером офис, мы уходили последними.

– Да.

– Могу я узнать почему?

– Личные обстоятельства.

– Ты выходишь замуж?

Да почему опять замуж?!

– Нет, уезжаю.

– Навсегда?

– Пока неясно.

– Тебя подвезти домой?

– Спасибо, я к подруге еду.

– Давай к подруге подвезу.

– Ну что ты! Не беспокойся.

– Где живёт подруга?

– В Крылатском.

– Серьёзно? Мне по пути.

Мы молчали до Женькиного подъезда. Саша выглядел расстроенным, расспрашивать было неудобно.

– Лиза, я завтра в Италию лечу на неделю. Мы больше не увидимся до твоего отъезда. Ты звони, если что. У меня есть влиятельные друзья, мало ли, как всё сложится.

– Спасибо, Сашечка.

– И просто так звони.

Ещё бы знать, как это сделать.

– Спасибо.

– Удачи тебе.

– И тебе.

Помахав ему на прощанье, я толкнула дверь пекарни возле Женькиного дома и купила её любимых пирожков – с картошкой и грибами. И курабье «Бакинское».

– Лизка, на тебе лица нет! Что стряслось?

С чего бы начать?.. Я начала с нашей первой встречи в моей спальне и через полчаса добралась до идеи отправиться на поиски Вольфрама. Шидлик смотрела с удивлением, с недоверием, со страхом, с ужасом, с жалостью. С болью. Её можно было фотографировать для пособия юным физиономистам.

– Лиз, скажи честно, ты меня разыгрываешь?

– Нет. Увы.

– Не знаю, как на это реагировать!

Я пожала плечами.

– Понимаю. Но тебе придётся поверить, потому что я ухожу.

– Куда уходишь?

– Искать его.

– Что?! Где искать?

– В волшебном мире.

– Лиза… Может, тебе врачу показаться?

– Какому?

– Ну… Неврологу… – Она не решилась произнести «психиатру».

– Жень, я – абсолютно нормальная.

– Боже мой… – Она закусила губы.

– Ну, Жень! Испугалась, что я с ума сошла? Вот как чувствовала: не нужно было тебе говорить. Но ты бы нервничать стала, там же нет никакой связи, по телефону не позвонишь.

– Лиз, только ты не обижайся, но… ты в нём уверена? Вдруг он аферист? Опоил тебя чем, гипноз, НЛП.

– Да зачем ему это?

– Ты – одинокая, владелица двухкомнатной квартиры в престижном районе. Сумасшедшие деньги!

– Моя соседка по лестничной клетке тоже одинокая, у неё две трёшки – на нашем этаже и на пятом. И «Мерседес» с гаражом. Почему он её не опоил? И вообще, зачем такие сложности? Прикидываться волком! Мог бы сразу прикинуться… олигархом.

– Тебе нужен олигарх?

– Нет. Но мне и волк… ещё недавно не был нужен.

– А если он – хороший психолог и просчитал тебя?

– Просчитал, что я клюну на волка?

– Опытный аферист ещё не такое просчитает.

– А Роланд?

– Подсадной. Классический подсадной!

И чего я к ней приехала?..

– Ладно, Жень. Давай пить чай, я сегодня не обедала.

– Супчика погреть? Горохового?

Вплоть до чая она сосредоточенно соображала, и даже рассыпающееся от сдобы курабье не отвлекло мою подругу от тяжких раздумий на тему множественности обитаемых миров.

– Ленки Катковой брат в полиции работает, отличный парень. Познакомить? Расскажешь ему всё по порядку.

– Ага. И он проверит меня на алкоголь и на учёт в ПНД.

Расставались мы странно: Женька больше не предлагала ни неврологов, ни полицейских, но напряжённо заглядывала в глаза и искусственно улыбалась.

– Ко мне приведи её, – сказала Люба, когда я позвонила ей поздно вечером. – Поверит.

* * *

В субботу мы втроём встретились в том самом кафе, где я познакомилась с Любой. Она так уставилась на Шидлика! Даже у меня по спине что-то побежало.

– Дай-ка руку. Та-ак… Бывший не платит?

– Это вам Лиза рассказала?

– Я не рассказывала! Ну, Жень, ей-богу! – оправдывалась я.

– Но ты не переживай сильно, – словно не слыша нас, продолжала цыганка. – Его богатство твоему сыну достанется, нет у него других наследников. И не будет.

– У него мальчик от второго брака, – торжествующе уличила Любу Женька.

– Не его, – отрезала та. – Пусть экспертизу сделает. И ребёнок на отца похож.

– Он рыжий, в мать, – Женькины слова прозвучали уже менее агрессивно.

– Мать-то крашеная, а сын – настоящий. Всё сомневаешься? – Люба усмехнулась. – Ваше первое свидание было на мешках с картошкой. В проливной дождь. После первого курса. Об этом же ты никому не говорила?

Женька покраснела и выставила перед собой ладонь.

– Стоп. Я вам верю.

– Ну и хорошо, – улыбнулась Люба и повернулась к официанту: – Рашидик, принеси нам пиццу с тунцом. Большую. Для начала. Ну что ты ёрзаешь? – фыркнула она на Женьку за десертом. – Спрашивай.

– Люба, – Шидлик глубоко вздохнула. – Я замуж выйду? – Её зелёные глаза распахнулись на пол-лица.

– Выйдешь, – ответила цыганка.

– Когда?

– Скоро.

– А за кого? Хотя бы примерно…

– Зачем примерно? Точно скажу. Который тебе банку подарит, за того и выйдешь.

– Банку?..

– Ну да. Железную.

– Консервную?

– Типа того.

– С чем?

– Какая разница? Тебе часто банки дарят?

– Нет…

* * *

– Ну, мать, ты выступила! – восхищалась я Любой после того, как Женька убежала на массаж.

– Подруге твоей – спасибо. Разозлила она меня, а я, когда злая, такая вещунья, сама удивляюсь!

* * *

У нас в студии было принято перед отпуском угощать коллег. Я накупила закусок, пирожков.

Аполинэр объявила коллективу, что я ухожу в длительный отпуск по семейным обстоятельствам. На полгода. Посыпались вопросы. В основном – от Светы.

– За границу уезжаю. Ухаживать за троюродным дядей.

– Так ты наследство потом получишь? – ахнула Света.

– Вряд ли. Он бедный.

– А зачем едешь?

Мы сели за круглый стол с резьбой, от которого два года назад отказался один клиент, и он отлично вписался в нашу экспозицию.

Я грустно посмотрела на стол Тихонова. Он уже приземлился в Милане и прислал короткое сообщение: «Помни, что у тебя есть друзья». Хотелось плакать.

Пяльцы купила в магазине «Рукоделье». Народ брал бисер, клеевые пистолеты, стразы, наборы печатей для открыток: в кассу выстроилась очередь. Формы для свечек ручной работы! Сколько же у людей свободного времени…

Принесла пяльцы домой, разложила на столе рядом с лоскутом белой ткани, ниткой и иголками.

Рюкзак я уже собрала. Сначала написала список необходимых вещей, они свободно поместились бы в небольшой мебельный контейнер. За три дня список истаял до стандартного чемодана, который беспрепятственно пропустит любая авиакомпания в багажное отделение бизнес-класса.

Я шла в мир, где вряд ли есть аспирин или зубная паста, и неясно, на неделю или на полгода. Запас белья, средства гигиены, крем от загара – вдруг там бешеное солнце… Конечно, всего не унесёшь, но так хочется! Сложила мамино золото и колечко, подаренное папой на совершеннолетие. Золото – везде золото. Классный японский нож тоже пригодится. Ножницы, пилочка для ногтей, складной зонт, полотенце. Кроссовки. А если холода? Термобельё. А если жара? Ещё лёгких рубашек и мыло для стирки. И как это поднять?

Заиграла «Маленькая ночная серенада». Звонила Женька.

– Лиз, может, тебе нужно чего? С собой. Ты скажи.

– Женечка, мне бы избавиться от того, что не нужно.

Ещё за один день, ценой неимоверных моральных мук, багаж покорителя Эвереста усох до ручной клади пассажира авиадискаунтера.

Для оплаты квартиры я отдала Любе банковскую карту. У Женьки своих хлопот – невпроворот. К тому же я нагрузила её мобильным, чтобы она иногда отправляла моим родным позитивные сообщения.

Родственников, которым стоило позвонить перед отъездом, было негусто.

После маминой смерти бразды правления нашим домашним хозяйством приняла тётя Зоя, и мы с папой были искренне ей благодарны. С детства я знала, что тёте нравится мой папа. Она невпопад отвечала на его вопросы, годами некстати краснела от одних и тех же шуток. Я удивлялась, как мама ничего не замечала. Впрочем, тётя никогда не пыталась посягнуть на целостность нашей семьи, всем сердцем горевала по покойной сестре и искренне любила меня.

Арсений, её сын от неудачного студенческого брака, бороздил океанские просторы, исследуя планктон, замуж она больше не вышла и была женщиной не только свободной, но и одинокой. Что-то подсказывало: мой эффектный, средних лет, прилично зарабатывающий папа долго один не останется. И я решила: пусть это будет тётя. Она тоже, наверное, так решила. Наша ошибка состояла в том, что мы не спросили папу.

Через три месяца после похорон он стал куда-то пропадать по вечерам, захватывая и ночи, а ещё через месяц привёл домой мою ровесницу, в глазах которой светился «опыт, сын ошибок трудных», сделавший бы честь бандерше под семьдесят. В нашей трёшке папе принадлежала одна треть. Мама свою долю завещала мне: при всей прыти папина пассия по имени Анджела могла претендовать на двадцать пять квадратных метров общей площади, хоть застрелись.

Но она пошла ва-банк. Под её неусыпными стараниями (от скулежа до истерики, она даже симулировала беременность) папа предложил мне переписать всё на него, а он вернёт половиной квартиры бабушки, его мамы. Ну, когда она… Понятно. Он уже подарил прыткой Анджеле наш старый гараж с новым седаном – из скромных, но приличных.

Я переписывать, естественно, отказалась. Жизнь под одной крышей с Анджелой напоминала низкобюджетную мыльную оперу: она ходила по квартире наштукатуренная, в прозрачном китайском пеньюаре, отделанном чем-то типа марабу рыночного разлива, и на шпильках. Непрерывно говорила по телефону, принимая позы передовички службы эскорта, и, когда я была на работе, рылась в моих вещах.

Через пару дней к нам заявилась папина мама. Она швырнула папе в лицо копию завещания, оформленного на единственную внучку, то есть на меня.

– В гараж иди жить со своей Каштанкой!

Вторая бабушка пригрозила Анджеле полицией, зятю объявила бойкот, а я перебралась к тёте Зое. Кольцо блокады вокруг папы сжималось. Но вместо того чтобы противопоставить нашим стали и льду самое сильное женское оружие – беззащитную нежность – Анджела продолжала скандалы. И папа начал прозревать. Во всяком случае, ничего капитального больше не дарил.

Поняв, что двадцать пять метров – это максимум, больше ей здесь не светит, а сил и времени уйдёт много, и результат туманен, Анджела съехала, подцепив половину обычного хлама, который копился лет тридцать, включая посуду, хрусталь и сломанное антикварное кресло. Гараж она спешно продала. Мамину шубу и золото осторожная тётя Зоя вывезла, едва услышала об Анджеле, как только подвернулась возможность. И торжественно вручила мне.

– Полушубок сошьёшь. Тут срежется, а из длины капюшон выйдет.

– Да я не ношу мех, тёть Зой! – Я попыталась сунуть ей скромную норку, которую она никогда не могла себе позволить, воспитывая сына в одиночку.

Тётя отказалась.

Вдруг умерла папина мама, чего от неё никто не ожидал: она моржевала, занималась йогой и давала сто очков вперёд гораздо более молодым людям. Я стала владелицей её сталинки. Исследователь, переобщавшись со всем планктоном в мире, засел в однушке тёти Зои писать диссертацию. Тётя Зоя переехала к папе, а я наконец обрела вожделенное тихое счастье в шестьдесят квадратных метров с балконом. Что обрёл папа, кроме винегрета, паровых котлет и хрустящих рубашек, я не знала. Я почти перестала с ними видеться. Не потому что обиделась или ревновала: чувствовала, как им неловко со мной. Ну, в конце концов, я пока не нужна им, а когда понадоблюсь, буду рядом.

Я позвонила тёте Зое.

– Еду в длительную командировку. Куда? В Екатеринбург.

Во время нашего с ней разговора телевизор рассказывал о погоде в Екатеринбурге. Обещали солнце и умеренный ветер.

Надела юбку в пол, ботинки поудобнее, повязала голову платком, нацепила рюкзак и в образе туристки, придерживающейся «Домостроя», села к столу вышивать. Пару раз вскакивала взять тёмные очки и мозольный пластырь. Снова садилась, успокаивала дыхание и рисовала в своём воображении, как Вольфрам прикалывает брошку-туфельку. Он не ограничивался брошкой. Он улыбался мне, поправлял волосы, наклонялся к моему лицу… Стоп. Сейчас мы не об этом. В конце вышивки надо ставить точку? Или… Что «или» я подумать не успела: свет померк, и сквозь дурман обморока раздался жуткий крик. Кажется, детский.

Глава 3

Я лежала лицом вверх, присыпанная листьями и ветками, в окружении высоченных деревьев. Моя поза оставляла желать лучшего: под спиной торчало что-то, из-за чего голова откинулась назад. Попыталась встать, перевернувшись на бок. В висках застучало. Пришлось полежать ещё немножко.

– Да что там такое?

Тьфу, это же рюкзак!

Сначала нужно сесть. Села, отряхиваясь, и… В метре от меня ползла собака, похожая на небольшую красивую борзую, белая в рыжих пятнах, совсем молодая, вчерашний щенок. Она часто дышала, над передней лапой торчала стрела.

– Господи! Бедненькая!

Я протянула к ней руку. Она принялась вылизывать её, преданно блестя влажными миндалевидными глазами.

Что же делать-то?!

Я с трудом представляла себе собачью анатомию. Вытащить стрелу? А вдруг кровотечение?

Но псина мучилась, выбора не было.

Я сорвала с плеч рюкзак, вынула нож, срезала наконечник стрелы и со словами «Потерпи, моя хорошая» дёрнула древко. Раздался крик. Не лай, не визг, а именно крик, и я поняла, кто кричал в прошлый раз.

– Вот проклятье! Порезалась…

Благодарное существо усердно зализывало мне ранку на пальце.

– Ты моя девочка! – Я гладила шёлковую шею, нежные ушки.

– Где эта дрянь? – Из-за кустов вышла в охотничьем костюме с небольшим луком и в шапочке с длинным пером… жена чудовища. Не моего чудовища, а того, которое устраивало бал. Маленькая, худенькая, уже немолодая женщина с нездоровым блеском во взгляде и жуткой улыбочкой.

Собака вскочила на слабые лапы и, хромая, поспешила спрятаться за мной.

– Где, я спрашиваю?

Я встала.

– Кажется, по ошибке вы ранили собаку.

– По какой ошибке? – Её лицо буквально кривилось от злобы, а улыбка была нервным оскалом. – Я охочусь.

– Разве охотятся на собак? Обычно охотятся на оленей, вепрей, куропаток. В нашем королевстве, по крайней мере. – Я несла, что попало. Эту сумасшедшую нужно было как-то отвлечь.

– Много ты понимаешь! Деревенщина… За оленями не угонишься, куропатки – фьють! И улетели. Вепри… Какие ещё вепри? Собаки – самое то, всегда есть и не ждут, что я буду в них стрелять. А потом у них такие жалобные морды! – Она засмеялась.

Боже! Бедное чудовище. И моё, и другое. Оба чудовища.

Псина дрожала тёплым тельцем за моими ногами.

– Отдай мою собаку! – чётко разделяя слова, сказала она. И наставила на меня лук.

А что? Отличное решение. Не убегу, не отвечу, и морда потом будет жалобная. Наверное.

– Немедленно, – добавила охотница.

– Её здесь нет.

Она натянула тетиву.

Н-да… Недолгое вышло путешествие.

– Бэлла, опусти, пожалуйста, оружие. Я же говорил: нельзя целиться в людей.

На поляне появился муж Бэллы – крупный мужчина с гривой кудрявых чёрных волос и сумрачным выражением лица.

– Отстань, я охочусь. – Она прищурилась.

– Если ты не прекратишь, я позову доктора.

– Зови.

– Не того, которому ты воткнула кинжал в ягодицу, а того, который даёт горькое лекарство.

Охотница зажмурилась, бросила лук, сжала кулачки и истерично затопала ногами.

– Не хочу лекарство! Не хочу доктора! Если он опять… я ему горло перережу! Не смей подсылать ко мне этого подонка. Вы все подонки! Мерзавцы! Негодяи! – Бэлла шипела и рычала.

Её уводили два дюжих парня, она упиралась, лягала их ногами и пыталась укусить.

– Сударыня, вы не пострадали? – спросил Бэллин муж.

– Я – нет, ваше высочество. А вот она… – Я подняла перепуганную, выпачканную кровью собаку. Но раны от стрелы не заметила.

Он принял её, на его ручищах она улеглась, как на диванчике.

– Вам бы передохнуть. Пойдёмте, приведёте себя в порядок, перекýсите. Познакомлю вас с моей тёщей, графиней Стацци, она очаровательная женщина.

– Я наслышана о ней.

– Неужели?

* * *

– Помню вас, милочка. – Графиня любезно налила мне цветочного чая, их с зятем глубоко тронула моя история. – У вас было дивное голубое платье. И очень красивый кавалер.

Тёща его высочества подложила мне пирожок.

– Спасибо. А я, к своему стыду, не помню вас, ваше сиятельство.

– Радует ваша искренность, – кивнула она. – Вы и не видели меня. Я сидела на балконе. В мои годы балы – что театр, но с закуской и выпивкой.

– Матушка, какие годы? О чём вы? – возмутился принц.

Она похлопала его по руке.

– До чего мне повезло с зятем, Симона!

– Вижу, вы совершенно счастливы в обществе друг друга.

– Это правда, – усмехнулась она. – Кто бы подумал, что падчерица подарит мне такого сына! Адам – моё утешение на старости лет.

– Могу я задать вам нескромный вопрос? – я посмотрела на графиню.

– Извольте. – Она откусила пирог. – Ох! Рауль не жалеет масла в начинку! Вкусно, но после его пирогов пухнешь, как беременная кошка.

– Нет ли на её высочестве чёрной магии?

– Терзаюсь этой мыслью пятьдесят лет, дорогая. Кому только я не показывала падчерицу! Маги, лекари, ясновидцы. Моя тётя была не чужда чародейства, и, по утверждению знатоков, искусна. Представьте, после попытки расколдовать Бэллу она слегла на месяц! До сих пор никто не говорит ничего определенного. То её мать прокляли, когда она носила дочь, то бабушка отбила жениха у подруги, а та обиделась. А то дедушка не выполнил обещание, данное морскому чудищу. Кому верить? – Графиня подлила себе чая.

– Знаете, она ведь не всегда была такой, – вздохнул принц. – Под проклятием матушки характер Бэллы утих. Слепая и без раздражающего её обоняния она стала беспомощной… Трогательно слабой. Я заботился о ней, кормил с ложечки, наряжал, водил гулять. Но стоило чарам развеяться… – Он ненадолго замолчал и отпил из хрустальной рюмки. – В первую очередь она разбила старинную вазу. О голову управляющего. В зачарованном замке слуг не было. Ну, посуда ещё как-то справлялась: прыгала перед трапезой на стол, потом мылась, ставилась в шкаф, но очень небрежно – мы не досчитались трети сервизов. Уборка тоже производилась с грехом пополам. Платье стиралось, но было вечно то мокрым, то мятым, а то и грязным. Приходилось за всем следить и столько работать самому! Ужас. Дворец считался малым, но он мал, пока в нём толпа слуг, а когда ты один, сразу становится огромным. И вот, наконец, действие проклятия закончилось, я обрёл человеческий облик, Бэлла прозрела, к ней вернулись обоняние и аппетит… и она начала колотить слуг. Даром что миниатюрная, на это её сил хватало. Слуги разбежались. Молва пошла плохая. Наниматься к нам никто не желал. А ей требовались камеристки, чтицы, прачки тонкого белья. И непременно арфистка. Арфистки обычно сбегали первыми, хотя жалованье получали как вся струнная группа королевского оркестра. Ну, а кому понравится, когда его колошматят обломком арфы? В городе появилось выражение «Бэллкин слуга» – значит избитый, измученный человек на грани нервного срыва. Есть достоверные сведения, что все сбежавшие массово шли в разбойники. Кто их осудит? Бывали, правда, периоды просветления, когда за день – одна чашечка, за неделю – пара-тройка синяков. Но их всегда сменяли жестокие срывы.

– Извините, ваше высочество, и вы, ваше сиятельство, если мои слова прозвучат неучтиво, я прибыла издалека и не сильна в местных обычаях. Но нельзя ли расторгнуть столь неудачный брак?

Благородная тёща скривилась, будто на её любимую мозоль прилёг слон, и покосилась на зятя. Тот посмотрел с недоумением.

– Расторгнуть? Но куда же я дену неугодную жену? Она больше никому не нужна…

«Святой человек!» – умилилась я, глядя на красивого, нестарого мужчину без вредных привычек, с покладистым характером, зáмком, охотничьими угодьями, слугами и очаровательной тёщей, вернее, уже практически свекровью. И вспомнила о своих незамужних подругах. Где в мире справедливость?

– Советую вам, Симона, обратиться к волшебнику Доральду Сивому. Он хитёр и скуповат – да что там! – жаден как чёрт, но сведущ во многих делах, – напутствовала меня графиня.

Сердечно поблагодарив радушных хозяев, в их карете и с рекомендательным письмом я отправилась к волшебнику.

Современники из моего родного мира понятия не имеют, что такое конный экипаж! Скажу одно: через час езды хочется утопиться в ближайшем водоёме, а если водоёма поблизости нет, то поискать иной способ свести счёты с жизнью. Загрязнение окружающей среды, парниковый эффект и пробки кажутся сущими пустяками после тряски на ухабах и камнях, запаха лошадей, повёрнутых к вам самой душистой частью, и дорожной пыли, выбиваемой копытами. Да здравствует технический прогресс и углеводородное топливо!

Пироги Рауля подпрыгивали во мне, норовя выпрыгнуть совсем, цветочный чай рвался на волю к предкам, в изобилии растущим по обочинам, никакие прелести сельского пейзажа не отвлекали от мук. Я могла думать только о том, когда кончится этот кошмар.

Кончился он неожиданно и так резко, что я влетела всем телом в переднюю стенку кареты, предусмотрительно мягко обитую и выстеганную синим шёлком. Раздавались крики, конский топот и звуки, похожие на… взрывы. Запахло дымом.

Между занавесками просунулся блестящий клинок, вслед за ним в окне кареты показалась усатая голова.

– Кто тут у нас? О! Какая красавица! Выходите, вы приехали.

Я вышла. Вокруг стоял конный отряд. Одежда, оружие и выражение лиц наводили на мысли о съёмках очередной версии «Робина Гуда».

Здоровенный детина в грязной рубахе с кривым шрамом на щеке неожиданно тонким голосом просипел:

– Золото есть?

Я кивнула в сторону кареты. Через три секунды из неё вылетел мой рюкзак, содержимое которого подручные сиплого вывалили на землю. Пакетик с мамиными колечками и серёжками поверг разбойников в гомерический хохот, так же, как и нож в чехольчике. Один из них поводил у меня перед носом своим тесаком, вероятно, демонстрируя, каким должен быть настоящий нож. Я злорадно улыбнулась про себя, вспоминая лицо папы, вернувшего мне моего бритвенно-острого японца после ночной поездки с Анджелой в травмпункт: барышня решила на сон грядущий нарубить себе огуречную масочку. Крови было много. Больше, чем огурцов. Но кто делает маски на ночь? Можно спровоцировать отек.

Ещё они забрали всю обувь, тёмные очки и ножницы. И сняли наручные часы. Одежда и бельё головорезов не заинтересовали, то ли мода у них другая, то ли размер не подошёл, а вот сам рюкзак оценили. И с гиканьем умчались, угоняя карету принца Адама. Кучер плюнул с досады и поплелся в леса. Интересно, тут есть местный аналог ДПС[14]?

Я увязала поруганное барахлишко в клетчатую рубаху. Куда идти? Пошла вперёд.

Через пять минут меня нагнала ещё одна кавалькада. Почище и поприличнее, но профсоюз, несомненно, был тот же. Командовала парадом молодая черноволосая амазонка в алых шароварах, белоснежной рубахе с воротником апаш, затянутой полосатым шёлковым кушаком, и в широкополой шляпе.

– Стоять! – закричала она.

Ну, стою. И дальше что?

– Добрый день! – ответила я. – Впрочем… не очень и добрый.

Она поправила шляпу кинжалом.

– В смысле?

– Если вы планировали грабить, то опоздали. Вот, – я махнула клетчатым узелком, – больше ничего нет.

– Лось… – выдохнула она. – Рубить-колотить! Да как он посмел, скотина вонючая, на моей дороге!.. Урод. Кастрат поганый. Да чтоб ему сдохнуть в горячке! Чтоб ему до конца дней везде фальшивое золото попадалось! А девки – плешивые и заразные! Чтоб ему печенку червяки прогрызли! Чтоб вся задница язвами пошла!

Какая прелесть! Прямо доставай ручку и записывай. Про кастрата, интересно, это эмоции или факт? Если факт, то зачем ему девки? Хоть плешивые, хоть какие.

– Карета была? – немного успокоившись и спрятав кинжал, спросила она.

– Ага. Новая. Снаружи – лак. Внутри – синий шёлк, ромбом выстеганный. Сиденья – бархатные. На полу – гобеленовый коврик. Латунные фонари надраенные – аж блестят. Лошади в яблоках.

– Рубить-колотить…

Вещички мои разбойницу вообще не зацепили. Она лениво поковыряла их черенком плетки и ещё раз помянула Лося.

– Куда ты ехала-то?

– К Доральду Сивому.

– К Доральду? – удивилась она. – На что он тебе сдался? Жадный как… И сравнить не с кем. Снега зимой не выпросишь.

– Ну, понимаешь… Длинная история.

– Люблю истории. До Сивого далеко, скоро солнце сядет. Заблудишься, и Лось, опять же. Давай ко мне. Взять с тебя нечего, но я же разбойница, просто так отпустить не могу – не положено. Расплатишься историей.

Меня посадили на лошадь за самым тощим разбойником. Дорожный кошмар продолжился. Если первую серию – «Карету» – я назвала слишком нервной, беру свои слова назад: это было милое семейное кино. Зато вторая серия – «Верхом» – стала настоящим триллером! С ароматом моего соседа по лошади в качестве спецэффекта. Нужно будет подбросить этому миру идею дезодоранта.

Разбойничье логово впечатляло: просторный, добротно отделанный дом в лесу за высоким забором. Территория была чистая, ухоженная, подчинённые вели себя с хозяйкой почтительно, на глаза старались не лезть, её указания выполняли неукоснительно, без возражений. Больше это походило на хорошо организованную заставу, чем на бандитскую малину. А внутри – на дворец. Всё сияло: натёртый паркет, серебро канделябров, зеркала, фарфор. Разбойники неслышно передвигались в войлочных тапочках.

Мы присели у камина на втором этаже – в её личных апартаментах. Нам принесли по чашке напитка, похожего на шоколад. Кофе, по-видимому, тут не знали. Прихромал толстый повар в белой куртке с меню ужина. Разбойница что-то вычёркивала, писала. Наконец он ушёл.

– Ну, теперь, – она вытянула ноги, – давай свою историю.

Я рассказала ей о Вольфраме, потом о себе, о маме и папе.

В маленькую столовую принесли ужин на двоих, зажгли свечи. Она тоже говорила – о детстве, о жестокой и требовательной матери, о равнодушном бессовестном отце, о непонимании, о своих разбойниках. Мы дружно плакали. По сути, разбойница осталась одна в тринадцать лет. Ей хватило ума и воли удержать банду матери, погибшей в очередном рейде, и похитить по дороге в королевскую тюрьму опального университетского профессора, который между её набегами на караваны и усадьбы учил своеобразную студентку языку, математике, ботанике, астрономии и истории, а также манерам, приохотил к чтению, давал уроки живописи. И теперь обязательным условием вступления в ряды её головорезов была грамотность и хотя бы минимальный кругозор.

– Если он мезонин от мажордома не отличает… какой из него разбойник? Как я его на дело пошлю: «Иди, пограбь в такой штуке, которая торчит над крышей»?

Да уж… Люсе Окуловой трудоустройство в её банду точно не грозило.

Разбойница мечтала встретить прекрасного благородного мужчину и выйти за него замуж в платье с юбкой в форме распустившейся розы.

Она поделилась своей сокровенной мечтой во время совместного купания в тёплой ванне размером с бассейн. Горели свечи, за окном пели ночные птицы.

– Здорово тут! – От лёгкого вина голова у меня немного кружилась.

– Иногда за день так умаешься, не то что ванну принять, сапоги снять сил нет!

Как я её понимала!..

Уснули мы только под утро, на её огромной кровати, утонув в перине, пышных подушках и кружеве постельного белья.

– Оставила бы тебя здесь, – сказала она за завтраком, – ты бы скрасила мою жизнь. Тяжело одной с толпой мужиков, а что делать, работа. Но ты должна спасти своего Вольфрама. Иначе – зачем жить?

Она так лаконично и чётко сформулировала аргумент в пользу моего отчаянного поступка! Как даже я не смогла. Потом надела мне на шею тонкую золотую цепочку с подвеской в виде маленького ключика.

– Теперь смело путешествуй, наши тебя не тронут. Даже Лось. Все знают: со мной шутить – себе дороже.

– А почему он Лось-то?

– Ему однажды настоящий лосяра засветил рогами и копытами, насилу откачали. С тех пор сипит.

– Куда засветил?

– Никто не говорит. Но, сплетничают, всего изукрасил и по голове приложил – характер у него окончательно испортился. А рожа и была – страшнее не найдёшь. Сватался ко мне. Давай, мол, банды объединим, станем вместе разбойничать. «Сам чёрт будет нам не брат». Ага, он будет мне муж.

– Отказала?

– Конечно! Я таких уродов в штат не беру, а не то что на соседнюю подушку. Проснёшься утром… Брр! Ужас. – Она передёрнулась. – И совершенно необразованный. Письма пишет с ошибками. «Преглашаю на общый розбой с паследующим абедом». Как тебе? Я нормального хочу, а не этого… представителя фауны. И ведь всех отвадил, скотина! Севернее нас Сокол промышлял, баронский бастард. Собой – картинка. И галантный, одуреть! Всегда побрит, в отглаженной рубашечке, сапоги начищены. А Лось… – Она шмыгнула носом.

– Убил?!

– Нет. Он же не совсем кретин.

– Угрожал?

– Что ты! Сокола не запугаешь. Хуже. На слезу взял: люблю, говорит, дышать без неё не могу! Не сплю, не ем, теряю вес, смысл жизни и нить судьбы. Рыдал как подружка невесты у алтаря. Специально в город ездил, студента пьяного у кабака отловил, тот насочинял ему этой белиберды. «У нас возвышенные отношения». Сук я бы ему возвышенный в лесу нашла! Сокол уступил. Дворянская кровь – ничего не попишешь. Слушай, у твоего Вольфрама друзья же были? Ну, до проклятия. Принцы, графы?

– Скорее всего. Я не спрашивала.

– Может, познакомишь с кем, когда найдёшь его?

– С удовольствием, – улыбнулась я, а она вдруг сникла:

– Хотя… зачем им разбойница…

Я вспомнила Бэллу. Да уж, разбойниц им своих хватает.

– Незачем, а верная подруга и хорошая хозяйка, думаю, кому-нибудь точно нужна. К тому же красивая, умная и с чувством юмора.

Она залилась румянцем. И дала мешочек с деньгами.

– Доральд без монет на порог не пустит, сквалыга. Держи. Много не могу, жалованье на носу. Ребята тебя до него проводят. Будет выпендриваться – покажешь ключ, притухнет. И вот, ещё, – она сунула мне аккуратный сверток. – Туфель твоего размера у меня нет, но, когда пойдёшь спасать чудовище, надень нарядное платье. Это же такая волнующая встреча!.. Ой! – Она подняла глаза к небу и прикусила пухлую губку. – Сейчас расплáчусь.

С утра накрапывал тёплый дождик, но к нашему отъезду небо расчистилось. Разбойница на прощание помахала нам широкополой шляпой.

Через час из-за густых деревьев на повороте выехал Лось с группой сопровождения. Я выставила перед собой ключик, как герой фильма ужасов выставляет крест перед вампирами. Эффект был примерно такой же: Лось не обратил на него никакого внимания.

– Да знаю, – просипел он, моргнув подручному.

Я заметила, что у того перебинтованы обе кисти. «Банзай вам, шаромыжники!» – ехидно подумала я.

Перебинтованный кинул в нашу сторону рюкзак. Один из моих телохранителей ловко поймал его.

– Мы – благородные разбойники, – продолжил Лось. – Своих не грабим.

Интересная трактовка.

– Но, это… Браслет с часами мы… реквиди… рекви-зи…ро-вали. Для вашей же пользы. Есть подозрение, что в нём скрыта чёрная магия.

Ну конечно.

– В общем… Мы поехали.

Я снова была с тёмными очками и с ножом.

Судя по тому, как нас встретила стража на въездных воротах, разбойница завоевала авторитет не только в своём кругу.

Мы пересекли весь город, выглядевший декорацией к кинокартине «Золушка» сорок седьмого года в цвете, и остановились у перекошенной развалюхи на окраине. Боже! Отдав строительному бизнесу одиннадцать (считая с институтом) лет жизни, компетентно заявляю: причина, по которой это сооружение ещё не рассыпалось, могла быть исключительно магической. Я боялась подняться на крыльцо. О том, чтобы взяться за перила, не было речи.

На мой стук никто не ответил. Открывая дверь, я думала, что дом сейчас сложится, погребая под грудой трухлявых досок и мусора все мои надежды. Но он не сложился.

Внутри было не лучше, чем снаружи. Такая же вопиющая нищета и разруха: щелястый некрашеный пол с креном в десять градусов, кривой замызганный стол в окружении колченогих табуреток, накрытый ветошью топчан, потолок, норовящий свалиться на голову, а вместо штор на окнах – драные тряпки. И неидентифицируемый хлам в каждом углу.

Здесь живёт волшебник?! Занавеску бы целую себе наколдовал!

– Кто вы такие? – раздался скрипучий голос, и от облезлой стены отделилась серая до пят рубаха, залатанная вдоль и поперёк, а в ней – долговязый тощий человечек. Лет за… непонятно, за сколько. Бледный, с седыми волосами по грудь и тревожно рыскающими глазками. – Воры?!

Ага, воры. Пыль воровать пришли.

– Уважаемая, – обратился ко мне разбойник, – мы больше не нужны? Мы тогда пойдём? Кобыла ваша во дворе привязана. Как дела закончите, хлопните по крупу четыре раза, три длинных и один короткий, она сама домой вернётся. Заговорённая.

– Спасибо. Передавайте привет госпоже разбойнице.

* * *

– Чем могу быть полезен? – пафосно спросил хозяин, с позволения сказать, дома, сложив на груди ручки и отставив ножку в дырявом носке.

– Вы, сударь, Доральд Сивый?

Тот с достоинством кивнул.

– Вас рекомендовала многоуважаемая графиня Стацци, тёща принца Адама.

Доральд при упоминании графини смягчился, пафос с него частично слетел, а нервные глазки подёрнулись влагой.

– В связи с чем рекомендовала?

Я вкратце обрисовала проблему.

– Нет! – заявил волшебник.

При общем согласии относительно его несусветной жадности он даже не попытался на мне заработать! Такой старт не внушал оптимизма.

– А в чём дело, господин маг?

– В колдуне.

– И?

– Колдун сильный.

– А вы – слабый, что ли?

Обычно мужчины на это ведутся. Маг дёрнул подбородком.

– И я сильный, но он ещё и сумасшедший.

– Вы знакомы с ним лично?!

– Разумеется. – Доральд плюхнулся на табуретку, закинув одну тощую ножку на другую. Табуретка покачнулась. Я аккуратно присела на край топчана.

– Расскажите о нём, пожалуйста.

– Сударыня, я не располагаю временем для подобных…

Ну вот. А то сразу: «Нет»…

Я выудила из рюкзака мешочек разбойницы и положила на стол монету, судя по всему, серебряную. Он криво усмехнулся. Прибавила ещё одну. Уставился на потолок. Дальше я выкладывала монеты, а маг косился в окно, насвистывал, разглядывал давно не стриженные ногти и сосредоточенно обследовал языком дёсны. После седьмой усмехнулась уже я и начала сгребать деньги обратно.

– Ну ладно, ладно, – он суетливо нахмурился. И отточенным неуловимым движением беззвучно смахнул серебро в невидимый до того карман. Принц, – сказал он. – Его проклял принц.

За это я отдала семь серебряных?!

– Простите, милейший Доральд, поголовье принцев в вашем мире зашкаливает.

– Э-э?..

– Много, говорю, принцев. Который из них?

– Не знаю, доводилось ли вам слышать историю сироты в хрустальных туфельках.

– Золушки?..

– Да.

– В общих чертах.

– Всё просто. – Волшебник уселся поудобнее и прочистил горло, готовясь к обстоятельному рассказу. – Наш колдун на заре юности был самовлюблённым эгоистичным мальчишкой, как и большинство принцев. Капризным, жестоким, надменным гордецом. Но очень красивым. Молодые девицы почему-то именно таких предпочитают приличным людям. Женщины вообще любят подонков. Конечно, он был богат. Другие принцы тоже не страдали от бедности, однако никого из них не осаждали столь обширные толпы поклонниц, готовых буквально на всё. Он ими беззастенчиво пользовался, а потом бросал очередную дурочку, объясняя её отставку в самых нелицеприятных выражениях: она-де нехороша собой, глупа, лишена манер, недостаточно состоятельна или родовита. Сколько было истерик, пролитых слёз! Случались даже самоубийства. Они не трогали его совершенно. Мерзкий тип, – поморщился волшебник. – И у этого холодного, как мраморные лестницы королевского дворца, негодяя имелась слабость: он был неравнодушен к маленьким женским ножкам. К очень маленьким. Но не любил малорослых девиц. Вот такой парадокс. Если двадцатилетнюю пигалицу с размером ступни двенадцатилетнего ребенка ещё найдёшь, то высокую девушку, покупающую обувь с детской полки обув- ной лавки, – сами понимаете. Его пристрастие было болезненным и однажды чуть не вылилось в международный скандал: дочь посла из далекого Танзибара, в котором прекрасная половина подданных закрывает лицо ниже глаз плотной вуалью, а южное солнце способствует быстрому созреванию не только персиков и айвы, в свои тринадцать была девушкой крупной и сложившейся, но её ноги оставались крошечными. К счастью, опасный порыв принца был вовремя замечен и пресечён (их полуголыми выволокли из кладовки), честь красавицы, таившей под вуалью усы и огромную родинку на кончике загнутого к губам носа, не пострадала. Однако нервный срыв отца несостоявшейся невестки обошёлся королю в кругленькую сумму.

Но принца это не остановило. Он пошёл дальше, вооружившись идеей: «Если желаемого в природе нет, создадим своими руками!» И вознамерился внедрить в масштабах королевства зловещую традицию из одной сомнительной книги. Автор трактата «О золотом лотосе», очевидно, страдавший той же манией, описал обычай вымышленной страны: с младенчества туго бинтовать девочкам ступни, заворачивая вниз пальцы и притягивая мысок к пятке[15].

Вымышленная страна? Знал бы ты…

– С садистским упоением лжеисторик живописал, как ломались при этом кости, причиняя жертвам невыносимые страдания, а со временем отмирали пальцы. Девочки не могли полноценно передвигаться, но ступни расти переставали. Принц воодушевился. Картинки изуродованных конечностей его не пугали, а вот рисунки детских башмачков на взрослых дамах приводили в экстаз.

– И что, удалось внедрить?

– Нет! Начались протесты. Негодовали дворяне, возмущалась чернь. Король на полгода удалил сына из столицы, чтобы успокоить общественность. Но странное отношение к женским ножкам было не единственным у его высочества. Больше крупных ступней он ненавидел ложь.

«Какой диапазон! К психиатру».

– И требовал правдивости во всём, в любых пустяках, в каждой мелочи. Не терпел недосказанности и скрытности, уже считая их ложью. И вот однажды сирота безвременно усопшего барона, оставшаяся на попечение мачехи, девушка восторженная и страстная, а вернее, помешавшаяся на принце идиотка, попросила свою крёстную, которая, на беду, была ведьмой, помочь ей завоевать каменное сердце правдолюба. На балу в честь дня его рождения. И та наколдовала хрустальные туфельки, делавшие ножки маленькими. Но беда заключалась в том, что в полночь злополучной даты у крёстной заканчивалась магическая лицензия, которую она не озаботилась продлить заранее. Золушка пришла на бал, танцевала с маньяком своей мечты, а он не спускал глаз с её туфелек. Золушки были ему до свечного огарка, он любил только их ноги. Часы во дворце, как всегда, отставали, ну, и хрусталь треснул прямо на лестнице. Вторую туфлю она успела снять, с ней и убежала. Принц велел склеить осколки и отрядил пол-армии на поиски беглянки. Через пару дней её нашли, несчастная предъявила уцелевшую туфлю, уже слыша в своей пустой головке звон свадебных колоколов. Параноик понял, что его цинично обманули, выдернул саблю из ножен и рубанул. Туфли натянулись без магии.

– Господи, помилуй!

– В эту минуту его душа почернела окончательно и бесповоротно. Он отверг весь мир и удалился от людей. И если прежде он прибегал к волшебству в основном для фейерверков и жестоких розыгрышей, то теперь решил посвятить себя изучению тёмных искусств. Прокляв напоследок девчонку.

– Он же её инвалидом сделал! Ещё и проклял?

– Конечно. С той поры Золушку нельзя вылечить.

– Ну и ужас. Кстати, а почему её звали Золушкой?

Было интересно услышать версию этого мира целиком. На примере истории принца Адама я уже убедилась, что с нашими они существенно различались.

– Ну, тут всё прозаично. Когда овдовевший барон привёз домой новую жену, две его другие дочки выбежали её встречать, а младшая перемазалась золой и залезла в камин. Захотела всех напугать, прикинувшись чёртиком. Им бы обратить внимание на странные фантазии ребёнка… Ну, ладно, посмеялись, замарашку отмыли и – время было обеденное – пошли к столу. А прозвище прижилось.

– Мачеха сильно мучила малютку?

– Никто её не мучил, жили дружно. Мачеха потом сокрушалась, что не уследила за младшей, баловала, жалела белокурую крошку. С её сестрами она была построже. Старшую выдала за богатого торговца, среднюю – за военного. И, заметьте, почти без приданого! Отец рано умер, часть земли пришлось продать, не голодали, но и не шиковали. Купчиха и полковница были вполне счастливы. Но этой, видите ли, принца подавай! Хочешь – получай. На тебе принца! Кушай.

Доральд, кажется, испытывал к принцам что-то личное. А насчёт версий… Да, версия была другая, но в целом – ничего нового.

– Почему он проклял Вольфрама?

– За ложь, – сказал Доральд. – Но ваш кредит, сударыня, исчерпан.

Ни одна Шехерезада, наверное, не получала таких гонораров за свою болтовню!

– Сколько?

– Ну… Э-э…

– Уважаемый Доральд, назовите вашу цену.

– Сударыня, мы не в лавке!

– Вот именно. Там у каждого товара есть ценник. А у вас нет даже приблизительного прейскуранта. Как вы налоги платите?

При слове «налоги» волшебник вздрогнул, опасливо посмотрел в окно и нервно облизал губы.

– Столько же.

Повторив свой виртуозный фокус по смахиванию денег в незримый карман, он продолжил.

– Когда матушка вашего принца…

– Он тоже принц?!

– Ну разумеется. Так вот, когда матушка вашего принца ждала первенца, мальчиков оказалось двое. Вызванная ради важного события гадалка бросила кости и настоятельно посоветовала его величеству половину радости скрыть. – И в ответ на мой недоуменный взгляд объяснил: – Спрятать одного сына. Его оставили во дворце (королева рыдала, что не переживёт разлуки), но подложили в колыбель верной придворной дамы, недавно разрешившейся от бремени дочкой. Король, в свою очередь, передал слова гадалки ближайшему кругу с просьбой хранить тайну. Ожидался грандиозный праздник, к королевскому столу свозили деликатесы и вина. Певцы, танцоры и лицедеи собирались услаждать высоких гостей своим искусством, повара – изысканной кулинарией, готовились благодарственные храмовые службы, блестящие охоты и балы. Приглашения разослали монархам, знати, иноземным послам и всем именитым чародеям. Кроме нашего колдуна. И он, естественно, обиделся. В счастливый день и час гости поздравляли венценосную чету, несли к трону щедрые дары, и вдруг зал наполнили клубы зловонного дыма…

«Запахло другой сказкой, – подумала я. – Вместо колдуна и фрейлины в ней были злая колдунья и толпа фей».

– …и в чёрном дыму возник любитель маленьких ножек! – театрально приподнял брови Доральд.

Артистично и в подробностях он поведал историю моего волка, которая сводилась к следующему.

Пока король отвлекал некстати явившегося колдуна, королева пошепталась с той самой придворной дамой, и старшего сына увезли в их с мужем родовое имение: злодеи любят вредить старшему сыну. Он не знал родителей, но получил блестящее воспитание и образование от дамы и её супруга, заменивших ему мать и отца. Нежно опекал свою якобы сестру. А младший сын, проклятый злодеем, вёл жизнь продолжателя династии.

– Не дай бог, сударыня, никому такого монарха! – скривился Доральд.

Гадостным характером он напоминал самого колдуна. Ноги, правда, его не интересовали, он больше тяготел к головам: ему очень нравилось их рубить. Или подвешивать за них. Ну, много ещё чего, на воображение принц не жаловался. Время шло, король старел и страшно мучился вопросом, актуальным, по-видимому, во всех мирах: что же делать? Кто виноват, сомнений не вызывало. Его величеству регулярно доставляли отчёты из имения, теперь это была целая провинция, которой за почтенным возрастом владельцев управлял его старший сын, и весьма успешно. Принц умножал земли приёмных родителей, следил за торговлей, приглашал учёных для развития сельского хозяйства и строительства дорог, покровительствовал ремёслам и искусствам. Великолепно выдал замуж сестру. Когда было нужно, воевал. В последней войне с соседним королевством возглавил местную армию и привел её к победе, заслужив уважение не только подданных, но и поверженных врагов – справедливостью и милосердием.

Король плакал, читая эти письма. На той же войне его младший сын прославился попойками и оргиями, трусливым бегством с поля боя и феерической жестокостью, добавляя пикантную нотку привычным развлечениям – теперь вместо косуль и зайцев он охотился на двуногих жертв, в основном – на гражданских. Короля печалило ещё одно: старший принц не хотел жениться. В отличие от брата, он не был распущен, но тратил время лишь на дела и обязанности. Слыл нелюдимым и надменным, предпочитая книги, фехтование и одинокие конные прогулки другим видам благородного отдыха. Терпеть не мог балов и приёмов. Был справедлив, вежлив в рамках этикета, но не любезен. И необоснованно требователен к дамам, считая их глупыми и пустыми. Других недостатков за ним не водилось.

В шаге от смертного одра король призвал высшее дворянство и обоих сыновей. Общему изумлению не было предела. Младший орал как резаный, требовал доказательств, обвинял отца в пристрастии и умысле, а двор – в заговоре. Старший с мрачной покорностью ждал вердикта его величества. И тут – гром и молния! – появился колдун, о котором все давно позабыли.

– Вы замыслили обмануть меня, жалкие людишки! – вопил он, похоже, возомнив себя высшим существом по отношению к человечеству. – Однажды я уже наказал вас за ложь и накажу снова. Если старший сын взойдёт на трон, младший умрёт. Страна обретёт прекрасного правителя и свежую могилку с именем ненавистного всем подонка и развратника.

Тогда старший сын отказался от трона и попросил колдуна снять с брата проклятие. Тот захохотал демоническим хохотом, свойственным злодеям.

– Проклятия не было, – сказал он, успокоившись. – Твой брат – подонок от природы, плюс мамино влияние. Баловать тебя она не могла, братик получил любви за двоих.

– Но как же?.. – король обвел присутствующих взглядом, близким к помешательству. – Ты проклял младенца в колыбели и лишь мне назвал условие отмены проклятия – мою смерть, но запретил самоубийство. Я должен был остаток дней страдать из-за недостойного сына. И, поверь, я страдал.

– Я пошутил, – улыбнулся колдун почти по-доброму. – Всё было фальшивкой, как и твой подменыш. Никакое проклятие не даст такой разносторонней выдающейся подлости: можно сделать человека жадным до дрожи, завистливым до скрежета зубовного, высокомернее каменного изваяния или похотливее последней портовой шлюхи, но не всё сразу. Подлость, цветущая в твоём сыне, увы, мне недоступна. Что ж, есть к чему стремиться. А настоящее проклятие начнётся сейчас. Я превращу тебя, – он указал на наследника, – в чудовище, и снаружи ты будешь таким же отвратительным, как душа твоего брата. Ты обретёшь черты, которых лишён и которые так превозносят бестолковые людишки: будешь добросердечен и мягок, испытаешь наконец окончательную человеческую глупость – любовь, но главными будут боль, безысходность и отчаяние.

– За что его? – Король упал на колени. – Он ни в чём не виноват! Накажи меня, он даже ничего не знал.

Улыбка колдуна стала презрительной.

– Простите, ваше величество. Я знал то же, что знали вы, и уже давно, – сказал старший сын. – Случайно я стал свидетелем разговора наречённой матушки с моей старой няней, ныне покойной. Им пришлось открыть мне тайну.

– Ты спокойненько жил, радуясь, что несчастного брата прокляли за тебя? – возмутился младший. – И ждал смерти старика, мечтая выпихнуть меня с трона?!

– Ты давал мне повод для радости, брат? Я надеялся на твоё исправление, когда колдовство рассеется, но шесть покушений на отца за последние два года!

Младший криво ухмыльнулся, однако посмотрел на старшего, и ухмылка исчезла.

– Пришлось приставить к его величеству надёжных людей. Господа охранники, выйдите! – От толпы придворных отделились пятеро, к ним присоединились слуги и стражники. – А бремя короны меня нисколько не прельщает, – добавил наследник.

– Вот и отлично! – провозгласил колдун, потирая ручки. – Тебе оно и не светит. Уж я постараюсь. И не нужно его идеализировать! – обратился он к замершему от ужаса дворянству. – Приказ при угрозе жизни короля устранить любого нападающего, в том числе и принца, а? Каково?

– И кто здесь подлец? – спросил младший. – Ты же считал меня прóклятым, братец? Ни малейшего сочувствия.

– Я сомневался, изучил всю доступную литературу, говорил с магами. Не был уверен, но склонялся к мысли, что дело не в колдовстве.

Слушая Доральда, я чуть не рыдала. Бедный мой Вольфрам! Бояться за отца и презирать родного брата. Врагу не пожелаешь.

– Браво! – колдун театрально похлопал. – Один – подлец, каких свет не видывал, другой – холодный заносчивый мудрец. Интересное у тебя потомство, старик. Хорошо ты прожил жизнь. Сам врал, тебе врали. Твой двор – клоака лжи, а твоя жена…

– Не смей пятнать имя этой святой женщины! – король опасно покраснел. – Моя жена скончалась в муках от неизвестной болезни. Никто не мог её вылечить. И она глубоко сожалела об участи, постигшей наших детей.

– Неизвестная болезнь называется совестью. – Колдун удобно устроился на подоконнике. – Столько лет покрывать мерзости сына – никакого здоровья не хватит! Обесчещенные девицы, их убитые женихи и братья, самоубившиеся отцы, заморенные младенцы, хищения из казны, торговля семейными ценностями. Про пытки невиновных молчу. До них ли?

Король закрыл глаза, по его лицу текли слёзы. Огромных сил стоило ему взять себя в руки.

– По закону должно быть условие отмены проклятия, – произнёс он глухим голосом.

– Знаю, знаю. Я ещё не придумал, но… Ладно, пусть будет как всегда: когда честная девушка полюбит чудовище… – Колдун помолчал, а потом гнусно усмехнулся: – Свет её истинной любви превратит его в человека.

– Кстати, – оторвался от повествования Доральд, – не путайте искреннюю любовь с истинной.

– А в чём разница, сударь?

– Искренней любви кругом – в лукошки собирай, а истинная – настоящая редкость! Древняя, необъяснимая магия, преображающая мир.

Не очень поняла, но ладно.

– Так вот, – продолжал он. – Пусть придёт одна, без всяких братьев, кузенов, не испугавшись меня, всесильного волшебника, и я выдам ей это… животное, – он указал на старшего принца.

Под потолком раздался грохот, наследник упал как подкошенный и превратился в волка. К нему бросился отец, за ним – придворные.

– Господь-благодетель! – запричитали дамы.

Кавалеры переглядывались, с трудом осмысливая новость:

– Свет истинной любви – чудо из чудес! Раритет, который не видели целый век! Откуда же его взять?

– Не моя забота, – пожал плечами колдун. – Только пусть честная девушка поторопится, я не стану ждать больше двадцати лет.

– И что вы сделаете с моим мальчиком? – прохрипел умирающий король.

– Убью, – ответил злодей.

Сердце монарха не выдержало, он почил.

* * *

Доральд замолчал и сидел неподвижно.

– Когда это произошло? – спросила я волшебника, ещё не вышедшего из образа.

– Понятия не имею.

Даже в волшебном мире меня караулил цейтнот. Будто к моим прорабам со сметами добавились колдуны с проклятиями. А срок сдачи проекта никто не отменял.

– Хотя бы где, слышали?

– Далеко отсюда. Буквально на другом конце земли.

Час от часу не легче!

– Доральд, а во мне есть этот свет?

Он глянул ошеломлённо.

– А то вы не знаете!

– Не знаю. Я его не вижу.

– Так вы – не магичка! Есть, сударыня, есть. Но зрят его, – он менторски поднял костлявый палец, – одни лишь маги.

Ну и бог с ним. Перебьюсь.

– Сударь, а что стало с младшим братом?

– Заточили в темницу. Стражник убил его при попытке к бегству.

– А волк? Как же он жил долгие годы? Где скитался?

– Никто не знает, сударыня. Но, судя по всему, с новой внешностью он обрёл ещё и волшебство: способность мгновенно перемещаться, читать чувства людей. Слышал, он умеет путешествовать между мирами. Полагаю, это уже вымысел. На трон возвели регента, но прóклятый принц наблюдает за ним и помогает советами. Нелёгкая доля, сударыня. Ох, нелёгкая.

История, рассказанная Роландом и больше похожая на жутковатую легенду, оказалась правдивой, исключая мелкие детали. Наверное, ни в одном мире нет легенд страшнее реальности.

– Что же делать?..

– Ну… Зависит от… Спасаться!!! – заорал Доральд, выпучив глаза, и весь затрясся.

– В смысле?..

– Бегите быстрее отсюда! А-а!.. Поздно.

Из щели под входной дверью полз сиреневатый туман, запахло садовыми лилиями и нестерпимо потянуло в сон.

– Мои денежки… – простонал волшебник.

И я увидела, как из его бездонного тайного кармана серебристой струйкой вытекают монетки и текут в… корзиночку прелестной дамы, появившейся на пороге. Но – ужас! – туда перемещались не только его монетки, но и мои, оставшиеся в кошельке разбойницы.

– Прекратите немедленно! – потребовала я, борясь с зевотой – вдруг захотелось спать.

– Этот бесчестный маг не отдаёт долг, – чарующим голоском пропела дама. Она была в платье из белого тюля, вся в кружевах и атласных бантиках.

– А я тут при чём?

– Ваши деньги добыты неправедным путем. Они – зло.

Она взмахнула тонкой ручкой, и я провалилась в сон, на краю которого услышала хрип Доральда: «Свет! Свет истинной любви!..»

Мне снились цветущие сады и тихо шумящие рощи с птичками на ветвях, водоёмы в кувшинках, поляны в розовых колокольчиках, незнакомые лица с ласковыми улыбками, но почему-то под звуки Lacrimosa из реквиема Моцарта.

Кто-то умер? Или собирается умереть?

Я поняла: нужно проснуться. Непременно, обязательно. Иначе этот реквием будет по мне.

Сквозь него слышалась другая мелодия, нежная пастораль, объяснявшая цветочки, птичек и чьи-то улыбки, но великий Вольфганг Амадей не для того писал музыку смерти, чтобы через неё могла пробиться какая-то слюнявая пастораль.

* * *

Они стояли у моих ног: три прекрасные дамы с сияющими, покрытыми золотыми сетками, волосами, с такими гладкими лицами без единой морщины, будто их накололи ботоксом до полного паралича. А я лежала на кушетке посреди шатра из белоснежного шёлка.

– Моя дорогая, – начала дама справа, рыжая с фиалковыми глазами, – какое счастье, что мы вырвали вас из рук этого ужасного человека! Своей жадностью он готов отравить любое сердце.

Я пыталась возразить ей: никто никого не травил, мы мирно беседовали, но лишь закашлялась.

– Прошу, не говорите ни слова, вы ещё не восстановились после тумана и путешествия, – сказала дама в центре.

– Где я? – мой хрип нашёл дорожку в пересохшем горле.

– Вы в краю фей, – нежно улыбнулась, показывая жемчужные зубки, дама слева, тоненькая голубоглазая блондинка. – Здесь вам нечего бояться.

– Вы – феи?

– Да.

– Феи – значит волшебницы?

– Разумеется.

– Тогда, прошу, помогите мне!

– Мы с радостью помогаем смертным в их делах. В добрых, конечно.

– Спасите моего любимого! Его проклял злой колдун, превратив в чудовище, но срок проклятия заканчивается. Я должна найти их, но не знаю, где искать. Если не найду, колдун убьёт Вольфрама, а если найду… Не уверена, пощадит ли он его, исполнит ли своё обещание. Злодей невероятно коварен.

Фея в центре, зеленоглазая, с густыми каштановыми волосами, поджала губы, а рыжая фея справа нахмурилась:

– Не нужно так нервничать. Вы испортите нашу гармоничную атмосферу флюидами страсти и гнева. Мы попробуем вам помочь. Только не сопротивляйтесь. Это всё затруднит, если не испортит.

Готовы помочь, тогда почему я по-прежнему слышу реквием?..

– Закройте глазки, – светловолосая фея тронула мой лоб тонкой светящейся палочкой, – и ни о чём не думайте…

Я уснула. Не было никаких снов, одна непроглядная темнота, и лишь иногда за ней призрачными огнями вспыхивали золотые глаза волка, очень печальные.

* * *

– Ах, какой чистый! Посмотрите-ка! Прелесть.

– Есть смещение к зелёной части спектра.

– Да, высокий процент сострадания.

– Многовато жалости.

– Это неплохо при такой решимости. А нежности сколько!

– И жертвенность… Как я люблю жертвенность!

Меня разбудил щебет звенящих фейских голосков.

– Проснулись, милочка? Ну и чудно.

Я хотела спросить, удалось ли им найти Вольфрама, но не смогла произнести ни слова. И не смогла приподняться с кушетки – закружилась голова и накатила слабость.

– Тише, тише, – задрожала ресницами та, что с фиалковыми глазами, отдавая белокурой девочке лет двенадцати стеклянный сосуд с лёгкой светящейся жидкостью, которая плескалась по дутым бокам сосуда от каждого движения. Девочка выскользнула за полог шатра. – Вам нужно ещё полежать.

Преодолевая слабость, я села.

– Вы нашли Вольфрама?

– Послушайте, – произнесла темноволосая и зеленоглазая, самая строгая из трёх, – не стоит здесь говорить об этом… чудовище. – Она с отвращением раздула тонкие ноздри точёного носика. – Его прокляли за дело. Кстати, вам на будущее: невинного человека проклясть невозможно.

– Это святого проклясть невозможно, – возразила я, силясь встать. И свалилась на траву.

Три феи склонили надо мной стройные шеи.

– Мы вас предупреждали, – приподняла брови блондинка, – вы ещё слабы.

– Почему я слаба? – каждое слово давалось с трудом и отстукивало в висках.

– Ну как же? Мы взяли каплю света истинной любви, чуть-чуть обессилив вас. Самую малость.

Каплю? Самую малость?.. Я чувствовала, что меня отжали, как простыню в сушильной машине на двух тысячах оборотов.

– Подождите, – я потрясла головой, наводя фокус, – вы забрали деньги, свет и ничем не помогли?..

– Мы бы рады помочь, – зелёные глаза брюнетки потемнели, в голосе появилась угроза, – но не можем. Мы не помогаем… чудовищам! – Последнее слово она буквально выплюнула. И передёрнулась.

– Вы же заботитесь о природе, – я искала ходы к их логике, о сердце речи не было. – Одна из ипостасей моего любимого – волк. Вы допустите гибель животного?

– Фу-фу-фу! – замахала ручкой блондинка. – Мне дурно от одной мысли о волках. Они ужасные создания, отвратительно пахнут, хищные и, главное, беспринципные.

Кто бы говорил…

– Тогда верните свет истинной любви. – Я встала, держась за кушетку.

– Совершенно невозможно, – решительно отмела мои претензии рыжая. – Он пойдёт на множество добрых дел. Мы сотворим из него эликсир для молодых фей, чтобы они вдохновлялись истинной любовью.

– И будет плоду, что от камня меду…

– Какому плоду?..

– Если они ваши ученицы, ничего не получится. Лучше сразу вылейте в канаву.

– Вы нам дерзите? – сузив глаза, спросила блондинка.

– Будете дерзить, накажем, – присоединилась к ней рыжая.

– Это вы от своего волка набрались? – Брюнетка угрожающе поигрывала палочкой.

– Верните меня обратно к Доральду, откуда взяли.

– С какой стати? – нахмурилась брюнетка, вокруг неё сверкали искры.

– По Федеральному закону ФЗ-214[16], статья одиннадцать, пункт три.

Дома прокатывало. Почему бы не попробовать?

Феи переглянулись.

– Вплоть до пожизненного в магической тюрьме. С блокировкой силы, – добавила я.

– Так и быть. Вам повезло, что мы добрые феи.

Ну да, бывают же ещё злые. Даже представить себе не могу.

Обратное путешествие было стремительным и более жёстким, феи постарались. Очнулась я на полу возле топчана, рядом стоял Доральд с веником.

– Как же вы, сударыня, заставили этих грымз переправить вас сюда? – удивился он. – Обычно все добираются от них сами, месяца два на перекладных, а ещё и суток не прошло.

– Пригрозила законом.

– Каким?

– Об участии в долевом строительстве.

Доральд состроил серьёзную физиономию.

– Я всегда говорил, знание законов очень облегчает жизнь.

– Точно.

Он принёс воды. У меня тряслись руки и жутко болела голова.

– Не пойму, – волшебник внимательно приглядывался ко мне. – Они должны были забрать свет.

– Они и забрали. – После стакана холодной воды я чувствовала себя получше. – Целый графин. На эликсиры.

– Где же забрали, если вы продолжаете светиться? Вы ещё любите вашего Вольфрама? До сих пор?

– А что изменилось-то?

– Похоже, ничего. Сколько же у вас света? Я встречал подобное лишь в старинных сказках о неземной любви!

Что-то я не припомню таких сказок. Наверное, они изъяты цензурой от греха подальше, а то не уснут не только дети, но и взрослые. Или все будут орать во сне.

– Доральд, извините, я не вижу моего рюкзака.

Он подслеповато прищурился. Думаю, слово «рюкзак» было ему непривычно.

– Дорожный мешок.

– А разве вашему мешку не приделали ноги феи?

– Нет, его там не было.

– Ну, тогда не знаю. – Он продолжил подметать, подняв тучу пыли. Очень старательно.

– Он должен быть здесь. – Я закашлялась. Что-то красное просвечивало через щель в стене.

– Не трогайте мои вещи! – сорвался на визг волшебник, закрывая тщедушным тельцем неприметную дверь.

Я отпихнула его из последних сил.

– Фасончик не слишком смелый? – Я вытянула платье разбойницы. Содержимое моего похудевшего багажа было засунуто в стенной шкаф. – Как вам не стыдно, Доральд! А ещё – добрый волшебник. Хуже фей.

– Я не добрый, – он отставил веник, как трость, а правую руку упёр в тощий бок, – я – справедливый. И претендую на компенсацию. Во время вашего визита меня ограбили. – Он выпятил нижнюю губу.

– Меня тоже. В этом доме, заметьте. По чьей же вине? И чуть не убили. Кто здесь претендует на компенсацию?..

Он недовольно уставился в окно.

Я собрала пожитки и сухо попрощалась в дверях:

– Всего хорошего, господин справедливый волшебник.

И поковыляла.

– Вам стоит поговорить с пророчицей Люсиндой Чёрной! – крикнул мне в спину Доральд, когда я хлопала по крупу разбойничью лошадь: три длинных хлопка и один короткий.

Вероятно, он был не безнадёжен.

Ужасно хотелось есть. Проходя мимо пекарни, я с трудом удержалась от обморока: запах горячего хлеба – испытание не для голодных. Денег не было, поэтому побыстрее свернула за угол. И врезалась в здоровенного парня в белом колпаке и белой куртке, который вынес из задней двери большую корзину, полную хлеба. Кучка оборванцев уже поджидала. Стоило ему поставить корзину на землю, они налетели голодными воробьями, отпихивая друг друга.

– А ну, не драться! – осадил их парень басом. – Давай по порядку.

Я пристроилась к очереди, боясь, что не хватит, но мне достался чёрствый батон, посыпанный чем-то вроде кунжута.

Только я отошла от пекарни, кто-то дёрнул за юбку. Оглянулась, передо мной стояла маленькая худенькая девочка в обносках. Она протянула грязную ручку.

– Прошу вас, госпожа, хотя бы кусочек.

В нескольких шагах от неё девочка постарше обнимала мальчика, ровесника малышки.

Господи! Куда я попала?!

Я отломила себе краюху, остальное отдала детям, погладила спутанные светлые волосёнки и поплелась прочь, размазывая слёзы.

Где ты, Вольфрам? Подай знак, отзовись скорее. Мне не выжить в твоём мире.

Через квартал меня догнала старшая девочка из нищей троицы.

– Госпожа, спасибо! Вы нездешняя? Может, подскажу чего?

– Знаешь пророчицу Люсинду? Как её найти?

– Идите прямо до торговой площади, потом направо по переулку до башмачной лавки, потом налево до шляпной. А через три дома будет Люсинда.

– Спасибо. Она очень жадная?

– Нет, – улыбнулась девочка. – Она сама из сирот, помогает нам, подкармливает. То хлебца даст, то кашки, то сыра ломоть. Ей тётка из деревни яблок пришлёт, тоже угощает. Она добрая, не бойтесь.

– Держи, – я вытащила из рюкзака футболку с медведем Валеркой. – Тебе широковата будет, зато почти новая.

– Спасибо, госпожа, – прошептала она, прижимая к груди Валерку, как самую большую ценность в мире.

До Люсинды добралась минут за пятнадцать. День был в разгаре. Кругом бойко шла торговля. Зазывалы нахваливали товары и приглашали в лавки, расположенные внизу двух- и трёхэтажных зданий. Некоторые находчивые коммерсанты устраивали у своих дверей настоящие представления. Народ разевал рты, а вездесущие мальчишки челноками сновали взад-вперёд, прорезая толпу.

Мимо проехал конный расчёт стражи. Пробежал пожилой мужчина в долгополом бледно-сером одеянии с нашитой красной каплей, его сопровождал юноша, тащивший кожаный саквояж. Наверное, это был врач. Подумала: «Ещё немного, и он мне понадобится».

Чувствовала я себя ужасно: со вчерашнего утра кроме чёрствой краюхи в рот маковой росинки не попало, зато испытала на себе сеанс насильственного донорства.

* * *

Люсинда сидела за столом с натюрмортом из колоды карт, нескольких разноцветных свечек, ножа и огнива, а также тусклого светильника. По стенам были развешены пучки трав, жутковатые засушенные животные. На длинных полках стояли потрёпанные книги, причудливые сосуды, лежал обшарпанный крокодильчик со следами неумелой реставрации и ещё масса предметов, очевидно, мистического характера.

Едва я вошла, она спросила зловещим голосом, под стать интерьеру:

– Кто хочет знать судьбу? Назови своё имя.

– Симона. Добрый вечер.

– М-м… Симона. – Тёмные глаза грозно сверкали под нависшими седыми бровями. Нечёсаные космы выбивались из-под застиранной серой тряпки с узлом на лбу. – Что тебе нужно?

– Я ищу любимого.

– Давно?

– С месяц.

– Значит, пропал на восходящую луну. Плохо.

– Почему?

– Тяжело будет искать.

Я уже поняла, к чему она клонит. Прогнозируемый мир.

– У меня нет денег. Только вот это. – Я сняла с шеи кулон разбойницы, щёлкнула замочком (ключ соскользнул мне в ладонь) и протянула ей цепочку. Она тронула её тонкими смуглыми пальцами.

– Дар искренней дружбы и оберег. Не возьму.

– Пожалуйста. Больше ничего нет.

– Ну, ладно, так и быть. Подожди.

Люсинда поднялась, придерживая линялую хламиду, перевязанную на груди драной шалью крест-накрест, выдернула из кучи свитков один особенно истрёпанный. Пошуршала им.

– Дай руку.

Поразглядывала линии на моей руке и бросила кости с загадочными символами.

– Когда трое башмаков железных износишь, трое посохов железных изломаешь, трое колпаков железных порвёшь, – провыла она, – вот тогда и встретишь суженого-ряженого.

Не очень информативно. И почему всего по трое? Башмаков – трое, да, но остального – по три. И где-то я это уже слышала… Всё-таки обмен информацией между мирами существует.

– А что делать-то?

Пророчица подвинула мне колоду.

– Тащи карту.

Я вытащила совершенно чёрную, с двумя золотыми звездами.

– Ага… – задумчиво протянула она. – Ещё одну.

На следующей была свернувшаяся клубочком печальная собака.

– Ещё.

Теперь с карты ожидаемо высокомерно улыбался красивый кавалер средних лет в белом кафтане.

– Ну, это вообще… – пророчица покачала косматой головой и вытянула губы дудочкой. – Давай последнюю. – И посмотрела с опаской.

Я и сама испугалась. С башмаками и посохами был явный развод, но карты настолько точно описали моё прошлое, что стоило ожидать правдивого предсказания будущего. И окажется ли оно счастливым?

На сей раз кавалер, не менее красивый, чем предыдущий, и даже помоложе, окатывал нас презрением из-под массивной короны.

– Король, – выдохнула она. – Тебя ждёт король.

Какой король? Ничего не понимаю. Он же принц.

– Где ждёт?

Она полезла в толстенную книгу. Потом в другую. Кидала кости, таращилась в мутноватый шар, капала воском жёлтой свечи в воду и жгла какую-то едкую дрянь (мы дружно кашляли), пока окончательно не умаялась. Отодвинула стул, вытянула ноги и помахала на себя одним из свитков. Потом сосредоточилась и выдала, вернувшись к прежнему образу:

– Смерть за ним ходит, ворожит, лихоманка. Торопись, девица, купить железные башмаки до заката. И ступай в путь! – мрачно и с подвывом.

– Куда ступать?

Она зажмурилась, будто прорицая, издала утробный звук и торжественно провозгласила:

– На восток.

– У вас парик? – спросила я. Законы рынка везде одинаковы.

– Почему парик? – она инстинктивно поправила головной убор. Вместе с космами.

– Для антуража, наверное.

Пророчица устало вздохнула.

– Тебе к ведьме надо, она поможет. Сейчас адресок черкну. И забери свою цепочку.

Потом мы пили чай с печеньем в задней комнате, служившей кухней, столовой, гостиной и спальней одновременно. В печенье были спрятаны предсказания. Я вытащила бумажку: «Ждёт тебя чудище страшное, глаза у его – огнь жёлтый, а зубы – клинки вострые».

– Нужно писать не «его», а «него», и не «вострые», а «острые».

– Я уже не знаю, что им писать… – Люсинда уронила голову на руки, а потом манерно передразнила кого-то писклявым голосом: – «Вы мне в прошлый раз обещали неугомонного злодея. И где он?» Поэтому не обращай внимания.

– Ну почему же…

Я рассказала ей про Вольфрама. Она всплакнула, потом вытерла слёзы и оживилась:

– Винца?

И побежала за бутылкой. Метнула на стол стаканы, закуску: хлеб, сыр, кусок окорока, неведомые мне овощи и миску янтарных абрикосов.

– За знакомство! – подняла стакан пророчица.

Мы быстро выпили. От сладкого холодного вина в голове зашумело.

– Ты кушай, кушай! Еды много. Тут один приходил благодарить, – тараторила она, разгорячённая выпивкой, – сам – дед, сто лет, взял в жены молодуху. Сначала-то с гонором припёрся! Детишек ему подавай! Нет чтобы попросить по-людски. Дом – полная чаша, склады ломятся тканями заморскими, кожами сафьяновыми, перламутрами да самоцветами. Мироед. А наследников нету. Детишки от перламутров не родятся, между прочим. Нагадала ему двойню, край – через полтора года. Купи, говорю, белую суку и корми куриным мясом. Как понесёт она от белого кобеля, так времечко отсчитывай. Но к пёстрым кобелям не подпускай! Он и поверил. Прикинула: месяцев пять-шесть есть, а там сбегу, развернусь в другом королевстве. На то, что он заплатил (наверное, от счастья умом повредился), можно пару лет прожить. Тётке в деревне дом подправила, сиротам в приют пожертвовала, бродяжкам уличным, как положено, иначе денежки прахом пойдут. Тебе дали – и ты дай, закон. Спасибо Небесной Матери, приказчик этого старичины меня выручил. Разродилась купчиха двойней, и года не пролетело. А он опять, теперь уже с благодарностью: окорок, вино, мёда приволок. И деньжат подкинул. Давай, за щедрых мужчин! Чтобы нам скареды никогда не попадались.

Мы ещё выпили, и я наконец-то наелась. От души.

– Доконали, – жаловалась пророчица, – не передать! Ну как объяснишь, что не выходит гадание? Вот бывает: не ложится карта, кости врут, прямо нарочно насмешничают! Скрыто грядущее, хоть тресни! И денег не надо, только отстаньте. Ан нет, лезут. Плату не возьмёшь, гадать откажешься, завтра не придёт никто. «Выдохлась Люсинда! Конец ей». Ох, прямо бросила бы всё и махнула к тётке в деревню. У неё хозяйство, козы, курочки. Каждое утро свежее молоко, яйца. Зелень со своего огорода. Она до готовки охочая, что ни трапеза – разносолы! Река рядом. Бережок песчаный, ни камушка! По вечерам – на площади танцы. И парни симпатичные. А тут меня и замуж никто не возьмёт, кому нужна жена-пророчица?

– А чего ты ждёшь?

– Решиться не могу. Страшно, – она боязливо поёжилась. – Чёрная Люсинда – это же имя! На самом деле – псевдоним, конечно. Клиентура! И я больше ничего не умею, даже козу доить.

– Научишься.

– Думаю, вот ещё чуть-чуть заработаю, и тогда точно.

– Все так думают, – усмехнулась я.

– А жизнь проходит… – Она меланхолично посмотрела в окно.

– Кстати, держи подарок для твоей новой жизни. – Я вытащила из мешка платье разбойницы. Оно мне всё равно было велико. Где бы я его тут ушивала? Пророчица на своих печеньях и тёткиных яйцах была гораздо аппетитнее меня.

– Какое красивое! – глаза под густыми седыми бровями засияли. – Тебе не жалко?

– Жалко немного, поэтому надевай быстрее.

Она взвизгнула и бросилась за ширму, стаскивая с себя драную хламиду и патлы с тряпкой. Через пять минут передо мной стояла кудрявая девушка в красном разбойничьем платье. Совсем молоденькая, огненно-рыжая и белокожая. И терла полотенцем румяное после умывания хорошенькое личико.

– Ну ты даешь! Я бы тебя не узнала.

– Как мне? – она вертелась, приподняв юбку. – Ничего? – улыбалась, сверкала ровными зубками и не могла остановиться.

– Великолепно! Только чулки смени.

Слегка портили картину толстые чёрные чулки в резинку и остроносые мужские башмаки.

– Ой! Побегу к сапожнику и в мануфактурную, а то они скоро закроются! Ты подожди, не уходи!

– Не уйду.

А куда бы я делась? Солнце уже собиралось на покой, а вслед за ним и все добропорядочные граждане. Зато для остальных начиналась рабочая смена. Испытывать судьбу ещё раз не хотелось: после приключений двух последних дней она вполне могла на меня обидеться за излишне интенсивный график.

Пророчица купила алые туфли с пряжкой, на каблучке, и две пары тонких кремовых чулок.

– Теперь тебя точно можно замуж выдавать, – сказала я.

Она, смеясь и плача от избытка чувств, бросилась обниматься.

Проболтали мы с ней до полуночи, а потом завалились спать. Я так устала, что уснула, едва коснувшись головой подушки, а в следующий миг пророчица трясла меня за плечо:

– Вставай, соня!

* * *

– Слушай, ты точно не волшебница? – спросила она за завтраком.

– Да вроде нет.

– Сон приснился, будто рядом со мной спит солнце. Что бы это значило? Сны – не кости, не брешут.

– А у тебя нет магического дара?

– Ни капельки. – Она намазала булочку маслом. Еда тут была вкусная, как из фермерского магазина. – Один дар пророчества, и то – не ахти какой. Но ничего, на хлеб с маслом, – она отсалютовала булочкой, – спасибо Небесной Матери, хватает. – И с удовольствием откусила.

– Хочу признаться тебе кое в чем, но пообещай сохранить это в тайне.

Её огромные карие глаза вспыхнули любопытством и стали ещё больше. Она торопливо проглотила.

– Клянусь!

– Во мне горит свет истинной любви.

Пророчица открыла от изумления рот. Выдохнула и залпом выпила фруктовый чай.

– Вот сразу поняла, какая-то ерунда с тобой! В смысле, чудо. Гадания ведут себя точно полоумные. Что-то брякнут – до сути не докопаешься. А дальше – хоть кол на голове теши, молчат! Карты ищут путь к тебе, чтобы ты им поверила. Сначала прошлое покажут, а ведь мы о нём не спрашивали, и только потом – будущее. Но излагают не очень ясно.

– Почему?

– Так всегда бывает с избранными: с магами, ведьмами и с озарёнными.

– Это я – озарённая?

– Или светоносная. В старинных книгах вы так называетесь.

– Правда, что мой свет видят лишь маги?

– Да. Обычным людям с тобой просто хорошо. Они лечатся возле тебя, становятся умнее и добрее. И ещё твои желания должны исполняться, и не только желания, но даже слова и мысли.

– Заметно, – усмехнулась я. – За два дня меня чуть не застрелили из лука, трижды ограбили, отвампирили едва не до смерти, сутки я голодала. Желаний не осталось! Все исполнились.

– Одну книжку гляну, – засуетилась она. Мы перешли в лавку. – Подержи лестницу.

Люсинда сняла с верхней полки серый от пыли, покрытый паутиной фолиант. И звонко чихнула.

– У тебя в комнате чисто до блеска! Почему здесь такая пылища?

– Ну как же? Сама сказала, для этого… Как его? Ан-ту-ра-жа. Вот, смотри… «Свет истинной любви…» «Редчайшее явление…» Ля-ля-ля… О! «Светоносец принимает на себя тяготы озаряемого им мира и исправляет его». «Светоносца ведёт судьба». И ещё… «Наставление светоносцу». «Желай людям добра, ибо желания твои воплощены будут». «Приласкай сирого и убого, излечи калеку, накорми голодного…» Ля-ля-ля… «Того, кто нуждается в твоей помощи, у кого нет другой надежды, – спаси». Да уж… Не позавидуешь.

– И когда же мне за моими бесконечными обязанностями найти волка? – пробормотала я.

Пророчица пожала плечами:

– Найдёшь. У избранных всё наособицу. «Светоносца ведёт судьба», – назидательно повторила она.

Ведёт, чего уж. Вспомнилось изречение сэра Уинстона Черчилля, прицепленное Сашей Тихоновым над рабочим столом: «Success is going from failure to failure without losing enthusiasm»[17].

При этом предполагалось, что «from failure to failure» мне обеспечит новый волшебный мир, а вот «enthusiasm» – моя забота.

* * *

– Заходить не буду. – Люсинда решила проводить меня к ведьме. – Мы с ней не в ладах.

– Почему?

– Ой… Такая баба злющая! Жуть. Но сильная. И не шарлатанка.

– Она меня не ограбит? Свет истинной любви её не интересует?

– Да на что он ей? Соседей ночью пугать? Её воротит от любви, как сквалыгу от долговой расписки. Только не говори, что я тебя привела, ругаться начнет. Ух, и здорова ругаться! Сама убедишься.

Лавка была приличная. Опрятная, светлая, заставленная добротными деревянными шкафами. И практически без магических атрибутов. В глубине помещения, за массивным столом сидела дородная пожилая женщина, ещё не перевалившая тот возраст, после которого без раздумий с языка слетает слово «старуха». Она читала толстую книгу, вскидывая кустистые, сросшиеся на переносице брови, хмыкая басом, морща крупный красный нос с волосатой родинкой и кривя вурдалачьи губы под полоской чёрных усов.

– Здравствуйте! – сказала я.

– Вот, значит, что… – Её слова были адресованы не мне. – Как он его… Хрясь – и с концами! – она рубанула воздух ребром ладони. По-видимому, читала детектив.

– Здравствуйте! – я усилила звук.

– Чего тебе? – ведьма едва подняла голову.

Ни вам здрасьте…

– Мне нужно спасти одного человека.

– Ну, спасай… – Она вернулась к детективу.

– Я не смогу без вашей помощи.

– Да? Что так?

– Понимаете, его заколдовали.

– Ясное дело. – Она слушала вполуха и вдруг разразилась громовым хохотом. Наверное, детектив был с юмором. Потом спросила:

– Кто заколдовал?

– Э-э… Колдун.

– А я думала, почтальон. – И перелистнула страницу.

– Тот, который Золушке пальцы отрубил.

– О! Серьёзный парень! – ведьма наконец-то посмотрела на меня.

– Он превратил его в чудовище. В волка.

– Уверена? Может, он и был чудовищем? – Она презрительно цыкнула. – Люди!..

– Уверена.

– А что ж ты к феям не пошла? – в голосе сквозила издёвка. – Дурачьё влюблённое обычно к ним бежит. К тому же от тебя несёт истинной любовью, не продохнуть!

– Я была у них. Они после слова «волк» ничего слышать не хотят. Их рвёт цветами.

Ведьма зашлась беззвучным смехом.

– Феи!.. – И скривила мясистое лицо. Похоже, больше людей она презирала только фей.

– Свет истинной любви и деньги забрали, еле ноги унесла, но не помогли.

– М-м… Лихо. Сколько ж у тебя того света, если забрали, а ты всё ещё ползаешь? И светишь, – ведьма прищурилась, – аж глазам больно. Должны были до капельки выцедить. Ты совсем не остыла к своему… чудовищу?

– Нет. Нисколько.

– Поди ж ты!.. А с добрыми да, шутки плохи! Так отвесят – злой растеряется! – И деловито добавила: – Это дорого.

– А поточнее?

– От двухсот птенчиков.

– Каких птенчиков?

– Ты не местная?

– Нет.

– Понятно.

Она вынула из ящика стола монету с отчеканенной птицей. Деньги разбойницы выглядели иначе. Монета была старой и изрядно побитой, но…

– Золото?

– Ну не медь же!

Двести золотых монет. Да откуда же я их возьму! Что продать? На Земле я могу что-нибудь найти, в конце концов, продам машину, я на ней почти не езжу. Но хватит ли?

– Я посмотрю? – кивнула я на монету.

– Смотри, не жалко.

Граммов тридцать. Не меньше. То есть всего… шесть кило золота?!

«О-у-ужас…» – как говорит моя знакомая, объединяя в одно слово ужас и сопутствующее ему эхо, будто пробивает для него кругленький тоннель, чтобы было где погулять.

Я мучительно вспоминала бегущую строку финансовых новостей в телевизоре. Кажется, две с половиной тысячи рублей за грамм. Итого получается… пятнадцать миллионов рублей. Квартира. Но даже если так, квартира там, а золото нужно здесь.

– Нет денег? – поинтересовалась ведьма. – Ну, тогда расплатись кровью.

Я нервно закашлялась.

– Водички? – преувеличенно участливо спросила она.

– Не надо, – прохрипела я. Ещё отравит… Или усыпит. Плавали, знаем. Посидела минутку. Подышала. – А сколько нужно крови?

– Да сюсеньку. Стаканчик.

Феи тоже брали «самую малость».

Я с детства боюсь крови, а от её запаха меня мутит. Стоило на сытый желудок учуять его, рвало нещадно. За последний месяц я похудела до сорокового размера. Не представляю, что со мной будет после очередного донорства.

– Согласна. Начинайте.

Ведьма критически оглядела меня.

– Больно ты тощая. Не оттопыришься? Поешь сначала. И горячего побольше выпей.

– Я вроде завтракала. Чай пила.

Аппетита с утра никогда не было.

– Вроде… в огороде…

Она ставила дымящиеся тарелки на стол, а я думала: «Пусть отливает. Будь что будет! Какая уже разница…»

От еды (ведьма оказалась знатной кулинаркой) и травяного отвара с мёдом я охмелела. Веки потяжелели, а голова и вовсе налилась свинцом.

– Погоди минутку, – сказала она, – потом отоспишься.

Ага. Вечным сном.

Она сцапала мою руку, пошлёпала у локтевого сгиба и ловко чиркнула чем-то острым. Быстрый укол боли, и ровная струйка потекла в миску с краем, вырезанным ровно под моё предплечье. У них тут всё предусмотрено! Интересно, какого размера её «стаканчик»?

До чего омерзительно пахнет! Я отвернулась.

– Ну, готово! – радостно заявила ведьма, прилепляя на порез тонкий розоватый лепесток, похоже, от герберы. Кровь тут же остановилась. Она слила её в стеклянный фужер миллилитров на двести. И облизала миску. Меня передёрнуло. Потом подняла стакан, любуясь содержимым.

– Будем! – Причмокнула и начала пить.

Весь мой обед резко скакнул вверх, к выходу. Мыча, я зажала рот ладонью, но знала, что не поможет. Никогда не помогало.

– Тихо, тихо… – Ведьма оторвалась от недопитой крови, чтобы дотронуться до моего лба. – Спи.

И я провалилась.

Мне снился парк. Я, разодетая, как Мария-Антуанетта, то неспешно брела по его аллеям, то бежала, цепляясь длинной юбкой за ветки подстриженных кустов. И тогда ветер налетал рассерженным вороном, терзал причёску и рвал кружева, словно отзываясь на мучившие меня чувства. Я искала моё чудовище и нигде не находила его. Звала, но безответно. За деревьями белел дворец с тёмными глазницами окон, он был пуст, хозяин оставил его: дворцы не для чудовищ и не для волков.

Чей-то силуэт мелькнул за деревом.

– Вольфрам!

Нет, показалось. Я неслась дальше под грозовым небом. В тучах уже вспыхивали молнии. Крупные капли падали на голые плечи, катились по лицу, смешиваясь со слезами, и всё – под «Лунную сонату», которая имеет очень стороннее отношение к луне, но прямое – к разбитому сердцу.

* * *

– Хватит гонять, а то башку расшибёшь, – кто-то тряс моё плечо и басил прямо в ухо. – И соплей в доме не терплю.

– Пожалуйста, дайте воды, – попросила я заплетающимся языком. Рот пересох, почему-то саднило горло.

С трудом села.

– Тут тебе не лазарет. Дайте, подайте… – ведьма протянула стакан.

– Вы?..

– Нет, королева фей.

Она так изменилась, что я узнала её лишь по голосу: помолодела лет на двадцать, постройнела, брови «похудели» и расползлись от переносицы, уменьшился нос вместе с родинкой.

– Надевай, – она вынула из шкатулки широкий серебряный браслет, – свет твой гадский прикроет, хоть маленько.

– Спасибо. Вы… похорошели.

– Уж куда там! Сейчас в шелка выряжусь и побегу вприскочку жениха искать. Хм, как некоторые. Садись есть, а то будут потом говорить, что ведьмы людишек голодом изводят.

– Я же ела только что.

– Шесть часов назад ты ела. Приличные ведьмы отобедали уже.

Я глянула в окно: и вправду, солнце катилось к вечеру.

Вдруг что-то блямснуло по оконному стеклу. Из-за рамы показалось взволнованное лицо пророчицы, закиданное седыми патлами, спускавшимися на серую хламиду. Я замахала ей, успокаивая: «Всё нормально, не переживай!» Она ушла.

– Рыжая приходила? – язвительно спросила ведьма.

– Никто не приходил.

– А то я не видела! Терпеть не могу эту прохиндейку. Врушка драная. Дара – кот наплакал, а туда же – пророчествовать. Особенно выводит из себя доброта её идиотская! Сироткам – хлебушка, кошечкам – молочка, нищему – монетку! – кривлялась ведьма. – Пророчица? Так пророчествуй! А не… Дешёвый популизм.

Интересно, какое слово местного языка мой нитяной переводчик назвал популизмом?

– Извините. – Я с аппетитом обгладывала куриную ножку. – А теперь вы скажете, что мне делать?

– Снимать штаны и бегать. – Ведьма швырнула на стол миску с творожными клецками, щедро залитыми сметаной. – Ты точно хочешь спасать своё уродище?

– Не уродище, а чудовище.

– Один дрын. На чёрта он тебе сдался?

– Вы же сами видите. Я его люблю. – Я отодвинула миску. Настроение резко упало.

– Любит она его! – передразнила ведьма. – Вот всё зло от этой вашей любви. Все неприятности. Из другого мира за ним тащилась, балда?

– Заметно?

– Кому как. Знающему человеку заметно. Он тебе что-нибудь обещал?

– Нет, ничего не обещал.

Она прикрыла один глаз.

– И не беременная.

– Да у нас не такие отношения!

– Вижу. Истинная любовь у вас. Тьфу!

– У нас?.. Значит, у него ко мне тоже истинная любовь?

– Да уж наверняка. Так засиять – одной дуры мало. Тут и второй на растопку нужен.

– Ой, правда?

Я выбежала из-за стола и обняла её сзади за пышные плечи. Впрочем, уже не настолько пышные, как вчера.

– Уйди ты со своими сю-сю-сю, прямо тошниться тянет! Зря я обедала, что ли? По-настоящему, отстегать бы тебя да в чулан запереть. А лучше – домой закинуть, чтоб честных ведьм светом этим не бесила.

Я села напротив и замерла.

– Да не щемись, я ж не фея, раз обещала, помогу. Но не пожалей потом, если во что вляпаешься. Я тебя останавливала, – она потрясла передо мной помолодевшим пальцем.

– Не пожалею.

– Ну, ладно. Тебе нужен смягчитель сердца.

– Мне?..

– Да не тебе! Вот дурында! Для колдуна. Иначе ты к нему и близко не сунешься.

– А что это такое?

– Эликсир. Очень редкий. У нас, у злодеев, понимаешь, сердце твёрдое, заскорузлое, его ничем не проймёшь. Нам никого не жалко. Обидеть, обобрать, замучить – с нашим удовольствием!

– Ты же не будешь меня обирать? – от испуга я перешла на «ты». – И мучить…

– Нет. Строго в рамках ведьминского кодекса. Я ведьма лицензированная, поэтому умеренно злая. А уж колдун твой – всем злодеям злодей! У него не сердце, а каменюка гранитная, непрошибаемая.

– Он должен выпить эликсир?

– Ну ты даёшь! Будет он пить из твоих рук, щас! Эликсиры не идиоты составляют. Пробочку вынешь, он и распылится. Колдун вдохнёт и… – Ведьма уставилась в блестящий начищенный чайник.

– И? – Я замерла в ожидании.

– Гремучий порошок! Да что ж ты со мной, зараза, сделала!

Она вскочила и убежала за дверь в глубине лавки. Через несколько секунд вышла с пыльным зеркалом.

– Без ножа зарезала!

– Да что случилось-то?

– Весь внешний вид мне своей кровищей попортила! Как я на люди-то покажусь! Ох, нечистая сила!

– Я же говорила: «Ты помолодела». Думала, ты этого и хочешь.

– «Этого»?! – возмутилась ведьма, тряся перед моим носом зеркалом. – Да я хотела силушку вернуть, а ты сделала из меня чёртову фею!

Ну, фею, конечно, я из неё (слава богу!) ещё не сделала, но изменения, как говорится, были налицо.

– Ты с утра в зеркало не смотрела? – спросила я.

– Не имею привычки в них пялиться, – обиженно огрызнулась ведьма. – А ты – змея! Нет предупредить!

– О чём?!

– О крови твоей змейской! Как она честных ведьм уродует!

– Во-первых, не уродует, а украшает, а во-вторых, я сама не знала.

– Не знала она…

– Клянусь.

– Ладно, – засопела ведьма, – Давай чай пить, а то остынет.

* * *

– Всё от света твоего, – успокоившись, сказала она.

Мы спустились в полуподвал, в её лабораторию. Уютно булькал котёл, пахло пряностями. Ведьма размеренно толкла в ступке смесь сухих трав, древесных почек и чего-то типа перца горошком.

– Он разный бывает, свет. Везде написано: возвращает силы. И ни в одной книжонке ни слова о молодости и, пропади она пропадом, красоте.

– Ну почему же «пропади пропадом»? Разве плохо быть красивой?

– А что, хорошо? Вот ты, красивая, сильно счастлива?

– Прямой связи, конечно, нет, но… – И вдруг до меня дошло: – Ты назвала меня красивой?

– Хм… Не очень радуйся. Я это не от доброты, а как правду.

– Всё равно спасибо.

– Дочка моя тоже «краси-и-ивая»…

От её гримасы я едва не захохотала. Ей бы в цирке выступать!

– Сама тощая, зенки голубые, белобрысая, шея тонкая, как у гусёнка. В отца покойного. И тоже дура дурой.

– Она с тобой живёт?

– Нет, замуж выскочила. За такого же дурака. Ну и холера с ними, с глаз долой – из сердца вон.

– Она довольна?

– Да эта идиотка всем довольна. Ей много не надо.

– А ты почему одна живешь? Могла бы найти себе кого-нибудь.

– Не-е, закрыта лавочка.

– Твой бывший кто был?

– Разбойник.

– Хоть бы и разбойника. Я одну банду знаю, там приличные есть.

– Не, не хочу, ну их к лешему. То рейд у них, то пьянка, то разборки, а ты сиди, жди у моря погоды. Придёт с разбитой мордой, весь в дерьме – лечи его, обстирывай. Лучше одной. И что ты меня сватаешь? Сваха выискалась!

– А колдуна, например? Я смотрю, их тут более чем.

– Хватает, – кивнула ведьма, закуривая трубку, – но с ними вообще каши не сваришь. – И на мой безмолвный вопрос ответила: – Опасные ребята, беспредельщики. Депрессивные. А пьющих!.. Косой коси.

– Да уж… Как будто никуда и не уезжала.

Она закончила со смесью в ступке и высыпала её в глиняную банку.

– Зелье будешь варить?

– Приправу готовлю к белому мясу. Кролика думала затушить.

Мы поднялись наверх и пошли на кухню.

– Фартук повяжи, растяпа. Пока некоторые дрыхли полдня, я тесто поставила. Будем пироги стряпать.

– С грешниками? – хихикнула я. Уж больно вид у неё был грозный.

– С капустой и с яйцами. Балда. Скалку подай.

* * *

– Госпожа ведьма! – раздалось с порога.

– О! Это племяш мой, мужниной сестры сын. – Хозяйка поставила на стол блюдо пирогов. – Припёрся. Бестолковый, жуть!

На пороге стоял молодой симпатичный разбойник с заплечным мешком.

– Наше вам, – поклонился он. – Как поживает досточтимая тётя? Я гостинца привёз.

Ведьма вышла из тени. Разбойник уронил мешок, из которого собрался вытащить гостинец.

– Это как же… – глаза у него полезли на лоб.

– Чего вылупился? Руки мыть и за стол.

Минут через десять в дверь постучали.

– Вампирская отрыжка! Кого ещё принесло?! – прогрохотала ведьма. – Только отдохнуть присядешь…

– Добрый вечер, – на пороге стояла пророчица. Без хламиды и без патл. В красном платье.

– Чего тебе? – прищурилась ведьма.

Разбойник вскочил со стула и улыбнулся от уха до уха.

– Я пришла проведать подругу, – заметно волнуясь, сказала пророчица.

– А чего её проведывать? Её тут сожрут, что ли?

– Кто вас знает? Ведьм…

– Пришла, не стой столбом, помоги на стол накрыть, а то дармоедов набежало. Корми вас всех…

Пророчица налетела на меня, я увлекла её в кухню.

– Я так переживала! Тебя нет и нет! – частила она. – Вдруг это чудовище с тобой что сотворило? Ой, извини, я не то имела в виду. Я печенье принесла. Масла побольше положила и мёда. Орешками посыпала.

– Молодец, вот сюда клади.

Мы взяли чашки, чайник и всё остальное.

– Которая как принцесса – понятно, а рыжая? – услышали мы голос разбойника, входя в столовую.

– Думать не смей, не про твою честь. – Ведьма замолчала. – Чего так долго? Еле поворачиваются… Здесь слуг нету.

Мы пили чай с ведьмиными пирогами и с печеньем пророчицы. Разбойник вытащил бумажку из печенья и радостно прочитал:

– «У вас выпадет счастливый случай!»

Ведьма презрительно зыркнула на Люсинду.

– Овца ты безграмотная! Не «у вас», а «вам», а то у него действительно выпадет какой-нибудь случай.

Пророчица покраснела.

– Ну, перепутала… Я же не нарочно…

Допивать чай отправились в палисадник. Ведьма принесла банку варенья, на белой крышке было написано изящным почерком: «Земляника пополам с черникой». И нарисованы две ягодки.

– Моя старается. Для зрения, говорит, полезно. Делать дуре нечего. – Она закинула в рот полную ложку.

– А я не умею варенье варить. – Пророчица загрустила.

– Тоже мне, наука! – фыркнула ведьма. – Берёшь ягоды…

* * *

– Тётушкин зять – тот самый принц, который сватался к дочке короля… – рассказывал мне разбойник. – Как его? Важный такой король, толстый. Не помню. Страна-то называется… Эх, памяти на имена и названия сроду не было. Да бог с ним! Королевство у принцева папаши небольшое, но не настолько, чтобы дарить всякую дребедень типа соловья и розы[18]. Это ж вообще курам на смех! С виду-то он дурачок дурачком, простодыра, но на деле вовсе не глуп. Испытать он задумал ту принцессу. Нищебродом прикинулся: так, мол, и так, нету у меня ни шиша. Одно происхождение да роза. Ну, и птицу где-то подобрал полудохлую. Понимаешь, у них, у принцев, – как? Взял жену, за ней – земли, реки-моря, горы, овраги. Поля, огороды – ясное дело. А её папаша тоже кумекает: дочурку отдаю, а сам-то что поимею? А этот так не хотел. Мама его лет десять назад померла, а папа до сих пор в печали, потому что у них была любовь настоящая. Ну, принц с детства на неё насмотрелся и решил: не хочу никаких морей, гор, оврагов, не в них дело. Хочу настоящей любви. И принцесса пусть меня, а не моря папины полюбит. Вот. – Он отхлебнул остывшего чая. – Не полюбила. Розу в помойку выкинула, птицу кошкам отдала. – Разбойник придвинулся поближе и доверительно зашептал: – Знаю я эту принцессу, Виолеткой её звать, моя другая тётушка у них во дворце на кухне служит. Виолетка с детства голубям зерно с толчёным стеклом сыпала и собакам хвосты крутила. – Вздохнул и продолжил: – И тогда он обратился к моему кузену.

– Подожди, к какому кузену? – Я помнила вариант со свинопасом.

– К среднему. Он у нас в банде за техническую поддержку отвечает. Замочек мудрёный отомкнуть, прибор какой изобрести, пиротехника, спецэффекты, все дела. Ну, он и намастырил принцу горшок, который показывает, у кого чего варится. А тот предложил его принцессе за сто поцелуев. А ей, видать, надоело голубей травить. Заскучала. Ну и согласилась.

– И целовались?

– Нет, – разбойник категорично замотал головой. – Понимаешь, она упала в его глазах. Взял горшок и поехал домой. Та за ним бежать: «Люблю! Ах, останьтесь! Я – ваша! Отдайте горшок!» Потом: «Чтоб ты сдох! Скотина! Мразь! Мой папа тебя повесит!» Он и головы не повернул. А по дороге встретил кузинку, тётину дочку. Прямо тут, в палисаднике. Она варенье варила из белой смородины. И подумал, что кузинка – тоже принцесса. Она ж с детства у нас вся такая! – разбойник растопырил пальцы и выпятил грудь. – Даже непонятно в кого. Ну, и предложил горшок ей.

– За сто поцелуев?

– Ага.

– А она?

– Полотенцем мокрым отходила. И ещё с поварёшкой за ним гонялась, насилу ноги унёс. Сама-то худышка, а рука тяжёлая, в маму. Вечером принц пришёл извиняться. Ей – цветы, маме – цветы. Торт. И горшок подарил. Она горшок-то схватила и про гостя забыла. Начала рецепты строчить по запаху, больно кулинарией увлекается. Он обиделся. Но задела, понимаешь, она его, понравилась. Назавтра опять – с цветами. А она ему: «Вот, попробуйте, ваше высочество, у главного судьи вчера на ужин была утка с кислой сливой. А гарнир я взяла от повара королевского лекаря. Как вам?» Попробовал и растаял. Потом стихи ей читал. А она ему. Короче, домой послал нарочного: «Папа, я влюбился, она – ангел, жить без неё не могу. Благословите и т. д.» Папаша прослезился, в ответку ему – благословение и фамильное кольцо. С вот таким булыжником! Тётя, конечно, разозлилась страшно. Надеялась выдать дочь за серьёзного человека: за колдуна какого, почернее, но из непьющих, за тирана или ещё кого. Конкурента нашего, атамана с Гнилого тракта, рассматривала. А тут – принц. Тётя: нет, и амба. Кузинка в слёзы, жених – на колени. Тётя глянула на них, два сапога пара, плюнула и согласилась. На свадьбу, правда, не поехала. Нельзя ей по свадьбам ездить – урон репутации. И, знаешь, дружно живут. Подарили королю наследника. Говорят, похож на бабушку со стороны жены.

– Забавная история.

* * *

– Всё, банда! Хорош трепаться. По домам! – ведьма хлопнула по столешнице. – Ты, – она ткнула в меня пальцем, – сегодня спишь здесь. За тобой ещё приглядеть надо.

– Тётя, я пойду ночевать к долговязому кузену, если вы не против.

– Чегой-то я против? Иди, их объедай.

– И госпожу пророчицу провожу. Ночь на дворе, молодой девушке опасно ходить по улицам одной, особенно такой красивой.

Люсинда кокетливо засмеялась.

– Иди, проводи. Но чтоб без глупостей, а то твой счастливый случай не просто выпадет, а отвалится.

– Ну, ей-богу, тётя…

* * *

– Ложись, не мельтеши, – скривилась ведьма. – Видеть тебя уже не могу, все глаза измозолила, тьфу!

Перина у неё была куда богаче Люсиндиной, я уснула сном младенца. Кто придумал спать на жёстких матрацах? Наверное, феи.

Утром меня разбудил солнечный луч, немилосердно бивший в щель между занавесками: закрыть ставни с непривычки я забыла. Встала, сладко потянулась, вышла из спальни и увидела за столом ведьму, уснувшую над книгой. Она посапывала и всхрапывала, шевеля толстыми губами. Впрочем, уже не такими толстыми, как раньше, а скорее пухлыми.

Я с нежностью смотрела на женщину, которая вчера шарахнула стакан моей крови, будто заправский упырь. И удивлялась этому странному миру: его сказочность, похоже, выражалась не в «долго и счастливо», а в чём-то другом. Правда, на «долго и счастливо» надеяться хотелось.

– А-а-а! – богатырски зевнула она и хмуро спросила: – Утро?

Я кивнула.

– Опять солнце… Чтоб оно сдохло! Чего стоишь, как в столбняке, иди чайник грей. Ишь, окаменела!..

– Всю ночь читала? – поинтересовалась я, вернувшись с кухни.

– Да всё понять пыталась дар твой, лихоманка его забери. Редкий он, гадостный и редкий. Чистая белая магия.

– А твоя магия? Чёрная?

– Я – ведьма, а не колдун какой-нибудь паршивый. У моей силы цвета нет, она во мне – как сердце, как жилы. Колдуны заклинаниями её призывают, а сами – что трубы пустотелые, но она бежать по ним может. Моя же сила – природная, где хочу, там и возьму: в воде, в земле, в ветре. Больше скажу, я – сама себе источник силы, с водой и с огнём соединюсь, ветром развеюсь, птицей обернусь, травой прорасту. Пока на земле стою, немалая мощь нужна, чтобы меня с неё спихнуть. Поняла, дурында?

– В общих чертах.

– Чайник вскипел.

Я заварила листья смородины, подогрела на сковородке вчерашние пироги, их ароматы даже у меня, которая никогда не завтракает, пробудили аппетит. Налила ведьме чая.

– Покрепче давай, не люблю опивки.

Мы перекусили. Она набивала трубку, а я мучилась вопросом:

– Если ты берёшь силу от природы, зачем тебе моя кровь понадобилась?

Она вздохнула.

– Потеряла я силушку. С колдуном одним схлестнулась по дурости. Старая, а туда же…

– Из-за чего схлестнулась-то?

– Из-за дочери. Сватался он к ней, я отказала.

– А она?

– Ни сном ни духом. Я и говорить не стала.

– Чего так?

– Да сволочь он конченая. Трёх жён погубил и за четвёртой пришёл. Наследник ему нужен, дар передать. Те три магичками были, и то родами окочурились, ни один младенец не выжил, а моя без дара, в отца, померла бы, как есть: кровь его больно поганая. Но моя – красивая, понравилась ему. Чего там красивого? Тьфу, кожа да кости. Подожди, говорю, молода ещё, через год приходи. Пришёл через год, а её уже жених увёз. Ну, колдун натурально озверел. Бились мы с ним трое суток, земля дрожала.

– Ты его грохнула, что ли?..

– Держи карман шире! Грохнешь его… Уполз. В змею перекинулся и уполз. Оклемается, опять приползёт. Но я уж готова буду! Долго я силушку поправляла, да так до конца и не поправила. Стадо коров уморила, целый сад иссушила, с каждого путника брала, с каждой бабы прохожей отщепляла, а всё не то. И тут ты! Подарочек. Не утерпела я.

– А стакан моей крови в самом деле столько стоит?

Ведьма усмехнулась и глубоко затянулась трубкой.

– Слушай внимательно. Я ночь не спала, книги умные читала и вычитала. Твоя кровь чудеса творит, она может вернуть ступившего за край смерти, но сердце твоё – бесценно. Оно мёртвого поднимет из могилы. Только не вздумай никого поднимать! Это мало кому известно, и, если до сего дня тебе казалось, что у тебя есть тайны, пойди и расскажи их на базарной площади, потому что теперь у тебя есть настоящая тайна, страшная, опасная, как голодный северный медведь весной. Тайна, которая будет стоить тебе жизни, когда её узнает способный ею воспользоваться. Жизни! И не одной тебе, а всем, кто о ней услышит хоть краем уха. Поняла?

Голос у меня пропал, я нервно моргнула.

– Сегодня приедет Клык, фальшивыми документами промышляет, выправит паспорт. Я бы наколдовала, да первая же магическая проверка оставит от него кучку пепла. А как будет паспорт, пойдёшь в посольство Ордэса, подашь заявление, что хочешь у них работать.

Вспомнились слова Роланда о порядках на его родине. Внутри сжался ком.

– Кем работать?

– Магом-растениеводом.

– Я – магом-растениеводом?!

– Не перебивай! Я амулет дам. Приедешь в Ордэс, помагичишь маленько, пришлых обычно в огороды отправляют или в сады, войдёшь в доверие, тогда и заикнёшься об эликсире. Дескать, нужен смягчитель сердца, нельзя ли его получить вместо денег. Будут спрашивать, скажешь: по колдуну сохну, да больно лют, бывшую никак не простит, подойти боюсь и тэдэ. Они поймут, у нас это обычно. Имён не называй, дело частное. Назначение у эликсира узкое, вопросов быть не должно.

– А откуда он берётся, свет истинной любви?

– Да фея его знает! Никому не известно. Маги у тебя в роду были? Или ведьмы?

Я вспомнила прабабку Елизавету Сергеевну. Если она желала кому-нибудь зла, желание всегда сбывалось. Поругалась с соседкой – та ногу сломала. Сантехник нахамил – на неделю попал в больницу. Водкой отравился. Той же, что вчера пил. Но, может, всё объясняется простыми совпадениями?

– Была прабабка, но не особо сильная.

– Это мир твой не особо сильный. Чую, магии в нём почти нет. Здесь она ужас на людишек наводила бы. Но это тоже не шибко проясняет картину. У самой-то какие мысли?

– Никаких. Я ничем выдающимся не отличалась.

– Так уж и ничем?

– Ну… Слух музыкальный, чувство цвета. Мне всегда сны снятся. И часто исполняются.

– А говоришь, «не отличалась». Чем занималась-то там? На наследницу не тянешь. Образованная, а манеры не те. И невредная. В наследниках что главное? Вредность.

– Училась, потом работала. Дворцы украшала, богатые дома.

Она посмотрела на меня, словно на полоумную.

– Ну и занятие! Грабить, как мой бывший, – ещё понимаю. Но украшать!..

– А что ты будешь грабить, если никто не украшал?

– Хм… Тоже верно.

– К тому же часть моих клиентов, кажется, тоже кого-то грабит…

* * *

К обеду прибыл Клык, как и обещал. В ужасном насморке и с перевязанным горлом.

– Вот ведь зараза, – ворчала ведьма, подавая ему кружку отвара. – Не кашляй тут!

– Благодарствуйте – госпожа ведьма – подданство – возраст – имя – фамилия, – без пауз и на одной ноте прохрипел разбойник.

– Московия. Двадцать восемь лет. Симона Троицкая.

– А?

– Симона Трой.

* * *

– Как называется ваше королевство? – спросила я ведьму, когда Клык ушёл. Я уже неделю жила непонятно где.

– Тимер, будь он неладен. Дрянь местечко. Даже короля нету. Одна шибанутая королева. Мужика своего до Кондратия довела, в ящик сыграл. Ой, волосья драла! Ой, голосила: «На кого ж вы нас покинули? На кого ж оставили?» Раньше надо было спрашивать, чего тебе покойник-то скажет? Теперь мечется, нового ищет. Расстаралась вся! Не жрёт, поправиться боится, уже ветром сносит. Кто б намекнул ей: тощая корова – всё едино не газель. Что ни день, иностранных послов принимает. Балы да охоты. То ножку подвернёт, то с лошади свалится. Некультяпистая. И толку от её стараний – ноль. Идиотов таких больше нет, жениться на ней, да и сынок подрос, зверьком на женихов зыркает, того гляди – прирежет. Короче, хуже Тимера только Ордэс.

* * *

На следующее утро, в самую рань, я стояла у посольства Ордэса. В очереди к окошку «Маги» было человек десять, а две другие – к «ПМЖ» и «Трудовому найму» – вились вокруг здания неутомимыми змейками. После восьми стража перекрыла проход во двор посольства. Меня отпустили со справкой, обещавшей рассмотреть моё заявление на соискание должности мага-растениевода в течение недели.

По пути из посольства я решила навестить пророчицу, но до её дома не дошла: в начале переулка собралась толпа.

– Ой, бедолага! Чай, не выдюжит!

– Как его приложило-то, болезного!

– Да… Четверо детишек останется.

– Где ж лекарь-то? Когда за ним послали, а всё нет…

За спинами зевак ничего не было видно.

– Что случилось? – обратилась я к пожилому мужчине в фартуке и с молотком.

– Каменщика завалило. Стену подправлял, а кладка старая. Говорил он хозяину, сломать надобно да новую построить, а тому денег жалко. Мол, эту подправь, новую и дурак положит. Доподправлялся.

– Пропустите! – раздался высокий визгливый голос.

– Лекарь пришёл. – Собеседник сплюнул: – Впустую.

– Почему впустую?

– Целитель нужен, маг.

– Так позовите!

– Не придёт он, денег у каменщика нет. Магия – она денег стоит.

– Что ж делать-то?

– Гроб заказывать.

В тот же миг переулок огласился громким криком – прибежала жена каменщика, совсем молодая светловолосая женщина с младенцем.

– Муженёк любезный, соколик мой ненаглядный, не оставляй нас! Как же мы без тебя? Дети малые…

От её причитаний разрывалось сердце.

– Ничем не могу помочь, – лекарь протёр полой круглые очки, водрузил обратно на хрящеватый нос и ушёл.

Толпа начала разбредаться.

– Надо отвезти его домой, – сказал кто-то.

Каменщик не приходил в сознание. Его сгрузили на телегу, за которой шла безутешная почти вдова и ещё пара человек.

– Сударыня, – я тронула за плечо плачущую женщину. – У пророчицы Люсинды есть волшебное зелье, она добрая девушка, я уговорю её поделиться с вами.

Несчастная подняла на меня полубезумный взгляд.

Я вошла первая и шепнула ошарашенной пророчице:

– Тихо, я тебе после объясню.

Следом втащили каменщика и уложили на пол.

– Выйдите все, и жена тоже. Постойте на улице.

Задёрнула окна.

– Что ты хочешь делать? – испугалась Люсинда.

– Прошу, молчи. Дай чистый нож, а лучше прокали его на огне. И приготовь бинт.

Надрезала ладонь и едва не заорала: больно было неимоверно! Разжала умирающему рот.

Люсинда побелела от ужаса.

Через несколько секунд каменщик с хрипом вдохнул, но в себя не пришёл. И снова затих.

– Он умер? – Пророчицу трясло.

Я приложила пальцы к сонной артерии.

– Живой. Дай чем-нибудь рану замотать.

Потом жена спасённого стояла на коленях перед пророчицей и рыдала.

– Ведьме ничего не говори, – предупредила я Люсинду. – А то оборётся.

– Симона, объясни, что это было?

Пришлось объяснить.

– Ой-ой-ой, – заныла она, – как мне это не нравится. Предчувствие такое… Давай кости кину.

Она кидала кости и охала.

– Не томи, подруга.

– Кости предрекают испытания и опасности. Я боюсь за тебя! – Она чуть не плакала.

– Нашла чего бояться! Мне без опасностей кусок в горло не лезет, а без испытаний я спать не могу. Заканчивай хныкать. Всё, пора. Завтра зайду.

По возвращении к ведьме я прятала руку в кармане. Та глянула сурово, но промолчала.

* * *

Через три дня прилетел почтовый голубь с приглашением посетить посольство для получения въездных документов. В Ордэсе новоиспеченного «мага-растениевода» ждало собеседование, обещавшее быть «серьёзным».

Я пошла попрощаться с пророчицей. Она встретила меня опухшим от слёз лицом.

– Ты кого-то хоронишь, что ли?

– Нет, нет! – Она начала вытирать слёзы, щёки покраснели ещё больше. – Но мне страшно. Я на картах разложила: выпала решётка, разбитое зеркало, король и бутылка вина… Вроде как – король пьяный. Который в прошлый раз, но пьяный. А вот вместе – не знаю… – Она залилась слезами.

– В твоём раскладе самое неприятное – решётка. Зеркало и пьяного короля я как-нибудь переживу. И решётка – это же не всегда плохо. Бывает, к примеру, вентиляционная решётка.

Люсинда округлила глаза.

– Ветряная?

Переводчик старался как мог.

– Например. Ещё… Э-э… – Я вспомнила решётку радиатора, но не рискнула. – Решётка под матрац. – Пророчица нахмурилась. – Да много всяких неопасных решёток.

Мы обнялись.

– Я буду ждать тебя. – Она шмыгнула носом. – И молиться Небесной Матери.

– Спасибо, это не помешает.

* * *

– Смотри, не спались! – сказала ведьма в день моего отъезда, рассматривая существенно уменьшившиеся усы перед зеркалом.

– Почему ты их не выдернешь?

– Тебя спросить забыла. Я – ведьма. Не в курсе?

– Как будто без усов непонятно…

Она недовольно оглядела своё отражение и отправилась в кладовку.

– Держи, – протянула шарик из зелёного камня, размером с горошину, на цепочке. – Главное – не снимай. И рядом с тобой розы вырастут на табуретках. На погоду тоже действует: дождик, ветерка добавить, град прекратить. Или наслать. Ещё вот, – в её руке был флакон, полный лепестков герберы. – Если поранишься или оцарапаешься. Но не смей резать себя. Поймают – мало не покажется.

– Я не…

Она не дала договорить.

– Зачем каменщика к Люсинде поволокла? А? И словом не обмолвилась! Думала скрыть от меня? Балда!

– Слушай, ну четверо детей бы сиротами остались. И жена у него такая милая, искренняя. Я капнула-то три капли.

– Порвут тебя. Понимаешь? На лоскуты. Это если толпа. А если кто один прознает, на цепь посадит. И будет отливать понемножку, пока не загнёшься. Как тебе перспективка?

– Ну, ладно ругаться!

– Ой, дурында! В твоём мире так принято, что ли, – резаться?..

– Нет. У нас тех, кто режется, считают самоубийцами и кладут в психушки, то есть в психиатрические лечебницы. И лечат.

– Чем?

– Лекарствами разными.

– Помогает?

Я пожала плечами.

Мы присели выпить чаю на дорожку. Меня слегка колотило.

– Робеешь? – она хмыкнула. – Правильно делаешь. Король у них – злющий, ну чисто чёрт. Жуть. Аж завидно. Откуда в людях такая злость берётся? Ума не приложу.

– А разве злым быть – хорошо? Это же совсем невесело.

– Начинается! Тебе надо с моей дурой познакомиться. Вот вы с ней споётесь! «Ах, мама! Перестаньте выражаться! Его высочество не переносит брани и терпит только из вежливости». Это мужик её – высочество, и она, стало быть, тоже высочество. Тьфу!

– А почему ты заговорила о короле Ордэса? Где я с огородом, а где он?

– Да он там везде! А если не он сам, то уши, глаза. Зубы. Знаю не понаслышке. Кривоносая ведьма с южной заставы решила одним эликсиром разжиться – с ног сбилась искать. Так не хотела наниматься в Ордэс!.. Видать, чуяла погибель свою. Но ни у кого, понимаешь, нет, а у них есть.

– Как в Греции, – усмехнулась я.

– Брехать не буду, не была. Пошла она туда по целительской линии. В госпиталь. Но натуру же не скроешь! Надолго, по крайней мере. У неё папаша был из вампиров, а тут полнолуние. Срок настал кровушки попить. Не выдержала. И ведь завалила забулдыгу какого-то ледащего, никому до него дела не было, крови взяла с гулькин нос. Чисто умер, во сне, и не пикнул.

Она замолчала, а я замерла, с нетерпением ожидая продолжения.

– И?

– Всё. Трибунал. Кол забили. Прямо в сердце. Потом – на куски и сожгли. А пепел развеяли.

– А на куски-то зачем?

– Для острастки. И для зрелищности. Король Виктор III любит зрелищность. Лично присутствовал.

– Правда жуть. – Я передёрнулась.

– Сходила бабушка за эликсиром… – вздохнула ведьма и добавила: – Даже не думай никого спасать.

– Я и не думаю.

– Ага. Знаю я тебя!

– Обещаю быть осторожной.

– Идиотка. – Она безнадёжно покачала головой. – Обещай никого не спасать.

– Обещаю.

Глава 4

Ордэс встречал иноземцев чистыми, ну очень чистыми, прямо-таки вылизанными улицами, в линейку подстриженными скверами, домами как с картинки и идеальной работой службы миграции.

Меня направили в городскую оранжерею для проверки способностей. Растениеводов собралось пятеро: двое солидных мужчин в чёрных мантиях, смеривших друг друга презрительными взглядами, и, кажется, знакомых, одна бабушка в лохмотьях, похожих на летний снайперский камуфляж, худенький юноша лет восемнадцати испуганного вида и я.

Нам предложили улучшить урожай яблок.

Мы встали вокруг чахлой яблони с недозревшими мелковатыми плодами.

– Прошу вас, господа маги, приступайте, – пробормотал бесцветный усталый чиновник, представившийся Мелвином Пирсом. – Задействуйте свой сектор.

Мы приступили.

Под пассами солидных магов яблоки с их сторон капельку подросли. У одного они были немного крупнее, а у другого – чуть краснее. Лица магов выражали одинаковое превосходство.

У бабушки яблоки мгновенно созрели и, миновав румяно-спелую стадию, сморщились и подсохли.

– Ох, лишку хватила, – расстроилась она.

Юноша, совершенно бледный и с трясущимися руками, что-то зашептал, дерево вздрогнуло листьями, а яблоки засияли медовыми боками, увеличившись раза в два. Бабушка сплюнула. Солидные поджали губы.

Вспомнив напутствие ведьмы («Только не переусердствуй!»), я мысленно обратилась к зелёной горошине. С полминуты ничего не происходило. Чиновник отвернулся.

«Ну, что же вы? Давайте уже! Растите!» – умоляла я.

– Наверное, полить надо, – предположил мальчик. – Мы всю воду в грунте израсходовали.

– Да. Точно. Нельзя ли полить? – внезапно охрипшим голосом спросила я чиновника.

Он мрачно вздохнул и окликнул кого-то в глубине сада. Принесли здоровенное ведро.

– Столько достаточно?

– Да! – уверенно ответила я, хотя понятия не имела, достаточно или нет.

Парень в длинном фартуке начал лить воду в канавку вокруг ствола.

– Ой! Матушки! Что ж творится-то! – запричитала бабуля в камуфляже.

Мантии сохраняли иллюзию спокойствия, густо покрывшись нервными пятнами. Юноша радостно улыбался.

Яблоки на всём дереве вымахали до размера грейпфрута. И в воздухе разлился сладкий аромат.

– Извините, – сказала я, – нужно было свой сектор.

– Вы приняты, идите за мной, – тусклым голосом выдал чиновник. – Остальные свободны. Виза непрошедших собеседование становится туристической, требуется довнесение налога или отъезд в двадцать четыре часа. – И двинулся к зданию в глубине сада.

– Извините, сударь, у вас очень много работы. Одна не справлюсь. – Я еле поспевала за магом. – Мне понадобится помощник.

– Ну, берите помощника, – обречённо согласился он. Наверное, растениеводы ему уже сильно надоели.

– Спасибо, спасибо вам, госпожа! – пританцовывал вокруг меня юноша. Его глаза горели восторгом. – Я никогда не сталкивался с такой потрясающей магией! Для меня огромная честь служить вам! Я – Рисса Мард, растениевод в пятнадцатом поколении, – поклонился он на ходу.

– А я – Симона Трой. Растениевод в первом поколении.

– В первом?! Неужели? – вскинул брови Рисса Мард. – О! Я слышал об уникальных первокровных, но никогда не видел сам. Обычно с таким талантом они становились основателями легендарных династий. – И безо всякого перехода: – Вы не собираетесь замуж? Мой старший брат подумывает о женитьбе. Грег Мард, вы должны были о нём слышать.

– Извините, сударь, не слышала. Я издалека.

– Просто Рисса, госпожа. А откуда вы, если не секрет?

– Из Московии.

– Увы, я не очень силён в географии. Это дальше Даркума?

– Гораздо дальше.

Полчаса ушло на оформление бумаг, потом нас посадили в казённый экипаж и повезли за город. Господин Пирс сказал, в Глейд. Природа вокруг была на редкость живописная: укрытые рощами холмы, мелкие речушки, яблоневые сады. А потом красота пейзажа окончательно уступила место сельскому хозяйству, и потянулись бесконечные огороды.

– Вот ваша служба, – другой бесцветный чиновник вышел из небольшого каменного строения. Он был до того точной копией своего коллеги из оранжереи, что я вздрогнула. Может, в Ордэсе чиновников разводят, как шпинат? Или магически клонируют?

– Брат написал о вашей квалификации, – остудил он моё воображение. – Первоочередная задача – урожай овощей. Морковь, картофель, кумджири, синий лук. – И наконец представился: – Тэлвор Пирс.

Растениям, похожим на земные, нитка Летара давала привычные имена. Значит, у кумджири аналогов в моём мире не нашлось, и нитка была бессильна в его переводе.

– Сейчас вас отвезут в гостиницу. Обед, отдых… А в шесть рекомендую взглянуть на урожай. Четвёртая суточная фаза – самая показательная.

«Действительно. – Я сдержала смешок. – И главное – кардинально отличается от третьей».

– Это он нарочно, – шепнул Рисса в карете. – Знает, что я из Батты. В Батте самой важной фазой считают первую. А в Московии?

– Тоже первую.

Рисса просиял.

– Но мы не будем разочаровывать уважаемого мага, – поспешила добавить я.

– Разумеется, – хмыкнул растениевод.

* * *

– Позвольте полюбопытствовать, – Рисса оторвался от обеда, который нам подала в маленькой, надраенной, как весь Ордэс, гостинице трясущаяся от страха служанка. Волшебников тут открыто боялись. – Где вы так выучили язык? Я сам свободно говорю по-ордэсски, но у вас даже акцента нет. Или он близок к вашему родному? На каком, кстати, говорят в Моско- вии?

– На… московском.

– Простите, госпожа, я вас совсем замучил.

– Нет, нисколько.

Я ела томлённый в сливках кумджири под сырной корочкой. Он был восхитителен.

– Тогда, пожалуйста, скажите что-нибудь по-московски. Очень интересно, как он звучит.

Я напряглась. Благодаря нитке языки менялись неосознанно.

– Ну… Кумджири по вкусу напоминает картошку и топинамбур, но отдаёт грибами.

– О! – замер он. – Великолепно! Дивная фонетика! Никогда в жизни не слышал ничего подобного.

В шесть мы прибыли на поле, засеянное морковкой. Рисса выдернул парочку за пышные хвостики и сунул обратно. Неуловимый жест – и оранжевые красотки быстренько ввинтились в землю гигантскими саморезами. Парень озабоченно потёр подбородок.

Что ему не понравилось?

Рисса посмотрел на солнце, плавным жестом подогнал воздух к лицу.

– Как на ваш взгляд, госпожа?

– Земля суховата. – Больше ничего в голову мне не пришло.

– Вы совершенно правы. И критически низкий коэффициент Кадлера.

– Несомненно. Сударь, – повернулась я к господину Пирсу, – кто у вас отвечает за погоду?

Тот скривился, будто лизнул мыло.

– Господин Сунгарис. Но я не стану к нему обращаться. Ни за что.

– Извините?

– Вам, сударыня, хорошо рассуждать, – взвился он, хотя я не рассуждала ни хорошо, ни плохо, – а у него отвратительный характер. Отвратительный! И он не стесняется применять магию к порядочным людям.

– У вас же в Ордэсе строгое ограничение на использование магии! – удивилась я.

– Господин Сунгарис имеет специальную лицензию. – Он выкатил глаза, намекая на то, каким образом получают специальные лицензии.

– Тогда пусть ваши помощники таскают воду.

– Вы представляете, о чём говорите? Рядом ни одного водоёма больше лужи.

«Какого ж рожна вы насажали тут всякой лабуды, если её поливать нечем?!» – хотелось спросить у него, но ответ был очевиден. Я уже давно поняла: волшебство – ловушка. Рассчитывая на него, вы неизбежно попадёте в сети его носителей. И неизвестно, легче ли это, чем поливать морковь по старинке.

– Придётся самой. – Я нашла на небе увесистую тучку и положила руки на медальон, стремительно нагревающийся под одеждой. – Не обессудьте, я не погодник.

Туча рванула к нам как ошпаренная, стянулась, мрачнея, в погрохатывающий шар и лопнула проливным дождём. Промокшие до последней тряпки, мы втроём влетели в контору.

– Я укажу в отчёте, что вы владеете погодной магией! – задыхаясь, прокричал сквозь гром и шум ливня чиновник. – Вам добавят вознаграждение. – И вытер лицо мокрым носовым платком.

– Слышала, деньги можно заменить артефактом.

– Да, если он продаётся и вам на него хватит. Что вас интересует?

– Смягчитель сердца.

– О! – оживился чиновник. – Редкая магия, но неходовая. У неё очень узкий спектр действия. Многие вообще считают это шарлатанством. Однако воля ваша. Я напишу запрос.

– Спасибо, сударь.

* * *

Началась моя растительная жизнь. Один день повторял другой: поля овощей (особенно добивал синий лук, капризный, как орхидеи, и с резким тухловатым запахом), плодовые сады, возвращение в маленькую гостиницу, трясущаяся от страха прислуга, подающая нам еду. И сон, в который я звала Вольфрама изо всех сил, оставшихся после выполнения продовольственной программы королевства Ордэс. Но он мне не снился. Лишь однажды в моём сне загорелись два раскосых золотых огня. Проснулась, будто от удара. В его глазах стояли боль и тоска, а в моих ушах – Пуччини. Чио Чио Сан решила спеть последнее «Прости» своему вероломному морскому котику[19]. Как мило с её стороны! Ну, хоть не Шопен, и на том спасибо.

Я уже освоилась в городе. Мне кланялись лавочники и цирюльники. Весть о магичке, наполняющей амбары отборными плодами земли, а местную казну – монетами, распространилась. Меня зазывали в таверны, а галантерейщики предлагали ткани и тесьму со скидкой. Как-то в кондитерской, где мы с Риссой присели выпить по чашечке цветочного чая с яблочными пирожными, я услышала разговор.

– Кого же ты выберешь, Шильда? Срок траура кончился, а ты ещё так молода и хороша собой. Нет обременяющих детей от прошлого брака, зато есть денежки почившего господина Габари.

– Ну… Не знаю… Расмус Балли богат, но не слишком хорош собой. У Дайрена Ковиша вспыльчивый нрав, его слуги вечно ходят в синяках. Таар Нотл красив, состоятелен, но так неразговорчив и мрачен! Линда Тампер пожаловалась, что за тридцать лет не обмолвилась с ним и дюжиной слов! А ведь она его кузина, они проводят вместе все семейные праздники. Линда ещё и болтлива, как моряк в отпуске.

Я обернулась на приятный голос. Очаровательная брюнетка около тридцати деликатно лакомилась фруктовым пудингом.

– Орлиб слывёт распутным, – продолжала она, – господин Маске староват, и у него столько наследников!

– А Тэлвор? – спросила блондинистая пышка.

– Тэлвор Пирс? Никогда не слышала о нём ничего дурного. Слишком строг в обращении, пожалуй.

– Как большинство чиновников.

– Умён, не склонен к излишествам. Говорят, он добрый и надёжный. Из него выйдет идеальный муж. Но…

– «Но»?

– Он лысый!

Хотелось сказать ей, насколько это бывает эффектным и мужественным, но вспомнила слова Роланда о том, что в его мире лысых почти нет, да я и сама их не встречала.

– В форменной шапке, – Шильда отложила ложечку, – он мне нравится. Лицо благородное, стройная фигура… А как представлю, что он её снимет!..

На следующий день к нашему с Риссой обеду (этот мальчик с его восторгами по любому поводу скрашивал мои скучные овощные будни) присоединился господин Пирс.

– Пришёл ответ на запрос о вашем артефакте, – в обычной измученно-тоскливой манере поведал он, расправляясь с бифштексом. – Положительный. Никто не интересовался им уже лет пятьдесят. Кстати, завтра вас переводят в столицу. Займётесь королевским садом.

Рисса от радости чуть не взлетел.

После краткого утреннего визита на луковое поле (неужели я избавлюсь от этой вони?!) мы быстро собрались и поспешили к ожидавшей карете. Нас провожал меланхоличный, как всегда без сантиментов, Тэлвор Пирс.

– Не знаю традиций вашей родины, сударыня, но в столице более других качеств ценятся сдержанность и умение не видеть то, чего видеть не следует.

– Я искренне вас благодарю, сударь. За помощь, за совместную службу. И за добрый совет. Вы были нам отличным начальником. И я желаю вам обрести счастье с госпожой Габари. Снимите шапочку.

– Что, простите?.. – растерялся чиновник.

– Она не любит лысых, – шепнула я ему на ухо.

Он покраснел и стащил шапку. Я прижала ладонь к кулону ведьмы: «Ну пожалуйста, родненький! Какая тебе разница? Там луковицы, здесь луковицы…»

– Я никогда не забуду вас, сударыня! Спасибо! Вы – моя благодетельница! – кричал он нам вслед, непривычным жестом откидывая от лица густые пепельные волосы.

* * *

Странно похожего на брата, особенно после метаморфозы с причёской, Мелвина Пирса мы встретили в той же оранжерее, где подписывали бумаги на работу в Ордэсе три недели назад. Маг уже не показался мне бесцветным: правильные, пусть и неяркие, черты, умные глаза, в которых я заметила глубоко спрятанную каплю иронии на фоне уныния и скорби.

– Ваша задача – восстановить сады вокруг королевского дворца. И поддерживать огород для стола его величества, – голос был по-прежнему усталым.

Нас с Риссой поселили в отель «Синий фазан» – заведение респектабельное и недешёвое. Вечером господин Пирс зашёл убедиться, благополучно ли мы устроились. Оглядел мой номер и сел в кресло у окна.

– Тэлвор прислал почтовую птицу с отчётом. – Он внимательно посмотрел на меня. – Мне не доводилось читать более хвалебного отзыва.

Чиновник помолчал. Теперь я поняла разницу между братьями: Тэлвор был грустнее, но, надеюсь, я это исправила, а Мелвин – основательнее и спокойнее. Он говорил так неторопливо, что тянуло зевать.

– Вы знакомы с господином Оталусом?

– Нет, сударь.

– Он придворный маг, погодник, как и его кузен Сунгарис. Так же не любит конкурентов, а характером ещё хуже. – Пауза. – Я бы советовал вам не раздражать его. Занимайтесь своими растениями. Ваши достижения на ниве погодной магии обрадуют не всех. Равно как и ваша щедрость к ближним. Королевский дворец – не клуб благотворителей. Здесь этого не поймут. И учтите, следить за вами будут как за племенной кобылой в дебютном забеге: один раз споткнётесь – пустят на колбасу.

Он вздохнул и тоскливо уставился в окно.

– Остаться бы вам в Глейде, сударыня.

– Но почему нас перевели в столицу?

– Вы захотели смягчитель сердца, чем привлекли к себе внимание. Амулеты не раздают абы кому. Магия, по сути своей, – вещь опасная.

– И что?

– Чьё сердце вы собрались смягчать?

– Одного очень злого…

– Нет-нет, – поморщился он, – вопрос был риторический. Мне совершенно не нужны подробности. Без них, знаете ли, крепче спишь. Известно ли вам, сударыня, что смягчитель действует только на сердце, ожесточившееся из-за любви?

– Впервые слышу. Но… меня в чём-то подозревают?

– Первая разумная мысль. Увы, мне неизвестно. В мире много бед происходит от любви. Много разбитых и озлобленных сердец.

«Интересное у них королевство, – подумала я. – Разбитые – да. Страдающие, плачущие, но не озлобленные же! И кого он имеет в виду?..»

– Больше всего пропитанное ядом сердце боится свой яд потерять, – продолжил он. – Быть злым легче и удобнее. К этому привыкаешь.

Да уж… Всё тут через одно место.

– Почему вы помогаете мне?

– Я не помогаю. Я предупреждаю. – Мелвин расправил складки кафтана на коленях. – Шильда. Он влюбился в неё тринадцать лет назад. Ему было семнадцать, ей четырнадцать. Ухаживал и ждал. В двадцать два она вышла замуж. Поздно по нашим меркам, но семья позволила ей поартачиться в выборе жениха: три другие дочери составили отличные партии. Она выбрала самого богатого – Габари. Муж постоянно был в отъезде, а дома не уделял ей внимания. Она изменяла. Мой глупый брат даже не пытался стать её любовником. Слишком принципиальный. Наконец, ко всеобщему удовольствию, муж погиб – его корабль разбился о рифы в шторм. Ещё год ожидания: дворянский траур. А потом она отказала. Без объяснений. На её руку нашлось немало претендентов – сундуки покойника ломятся от золота. Я боялся, Тэлвор что-нибудь сделает с собой… Вчера вечером госпожа Габари официально согласилась стать госпожой Пирс.

* * *

– Сударыня, к этому дереву применяли магию защиты от насекомых, и неаккуратно. Теперь его никто не хочет опылять. – Рисса стоял на стремянке у ветвистой яблони, вроде бы здоровой, но без признаков яблок.

– Осторожно! Не тянись ты так. Лучше слезь, и мы переставим стремянку.

Вдруг меня обдало холодным ветром. Откуда бы ему взяться в тёплый солнечный день? Или нет, не холодным, а мёртвым.

Я обернулась. По аллее шёл высокий человек в чёрной мантии, в глубоко надвинутом капюшоне, с рукавами, скрывающими кончики пальцев. Он не остановился, поравнявшись с нами, не повернул головы, но… Мой помощник беззвучно свалился с пятиметровой лестницы.

– Госпожа… – прохрипел он, изо рта вытекла струйка крови.

– Рисса!

И тут я прямо почувствовала, как эта гадина мерзко улыбается под своим капюшоном.

Я осторожно огляделась. Вроде бы никого. Прокусила внутреннюю сторону щеки и склонилась над юношей. Через несколько секунд он спросил заплетающимся языком:

– Что со мной?

– Не двигайся. Ты упал с лестницы. Могут быть скрытые повреждения.

* * *

– Я предупреждал, – вздохнул Мелвин. – Раз он начал, то не успокоится.

– Риссу следует отправить домой.

– А вас куда следует отправить?

– Я останусь. Мне необходим амулет.

– Вы считаете, Оталус не знает этого?

– Я не применяла погодную магию. Что ему нужно?

– Я же говорил: вы имеете дело с разбитым озлобленным сердцем.

– Ну, не я его разбила, а озлобленное оно, вероятно, с рождения. Какие претензии ко мне?

– Симона, – он впервые назвал моё имя, – у меня слабые магические способности, но сильные амулеты для работы. С ними даже я вижу ваш свет истинной любви, а его он просто обжигает. Он ему невыносим.

– Но мой браслет!.. – я осеклась, не зная, стоит ли о нём говорить.

– Он скрывает ваш свет, но не совсем. Иногда свет вспыхивает так ярко, что браслета недостаточно. Я поискал немного в разных источниках… Сорок лет назад Оталуса бросила невеста. Ради другого мужчины. Он задушил её. Но дело замяли. Этот выродок из знатной семьи, и он убил её на расстоянии. Конечно, шлейф остаётся, но… Она была худощавой блондинкой с густыми волосами и светло-карими глазами. Похожей на вас.

Подам в городской магистрат идею об учреждении должности муниципального психолога.

* * *

Я предупредила Риссу, чтобы он вел себя как тяжелобольной. На носилках его дотащили до почтовой кареты.

– Я ещё не закончил с той яблоней, и артишоки болеют… – сокрушался он.

Артишоки болеют!.. Да пусть хоть весь огород сдохнет!

– Не переживай, дорогой мой. Всё будет хорошо. Тебя уже ждут дома.

И я осталась одна.

С яблоней, недолеченной Риссой, пришлось разбираться самой. Это мой многомудрый юный помощник делил день на фазы и осторожно подбирал заклинания для каждой растительной хвори, а у меня разговор с ними был короткий: зелёный камень в пальцы и «Давай, родненький!». А если «родненький» ленился, то: «Кому сказала, зараза!» Всё-таки амулет мне дала ведьма. И лазать, как мартышка, по лестницам я не собиралась.

После яблони наступила очередь артишоков. Я и земной-то их аналог не в масле и не кусочками видела лишь однажды.

– Хм… Артишоки как артишоки…

Но если Рисса был уверен, что болеют, ладно, так и быть. Я уже хотела привлечь к делу «родненького» (с самого начала своего растениеводства не могла отделаться от мысли, что зелёный камушек обладает пусть не душой, но характером, и довольно скверным), как услышала крик, перешедший в стон, и злобное шипение. Причём крик был женский, а шипение – мужское. На минуту всё стихло, а потом крик повторился с новой силой и резко оборвался, вызывая мысли о человеке, потерявшем сознание. Я никого не видела: деревья слишком плотно окружали огород. Снова услышала шипение. Очень чётко. И точно поняла, куда идти.

На земле, под деревом, ничком лежала молодая женщина с привязанной к спине маленькой девочкой, которая выглядела сломанной куклой. Кровь сочилась из-под светлых волос, стекала по тонкой шейке и расплывалась на застиранном платьице. Рядом стоял человек в чёрной мантии.

– О господи! Сударь, помогите!

Попыталась освободить девочку, но узел шали был у матери на груди, а перевернув её, я боялась травмировать ребёнка.

Маг не пошевелился.

– Вы оглохли? Помогите же!

Не поднимая головы в капюшоне, он спокойненько отправился прочь. Кто напал на женщину, сомнений не вызывало.

– Ах ты, подонок! А ну-ка, родненький, – шепнула я камушку, – отрасти ему что-нибудь вместо гуманизма.

После моих слов маг сделал ещё пару шагов, затем вдруг остановился и с воплями потянулся рукой к ягодице, потом скинул капюшон, схватился за голову, сорвал мантию и начал скакать, высоко закидывая колени, и хлопать себя по всем достижимым частям тела, изображая героя глуповатой комедии. Пока не рухнул как подкошенный.

Вокруг по-прежнему никого не было. Я разрезала шаль ножом, положила малышку, быстрым движением полоснула себе запястье, по очереди открыла рот матери и дочке, прилепила на рану лепесток ведьмы (всегда носила их с собой, растениеводство – дело опасное) и спрятала нож. Сердце билось так, словно я ограбила сберкассу. Выдохнула. И пошла проведать мантию.

Зрелище, представшее мне, было достойно уже не комедии, а фильма ужасов: сквозь кожу злополучного чародея проросла трава. Сочная зелёная травка. И кое-где заколосилась.

Раздался топот. По аллее к нам бежал Мелвин Пирс с помощником.

– Спасибо, родненький, – шепнула я амулету. – А теперь давай-ка открути этот газон назад, чтобы нас с поличным не накрыли.

Травка втянулась обратно, оставляя после себя уродливые кровавые дырки в шкуре душегуба.

– Что случилось, Симона? – спросил запыхавшийся господин Пирс.

– Не знаю, сударь. Там женщина с ребёнком, здесь маг. Нападавший уже, наверное, скрылся.

– Вряд ли один человек справился бы с магистром Оталусом. Вы кого-нибудь видели?

– Нет, я слышала крик, но не успела. Думаете, покушение на магистра?

– Кому нужна работница? Избавились от свидетеля.

– А ребёнка-то за что?

– Злодеи, известное дело. Боже, маг-то – как решето… Чёрная ворожба. Не мой профиль.

– И не мой. К счастью.

– Господин, – позвал помощник, – они живы, но обе были без сознания. Это Синичка, служка при саде.

Девочка громко заплакала, мать села, с удивлением озираясь. Когда подошли мы с Мелвином, она попыталась подняться, но он остановил её мягким жестом и обратился к помощнику:

– Бегите за лекарем, пусть осмотрит живых, а для мёртвого зовите полицию.

* * *

– Успокойте меня, сударыня, – как обычно неторопливо, глухим голосом сказал Мелвин. – Вы же не связаны с этим происшествием?..

– Я?! Да вы шутите, господин Пирс! Если вишня занедужит или тыквы засохнут, то пожалуйте ко мне. А убийство!.. Разве что убью артишоки: капризные, сволочи.

– Поосторожнее, сударыня. С королевскими артишоками.

* * *

Через час меня вызвали на допрос. В конторе оранжереи сидели трое: дознаватель в форме и двое магов – пожилой с пронзительными глазами на худом морщинистом лице и молодой полноватый парень, крайне взвинченный.

Вопросы полицейского были ожидаемы и понятны: где находилась, что слышала, кого видела. Маги не спрашивали. Младший нервничал и потел, старший стиснул мою руку жесткой горячей ладонью и впился в меня безжалостным взглядом. Дотронувшись до браслета, он подпрыгнул на месте и потребовал:

– Снимите!

В следующее мгновение оба мага закричали в голос. А господин Пирс скрестил руки на груди и горько усмехнулся.

– Ваш свет! – вопил старший. – Почему вы не сообщили о нём?!

Младший пребывал в предобморочном состоянии.

В первый миг я испугалась, но справилась с собой и надела браслет.

– А должна была?

– Да вы же – ходячий афродизиак[20]!

– Поэтому я и ношу браслет.

– Магистр Санбер, вы преувеличиваете, – вмешался Мелвин. – Насчёт афродизиака. Свет истинной любви – не чёрная магия, не приворот. Он привлекает окружающих, но…

Маг не дал ему договорить:

– Любые магические способности должны быть указаны при подаче документов на въезд. Какой у вас дополнительный дар?

– Кроме растениеводства? Никакого. – Я изо всех сил старалась быть спокойной.

– Свет – не способность, – заметил Мелвин. – По закону Высшего Магического Совета, утверждённому его величеством Конрадом Х, свет истинной любви признан чертой личности. Он не подлежит декларированию.

– Вы необычайно осведомлены для скромного растениевода, – прошипел маг. – И должны знать: этот абсурдный закон Конрад Х принял, чтобы защитить свою фаворитку Маризу Лебур – носительницу света.

– Закон отменили? – осведомился Пирс.

– Нет. – У Санбера от ярости только дым из ушей не валил.

– Тогда о чём мы говорим, сударь?

Никакой связи между мной и смертью Оталуса магистр не обнаружил (ай да родненький!), посему, облив нас с Мелвином презрением и ненавистью, он гордо удалился, пообещав разобраться самым дотошным образом. Младший коллега поплёлся за ним хвостиком.

– Я благодарна вам за помощь, господин Пирс. Но зачем вы с ним сцепились? Он же психопат. И наверняка мстительный.

– Вам не за что благодарить меня. Я – королевский служащий и обязан проявлять справедливость. Всегда.

– Спасибо. А… Про афродизиак – это правда?

– Ну… – Мелвин опустил глаза. – Отчасти. Не для всех, конечно…

Я не узнавала чиновника. Покраснел. Смутился?..

– Ваш артефакт блокирует его свет, но иногда…

– Да-да, иногда он пробивается. Вы говорили.

– С браслетом его могут обнаружить только сильные маги, но…

– Ваши служебные амулеты.

– Да.

И сестры у Шильды, по-видимому, нет.

* * *

– Уважаемая, где живёт Синичка? – спросила я хозяйку постоялого двора в пригороде.

– Зачем она вам?

– Я маг, работаю в королевском саду.

– Ой, не серчайте, ваше чародейство, не признала! – она испуганно поклонилась. – Вы без мантии.

– Я издалека, на моей родине не носят мантии. На Синичку было покушение. Хочу проведать.

– А… Зачем вам, госпожа?

– Помочь. Вот, еды собрала.

Её настороженность отступила.

– Не везёт ей. Как совратил девчонку этот лиходей, вся жизнь – под откос!

– Что за лиходей?

– Да молчит, скрывает. Из благородных, небось. Ой, извиняйте, госпожа! – испугалась она своей откровенности.

– Ничего.

– До конца улицы и налево. Самый бедный дом, не ошибётесь.

Дом действительно был бедным: облупившиеся рамы окон, кое-как залатанная крыша. Старая изгородь покосилась, а сломанная калитка, вросшая штакетинами в землю, не закрывалась.

У порога сидела кудрявая дочка Синички.

– Где мама?

Она махнула ладошкой за угол дома. Я дала девчушке пряник, она улыбнулась, как бледное зимнее солнышко.

Синичка хлопотала на кухне. Увидев меня, она упала на колени.

– Госпожа! Это вы спасли нас? Вы же чародейка?

– Расскажи, что случилось?

Она побелела, взгляд стал затравленным.

– Они спрашивали… Полицейские и эти… Моя бабушка была магичкой, дар закончился на ней, но кое-какие зелья сохранились. Я выпила «слепой» травы. Иначе они бы всё узнали.

– Почему он пытался…

– Он не пытался. Он нас убил. Я с детства изучала лекарскую науку и знаю приметы смерти.

Женщина разрыдалась. Я дала ей воды.

– За что он так? Что вы ему сделали?

– Моя дочка – его ребёнок.

Я не могла вымолвить ни слова.

– Он искал жену, похожую на его любовь. Она ушла к другому, а потом погибла. Оталуса обвинили в её гибели. Но он был не виноват.

Если бы!..

– Он хотел жениться на девушке без волшебных способностей, ненавидел магичек, не доверял им. Его семья не одобрила бы наш брак, но он полюбил меня…

Наивная дурочка!

– Дар пробуждается в три года, он ждал трёхлетия нашей дочки. Никаких намёков не было, но он узнал о бабушке. Я скрыла от него правду, боялась, что бросит: забеременела сразу, на втором свидании. Он чарами внушил страсть, я не могла сопротивляться.

Ну и мразь!

– А потом я в самом деле почувствовала к нему… Я была совсем одна. Вы же понимаете: для всех я падшая, ничем не лучше девиц из весёлого дома. Он помогал нам деньгами. Давал не много, но мы хотя бы не голодали. – Она говорила сбивчиво и вся ушла в свои воспоминания. – Я радовалась и этому. Родители, как услышали о беременности, выгнали на улицу, родственники отвернулись, а он устроил на работу в королевский сад, купил нам дом.

«Не у Доральда, случаем? Дешевле, наверное, не нашёл», – усмехнулась я.

– Не смейтесь, госпожа. Оталус обещал, что после трёхлетия дочки наша жизнь изменится, я стану женой. Он и Ягодка – всё, что у меня есть. Было. А позавчера… Я пришла в сад на работу, он ждал меня. И был в бешенстве: узнал про бабушку. Она жила в Даркуме, очень далеко отсюда, и давно умерла. Но он узнал. Я клялась, что ни во мне, ни в малышке нет дара, через две недели её день рождения. Он не слушал. Говорил о лжи… Таким страшным голосом!

Она обессиленно уронила голову на руки. Бедная девочка со стокгольмским синдромом.

– Синичка, никому и никогда не повторяй ни слова из того, что я сейчас слышала. Поняла?

Она кивнула.

– Есть зелье, которое заставит тебя забыть тот день? Стереть из памяти навсегда.

– Я поищу.

– Найди и выпей. – Я положила сумку на стол: – Здесь продукты и немного денег.

– Госпожа! Я буду вечно молиться за вас Небесной Матери.

– И за себя молись. Мать слышит невинных.

* * *

Вечером в гостиницу зашёл Мелвин. Я попросила подать цветочный чай в номер.

– Вы ходили к пострадавшей, сударыня?

– Да, отнесла овощей, хлеба, молока для ребенка, несколько монет. Им нужно на что-то жить, а она пока больна и не в состоянии работать.

– Больше никогда этого не делайте.

– Почему? – Я постаралась придать лицу наивное выражение.

– Не понимаете? – Его взгляд потяжелел. – Это опасно. Ваш порыв не обошёлся без внимания. Вы теперь под лупой. Круглые сутки. Магистр доложил о свете.

– Вы же сами говорили, закон Конрада Х…

– Они не арестуют за свет, но за незаявленные способности…

– У меня нет незаявленных способностей.

– Искренне рад, – выдал он так сухо и обиженно, что я поспешила смягчить положение.

– Спасибо, Мелвин. За вашу дружбу и заботу. Чем я могу отплатить вам?

Он улыбнулся. До сих пор я не замечала, насколько привлекательным мужчиной был суровый шеф растениеводов. Особенно без дурацкой форменной шапки.

– Ума не приложу, сударыня. Лысиной Бог не наградил, разве что побрить голову?

И с чувством юмора.

– Спокойной вам ночи, господин Пирс.

– И вам, госпожа Трой. А мои ночи, не пойму причину, не слишком спокойны.

Я смотрела в окно на отъезжающий экипаж.

Где ты, волк? Кто-нибудь в твоём далеке протянет тебе руку? Заступится, защитит? Если это сделает влюблённая женщина, я не стану ревновать. Только выживи. Только дождись меня.

* * *

Каждый день я вставала ни свет ни заря, чтобы лечить смородину и крыжовник, обрушивать праведный гнев на долгоносиков и заклинать редис. Мелвин выделил мне двух ребят, которые могли перенести лестницу, натаскать воды или удобрений. Сам он был очень занят, но иногда разделял со мной трапезу, оставаясь безупречно вежливым и деликатным. Я радовалась его обществу.

– Вас приглашают во дворец. Зимний сад и горшечные растения требуют вашего внимания, – сказал Пирс после тяжелого рабочего дня.

Кроме ужасной жары окончательно добивали цветы, которым нитка не придумала никакого названия и именовала их по-ордэсски – меверле. Неожиданно они расцвели везде! Тошнотворная смесь ароматов магнолии и самой отъявленной садовой лилии.

Мы сидели на веранде «Синего фазана» за стаканами лимонада.

– Вы выглядите уставшей.

– Запах. От него болит голова.

– Это меверле.

– Зачем сажать такую дрянь возле дома?

– У нас они считаются символом любви.

– Вероятно, символом неотвязной любви. И удушающей.

– Они цветут лишь три дня. В эти дни девушки и женщины могут делать предложение мужчинам.

– О! Как интересно!

– В первый день «Раскрывающихся бутонов», сегодня, юные прелестницы добрачного возраста предлагают юношам подождать их пару лет. Завтра наступит черед «Полного цветения» – для всех остальных незамужних девиц, а послезавтра, в день «Опыленных цветов», вдовы предложат сердце вдовцам и холостякам.

– Всё происходит в свободной форме или есть специальная церемония?

– В свободной форме? У нас в Ордэсе? Как вам такое в голову пришло? Разумеется, церемония. Дама или девица в своём лучшем платье с букетом меверле приходит к дому возлюбленного. Если она хочет подчеркнуть свою невинность и чистоту помыслов, то выбирает цветы посветлее и перевязывает их белой лентой. Если намекает на бурную страсть, то оборвёт куст поярче, а лента будет красная. Синяя лента – безоблачная жизнь.

– Что в понимании ордэсцев безоблачная жизнь?

– Невеста – образцовая хозяйка, без лишних фантазий и ненужного образования, обученная вести дом, небогатая, но готовая подарить мужу дюжину здоровых наследников.

– Безоблачная жизнь?..

– Сударыня, не я это придумал. Соблазнять жениха щедрым приданым принято жёлтой лентой, а обещать верность – зелёной.

– Почему зелёной? – удивилась я.

– Зелёная лента говорит о том, что невеста цветёт для него одного, а для других мужчин у неё есть только листья.

– Ну и закручено! А чёрная лента говорит о чём-нибудь?

Чиновник засмеялся:

– Чувствую, вы готовы вписать новую строчку в традиции Ордэса.

– Вы сами-то завтра много невест ждёте?

– Завтра выходной, я поеду навестить брата. Порыбачим в уединении.

– Хитрый манёвр!

– Зачем вы спрашиваете? Хотите подарить мне меверле?

– Представьте себе! Вот соберёшься обвязать чьё-нибудь сердце ленточкой, а он рыбачит! С цветом пока, правда, не определилась. И я, кажется, догадываюсь, почему для вашего странного обычая выбраны именно эти три дня.

– Растолкуйте-ка.

– Одновременно сопротивляться решительно настроенным девицам и дурманящей вони невозможно.

– Симона, в вас нет никакой склонности к романтике.

– Вы неправы.

– Ни малейшей.

– А как же чёрная ленточка?

* * *

– Будьте осторожны, – сказал он, сопровождая меня во дворец. – Лучше всего – молчать. Спросят – ответьте, чаще извиняйтесь и говорите, что вы – неместная, не знаете правил. Прикиньтесь помешанной на своей работе. Растения – ваша жизнь.

– А это не так? – я пыталась шутить.

Он тяжко вздохнул.

– Вы меня с ума сведёте.

– Мелвин, не волнуйтесь, я выполню все ваши рекомендации. Я вас не подведу.

* * *

– Сначала дворец, потом зимний сад, – седоватая дама с такой тяжёлой челюстью, что косметолог непременно предложил бы ей пройти феминизацию лица, смотрела не мигая. – Вы знакомы с этикетом Ордэса?

– Не слишком, ваша милость.

– Главная мудрость – молчать и приседать.

Я шла за ней по коридорам, залам, лестницам.

Огромный портрет короля. Никогда не доверяла придворным живописцам, жалкие льстецы! Но если их монарх вполовину так хорош собой, как на портрете, он самый красивый человек из всех, кого я видела.

Прости, чудовище, объективность – прежде всего.

– У нас много растений. Теперь на них мода. Продвигайтесь с верхнего этажа вниз. В жилое крыло вас не пустят, не пытайтесь пробраться.

Зачем мне туда?..

Шёлковые портьеры, зеркала, роспись, картины. Великолепные скульптуры. Чахлые подобия пальм и мелколистных фикусов. Истощённые гардении.

– Нужна вода, – сказала я ей, – список удобрений напишу. И кое-что требует пересадки. Извините, ваша милость, давно ли нет садовника?

– Месяц. За последние полгода казнили троих.

Молчать и приседать.

Внутренним слухом я слышала скрипичную сонату Баха cоль минор. Чьё сердце плачет в чертогах этого прекрасного дворца, разрываясь от невысказанной боли? Кто заточён в его роскошь, как в тюрьму? У кого придворная маска скрывает кровоточащие раны? Где прячется? И… сколько их?

* * *

На входе в парк ждал бледный Мелвин, он нервно прохаживался вдоль ограды.

– Как прошло?

– Нормально. Практически все горшечные при смерти, обитатели дворца боятся дышать и, кажется, у всех, кроме меня, составлено завещание. А в остальном – нормально.

– Давайте пообедаем. Или поужинаем… Не знаю. Я не ел с самого утра.

– Мелвин, мне там работать не меньше трёх недель. За это время я вас потеряю.

* * *

Даже мои мрачные шутки имели целью обмануть Пирса: дела обстояли гораздо хуже. Сказать об атмосфере королевского дворца «гнетущая» – не сказать ничего. Слуги скользили торопливыми тенями, сливаясь с мебелью, придворные беззвучно струились вдоль стен подобно привидениям. Служанка уронила метёлку для смахивания пыли – лёгкий стук о паркет – на неё посмотрели, как на самоубийцу.

* * *

На второй день, оживляя гигантскую драцену, я столкнулась нос к носу с магом. От него веяло такой жутью, что волосы встали дыбом. Я отступила в сторону, а он застыл чёрным изваянием на добрых пару минут, потом откинул капюшон и впился в меня холодным тускло-голубым взглядом. Не отводя глаз, чуть склонила голову в качестве приветствия: я не обязана знать его статус (бэйджиков на мантиях нет), а он не знает мой. Может, на родине меня ждёт папа-герцог? Родственник нашего короля, к примеру. Его высочество герцог Московии. А может, вообще…

Маг зажмурился и втянул воздух, словно принюхиваясь. И ушуршал, подметая подолом коридор. Это он поздоровался? Что за собачьи ухватки?

Весь день я оживляла, освежала, выманивала побеги из комы. Удивительно, как в такой атмосфере ещё что-то росло!

Пришлось переправить несколько растений в оранжерею – на пересадку. Вокруг садовников, прикомандированных ко мне Пирсом, тащивших тяжеленные горшки, безостановочно скакал дёрганый рыжий толстяк:

– Ах, уголок! Ах, обивка! Не поцарапайте паркет! Эта ваза работы Турмело! – стонал он голосом Весельчака У и заламывал пухлые ручки.

Моё терпение лопнуло:

– Сударь, если вы не перестанете мешаться под ногами, я буду пересаживать здесь. Всё обсыплю грунтом, залью водой, испачкаю и исцарапаю.

Он схватился за сердце и убежал. Вернулся с Челюстью. Она скривилась, что-то прошипела ему в ухо, он испарился.

– Вы не сделаете карьеры при дворе, – заметила Челюсть. И вдруг уточнила: – Женской карьеры. Но с вашим характером вы далеко пойдёте.

– Позвольте спросить, на чём основывается ваше мнение?

– В столице практически никто не способен выдержать прямой взгляд магистра Таргота.

– Который любит нюхать незнакомцев?

Она усмехнулась.

– Неужели никто не смеет смотреть ему в глаза?

– Исключая его величество – лишь два человека.

– Весьма любопытно.

– Дворецкий короля Ноальд Дэвор и я.

– Не имела чести быть представленной господину дворецкому, но отчего мне кажется, что я в хорошей компании?

* * *

– Никогда не ешьте из королевской кухни пирожных ярко-жёлтого цвета, – обладательница тяжёлой челюсти баронесса Шонт пригласила меня в свои апартаменты во дворце на чашку чая.

– Я и сама не терплю жёлтого, но почему?

– В Ордэсе мужчины редко едят сладости – не принято, десерты – привилегия дам, а графиня Моро, второй год пытающаяся пролезть в фаворитки к его величеству, любит сыпануть в крем или тесто раздувающий порошок – от него дико полнеют. Устраняет конкуренток. Наш главный повар и мой добрый друг, господин Маринэ, таким образом предупреждает друзей о её каверзах. Запретить ей шляться по кухне он не в силах. Если на торте будет один жёлтый листочек – не ешьте.

– Госпожа баронесса, спасибо! Чем я заслужила вашу доброту?

– Кроме магистра Таргота? Вы отбрили маркиза Дори, толстого рыжего психа, излишне заботящегося о паркетах и вазах, и, я слышала, подружились с Мелвином Пирсом.

– Надеюсь на это. Господин Пирс – отличный специалист и прекрасный человек.

– Да, правда. Племянник всегда меня радует. Оба радуют.

– Мелвин – ваш племянник?! Так он барон?

– Он граф.

– Удивительная новость!

* * *

– Почему никто не просветил меня, что вы – граф? – спросила я Мелвина вечером за ужином, на который он пригласил меня в довольно романтичную таверну.

Господин Пирс улыбнулся:

– А что бы это изменило?

– Я была бы к вам почтительнее, ваше сиятельство.

– Издеваетесь?

– Чуточку.

– Граф я или нет, но наш род давно разорился. Мы с братом вынуждены служить.

– Почему растительная магия?

– Ну… Что касается службы за деньги, у дворянина есть только три дороги – военная, судейская или магическая.

Как всё похоже! В земной истории вместо магической была духовная.

– В лучшие времена моя семья владела обширными угодьями с огромными садами и пашнями, поэтому растительной магии всех Пирсов традиционно обучают с детства. Даже теперь, когда земли почти нет.

– А ваши священники? Кто они?

– Жрецы? Это отдельная каста, самая закрытая. У них своя магия, исключительно наследственная. У вас на родине разве иначе?

– Иначе. – На его удивленный взгляд я поспешила добавить: – Помягче.

Начнем с того, что у нас нет дворян.

– А баронесса, сударь, тоже маг?

– Тётушка? Нет. Но она чудесная! Мы с братом её обожаем. В юности тётушку выдали замуж за ужасного человека, много старше и с жестоким нравом. На второй год семейной жизни он разбился, упав с лошади, а она вышла за его младшего брата – полную противоположность старшему. Они счастливы в браке. После смерти родителей для нас с Тэлвором Шонты стали единственной семьёй. Знаете, баронесса очень добра, хотя и выглядит суровой.

– Я уже поняла. Она – мой единственный друг во дворце.

– Она там вообще единственный друг.

– А дворецкий короля?

– Он всецело предан государю. Не доносчик, насколько мне известно, но, когда ты ставишь чьи-нибудь интересы выше любых, в том числе собственных, сложно быть другом. Кому бы то ни было.

Скоро мне пришлось лично столкнуться с самым верным слугой его величества. Я работала в зимнем саду, когда мимо распахнутых окон пролетел человек. Он упал в куст сирени и не двигался, но никто не заметил его падения. Я бросилась к дверям, из которых навстречу мне вышел Ноальд Дэвор – высокий величественный мужчина в чёрном, с длинными, изрядно поседевшими волосами, завязанными бархатной лентой. И с короткой бородкой. Он легко перехватил меня сильной рукой.

– Вы ещё не закончили свою работу, сударыня, – голос у него был глубоким и неожиданно мягким, как у театрального актёра старой школы.

– Но там… – я указала на окно.

– Кровельщик упал с крыши. Бывает. Вас это не касается.

Я похолодела от страха: «Господи, он знает! Точно знает».

С трудом успокоилась и продолжила восстанавливать пальмы.

Встретившись с Мелвином, попросила:

– Расскажите о Ноальде.

– Он из древнего рода. Дэворы служили королям Ордэса ещё при прошлой династии, а нынешней уже больше пятисот лет. Ноальд – виконт.

– У него есть семья?

– Он женился в молодости по взаимной любви. Я видел портрет его супруги, она была красавицей. Рано умерла, говорили, от заклятья. Вроде бы какая-то древняя наследственная месть. Детей они не прижили. Давным-давно после очередной войны земли Дэворов по мирному договору отошли Тисарду. Прапрадед его величества выделил им кое-что из королевских наделов, но кое-что – это гораздо меньше, чем было раньше. К тому же Ноальд – младший сын, ему осталась только служба.

– Но дворецкий – странный выбор!

– Магических способностей у Ноальда нет, как нет и склонности к военному делу, хотя по долгу крови он воевал и был награжден за храбрость. В молодости он пробовал себя в юриспруденции, однако с его характером этот путь ему заказан.

– А какой у Ноальда характер?

– Самый неудачный для судьи – у него непреодолимая тяга к справедливости.

– Да уж, действительно.

– Когда государю было восемь, Ноальд спас его жизнь: вытащил из-под копыт взбесившегося жеребца, мальчик чудом не пострадал. С тех пор они не расставались. И у нас, сударыня, должность королевского дворецкого всегда занимали люди благородного происхождения. А у вас?

– Точно так же, сударь. Точно так же.

* * *

Наутро меня перевели в королевский охотничий лес.

– Что мне делать в лесу? Заклинать осины? – недоумевала я.

– Там попадаются одичавшие сливы и яблони, – пояснил прилизанный чиновник средних лет, на лице которого, казалось, застыл вечный испуг. Наши лошади мелко трусили рядом. – Когда-то на месте леса были сады, но прадед его величества выкупил землю у подданных, дабы расширить охотничьи угодья. Его величество любит на привале сорвать яблочко. Это разнообразит отдых, вы согласны?

– Разумеется!

Яблок ему мало. Самодур, честное слово!

Через полчаса мы прибыли, мой провожатый откланялся. Доведя очередную яблоню до кондиций конкурса садовых товариществ, я отправилась размять ноги в ожидании нового задания. И услышала короткий крик. Кричала женщина.

Я вышла на полянку, окружённую кустами молодого орешника. Она лежала с арбалетным болтом ровно в сердце: не там, куда умирающие по прихоти режиссеров героини прижимают руки, а там, куда его положил Творец, – практически посередине груди.

Да тут кроме Бэллы есть любители пострелять в людей!

Вокруг стояла тишина, не слышалось топота коней или охотничьих рожков, воплей, ничего. Лепестки ведьмы я с собой не взяла, поэтому…

– Потерпи, миленькая, – зачем-то прошептала я девушке, прежде чем укусить изнутри свою многострадальную щёку. Миленькая не могла ничего слышать: она была мертва. Через полминуты (я за них едва не поседела!) болт сам вылез из раны, девушка задышала и уставилась на меня как безумная.

– Беги отсюда быстрее. И переоденься!

Та вскочила и рванула, не до конца понимая, что с ней случилось, но, видимо, под действием инстинкта и привычки подчиняться приказам: одета она была как прислуга. Болт я закинула подальше.

– Что вы делаете, госпожа магичка? – чиновник с удивлением наблюдал, как я колдую над орешником. – Я же говорил: яблони и сливы.

– Ну… Вдруг его величеству захочется орехов…

* * *

Ещё два дня прошли спокойно. Я опять лечила деревья зимнего сада. На третий день мне велели заняться кадками в эркере коридора, где я ещё ни разу не бывала. Дворец поражал размерами.

– Они чуть живы, – бросила я удивительно вертлявому при своей тучности маркизу Дори, снова нервно приплясывающему вокруг меня. Он, похоже, вообще не мог стоять спокойно.

Любопытно, валерьянка тут у них есть?

– Нужна вода. Много воды. И земли подсыпать.

Граф закатил глаза.

– А магией, сударыня, не обойтись? Вы же магичка! Для чего вас нанимали?! – взвизгнул он.

– Да ради бога. Но либо всё завянет через пару часов, либо мимо будет опасно ходить: ваши цветочки начнут вытягивать воду из обитателей дворца.

– Ах!

Его «Ах!» было не междометием, а полноценным абзацем, содержащим презрение к такой никчемной безродной лентяйке, как я, сожаление о собственной тяжкой доле и готовность принять её в силу долга и обстоятельств.

Потом он прекратил приплясывать, замер (всё-таки может!), весь вытянулся, как суррикат, в сторону коридора, откуда до нас докатился каскад восклицаний:

– Его величество!

– Его величество Виктор Третий!

– Государь!

– Низкий реверанс, сударыня! – Маркиз от рвения едва не лопался. – Низкий. Ещё ниже.

Я уже почти сижу на корточках, легче встать на колени.

Шаги приближаются. Совсем рядом.

Шёпот сбоку:

– Его величество удостоил вас вниманием. – И вдвое тише сквозь зубы: – Скромно поднимите взгляд. Не слишком высоко, не смотрите в глаза. Не прямо.

Не высоко, не прямо, не в глаза. Этому эквилибру нужно было учиться с детства. Поздно. Как бы ещё на пол не рухнуть…

– Дори, что вы шепчете? План заговора? Кто эта прелестная особа?

– Простите, ваше величество! – расплылся маркиз. – Чародейка. Занимается растениями. Она издалека, несведуща в этикете.

– Не бойтесь, дорогая. Встаньте. Не опускайте лицо. Такое лицо грех скрывать! – насмешливый мелодичный голос. От его негромкого «дружеского» тона мороз по коже. – Вас не обижают здесь, дитя?

– Благодарю, ваше величество, нет.

– В моём доме столько мерзавцев… Не ждите, когда изведут, кусайте первой. – Усмешка. Он ещё красивее, чем на слащавых портретах. Таких зелёных, цвета еловой хвои, глаз я никогда не видела. Белая, нежная, как у ребенка, кожа. Ресницы – будто накладные. Нос, скулы, овал лица – фотошоп в истерике самоликвидируется! Каштановые волнистые волосы. Отпад.

Ушёл. Ноги трясутся от напряжения. В ушах – оглушающая тишина. Теперь я точно знаю, кто здесь главный негодяй.

– Его величество был к вам благосклонен, – сказал маркиз с некоторым разочарованием. – Не понимаю, чем вы это заслужили, у вас никаких манер. Совершенно непримечательная внешность…

– И магия. Сильная магия, сударь. Я могу вырастить цветы на камнях.

Демонстративно фыркнул. Дурак набитый.

– Вы должны обращаться ко мне «ваше сиятельство»! – надул щёки Дори.

– А вы ко мне – «ваша светлость».

– С чего бы?..

– Княжеский титул. Я – кузина нашего монарха.

Растерялся. О! Сколько мыслей! Собрал бы в кучу, на диссертацию бы хватило. Но нет, не соберёт.

– Как называется ваша страна?

– Московия.

– Почему вы унижаетесь трудом?

– Сбежала от ненавистного брака.

Немного успокоился. Беглянок можно не опасаться.

– Я же говорю, никаких манер. Вы пренебрегли волей семьи!

Вот выращу у тебя на башке брокколи!

* * *

Ночь я не спала. Стоило задремать, ужасное presto из «Лунной сонаты» начинало ломиться в моё сознание, а картинка была такой, словно конец света, который человечество нетерпеливо ожидает каждый Новый год, уже наступил.

* * *

Но утро оказалось погожим – тихим и тёплым. На небе – ни облачка. Меня снова отвезли в лес. Несколько яблонь, кусты незнакомых ягод. Дикая груша.

Мимо промчалась королевская охота, слишком камерная для такого деспота. Ну, значит, он скромен в быту. Экономный деспот.

В седле Виктор смотрелся великолепно! На почтительном расстоянии скакали придворные. Но было неясно, какого зверя травят. Сначала. Потом всё встало на свои места.

Боже мой! Ещё одна. Этой было лет шестнадцать. Волосы цвета льна, детское лицо. Маленький шрам над переносицей. Она была жива. Только что.

– Сейчас, сейчас, моя хорошая…

– Попалась, – спокойно сказал венценосный охотник, подъехав к нам. Даже слишком спокойно для человека, заставшего девушку, которая приникла кровавым ртом ко рту другой девушки, бездыханно лежащей на земле. – Ну наконец-то. Взять её.

Служанка меж тем очнулась. Открыла сонные, ничего не понимающие глаза. Потёрла их грязными ладошками. Увидела охотника и закричала от ужаса. Я всё поняла.

Прости, бедная девочка, я уже вряд ли помогу тебе.

– Не убивайте её во второй раз.

– Да? Почему же?

– Потому что я прошу.

– Веская причина, – его красивый рот сложился в кривую ухмылку.

– Если вы её убьёте, я найду способ умереть.

– Хм… Угрозы, угрозы… – промурлыкал король. – Далась тебе эта девчонка… Спасибо, что предупредила насчёт самоубийства: останешься связанной.

Меня тащили два солдата, а он рядом ехал верхом.

– Ослабьте верёвки на ногах, я смогу идти быстрее.

– Зачем тебе идти быстрее? Я не тороплюсь. Преступников нужно тащить и пинать. Это больно, унизительно и зрелищно.

«Зрелищно…» Ведьма не обманула.

Мы поднялись в ту часть замка, где я до сих пор не бывала, – в жилую. Вызывающая роскошь закончилась под лестницей у двери за шёлковой портьерой: она вела в камеру. Каменные стены, каменный пол, устланный соломой, и кандалы.

– Будешь жить здесь. Не королевские апартаменты, конечно, но вполне уютно. – Он указал холёным пальцем на горшок в углу: – Нравится?

И улыбнулся. Прекрасный, как герой любовного фэнтези на обложке. С душой черней дыры за горизонтом событий.

– Я тут долго не выдержу.

– Ой. Только не надо шантажа.

– Какой вам навар с моей смерти?

– Ну… Кто говорил о смерти? Люди так живучи! Иногда это просто пугает.

Он окинул скучающим взглядом мою тюрьму и отправился вон. В дверях обернулся:

– Какие-нибудь пожелания, дорогая?

На руки и на ноги уже надели кандалы. Браслет ведьмы чуть разогнули (король запретил его снимать) и сдвинули ближе к локтю.

Пожелания… А что я теряю?

– Если не будет достаточно еды и воды, кровь лишится волшебных свойств.

– Не переживай. Я радушный хозяин и не морю гостей ни голодом, ни жаждой.

– И пусть принесут постель. На холодном камне я простужусь. У меня почки слабые.

– Почки у неё!.. Боже, какая капризная.

– Чистую постель. И я привыкла мыться дважды в день.

– Слышали? – бросил он в эфир. – Принцесса любит мыться. Исполнять.

Мне действительно принесли тюфяк, покрытый не новой, но чистой простынёй, миску варёных овощей, кусок мяса и кувшин воды. Самым сложным было двигаться с тяжёлыми кандалами на запястьях и щиколотках: есть, ходить, умываться из бадьи, которую притаскивали утром и вечером. Кандалы набивали синяки, кожа под ними мгновенно стёрлась и болела. А за мной громыхала тяжёлая цепь. Про горшок молчу. Надеть бы его этому гаду на голову!

Он пришёл через день. Прислонился к стене и скрестил руки на груди.

– Я вот думаю, что с тобой делать. И никак не могу решить… – Виктор брезгливо стряхнул перчатками невидимую соринку с колена. – Во-первых, можно жениться на тебе.

Я нервно сглотнула.

– Теоретически. И тогда мои дети унаследовали бы твою чудесную кровь.

– И за ними охотилась бы половина мира, – усмехнулась я, справившись с собой. – Теоретически.

– Но неизвестно, передаётся ли твой дар детям.

– Известно, – врала я спокойно и уверенно. – Передаётся.

Угол его рта дёрнулся.

– Если им обладают оба родителя.

– М-м… Есть второй вариант. – Он посмотрел со сдерживаемой ненавистью. – Ты мне врёшь.

– Ну, вы можете устроить испытание. До брака. Только наши отпрыски никогда не станут наследниками: законы Ордэса не признают внебрачных детей, а сила крови просыпается не сразу. Зачем вам лишние дети? Беспринципные, как вы, и настырные, как я. Они вам всю жизнь испортят.

Он шагнул ко мне и приподнял мой подбородок кинжалом. Спасибо, что ножны не снял.

– Есть и третья возможность. Я буду выпускать из тебя кровь постепенно. Медленно. Долгие годы. И пусть какой-нибудь молодец проверит, действительно ли оба родителя должны быть с твоим странным даром. Ты никогда не выйдешь отсюда. Состаришься здесь и сдохнешь. Или сдохнешь раньше: молодая и… – он улыбнулся, – на редкость красивая. – Погладил мои волосы. – Мм… Какое чудо!.. Густые. Мягкие. Дивный оттенок. Кажется, он называется «пшеничный»? – Обнял и прошептал прямо в ухо: – Положа руку на сердце, хотя многие считают, что у меня его нет, скажу: пока я склоняюсь именно к ней. К третьей возможности.

* * *

Наутро сразу после еды от кандалов отстегнули цепь и повели меня куда-то по коридорам замка. Роскошь королевских покоев, богатство покоев знати, достоинство жилищ их приближённых и деловая скромность служебных помещений.

Дальше было хуже. Низкие каменные своды холодного тоннеля, крысы, стук капель, лужи под ногами, удушающий смрад. Ржавые решётки, стража, чадящие факелы. А ещё стоны. Жуткие, нечеловеческие стоны.

Одна дверь была открыта. В камере стоял Виктор, прижимая к носу отделанный кружевом платок. На полу валялось кровавое тряпье, в котором с трудом угадывался человек. Некто в чёрном вылил на него ведро воды. Боже… Мой завтрак судорожно рванул наружу. Я чуть не облевала короля.

Что можно сделать с человеком… Судя по звуку дыхания, он коротал последние минуты на этом свете.

– Оживи его, – приказал Виктор, пока меня выворачивало. Будто велел очистить яблоко. Или почитать вслух.

Ты будешь очень, очень много должен мне, волк.

Тип в чёрном вынул из голенища нож.

– Я сама. Но сначала прокалите его докрасна.

Он глянул на короля.

– Кардис, исполнять.

– Да, ваше величество.

Кровь потекла в страшный рот. Полминуты узник не двигался, а я сходила с ума. Потом он приоткрыл заплывшие глаза. Вздрогнул всем телом и заорал. Он выгибался дугой, бился головой об пол. И орал. Так, что мои руки непроизвольно потянулись к ушам.

– Держите его, – сказала я. – И положите что-нибудь под голову.

– А перину не постелить? – ухмыльнулся Кардис.

Виктор поднял на него равнодушный взгляд, тот низко склонился и убежал.

– Я могу идти?

Никогда ещё мне не было так паршиво. Этот мир бесконечен в своей мерзости!

– Иди, дорогая, отдохни. Уведите.

Он навестил меня ровно через сутки. Сел на подоконник зарешеченного окна, а я осталась на своем тюфяке.

– Королей приветствуют стоя, – процедил Виктор.

Я не пошевелилась. Ненавижу его, до дрожи.

Он не стал настаивать.

– Удивительно, но мешок с костями выжил, – сообщил король, рассматривая ногти. – Замучил воплями охрану, разогнал всех крыс, парочка заключённых повесилась от страха, загодя, на всякий случай. Вдруг ты спасёшь и их? – усмехнулся, довольный шуткой. – Но выжил. Что ты такое?

– Зависит от тебя.

– Мы – на «ты»? Любопытно.

– Будешь неправильно себя вести, я – твоя погибель, а если правильно, то начало твоей власти над миром.

А чем я могла заинтересовать самовлюблённого садиста?

– Начало власти?.. – повторил он. – Коли так сильна, почему не убежишь отсюда?

– Не пойму, ты дурак или прикидываешься?

Его ноздри гневно раздулись, губы сжались.

– Не забывайся, женщина.

– Я там, где мне нужно быть. И с чего ты взял, что я женщина? Я в облике женщины, всего лишь.

– А твои рассуждения о детях?

– Тактика. И запомни, я – первая, но одна из многих. И последняя, кто будет рожать от тебя детей. Мы захватим твой мир, так или иначе, подчиним, поставим на колени. Вопрос в том, какую ступеньку в нём займешь ты. Она не будет слишком высокой, не надейся. Но насколько она окажется ничтожной, решать тебе.

Он задумался. Не меланхолично молчал, просчитывая комбинации в шахматной партии: «Отдам пешку и пойду обедать», а глубоко задумался. Кажется, удалось зацепить его. Страшно попасть в жернова чуждой непонятной могущественной воли. Даже ему. В моей голове заиграл «Имперский марш» из «Звёздных войн». Lucasfilm мне в помощь.

– Я не верю тебе, – наконец выдал он. Однако его взгляд изменился. Он словно искал подтверждения моих слов. Или своих сомнений. – Не верю.

Да мне и не нужно. Просто подойди поближе.

Не знаю, откуда берутся силы, когда они по-настоящему нужны. Откуда берётся смелость и куда девается страх. Если бы не Вольфрам, я удушила бы гада цепью кандалов. И, клянусь, никакая стража меня бы не остановила.

И последний штрих…

– Мне неудобно спать без подушки, – я говорила тихо, с той долей презрения, которую может позволить себе важный, но воспитанный гость, недовольный приёмом. – Я предпочитаю пух. И ещё одеяло. Я мёрзну без одеяла.

Он подскочил с кошачьей грацией человека, посвящающего много времени физическим тренировкам.

– Я могу убить тебя прямо сейчас. Ты – первая? Где же вторые? Всё – блеф. Я жил без твоей чёртовой крови и дальше проживу.

Это вряд ли.

И я прижала распоротое запястье к его красивым, кривящимся от злости губам. Кровь лилась ему в рот, а он не мог выплюнуть ни капли, она впитывалась без остатка. И пошевелиться не мог.

Вы, сударь, не знали такого обо мне? А кто обещал, что будет легко?

Не без усилий меня оттащили от него и пощёчиной, которая гарантировала сотрясение мозга, отшвырнули к стене.

– Сейчас ты сдохнешь, тварь! – Кардис стянул на шее моё платье так, что я перестала дышать, и поднял одной рукой вместе со всеми кандалами и цепями. Он занёс над моей головой громадный кулак.

Прощай, моё чудовище…

– Нет! – прохрипели за спиной Кардиса. – Не трогай её.

Соприкосновения с камнями пола я не почувствовала.

* * *

Я лежала на том же тюфяке и в тех же кандалах. Но на подушке и под одеялом. Саднящая рваная рана от гвоздя, найденного вчера в соломе (лучше инструктируйте персонал!), поверх позавчерашнего пореза кинжалом была перевязана белой тряпочкой с пятном зеленоватой мази. Этой же мазью обработали следы от кандалов.

Вошёл дворецкий с бутылкой и с коробочкой, за ним – пожилой слуга с обычной миской еды и кувшином.

– Стейльское полезно при потере крови, сударыня. А вот это, – он подал коробочку, – от баронессы Шонт.

Я открыла. Там были пирожные: бисквиты с ванильным кремом и ягодами.

– Спасибо, Ноальд. Передайте, пожалуйста, мою благодарность её милости.

– Передам.

– Почему он не убил меня?

– Поправляйтесь. Ешьте побольше. И пейте свою воду. Её тут, кроме вас, никто не пьёт.

* * *

Дни бежали за днями. Я ела, мылась, спала. На третьи сутки сняли кандалы. Если спросят, что такое счастье, отвечу, не колеблясь: «Есть варёные овощи без кандалов».

Начала делать зарядку. Попросила какую-нибудь книгу. Принесли «Славную и прекрасную историю Ордэса». Позорную и уродливую зажали. Читала про каких-то сумасшедших монархов, один хлеще другого (вот, блин, генетика!), и вдруг поняла, что забыла о своем дне рождения! Что же я делала тогда? Кажется, колдовала над морковью. Стало грустно.

На пятые сутки Ноальд отвёл меня в спальню короля.

Тот сидел в кровати, похудевший и бледный. И невозможно красивый: огромные зелёные глаза под идеально вычерченными бровями, длинные густые волосы, раскиданные по белоснежной рубахе. Яркий цветок рта. Повезёт же кому-то!

– Я думал, твоя кровь исцеляет, а она убивает.

Не дожидаясь приглашения, села в кресло. Король кивнул Ноальду, тот вышел. Мы остались одни.

– Убивает? И где убитые?

– Откуда в тебе такая смелость? Ты видела, что я могу сделать с тобой. И всё равно не боишься.

– Не боюсь. Мог бы, сделал.

Он отвернулся к окну. Его спальня, в отличие от моей, была на солнечной стороне. Терпеть не могу, когда с утра прямой наводкой в лицо фигачит солнце, и плевать оно хотело на занавески. Мне повезло больше, чем ему. Правда, решётка… Но, кажется, я начинаю к ней привыкать.

– Короля – на «ты»… За одно это в Ордэсе казнят.

– Повторяешься. Чего ты хочешь?

– О… Прямо не знаю, чего бы попросить у великой волшебницы. Ты же сотворишь для меня любое чудо?

– Разумеется.

– Сотворишь или опять обманешь?

– Зависит от тебя.

Он зажмурился и глухо застонал, откинувшись на подушки. Его лицо покрылось лихорадочным румянцем, из угла рта потекла кровь. Я подбежала к кровати.

– Что с тобой?

– Уходи. – Он потянулся к колокольчику. На пороге появился дворецкий, вслед за ним врач, слуги. – Убирайся!

– Прошу вас, сударыня, – Ноальд поклонился.

Я размышляла о словах короля всю ночь. Моя кровь убивает? Ведьма говорила, исцеляет. И практически ото всего. Ну, кроме застарелой смерти – тут уже нужно моё сердце.

* * *

Ещё через два дня Ноальд разбудил меня до рассвета.

– Сударыня, его величеству очень плохо.

Виктор, полуодетый, сидел в своей спальне за столом, на котором стояли и валялись бутылки – полные и пустые. Он поднял покрасневшие от вина и бессонницы глаза.

– Садись, выпей со мной.

Его белая рубаха была распахнута, на груди запеклись глубокие кровавые царапины.

Он налил вино в два бокала.

– Давай выпьем за верность!

Неожиданно.

– Знаешь, – у него дёрнулся рот, – почему я ненавижу женщин?

А вот теперь не удивил.

– Невкусные? От них похмелье? – предположила я.

Король засмеялся пьяным смехом.

– Нет. Потому что предательницы.

– Хм… Старая песня. Тебя прокатили?

– Представляешь? Меня – и прокатили!

– Бывает.

– Нет! – закричал он, расплёскивая вино на полстола. – Не бывает. Это всегда так. Всегда. Вы – подлые, отвратительные твари. Предательницы.

– Кто тебя предал?

– Все.

– Судя по тому, что в твоей стране ещё бегают кое-какие женщины, не все.

– Мне нравится твоё чувство юмора. И я даже верю, что ты не женщина. Они – тупые, пошлые. Предательницы.

Прямо заклинило его.

– Сначала предала мать.

– Как же?

– Она вышла замуж после смерти моего отца. Потаскуха.

Господи ты боже мой!

– Потом кормилица.

– Недокормила?

– Она тоже вышла замуж и бросила меня. А я относился к ней как к родной. А потом эта мерзавка… Мерзавка.

Ударил кулаком по столу.

– Она обещала мне, она клялась… – Он влил в себя ещё один бокал. Вино полилось на рубаху, расплываясь кровавым пятном. – И тоже предала.

Король закрыл лицо руками и заплакал. Так искренне и горько, что стало его жаль. Не знаю, насколько все женщины предательницы, но дуры – точно.

Я молчала и ждала, когда он успокоится, на всякий случай отодвинув от него пару непочатых бутылок. Для пяти утра ему было уже нормально.

– Она обещала не бросать. И… бросила. Обещала спасти! И не спасла. Я страдаю. А ей – плевать.

– Почему ты думаешь, что плевать? Может, она тоже страдает?

– Нет! – Он скривил яркий рот. – Ей плевать! И теперь я должен жить с проклятым осколком в груди. Знаешь, как это больно? Как мне невыносимо больно! Как он холодит сердце! Потому что она умерла. – Он уронил мокрое от слёз лицо в ладони. – Она позволила убить себя… Моя Герда. Её убила Снежная королева.

Я не поняла, что произошло дальше, но через минуту гладила его голову и плечи, а он рыдал, уткнувшись в мои колени. На ковре.

– Моя Герда умерла… Как она посмела отдать своего Кая мерзкой ледяной гадине? Знаешь, что делало со мной это извращённое чудовище?! Мне было четырнадцать! И потом, как ни в чём не бывало, летело успокаивать вулканы. Видите ли, это полезно лимонам… Чудовище.

Вот не надо кого попало называть чудовищем.

– Мы с Гердой так любили друг друга… Чистой любовью. Мы дарили друг другу цветы, катались на коньках. Она убила мою Герду… Бледная ледяная гадина! Я до сих пор помню её ужасные руки… Словно куски льда…

Как бы кстати сейчас пришлась ведьма с её «Спи!».

Когда Виктор угомонился, я попросила Ноальда отвести меня в библиотеку.

– Его величество зовут Виктор или Кай?

– Виктор Кай вообще-то. Но, взойдя на престол, государь велел вымарать второе имя из всех документов и запретил произносить его. Как и имя несчастной девочки. Она всегда звала его Каем. Такая трагедия…

– Где у вас магический раздел?

– История, заклинания?

– Артефакты.

Я просидела в библиотеке трое суток с перерывом на короткий сон и бадью с водой. Теперь её грели. И я больше не вернулась в камеру – её заменила комната неподалёку от покоев короля, там же я нашла и рюкзак. Еду мне доставляли в библиотеку.

Иногда приходил Ноальд.

– Вам бы передохнуть, сударыня.

– Как Виктор?

– Плохо.

– Что вы пьёте или едите для бодрости? Если нужно долго не спать.

– Растёртый лист огнецвета, заварить и настоять полчаса. Но от него потом тревожные сны.

– Отлично! То, что нужно.

Вряд ли мои сны станут ещё тревожнее.

* * *

Однажды дворецкий принёс обед сам.

– Что вы ищете?

– Артефакт, которым Герда победила Королеву. Она не была колдуньей, значит, использовала артефакт.

– Их чувства, – Ноальд налил мне травяного чая, пока я меланхолично уничтожала рыбное суфле, – были обречены. Он – принц, она – дочь его учителя. Умная, серьёзная, воспитанная, но всего лишь дочь мелкопоместного обедневшего дворянина.

– Каким Виктор был в детстве?

– Гордым. Он всегда был гордым и честолюбивым. Настоящим принцем, благородным, и в душе – добрым. Терпеть не мог женских слёз. В двенадцать лет вызвал на дуэль придворного, жестоко обидевшего служанку. Дуэль, разумеется, пресекли, а обидчику велели покинуть столицу. Герда влияла на него очень положительно. Рядом с ней он становился вдумчивее и спокойнее. Это была такая трогательная детская любовь!

Дворецкий посмотрел куда-то в сторону.

– А потом, когда осколок попал ему в глаз, она одна могла управляться с ним – он стал злым, раздражительным. Колотил всех подряд, ломал мебель, изрезал портрет деда. Сжёг коллекцию гобеленов. Его величество был в ужасе. Никто не понимал, что случилось с наследником. Приезжали доктора, маги. Один заявил: «Нужно вытащить осколок, иначе он опустится в сердце». И предложил удалить принцу глаз. Наглеца не казнили лишь по доброте короля. Через месяц сплошного ада принц исчез. Его искали, подняли на ноги армию и полицию, связались с другими монархами. Назначили награду за сведения о наследнике. Но они были такими неправдоподобными, что, кажется, её никому не выплатили. Все описывали высокую белокожую женщину в шубе из искристого снега и в короне из сосулек, которая увезла его высочество на ледяных санях, запряжённых белыми птицами. А на задках сидели белые лисы. Даже для нашего мира это – как-то слишком…

Дворецкий говорил чётко, по делу, притом – поэтично. И порой с уместной иронией. В нём безошибочно угадывался хорошо образованный человек.

Король заподозрил заговор. Заговорщиков действительно нашли и казнили, но к ледяным саням и снежной шубе они отношения не имели.

Время шло. Его величество, не выдержав мук, заболел и умер. Бразды правления передали вдовствующей королеве. И всё начало пошатываться, королевство теряло прочность: склоки между министрами, интриги в Генеральном штабе. Какие-то непонятные хороводы с соседями. Было ощущение, что принц уже мало кого интересовал. Безутешная мать не в счёт, она не имела ни малейшего политического веса и была едва вменяема. Тогда Герда отправилась искать его сама. Потом вернулся принц. Похороны Герды. Нового короля (её величество вышла замуж) Виктор встретил с нескрываемой ненавистью. Мать не пережила их конфликта, а отчим вскоре погиб на охоте.

– Вот, в сущности, и всё… – закончил Ноальд. – Дальше вы знаете.

Да уж… В «Славном и прекрасном» варианте история Ордэса выглядела несколько оптимистичнее.

* * *

С каждым днём Виктору становилось хуже. Моя кровь, вероятно, расшевелила осколок, но не уничтожила его. Король отказывался от еды и почти не спал. Он слабел с каждым часом, а я так ничего и не нашла. Ничего о магическом зеркале Снежной королевы, том, что разлетается на тысячу мелких осколков, превращающих добрых мальчиков в королей Ордэса.

– Все книги, упоминавшие Герду, уничтожены, – сказал Ноальд.

– Пророчица не оставила мне выбора. «Того, кто нуждается в твоей помощи, у кого нет другой надежды, – спаси».

– Поэтому я к ним и не хожу, сударыня. Сходишь, а потом не знаешь, на какую стенку лезть.

Мы начали искать вместе.

– Ноальд, а не осталось людей, которые что-то помнят?

– Не думаю. Стольких казнили за это! Плаха – лучшее средство от длинной памяти. Кстати, вы должны быть крайне осторожны. Ваш секрет… Уже стоил жизни многим. И мне бы меньше всего хотелось, чтобы он стоил жизни вам.

– Многим?..

– Всем, кто с ним столкнулся, кроме его величества и вашего покорного слуги.

– Та служанка и узник?..

– Кардис, стражники, доносчики, магистр Санбер, его помощник. «Садовница». Обе служанки. Все.

Из меня будто всю кровь выпустили.

Бедная Синичка! Плохо ты молилась.

– И девочка?

– Ребенка не тронули, она слишком мала, чтобы понять.

– А Мелвин Пирс? Баронесса?

– Баронессу Шонт подвергли аресту. Как и Пирса. Их отпустили. Они действительно ничего не знали. Но графа допросили с пристрастием.

– Боже…

Наверное, у меня был ужасный вид, потому что Ноальд подхватил мой локоть.

– Магически допросили, сударыня. По-настоящему его не пытали. Он вам чем-то дорог?

– Мелвин – очень хороший человек. Он защищал меня перед магистром Санбером.

– Хороший человек, говорите? Да он, скорее, святой. Или сумасшедший. А вы представляете, что случится, если распространится весть о вашем даре? Вас разорвут. Если не в Ордэсе, тут люди чтут закон, так где-нибудь ещё.

Опасно быть сокровищем, которое можно резать на куски.

– Не следует ли вам отдохнуть, сударыня? Такие новости пережить нелегко.

– Нет, Ноальд. У нас полно работы. Она отвлечёт от печальных новостей.

И мы нашли тайник. В реставрационной мастерской при библиотеке. В нём были сложены книги о Снежной Королеве, рукописный текст «Баллады о чистой сердцем деве Гертруде, победившей ледяное зло» и дневник Герды.

– Кто сохранил всё это? И для чего?

– Полагаю, бывший главный библиотекарь. Его обезглавили по приказу короля – прятал запрещённые книги. Хм… Библиотекари… Книги им дороже родных детей.

Прочитанное не обрадовало, а скорее напугало. Зеркало было не одно. Их сотворил и зачаровал для Снежной Королевы горный тролль, мастер зеркал, влюблённый в неё и готовый ради любимой на мучительную смерть: он вливал в зеркала по капле свою жизненную силу и магию, ожидая от Королевы малейшей милости – взгляда, слова, улыбки прекрасных холодных губ. Судя по хроникам, дождался не многого. Сколько историй нечастной любви!.. Может, ведьма права, и всё зло – из-за любви?

Дневник Герды пострадал от воды, в нём не хватало страниц и, главное, не было рисунка или описания медальона старой волшебницы, которая жила посреди чудесного сада и решила удочерить пришлую девочку. Сначала она спрятала от Герды розы, напоминавшие ей о Кае, а когда поняла, что этого ребенка ничем не остановить, дала медальон. В нём была сила, способная противостоять холоду магического зеркала.

– Нужно найти разбойницу, она встречалась с Гердой после волшебницы. И должна помнить медальон.

– Сделаем, сударыня.

Разбойница приехала через день.

– Помню. Сперва я забрала его, но Герда умоляла вернуть! Говорила, возьми что хочешь: золото, подаренное ей принцем и принцессой, шубку, сапожки, муфту. И карету с лошадьми. Да я и так у неё всё забрала! Правда, одежду потом отдала. Всю, кроме муфты. Уж очень она мне понравилась! Но ты не думай, я не выгоняла бедняжку с голыми руками на мороз. Я стащила варежки у матери, Герда натянула их до локтей поверх шубы. Тёплые-претёплые! Мать на утро мне весь филей плёткой до крови исхлестала, спасибо – парни заступились. Я же ей ещё и денег дала, полный кошель. И оленя. Зачем здесь ездовой олень? Из цирка вроде сбежал, от жестокого обращения. А медальон – стекляшка, на что он мне?

– Куда он потом делся?

– Не знаю. Когда Герду хоронили, его уже не было. Не видела я похорон печальнее! Король не пришёл. Ни он, ни Виктор. Были только близкие друзья и родные. Отец, тётка. Её мама давно умерла. Чародейка всё покрыла цветами. Герда лежала в гробу такая миленькая, как живая! И совсем молоденькая! В своих сапожках… Я положила туда муфту. Ой! Не могу, сейчас расплáчусь! – Разбойница отвернулась.

– А чародейка жива?

– Два года назад упокоилась. Землю наследники продали, там теперь цветочная ферма. Дом снесли.

– Нарисуешь медальон?

– Ну, художник из меня – не ахти. Училась, училась, а нет таланта.

Разбойнице принесли кисти и краски, она полчаса старалась, облизываясь от усердия.

– Лучше уже не получится… – И показала рисунок. Алый кристалл в сплетении золотых молний.

Мы спустились в хранилище артефактов.

– Ноальд, почему вы уверены, что он здесь?

– Не уверен, сударыня, но очень может быть. Если Герда его потеряла, то кто-нибудь мог найти. Ордэс всегда охотно скупал артефакты, их тащат сюда уже тысячу лет. Мы платим не слишком щедро, но платим. И никогда не обманываем продавцов.

– Тысячу лет?.. Как мы его найдем?

– Возьмите Орлика, – сказала разбойница, кивая на молоденького вихрастого парня. – Он ничего не пропустит. Тайники находит в таких местах – я бы не догадалась.

– Надеюсь, вы понимаете, что нужно найти только этот медальон, – уточнил Ноальд.

– Понимаю. – Она наставила указательный палец на Орлика, а потом провела большим по своей шее. Орлик моргнул. – И он понимает.

Вооружившись толстенными каталогами, к сожалению, без иллюстраций, мы методично обследовали хранилище, но было совершенно непонятно, где искать: медальон могли положить к ювелирным украшениям, к стихийным артефактам (разбойница вспомнила, что Герда говорила о магии огня) или занести в раздел «Творения знаменитых магов». И даже в «Разное». Как он обозначен, мы также не знали.

Через два дня поисков Ноальд позвал меня к королю.

В глазах Виктора появилась обречённость. Боль уступила ей немножко места.

– Ваше величество…

– Мы же были на «ты».

– Я была на «ты» с другим человеком.

– Давай ты и со мной будешь на «ты». У меня больше нет друзей.

– Ошибаетесь. Ноальд – ваш преданный друг.

– Наверное. Но с ним-то мы точно всегда будем на «вы». Пожалуйста, подойди ко мне.

Я села на край кровати и взяла его за руку.

– Не могу этого выносить. Он поворачивается в сердце.

– Потерпи ещё чуть-чуть.

– Я написал завещание. После моей смерти ты будешь править Ордэсом.

– Да господь с тобой! Я не сумею. Какая я королева?

– У тебя будет Ноальд.

– Мы с тобой – не родственники.

– Уже родственники. – Он кинул мне свиток. – Мы законные супруги.

– Виктор, ты с ума сошёл?

– Нет. Я никому не доверяю, кроме тебя.

– Послушай, ты не умрёшь. Я тебя спасу, обещаю. Снежной королевы нет, даже драться не с кем. И ты порвёшь эту дурацкую бумагу, – я ткнула в свиток, – найдёшь себе принцессу, избалованную папину дочку в кудряшках, женишься по-настоящему, заведёшь кучу детей, и они перегрызутся за твое королевство, как и положено в приличной королевской семье.

– У меня на это мало надежды.

– Между «мало» и «нет» – большая разница. К тому же у меня на это много надежды. Я помню, ты не любишь женщин, мы невкусные. Но, поверь, мы очень настойчивые.

Прошло ещё три дня. Казалось, мир состоит из бесконечных полок с коробками, шкатулками, книгами и свитками на непонятных языках, с засушенными животными, чьими-то пальцами и глазами в банках, а также развалов странных предметов, названий и предназначений которых мы не знали. С рядами сапог, целыми прилавками шляп и перчаток, вешалками поеденных молью шуб и шалей. Просто мега-секонд-хенд! И из прислонённых к полкам лесенок.

Я подстёгивала себя мыслью: «Если четырнадцатилетняя девочка смогла победить могущественную колдунью, то я смогу победить осколок её чёртова зеркала. Должна». Мы были с головы до ног покрыты пылью веков в самом прямом смысле этих слов. К нам присоединились два других разбойника, а также баронесса Шонт и племянник Ноальда. Мы ели и спали в хранилище. И не мылись. А зачем?

– Госпожа… Точно не знаю, но… Похоже…

Мы сбежались на голос Орлика, будто он нашёл чудо, дающее нам вечную жизнь, неземную любовь и неиссякаемое богатство. Медальон был именно таким, как его изобразила разбойница: крупно огранённый прозрачный красный камень, окружённый золотыми стрелами молний. Мы прыгали и кричали от радости, когда вошёл Ноальд.

– Пожалуйста, быстрее! Его величество умирает.

Рубаха короля и одеяло были в крови, которая выплёскивалась изо рта с мучительным кашлем.

– Ноальд, дайте нож, – попросила я.

– Нет, – прохрипел Виктор. – Я не буду пить кровь.

– Если не выпьешь, точно умрёшь. А кровь ты будешь пить. И не только мою. Ещё жены, слуг, на старости лет – детей. Так что привыкай.

Он пытался отстраниться. Но его охватил особенно жестокий приступ, кровь хлынула фонтаном, он начал задыхаться, и на одеяле блеснул маленький серебристый осколок. Ноальд потянулся к нему.

– Не трогайте! – крикнула я, надрезая себе руку. Моя кровь смешалась с королевской. Во второй раз. Похоже, мы действительно родственники.

– Это не убьёт его? – спросил Ноальд.

– Нет, только так я заживлю внутренние разрывы.

Виктор лежал без сознания.

Я залепила свою рану лепестком. Мне уже можно давать значок почетного донора и скидку на госуслуги.

– Симона, осколок двигается!

Он действительно потихоньку полз к краю кровати, набрав скорость после того, как вылез из лужи крови. Видимо, примесь моей его угнетала.

– Не торопись, голубчик.

Я поднесла к нему медальон. Осколок остановился.

– Ноальд, откройте шторы, нужно больше света.

Луч солнца вошёл в кристалл (тот вспыхнул, будто наполнился пламенем) и, преломившись в его сияющих гранях, ринулся к осколку, который растаял без следа.

Я повалилась на кровать, кажется на ноги Виктора.

Проснулась поздно ночью в своей постели. Я мечтала о ней три дня! Встала, накинула халат и поспешила проведать короля.

Дворецкий спал в кресле. Пришлось разбудить.

– Как он?

– Дыхание ровное. Лекарь осмотрел его пару часов назад, сказал, положительные изменения очевидны.

– А разбойники где? И баронесса?

– Разбойники спят, уснули в библиотеке. Мы перетащили их в гостевую комнату. А баронесса ушла к себе: всё ворчала, она-де чересчур стара для таких приключений.

– Ну ладно, зовите меня, когда король очнётся.

Король очнулся утром.

– Ты и вправду настойчива.

Он выглядел гораздо лучше.

– А что я говорила? Как ты себя чувствуешь?

– Честно? Ужасно. Но первый раз за двадцать лет мне хочется кого-то обнять.

– Ты меня пугаешь! Свидетельство о браке порвал?

– Нет ещё.

– Рви. Сейчас рви.

Виктор улыбнулся. Какая чудесная у него улыбка! Вынул из-под подушки свиток и разорвал его театральным жестом. А какие красивые руки!

– Подойди, прошу.

Мы обнялись. Он погладил мою щёку и поцеловал в лоб.

– Ты больше не моя жена. Ты – моя сестра.

– Ну, это ещё терпимо.

* * *

Пока служители хранилища искали смягчитель сердца, я решила навестить пророчицу в деревне, отдых на свежем воздухе мне не помешал бы. Ведьме отправила заговорённого почтового голубя, а перед отъездом заехала к Мелвину.

– Слышал о вашей оглушительной карьере, Симона. Вы объявлены сестрой его величества, герцогиней Эдер.

– А куда делась прежняя герцогиня Эдер? Я не успела спросить его величество.

– Умерла. Её отравил муж. Он в тюрьме, наследников нет. Вы – единственная. Даже не знаю, прилично ли теперь к вам так запросто обращаться! Зато на старости лет напишу в мемуарах, как мы вместе заклинали фасоль.

– Издеваетесь?

– Мщу.

– Ну вы и злодей!

– Не смущайте, прошу! У нас в Ордэсе это сродни безудержной лести.

– Думаю, уже нет.

– Кстати, не вы ли рекомендовали меня на должность министра сельского хозяйства?

– Ну… Я же сестра короля, должна заботиться о государстве. А вы против министерского поста?

– Ещё как! Придется работать вдвое больше.

– Глупости. Назначьте грамотных заместителей.

– Неужели король согласился?

– Разумеется.

– Свет истинной любви? Он преобразил его величество?

– Тсс! Никому не говорите.

– Да мне и некому говорить.

– А у меня для вас сюрприз. Вот, возьмите.

– Подлизываетесь? Элегантное кольцо. Откуда оно и для чего?

– По случаю прихватила в хранилище, как сестра короля. Имею право. С ним вы не пройдёте мимо вашей суженой.

– Боже! Вы с моей тётей спелись?

– Нет. Она, конечно, жаловалась на вас, но кольцо – моя личная инициатива. Вы так заняты своими растениями! По выходным – рыбалка. Теперь ещё и министр! Вам некогда в сторону глянуть, а оно притянет вас к ней.

– Симона, я не очень доверяю амулетам.

– А чему же вы доверяете?

– Интуиции. И я бы точно не прошёл мимо суженой. Разве только она суженая кого-то другого.

* * *

– И что, вот прямо изменился? Стал хорошим? – Пророчица наливала чай и хлопала карими глазищами. – Я столько ужасного об этом Викторе слышала!

Я замычала: мой рот весь вечер был набит то блинчиком, то пирожком, то творожной запеканкой.

– А он красивый?

Я проглотила.

– Не то слово!

– Красивее, чем твоё чудовище?

– Ну… Во-первых, в настоящем облике я Вольфрама не видела, а если сравнивать, кого видела… Красивее.

Я вспомнила насмешливые и одновременно грустные глаза, чуть надменную линию рта.

Никогда и никого в моей жизни не было прекраснее тебя. Где ты, моё чудовище? В каком ты теперь облике? Я узнаю тебя, когда встречу? Я тебя встречу?..

Мы сидели на веранде. Начиналась осень, пока обозначаясь лишь изобилием фруктов и волнующим ароматом поздних роз.

– Симона, ты уверена, что они отыщут смягчитель?

– Если Орлик не отыщет, значит, его нет. Он теперь служит помощником главного хранителя. Старается.

– Вот это да! – удивилась пророчица. – Из разбойников – в хранители! Обалдеть. – И положила в вазочку варенья.

– Человек нашёл своё призвание. Разбойница сказала, нельзя вставать на пути таланта. А как твои успехи на ниве танцев?

– Ну… – она вздохнула. – Не слишком. Мне никто не нравится.

– Ты же говорила, парни симпатичные.

– Но скучные. Они все хотят жениться. И скорее завести маленьких мельников, фермеров и лавочников.

– А разве плохо?

– Плохо. Никакой романтики! Мне нужно что-то другое. И потом, прежде чем сделать предложение, они подробно выясняют, сколько у тёти плодовых деревьев, коз и кур, размер огорода, когда ремонтировали крышу. От этого свихнуться недолго! Даже стихов не знают. Одни неприличные прибаутки! Короче, судьбы своей я здесь не найду. – Она в сердцах откусила ватрушку.

– Вот и с клубникой подоспели! – Тётя пророчицы поставила на стол блюдо горячих пирогов и кувшин молока. – Рыжик, угощай гостью!

– Спасибо, тётушка! – Я погладила её по натруженной руке. – Уже так наугощалась, скоро юбка треснет.

– А я через год вообще не пролезу ни в одну дверь и выйду замуж за кого угодно, – обречённо бросила пророчица.

– Почему бы тебе не погадать и не успокоиться? – спросила я. – А, Рыжик? – мне понравилось её домашнее прозвище.

– Боюсь, – призналась она. – Вдруг исполнится.

Перед сном мы пошли прогуляться. Деревня была чистая, ухоженная, богатая. Цветы в палисадниках, разноцветные скамеечки перед домами с белёными окнами, фонари, столики у таверны на площади. Принарядившиеся к вечернему моциону жители рассматривали меня с любопытством, не стесняясь. Взгляды, устремлённые на пророчицу, надевшую красное разбойничье платье, были ещё экспрессивнее.

– Для всех девушек и их семей я – враг номер один, а для парней – сахарная косточка. – Она поминутно улыбалась и кланялась, ей улыбались в ответ, но под улыбкой у каждого второго угадывался припрятанный кактус. – Когда жила в городе, внимания никто обращал, а тут – звезда! Вон та баба, – она растянула румяный ротик: «Как поживаете, матушка Тук, а ваш сынок? Всё кашляет? Ох, сочувствую…» – распускает сплетни, будто я бросила мужа с годовалым младенцем! Представляешь? Кикимора болотная.

– Ты гардероб сменила, помнишь? Оденься в свою хламиду.

– Ага, и меня сожгут. Обвинят в чёрной магии. Там было спокойнее. Как ни странно…

Уже лежа на широкой перине и почти погрузившись в сон, я получила тычок в спину.

– Давай погадаем. Всё равно не усну.

Рыжик проверила занавески и ставни («А то шляются всякие!»), вынула из сундука толстую книгу, мешочек с кубиками навроде игральных костей и лист бумаги.

– Слушай сюда, – сказала она. – Это специальные кости, для очень особенных случаев. Гадать самой гадалке есть смысл только на них, больше ничего не действует. Значит, я кидаю, записываю код, а ты ищешь его в книге.

– Принято.

Она сцепила пальцы.

– Что сейчас делает мой суженый?

– Не проще спросить, кто он такой и где находится? – шепнула я.

– Не проще, – строго отрезала пророчица. – Книга не любит прямых вопросов.

– Почему?

– Ну… Может, ей скучно.

Она долго и старательно трясла кости, потом срисовывала хитрые закорючки на них, потом показала рисунок.

Я нашла в табличке выпавшую комбинацию. Ещё немного поисков и!..

«Он спит».

– Чего он спать завалился в такую рань? Деревенский, что ли? – недовольно буркнула она.

И ещё раз бросила кости.

«Выпил лишнего», – ответила книга.

– Ой, ну я так и знала, – скуксилась пророчица.

– Погоди переживать. Допустим, он на юбилее был. Или на крестинах.

Она снова потрясла кости.

– Что он делал сегодня?

«Сажал капусту».

Пророчица упала на кровать и минуту лежала неподвижно.

– Господи, кто сажает капусту осенью? Он ещё и дурак! – Она совсем расстроилась.

– Может, это озимая капуста? – предположила я. – Такая бывает?

– Будешь гадать на чудовище?

Я прикусила губу.

– Буду.

Зажмурилась и постаралась успокоиться.

– Зайди издалека, – посоветовала пророчица. – Так надёжнее. Вслух произносить необязательно.

Я взяла в руки мешок.

Кости легли рядом, образовав правильный круг.

– Симона, смотри внимательно, нечего не перепутай. Любая ошибка влияет на предсказание.

С замиранием сердца и почти не дыша я открыла нужную страницу, но прочитать не хватило духу. Слова расплывались.

– Не могу.

Сунула книгу ей, она пробежала глазами строчку с оттиском моего ногтя.

– Жив.

Теперь мы обе рухнули на кровать.

– Опиши его, – попросила она.

– Ну… Высокий, широкоплечий. Прямые волосы по шею, густые, чёрные, с лёгкой проседью.

– Старый? – удивилась пророчица.

– Нет, но и не молодой.

– Это ничего, – она поспешила загладить свою оплошность. – А глаза у него какие?

– Серые, как пепел. Ресницы длинные.

– А лицо?

– Узкое.

– А губы?

– У него красивый рот. И подбородок.

Я не сказала ей, что мне бесконечно хочется дотронуться до его губ, обвести пальцем их гордую линию, задержаться на них взглядом. Об ином я даже не мечтаю.

– Брови?

– Средние, не слишком широкие, но и не тонкие.

– А нос?

– Прямой.

– Большой? Не люблю носатых. Ой, прости! Может, ты любишь…

Я давно не задумывалась, каких я люблю. Последние года четыре я не любила никаких, правда, периодически с кем-то несерьёзно встречалась, отзываясь на настойчивые ухаживания. Несколько ничего не значащих свиданий – кино, театр, кафе – и запрет на входящие звонки чересчур упрямых абонентов. Неупрямые после пары отказов отваливались сами.

Алексей и Глеб пошатнули мою веру в мужчин, благодаря отцу она рухнула окончательно. Он всегда представлялся мне сильным и надёжным, флагманом семейного флота, а вышло, что в лучшем случае он – баржа на буксире.

– Нет, нос скорее средний. Прямой с тонкими крыльями.

– А волосы почему короткие – простолюдин?

– Вроде бы он принц. Может, их колдун отрезал?

– Вот чудовище! – возмутилась пророчица. – Ой. Опять не то ляпнула.

Мы легли спать. Я вспоминала, вспоминала… Серые глаза, тёмные волосы, нос как у Камиля Лакура. Я никогда не видела настоящего Вольфрама и не успела узнать у Доральда, сохранился ли где-то портрет моего принца. Или волшебник хотя бы слышал о его внешности. Может, злой колдун изменил её безвозвратно? И, вернув человеческий облик, он никогда не станет прежним. Каким же ты будешь? А вдруг маленьким гномом с толстыми пальцами и кривыми ногами? Или большеухим, смешным и с тонкой шеей? Благородным добрым уродцем. Что, если я не нужна тебе? Никакому. И все мои сарабанды и сонаты – игра воспалённого воображения? А ты живёшь где-то спокойненько. Никто не прислал мне телеграмму: «SOS! Спаси, погибаю!» Я даже не знаю, как тебя зовут! Но ради тебя я бросила привычный мир, друзей и родных, скитаюсь нищенкой, режу себя, заливаюсь собственной кровью, не сплю сутками, сижу в темницах, стираю кожу кандалами. И собираюсь пойти к местному Волан-де-Морту и одновременно – сумасшедшему борцу за правду. А он меня спросит: «Много ли врала, голубушка? Обманывала, запутывала. Мозги пудрила. Не пытайся юлить! Всё вижу! Как тройку по географии в журнале стирала, как на свидание с Танькиным Димкой бегала, как на экзамене списывала… От гаишника в переулок ныряла, накладную вместо заказчика подписывала. И за это…»

Силы мои кончились, я уснула.

* * *

– Симона, вставай! Курьер приехал. Эликсир твой нашли.

– А… Что?..

Я с трудом разлепила веки.

Пророчица улыбалась, протягивая стакан воды с долькой фрукта, напоминавшего лимон. Я так и не запомнила его название.

– Ещё тебе письмо.

«Ваша Светлость! Надеюсь, Вы благополучны. И на лоне природы восстановили силы после тяжёлых событий, выпавших на Вашу долю. Орлик обнаружил нужное снадобье. Опробовать его мы не можем, но с радостью вручим Вам по приезде в столицу. Радость эта, впрочем, будет несколько омрачена состоянием Его Величества. Государь, волшебным образом переменившись, осознал меру недобрых дел, невольно совершённых им за время правления, и пребывает в ужасном расстройстве. Меры, принимаемые Его Величеством к выходу из сего состояния, плодов не дают и несут урон здоровью. Потому нижайше прошу Вас приехать скорее, ибо Ваше влияние на Его Величество благотворно, как ничьё больше. С искренним почтением, преданный Вам, Ноальд Дэвор, Виконт».

– Собирайся, – сказала я пророчице. – Едем в Ордэс.

– А я там зачем?

– Король запил. Чувствую, ты нужна.

– Боже мой! – она всплеснула руками. – И он – туда же. Он вообще пьющий?

– Вообще нет. Но сейчас ему очень несладко.

* * *

– Когда он злобствовал, было проще, – шептал дворецкий по дороге к покоям короля.

Пророчица бежала следом за нами.

– Почему?

– Притерпелись, ваша светлость.

– Давайте без «светлостей». Просто Симона.

– Хорошо, Симона. Знали, как не попадаться под запал. Выкручивались.

– Помогало?

– Не всегда. Но привыкли бояться, уже и не замечали. Не зря говорят: привычка – второе счастье.

– Ещё говорят: страх – брат смерти. А теперь получается, без страха хуже?

– Теперь его жалко. Сердце обливается кровью, как на него посмотрю.

– А что случилось-то?

– Проникся он, сударыня, каким был монстром, сколько душ невинных загубил. Раскаялся. Казни отменил, пытки запретил. Все дела – на доследование. Мамаш с малолетними детьми из казематов выпустил, стариков, инвалидов – всех на волю. С одной стороны – слава богу, народ истерзан. Да и тюремщики вздохнули, а то сажать уже некуда. Но с другой… Совсем-то людей расслаблять нельзя – обнаглеют.

– Нельзя, – согласилась я.

– Пострадавшим на королевской службе – пенсию, выслугу лет и тому подобное. Вот и повалили толпой калечные, убогие. Сам по пьянке обезножил, под карету попал, а вопит: «Изувечен жестокостью монархической власти!» Безобразие.

– Как вы с ними справляетесь?

– Сообщили подданным: его величество в отпуске по состоянию здоровья. Заботу о королевстве взял на себя ваш покорный слуга, назначенный премьер-министром. Два-три дня аудиенций, прохиндейный люд понял: за наглость пенсию не платя – и подуспокоился. Тут-то мы разберёмся, а что делать с королём…

– Не переживайте, Ноальд, всё будет хорошо.

– Надеюсь, сударыня. Всё и было неплохо, пока он не нашёл дневник Герды. Это я, дурак старый, сунул его в ящик шкафа в малом кабинете, нет бы зарыть подальше… Нашёл. Рыдал сутки. Потом говорит: «Давайте посадим розу, которую мне подарила Герда». Отчего не посадить? Давайте. Но где ж её взять? Он же сам, как вернулся от Снежной королевы, разбил горшок, цветы растоптал. Кричал: «Чтобы духу их мерзкого здесь не было!» Бросились искать. Думали, найдём хотя бы семена, ведь розу когда-то вывел главный королевский садовник. Как сейчас помню, сорт назывался «Не забывай!».

– Романтично.

– У него жена страдала беспамятством. Садовник ставил ей на окно розу, а к горшку прикреплял список дел. У цветка такой сильный аромат, не захочешь, а голову повернёшь. Короче, семена нашли. Розу посадили. Да лучше не стало! Плачет, не спит, не ест. Ключи от винного погреба я забрал, но ему уже достаточно натащили, ящика три. Эх… Прошлый раз вы помните.

– Ноальд, мне не нравится эта тенденция. В роду склонных к пьянству не было?

– Как же, сударыня? Были. Дедушка его величества по отцу. И прапрадед с материнской стороны.

– Нехорошо.

– Куда уж хуже… Но вы же сумеете избавить короля от пагубной наследственности, тем более что она едва проявилась?

– Я?

– С помощью волшебства.

– Я же не волшебница, Ноальд.

– Отнюдь, сударыня. Отнюдь. Ваша магия, правда, необычна, но я заметил: все ваши желания исполняются, пусть и не так легко, как хотелось бы.

* * *

– Симона! – Виктор бросился ко мне. Он был почти трезв, но бледен и пасмурен сверх всякой меры. – Господи! Если бы ты знала, что я творил! Как это пережить?

– Не ты. Это творил не ты, а осколок зеркала. Ты не должен ни в чём винить себя.

Мы сели с ним на диван, я обняла его. Вот удивительно, никогда и ни к кому я не испытывала таких чувств! Я была готова оправдать все его ошибки, странности и даже преступления. Я любила его безоговорочно и абсолютно, как… брата. До чего странный мир! Стоит в нём кого-то назвать братом, и он им становится.

– Мой дорогой, ты похудел. Тебе нужно поесть.

– Не хочу.

– Я не спрашиваю, хочешь или нет. Нужно, родной.

– Симона, мне не до еды, – печально опустил глаза. Огромные зелёные глаза с длиннющими ресницами.

– Не капризничай. Ноальд, пожалуйста, пусть накрывают к обеду. Только ни капли вина.

– Слушаюсь, сударыня.

– Что ты хочешь вкусненького?

– Ничего. – Он положил голову на моё плечо.

– А твой любимый суп из перёпелки?

– Не хочу. Симона, зачем ты со мной как с маленьким?

– Ты и есть маленький. Мой маленький братик.

– Вообще-то я старше тебя.

– Конечно-конечно…

Пророчица смотрела на нас смущённо и улыбалась.

– Кто эта милая девушка? – спросил Виктор. – Почему бы тебе нас не представить?

– Пророчица, – сказала я.

– Лаура! – пискнула она.

Я впервые услышала её имя.

– Виктор Кай, – вставая, кивнул король.

Пророчица зарделась, как помидор, и присела чуть не до пола.

– Вы не согласитесь присоединиться к нам за обедом, Лаура? – спросил Виктор.

– Я… Мне… Такая честь… Я… – зашептала она срывающимся голосом.

– Ну и чудесно. Встретимся в столовой.

Весь обед она сидела уставившись в тарелку или кидала робкие восторженные взгляды на короля, когда он был занят разговором со мной или с новым премьер-министром.

* * *

– Ах, Симона, он при вас прямо оживает! – Ноальд сиял. – Вы – сокровище нашего королевства! Кстати, в прошлый раз, по случаю, я скопировал ваш дорожный мешок. Вы не будете против, если мы используем его? Он необычайно удобный! В армии пригодится, да и путешественники будут рады.

Я подумала, как, вернувшись в Ордэс, увижу улицы, наводнённые знакомым логотипом. И никаких тебе роялти!

– Разумеется!

– Благодарю, – поклонился премьер-министр, вручая мне стеклянный флакон на цепочке с мутноватой жидкостью, заткнутый притёртым синим кристаллом. – Ваш эликсир.

– Спасибо, Ноальд.

– Возвращайтесь к нам с Вольфрамом. Поверьте, вы обрели здесь не только брата, но и добрых друзей.

Виктор проводил нас до парадных дверей.

– Когда тебя ждать назад?

– Не знаю. Как получится…

– Почему я не могу поехать с тобой? Или хотя бы дать тебе надёжных людей.

– Нельзя, я должна сама. Иначе проклятие не снимется. А ты уже мне столько всего надавал в дорогу! Неудобно даже.

– О чём ты говоришь? Господи! Как перенести твой отъезд? Как дождаться тебя? Это опасно, я уже места себе не нахожу!

– Виктор, не переживай, пожалуйста. И сделай для меня одну вещь.

– Всё что угодно.

– Пообещай обходиться без спиртного.

– Ну, Симона, прошу тебя…

Смутился и покраснел.

Здесь исполняются мои желания? Эй, волшебный мир! Я хочу, чтобы мой брат больше не пил. Простое и, можно сказать, общемировое желание.

– Братец, вам тут пророчица не нужна? Грех такому таланту пропадать в деревне.

– Ну… Я предложил Лауре остаться, а она отказалась наотрез.

– Вот дурёха! Ладно, поговорю с ней.

– Удачи! Возвращайся быстрее.

– Постараюсь.

Мы с пророчицей сели в карету Виктора Кая.

– Зачем тебе в деревню? – недоумевала я.

Она попросила отвезти её к тётке.

– А куда же? – Лаура уставилась в окно, совершенно несчастная.

– Оставайся здесь. Будешь придворной гадалкой. И за Виктором присмотришь.

Она смахнула слезинку.

– Не могу.

– Да почему?

– Он мне… нравится очень. Прямо дышать забываю. Но я же понимаю, он – король, а я – кто? Обычная девчонка. Зачем я ему?

– Ты – балда. При чём тут «король» – «не король»? Больше всех он любил Герду, её папа учил его математике. И не было у них ни денег, ни титулов. А ты ему симпатична, я чувствую.

– Нет, – замотала она головой. – У нас так не принято. И «симпатична» – это вообще ни о чём. Сегодня симпатична, а завтра приедет какой-нибудь маркиз с дочкой. Вся в шелках, в кружевах. Видела я их в городе. Ручки – как у шестилетнего ребенка, сроду ничего не делали. – Она вздохнула. – Мне никогда такой не стать. А сердце будет разбито.

Мы ехали молча. В голове снова была «Сарабанда». Почему так муторно? В груди давит. Неужели я опоздала?.. Вольфрам…

Только подумала попросить кучера прибавить шагу, Лаура отвернулась от окна.

– Симона, пусть остановят…

– Что случилось?

– Как-то не по себе.

– Не заболела? Может, во дворце продуло? У них вечно сквозняки.

– Нет, не в том дело. Неспокойно что-то…

Я постучала в стенку. Карета остановилась, кучер слез с козел.

– Чего изволите, ваша светлость?

– Подождите немного, пожалуйста.

Лаура побледнела. Она хватала карты, руки её не слушались, гадальная книга падала из холодных дрожащих пальцев, кости с рунами рассыпались по полу кареты. Брызнули слёзы, рот скривился болью.

– Да что такое, Рыжик? – Если нам обеим плохо… – Виктор?!

– С ним беда… – всхлипнула она. – Я чую. Давай назад.

Кучер гнал как сумасшедший. Карету с королевским гербом и моей физиономией в окне пропустили через ворота без препятствий. Навстречу нам выбежал Ноальд.

– Симона, его величеству совсем дурно. Лекарь сказал, отравили.

– Что?!

Я снова неслась по коридорам дворца. Если так дальше пойдёт, смогу сдать норматив по лёгкой атлетике. На среднюю дистанцию в кринолине. С препятствиями.

Короля уложили в постель. Опять рубашка в крови! Кровь на подбородке. Серое лицо. Сил моих нет!

– Авторский яд, сударыня. Годринуса Робкого. – Лекарь поднёс мне окровавленный платок. – Ощущаете слабый запах глицинии?

Да меня сейчас вырвет! Откуда мне знать запах глицинии?!

– И что это значит?

– Магия, сударыня, магия. Смертельное заклинание. Отравили воду или вино.

– Противоядие есть?

Он сокрушённо покачал головой.

– Увы…

– Все вон отсюда! Ноальд и Лаура не уходите, остальные вон! Стражу на двери. Выходы перекрыть. Ищите преступника.

Я уже командую в королевском дворце.

– Ноальд, дайте кинжал.

О! Как же больно! Адский ад! И… Я, конечно, уже всё пожелала, но закрепить не помешает.

– Ты больше никогда не будешь пить вино, то есть спиртное. Кроме лекарств… В нетоксичных дозах.

Виктор ужасно закашлялся. Его лицо покрылось багровыми пятнами, белки налились кровью. Он не мог дышать, кашлял и кашлял. Почему руки ледяные? Боже… Наконец-то! Задышал. Но тут же побледнел и закрыл глаза.

– Позовите лекаря!

Лекарь осторожно тронул его запястье.

– Пульс слабый, но ритм нормальный.

– Почему глаза закрыты?

Тот придвинулся, послушал дыхание.

– Он спит, сударыня.

– Слава богу…

* * *

Мы с Лаурой сидели возле короля, лекарь дежурил в коридоре на диванчике. Ноальд пошёл управлять страной.

– Посмотри, кто его отравил, – попросила я пророчицу.

– Попробую.

Выпало что-то странное: решётка (опять! многовато решёток), мешок золота, лисица, небо и костыль. И сухая ветка.

– Ну прямо ума не приложу… – расстроилась она. – Чушь какая-то.

Вернулся Ноальд.

– Как его величество, Симона?

– Спит. Что вы об этом думаете? – Я показала ему результат гадания.

– О! Ну надо же… Я подозревал, но… – Он потёр лоб.

Мы напряжённо уставились на дворецкого. То есть на премьер-министра.

– Маркиз Бреу, сударыни. Он курирует тюрьмы. Есть основание полагать, что он наживался на снабжении заключённых и имел барыш с имущества так называемых предателей. Прозрение короля выгодно не всем. Лисица на голубом фоне – герб Бреу.

– А костыль?

– Он в прошлом году упал с лошади. До сих пор хромает.

– Ничего себе! – воскликнула пророчица. – А ветка к чему?

– Связка сухих ветвей – герб графского дома Мербер. Кристиан Мербер – его маг.

К вечеру поймали обоих. Маркиз ползал перед Ноальдом, пытаясь ухватить его ногу, умоляя о пощаде, предлагал деньги, родовые земли, любую из своих семи невинных дочерей и даже всех скопом за возможность покинуть Ордэс. Маг сохранял на бледном породистом лице выражение крайнего презрения, в том числе и к маркизу, и не проронил ни слова. Его арест стоил жизни трём стражникам и пяти гражданским, включая шестилетнего мальчика: колдун обрушил стену дома, заваливая проход. Я начала понимать тягу военных к формулировке «без суда и следствия». Но дело казнокрадов и убийц должен решать королевский суд.

Однако ждать дольше я не могла: где-то далеко страдало моё чудовище. Я подошла попрощаться со спящим Виктором, поправила его разметавшиеся волосы и поцеловала в лоб.

– Симона, какой же он красивый! Я бы смотрела и смотрела! – Пророчица села на низенькую скамеечку и положила локти на кровать. – Прямо удавить готова заразу, которой он достанется!

Влетел Ноальд, схватил с подоконника цветочный горшок без цветов и выбежал из спальни. Мы с Лаурой переглянулись. И прислушались. В малой гостиной короля переговаривались двое, слов было не разобрать.

Пророчица на цыпочках юркнула к двери и приникла ухом к замочной скважине.

– Мне не слышно! – шепнула я.

Она тихонько приоткрыла дверь.

– Пожалуйста! Они непременно должны вырасти! – с жаром убеждал кого-то Ноальд.

– Ну, не знаю…

– Уважаемый, вы же помните Герду?

– Нет, сударь, не помню. – Ответ был слишком поспешным.

– Вы тогда служили помощником главного королевского садовника. Уже можно помнить, не бойтесь.

– Уверены?

– Абсолютно.

– Ну, вроде бы…

– Эти розы, – продолжал Ноальд, – Герда подарила королю, тогда ещё принцу, перед похищением его Снежной королевой. Очень важно, чтобы они не погибли. Его величество сам посадил их. Я предлагал позвать профессионала, но король настоял: «В память о Герде. Я должен». Вы понимаете? Как за ними ухаживать, мы, разумеется, не знаем. О, зачем же рыться в земле? Вы погубите семена, их больше нет!

– Сударь, с чего вы взяли, что здесь розы? Это капуста.

Пророчица повернулась, зажав рот ладонью. Её карие глаза, казалось, от счастья сейчас спрыгнут с покрасневшего лица.

* * *

Я подошла к окну. Внизу из кареты выгружали вещички пророчицы.

– Лаура, куда мне ехать-то?

Она разложила карты.

– На юго-запад.

– А поточнее?

Карты и кости молчали.

На проспект Вернадского[21]?..

– Когда такое предсказание, нужно просто слушаться. И что-то произойдет, – кивнула Лаура. И добавила: – Что-то хорошее. Или необходимое.

Глава 5

Мы – я и кучер – ехали до темноты. На окраине незнакомого городка он остановил экипаж.

– Ваша светлость, давайте найдём ночлег. Лошади пусть и заговорённые, а притомились. И самим бы передохнуть не грех.

Гостиница была чистой, работники – приличными, а герб Виктора Кая обеспечивал вежливость на грани подобострастия.

– Пока мы в Ордэсе, госпожа, бояться нечего.

– И дальше – нечего. У нас сильные охранные амулеты.

Меня устроили с комфортом – даже удалось принять ванну. Ужин был вкусным, простыни свежими. За окном чирикала какая-то вечерняя птаха. Под неё я и уснула. Снов не видела. Так уморилась, что ночь сплавилась в мгновение: моя щека касается крахмальной наволочки – и я открываю глаза, щурясь от солнечного зайчика, стрельнувшего между ставнями.

Нигде не было часов, но, похоже, недавно рассвело. Я спустилась вниз, никого не встретив, и распахнула дверь.

О! Вчера я и не заметила, что рядом с гостиницей такой красивый парк. В нём пахло сиренью, хотя мне не попалось ни единого куста. Разве она цветёт в это время года? Я медленно шла по прямой, как стрела, аллее. Деревья с синеватыми листьями осыпáли меня оранжевыми лепестками. Они цеплялись за волосы, скользили по лицу, нежно задевали ладони. Здесь весна?

Аллея вывела на берег озера. В десяти шагах сидел одинокий рыбак.

– Простите, – начала я, – не подскажете…

Он обернулся.

Это был Вольфрам, с которым я танцевала у Адама и Бэллы. Я подбежала к нему, обняла, прижалась к широкой спине.

– Боже мой! Неужели я вас нашла! Поверить не могу!

– Ну, перестань… Рыбу распугаешь.

– Как я рада, что вы не пострадали! Я боялась…

– Чего ты боялась?

– Ну, колдун же…

– Забудь про него.

– Значит, вы смогли его победить?

– Конечно.

Он встал. Улыбается. Есть что-нибудь в мире лучше его улыбки?

Мы надолго замерли, прильнув друг к другу. Я хотела рассказать, как тяжело шла к нему, как мне было больно и страшно, о своих приключениях и новых друзьях, с которыми я обязательно его познакомлю. Но слова застряли в горле. Ещё успею.

Мы взяли садок с рыбой и побрели через парк, держась за руки. Удивительно, но с моей фантазией я ни разу не пыталась представить себе нашу встречу. Боялась спугнуть её?

– Я уже видела этот дворец.

– Мы были в нём на балу чудовищ.

– Ой, действительно! А я навещала Адама. И не узнала его дворец. Странно… Вы живёте здесь?

– Да. Хозяева уехали, он в нашем распоряжении.

К вечеру небо потемнело, поднялся ветер. Я стояла на балконе, положив руки на старый мрамор перил – нагретый за день и шершавый. По озеру бежала дрожь, волновались камыши. Далеко на западе гремела гроза, расчёркивая тучи золотыми зигзагами молний. А в голове крутился ноктюрн Листа. «Грёзы любви». Ну какие же это грёзы? Вот моя любовь. Я слышу его шаги, а теперь он попросил закрыть окно в столовой и пожарить рыбу. Подать бокалы для белого вина. Непостижимое дело – человеческая голова.

– Сударыня, через четверть часа ужин, – толстый камердинер кланяется.

Я оглядела платье. Да уж… Но другое лежало в сундуке на постоялом дворе. Надо будет забрать багаж. И отправить назад карету. Я совершенно об этом забыла! Платье-платье… Не могу же я залезть в чужой шкаф. Или могу?..

Странно, я помню Бэллу, хозяйку, она крошечная, а весь гардероб будто на меня сшит. Синее или лиловое? Две полки туфель моего размера. Магический мир. Вот бы дома так!

– Ты прекрасна! – Вольфрам целует мне руку.

Слуга наливает вино. Я не разбираюсь в вине. Вкусное. Свечи, цветы. Ужин закончен, мы сидим рядом на диване, я чувствую себя той самой девушкой из песни, без мыслей и снов, в красном шёлковом платье, расшитом осами[22]. Живёшь-живёшь, страдаешь – бац! – и счастье. Осталось только ножки поджать.

Вдруг я поняла, что не знала абсолютного счастья до сегодняшнего дня. Даже после бала чудовищ. Некоторые считают время голограммой, по их идее к каждому его мгновению уже привязано будущее. Наконец-то ужасное будущее, отравившее наш первый поцелуй, превратилось в прошлое. Поцелуй…

– Тут есть музыканты? – спросила я Вольфрама.

– Сейчас узнаем.

Пришёл долговязый скрипач.

Опять «Грёзы любви»?!

– Будьте любезны, сыграйте, пожалуйста, что-нибудь повеселее. Желательно, на три четверти.

Кланяется.

– Вольфрам, вы умеете танцевать вальс?

– Конечно.

У них тоже есть вальс?

Скрипач заиграл «Синюю птицу» Шопена. Да уж… Определённо повеселее. Может, у скрипача, в отличие от нас, несчастная любовь?

Я не заметила, как музыкант исчез. А мы замерли посреди комнаты. Нужно попросить слуг не ставить букеты сирени. Их не видно, но запах… Куда делся стол? Неважно. Зато теперь у меня будет рейтинг поцелуев.

* * *

Было раннее утро. Рядом спал Вольфрам. Как тихо он спит! Он вообще дышит? Дышит. Повернулся на спину. Брови сдвинуты. Наверное, ему снится что-то неприятное: бой с колдуном, например, или его мытарства в шкуре волка. Бедный! Я подула ему на лоб. Мама всегда так делала в детстве. Она говорила, чтобы отогнать страшный сон, надо легонько подуть.

На банкетке лежит синее платье. Разве вчера я была не в лиловом?.. О… Как душно! Скорее на воздух. Совсем нет ветра. Каменный пол балкона почти не остыл за ночь. Парк расплывается перед глазами зелёным пятном. Стоит сегодня искупаться в озере. Почему мне так плохо? Колени подгибаются… Хочу закричать. Голоса нет.

– Вольфрам!

Я вижу людей. Они тревожно и напряженно вглядываются… в меня?! Вряд ли. Их лица теряют чёткость, и я ничего не слышу. Они шевелят губами. Пророчица? Нет, показалось.

– Что со мной, Вольфрам?

– Ты устала, дорогая. Отдохни. Твое путешествие истощило тебя.

Путешествие?..

Он сразу перешёл на «ты», а у меня не получается. Обнимает. Почему я плачу?

– Доктор сказал, всё наладится. Прогулки, танцы, подогретое сладкое вино с пряностями – и ты будешь в полном порядке.

Танцы?..

Мама страдала гипотонией, папа держал на этот случай бутылку грузинского вина, добавлял гвоздику, кардамон, перец и мёд. И поил её из стеклянной чашечки.

* * *

– Сегодня у нас приём. Скромный. Человек тридцать соседей.

– Извините, но я ещё не совсем поправилась.

– Доктор велел больше общаться, двигаться. Нужны эмоции.

Когда он такое говорил? Я и доктора-то не помню…

– Ты уже три дня не встаёшь. Хорошо бы встать. Но если нет настроения, я всё отменю. Милая, твое твоё здоровье дороже всего!

Три дня?!

– Ладно, неудобно перед соседями. Я встану.

Как душно… Почему везде пахнет сиренью? Благовония или от свечей? Кто эти люди? Некоторые вроде бы мне знакомы. Тяжёлое платье… Пить… Дайте пить!..

* * *

– У неё опять мало эмоций! За что я вам плачу?

– Подождите, мы разбираемся. Аш’Шахаа, ты кормил её?

– Да, мой господин.

– Сколько раз?

– Десять. У меня всё записано.

– Недостаточно.

– Но она у нас всего девятую луну. Люди так часто едят?

– Что ты давал ей?

– Воду, мой господин. Она ела воду.

– Идиот!..

– Послушайте, ваша женщина ничего не чувствует. Она сломалась?

– Вы подсунули нам сломанную женщину?!

– Вы обещали не только поцелуи!

* * *

Я сижу в парке на траве. Тёплый вечер. Вольфрам лежит рядом. Мне немного лучше.

Почему я в жёлтом платье?..

– Тебе очень идёт этот цвет.

Ненавижу жёлтый!

Чудесный закат: небо из тёмного золота через сумрачные полосы туч уходит в нежную лазурь. А я слышу adagio из двадцать седьмой сонаты Альбинони. Человек с изысканным вкусом может заказать его себе на похороны. А покойник попроще удовлетворится adagio соль минор.

– Давай искупаемся. – Он скидывает рубашку, обнимает меня и пытается притянуть к себе.

Странные ощущения. Стыд, неловкость. Я отстраняюсь.

– Ну, чего ты боишься, глупая? Мы же здесь одни.

Увлекает на траву.

* * *

– Симона! Отзовись, зараза!

Чей это голос? Ведьмы? Нет, нет…

– Сестра! Где ты?

А это кто? Виктор?! Уже и галлюцинации…

* * *

Мы в спальне.

– Моя дорогая…

Боже мой! Ничего не понимаю. Мне опять дурно. Чёртова сирень! Она везде. Я упала в обморок, очнулась здесь, а он тянется ко мне, пытается стащить платье. Ну не сейчас же!

* * *

– Сделайте что-нибудь! Иначе я расторгаю договор.

– Безобразие! Кругом сплошные шарлатаны!

– Она вообще настоящая? Мы будем жаловаться!

– Вас лишат лицензии!

– Не торопитесь. Поверьте, вы останетесь довольны. Мы обещаем достойный финал.

– Вы уже до Граббха всего наобещали!

* * *

Я сбежала в парк. Я снова плачу. И прячусь. Лишь бы он не нашёл. Не могу думать об этом. Он не такой! Разве можно настолько измениться? Я его боюсь. Он – не мой волк.

– Симона! – Он ищет меня. Кричит.

Господи! Я больше ничего не хочу!.. Обрыв? Откуда здесь обрыв? Пусть он не приближается ко мне.

– Стойте, Вольфрам. Иначе я прыгну.

Больно называть его имя.

– Любимая…

Шаг. Ещё один.

Жар на моих запястьях. Чьи-то сильные горячие руки. И жёлто-зелёные глаза с вертикальным зрачком. Как у змеи. Я в аду?

– Очнись! – низкий глубокий голос. Худое лицо, длинные золотые волосы. Он что-то срывает с моей шеи. Картинка смазывается.

Я в маленькой комнате с нежным светом, кругом – подушки. Сижу, привалившись спиной к мягкой стене. Вдруг пол и стены переворачиваются стремительным рывком, и человек с золотыми волосами несёт меня на руках. За нами бегут существа с огромными круглыми глазами, исполненными жажды, и тянут ко мне тонкие ручки с извилистыми пальчиками. Они хотят меня съесть?! Существа ему едва по грудь, у них почти нет носов и совсем нет ртов. Как же они разговаривают? А как едят?

– Вы не имеете пр-р-р-рава!

Их голоса звенят вибрирующим металлом.

– Вер-р-р-рните её немедленно!

– Мы заплатили!

От них пахнет сиренью.

Он с усмешкой дует в сторону безротых – на них летит волна пламени. Вопли, стоны. Сирень сменяется горелым мясом. Уже легче.

Дверь падает от удара его ноги. Мы выходим на воздух. О! Настоящий ветер! Живой! Какое наслаждение! Холодит плечи, подбрасывает юбку, кидает мне в лицо золотые волосы моего спасителя. Мы вырываемся из здания. Погоня. Их слишком много, нам не уйти.

Мы на какой-то крыше.

– Тебе не стоит смотреть, – говорит он с ласковой улыбкой (в змеином взгляде пляшет огонь!) и проводит раскалёнными пальцами по моим векам. И прежде чем уснуть, я ощущаю полёт.

* * *

Я проснулась от запаха еды. Такое чувство, будто ничего не ела лет сто. Я лежала на широкой кровати, в сорочке из мягкой, ласкающей кожу ткани, под лёгким покрывалом. Тут же – блюдо с разноцветными ароматными плодами. Похоже на фрукты. Рядом, в кресле, скрестив длинные ноги, растянулся золотоволосый.

– Попробуй, тебе понравится.

Его лицо и руки покрыты тонкими веснушками.

– Вы спасли мою жизнь. Спасибо.

Промолчал.

Золочёные канделябры, моя резная кровать, его кресло и затянутая шёлком кушетка стояли в пещере. Одной стены не было, белую занавеску сдувало с камней в голый пролом. Интересно, там высоко?

Я взяла половинку чего-то красного и круглого. Из-под пальцев потёк густой сок. Боже, это моя рука?!

– Не пугайся. Сирты не кормили тебя две недели. Но ты не больна, лишь исхудала. Я быстро приведу тебя в порядок.

– Почему вы рисковали ради меня?

– Я не рисковал. – Он смотрел не моргая. Его взгляд гипнотизировал, слова терялись, не доходя до языка, мысли плавились под змеиным зрачком. – Ешь, прошу. Пока только фрукты, мясо тебе ещё нельзя.

О, как вкусно! Я хватала всё подряд, сок стекал с локтей и по подбородку.

– Не торопись. И… будет! – со смехом он отодвинул блюдо. Щёлкнул пальцами. Прибежала девушка. Не поднимая головы, унесла жалкие остатки, я хорошо постаралась.

Он наклонился ко мне и шепнул:

– Отдыхай.

У двери обернулся.

– Моё имя – Вэллард.

От еды меня разморило. Натянула покрывало. Опять спать? Последнее время я постоянно сплю, а потом просыпаюсь в пещере, и выясняется, что голодала две недели.

Вечером я купалась в тёплой воде с пенным маслом. Молчаливые служанки долго мыли мои волосы, расчёсывали их, вплетали цветы, похожие на мелкие камелии, и чем-то натирали тело. От сладких запахов кружилась голова. Надели тонкое белое платье (Я спросила: «Не слишком прозрачное?» Не ответили.), золотые цепи, браслеты на запястья, на щиколотки и даже на плечи. Меня сватают за саудовского принца?

Когда я вернулась в пещеру, уже стемнело. Кругом горели светильники. Я увидела и другие пещеры, полные огней на фоне чёрных гор и сапфирового неба.

Вэллард сидел за круглым столом у самого края. Он встал навстречу мне, поймал мою руку, усадил на второй стул. И не спускал с меня глаз. Это внушало беспокойство.

– Тебе уже можно попробовать сыр. Его сделали сегодня утром из свежего молока. Нужно взять хлеб, положить на него ломтик грата, посыпать молотым рессе, и сверху сыр.

Он поднёс к моим губам местный бутерброд.

– И запить молодым вином. Ну как?

– Волшебно! Я, правда, не знаю, что такое грат и рессе, но очень вкусно.

– Я и сам не знаю, я – не учёный. Я только вижу их. И ем. – Он закинул в рот жёлтую, треснувшую от спелости ягоду.

Врёт. Всё он знает.

– Кто ты? – спросила я.

– Не догадываешься? – Змеиные глаза в полумраке пылают золотым огнём.

– Кажется, догадываюсь. Но вдруг тебя оскорбит моя догадка? Или насмешит.

– Говори, не бойся. Я не укушу тебя.

Конечно не укусишь. Может, ты заглатываешь таких, как я, целиком.

– Ладно, сам скажу. Я король драконов.

Так и думала!

– Ты из другого мира, – он пригубил бокал, – я сразу понял. Ты пахнешь иначе, у тебя другая кровь. В твоём мире есть драконы? Поэтому ты не удивлена?

– И да, и нет. Драконы в моём мире живут лишь в сказках. Но в твоём мире живут все сказки моего мира. Я чувствую себя маленькой девочкой, заблудившейся в библиотеке.

– Ты говоришь как сказительница. Хочется слушать тебя.

– О, нет! Я совсем не…

– Не спорь со мной, – он не повысил голос, почти не изменил интонацию, но спорить расхотелось. – Поешь ещё и выпей. Ты такая худая, тебя замуж никто не возьмёт.

– Я и не собираюсь.

– Да? М-м…

– Пожалуйста, расскажи о сиртах.

Лучше о безротых душегубах, чем о замужестве.

– Они похищают людей и существ, чтобы поглощать их эмоции, а заодно и силы. Помнишь, я снял с тебя их амулет? Это магия подчинения. Им не нужна обычная пища, сирты питаются чужими переживаниями. Их главное удовольствие – смаковать чью-то страсть, ревность, предательство. Есть любители ненависти и смерти. Встречаются поклонники дружбы и детской радости. Но самый ценный деликатес – истинная любовь, а ты благоухаешь ею на несколько миров.

– Почему вы называете любовь истинной? Разве она бывает другой?

Он подарил мне такой взгляд!.. Мурашки по спине пробежали.

Нужно быть осторожнее с вопросами.

– Что значит «на несколько миров»?

– Сирты обитают в более магическом и менее материальном мире, чем наш. Они утащили тебя туда в качестве лакомства для гурманов. К сожалению, они не умеют обращаться с людьми, их мир слишком далёк от вас, он заказан людям. И они непомерно жадны до чужих переживаний. Ты бы никогда оттуда не вернулась.

– Скажи, там, на обрыве…

– Продавцы эмоций решили оправдать твоим самоубийством обманутые надежды покупателей. Ведь те не получили обещанного. Ты почувствовала обман, отказалась любить фантом вместо живого человека. И к тому же твоё сознание не могло воспроизвести то, чего не было. Они надеялись на страсть, а был только поцелуй. Как твой человек зажёг тебя истинной любовью? Скажи, ради одного поцелуя ты бросила свой мир? Семью, друзей, привычную жизнь?

– Нет. Он не раз спасал меня, понимал, как никто. Я могла слушать его часами и говорить с ним обо всём. Мне больше никого не нужно. Он – один для меня.

– Почему ты думаешь, что нет никого лучше?

– Уверена, что есть. Но пусть их возьмут другие. Мне хватит его.

Он ушёл за полночь. Обжёг мои пальцы огненными губами и ушёл.

Я боялась ложиться спать. Я не знала, чего ждать: сиртов, драконов? А ещё? Воображение капитулировало.

* * *

Назавтра Вэллард пришёл к вечеру. Весь день я валялась в постели, ела и читала. Как в камере Виктора. Но выбор книг здесь был побогаче. Таким манером я достигну полной гиподинамии. Или нирваны.

Меня опять расчёсывали, купали, делали мне массаж. Удовольствие от спа-процедур портила мысль, вечно преследующая людей, отравленных честным трудом: «За всё придётся платить».

– Ты хорошеешь с каждым днем, – сказал он, усаживаясь в кресло.

У него был необыкновенный взгляд. И даже не потому, что змеиный и светящийся во тьме. Если принять за истину, что человек, неотрывно глядя на вас, отдаёт вам сто процентов своего внимания, то от дракона исходили все двести. Клянусь, в эти минуты для него никого и ничего не существовало, кроме меня. Он и я. В целой вселенной.

А ты можешь так, чудовище?

– Пора тебе погулять. – Он протянул руку, крепкую и горячую, как нагретый солнцем камень.

Я доверчиво вложила пальцы в его ладонь, и мы упали со скалы.

Мы падали недолго, и мне почти не было страшно, потому что и для меня ничего не существовало, кроме его гипнотического взгляда. А потом я оказалась на широкой бронзовой спине меж двумя костяными шипами. Громадные крылья гнали сгущающийся в сумерках воздух, горы с безмолвным восхищением наблюдали за нами.

Он спустился ниже, замелькали селения с тонкими дымами очагов, расчерченные на лоскуты поля, блестящие нитки рек и осколки озёр. Люди задирали головы, а потом кланялись, но не шарахались и не разбегались в страхе. Дети бежали за нами гурьбой, радостно крича.

Дракон плавно развернулся, мы полетели назад.

Он сел на широкое каменное плато, подсвеченное закатом и светом факелов. Рыжеволосый юноша с улыбкой подал мне руку. В следующее мгновение Вэллард стоял рядом с нами.

– Мой сын Дарг.

Юноша поклонился. У него были озорные изумрудные глаза.

От величественного входа в замок, выстроенный на скале, шли другие юноши и мужчины. Все они были высокими, стройными, как на подбор.

– Элорд, Галрис, Сигрид, Рунд… Дом Вэлларда.

Драконьи глаза всевозможных оттенков смотрели с дружелюбным интересом, а у совсем юных – с весёлым любопытством. Я влюбилась в них во всех, я жаждала обнять их, ласкать их дивные длинные волосы, гладить их прекрасные лица, прижать к себе, будто они были моими сыновьями и братьями. Эта любовь была опьяняющей, она заставляла забыть все горести, все печали. Они просто исчезли. Я желала посвятить себя их жизни, их радости, их благополучию, и знала: они готовы совершить то же для меня. Я мечтала всегда видеть перед собой их загадочные, раскрывающиеся навстречу мне, как цветы, улыбки. И только одно лицо словно окатывало холодной волной: бронзовые глаза на смуглой коже в обрамлении тёмно-рыжих волос. В них не было радости и была боль. Но я обращалась к другим, и всё продолжалось. В ушах стоял звон, голова кружилась.

Вэллард повёл меня по галерее замка, висящей над пропастью. Изредка мы встречали почтительно расступавшихся слуг, в моих ушах гремело «Лето» Вивальди. «Август». Почему при нежной «Зиме» «Лето» у него такое тревожное – с нотами от печальных до трагичных? Может, его тоже кто-нибудь поцеловал, как Шуберта? Но летом. Например, одна из сестёр Жиро, его верных подруг, честь которых он яростно отстаивал, отметая обвинения в недостойных отношениях с ними. А может, всё же был один поцелуй, единственный раз, и воспоминание о нём отдавалось неунимающейся болью? Или его не целовал никто и никогда – ни одно прекрасное щедрое лето не подарило ему поцелуя, ведь Вивальди был католическим священником. И невинные радости зимы стали ему утешением.

Лишь после расставания с молодыми драконами, в тишине моей пещеры, под остывающим ветром гор, я освободилась от экстаза общения с ними. «Август» отступил. И зазвучал «Апрель» – музыка томительного и безнадёжного ожидания. Весна, вероятно, тоже чем-то провинилась перед Вивальди.

* * *

Ночь вступила в свои права. Мы сидели у края пропасти, и звёзды спорили со светом глаз Вэлларда.

– Я заметил, ты совсем не боишься летать, – сказал он.

– Я уже почти ничего не боюсь.

– Только потерять его.

Не пойму, он добрый персонаж моей сказки или злой.

– Кстати, я не спросил твоего имени, а ты не назвала его. Ты точно из другого мира? – хрипло засмеялся дракон.

Я не знала, какое имя назвать. То, которое когда-то выбрало меня, или то, которое выбрала я?

– Любое, – ответил он моим мыслям.

– Симона.

– Почему же ты не надела украшения, что я подарил тебе, Симона? Не нравятся?

Это был подарок? На меня без всяких объяснений навесили пару кило золота и камней.

– Извините, я не очень люблю украшения, я не привыкла к ним.

– Привыкай. Жена дракона должна быть красивой. Мы любим лишь настоящее. Мы рождаемся с чувством гармонии и всегда отличим истинное от подделки. И не берём в свою жизнь подделок.

Это чудесно звучало, особенно произнесённое его волнующим глубоким голосом, но после «жены дракона» я слушала невнимательно.

– Девушки, которые прислуживают тебе? Ты видела их лица?

– Да, хотя они опускают их. Они красавицы.

– Все они мечтали стать жёнами драконов, но не прошли испытания.

– И вы оставили их служить вам?

– Нет, мы никогда и никого не принуждаем служить нам. Сделать это – ничего не стоит, одно желание подчинит всех живых существ нашей воле. Такова магия драконов. Но девушки остались сами. Отдавшая сердце дракону не полюбит больше никого. Некоторые из них, кто позарился на блеск нашей жизни, начитался сказок, или авантюристки, ищущие приключений, вернулись домой. Но те, чьи души раскрылись навстречу нашим сыновьям, не хотят возвращаться. Они готовы холить наших жён и ухаживать за нашими детьми, лишь бы рядом с нами. Они становятся преданными няньками и получают свою долю любви от наших детей. И со временем входят в наши семьи. И мы тоже любим их за доброту и искренность, как сестёр.

– Почему мы говорим о них?

– Чтобы ты поняла, какое счастье ждёт тебя – редкое, почти недоступное людям.

– В чём же оно?

– В наших сердцах. Мы любим одну женщину и отдаём ей всё, что имеем: небо, землю, золото. Своим дыханием мы продлеваем ей жизнь на сотни лет вместо обычных десятков. Она не узнает самого страшного человеческого проклятия: не увидит смерти своих детей, сыновья и дочери дракона переживут её, ведь у нас нет болезней. Но, когда срок уйти настаёт – человеческое тело слабо и не сравнится с нашим, живущим тысячи лет, – мы похищаем её старость: наши жёны угасают тихо и безболезненно, не дряхлея, окружённые теплом и заботой. И умирают с улыбкой на молодых устах. И лишь после этого, отскорбев и отплакав, мы берём новую жену. Если только не выбираем одиночество или не уходим вслед за той, чью смерть мы не в силах перенести. Нас сложно убить, но порой мы расстаёмся с жизнью сами, утратив любовь.

Сотни лет рядом с прекрасным мудрым драконом, без болезней, без старости, под чуткими руками верных служанок, в окружении его потрясающих детей, среди богатства и роскоши. Об этом стоило подумать.

– Почему ты уверен, что я пройду испытание?

– Ты уже прошла его: не смотрела на золото и на убранство моего замка. Не соблазнялась совершенствами моих сыновей – глядя в их глаза. И грезила о том, как будешь любить их материнской любовью. А ещё… В тебе постоянно звучит музыка. С тобой будет очень приятно жить, Симона.

– Прости, но моё сердце несвободно. Я бы, не сомневаясь ни на миг, согласилась стать женой любого дракона твоего Дома, но я не могу.

– Сможешь. Ты забудешь его. Это неизбежно. Ты даже не заметила кольцо.

– Кольцо?..

– Разве ты не удивилась тому, что среди многих украшений, надетых на тебя служанками, не оказалось ни одного кольца?

Действительно, это было странно. Браслеты и ожерелья, цепи с подвесками, но колец не было. Я решила, что здесь их не носят.

– Мы признаём лишь обручальные кольца.

Он взял мою правую руку. На среднем пальце блестела тонкая золотая полоска.

– Но я не помню, чтобы надевала его!

– Я сам надел его тебе, когда ты отвлеклась. Если бы ты не годилась в жены дракону, кольцо обожгло бы тебя. Ни одна из служанок не смогла до него дотронуться. Магия наших колец – древнейшая в мире. Уже нет существ, помнящих времена их сотворения. Они – не только символы любви и верности, они – защита, обереги от всех напастей. Отныне тебе мало что угрожает, и я почувствую угрозу. И всегда приду на помощь.

Не сказал, кого он прочит мне в мужья. Впрочем, догадаться было несложно.

Ушёл. А безнадёжный «Апрель» не уходит.

* * *

Интересно, наш побег от сиртов был окончательным или мне повесили амулетик посильнее, и я, голодная, тощая, на последнем издыхании, продолжаю, сидя в маленькой комнатке, смотреть исправленные сны о счастье? А зрители кивают безротыми головами, сверкают порочными глазками-блюдцами и в восторге хлопают ладошками с извилистыми пальчиками.

А если нет… Как ты будешь расплачиваться со мной, моё чудовище?

* * *

Утром я любовалась горами с галереи, по которой шла вчера вместе с Вэллардом. Небо было прозрачным до звона, и ветер нёс запах неведомых трав. Хотелось навсегда запомнить его и потом смаковать вспоминания, как дорогой напиток. Откуда-то слышалось журчание воды и пение птицы. Вдруг их перекрыл незнакомый голос:

– Отпусти её, прошу!

Ему ответил Вэллард:

– Зачем мне её отпускать?

– Она не любит тебя.

– Зато она любит всех вас. И меня полюбит. У нас много времени.

– Нет, отец. Ты не понимаешь! Почему ты отрицаешь очевидное: ты уловил вибрации её истинной любви даже в другом мире! Она не откажется от него.

– Откажется.

– Но не будет счастлива.

– Стефания была счастлива. Целых триста лет! Она тоже любила своего князя и пыталась свести счеты с жизнью. А потом тысячу раз благодарила, что я не отпустил её, не позволил сбежать или умереть. И теперь у тебя есть ещё один брат и сестра. Она изменится, помяни моё слово. Симона совсем не ощутила кольца. Оно истончилось на её пальце, словно полоса, нарисованная золотой краской. Значит – ей не тяжела жизнь с нами. Я видел, как её душа стремится к вам…

– Нет, отец. Нет… Просто она добра и чиста.

– В тебе говорит твоя боль, Элорд. Я соболезную утрате, но мир, как ни обидно, не рушится от нашей боли, он живёт дальше. И нам остается только присоединиться к течению жизни.

– Ты не прав, отец…

То ли угощения сиртов становятся всё более изысканными, то ли мы от них действительно сбежали.

* * *

«Надо разобраться с истинной любовью, – думала я. – Всегда ли она означает чудо вроде моей крови? Почему они так носятся с ней?» Я решила найти ответ привычным способом.

– Извините, где у вас библиотека?

Девушка в серой одежде служанки низко опустила голову, лица не разглядеть.

– Идёмте, сударыня, я провожу вас.

Библиотека впечатляла. Стеллажи, упирающиеся в пятиметровый потолок, сплошь заставленные книгами, книги на полу и на огромных резных столах. Фолианты, свитки. Завязанные тесёмками папки. Листы гравюр и карандашных рисунков. Чистый рай для учёного! Ну, у меня интерес поуже.

– Чем могу быть полезен, сударыня? Руффус Кирри Третий, старший библиотекарь, к вашим услугам.

Передо мной стоял седой благообразный старик.

– Здравствуйте, господин Кирри. Я – Симона Трой.

– Сердечно рад знакомству!

– Я бы хотела почитать об истинной любви. Не поможете?

– А что, позвольте спросить, вы уже знаете о ней?

Я поняла: он не видит моего пресловутого света и не имеет отношения ни к чародеям, ни к драконам.

– Да, собственно… ничего.

– О! – он буквально озарился счастливейшей улыбкой. – Восхитительная тема! Интригующая. И возвышенная. Тысячи лет не утихают диспуты: она – благословение или проклятие? Феномен истинной любви исследовали величайшие умы! Величайшие. Горорс, Сагред – из драконов, а из человеческих магов – Барламус, Сунрой. И не пришли к единому мнению, представьте! То говорили, что причина – особенная формула крови, то – вмешательство высших сил. Одни настаивали на бессмертной душе, путешествующей с миссией истинной любви, возрождаясь таким образом в каждом новом теле, другие полагали, что она – дух, который нисходит на чистейшее помыслами существо. Долго её считали свойством исключительно иномирян, пока в пятнадцать тысяч восемьсот втором году по новому календарю она не проявилась во всём великолепии у королевы Алсара Ромильды, когда могариты захватили в плен её супруга Бенедикта Второго.

Кажется, что-то начало проясняться.

– Все были так потрясены её светом, что короля отпустили. И он удивительным образом исцелился не только от военных ран, но и от неизлечимой наследственной болезни. Здесь направо, пожалуйста. Дальше был настоящий детектив! Королеву похищали, отбивали у похитителей, Бенедикту объявляли войну с требованием выдать жену, обменять её на земли, на Джаварское озеро, кстати, крупнейшее на континенте. Предлагали драгоценные камни по весу Ромильды, а она была довольно рослой дамой. В стране революция, голод! Бенедикт чуть не согласился. Ужас, ужас, что творилось!

– А чем всё закончилось?

– Развязка самая загадочная! Королева исчезла. Осторожнее, тут ступенька. На подписании мира с последними напавшими на Алсар, кажется это были джумирийцы, вокруг неё разлилось мерцание, и… она пропала. Предполагали, будто бы её забрал могущественный чародей в совершенно недоступный нам мир. Из-за колебаний Бенедикта. Истинная любовь не прощает сомнений! История Ромильды легла в основу разнообразных художественных сюжетов – поэмы, песни, романы. А сколько живописных полотен! Вот мы и пришли. В этом шкафу собрано всё об истинной любви – от академических трудов и диссертаций до детских сказок.

– Спасибо. Но я бы с удовольствием выслушала ваши рекомендации. Хотелось бы что-то поближе к действительности.

– Ну… Тогда… – он задумался, – Антон Андариус. Чётко, конкретно. Обзор суждений с критикой и комментариями. И слог очаровательный!

– Очень вам благодарна, господин Кирри!

Автор мне попался с чувством юмора. Он язвительно высмеивал создателей притянутых за уши теорий, бессовестно подводивших под них доказательную базу. Чего там только не было! Свидетели, явно не в своём уме, неожиданно всплывшие пророчества, которых никто не помнил, толпы исцелённых и околонаучные изыскания без малейшего проблеска логики. Андариус злобствовал и потешался, я мысленно вычёркивала очевидный бред. В сухом остатке было: истинная любовь, откуда бы она ни бралась, с одинаковой беспощадностью поражала жертв обоих полов, но её свет всегда исходил от женщины, человеческой или нечеловеческой природы (там, где реальность наполнена магией, встречается всякое!), готовой без сомнений умереть за любимого мучительной (с примерами!) смертью, отдать ему имущество, тело, душу, согласиться жить в невыносимых условиях с третьим, часто ненавистным, лицом, как правило – тираном и деспотом, лишь бы спасти драгоценную половину от грозящей опасности. Свет проникал во множество миров, накалывая их, как иголка – слои папиросной бумаги. И на него, подобно бабочкам, слетались все кому не лень, обладающие магическим даром: из любопытства, погреться, прикарманить, исследовать механизм. Убить. А что? Светят тут…

Каждая носительница, кроме света, имела некий волшебный талант – способность врачевать людей и существ, благотворно воздействовать на растения, животных (в государственных масштабах) или на стихии, но никто из них не был чародейкой в привычном смысле слова. Эти таланты проявлялись весьма причудливым образом. Тамрин Санварской стоило опустить свою косу в воду – стихал любой шторм, озёра очищались от водорослей, а реки наполнялись рыбой. Клелия-Дубравница всю страну засадила лесами, прекратив засухи и существенно улучшив климат. Анита Милосердная остановила две страшнейшие эпидемии и пресекала сезонные вспышки простудных заболеваний. И так далее. Магистр Боррад – его труд я еле дотащила до стола – упомянул манускрипт, в котором рассказывалось о носительнице света с магическими слезами. Якобы она могла вылечить ими любой недуг. Даже не знаю, что хуже: резать себя или постоянно рыдать?.. Впрочем, никаких подтверждений её дара он не нашёл.

К большинству «озарённых» судьба не слишком благоволила, преподнося им тяжкие испытания, часто завершавшиеся свадебным королевским пиром, что объяснимо: в любом мире сокровищами владеют монархи. Кстати, истинная любовь обычно вспыхивала к представителям королевской крови. После пира всё продолжалось по накатанной: штормы, леса, эпидемии. А ещё – похищения, заговоры, нападения. Иногда убийства. Соответственно, вышеуказанная мучительная смерть и невыносимые условия тоже присутствовали. Изредка, но попадались. Жизнь вдали от предмета любви истощала «озарённых» и несла им медленное угасание. В прямом и переносном смысле.

«Но разве это имеет какое-нибудь отношение ко мне? Любовь любовью, но не свечу ли я чем-то другим? Например, искренней дружбой или благородными намерениями. Романтическими ожиданиями, в конце концов. А может, подобно планетам, которые прикидываются в далёком космосе настоящими звёздами, я свечу фальшивым отражённым светом? Как Люся Окулова – красными подметками липовых Louboutin. Пока люди не поняли, что звёзды мерцают, они принимали фальшивки за чистую монету. А ведь, похоже, здесь ещё слабо исследовали феномен истинной любви. Из-за ограниченности опытного материала…»

Мои размышления над очередным увесистым томом прервал грохот и последовавший за ним вопль.

– Ваше высочество! – укоризненно произнёс старший библиотекарь, глядя в проход между стеллажами. – Я мирюсь с тем, что вы сидите тут ночами, но уснуть средь бела дня! Свалиться с полки и уронить ценнейшие книги! Никуда не годится.

– Извините, сударь! Я не хотел!

Из прохода выбежал высокий черноволосый юноша, бледный и растрёпанный. Торопливо поклонился библиотекарю и мне: – Простите, сударыня, что потревожил! – и припустил к дверям.

– Молодёжь… – улыбнулся старик.

* * *

– Завтра, – сказал Вэллард, – наша помолвка. Я бы сразу женился на тебе, но не хочу нарушать традиции. Это плохой пример для подданных.

Он оглушил меня своими словами.

– Прошу, не торопись! – взмолилась я. – Подумай. Ты спас мою жизнь, я благодарна. Но не могу выйти за тебя. Ты – мечта любой женщины. Но я не могу…

– Я и не тороплюсь, – прервал меня дракон. – И дам тебе столько времени, сколько нужно.

– Но за это время умрёт моё чудовище! Отпусти, умоляю. Зачем тебе жена, которая любит другого? – Я упала перед ним на колени.

– Ты изменишь свои чувства. Обещаю. – Он гибко наклонился ко мне и невозмутимо поцеловал в макушку.

«Готова на мучительную смерть»?.. Кто знает…

* * *

Меня разбудили рано утром. И всё было предсказуемо: купание в воде с цветочными лепестками, новое платье из тканей, которые так любит ветер. Позвякивающие при каждом шаге украшения на шее, руках и ногах, умащённых ароматными маслами.

Я заметила, что мои волосы сильно отросли. Умелые служанки уложили их как у ботичеллиевской Симонетты Веспуччи с портрета в красном платье. Хотя гораздо больше я похожа на неё в «Рождении Венеры», просто копия. У нас одни черты, один цвет волос и глаза – светло-карие, как скорлупа молодого ореха. А теперь и вид одинаково бессмысленный. В этом мире мы к тому же тёзки. Только мой Медичи решил на мне жениться. Относительно Симонетты историки расходятся во мнениях: одни утверждают, что Джулиано был её любовником, а другие настаивают на восторженной платонической связи. Мне ближе второй вариант. Вдруг повезёт…

На мою голову набросили вуаль. Я – сама невинность. Рассказать ему, что уже – нет? Это его остановит? Сомневаюсь.

Пришёл дракон. Как ему идёт голубое с золотом! Я бы любовалась им и дальше, если бы…

– Прошу, остановись. Я не могу.

Вижу огонь в его взгляде. Не в смысле «страсть» или «жар сердца» и прочую мелодраматическую чушь, а настоящий огонь. Пламя, рвущееся наружу.

– Идём.

Я не хочу идти, но ноги не слушаются меня. Они слушаются его. При желании он способен заставить меня не дышать или прыгнуть со скалы. Но не заставит. Думаю, скоро он будет стараться мне это запретить.

Мы вышли на ступени дворца. Перед нами – ревущая толпа драконов и их женщин. И множество людей. Они рады своему королю. Счастливы его счастьем. Они держат на руках детей и показывают на нас: «Вот наш замечательный король и его красавица-невеста!» Я уже ничего не слышу. И ничего не вижу от слёз. Вэллард приподнимает вуаль, и мои губы обжигает поцелуй. Его змеиные глаза говорят, что он никогда меня не отпустит. Я почти умираю.

Потом был пир. Я сидела бледным изваянием и смотрела на чарующие танцы, которые танцевали драконы со своими женщинами под дивную музыку. Было что-то похожее на рондо из «Абделазар, или Месть мавра»[23], такое же торжественное и сдержанно волнующее.

– Этот старинный танец они дарят тебе, – шепнул Вэллард.

Может, Пёрселловский мавр на самом деле был драконом?

Между глазами танцоров словно кто-то встроил пружинки, тянувшие их друг к другу, преодолевая сложные фигуры танца. Струящиеся ткани, изысканные яства, свежие цветы. И это лишь помолвка. Какой же будет свадьба!..

Наверное, мысль, проскользнувшая, когда я впервые увидела змеиные зрачки Вэлларда, была правильной: они обещали мне ад. Особенный, персональный, не упоминавшийся ни в одном каноническом церковном труде: ад бесконечной любви и красоты.

* * *

Я перестала выходить из спальни. Не было сил видеть чужое счастье и чужое ожидание, что я сделаю счастливым их короля. Они любили меня, они в меня верили. Я не могла этого переносить. Целыми днями я лежала в постели. Аппетита не было в помине. Безмолвные служанки по-прежнему купали полубесчувственное тело, расчёсывали волосы и вплетали в них цветы местной камелии. Вэллард не приходил.

Как-то мне приснился кошмар: надо мной, словно отражение в зеркале, нос к носу, зависло чьё-то бледное лицо, чёрные волосы мягким шёлком легли мне на плечи и на грудь. А обладатель лица парил в воздухе, плавно покачиваясь. Кажется, Ямамура Садако[24], затосковав от унылой жизни в телефонной трубке, решила навестить меня в магическом мире.

Я захлебнулась криком.

Первым в спальню влетел король – по пояс голый и лохматый, не хуже черноволосого привидения. Прямо герой эротического триллера! Он отшвырнул Садако прочь. И я узнала в моём ночном кошмаре молодого дракона, которого не раз встречала в библиотеке, того, что падал с лестниц, засыпая над книгами. Даже сейчас страх не до конца вытеснил из голубых глаз любопытство.

Руки Вэлларда начали наполняться огнем. Я вскочила и обхватила его изо всех сил, моя сорочка вспыхнула, ладони и бёдра обожгло.

– Он не хотел ничего плохого! Не наказывай… – Больше я говорить не могла, меня накрыло невыносимой болью. Последнее, что я помнила, – то, как он провёл пальцами по моим векам.

Потом почти не было больно. Драконы умеют лечить ожоги, я бы сказала, они в этом – лучшие. Меня мазали душистыми снадобьями, непрестанно поили горьковатыми отварами трав и сладким цветочным чаем, заставляли есть.

– И ты ещё со мной споришь, – усмехнулся король, бесцеремонно усаживаясь на мою кровать. – Ты пожертвовала собой, чтобы спасти дракона. Ты – наша.

* * *

– Простите, госпожа! – у двери топталась Садако, боясь поднять взгляд. С прибранными волосами и в традиционной одежде вместо длинной ночной сорочки она окончательно превратилась в помешанного на науке племянника Вэлларда, прилетевшего в гости из страны своего отца. – Я напугал вас. Ваш свет… Я лишь мечтал исследовать его. Он прекрасен! – Глаза принца сияли, как голубые топазы. – Он описан у многих авторов, но увидеть самому… Простите…

Ну и ямочки у него на щеках!

* * *

Я быстро поправилась, но только телесно. Моя душа по-прежнему рвалась на части при мысли о чудовище. Однажды, не помню точно когда (я сбилась, считая дни), пришёл Элорд – печальный смуглый принц, который уговаривал отца отпустить меня.

– Вставай. Подышим вечерним воздухом.

В образе дракона, несмотря на тёмно-рыжие волосы, он был угольно-чёрным, с глазами цвета старой бронзы.

Он поднялся так высоко, что пейзаж превратился в карту, и долго парил на воздушных волнах. Сел на скалу, нависшую над морем.

– Ты похудела.

– Знаешь, нет аппетита.

– Как же ты пойдёшь спасать своё чудовище?

– А я пойду его спасать?

– Если не будешь есть, то точно никуда не пойдёшь.

Предательски потекли слёзы, я не люблю плакать при мужчинах. Он сел рядом, обнял.

– Ну, что ты, сестрёнка?

Я разрыдалась окончательно. Когда слёзы высохли, принеся облегчение, я попросила его:

– Расскажи свою историю.

– Ну… её звали Элми.

Он замолчал, а мне не понравилось слово «звали».

– В первый раз я встретил её, когда мне было девятнадцать, а ей – шестнадцать. Я пролетал над их замком и заметил девушку в голубом платье. Она беспечно читала книгу на краю крыши. Не испугалась моего драконьего облика и призналась, что прячется от отца: не хотела знакомиться с женихом, потому что он надутый засранец. У неё были медные, до колен, волосы и прозрачные серые глаза. И очень тонкие пальцы. Страшно было брать их, будто сейчас сломаешь. Она оказалась капризной невестой – это был третий отвергнутый жених. Первого она столкнула в пруд, а второго облила супом на торжественном обеде. Отец ещё мирился с её выходками, но его терпение было на исходе. Вернувшись домой, я бросился к королю, крича, что нашёл свою судьбу. Он отправил послов с дарами и предложением обсудить будущее детей. Её отец не отклонил его, но и не согласился. В их семье не выдают замуж до семнадцатилетия. Это был странный год, полный ожидания и надежд, но и тревоги. Из всех претендентов на руку Элми я был самым богатым.

Драконы не отказываются от приданого, но не обращают внимания на его отсутствие, а если семья девушки сомневается, могут ещё и заплатить выкуп. Её отец слыл жадным и корыстным, но Элми, к счастью, не унаследовала его характера – золото, драгоценности и почести были ей безразличны. Она любила книги и прочитала, кажется, всю их библиотеку, знала ответ на любой мой вопрос. Я думал, что никогда не заскучаю с ней: за три и за четыре сотни лет мы бы не обговорили того, что нас волновало. Ещё она любила небо, море и шум деревьев. Иногда я навещал её ночью, она выскальзывала в окно своей спальни, и мы летели в наше тайное место и купались в тёплой воде при свете звёзд, встречали рассвет в горах, бродили лесными тропами, собирая землянику. И она засыпала в мягкой траве, положив голову мне на колени.

Он замолчал. А я вспомнила моего волка. Мы тоже летали и купались, как Элорд и Элми. Разговаривали и не могли наговориться. А потом… В отличие от нашей, их история, похоже, закончилась. И я догадывалась о её финале.

* * *

– За неделю до дня рождения Элми отец взял её с собой в путешествие. Она не желала ехать, он уговаривал, ссылаясь на нашу скорую свадьбу: она вот-вот покинет старика и будет навещать его лишь изредка, пусть же теперь проведёт с ним лишнюю неделю. Дочь уступила. Они путешествовали магическими путями, поскольку дорога была дальней – в Греанхад, могущественную империю под властью чародея. Тот был ровесником отца Элми, но, увидев её, захотел сделать своей королевой. Недавно он овдовел. Отец моей возлюбленной тайно послал императору портрет дочери месяц назад, и они уже всё обсудили. Она почувствовала себя жестоко преданной, просила, плакала. Угрожала. Говорила, что любит другого, но отец не слышал, а император рассмеялся ей в лицо: волшебством он с лёгкостью заставит её забыть собственное имя, а не то что какого-то мальчишку. Помолвки, по сути, не было, на следующий день назначили свадьбу.

– Разве Вэллард не предложил бы за неё больше императора?

– Он и предложил. Но деньги – это не всё, что привлекало её отца. Драконы не вмешиваются в жизнь людей, нам не интересна их политика. Никто и никогда не будет с нами воевать, но и мы не строим военных союзов и не торгуемся за чьи-то земли. Достаточно пригрозить наглецам, которые притесняют наших верных вассалов. Отдать дочь дракону – значит составить её счастье, но потерять её как козырь в королевской игре. На тестя дракона вряд ли нападут враги, мы поможем ему вернуть несправедливо отнятое. Но, если он захочет сам напасть на кого-то, мы это не поддержим. Император Греанхада со своей жаждой завоеваний был королю ближе, чем наше золото.

Элми заперли в башне, окружённой чарами: она не могла даже послать мне весточку. Её нарядили в подвенечное платье, убрали волосы цветами, вложили в тонкие пальцы букет. Она упала без чувств. Кто-то распахнул окно, кто-то бросился звать лекаря, и мгновения ей хватило… Она была отчаянно смелой. И никогда не боялась летать.

– Элорд, бедный мой. Как мне жаль…

Не существовало слов, чтобы выразить его боль и поддержать его.

Но он нашёл слова для меня:

– Поэтому я не дам отцу отнять тебя у твоего чудовища.

* * *

Он снова говорил с королём, но тот был неумолим. Слуги шептались об испорченной мебели.

После их разговора пришёл Вэллард, посмотрел исподлобья – от его взгляда захотелось спрятаться – и ушёл молча.

* * *

На следующее утро я ощутила странный привкус у воды, но было поздно: я её уже выпила. И стала безвольной, безразличной ко всему и послушной. Меня кормили – я ела. Поздним вечером, когда замок спал, выводили на прогулку – я гуляла. Элорда ко мне не пускали. Я не знала, сколько пролетело времени. Но однажды, будто очнувшись, поняла: зелье отменили. Я пришла в себя. Меня быстро собрали и повели в покои короля. Он сидел на балконе, мрачный, как грозовая туча.

Я села, не дожидаясь приглашения, – стоять было тяжело.

– Если ты не будешь моей женой, – сказал он, – я тебя убью.

Я начала нервно смеяться. Он рассвирепел.

– Почему ты смеёшься? Ты мне не веришь?

– Верю, – ответила я, успокоившись. – Убей.

Он схватил меня за плечи и чуть не выбросил с балкона. Потом прижал к себе. Золотые волосы упали мне на лицо, покрыли спину, соединились с моими. Красиво. Выживу – сделаю сложное окрашивание.

– Хочу увидеть твоё чудовище. Почему ты его так любишь?

– Не знаю. Потому что судьба.

* * *

Ещё через три дня король явился сам.

– Если выйдешь за меня, я найду его и спасу, вырву у любого колдуна. Из-под земли достану. Даже если он сдохнет, отыщу средство оживить его. Соберу по частям, вылечу, откормлю и повяжу бантик. Других вариантов не будет.

Я согласилась.

* * *

– Отец, пожалуйста!

– Не о чем говорить.

– Она угасает. Лэрг вчера осмотрел её: она приближается к границе жизни и смерти. А свет по-прежнему ярок, он сжигает её изнутри. Она станет твоей женой ненадолго.

– Когда я спасу это… недоразумение, ей будет легче.

– О, да, отец! И она умрёт с лёгким сердцем.

– Не хочу слушать!

– Папа!..

– Синва? Что ты тут делаешь?

– Папа, я пришла просить тебя за Симону.

– Малышка, ты не должна об этом беспокоиться. Элорд, ты подговорил сестру?

– Нет, он не виноват, я пришла сама. Мой дар – проникать в чувства и мысли: в её душе нет места ни для кого, кроме… Вольфрама. Я никогда не встречала людей с таким светом. Он – точно радуга, искрится всеми цветами. Раньше искрился. А теперь становится белым. Она действительно скоро умрёт.

– Моя девочка, не переживай так. Она не умрёт, я не позволю ей умереть.

– Папа, она спасла Дирхаша, не пожалев себя. Ты же знаешь, как я к нему отношусь. Он, правда, ничего не замечает, у него одни книги на уме. Но когда ты швырнул его, и в гневе… Я проснулась, моё сердце едва не разорвалось. Я подумала… Нет, я уверена: если Дирхаш погибнет, я не смогу жить. Ведь, полюбив дракона, нельзя променять его больше ни на кого. Он – её дракон, папа.

* * *

– Подойди ближе. А вы все – оставьте нас.

Придворные и слуги потянулись к выходу.

Я впервые видела Вэлларда на троне, в официальном наряде, в расшитой золотом пурпурной мантии и в короне. Внушительное зрелище! Никто бы не отказался стать его подданным. Он был великолепен.

Меня одели соответственно: не в полупрозрачный белый шёлк, а в тяжёлый, нежно-зелёный, цвета селадон, которым итальянцы так любят раскрашивать мозаики, китайцы – чайники, а природа – агаву Парри. Он шуршал при каждом шаге, оживляя звуковую дорожку моих ожерелий и браслетов.

Подошла.

– Я, Вэллард Горд, король драконов Восточных земель, освобождаю тебя от нашей помолвки. Ты свободна.

Я села на пол. Кольцо соскользнуло с моего пальца и, тонко звеня, покатилось по расчерченному тенями оконных переплётов камню.

– Ну что ты опять плачешь? – вздохнул он, гладя мои волосы.

– Потому что люблю тебя, но не так, как бы ты хотел.

– В тебе слишком много любви, – сказал он. – Так много, что она ранит всех вокруг. А сил у тебя совсем нет. В общем, придётся потерпеть. Другого способа восстановить их я не знаю.

Он взял горячими руками моё лицо. Я испугалась, что его губы сожгут мои, но они лишь вдохнули опьяняющую смесь силы, смелости, уверенности, покоя, свободы, счастья полёта, трепетной радости жизни и готовности умереть, чтобы когда-нибудь возродиться… драконом.

* * *

– Теперь и ты – чуть-чуть дракон.

Солнце садилось. В его остывших лучах глаза Вэлларда стали густо оливковыми с золотыми искрами. Он проводил меня до площадки на скале, где уже прогуливался Элорд.

– Иди спасать своё чудовище, пока я не нашёл и не испепелил его. Передай ему: я очень многого от него жду. Не представляю, как он выкрутится. Ты не любишь украшения, но возьми. Вдруг пригодятся. В крайнем случае – продашь, – он протянул мешок.

– Ну что ты! Зачем?

– У нашего золота есть одна приятная черта: его нельзя украсть. Тот, кто попытается, сто раз пожалеет и вернёт. Опять слёзы! Ладно, ухожу. Это вам, женщинам, – только бы плакать, а нам – ещё королевствами править.

Я смотрела в его спину, пока он не скрылся в гроте: высокий, широкоплечий, узкобедрый, с развевающимися волнами золотых волос, самый прекрасный дракон на свете.

– Ты готова? – спросил Элорд.

– Да.

– Подождите минутку! Пожалуйста! – Высокий худой юноша бежал к нам от входа в грот, размахивая рукой. Это был Дирхаш. – Госпожа… – Он остановился отдышаться. – Вот, держите. Я нашёл амулет, неделю искал! Перерыл кучу книг! Повезло. Даже не верится! Компас истинной любви. С ним вы без труда отыщете вашего жениха.

Как всё логично! Раз ищу, значит – жених.

– Спасибо тебе!

Он улыбнулся. Хорошенький до невозможности! Как сын Снежной королевы: белокожий, черноволосый, с прозрачными льдистыми глазами. Или как ангел. Только дракон.

– Спасибо! Я очень признательна!

– Ну что вы… Не стоит. Это от нас… с Синвой.

* * *

Мы долго летели. Пару раз Элорд приземлялся.

– Мне не нужен отдых, – сказал он. – Но боюсь, ты утомилась.

– Да нет же! Не волнуйся за меня.

– Как же не волноваться? Ты собираешься встретиться со злодеем. Злодеи – особенная каста. Я никогда не мог их понять. Что за радость мучить других? Даже видеть несчастья окружающих – больно. А уж причинять их нарочно! Отец Элми почти обезумел, когда понял, что натворил. Но её не вернуть, я не могу пожалеть его. С тех пор как я потерял любимую, мир стал тусклым и тихим. В природе нет прежних красок и звуков. Или моя тоска разгоняет их, они меркнут при моём приближении.

– Элорд, – я погладила его по смуглой щеке, – ты заслуживаешь счастья, как никто другой. И твой категоричный отец прав: потеряв любовь и отбросив надежду, мы вдруг восстаём для новой жизни. Так же, как весной из-под снега пробивается новая трава, к тебе придёт любовь, которой ты уже не ждёшь. Она согреет твоё сердце, мир вокруг расцветёт и наполнится музыкой. И ты удивишься, почувствовав себя упоительно живым. Я желаю этого от всей души!

* * *

Мы летели всё дальше на юго-запад, как и говорила пророчица. Компас светился и вибрировал сильнее с каждым мгновением, подтверждая её слова. Наконец к его сиянию добавился тонкий пронзительный звук. Дракон опустился на каменистый обрыв, под которым переливалось в солнечных лучах неспокойное море.

– Всё, Элорд. Улетай.

– Симона, я боюсь тебя покинуть.

– Не бойся. Я справлюсь.

– Мысленно позови меня, если ощутишь опасность. Я буду неподалеку. Удачи.

– Спасибо.

Я осталась одна. Долго ждать не пришлось. Воздух заклубился вихрем, поднявшим пыль с сухой земли, и рядом со мной на пожухлую траву упал волк. Его глаза были закрыты. Он застонал.

Я подбежала к нему.

– Вольфрам! Милый, что с вами? Очнитесь!

– Вольфрам?.. Хм… – ухмыльнулся колдун, появившийся следом. Белокурый сероглазый парень лет тридцати пяти. У Волан-де-Морта хотя бы лицо напоминало змеиную морду, а у этого подросшего купидончика лишь во взгляде плескалась несусветная злоба. Но зажмурься он – пригласили бы вести передачу «Спокойной ночи, малыши!» или в Большой театр – петь партию Леля в «Снегурочке». – Ты дала ему имя?! Прóклятому? Сумасшедшая… Своих бед мало?

– Почему он без сознания?

– У волка есть сознание? – продолжал издеваться он.

Я стиснула зубы.

– Твоё условие выполнено. Я люблю его истинной любовью. Её свет…

Он не дал мне договорить:

– До чего ж вы ничтожные! Вы готовы любить чудовище, если оно разок проявило к вам унизительную жалость. И не можете оценить чужой честности. Принципы для вас – пустой звук. Ради достижения своих мелочных целей вы пойдете на всё – ложь, мерзкое кокетство, лесть. Вы отвратительны!

Я не спорила с ним. Зачем? С таким же успехом Джеймс Кук[25] мог убеждать туземцев в пользе вегетарианства.

– Ты должна была прийти одна. А я чувствую где-то поблизости… дракона?! Да как ты посмела!

Он взмахнул рукой. Нас накрыло удушливым сизым туманом и выбросило из него на пустынный перекрёсток, к которому подступали редкие заросли кривых ёлок. Ни указателей, ни дорожных столбов, ни обычной для просёлочной дороги колеи. Меня мутило, картинка двоилась, но кое-кому было гораздо хуже.

– Вольфрам!

Глаза волка метались в узких просветах за воспалёнными веками. Голова безвольно откинулась назад, сухие губы были приоткрыты, а сильные лапы конвульсивно сжимались. Он мелко и порывисто дышал.

– Что ты хочешь, колдун? Вот золото, драгоценные магические артефакты. Что ты хочешь за его жизнь?

– Я хочу изрубить его на куски. И бросить диким зверям. Давно. Я ждал лишь тебя. Обидно устраивать такой чудесный спектакль для себя одного. Эгоистично и несправедливо. Ты будешь моим зрителем. Насладись представлением, которое никогда не забудешь. Премьера, единственная в сезоне! А твои игрушки мне не нужны.

– Нельзя нарушать слово. Ты обещал вернуть ему человеческий облик, а вместо этого убиваешь.

– Я бы не нарушил, если бы не твоя ложь. Ты лгала ему с первой встречи. Даже не могла правдиво назвать своё имя. «Честная девушка!» Помнишь? Я был уверен, что та, кого он полюбит, станет врать, вы все врёте. И ты не подвела. Молодец!

– Когда он очнётся, я буду честна с ним.

– Поздно.

Я выдернула кристалл из флакона со смягчителем сердца, белёсый дымок рванул в сторону колдуна. Пару мгновений тот стоял, окутанный им, не двигаясь.

Потом дымок исчез.

– Чем ты задумала приворожить меня? Вот этой нелепицей? Я слышал, Виктор Кай отпустил пойманную на шпионаже магичку за её заслуги перед страной и им лично. Велел снять с неё цепи, не казнил, не пытал. И назвал своей сестрой. А также говорят, будто он повредился рассудком. Или его зачаровали. Чему верить?.. Кругом столько лжи! Кажется, люди вообще не могут без неё жить. Готовы терпеть голод, холод, жажду, любые муки. Но без лжи – никак. Теперь я понимаю, Виктор тебя просто выгнал. Кому ты нужна? Бездарность.

Я не сводила глаз с Вольфрама. Вдруг его тело напряглось, забилось и обмякло. Розовый язык вывалился из открывшейся пасти.

Я упала на колени.

– Колдун, спаси его! Прошу. Моя кровь целебна, она снимет любую хворь, излечит твою изуродованную душу, ты узнаешь, что такое счастье.

– Я и так знаю. Это власть. Её у меня довольно, не сомневайся. Даже ты ползаешь передо мной. А говорили, гордая. Опять обман. И ещё важен страх. Он – абсолютная ценность. Перед ним все равны.

– Ошибаешься. Счастье – это любовь Золушки.

По его лицу пробежала судорога боли. Он замолчал.

– Она жива, – сказала я. – И, возможно, ещё любит тебя.

– Забавно… – Он что-то разглядывал в пыли. – Пытаешься достучаться? – Вскинул голову. – Не выйдет. Думаешь, ты – самая умная? Никто раньше не пытался? Ещё как! И не тебе чета.

– Моя кровь возвратит ей здоровье и красоту. Разве ты не хочешь снова встретиться с ней?

– Мне нет дела до её красоты. И прежде не было. Я искал в них другое. Во всех этих… Жива, говоришь? Славная весть. Значит, я смогу ещё раз насладиться страданиями лгуньи. Когда буду убивать её.

– Я тебе не верю. Нет человека, который не надеется, что его любят. Она – последнее существо на земле, способное любить тебя, а не бояться и ненавидеть.

– Тем слаще будет месть.

Я посмотрела в небо, голубое, с мазками серых туч. К кому обратиться?..

«Господи, пожалуйста! Помоги! Спаси его! Ведь Ты можешь! Ты же есть в этом мире? Ты везде есть. Все миры – лишь отражения Твоих шагов. Мы изуродовали их, обезобразили до предела. Ты один в силах узнать их и увидеть в них то, что посеял когда-то. Будь милостив, как был всегда. Ни за что, просто так, из Твоей доброты. Я лгала, что я – Симона. Это неправда, я – Елизавета. Да Ты и сам знаешь. Скажи, что мне сделать? Повели, и я исполню. Я поклянусь Тебе чем угодно, взыщи за мою клятву, но спаси его. У меня нет к Тебе других просьб».

– Кого ты зовёшь, блаженная? Тебя никто не услышит.

– Оживи его моим сердцем.

– Заманчиво… Твоего сердца хватит для многих. Поднять из могил врагов, чтобы убить снова, и воскресить соратников… Но тогда ты умрёшь и уйдёшь туда, где нет страданий. Ведь отдавшего жизнь за другого он, – колдун скривился и ткнул пальцем наверх, – забирает к себе. По крайней мере, так говорят. Если только это – не очередная ложь. Хм!.. Не удивлюсь… Но если правда, какой в том прок для меня? Я верну ему жизнь и человеческий облик без твоего глупого сердца. Оно станет твоим наказанием и проклятием, а он – моим рабом. Ты никогда не придёшь сюда и не встретишь своё чудовище. Вы никогда не будете вместе.

Услышал… Спасибо.

Колдун подлетел к Вольфраму, легко подхватил его и исчез.

А я по-прежнему стояла на коленях. Пошёл дождь. Я упала на землю и лежала, вдыхая запах прибитой дождём пыли. Сил встать не было. Не было сил плакать. Дождь милосердно заменил мне слёзы и убаюкал своим шумом.

Во сне надо мной простиралась бескрайняя синева с сияющим золотым солнцем, которое не слепило и не жгло, оно было ласковым, как и тёплый ветер, что играл с моими волосами. Мне снились чёрные крылья в полнеба и запах раскалённого металла. И рядом билось чьё-то громадное сердце.

Глава 6

– Мама, не курите, пожалуйста. Здесь же больная! – услышала я чей-то нежный обиженный голос с капризными нотками.

– Молчать! Будут ещё кудахтать в моём доме! Травы заварила? – проворчала ведьма.

Ведьма?!

Я открыла глаза.

– Знаешь, это становится у тебя дурной привычкой, – сказала она, затягиваясь трубкой. – Почему ты каждый раз оказываешься на моей лежанке? Мёдом тут, что ли, намазано?

– А как… – прохрипела я и закашлялась. Дочка ведьмы протянула чашку пахучего отвара. Глоток его смягчил горло и согрел. – Давно я тут?

– Да уж дней десять прохлаждаешься. Рыжей скажи спасибо, почуяла, что тебя кирдык сосватал, принеслась из деревни, точно ошпаренная. Кур бросила и танцы.

Из-за её плеча выглянула пророчица. В нарядном синем платье с кружевным воротничком. И помахала белой ладошкой.

– Ну, и мы с ней пошли к Виктору.

– Мама, к его величеству Виктору Каю, – простонала дочка ведьмы.

– Это у вас всё величества да высочества, а мне – по барабану. И он отправил магов с солдатами тебя искать. – Она выпустила кольцо дыма. – К ним и притащил тебя этот красавчик. Хм… – ведьма улыбнулась своим мыслям. – Дракон.

– Почему мне паршиво-то так?

– Почему… – Она пустила кольцо дыма. – Колдун, гадёныш, всю жизнь из тебя высосал. Чудо, что не померла!

– Король драконов, когда мы прощались, вдохнул в меня силу.

– Тогда понятно. Эх… Драконы…

* * *

Раздался шум у входной двери, властный голос произнёс:

– Как она? Пришла в себя?

Пророчица вспыхнула, тряхнула рыжими кудрями и убежала.

– Ваше величество, не переживайте. Симона очнулась. И пьёт отвар, – щебетала пророчица в прихожей. – Ой! Вы попали под дождь! Не простудитесь? Весь мокрый! Давайте плащ.

– Лаура, пожалуйста, называйте меня Виктором.

– Ах, ну что вы! Я не смею…

– О! Слышала? – усмехнулась ведьма. – Твоих рук дело. Милуются. Тьфу! Прямо тошнит!

– Мама! – дочка от возмущения всплеснула изящными ручками.

– Молчать!

Дочка скрылась на кухне.

– Да я-то при чём?..

Зелье ведьмы помогало, но голова всё ещё кружилась.

– А кто – при чём? Если так дальше пойдёт, феи свою лавочку могут вообще закрывать. Все будем добренькие.

Вошёл Виктор Кай.

– Симона! Какое счастье, что ты жива! – Он сжал мои плечи. – Мне такие сны снились!

А какие снились мне!..

Сел на край кровати.

– Мы искали тебя. Думать, что ты в беде, и не иметь возможности помочь…

О! Я знаю, что это такое! Уже сто раз знаю.

– Ноальд передаёт тебе большой привет. И Орлик. Представляешь, он нашёл загадочное иноземное яйцо с иглой внутри, она заметна на просвет, надписи на яйце расшифровать пока не удалось. Предполагают, что эта игла – смерть великого волшебника. Наши маги с ног сбились, ищут упоминания о нём. Нет сведений, добрый он или злой.

– Я и так скажу: это смерть Кощея Бессмертного. Злющего и противного. Сломайте её, и дело с концом.

– Мы пытались связаться с тобой через магический кристалл, но ничего не получилось…

– Получилось, – сказала я, глядя в его чудесные глаза. Смотреть в них – счастье. Вот что значит – иметь брата. – Я была околдована, но видела вас: и тебя, и Лауру, и ведьму.

– Симона!

В дверном проёме возник высокий мужской силуэт.

– Элорд!

Он стремительно пересёк комнату – другие гости расступились перед ним – и сел рядом со мной. Он весь светился от радости, как могут светиться только драконы, бронзовые глаза сияли. Прежде он не был таким. Окружающие не скрывали своего изумления. Ещё бы! Первая встреча с драконом – это впечатление на всю жизнь! Он обнял меня. Знакомый запах горячего металла и степных трав, моря и горного ветра. Запах полёта и свободы.

– Ты жива!

– Спасибо! Я знаю, что ты сделал для меня!

– Перестань, ты сделала больше. – И на мой растерянный взгляд зашептал мне в ухо, обжигая дыханием: – Я встретил её. Она пока ни о чём не догадывается. Лишь машет рукой, когда я пролетаю над её домом или над рекой, где она любит сидеть на берегу. Ты была права, ко мне словно весь мир вернулся! Я счастлив, Симона!

У меня потекли слёзы.

– Вампирская отрыжка! – возмутилась ведьма. – Хорош уже соплей на сегодня!

* * *

Из прихожей снова раздался шум, звук падения чего-то тяжёлого, и в гостиную ведьмы влетела разбойница. В широкополой, лихо заломленной шляпе поверх завязанного над ухом платка, в алых шароварах и с кинжалами за поясом.

– Рубить-колотить! – закричала она, кидаясь ко мне. И так стиснула в объятиях, что я чуть не задохнулась.

– Тебя не хватало, – пробормотала хозяйка.

– Симона! Говорили, ты… Колдун… Ой… – она была готова расплакаться.

– Нет-нет, я в порядке.

– Да в каком порядке?! Бледная, тощая – ужас! Тебя вообще не кормят? – она с упрёком посмотрела на ведьму.

– Голодом морят, – та недовольно поджала губы. – И бьют.

Разбойница потянулась к кинжалам.

– Дамы, пожалуйста, угомонитесь, – дочка ведьмы принесла полный поднос с кухни. – И давайте пить чай. Ваше высочество, дорогой мой, – позвала она, – помогите передвинуть стол.

Откуда-то вынырнул симпатичный улыбчивый блондин в бархатном костюме. Они вместе с разбойницей поставили обеденный стол возле моей лежанки, на нём появились чашки, чайник, сахарница, блюда пирогов, вазочки печений с предсказаниями, потом натащили стульев и табуреток, и все сели пить чай.

– Ваше высочество, – обратился блондин к дочке ведьмы, – пироги с вишней сегодня изумительные.

– Ах, спасибо, дорогой! – она покраснела. – Боялась, тесто будет жестковато!

– Превосходное! – Он поцеловал ей руку.

Ведьма закатила глаза и, передразнивая зятя, беззвучно зашлёпала губами.

– У меня написано: «Вы наконец встретили свою судьбу, не провороньте её», – прочитал Виктор Кай, разломив печенье и стараясь не улыбаться.

Пророчица опустила ресницы.

– Что за слово «воронить», – фыркнула ведьма. – В письменной речи! Кто-то в школе не учился?

– Не проворонь, – шепнула я Виктору.

– А у меня написано: «Важная встреча на подходе». – Разбойница приподняла густые брови, уголки губ дрогнули, а на щеках заиграл румянец.

– Э-э… госпожа, так… это… караван из Ласарда послезавтра прибывает, – заметил её помощник, откусывая пирог.

– А… Ну да… – разбойница разочарованно вздохнула.

Элорд тоже взял печенье.

– «Счастье близко», – он тихо засмеялся.

– Близко да на подходе… – ворчала ведьма. – Никакой фантазии.

– Друзья, я должна вам кое-что сказать. – Я отставила чашку. Все замолчали и посмотрели на меня. – Я обманывала вас всех. И теперь хочу признаться и извиниться.

Тишина была напряжённая, как перетянутая струна.

– Я – не Симона. Я – Елизавета. Мне не нравилось моё имя, и я… Ей-богу, как стыдно…

– Я знала, что ты не Симона! – с жаром заговорила пророчица и повернулась к Виктору: – У меня предсказание было: будто бы из другого мира придёт волшебница, изменившая своему имени. Понимаете, не изменившая своё имя, а изменившая имени. Я чокнулась, пытаясь в этом разобраться. Вот. И она откроет скрытое и вернёт потерянное. Представляете?

– А я тебе платье красное подарила… – расстроилась разбойница. – Думала, что ты Симона. Я книжку про имена купила. Если бы знала, что ты – Елизавета, выбрала бы сиреневое. Или изумрудное.

– Конечно, вы – Елизавета, – заморгала огромными голубыми глазами ведьмина дочка. – Это имя очень вам к лицу.

Верный супруг кивал, соглашаясь.

Виктор Кай и Элорд просто сидели и улыбались. Даже суровый помощник разбойницы улыбался, оторвавшись от пирогов.

– Да-а… Надурила ты нас! – хмыкнула ведьма. – Развела. И что теперь с тобой делать?

– Помогите мне, пожалуйста. В последний раз.

* * *

Когда гости разошлись, мы с ведьмой устроились на пороге. Солнце садилось. «Дивно пахло резедой», прямо как в стихах Димы Пригова.

– Гремучий порошок… – Ведьма выпустила дым из трубки. – Что ты за человек? Неугомонная. Втемяшилась тебе эта Золушка! Она уж, поди, давно в ящик сыграла! А если нет, то привыкла хромать, за столько-то лет. Каждый день: хром-хром, хром-хром, не захочешь – привыкнешь. По балам ей не бегать. Перед принцами – задницей не крутить, открутилась уже. Оставь старуху, дай помереть спокойно.

– Не могу. Я прочитала, что с разрушением проклятия бывший прóклятый молодеет и получает шанс прожить жизнь заново.

– Оно ей надо? От одной-то жизни порой в петлю охота.

– Колдун не убил меня, хотя ему никто бы не помешал. Не убил, чтобы я ей помогла.

– Ты его романтизируешь. – Ведьма сплюнула. – Он волка твоего уволок, а ты будешь его кралю спасать. Дура.

Я обняла её.

– Да отстань ты! – Она дёрнула плечом, но не скинула мою руку. – Только лизаться не смей. Не терплю слюней. Браслет-то мой посеяла?

– Ага… – Я сделала жалобное лицо.

– Э-э-э… – передразнила она. – Бестолковая ты. Легкомысленная.

– Его, кажется, сирты сняли. От которых меня спас король драконов.

– Ну и накуролесила!.. В твоём мире все такие… везунчики?

– Не все. Слушай, мне от тебя ещё кое-что нужно.

– Ну, начинается!

– Нитку для путешествия по мирам.

– Откуда о ней знаешь?

– Я сюда попала с её помощью. Один друг дал. Но ему тоже надо будет вернуться, а оставшегося не хватит.

– Парень-то наш?

– Из Ордэса.

– А чего к вам попёрся?

– Влюбился.

– Ещё один… – простонала ведьма. – Опять любовь! От неё сплошные неприятности. Вот моя дура вышла за принца. По любви. И круглыми сутками стоит у плиты. То его высочеству супчика, то его величеству заливного, то наследнику оладушек! Тьфу! А я ей говорила, иди за атамана разбойников. Жила бы как принцесса! Разбойники же сами по дому ничего не делают, у них на то есть разбойнопленные. А атаман из себя – ничего. Осанистый. Папаша этой, как её? Забыла.

– Разбойницы? – подсказала я.

– Нет! – с досадой сморщилась ведьма. – Та своего давно грохнула. И за дело. Другая, ну, лохматая такая… Ладно, ты всё равно не знаешь. А моя: «Он старый». Хм! «Старый!..» Тебе его варить, что ли?

– А по-моему, Матильда с Пьером очень счастливы.

– Ага, счастливы. Они там все счастливы, нашли себе подёнщицу. Ну, малец, правда, у них хороший получился. Привозят иногда на выходные. Вредный! – Она засмеялась. – Весь в меня. Я им говорю, девчонку давайте, на мальчишек надежды мало. Вроде обещали. А нитку твою найти можно, но стоит она как крыло дракона. Деньги-то у Виктора возьмёшь? Он даст.

– Золотом Вэлларда заплачу. Пожалуйста, попробуй найти.

– И искать нечего. У одного и есть. У Доральда Сивого.

– У кого?!

– У того! – фыркнула ведьма.

– У этого нищеброда?! Да у него феи монеты мои из кармана тиснули – орал как заполошный, что последнего лишают. Чуть не преставился.

– Я тебя умоляю! – пробасила ведьма. – Думаешь, он без гроша за душой, единственную рубашонку донашивает? Ага, жди! У него добра – что грязи, все подвалы забиты. Жадный он, как… Даже сравнить не с кем. Но… Есть у меня к нему ключик. Должок за ним числится. Глядишь, и золото не понадобится.

К Доральду мы пришли совсем поздно, уже стемнело.

– Пожалуйста, узнай, есть ли где-нибудь портрет Вольфрама, – попросила я ведьму. – Или Доральд сам его встречал… И, кстати, что у него было с графиней Стацци?

– Про зазнобу твою спрошу, а насчёт графини… Сватался наш Сивый к ней по молодости. Отказала. Ну, он окрысился на весь свет и удалился изучать магию. Так и стал волшебником. А вообще он из благородных.

– Почему она ему отказала?

– Ты Доральда видела?

– Да. Но в молодости…

– Он не шибко изменился.

* * *

В его лачуге сквозь рваную занавеску сочился тусклый свет, у крыльца спал кудлатый пёс.

– Держи косточку, – ведьма бросила ему здоровенную кость со шматом мяса, тот вцепился в неё намертво. – У-у-у, ты, кабыздох, – ласково потрепала она пса по спинке. – Не кормит изувер? Эй! Сивый, дохлая печёнка! Выходи, разговор есть.

Вышел волшебник. В той же ветхой рубахе с заплатами, длинный и худой, как жердь.

– Чего тебе?

– Ишь, разговорился! «Чего тебе?» – передразнила ведьма. – А где уважение к женщине? Галантность? Книгу давай.

– Какую книгу? – Волшебник весь подобрался, глазки у него забегали.

– Мою. Чужого не надо.

– Я ж тебе отдал.

– Поисковое заклинание сейчас пущу. С огневиком. Чтобы лучше искалось. Попалю малость, не обессудь.

– Почему все такие нервные? Сразу – попалю…

Он исчез за покосившейся дверью и через пару минут вышел, прижимая к себе книгу. Старую, потёртую, грязную до ужаса. И пахнущую прогорклой едой.

– Чего ждём? Давай сюда. О-о!.. Замурзал всю. Яичницу на ней жарил?

– Э-э… Я бы… ещё почитал.

– У меня не библиотека. Хочешь читать – плати.

– Сколько?

– Пятьдесят птенчиков. За читку и за ущерб.

– Ско-о-олько?!

– Пять лет читал. По десяточке в год. Недорого.

– За эту рухлядь? Тут половины страниц нету!

– А чего держал тогда?

– Давай за пятнадцать?

– Хо-хо! Вампирская отрыжка! За пятнадцать я её лучше на растопку пущу.

– Двадцать пять. – Волшебник опасно покраснел, правое веко у него задёргалось.

– Сорок. И по рукам.

Продолжалось это ещё четверть часа. Пёс сгрыз мясо с хрящами и весело громыхал костью.

– Тридцать, – задыхаясь и держась за сердце, сказал Доральд.

– Нет. – Ведьма повернулась к нему спиной. И подмигнула мне. – Уходим. Завтра приду со стражей. Заберу деньги и книгу. Причитающуюся сумму за пользование магическим артефактом высчитают по таксе.

– Тебе ж налог навесят, – съезжая по стеночке, прохрипел волшебник.

– Заплачý, – кивнула ведьма. – Из принципа.

– Ой! Смертушка моя пришла, свет белый гаснет, глазоньки не видят, – причитал жадина. – Ножки не идут, ручки не подымаются…

– С ним всё нормально? – тихо спросила я.

– Сама не пойму. Что-то он переигрывает, – ответила ведьма и обернулась к волшебнику: – Кстати, можем поменять долг на маленькую услугу.

– А? – Доральд отвлёкся от своих стенаний.

– Я тебе – книгу в вечное пользование, а ты мне – нитки.

– Какие нитки? – Он начал оживать.

– Летара-путешественника.

– Ну… Это… У меня… их нет. Кончились.

– Тогда мы пошли.

И мы действительно пошли.

Он догнал нас у забора.

– Вот, возьми. Больше нету. – В дрожащей холодной ладони лежала полупустая катушка, но ниток на ней было – для нескольких перемещений. Выглядел волшебник страшно: бледный, покрытый багровыми пятнами, с синим носогубным треугольником, мокрый от пота и трясущийся.

– Маловато, конечно, – скривилась ведьма, – но что делать… О! Ещё вопросик один, – вспомнила она. – Ты прóклятого не видел, которого Золушкин хахальник волком заделал?

– Нет, – голосом умирающего выдохнул Доральд, хватаясь за забор.

– Ну хоть какой он из себя, представление имеешь? Или портрет где есть?

– Делать больше нечего, на прóклятых таращиться. Примета дурная.

– Сам ты…

* * *

– Держи, – она отдала мне катушку.

– Спасибо! – Я бросилась к ней на шею.

– Ну, всё! Без слюней давай.

– А как же ты? Разве книга тебе не нужна?

– У меня первое издание есть с подписью автора, а в этой рухляди действительно страниц сорока не хватает. Лично выдрала.

– Что хоть за книга?

– «Проклятия высшего уровня». Хорошая книга, толковая.

– По ней нельзя Вольфрама расколдовать?

– Нет. Один этот гад ползучий может. Ну, который заколдовал. Без вариантов. От всей души шибанул.

Или от её отсутствия…

– Популярная книга-то?

– Да не особо. С ней справиться нелегко. И, не умеючи, проклинать одни дураки решатся – себе дороже. А почему спрашиваешь?

– Вот, допустим, снимает колдун проклятие. Вдруг Вольфрама опять кто-нибудь проклянёт?

– По полной можно только однажды проклясть. В другой раз максимум – насморк или понос.

Ого! Как прививка от оспы. Я выдохнула.

– Это я уж точно переживу.

– Бывшие проклятые даже имён не скрывают.

Уже дома она сказала:

– Не раскисай. Всё уладится. Меня, конечно, тошнит от твоего света, но нельзя же, чтобы он светил просто так. Нелогично. За здорово живёшь и мышь не пёрднет.

– Спасибо, ты очень утешила, – засмеялась я.

– Да пожалуйста, – великодушно кивнула ведьма и протянула мне серый шерстяной шнурок. – Второго браслета у меня нет, но я тут маленько помаракала – не хуже будет. А то ходишь как фонарь, честное слово.

– Спасибо. Скажи, ты любила когда-нибудь?

– Совсем ополоумела?! Я – ведьма. Какая ещё любовь?

– А мне почему-то кажется…

– И не надейся!

* * *

Ночью я встала попить воды. Вышла на кухню и увидела свет: в столовой сидела ведьма, перебирая что-то в лаковой шкатулке.

– Чего припёрлась? Иди спать. – Она не подняла головы.

– А сама почему не спишь?

– В собственном доме. Хочу и не сплю.

Она держала в руках небольшой портрет.

– Кто это?

– Не твоё дело.

– Муж?

– Ещё чего…

– Дочка твоя на него похожа.

– Отец её, – вздохнула ведьма. – Бросил меня, паскуда.

– Почему бросил?

– Папаша его пообещал: останешься с ней, изведу. И тебя, и её, и приплод. А я на сносях была. Выставила его взашей. Он на войну пошёл. И не вернулся. Совсем бросил. Чего ты плачешь, дурында? Это давняя история, я уж и позабыла.

– Зачем же его отец так с вами?..

– Хм! Зачем… Герцог! У них принято: кто будет поперёк – магов нагонят, а те всем земляную ванну пропишут. Наследование. А я молодая была, в силу не вошла. Понимаешь?

– Понимаю. Но ребёнок же…

– Что им чужой ребёнок? Угроза. На родственную кровь проклятия отлично ложатся. У беременных магия меняется: дитя защитят, а других… Не могла я его спасти, потому и выгнала. И тосковала по нему, ночами напролёт выла. И когда на поле боя упал, почуяла. А как родила, чуть умом не повредилась – одно лицо! И нос, и уши! Смеётся и рот кривит так же. Подросла – спит, руки-ноги раскинет, и походка – вылитый отец! А когда в три года эта малявка заявила: «Не буду яичницу с корочкой!», я мимо стула и села. Он тоже с корочкой не любил.

Ведьма замолчала.

– Ты, небось, думаешь, как он на такую уродину позарился? Я другая была. Ещё противнее, чем сейчас, после твоей крови. А потом… нормальной стала. Бородавка, усы. Всё как положено ведьме. Я только радовалась: забыть хотела. Он любил обнять меня у зеркала, и стояли, пялились в него, как два идиота. Все зеркала побила, единственное оставила – для гадания.

– А разбойник?

– С прицепом взял. Не знаю, кто ему больше понравился: я или белобрысая моя. Она верёвки из него вила! «Папа – то, папа – это, подай, принеси, не хочу!» Но и души в нём не чаяла. Половину букв не выговаривала: «Мой папоська – самый лутьсий на свете!» С восьми лет и пирожки ему, и ватрушки пекла. Мелкая, противень не сдвинет, а «папоське» тащит. Залезет на плечи, бантиков на башке навяжет, рожек накрутит, а он и млеет. Когда подстрелили его, не ела, не спала. Заболела. Так лихорадило, боялась, помрёт. Никакие зелья не помогали. И в бреду всё звала его, дуреха. Не дозвалась.

Я сжала её ладонь. Ведьма посмотрела мне прямо в глаза чёрным бездонным взглядом:

– Один раз скажу, повторять не буду. Найдёшь своего волка – посади на цепь, чтобы никто его у тебя не умыкнул.

– Так и сделаю.

* * *

Утром мы скоро собрались, дом был полон народа: кругом суетились, возбуждённо разговаривали. Ведьмина дочка приготовила для всех завтрак, навертела нам кулёчков с собой.

– Ну нету жизни! – Ведьма тихо чертыхнулась. – Достали! До селезёнки! Поехали уже быстрее, а то сама прокляну кого-нибудь.

* * *

– Я счастлива нашей встрече, – прослезилась Матильда, крепко, не по-принцессински, целуя меня возле экипажа. – Мы никогда вас не забудем! Приезжайте в гости вместе с Вольфрамом, на подольше. Он ведь скоро вернётся. Главное – он жив и любит вас. Такая возвышенная любовь! Как в романах! – Она вытерла слезинку вышитым платочком. – У нас маленькое королевство, но очень симпатичное! И его величество будет рад. После смерти её величества он часто грустит, а хорошие люди – бальзам для его души. В общем, не забывайте, Матильда с Пьером всегда вас ждут. А это скромный презент. – Она протянула мне хрустальную баночку мёда. – С нашей пасеки. Я добавила в него нектар фей, – приблизившаяся к нам ведьма хмыкнула, плюнула и демонстративно отвернулась, – и теперь он лечит любую тоску. На неделю – точно.

Её супруг приложился к моей руке.

Наступила очередь Элорда.

– В следующий раз я познакомлю тебя с ней.

– Будет ли следующий раз?

– Непременно. Надень вот это кольцо. – Камень на нём лучился прозрачным золотом. – Когда появишься здесь, я почувствую, что ты рядом, а если повернёшь камень, примчусь к тебе на помощь. Ты знаешь нашу страсть к золоту, но топаз ещё и полезен для здоровья, а также он убережёт тебя от обмана. Я пока не умею путешествовать сквозь миры, но отец умеет. Он спасёт тебя даже в твоём мире, не сомневайся! Носи его, и мы будем знать, что тебе ничего не угрожает.

– Элорд! Спасибо. Если бы слова способны были передать, как ты мне дорог!

– Не нужно слов. Я – дракон. Я вижу твой свет. Помни, ты всегда можешь вернуться в дом Вэлларда. Сестрой, пророчицей, гостьей – кем угодно. Сказал бы «хозяйкой», – шепнул он, – отец не скоро откажется от своих чувств, а уж не забудет тебя никогда, но понимаю: Вольфрам – твоя жизнь.

Его объятие было объятием солнца, нависших над морем скал, неба и звёзд.

Подошла разбойница.

– Лиза! Заглядывай к нам. Я вот адрес написала, не потеряй: зáмок у озера, уютный – прямо игрушка! Выгнала оттуда одного гада, кошек мучил. Стены перекрасила, паркет подновила. Ещё не всю мебель купила. Посоветуешь, куда картины повесить. И с занавесками я измучилась. Ничего не подходит… Ой… Сейчас расплачусь! – Она подняла лицо и замахала на себя шёлковым кушаком.

– Госпожа! – подбежал запыхавшийся помощник.

– Рубить-колотить! – заорала на него разбойница. – Да где тебя черти носят! Только за смертью посылать! Она чуть не уехала!

– Извините ради бога! – взмолился он. – У гравёра такая очередь!

Она выхватила у него инкрустированную деревянную коробочку.

– Какая очередь?! Мы – разбойники! Мы не стоим в очередях. Взял саблю – и всех подвинул.

– Там одни наши. Кого двигать?

– Ох, дать бы тебе! – она замахнулась на него. – Лиза, вот. На память.

В коробочке лежало кольцо с крупным изумрудом. Я растерялась.

– Да не бойся! Я никого не убивала, оно ещё мой прабабке принадлежало. Ну, а кому до неё – уж не знаю, извини.

– Спасибо! Кольцо роскошное!

– Тебе правда нравится? Ой! Слава богу! А то я всё переживала: с рубином или с изумрудом? Слушай, – она придвинулась поближе, – смотрю, все парами, и мне так надоело одной!.. Хочу отловить какого-нибудь маркиза или графа и выйти за него замуж. Я бы даже бросила разбойничать. Ну, если изредка, для души. Как думаешь, получится?

– Конечно! Кстати, при дворе Виктора полно графов, я шепнула ему насчёт тебя. И отлавливать не придётся.

– Ой! – Она едва не запрыгала от радости и обняла меня напоследок.

* * *

Мы ехали в карете втроём: я, ведьма и пророчица, которая решила сопроводить нас до границы королевства Виктора Кая. Сам он скакал рядом.

– А как же куры? – издевалась ведьма.

– Что им сделается? – Лаура оторвалась от толкового словаря. Последнее время она с ним не расставалась. – Его величество отправил тёте помощников. Мы уговариваем её переехать поближе, но она пока отказывается. Привычка…

– «Мы…» – фыркнула ведьма.

Пророчица вздохнула:

– До чего у вас характер отвратительный!

– Так я ж ведьма! Пока ещё.

– Зачем ты опять в деревню потащилась? – спросила я Лауру. – Я считала, ты в Ордэсе останешься.

– Да эта свататься примчалась к Виктору. Принцесса, которая шкуру носила. Ослиную. Доротея! Овдовела, её принц из окна упал.

– И что?

– Ну, я посмотрела, красивая. Блондинка! Тоненькая, как подсвечник. «Давайте я поиграю вам на арфе, ваше величество! Давайте покатаемся на лошадях, ваше величество! Ах, я слышала, вы дивно танцуете, ваше величество!»

– Врала. Он не танцевал двадцать лет.

– Он просто не хотел, а я не умею танцевать по-королевски. И ни на арфе, ни на лошадях… В общем, сил моих не стало, вещички сложила… Виктор выздоровел, моя помощь ему уже не требовалась, а тётя – старенькая, ждала, волновалась. – Лаура повернулась к ведьме: – И на танцы я больше не ходила!

– Деревня в трауре, женихи в обмороке, – проворчала та.

– Потом, когда мне сны начали про тебя сниться страшные и гадание вышло тяжёлое, я бросилась к ведьме, вместе поехали к Виктору. Мы с ним поговорили. Он думал, что я отказалась от него. Разочаровалась и отказалась. Представляешь?! А Доротея ему нисколечко не нравилась, за ней убийств на два пожизненных срока, она же всю свою родню извела и мужа заодно. Но принцесса! Ни один суд не станет связываться.

– Слушаю и изумляюсь! – ведьма хлопнула ладонью по коленке. – Нашла к кому приревновать! Чистая идиотка. Сразу непонятно было, что Доротея двинутая? Нормальный человек наденет грязную вонючую шкуру, содранную живьём с осла? Которого каждый день сама морковкой кормила. И вдруг: «Папа, хочу его шкуру, а не дадите – устрою вам небо в алмазах!» Шкуру дали, но всё равно устроила. К ней на десять шагов никто не мог приблизиться – так несло тухлятиной! И папаша-то был с приветом, на родном дитяти жениться сообразил, а дочурка – ещё хлеще. Она трёх солдат избила, одному всю рожу исцарапала. Упиралась, когда её из загона со свиньями вытаскивали. Ела с ними и спала в навозе. Хрюкать начала! «Не вернусь во дворец! Хоть режьте. Хрю-хрю!» Свинская маньячка.

– Да поняла я уже, – с досадой махнула на ведьму Лаура. – Не стыдите, и так неудобно. Виктор до сих пор подшучивает. «Будешь плохо себя вести, уйду к рецидивистке. Свиней разводить».

– В Ордэсе не надо свиней разводить, их там – не протолкнуться! Расплодились за время его чуткого правления.

– Вам бы только подкалывать! Это кошмар! – возмущалась пророчица. – Как ты её выносишь?

– Выносишь! – глумливо повторила ведьма. – Какие мы нежные!

– Вы меня своими шуточками уже утомили! – Лаура захлопнула словарь. – Кстати, у вас усы совсем выпали. И родинка отвалилась.

– Что?! Зеркало дай! – закричала ведьма.

Пророчица вытащила из сумочки-кисета овальное зеркальце и подала ей с вредной улыбочкой.

– Рубить-колотить! – выдохнула ведьма. – Зараза ты рыжая…

– А я-то при чём? – пророчица хихикнула.

* * *

Скоро ведьма задремала, а Лаура придвинулась ко мне.

– Посоветоваться хочу. – Она заметно волновалась. – Всё у нас с Виктором вроде хорошо, но…

– Но?..

– Он готов объявить о помолвке.

– И замечательно! Поздравляю. Я – в курсе.

– Лиза, мне до сих пор кажется, что я всех обманываю! Какая из меня королева?! Я сирота полуграмотная, а он… – Она шмыгнула носом.

– Я тебе уже говорила, Герда тоже была обычной девочкой.

– Она была дворянкой, пусть и скромной. И образованной, а я… Даже родителей нет… Одна тётка…

– Слушай, – я сжала в ладонях её тонкие дрожащие пальцы, – Герда погибла ради него, всей душой она желала ему счастья. Лишь ты можешь воплотить её мечту. Какое отношение к этому имеет количество твоих родственников? Я знаю, как он к тебе относится. И потом, он король, и он уже всё решил.

– Тут на днях… – зашептала пророчица, внимательно посмотрев на ведьму и убедившись, что она спит. – Виктор… Ну… Мы с ним… – Она покраснела до самых ушей.

– Вы с ним?..

Лаура положила ладони на свои пылающие щёки.

– Целовались.

Гремучий порошок! А я-то уж…

– По-настоящему, – добавила она, опуская ресницы. – Сердце так стучало, думала, расшибётся.

– Лучше сказать «разобьётся», – автоматически поправила я, – поэтичнее.

– Разобьётся. – Она выдохнула, словно признание принесло ей облегчение. – А он сначала обнял и говорит: если поцелую, дороги назад уже не будет. Я чуть не… чуть не лишилась чувств.

Поцелуй в этом жестоком целомудренном мире значил гораздо больше, чем в нашем, но наверняка осаждаемые поклонницами монархи были исключением. Ведь они по своей сути – исключения. Ах, мой коварный братец! И я прекрасно понимала Лауру: иногда действительно обратного пути нет.

– На людях он король-король, – шептала она, горя глазами, – а когда мы вдвоём, капризничает, будто маленький, а мне нравится! Баюкала бы его, как ребёночка. Я – совсем дура, да?

Вспомнилось бессмертное: «Влюбляясь, глупеют все до единого»[26].

Нет, Джейн, только те, которые могут себе это позволить.

– Ты – не дура. Просто ты его любишь.

* * *

Через пару часов мы были у пограничных столбов королевства Ордэс.

– Спасибо тебе, – шепнула мне на ухо Лаура. – Ты изменила мою жизнь! И жизнь Виктора тоже.

– И тебе спасибо. Ты мою жизнь спасла.

– Он чудесный! Воплощение моей мечты! Идеальный мужчина. Так будет поэтично?

– Вполне.

– Я даже не мечтала… – Она шмыгнула носом и испугалась: – Ой! Нельзя шмыгать. Это некрасиво.

– Да ладно, когда никто не видит, немножко можно. – Я погладила её по огненным кудрям. – Ну, пора прощаться.

– Нет-нет! – воскликнула пророчица. – Мы не прощаемся, мы будем часто встречаться и дружить всю жизнь. Я сделала предсказание. Вот, кстати, карты гадальные и книжка к ним. Возьми в свой странный мир. Всё спокойнее, когда знаешь, чего ждать от судьбы.

– Спасибо.

– Лаура… – Виктор, спрыгнул с лошади. – Надеюсь, ты пригласила мою сестру с женихом официально посетить наше королевство.

– Конечно!

– Братик, я смотрю, ты взваливаешь на Лауру бремя королевских обязанностей.

– Пусть привыкает, – улыбнулся он. Взял мои ладони. – Опять бросаешь меня. Вот какая ты сестра после этого?..

– Не бросаю. Оставляю в надёжных руках.

– Мне тебя не хватает.

– Мне тебя тоже. Лаура обещала, что мы будем часто видеться.

– Только попробуй не видеться со мной! Поймаю и посажу в тюрьму. Там сейчас свободно.

– Будьте счастливы.

– Возвращайся скорее с Вольфрамом. Удачи тебе! Дорогая, – он позвал пророчицу.

– Небольшой подарок от нас. – Она надела мне на шею цепочку с изящным кулоном. – Носи его, не снимай. Опал – камень пророков, а бриллианты дают твёрдость и решимость. Садитесь с ведьмой в эту карету. Лошади зачарованные, они бегут в пять раз быстрее обычных. И помни, мы тебя любим. Очень-очень!

* * *

– Ишь ты! И эта уже «дорогая»! Двоечница несчастная. Деревня… Кругом одни «дорогие»! Плюнуть некуда! – ворчала ведьма.

– Ладно тебе, – сказала я, глядя в окно, за которым пролетали рощицы и перелески. – Хочешь, и ты будешь «дорогая»?

– Нет уж. Дудки. Лучше мухоморов нажрусь и сдохну.

– А у дочки твоей свёкор – вдовец.

– Да на что мне их плешивый старикашка? Пыль им вытирать? Или ботинки чистить…

– Во-первых, он ни капли не плешивый, во-вторых, ему сорок девять лет. Король Эдуард моложавый. И стройный.

– Белобрысый небось, как сынок?

– Нет, брюнет. Принц – в покойную маму.

– А ты откуда знаешь?

– Пьер показывал их портреты в медальоне.

– В медальоне?! Хо-хо! Вампирская отрыжка! Терпеть не могу эти штучки-дрючки. Тьфу!

– Ну, как хочешь. А у Виктора Кая дворецкий – прекрасный человек. Теперь он премьер-министр. Такой представительный! Шатен с благородной проседью. И бородка ему к лицу.

– Высокие?

– А?

– Старикашки высокие? Ненавижу коротышек.

– Высокие.

Я открыла коробочку разбойницы. Внутри кольца была выгравирована надпись: «Лизе от Джеральдин».

– Ты никак плачешь? – Ведьма пересела на мою лавку. – Лишь бы сырость разводить! – Она вытянула из кармана здоровенный носовой платок. – Вот-вот дождь пойдёт, и ты ещё…

– Все приглашали меня в гости. С Вольфрамом… – всхлипывала я. – Убеждали, что он вернётся. Говорят, такая возвышенная любовь! Как в романах. Главное, жив и любит вас. Да разве я знаю, жив или нет?!

– Моя ляпнула «возвышенная, как в романах»?

Я кивнула.

– Вот дура-лошадь!

– Колдун обещал, что мы никогда не встретимся. Понимаешь, никогда!

– Ну-ну… – Она вытерла мне нос и щёки. – Не стоит безоговорочно верить колдунам. Я тоже до чёртовой задницы всего наобещала. Однажды соседка взбесила, прибить хотелось – посадила перед домом садовые лилии. Я ненавижу их гадский фейский запах!

После похищения из дома Доральда я тоже его ненавидела.

– А по вечерам звала своего кренделя. Он припрётся, весь расфуфыренный, в бантах, с букетом, а она ему на гитаре наяривает. И ещё воют дуэтом. Сволочи.

– Плохо пели?

– Нет, пели сносно. Но не в этом дело! Ко мне люди после работы идут по делу: проклясть, заворожить, амулет на смерть. А тут «Глядя на луч пурпурного заката…» Я её раз попросила, два попросила. По-человечески.

– Подожди, а дальше там: «Стояли мы на берегу Невы»?

– Ну да. «Не вы мне руку жали, и промчался без возврата…» И что-то там с могилой. А где ты слышала эту муть?

– У нас такой же романс есть. Только Нева – река, они стояли на её берегу, а руку пожал ей именно он.

– А у нас вообще непонятно кто. Прикинь: стоишь ты со своим волком, на речку пялишься, а кто-то пожимает тебе руку. Рехнуться можно! Короче, обозлилась я. Предупредила: не прекратите безобразничать, покажу вам берега с закатами. Рассвета не увидите.

– А они – чего?

– Ничего. Но петь перестали. И лилии выкопали. Теперь кабачки сажают. Крендель её к ней переехал, вдвоём мельтешат. Ну, хоть в бантах не ходят и не поют.

– А ты?

– Да… Думать про них забыла. Так, напугала маленько. А по порядку должна была показать… берега. Ну, чтобы не ронять авторитет. Короче, не дрейфь.

Ехали мы несколько часов. Разок остановились передохнуть и размять ноги. Кучер собрал хворост и приготовил на костре чай, который приятно отдавал дымком. Перекусили гостинцами Матильды.

– Красивый у вас мир, – сказала я.

– У вас не такой, что ли? – удивилась ведьма.

– Изначально был такой же, а потом его испортили, замусорили. Воды чистой мало, овощи и фрукты опасны для здоровья. Рыба в реках отравлена. Мясо с химикалиями.

– С чем?

– Ну… со всякой дрянью.

– Гремучий порошок… И как же вы живёте?

– Человек ко всему приспосабливается. Но болезней много, а лекарства одно лечат, другое калечат. Называется – побочные действия.

– А я считала, у нас жизнь – дерьмо. Выходит, есть и похуже.

– Есть, уж поверь.

* * *

Мы въехали в знакомый лес.

– Давай заглянем кое к кому, – предложила я. – Нам по пути.

– Это к кому ещё?

– К Адаму и Бэлле.

– Ну чего опять-то? Кого ещё спасать надумала? – нахмурилась ведьма.

– Просто с хорошими людьми пообщаемся. – Я сделала невинное лицо.

– С добренькими? – с усмешкой спросила она.

* * *

Дворец Адама встретил нас траурными драпировками и скорбными лицами. Но в личных покоях его высочества было повеселее.

– Почила горемычная, прими Всевышний её душу. Помянем, – мачеха подняла тонкий бокал.

Принц был грустен. Он слегка похудел, отчего выглядел одухотворённее и моложе.

– Как же это случилось?

– Ловушку она мастерила. В лесу, прямо за парком. Недаром говорят: «Не копай яму ближнему своему».

– Или копай подальше от собственного дома, – заметила ведьма, укладывая себе на тарелку второй кусок пирога. – Что вы добавляете в капусту, ваше сиятельство? Яйца чувствую, лук, укроп, а ещё-то? И пропорция отличная!

– На средний кочан – три веточки свежего укропа, щепоть тёртого шанурского ореха, одну луковицу, четыре варёных яйца. И сливочное масло по вкусу. Рауль, наш повар, во всё кладет преогромные куски сливочного масла. Ужас.

– Но выходит очень нежно, – причмокнула ведьма.

– Мастерила ловушку? – переспросила я.

– В общем, идёте вы гуляете, насвистываете, цепляетесь ногой за верёвочку, верёвочка дергает молоточек, тот ударяет по ножичку, ножичек перерезает другую верёвочку, – графиня глотнула чая, а мы замерли, – и вам в грудь влетает арбалетный болт.

– О как! – ведьма даже от пирога отвлеклась.

– Моя супруга была миниатюрной женщиной, – сказал принц. – Ей болт влетел прямо в глаз.

Ведьма шумно выдохнула и покрутила головой. С завистью. Мы немного посидели в молчании. Его нарушила молодая симпатичная особа, стремительно ворвавшаяся в комнату в сопровождении служанки.

– Господа, десерт готов!

– Ещё и десерт, – пробормотала ведьма.

– Фруктовый мусс и желе. Пироги такие тяжёлые, я взяла на себя смелость внести в трапезу ноту свежести. – Она ловко расставляла блюда на столе. Серое шёлковое платье с чёрным кружевом чудесно шло к её смугловатому лицу и каштановым волосам.

– Познакомьтесь, сударыни, Изабелла, моя внучатая племянница, – представила девушку графиня.

Та церемонно присела.

– Присоединяйтесь к нам, дорогая, – сердечно обратился к ней принц.

Я покосилась на ведьму и едва не засмеялась в голос. Ещё одна «дорогая», и мою подругу надо будет изолировать от общества.

– Ваше высочество, почему вы ничего не едите? Ваши подданные переживают, когда вы худеете. К тому же Рауль так старается! Вы обижаете его, – строго, но с заботой, будто говоря с ребёнком, отчитала Адама Изабелла.

Он с покорной улыбкой позволил ей поухаживать за собой.

– Спасибо, дорогая.

Я закрыла рот рукой и сделала вид, что кашляю.

– Она хорошая девочка. – Графиня проводила нас до кареты. – И так трогательно печётся о нём.

– Как о малолетнем дурачке, извините за прямоту, – хмыкнула ведьма.

– У неё сильный материнский инстинкт, – ответила графиня.

– Может, она очень хочет стать «высочеством»?

– Я тоже так думала, пока не нашла случайно её детский дневник. Он весь изрисован его портретами. Она грезила им с семи лет, с первой встречи. Выведывала, какие кушанья он любит, какие цвета предпочитает. Книги, музыка, развлечения. Мой зять безумно устал трястись над женой. Пусть уже кто-то потрясётся над ним.

* * *

– Печалишься? – язвительно поинтересовалась ведьма в карете.

– Из-за Бэллы? Нет. Она меня чуть не грохнула. Над собаками издевалась.

– А спасать-то некого! Тебя же хлебом не корми, дай поспасать кого-нибудь!

– Здесь все спаслись сами.

* * *

Бывшая любовь колдуна жила на отшибе села, в домике, скрытом густым садом. Я толкнула дверь калитки – она отворилась.

Крикнула в тишину:

– Извините, пожалуйста! Нам бы Золушку.

Никто не ответил.

– Есть живые? – гаркнула ведьма.

Из-за угла, сильно хромая, вышла старушка в толстых матерчатых перчатках и с секатором в руке. Она опиралась на палочку.

– Добрый день! Вы ко мне?

Она была седая до белизны, с мутноватыми васильковыми глазами на лице, хранящем следы былой красоты.

– Понимаете, – начала я, – у нас к вам дело. Только вы не волнуйтесь, а лучше присядьте.

– Что случилось? – занервничала старушка.

– Как ни странно, для вас – ничего плохого, – сказала ведьма.

– Мы пришли вылечить ваши ноги.

– Но кто… Почему?.. – Бедняжка села на скамеечку в крайнем замешательстве.

– Принц. Он послал нас помочь вам.

Она прижала секатор к груди, с трудом дыша.

– Он помнит обо мне? Правда?

– Да. – Я была тверда и убедительна. – Где бы руки помыть?

* * *

Мы прошли в чистенький ухоженный дом.

– Тебя за язык тянули? – зашипела ведьма у рукомойника.

– Я уверена, что он отпустил меня по единственной причине.

– О!.. Рубить-колотить… – простонала она. – Ты от моей дуры это подцепила? Вот всегда считала глупость заразной.

Старушка села на диван, разулась и сняла чулки. Ведьма тихо выругалась, подавая мне тонкий, острый как бритва нож, а я закусила губу. На правой ноге пальцев не было вообще, а на левой – половины большого и среднего. И фаланги безымянного.

Бледная старушка переводила испуганный взгляд то на меня, то на ведьму. Васильковые глаза наполнились слезами.

– Мне будет очень больно?

– Не знаю. Сначала больно будет мне.

Я надрезала правое запястье. Левое ещё не зажило до конца. Дьявол! К этому невозможно привыкнуть!

На изуродованные ступни потекла кровь. Она мгновенно впитывалась, на пол не упало ни капли.

– Ну, всё, – толкнула меня ведьма, протягивая лепесток герберы. – Не хватало ещё тащить тебя. Бабуль, – обратилась она к занятой своими ступнями хозяйке дома, – у вас пожрать не найдётся? Харчи, говорю, есть? Ей подкрепиться бы. И вина горячего.

– Вина, увы, нет, его тут некому пить. Есть компот яблочный. И всё, что найдёте на кухне, пожалуйста. Я, кстати, суп куриный недавно сварила. С домашней лапшой, густой. В погребе сметана. Вчера хлеб испекла.

– Это дело! – кивнула ведьма, утаскивая меня на кухню.

* * *

Есть не хотелось.

– Давай, бульончика похлебай. А я чайку заварю. В саду смородинового листа нарвала. Для аромата.

От бульончика я отказалась. Сошлись на чае с Матильдиным маковым рулетом.

– Чё-то бабка затихла, – сказала ведьма, прислушиваясь. – Пойду гляну.

Она не успела встать, как из комнаты раздался дикий вопль. Мы вскочили одновременно.

Старушка лежала на диване, задрав ноги с малиновыми, будто ошпаренными, ступнями, и истошно орала. Широко открыв беззубый рот и не прерываясь ни на секунду. И была уже не вполне старушкой. Её волосы от корней начали темнеть, мёртвая белизна седины сменялась золотистым блондом. Багровое от натуги лицо молодело, как и руки, с которых исчезала старческая гречка, морщины, шишки суставов. А во рту полезли молодые зубы. Но самым поразительным были пальцы её ног: на правой они чуть-чуть проклюнулись, а на левой почти отросли.

– Ну чисто корабельная сирена! Откуда в такой дохлоте голос берётся? – покачала головой ведьма и ткнула ей пальцем в лоб. – Спи.

Та закрыла глаза, ноги упали на диван, она захрапела.

– Пошли чай допьём, а то остынет.

Прошло четыре часа. Мы съели суп, пожарили яичницу с местным подобием помидоров, покормили кучера. Ещё раз выпили чаю. И яблочного компота.

На кухню нетвёрдой походкой вышла девушка лет двадцати. Светловолосая, высокая и тоненькая. Старые одёжки болтались на ней, как на вешалке. Она принесла маленький узелок.

– Мне нечем вас отблагодарить, кроме вот этого. Немного, но всё, что есть.

– Не нужно, – запротестовала я. – Нас же прислал принц. Он щедро вознаградил наши…

– Нет, пожалуйста. Я не выношу лжи. Когда-то она стоила мне слишком дорого. Вас прислал не он. Не мог быть он, – вздохнула она.

– Вот почему мне кажется, что моя дочь – самая глупая из всех? – пробормотала ведьма.

– Она не самая глупая, она самая счастливая, – сказала я. – У неё нет негативного опыта в личной жизни.

* * *

– Пригляди за ней денёк, – попросила я ведьму. Мы стояли у калитки. Возникло устойчивое ощущение, что я могу исчезнуть из этого мира в любой миг.

– Не переживай. – Она поправила мои растрёпанные волосы. – Осталась бы ты здесь, с нами. Всё лучше, чем там: и овощи у вас ядовитые, и рыба отравлена. И мясо с дрянью. Жуть. А своего найдёшь. Один раз нашла и второй найдёшь. Я помогу.

– Спасибо, но колдун не даст мне остаться. Он, в отличие от тебя, ещё не научился просто пугать людей. Но научится.

Ведьма смотрела с тревогой. Её глаза изменили цвет с чёрного на тёмно-серый, даже синеватый. Нос уменьшился, кожа выгладилась, лицо утратило грубость, стало миловидным. Это была уже совершенно другая женщина: молодая, красивая. И не злая, а решительная. Ну… слегка сварливая.

Из дома выбежала Золушка.

– Вот. – Она дала мне подушечку, набитую чем-то жёстким и шуршащим. – Это лепестки роз, которые я выращивала долгие годы. Они стали волшебными от моих слёз и помогут обрести стойкость, чтобы дойти до любой цели.

– Господи! – скривилась ведьма. – Иди в кровать уже, благодетельница. Быстро. Нечего тут шляться, у тебя ещё пальцы слабые.

Золушка чмокнула меня и убежала.

Ведьма проводила её взглядом. Подняла лицо к небу.

– Осень в этом году – хуже некуда. Что ни день – солнце! Какой-то кошмар. Хоть бы дождь пошёл. Слушай, – с сомнением произнесла она. – А тебе самой кто из старикашек больше нравится? Король или дворецкий?

– Оба хорошие, – улыбнулась я. – Король добр и великодушен. Дворецкий понимает жизнь, много страдал, мудр. И тоже великодушен.

– А поосанистей который?

– Дворецкий, – честно призналась я.

Ведьма тяжело вздохнула. Потом сунула мне мешочек лепестков, останавливающих кровь, и маленький флакон:

– Шрамы свои помажь, а то как самоубийца. Ещё в психушку упекут. И поаккуратнее будь. Не знаю, какие у вас законы, но люди везде одинаковы.

Взяла меня за плечи и пристально посмотрела. Притянула к себе, обняла.

– Теперь его очередь. Он найдёт тебя. Обязательно найдёт. Жди. Я – Беатрис. Ещё увидимся.

И мир вокруг нас растаял.

Глава 7

Я лежала на диване в тихой полутёмной комнате. Чёрный глянцевый прямоугольник на стене. Это что? Телевизор… Бледно-зелёные шторы. В углу – торшер.

Я – дома?! Боже! Я дома. Какой ужас…

На полу валялась сумка с подарками, рядом – мой бывалый рюкзак, руками я прижимала к груди мешочек лепестков и флакон ведьмы. На запястье темнел её шерстяной шнурок.

Встала. Распахнула шторы. Всё было белым, выпал снег. Я забыла, что бывает снег. А он, мягкий, лёгкий, неслышно летел с молочного неба, окончательно вырывая меня из страшного и прекрасного мира, куда я больше никогда не вернусь.

Легла на диван, отвернулась к стене и тихо заплакала.

Проснулась я только утром. Первым делом позвонила Любе. Она так обрадовалась, что говорить не могла. Приехала через полтора часа – даже в субботу Москва стояла в снежной пробке – и привезла мои цветы в горшках.

До её прихода я сбегала в супермаркет, набрала продуктов на несколько дней. Было чувство, что я не приехала домой, а уехала из дома. И теперь, по примеру роковой Мии Побер[27], «тоскую по родине, по родной стороне моей», поскольку я «далеко-далеко в незнакомой стране».

Нестерпимо яркие коробки угрожающе высились вокруг, атакуя зрение с бесцеремонностью армии захватчиков. На поллитровой стеклянной банке были изображены жизнерадостные овощи. Зачем? Как будто непонятно, что с её уныло-бурым содержимым у них нет ничего общего.

Вымученно радушные девушки в рекламных фартучках предлагали попробовать ветчину.

– Полностью натуральный продукт! Никаких вкусовых добавок, копчение на берёзовых углях.

Попробовала. Берёзовые угли отдавали химлабораторией. Ну и гадость! Что я теперь есть буду?!

– Не вешайте лапшу на уши. Просрочкой торгуете, травите нас почём зря, а улыбочки такие добренькие! Да не хочу я слушать, что вы поёте! Тошнит. Напущу санэпиднадзор, тогда спляшете! Где жалобная книга? – громыхал родной голос.

Ведьма?!..

Я заглянула за ряд стеллажей – нет, высокая, дородная, энергичная, немного усатая, но не Беатрис, – и грустно побрела назад с полной тележкой.

* * *

– Первое декабря. – Люба перевернула календарь и села к столу. – Вот и зима… Я приезжала раз в месяц всё проверить, а цветы же поливать нужно, забрала к себе. – Она отрезала бисквитного рулета.

Мне показалось или он пахнет мылом?

Благодаря Любе у меня не было задолженности за коммуналку, работал интернет: она аккуратно в срок щёлкала автоплатежами. Теперь очень удобно путешествовать в другие миры.

Она слушала мою историю, подливая нам кофе, я соскучилась по его вкусу.

– Ну, Лизок, хоть роман пиши!

Иногда я плакала. Иногда мы плакали вместе.

– Я испсиховалась вся! – сказала она. – Запретила себе гадать на тебя. Что ни день, разложу, а карты одни – угроза да беда! Потом – нормально, и опять беда! Валерьянку как чай заваривала. Лале все нервы вымотала: посмотри да посмотри. И всё-таки ты его спасла.

– Колдун не убил Вольфрама при мне, а потом… Я не знаю.

– Спасла. Ты бы поняла. У тебя же нет чувства, что он погиб?

– Нет.

Такого чувства действительно не было. Было другое чувство: ущерба, печали, усталости. Состояние острой чудовищной недостаточности.

– Вот. Значит, жив. А если жив, найдёт тебя, как ты его нашла. Договорюсь с Лалой, сходим к ней, она глянет.

С Любой мы простились поздно вечером.

* * *

Утром я набрала номер Роланда.

– Лиза?! Как вы? Нашли Вольфрама?

– Нашла. И потеряла.

Мы встретились в маленьком ресторанчике в центре. Я пришла раньше, сидела с чашкой кофе у окна и не верила, что это происходит со мной. Будний день. Тихо, мало посетителей, снег. А я словно не совсем здесь. Какая-то часть меня всё ещё была там, а может, она останется там навсегда.

Позвонила Женьке.

– Лизка! Слава богу! Я так рада! Ну что? Нашла?

– Нашла. Но ненадолго.

– Это как?

Я понизила голос.

– Утащил его, Женечка, колдун. Прямо на моих глазах.

– Ой, Лизка! И что же делать-то?

– Ждать.

– Я бы с ума сошла. Хуже нет: ждать и догонять.

– И не говори…

– Вечером звякну, я в Екатеринбурге, в командировке. Работаю круглые сутки. Ночью с ног валюсь, но до Москвы не дотерплю.

Роланд влетел стремительно. Моё сердце сжалось, узнав дорогой облик, напоминающий другую жизнь, другой мир. Вроде бы мы одинаковые, но есть что-то неуловимое и одновременно бесспорное, отличающее их от нас. Он хотел обнять, но остановился и приветствовал меня своим неподражаемым поклоном. Потом, конечно, обнял.

– Вот, Роланд, нитка Летара-путешественника. Хватит на двоих с запасом.

– Спасибо!

– Вам спасибо. Без вас я бы ничего не смогла.

Он выслушал мою историю о Викторе Кае.

– Лиза, вы совершили непостижимое. Вы спасли страну.

– Честно говоря, цели такой не было. Я лишь пыталась выжить. И, кстати, теперь вам необязательно искать новое место для жизни. У вас есть Ордэс. Виктор с Лаурой будут ждать вас и Диану. «Короне нужны верные и отважные сердца» – это его слова.

– Благодарю от всей души! Я о такой протекции даже мечтать не смел… – А сам погрустнел.

– Не тужите, – взяла его вмиг ослабевшие руки. – Мы её найдем.

Он рассказал, что бросил работу официанта и стал учителем танцев. И иностранного языка.

– Какой же язык вы преподаёте?

– Французский и английский. Оказалось, нитка даёт знание всех языков мира, куда переносит вас. На уровне вашего родного. Образованному человеку достаточно полистать учебник, и он готов преподавать.

– Убеждена, вы прекрасно образованны, – улыбнулась я.

– Спасибо. Не могу судить, но посвятил этому немало времени.

– А танцы?

– Студия старинного танца. По вашим меркам мой мир лежит в далёком прошлом. Но танцы у нас похожи. Я взял пару уроков у профессионала, и теперь учу других. И приглашаю вас на ближайший бал.

– Увы! Я не умею танцевать.

– Но вы же танцевали на балу чудовищ с Вольфрамом.

– Тогда у меня была его волшебная брошка-туфелька.

– Танцевальная брошь?! Неужели! Что же вы сразу не сказали?

– Она осталась во сне на моём бальном платье, которое было иллюзией. Люба говорила, она притянет меня, но я её не нашла. Да и не знала, где искать. Наверное, она потерялась безвозвратно. Хотя перенеслась я именно к дворцу принца Адама.

– Лиза! Эти броши – их всего четыре – триста лет назад сотворил Ансельмус-Шутник, один из величайших чародеев, они способны путешествовать через миры. Более того, они не бросают своих владельцев и передаются только как дар любви – брошь всегда с вами.

– Со мной?.. Всегда? И сейчас?

– Куда Вольфрам её приколол? Дотроньтесь до этого места. Не убирайте руку. И подумайте о нём, вспомните его.

Зачем мне его вспоминать? Я не могу забыть его ни на мгновенье.

Под пальцем появилось что-то гладкое и прохладное. Я выхватила зеркальце из сумки. На свитере блестела маленькая золотая туфелька.

– В общем, Лиза, если вам надоест служба, можете преподавать танцы вместе с вашим покорным слугой.

* * *

Вечером после разговора с Женькой – подруга охала и ахала все полчаса – я позвонила Аполинэр.

– Ты вернулась? Совсем?

– Совсем.

– Слава богу!

Я легко представила начальницу, говорящую сидя за компьютером с чашкой кофе.

– Когда на работу выйдешь?

Она ошеломила меня этими словами. Было, конечно, приятно оказаться не безработной, но она спросила так буднично, словно я на неделю уехала к тёте в Саратов или взяла больничный. Впрочем, она была не в курсе моих приключений.

– Могу завтра.

– Угу. – Она отпила что-то. – Давай в десять, мне к двенадцати на переговоры.

В гастрономе возле офиса я купила торт, нарезки и бутылку шампанского – отпраздновать возвращение.

Мой пропуск ещё действовал, я беспрепятственно вошла в здание. Открыла нашу вечно заедающую дверь.

– Привет.

Первым меня увидел Феня:

– О! Артель «Напрасный труд», глядите-ка, какие у нас гости!

– Лизка! – бросилась ко мне Света. – Наконец-то!

Аполинэр оторвалась от телефона, улыбнулась и помахала рукой.

– Лизхен, ты ли это? – повернулся на стуле Валера. – А где загар?

– Какой загар?

– Мелькнула версия, что ты вышла замуж за африканского принца.

– А, ну да, было дело, – легко согласилась я. – Но он тут же обвинил меня в государственной измене и посадил в тюрьму. Загар накрылся медным тазом.

– Не ходите, дети, в Африку гулять! – изрёк Рома.

Мой фуршет сунули в холодильник.

Аполинэр отложила телефон.

– Господа! Все – к станкам, возвращение Лизы обмываем после шести. – И мне: – Садись поближе.

Мы говорили с ней целый час. Вернее, говорила она. Я поняла главную причину, по которой Полина приняла блудную дочь обратно: мой проект занял первое место на серьёзном конкурсе. Поскольку он выставлялся от студии, премия и престиж легли на счёт конторы. И теперь у начальницы были большие планы относительно моего будущего.

– Завтра с утра, Лизок, обсудим подробно.

А сегодня мне следовало ознакомиться с чертежами, концепциями и так далее.

Только один человек с момента моего появления не произнёс ни слова, но почти неотрывно смотрел, пока я смеялась с коллегами, и периодически – пока слушала Аполинэр. Саша Тихонов. От его взгляда становилось не по себе.

Что изменилось за моё отсутствие?

Вечером мы сели за круглый стол, разлили шампанское. Феня поднял тост за воссоединение нашей дружной семьи. Все чокались. Я подумала: и правда, даже с волнениями и авралами, ошибками и нагоняями от начальницы, на работе я чувствовала себя лучше, чем среди родных, а настоящей семьи у меня давно не было. В этом мире. А в другом я оставила брата, близких друзей и самого важного человека в моей жизни. Так где же мой дом?

Тихонов устроился напротив. Он, как обычно на всех праздниках, не пил и очень мало ел, лишь пробуя закуски и сладкое. И я поняла, кого он напоминал мне: Мелвина Пирса – осанка, манера держаться, немногословность. Аристократ. Недаром Феня прозвал его Принцем. А глаза – как у…

Я не буду никого сравнивать с тобой, волк. Ты – единственный.

* * *

Мы с Любой приехали к Лале. Она жила в центре. Еле добрались от метро – такая метель выла, сбивала с ног, осыпала снежными волнами, будто мы не в Москве, а за полярным кругом!

– Ох, и заварила ты кашу! – усмехнулась румяным ртом Лала. – Не удивлюсь, если о тебе там песни сложат.

– Да пусть складывают, – сказала Люба. – Главное, чтобы их не на похоронах пели. Мири санакуны[28], скажи, встретятся они?

Сердце замерло. Лала взяла мою руку.

– Тяжело ты шла к нему! Как страдала!.. Себя не жалела. Но ему до тебя дойти ещё тяжелее будет. Что до Луны пешком – так тяжело. Он очень сильный. Может дойти. Но точно не вижу. Скрыто будущее.

«Может дойти…» – это нужно было запомнить. И повторять много-много раз в день. Каждый день. Чтобы оно превратилось в «дойдёт».

* * *

На следующее утро Аполинэр встретила меня с загадочным видом:

– Лиза, хочу доверить тебе проект Никольского.

– Почему мне? Я даже не была на первой встрече с заказчиком.

– Из всех наших работ он отметил твои – Остоженку и ВДНХ. Серьёзной архитектуры и инженерки нет, один дизайн. Сложностей не возникнет.

Здание понравилось сразу. Типичное административное, девятнадцатый век, восьмидесятые-девяностые годы с их неорусскими кирпичными фризами и скатной крышей. Хай-тек в них живёт великолепно.

За стойкой администрации сидели две симпатичные девушки в белых рубашках.

– Я к Никольскому на четырнадцать.

Кабинет генерального был на верхнем этаже. Перекрытие чердака при прежнем ремонте разобрали, открыв фермы и изломы крыши. Это было красиво. Но обновить действительно не помешало бы: отделка смотрелась пожухлой и устаревшей.

– Павел Валентинович задержится на десять-пятнадцать минут, – тоненькая, как прутик, девушка с балетной выправкой проводила меня в приёмную. – Чай, кофе?

– Спасибо, не беспокойтесь.

– А у нас печенье вкусное, – у неё была заразительная улыбка.

– Тогда кофе.

* * *

– Пожалуйста, позвоните Толмачёву. И отмените встречу в шесть. – Мужской голос заставил меня вздрогнуть.

Нет. Так не бывает… Теперь ты будешь мерещиться мне везде, волк? Это нечестно.

Генеральный стремительно взбежал по лестнице и увлёк меня в кабинет.

– Здравствуйте. Извините за ожидание. Надеюсь, о вас позаботились?

– Да, спасибо.

У него были пепельно-серые глаза и длинная косая челка, падающая до уха. И немного надменный изгиб рта.

– Сейчас расскажу вам, что я хочу.

Расскажи. А я пока посмотрю на тебя, вспоминая кое-кого с похожим выражением глубоко посаженных глаз.

Он воодушевлённо говорил о своей фирме. У него была масса идей и энтузиазм, совершенно не присущий моему чудовищу. Слава богу. Будь он столь же меланхоличен и нетороплив, я бы просто удрала.

Через полчаса я уже видела: сходство не такое впечатляющее, как показалось вначале, но оно, без сомнения, было, особенно в голосе. А ещё через полчаса стало ясно, что у него есть интерес не только к моим проектам.

– Елизавета, мы нигде не могли пересекаться? Вы мне кого-то отчаянно напоминаете, не пойму кого.

– Симонетту Веспуччи. Я её всем напоминаю.

– Я должен её знать?

Через минуту на планшете Павла расположились несколько Симонетт.

– Точно. – И его деловой энтузиазм окончательно покорился… чему-то более личному. – Вы не устали? Давайте пообедаем, здесь неподалёку есть приличное кафе. А потом продолжим. На пустой желудок неважно соображается.

Я и сама была страшно голодной – не успела позавтракать. Кофе с печеньем поддержал меня, но уже выветрился.

В коридоре мы встретили красивую женщину, высокую, стройную, при этом полногрудую, но потухшую, измученную и потерявшуюся в невзрачной одежде. Она с такой тоской глянула на директора, что я сразу поняла: её чудовище, в отличие от моего, было не за тридевять земель, а в соседнем кабинете, но тоже недосягаемо.

Она вцепилась в папку. Руки дрожали.

– Павел Валентинович, тут отчёт…

– Да, Елена, через полтора часа я буду на месте.

Я пожалела, что надела вызывающе красный свитер с довольно щедрым и сексуально перекошенным вырезом. Аполинэр приветствовала, когда мы одевались броско и неформально. Как говорил Феня, «креативненько».

«Буду ходить сюда как моль», – решила я.

– А Елена кем у вас работает?

Кормили правда вкусно. Грибной суп был бесподобен.

Павел оторвался от тарелки.

– Почему вы спрашиваете? Главным бухгалтером.

– Очень красивая женщина.

– Да?.. – он пожал плечами.

Мы вернулись из кафе и снова наткнулись на неё. Елена не могла скрывать своих чувств: рядом с Павлом она краснела, бледнела, сбивалась. А он не обращал ни малейшего внимания на её дивные густые волосы, длинную шею, точёные кисти рук, яркие от природы губы. Стоит в метре и в упор не видит. Вот как такое может быть?

* * *

– Молодец, – похвалила Аполинэр, едва я вошла утром в офис. – Никольский тобой доволен. Ему понравилась идея с напольной доской. И металлические конструкции, и цветовое решение. Воплощай. Начни с коллажа, согласуй цены, потом сделаем визуализацию. Вперёд.

Я днями напролёт сидела в интернете, листала каталоги мебели и книги по дизайну, выискивая детали для ремонта Никольского. Получалось замечательно, чему способствовала архитектура дома и свобода, предоставленная Павлом и Аполинэр.

Через неделю я раскладывала варианты коллажей перед заказчиком, одетая в свой самый невзрачный свитер того оттенка синего, который мне категорически противопоказан. Как говорит одна моя подруга, «он меня убивает». Это, конечно, субъективно. Её, например, «убивает» всё, кроме красного, оранжевого и жёлтого. Оставшуюся часть палитры она не носит. Я однажды намекнула, что при её корпуленции и характере опасность для неё представляет только двутавровая балка, и то – не факт. Она поржала и отправилась за очередным оранжевым в обтяжку.

Грязно-кобальтовый свитер я дополнила трагичной чёрной юбкой в пол, неуместно зеленоватой. А под свитер спрятала кулон Лауры и Виктора. Опал и бриллианты. Проницательность и твёрдость не помешают.

Павел встретил меня в дверях.

– Как вам к лицу синий!

Господи! Он уже в той стадии, что на зимний маскхалат с лыжами скажет: «Белый вас необычайно освежает!»

Опять пришла бедняжка из бухгалтерии что-то подписывать.

Затравленно поздоровалась со мной и подала своей любви бумаги, не поднимая глаз. А у него телефон зазвонил. Отделавшись от Елены торопливым жестом, он шагнул к окну – разговаривать. Она смотрела ему в спину.

Клянусь самой страшной клятвой: никогда и никому я не буду так смотреть в спину. Ни за что. Даже тебе, моё чудовище. Если ты придёшь ко мне, отчаявшейся, а потом, пьяную от счастья, бросишь, жестоко посмеявшись, и разместишь в «Инстаграме» фото с новой возлюбленной на Гавайях. Не буду. Обещаю.

Покинув Павла – у него началась планёрка, – я поинтересовалась у секретаря, где кабинет главбуха.

Елена тихо всхлипывала, прикрывшись рукой.

– Простите, у вас найдутся пять минут?

Оно торопливо смахнула слёзы. В её взгляде не было ни капли ненависти. Одна безысходность.

– Вот, держите.

– Что это?

– Лепестки роз, особенный сорт. Его вывела девушка, влюблённая в холодного жестокого человека. Когда-то давно она посадила обычные розы и плакала над ними долгие годы. Она дала эти лепестки мне со словами: «Они стали волшебными от моих слёз и помогут обрести стойкость, чтобы дойти до любой цели».

– Вы в такое верите? – Елена вытерла платочком покрасневший изящный нос.

– Верю.

– А она дошла до своей цели?

– Думаю, да.

– И они… соединились?

– Не знаю, окончания истории я не застала, но она точно обрела уверенность в себе, а он – наоборот, её лишился.

Она перебирала робкими пальцами шуршащий пакетик.

– Мне кажется, ему нравятся другие женщины: решительные, сильные. Такие, как вы. А нюни вроде меня ему неинтересны.

– Ошибаетесь. Он деспот, ему нужна именно нюня. Таких, как я, не потиранишь.

– Вам он… совсем не нравится? – спросила она с трепетной надеждой.

– Нет. Мне нравится другой… человек.

– А вы – ему?

– И я ему. Но мы не можем быть вместе, он очень далеко.

– А когда-нибудь сможете?

– Больше всего на свете я бы желала этого.

– Ему нельзя приехать к вам? Или вам – к нему…

– Пока нет. Но я жду. Я буду ждать. А вы… Знаете, Елена, вы – потрясающе красивы, но он не видит вашей красоты: она откровенна и безыскусна, вы – бриллиант в кимберлитовой трубке, без огранки, без оправы. Без ценника. Вы – не предмет охоты, не дорогой приз. А он хочет быть победителем и получать самое лучшее.

– А всё лучшее априори недоступно, иначе оно – не лучшее, – сказала она с горечью. – Но он – генеральный и владелец, богат, из известной семьи. А я что? Обычная, как все. Бухгалтер на зарплате.

– Станьте необычной. Недоступной. Потратьте зарплату на яркую бессмысленную мишуру. Пусть за вами заедет ослепительный мужчина на шикарной машине и увезёт… хотя бы за угол.

– Но это как-то смешно.

– Ну и хорошо. Заодно посмеётесь.

– Не хочется начинать отношения со лжи.

– Тогда берите вот того, – я кивнула на дверь комнаты напротив. – Он смотрит на вас, как на вишенку с торта.

– Чернов?.. Никогда не замечала.

– Где вам замечать, – усмехнулась я, – у вас времени нет – надо отчёт составить, поплакать, ведомость закрыть, ещё поплакать. «Каждый день – рубец на сердце!» Ваш бизнес-план нелегко выполнить.

Она улыбнулась.

– Почему вы мне помогаете?

– Помните, у Джейн Остин: «Если героиня одного романа не может рассчитывать на покровительство героини другого, откуда же ей ждать сочувствия и защиты?»

– Не помню. Я читала только «Гордость и предубеждение».

– А «Нортенгерское аббатство»? Что же вы? Взялись страстно любить, терзаться-мучиться, и не подготовились? Матчасть не выучили. Двойка.

Она засмеялась.

– Одна моя подруга, – сказала я, – очень счастлива в любви. Её избранник – умный и тонкий человек, ему плевать на условности, его не смущает, что он – королевских кровей, а она – простая девчонка. Но даже он не разглядел бы её в прежней… униформе.

– Ох… Я не разбираюсь в моде.

– Дам вам телефон отличной стилистки. – Я начала рыться в сумке.

– Вряд ли я смогу себе такое позволить. Родители – пенсионеры, папа болеет… Дача разваливается.

– Перестаньте. Стилисты получают премию от магазина, назову вас моей родственницей, отделаетесь лёгким испугом. Слушайтесь её и ни в чём не перечьте.

* * *

В понедельник документы на подпись Павлу принесла блондинка с локонами, уложенными в непринуждённый пучок, затянутая в костюм à la Mugler, с узкой юбкой, закончившейся над худыми коленками, и на шпильках-гвоздях.

У меня отпала необходимость в страшном свитере. Выражение лица Павла говорило о том, что стилисты едят свой хлеб совершенно заслуженно.

Перед уходом (Павел спешно уехал по делам) я зашла к Елене.

– Ну, как? Никольский оценил?

– Если бы один Никольский! – В тончайшей подводке и с чёрными ресницами её голубые глаза стали как озёра. – Общественным транспортом не поехала, шиканула на такси. Таксист до самого офиса пялился. Охранник на входе не узнал, мужчины комплиментами завалили! Так неловко! Хочется закричать: «Да это я! Всё та же самая!»

– Лучше молчите. Не поверят. А Никольский – что?

– «Мне говорили, что у меня бухгалтер – красивая женщина, а я не обращал внимания». У него бухгалтер. Представляете?

– Ещё как.

– Только после ваших лепестков сон приснился странный: я на балу, в сказочном платье, как мы в детстве рисовали, танцую с принцем, всё чудесно, но туфли ужасно жмут. И на часы постоянно смотрю, вроде мне уехать нужно, и так жаль его покидать, на душе тяжело. И страх, что не увижу больше. Я проснулась, лежу в кровати и не понимаю: кого не увижу, принца или Пашу… Вы как думаете?

– Время покажет.

* * *

Через три дня Никольский приехал к нам в офис. Всю беседу Феня внимательно переводил взгляд с него на меня и обратно.

– Лизок, длинный тебя клеит, – заявил он, проводив заказчика.

– С чего ты взял, Фенечка?

– Нутром чую. Печёнкой.

Феня принёс из буфета салат оливье в пластиковом контейнере и с аппетитом поедал его чайной ложечкой.

– Мon cher, не ешь всякую дрянь – и не будешь чувствовать лишнего печенью, – бросила Аполинэр. – Скоро Новый год, корпоративы, родственники, она тебе ещё пригодится.

– Лизкины женихи на мои внутренние органы не влияют.

– Женихи? – оживилась Света, выныривая из-за перегородки. – Где женихи?

– Да разошлись уже. А были – вау! И тип, и размер, и банковский счёт! – хихикал Феня.

– А почему мне не сказали? Я же – за перегородкой! Ничего не вижу!

– Значит, судьба твоя такая – сидеть за перегородкой и ничего не видеть.

– Противный ты, Феня! Полина, как ты его терпишь?

– Кто без изъяна?.. – философски заметила Аполинэр, пролистывая документы.

Феня поднял указательный палец:

– Поняла?

– Чего тут понимать, – фыркнула Света. – Но обидно: все видели жениха, а я – нет.

– Свет, не слушай Феню, он прикалывается, – успокоила я коллегу.

– Пойду проветрюсь, – хмурый Саша хлопнул дверью.

– Едрён-батон! – застонал Валера. – Просил же не хлопать! С утра целый час дверь ремонтировал, и опять двадцать пять!

– Чувства, Валер, чувства. – Феня доел оливье и выбросил контейнер. – Э-мо-ци-и!

* * *

В последующие дни происходило нечто забавное: при Елене Павел вспыхивал и нервничал, при мне – забывал о бухгалтерии, устремляясь к архитектуре и дизайну. Это было очень смешно. Высокий, внушительный мужчина мечется щеночком между столбиками: какой бы обрызгать?! Мы с Еленой не обсуждали его метания, и, слава богу, она не присутствовала на наших встречах с Павлом. Ей было бы неприятно.

* * *

Приближался Новый год.

В очередной визит, ожидая Никольского, я зашла к Елене. Она наряжала маленькую ёлочку. И была очаровательна в синем платье с запáхом и с большим белым английским воротником. Я всегда о таком мечтала, но выбрала бы зелёное. Платье шло ей неимоверно, чего нельзя сказать о слезах.

– Что случилось?

– Миша уволился.

– Миша?

– Чернов.

– А чего ты плачешь?

– Не знаю, – всхлипнула она, – почему-то грустно. Он так глянул… И пожелал счастья.

– А с Павлом у тебя как?

– Ходим обедать. Смотрит. Необычно смотрит, внимательно. В субботу пришлось к нему в загородный дом поехать – договор подписать, чтобы в воскресенье передать в самолёт. Познакомил с родителями и с сестрой. Хорошо посидели, и они разглядывали меня, понимаешь, расспрашивали. А он так себя вёл, будто я – не просто бухгалтер. Ох… На прощанье в дверях поцеловал. В щёку. Ничего не понимаю. Вчера пригласил на вечеринку к партнёрам. Раньше никогда не приглашал. Я должна быть рада до обморока, а я…

– А ты?

– Как под уколом. Когда успокоительного вколют – что воля, что неволя, всё равно.

Я решила не делиться с Еленой приёмами, которые развернули Павла в её сторону. Он пытался поцеловать меня не только в щёку. Как-то вечером набился подвезти до дома, у подъезда сгрёб в охапку. Хочется спросить мужчин: вы действительно думаете, что, обслюнявив нам половину лица, наберёте недостающие очки? Писал дурацкие сообщения в телефон. Звонил за полночь и уговаривал провести с ним каникулы в Таиланде. Приличные люди не звонят за полночь! Особенно тем, кому вставать в семь. А однажды выкинул совсем уж невообразимый номер, свидетелями первой части которого стали Женька и Люся Окулова.

В тот пятничный вечер мы с Шидликом встретились в кафе, она наконец-то вернулась из командировки. Подруга чмокнула меня своей малиновой помадой.

– Жень, духи новые?

– Ага. «Пустынный призрак». Свекруха подарила. Лиз, Люська звонила, сейчас придёт.

– Зачем ты её позвала?

– Горе у неё.

– Юбку утюгом прижарила?

– Нет. Любимый бросил. Тяжко ей, страдает.

– Да ладно!

– Правда. И на старушку нашлась прорушка. Влюбилась наша Люська без памяти в иногороднего, а ведь зарок давала: только москвичи и только с жилплощадью. Даже в квартиру свою поселила и на работу устроила. А он к её начальнице переметнулся. Ну, та уволила Люську со скандалом. Она месяц ревела. Две недели как пошла на новую работу, загрузили по самое «не балуйся», вздохнуть некогда, но забыть не может, мается. Короче, готовься: будем слушать русские народные страдания. Без гармони.

Люся пришла бледная, с отсутствующим лицом. Говорила тихим голосом, ела без аппетита, а заказывая ужин, едва глянула на цены и не терзала по своему обыкновению официанта тысячей вопросов. Мне она не задала ни одного, зато поведала всю историю своей несчастной любви от и до. В красках. Объект поражал воображение. Покидая её квартиру, юноша прибрал новый планшет и игровую приставку, которую она купила племяннику на день рождения. И на работе при любовнице обвинил в краже денег. То есть обобранной безработной Люсе пригрозили ещё и заявлением в полицию и статьёй. Люсю было жалко.

– Вот урод! Перекрестись и забудь.

– Тебе легко говорить. Ты так не любила.

Так я точно не любила.

Мы уже заказали десерты, когда через стеклянную стену кафе я увидела, как ко входу подъехала красная «Ауди». Из неё вышел…

Этого не хватало!

Павел обозрел зал и бодрым шагом направился к нашему столику.

– Здравствуйте, дамы! – он обворожительно улыбнулся. Если ничего про него не знать, можно залюбоваться. Но я диссонансу внешности и душевных качеств уже не удивляюсь: после Золушкиного принца меня ничем не проймёшь.

Уселся с нами, сообщил, как обрадовался, случайно заметив знакомое лицо в окне кафе, и приступил к тому, что мужчины любят больше всего на свете: начал пушить хвост.

Шидлик загадочно щурилась, Люся, забыв про похищенный планшет, любовь к перебежчику и правила приличий, активно кокетничала с Павлом. Её щеки озарились румянцем, взгляд приобрёл тягучесть, а голос наполнился соблазнительными нотками. Словно она собралась спеть арию Далилы и бессовестно погубить Самсона[29]. Но по реакции Павла было ясно, что Самсоном подруга ошиблась.

Одеваясь, Шидлик шепнула:

– Окулова не слишком раздухарилась?

– Да пусть забирает. На здоровье!

Несмотря на льстивые комплименты автомобилю Павла, Люсе пришлось довольствоваться такси. Попрощавшись с девочками, я спросила его:

– Зачем вы приехали? Вы меня выслеживаете?

– Лиза, предлагаю перейти на «ты».

– В этом нет никакого смысла.

С некоторых пор меня не тяготило общение на «вы».

– Почему?

До чего же ты нудный!

– Павел, давайте сохраним добрые отношения, для них «вы» – не помеха.

– Удивительно, Лиза, как ваш нежный облик сочетается с жёстким характером! Вы не по-женски категоричны: говорите – будто режете. Откуда это в вас?

Я не стала объяснять ему, что несочетаемость облика с характером нынче повсеместна.

– Хорошие учителя были.

– Хм… Ладно. Пусть будет «вы». Позвольте отвезти вас домой.

– Но держите себя в рамках.

Он поехал незнакомой мне дорогой.

– Где мы?

Показалось или мой кулон завибрировал?

– Так быстрее. Пятница, пробки.

Дорога нырнула в лесок, на деревьях белой ватой лежал снег, машин было мало, как за городом. Вдруг он свернул с трассы и метров через двести остановился.

– Что вы делаете?

– Я хочу поговорить.

Положил руку на плечо.

– Павел, перестаньте.

Приблизился, глаза блестят как у сумасшедшего.

– Лиза, вы мне безумно нравитесь.

А вот вы мне уже совсем не нравитесь.

– Я предупреждала. Пожалуйста, без объятий и поцелуев.

– А то что?

– А то убедитесь, что у меня не только характер жёсткий.

– Вы мне угрожаете?

– Нет. Я вам клянусь.

Он не поверил.

– Если я захочу вас поцеловать, поцелую. Вы не справитесь, я намного сильнее.

Есть чем гордиться…

– Справляться с вами буду не я.

Мои слова развеселили его.

– Полиция? Личная охрана? Открою секрет, – он перешёл на шёпот, – они не успеют.

– Драконы. Они успеют.

– Кто?.. Это спецподразделение? Я чего-то о вас не знаю?

– Вы ничего обо мне не знаете. И даже не представляете, до какой степени это подразделение «спец».

– Да бросьте! У вас богатый любовник? Он за вами присматривает? Я не удивлён, у такой красивой девушки не может быть другого. Но почему я не нашёл никаких свидетельств его присутствия?

Значит, всё-таки следил. Заняться нечем? Деньги лишние?

Я подняла руку с кольцом Элорда.

– Наше устройство связи. Он всегда знает, что со мной. Если я сниму кольцо, он насторожится, а если поверну камень, через минуту будет здесь.

В то же мгновение топаз полыхнул золотым пламенем ему в лицо.

Ошарашенный Павел закричал и отскочил так, что ударился головой о боковую стойку, я и сама еле удержалась от крика. И от смеха: он очень смешно испугался.

До дома доехали молча.

– Что сделать, чтобы вы поверили?

– Поверила?

– В искренность моих чувств. И… в чистоту намерений.

Боже ты мой! Да верю я, верю! У тебя все чувства искренние: любовь к себе, самодовольство, трусость. А намерения… Хотя бы протирай иногда.

– Павел, чтобы я не наговорила грубостей, давайте закончим сегодняшний вечер на дружеской ноте. Всего вам… позитивного!

– Я буду ждать.

На моём пути были злые волшебники, добрые феи, тюрьма, кандалы, короли, драконы, а теперь будут дураки. За что мне это, волк?

* * *

Тридцатого декабря примчалась Женька поздравить с наступающим. Я сварила её любимые макароны: со сливочным соусом и креветками. И добавила хвост семги. Получилось офигительно!

– Ой, Лизка, как вкусно! Что ты в них кладёшь?

– Чеснок, петрушку. Пармезан. Добавки?

– Давай!

Мы сидели на кухне. Погода была вполне новогодняя. Во дворе жильцы нарядили большую живую ёлку и пару кустов боярышника.

За кофе подруга потребовала самого подробного отчёта о моих приключениях. Я предложила умеренно подробный, он потянул на два кофейника и целый чайник с коробкой Женькиного печенья.

– Лаура печёт похожее. И заворачивает в него бумажки с предсказаниями.

– Сбываются?

– Всегда.

– Мне бы к твоей Лауре!

– Зачем?

– Судьбу узнать.

– Нельзя этого делать без повода.

– Повод есть.

– Какой?

– Устала я жить одна, Лиз. Вокруг сплошные кретины. А так хочется, чтобы за тобой кто-то стоял. Даже не в плане денег, хотя, конечно, содержать мужика я никогда не буду, уж лучше одной. Надоело розетки чинить и гвозди забивать. Но и это – не главное. Нормального хочется, а не…

– Представителя фауны, – закончила я за неё словами разбойницы.

– Точно. А почему тебе Павел не нравится? Красивый, воспитанный. Молодой, но солидный.

Я осветила ей некоторые подробности.

– Ох… – вздохнула она. – Если за таким фасадом одна труха, то я вообще не знаю, что делать.

– Жаль, он на Люсю не запал. Они подошли бы друг другу.

– Да ничего они не подошли бы! – возмутилась Женька. – У них абсолютное несовпадение целей. Люське нужен мужчина, который отдаст ей свои деньги. А Павлу нужна женщина, которая отдаст ему свою душу, тело, время и оставит ради него все свои интересы. У Люськи пробел на половину его списка: ни души, ни интересов.

– По справедливости неприятные люди должны образовывать пары. Это была бы своего рода их нейтрализация.

– А кто же будет нас мучить? И исправлять нашу карму? – засмеялась Женька. – Слишком много хочешь!

– Шидлик, давай я тебя с Валерой познакомлю.

– Для исправления кармы?

– Нет, для жизни.

– С работы?

– Ага.

– Архитектор?

– Художник по мебели.

– Художник?.. Не хочу художника.

– Ну, по мебели – это скорее конструктор.

– Разведённый?

– Он вроде и не был женат.

– А лет ему сколько?

– Тридцать четыре, десятого июня день рождения. Я запомнила, потому что у тётьзоиного Арсения тоже десятого.

– Значит, Близнец.

– Кажется, да.

– Плохо. Двойной знак. Двойные вечно колеблются, сами не знают, чего хотят. У Лорки с третьего этажа был Близнец. Всю душу измотал! Мы в гороскопе прочитали: «Если в понедельник он пошёл за хлебом, а в четверг вернулся с молоком, вам достался семейно-ориентированный Близнец».

– Жень, это ж индивидуально! Я вообще не представляю, чтобы Валера ушёл в понедельник, а вернулся в четверг. Он домашний.

– И не женился ни разу? Может, с ним что-то не так? Пьющий?

– Нет. Всё с ним так.

– Тогда у него есть женщина.

– Да, конечно. Поэтому он сидит в офисе до девяти вечера каждый день. Жень, он скромный, одеваться не умеет, но рукастый, всё нам ремонтирует. И в компьютерах разбирается. Добрый, никогда в помощи не откажет.

– А фотка есть?

Я поискала в телефоне нашу общую фотографию с прошлого Нового года, Валера на ней отлично получился.

– Симпатичный! – удивилась Женька. – А мама у него – не мегера?

– Хорошая у него мама. Когда он голеностоп растянул, я к нему заезжала по делу, она меня очень тепло встретила. Ужином угостила. Переживает, что сын неженатый. Внуков хочет.

– Она своих внуков хочет, – вздохнула Женька. – А я ей для начала чужого подкину.

– У неё дочка второй раз замуж вышла. С двумя детьми.

– Так то – дочка, а то – невестка, змеюка подколодная.

– Жень, мне кажется, ты далеко заглядываешь. Начни с малого.

– Да вроде не малый… – она засмеялась, погладив пальцем здоровенного Валеру, и ткнула в Феню: – Вот этот – малый. Малюсенький.

– Да, но на вес золота.

– Ой, а тёмненький – какой красавчик! Почему я его никогда не видела?

– Тихонов, инженер наш. Он не любит фотографироваться.

– Ну прямо…

– Принц.

– Точно!

– Это его прозвище.

– Такое впечатление, что не только прозвище.

– Не отвлекайся. Короче, в первый рабочий день, восьмого, заезжай за мной в офис часов в семь. Будем разрабатывать Валеру.

– Замётано. Лиз, поехали сегодня к моим на дачу. Посидим узким кругом: мама, папа, брателло, мы со Стасиком. Соседи зайдут. По-домашнему. Или завтра давай. Папе осетра с фермы привезли.

– Спасибо, Жень. Не обижайся, не поеду.

* * *

Я купила небольшую ёлочку и тридцать первого полдня с бокалом вина развешивала на ней старые мамины игрушки из пожелтевшей от времени коробки, отвлекаясь на телефонные поздравления.

– Лиза! – это был Роланд. – В моём мире нет такого праздника, и я поначалу не понимал его смысла, но теперь думаю, это лишний повод пожелать счастья близким людям. Я желаю вам найти Вольфрама.

Я проглотила слёзы и постаралась не шмыгать носом. Как говорила Лаура, это некрасиво.

– А я желаю вам найти Диану и начать вместе с ней прекрасную жизнь. От всей души желаю!

Положив трубку, я долго не могла успокоиться. Но, в конце концов, хватит плакать. Никакого толку, как говорила ведьма – только сырость разводить.

В холодильнике сквозь прозрачную коробку блестели ягодами возмутительно дорогие пирожные из соседнего супермаркета и благоухал ананас. Я слушала музыку в интернете, читала фэнтези – с принцессой, драконом и заколдованным принцем – и даже не заметила, как наступил Новый год.

В первом часу позвонил Саша Тихонов.

– С новым счастьем тебя, Лиза!

– Спасибо. И тебя.

– Ты плачешь?

– Нет.

– Плачешь. Я сейчас приеду. Какой у тебя номер квартиры? И этаж.

Он приехал быстро. Притащил огромный пакет новогодней еды и запредельное шампанское.

– Почему ты одна?

– Так вышло.

– У тебя что-нибудь случилось?

Случилось. Пропало моё любимое чудовище. Я чуть не умерла, пытаясь его спасти. И, боюсь, потеряла безвозвратно. Может быть, его сейчас мучают, истязают, а я сижу здесь под ёлкой, вся в соплях, с ананасом и пирожными, и ничего не могу поделать!

– Всё нормально, Сашечка.

– Если не прогонишь, я останусь. А лучше идём на улицу. Оденься потеплее.

– На улицу? Неожиданно.

– Идём.

Мы взяли шампанское и пластиковые стаканчики.

Народу было на удивленье много. Все кричали, смеялись, запускали фейерверки. И водили хоровод вокруг живой ёлки. Какой-то пьяный гражданин очень хорошо играл на аккордеоне русские романсы, Пахмутову и Моцарта.

Саша открыл бутылку, раздал стаканчики. Незнакомые люди наливали друг другу кто что и чокались. Было смешно танцевать в пуховике и в меховых ботинках.

Потом мы пошли гулять. Кругом царило веселье, я поминутно ойкала от разрывающихся салютов. Вернулись часа через два.

Мы проголодались и съели половину его пакета и мои пирожные. И по куску ананаса.

– Всё. Я могу ехать домой, – сказал Тихонов.

– Ещё чего! Общественный транспорт не работает, такси стóит как бизнес-класс «Аэрофлота». Постелю тебе на диване, он раскладывается.

Утром, вернее, уже днём я зашла в гостиную. Саша спал сном младенца. Обветренные ночной прогулкой губы, неприличной длины ресницы. Нежная кожа с румянцем, смятая подушкой. Ну чистый младенец!

Утром пили кофе с остатками пирожных. И со сливками. Потом щёлкали пультом, лёжа на диване.

– Спасибо тебе! Ты спас мой Новый год.

– Пожалуйста, – ответил Тихонов. – Обращайтесь.

* * *

– Саша, забери вторую бутылку шампанского.

– Это мой подарок.

– Слушай, оно же стоит нереальных денег!

– Пустяки. Я его давно купил, по акции.

– Мне неудобно. Я не приготовила тебе подарка.

– Значит, за тобой должок. – Он согнул палец, как водяной царь в старом детском фильме, и скрипучим голосом повторил: – Должок!

* * *

Второго января, поздравив папу и тётю Зою, я махнула к Шидловским на дачу. Там было волшебно! Пушистые снежные шапки на всём, за что можно зацепиться, вкусный, до звона чистый воздух, тишина, глинтвейн у камина, лимонный пирог, шашлыки с дымком на улице и на полночи разговоры под одеялом, как в детстве.

Возвращались мы с Женькой вместе, пятого, на моей машине.

– Лиз, Павлик, конечно, дискредитировал себя полностью, но Саша…

Я рассказала ей о моём Новом годе.

– Мы друзья.

– Не знаешь ты мужчин. Он к тебе неравнодушен.

– Я тоже к нему неравнодушна. Он – замечательный человек.

– И?

– У меня есть Вольфрам.

– Ты уверена?

Я уверена, что Земля круглая, после зимы бывает весна, кровь красная, а слёзы солёные. Что резать руки ножом больно. И что у меня есть Вольфрам, пока никто не доказал мне обратного.

* * *

Восьмого вечером я ждала Женьку в студии. Аполинэр удачно задержалась на переговорах. Подруга приехала, как договаривались, ровно в семь. В полном боевом облачении: жёлтая норка, фиолетовая сумка, малиновая помада, распущенные осветлённые волосы, лаковые сапоги, духи «Пустынный призрак». Мужчины свернули головы, Света поджала губы. Саша, в три секунды отследив все взгляды, с прозрачной усмешкой уставился обратно в экран. Феня восхищённо улыбался. Роман предложил гостье кофе. Валера остолбенел.

– Ну, если приодеть… – размышляла Шидлик, когда мы сели в машину.

– Кто тебе не даёт? Приодень. Прояви заботу. Совместный шопинг сплачивает. Только учти, действовать придётся самой: он и вправду не слишком боевой. А от твоей канареечной шубы, по-моему, впал в анабиоз. А уж от «Призрака»!.. Азазелло[30] ты наш.

– Ладно, – вздохнула она, – может, и к лучшему. Прошлый был чересчур боевой.

На следующий день Женька позвонила Валере:

– Ой, извините за беспокойство! Ну нигде не могу найти приличного туалетного столика!

Он мгновенно набросал ей эскиз, она ответила многочисленными лайками.

– Ты по Валеркину душу убийцу клана Пикачу[31] привела? – поинтересовался Тихонов за обедом. С утра мы ездили каждый по своим делам, поэтому опоздали к перерыву и обедали вдвоём. – Я и не знал, что из них шубы шьют.

Глянула в насмешливые серые глаза. Врать ему было бесполезно.

– По Валеркину.

– Не жалко?

– Нет.

– Ну, может, и правильно, – неожиданно сказал он. – Пора оставить Пикачу в покое. Пусть Валерка отдувается. А то такими темпами наш жёлтый друг попадет в Красную книгу.

* * *

Через пару недель проект Никольского я закончила. Привезла переплетённый на подпись Павлу и уехала, не дожидаясь заказчика. А начальницу уломала отдать дизайнерский надзор за его объектом кому-нибудь другому, показав для убедительности историю нашей переписки. Альбом сделала – и ша! Иначе уволюсь. Опаловый кулон и кольцо Элорда я носила не снимая.

Аполинэр сообщения прочитала и отдала надзор Свете, почему-то решив, что вышедший на брачную охоту самец ей не опасен. На все его вызовы я поставила блокировку. И он переключился на Елену.

* * *

В субботу, за завтраком в смешном кафе, где интерьер варьировался от тюрьмы до больницы с заходом в Кремль, я спросила её:

– У тебя лепестки не кончились?

Незаметно мы подружились.

– Щепотка есть.

– Я тебе ещё отсыплю.

– Не надо, – она замахала рукой. – Больше не надо. Я… позвонила Мише Чернову. Никогда мужчинам не звонила, а тут набралась смелости. И мы сходили в кино. Потом в пиццерию. – Она улыбнулась. – Четыре года сидели через коридор. Куда я смотрела? Ой, сейчас селфи покажу.

На фото сияющая Елена была рядом с упитанным, по-медвежьи обаятельным Черновым.

– Представляешь, выяснилось, что мы с ним учились в одной музыкальной школе. Я – по классу фортепиано, а он – виолончели. Завтра пойдём в Зал Чайковского. На виолончельный концерт Дворжака…

В первый раз вижу, чтобы чужие слёзы принесли кому-то радость. Может, дело в том, что Золушка плакала на розы?

* * *

– Почему ты отказалась от надзора? Тебе деньги не нужны? – строго посмотрел Саша за обедом. Везёт мне на сероглазых!

– Не-а, не нужны. Пятиюродный дедушка умер и оставил в наследство золотой прииск.

– Ты поэтому один суп ешь? – Он подвинул свою рыбу.

– Похудеть хочу, – ответила я со смехом, но кусок рыбы на вилку подцепила. Похудеть в моей комплекции могла хотеть только сумасшедшая.

– Он тебя домогается?

Я никогда не видела Тихонова таким. Его обычная сдержанность прикрывала даже не злость, а ярость. А он, оказывается, опасный тип!

– Нет, что ты! Это я его домогаюсь. Суд вынес мне предписание не подходить к нему ближе ста метров. А надзор отдал Светке.

– Лиза, скажи правду. Если он… Я его порву.

– Не волнуйся. Его уже порвали.

– Кто?

– Жизнь.

* * *

Через четыре дня мы сели в «Сапсан» и отправились в Питер. Аполинэр, Саша и я.

– А я?.. – обиженно протянул Феня, когда его супруга сообщила нам о командировке.

– А ты, незаменимый мой, на хозяйстве. Иначе наш дружный коллектив забьёт на работу окончательно.

Ехали мы к бывшему однокласснику Аполинэр, он постоянно что-то строил и ремонтировал: магазины, рестораны, дома, квартиры. Начал со столицы, но уже добрался до Питера. И по привычке поручал все свои проекты школьной подруге. Общалась наша контора с ним в основном по скайпу, документацию слали электронной почтой, но время от времени нужно обозреть масштабы бедствия лично. И тогда мы ехали в город на Неве.

– Будут два мероприятия, – ещё в Москве предупредила Аполинэр, не терпевшая джинсов на публике, к тому же в приличных местах. – Мариинка и ужин у Матвея.

– Ума не приложу, в чём идти, – пожаловалась я Любе. – Матвей живёт в настоящем дворце, представляешь его гостей? И среди них я.

– Есть у меня клиентка одна, из постоянных, у неё барахла – как на складе конфиската. Иногда подбрасывает. Недавно притащила несколько платьев, которые носила до беременности, теперь они у неё на ляжке еле-еле застегнутся. «Отдай, – говорит, – дочке, пусть помодничает». Она дочку мою не видела! Выше мамули на пять сантиметров и плюс сайз. Я взяла, конечно. Не отказываться же! А тебе, кажется, подойдут.

Мне подошли. Все пять платьев.

– Люб, неудобно, они же дорогие – кошмар! Давай я хотя бы сколько-нибудь заплачу.

– С ума сошла? Без денег достались, так же и отдать нужно. Это закон. Закон нарушу – дар отнимут.

* * *

Собирая чемодан, я разложила на столе золото драконов, подарок Лауры и Виктора, кольцо разбойницы. Села и заплакала. Не хотелось ни театра, ни вечеринки.

Всё, что у меня есть, и всё, что когда-нибудь будет, я отдала бы за возвращение в мир, где живёт моё чудовище. Всей душой я верила, что оно в нём по-прежнему живёт. Но даже с волшебной ниткой мне не удержаться там: злой колдун-правдолюбец не позволит. Чокнутый фетишист! Ну не абсурд ли? В мире, полном магии, нет ни одного психиатра.

* * *

Феня привез Аполинэр к поезду за пять минут до отправления, заставив нас с Сашей поволноваться: она пунктуальна, как кремлевские куранты, и не терпит опозданий. Начальница была простужена, кашляла в платок, вытирала им опухший нос и моргала слезящимися глазами.

– Может, не надо, Полюшка? – в последней попытке оставить жену дома взмолился муж.

– Надо. Иди, – отрезала жена и, громко чихнув, уселась к окну.

Саша незаметно протянул мне тюбик оксолиновой мази.

Ехали грустно, хотя места у нас были шикарные – вокруг столика. Каждый вцепился в свой гаджет и исчез во Всемирной паутине: Саша играл с кем-то в шахматы, Аполинэр, поминутно сморкаясь, блуждала по каталогам итальянской мебельной фабрики. Четвёртый пассажир – долговязый андрогин азиатской наружности в дизайнерском вельвете, похожий на манекен из витрины ЦУМа, – скрючился у окна с наушниками. Я читала продолжение истории принца, принцессы и дракона, под которую встретила Новый год. Судьба главной героини оставалась неясной, когда в районе Вышнего Волочка Саша постучал по моему планшету.

– Пошли, – шепнул он, кивнув в сторону тамбура.

– Куда мы идём? – поинтересовалась я в соседнем вагоне.

– Давай перекусим в буфете. Я не обедал, голодный как волк.

Я вздрогнула. Боже! А вдруг мой волк тоже голодный? И мёрзнет. Или ранен… Не думать о плохом, не думать.

– Рядом с Романовной вообще находиться опасно – одни бациллы, – зловещим голосом добавил Тихонов.

– Зачем она поехала? Насквозь больная!

Мы взяли кофе и огромные сэндвичи с копчёной красной рыбой.

– Не хочет подвести друга. Гипертрофированная ответственность.

– До воспаления лёгких недолго с такой ответственностью. Саш, давай уговорим её не выходить из гостиницы.

Помолчав, он попросил:

– Лиза, объясни, что с тобой случилось.

– Со мной? Ничего особенного.

– Куда ты исчезла на пять месяцев? Или это секрет?

– Секрет, и не совсем мой. Почему ты спрашиваешь только сейчас? Мы же вместе встречали Новый год.

– Не хотел портить тебе праздник глупыми расспросами. Но не выдержал. Я переживал. – Он опустил глаза. – И видел сны про тебя.

Господи! Опять сны. И у него тоже.

– Что тебе снилось?

– Ну… Похоже на бред. Но очень реалистичный. Сначала ты была в тюрьме, в кандалах, а потом сидела в маленькой комнате на подушках. Вокруг – странные люди. Опасные, жестокие. Они могут убить и даже не заметят. Ещё ты резала руку. Это имеет отношение к действительности?

– Нет! Нет, конечно.

Слова не много стоят, когда сердце всё сказало за вас. Саша быстро взял мою левую руку и отдёрнул манжету. После снадобья ведьмы шрамы почти исчезли, на ладони их уже не было, но на запястье… С последнего раза прошло ещё слишком мало времени, в немагическом мире нужно мазать пару месяцев, и, если медленно провести пальцами…

– Лиза? Ты пыталась… убить себя?

На лице у него был написан такой ужас, будто я не сидела перед ним с чашкой кофе, а лежала в бумажном веночке среди атласных складочек гроба.

– Нет, ты неправильно понял!

Он не стал слушать. Соскочил с высокого табурета и обнял, так крепко, точно боялся потерять. Прямо сейчас и навсегда.

Час был поздний, пассажиры разошлись, мы были в буфете одни. Но я всё равно ощущала неловкость. Мимо прошёл наш сонный андрогин в вельвете.

– На звонки не отвечала, никто не говорил, где ты. А потом кошмарные сны… Когда чувствуешь опасность и ничем не можешь помочь. Я не представлял раньше, какой это ужас.

Сколько боли было в его глазах! Иногда они казались зеленоватыми, а в то мгновенье стали серыми. Прямой взгляд, тёмные густые брови, чёрные волосы. Узкое породистое лицо. Женька, обвинённая им в массовом убийстве покемонов, права: он красивый. Но скромный. Скромные люди умеют магически прятать красоту: она не исчезает, но её почти никто не видит. И лишь фотографии, беспристрастно останавливая время, фиксируют гармонию их черт. А общаясь каждый день, многое перестаёшь замечать. Наверное, всю жизнь замечаешь красоту только любимого человека.

Я не знаю, какой ты на самом деле, волк, я помню лишь того, с кем танцевала на балу чудовищ. Возвращайся скорее, а то все мужчины вокруг начали походить на тебя.

– Лиза, ты же догадываешься. Нельзя не догадаться, я…

– Ты – мой искренний друг. Я страшно благодарна тебе за твою дружбу.

– Да.

* * *

Мы вернулись в вагон. Аполинэр тихо посапывала под пледом, андрогин прикрылся модной курточкой. Когда он проскользнул мимо нас?

– Хочешь, погадаю? – Я взяла колоду карт пророчицы. Их значение я выучила уже наизусть.

– Погадай. – Он улыбался, но я видела, что расстроен.

До чего же у него приятная улыбка! Совсем не такая, как у тебя, волк. Его губы лишены твоего надменного излома, они – словно крылья бабочки, готовые вспорхнуть в любой миг.

– Интересненько… В прошлом ты отказался от данного судьбой, выбрал свой путь. Пошёл против семьи. Твое настоящее не безоблачно и полно испытаний. Душа окрепнет для великих свершений. О! Тебя ждёт большое будущее. Твоя слава идёт от… монаха?! Боже! Надеюсь, ты в монастырь не собираешься?

– Думал об этом, – вздохнул печально.

Нет-нет, шутит.

– Перестань, не пугай меня.

– А ты пугаешься? Хорошо.

Какой же он милый!

* * *

Матвей не поскупился на подругу и её команду: машина до гостиницы, хорошие номера. Аполинэр отправилась спать, а мы с Сашей спустились в ресторан: расслабиться и отдохнуть с дороги. Трещали дрова в камине, душевно пахло костром.

– Лиза, давай выпьем за твоё возвращение. Мы все скучали. Феня говорил, что без тебя в офисе – как на кладбище.

– Да ладно! – Я удивилась. Нужно обрадоваться или обидеться? Конечно, определённые клоунские замашки мне присущи, но чтобы все скучали! – А Светка не справлялась?

– Нет. Интеллигентным людям, к тому же привыкшим к работе профессионала, претит смеяться над детьми и убогими.

– Вот стукну сейчас чем-нибудь тяжёлым!

– Стукни. – Он взял мою руку и тихонько ударил ею себя по голове. У него были мягкие, прямо шёлковые, волосы.

Вернись, моё чудовище, защити меня от тоски, одиночества и от чужой любви.

* * *

Утром Аполинэр, укутавшись как отступающий наполеоновский солдат под Малоярославцем (шаль поверх меховой шапки и шубы с торчащим из ворота шарфом, муфта на ремешке и бархатные брюки с лампасами, заправленные в вышитые валенки), потащилась на стройку. Обкашляла прораба и электриков, выдала всем ЦУ хриплым до бульканья голосом, после чего была отправлена Матвеем в гостиницу со строгим запретом покидать её до визита врача. Врач заклеймил больную обструктивным бронхитом, поставил капельницу, выдал лекарства и исключил из рабочего процесса. Обратный билет Аполинэр пришлось менять: постельный режим ей был предписан минимум на семь дней.

– Лизок, вы без меня справляетесь? – прозрачные глаза припухли, нос покраснел и начал шелушиться, будто русалку переселили из Чёрного моря в Баренцево.

– Справляемся, Полиночка. Выздоравливай и ни о чём не переживай.

* * *

Вечером давали мою любимую «Силу судьбы» на исторической сцене Мариинки. Я выбрала тёмно-синее платье из тафты, под горло, без рукавов, с тяжёлой клешёной юбкой, вышитой по подолу золотыми мотыльками. Долго его гладила, едва касаясь утюгом, и надела несколько драконьих браслетов, похожих на экспонаты Пушкинского музея из раздела «Золото скифов». За три дня до Питера в комиссионном мне попались золотые лодочки.

– На очень узкую ногу, – предупредила продавец. – Два раза уценяли, всё равно никому не лезут.

Туфли сели идеально, но денег было впритык.

– Берите, они вообще ненадёванные, а клатч к ним отдадим бесплатно. Там, правда, замочек сломан, и ремня нет.

Бесплатный клатч решил судьбу остатка зарплаты (вместо ремня я пристегнула цепочку с другой сумки), и до следующей на обед мне светил только суп. С хлебом. Замочек отремонтировали ещё за шестьсот рублей. Минус четыре супа. Во избежание полного физического исчезновения заняла денег у Любы.

– Как познакомилась с тобой, клиент пошёл – отборный, – сказала она. – Цену вообще не спрашивают. Тут главное – не обнаглеть.

– Может, совпадение? – Я, конечно, верила, что приношу удачу и в нашем мире, но не до такой же степени.

– Нет, не совпадение. Поэтому не стесняйся, чем могу – всегда пожалуйста. – И вдобавок к деньгам дала целую сумку продуктов, я её еле подняла.

* * *

До театра мы взяли такси, снега было мало, я надела туфли. Туфли и шуба, даже перешитая мамина, – это роскошно. Я чувствовала себя светской дамой. Волосы распустила: в волшебном мире они росли втрое быстрее, ещё немного, и я превратилась бы в Рапунцель. Перед выходом покрутилась у зеркала и добавила над ушами две маленькие заколочки – драконы с расправленными крыльями. Издалека они казались мотыльками – в компанию к тем, которые роились на платье.

– Лиза, я никогда не говорил, что ты необыкновенно красивая? – серьёзно спросил Саша в гардеробе, помогая мне раздеться.

– Нет, никогда.

– Непозволительный промах, – вздохнул он.

Матвей привел модельную барышню в чёрном платье-футляре и на пятисантиметровых платформах, предположить высоту каблука я не рискнула. Все мужчины инстинктивно ныряли в порнографический вырез на её истощённой спине, вернее, уже не совсем спине. Модель победно улыбалась.

– Что он на тебя уставился? – возмутился Саша. – Я же не пялюсь на его даму.

– А ты пялься. В отместку.

– Не хочу.

– Капризный ты.

– Привередливый.

* * *

Во всей классической музыке, что я слышала, есть несколько мелодий, заставляющих замирать моё сердце, и основная тема «Силы судьбы» – одна из них. Она – как отливная волна, подхватывает и уносит бесконечно далеко от берега привычной жизни, обещая бурные страсти, приключения, восторги, но не предупреждает о трагичном финале. В который раз она захватила меня, позволив очнуться лишь с окончанием первого акта.

– Если он продолжит на тебя пялиться, я вызову его на дуэль, – сказал Саша в антракте. Мы ели клубнику и пили шампанское в буфете. Матвей ревниво косился со своего стола – он встретил знакомых, мы сидели порознь.

– А мы с его девушкой на правах секунданток вцепимся друг другу в волосы.

– Нет. Она против тебя как Аргентина против Ямайки: счет будет шесть – ноль.

– Почему?

– В её профсоюзе обязательное требование – разряд по женской драке. А то и КМС[32].

– Ты злой.

– Зато красивый.

Не поспоришь. К тому же он и оделся прекрасно. Я не слишком разбираюсь в мужской моде, но его костюм был очень хорош, даже на фоне Матвея, а отсутствие галстука и расстёгнутый воротник рубашки добавляли романтики.

– Ты никогда не хотел волосы отрастить?

– Я раньше носил хвост.

– И что?

– Достали. Отрезал и отдал тёте на шиньон.

– Наверное, ты был великолепен. И как повезло тёте!

– Я и сейчас великолепен. Но ради тебя готов отпустить косу до пояса. И даже стать сикхом.

Я чуть не облилась шампанским от смеха.

– Нет, я точно его вызову. – Он раздул ноздри в сторону Матвея. – Один выстрел с десяти шагов на «лепажах»[33]. Цилиндры, сюртуки, сапоги с отворотом.

– Или с пятисот метров на СВД[34]. Ушанки, телогрейки, сапоги без отворота.

Мы зубоскалили и веселились от души. Матвей нервничал. Так откровенно, что я старалась не смотреть в сторону нашего заказчика.

– Странный он…

– Ничего странного. Влюбился в тебя, как и все. С первого взгляда.

– Прямо все – и с первого взгляда!

– Конечно. Но у некоторых выдержки больше.

После спектакля Матвей пригласил нас на ужин с его друзьями. Это не показалось мне хорошей идеей.

– Саш, давай откажемся. Представь, в какие рестораны он ходит. У нас тупо не хватит денег.

– Если не закажем меню целиком, хватит, – подмигнул коллега.

Цены были очевидны уже в гардеробе.

– Лиза, вы мясо предпочитаете или рыбу? – спросил Матвей, когда мы разместились за большим круглым столом под двумя скатертями. С росписей стен на нас взирали античные полуголые герои, вокруг царил купеческий шик с нотой гротеска.

– Рыбу, но уже так поздно. Я, пожалуй, чаю выпью.

– Перестань, – Саша внимательно читал меню, – мы обедали больше семи часов назад.

– Если рыбу, то рекомендую палтуса, а если полегче – гребешка, – проникновенным голосом советовал Матвей.

На одного гребешка я бы прожила пару дней, про палтуса вообще молчу.

– Два гребешка и дюжину устриц, – продиктовал мой кавалер официанту. – Или всё-таки горячее? Хочешь стерлядь?

Он сошёл с ума? Или взял кредит?

– Закусок достаточно, спасибо.

– Тогда две белые спаржи – всё же горячее не помешает. И Meursault, пожалуйста, – добавил он. – А ещё чёрный хлеб и сливочное масло. Правильнее – солёное, но я его терпеть не могу. Ты не против обычного?

Матвей подозрительно усмехнулся.

– Не трогай лимон, он убьёт весь вкус, – слегка шлёпнул меня по руке Тихонов, когда принесли устрицы. – Возьми ломтик хлеба и намажь тонким слоем масла. А теперь ешь.

Было вкусно. Я никогда прежде не пробовала устриц.

– Кстати, – заметил Олег, деловой партнер Матвея, – недавно во Франции с одним чудиком познакомился. Настоящий маркиз. С приветом, но клёвый. Он именно так и ел устрицы и возмущался обычаем поливать их лимонным соком или уксусом. Говорил, это имело смысл раньше, когда холодильников не было. Чтобы не отравиться.

– Ещё креп-сюзет, будьте любезны, – не унимался наш скромный инженер. – Они у вас на две персоны?

Официант кивнул.

– Романтично, – по-кошачьи улыбнулся Тихонов и выдохнул мне в самое ухо: – Что ты психуешь?

Матвей сжал губы.

– Саш, ты счёт прикидывал?

– Девушки не должны думать о счёте. Я же технарь, у меня порядок с арифметикой. – Потом опять повернулся к официанту и усилил звук: – И два бокала Camin Larredya под блинчики, а если его нет, то что-нибудь из Petit Manseng на ваш вкус.

К нам подошёл сомелье и сообщил, что оба напитка есть. Meursault они могут подать в бокалах, а Camin Larredya, к сожалению, только бутылкой.

Матвей снова усмехнулся, но уже более хмуро.

– Отлично, – сказал Саша. – Если никто нас не поддержит, оставшееся возьмём с собой.

В конце ужина он протянул официанту кредитку, из-под рукава сверкнули смутно знакомые часы. Где-то я их видела.

В гостиницу мы вернулись к полуночи.

– Лиза, – мы стояли у двери моего номера, – я понял, что ты кого-то любишь. – Такая степень откровенности заставила меня моргнуть. – И понял, что его сейчас нет рядом. Я не буду навязчивым, не стану лезть на его место, просто позволь иногда развлекать тебя и оберегать, если нужно.

Уж не ты ли послал мне его, волк?

* * *

С утра мы лазали, переступая через мешки цемента и какие-то ящики, по загородному дому без окон. С архитектурной точки зрения окна, конечно, были, и много, даже чересчур (обмерщики на присланный мне чертёж нанесли половину, или их прорубили позже, я судорожно прикидывала, куда ставить мебель). Через них врывался жестокий балтийский ветер с крупкой снега, потому что не было стёкол. Их привезли при нас. От холода стучали зубы: батареи тоже ещё не установили. Раздражённые рабочие косились и ворчали. В нашем присутствии там никто не нуждался. Всё это навевало мысли о своеобразной мести Матвея за вчерашнее выступление Тихонова в ресторане.

Саша был с непокрытой головой, замотанный в какой-то дохленький шарф.

– Ты уши отморозишь, – возмутилась я его легкомыслием. – И заболеешь, как Аполинэр. Где шапка?

– Потерял, – с невинным выражением лица ответил он.

Обычный строительный раздрай следующего объекта, городской квартиры, с пылью, мусором, тропической влажностью, тепловыми пушками и загораживающими проходы стремянками, из которого мы вышли взмокшие и в побелке, показался курортом.

– Ты пасту любишь? – отряхиваясь, спросил Тихонов.

– Цементно-песчаную? До дрожи.

– Тогда о’кей.

Ресторан он выбрал итальянский. Цены в гуманно выставленном перед входом меню не вызывали мысли о побеге: после гребешков и устриц я несколько нервничала. А Тихонов потешался надо мной.

– Лиза, я же не изверг, не монстр. Не Матвей.

Макароны были замечательные. А ещё кофе с хрустящими творожными трубочками.

– Лиз, у тебя какой цвет любимый?

– Зелёный. Светло-зелёный. Я дневник в детстве вела зелёными чернилами. И до сих пор всё важное записываю ими.

– Почему?

– Цвет леса, травы. Надежды. А у тебя?

– Тёмно-синий. Navy blue.

– Как твой вчерашний костюм? Тебе очень идёт.

– Спасибо. Я заметил, у тебя все рингтоны классические. Любишь классику?

– Да, с музыкальной школы. Вообще-то школу я ненавидела: шесть дней в неделю, никакой жизни. А дома занималась даже в воскресенье! Погубленное детство.

– Ты на струнных играла?

– На скрипке. Но я была так себе скрипачка.

– А я на фоно.

– Играешь?

– Иногда. А ты?

– Нет. Фортепиано у папы осталось, а на скрипке я теперь могу только напугать кошку.

– Сходим как-нибудь на концерт?

– С удовольствием.

– Слушай, давай мы с тобой договоримся: пока из дальнего похода не вернётся твой бойфренд, кормить тебя буду я. На правах друга. А то неудобно, я ж от стыда умру, передавая чахлый скелетик с рук на руки.

– Тихонов, я тебя обожаю. Но кормить себя буду сама.

– Нет. Или обожаешь, или сама. Я бы посоветовал первое.

За окном на цифровом билборде роскошный мужчина, вызывавший ассоциации с Джеймсом Бондом, рекламировал Сашины часы.

* * *

Вечеринка у Матвея была назначена на восемь. Впрочем, вечеринка – мягко сказано. Приём с банкетом и танцами.

– По случаю двадцатилетия моей разбойной деятельности, – кокетливо заметил он предыдущим вечером, прощаясь с нами в ресторане и как-то нехорошо поглядывая на Тихонова. Тот светло улыбнулся.

«Разбойной деятельности»… Куда уж тебе!..

Насквозь больная Аполинэр сливалась лицом с крахмальной наволочкой и продолжала надсадно кашлять. Костюм цвета зелёной бирюзы в китайском стиле – жакет на мягких застёжках с воротником-стойкой и коротенькие брючки, вероятно, дивно смотревшиеся на её длинных ногах, – поблёскивал в шкафу переливчатым шёлком сквозь полиэтиленовый чехол.

– Обидно, – прогнусавила она. – Одна сплошная работа, и только соберёшься отдохнуть, как – на тебе!

– Полиночка, если хочешь, мы тоже никуда не пойдём. Посидим с тобой.

– В карты сыграем на деньги. Или на раздевание, – предложил Тихонов. – Очень тонизирует! На вас столько всего надето, мы с Лизкой точно проиграем. И перцовки выпьем, все болячки – как бабушка отшепчет.

– Нет, идите, развейтесь, а я телик посмотрю. Года три не включала. По нему, оказывается, кино крутят.

В номере я разложила на кровати два платья – узкое, цвета «бургунди», на бретельках из алых бархатных ленточек, и второе – с глубоким декольте и сложной драпированной юбкой, того дивного красного оттенка, в который Тициан нарядил святого Иосифа противовесом к аскетичной косматой шкуре Иоанна Крестителя в «Мадонне с младенцем». Я никак не могла выбрать и позвала Тихонова. Со вчерашнего дня он внушал мне доверие в плане вкуса.

– Однозначно это, – Саша ткнул в тициановское.

– Почему?

– Почему… Тебе из «Трёх мушкетёров» кто больше нравится?

– Портос.

– А мне миледи. Всё зависит от того, кому хочешь понравиться ты. Мужчинам или женщинам.

Его формулировки были обезоруживающе точными.

– Наверное, тебе, – засмеялась я.

В ответ он развёл руками.

* * *

Драконьим золотом на сей раз я увешалась поосновательнее, а изумруд разбойницы стал идеальным штрихом к красному. Кольцо Элорда я носила на среднем пальце. Снимать побаивалась, но два крупных камня рядом… Вот если бы оно было поменьше и его можно было надеть на мизинец…

Я попробовала. Мама! Оно тут же уменьшилось! Утончилось и поджалось – топаз едва выступал за край металла. Ну и чудеса!

Саша настоял, что прическа должна быть вечерней, пришлось сбегать в парикмахерскую за углом.

К семи мы были готовы.

– Как ты умудрился засунуть пальто в портплед вместе с костюмом?

– Оно мягкое.

– И совсем не мятое!

– Нормальный кашемир не мнётся.

Сколько же стоит кашемир, который не мнётся?!

* * *

Собрав все питерские пробки и отпечатав протектор шин на свежем загородном снегу, мы наконец подъехали к ярко освещённому подъезду за распахнувшимися воротами.

Часть зала была отдана фуршету, на другом конце сидел настоящий оркестр, по периметру стояли диваны и стулья.

– А вечеринка-то – танцевальная, – сказал Тихонов. – Ты танцевать умеешь?

– А ты?

– Я учился.

– Уникум. Приколи мне, пожалуйста, брошку. Откололась, и такая маленькая, у самой не получится.

– Зачем она тебе? Её и видно не будет.

– На удачу.

* * *

– Лиза, вы обворожительны! Звезда моего праздника! – сыпал мелким бисером Матвей. Его девушка в тиаре, от которой нервно икалось покойной королеве Виктории на весь Фрогмор-хаус[35], чуть прикрывала царственной улыбкой выражение лица, означавшее: «И не думай. Придушу».

Заиграли вальс. Саша поклонился и подал мне правую руку. К ней потянулась моя левая, а дальше пошло по сценарию бала чудовищ: я не отдавала себе отчёта в том, что и как делаю, но, похоже, всё делала правильно.

– А ты, часом, не профессионал? – усмехнулся мой кавалер.

– Только с тобой. Не разрешай никому меня приглашать.

– Почему?

– Я стесняюсь незнакомцев.

– Какое нежное сердце скрывается за колючками. Настоящая роза! Надеюсь, у тебя больше четырёх шипов? По нашим временам четыре – маловато.

– А у тебя больше четырёх вулканов?

– А то!

– Ты их регулярно прочищаешь?

– Ну, конечно. Даже потухший[36]. Мало ли что случится.

Избежать приглашения от хозяина вечера мне не удалось. Уже немного нетрезвый Матвей шептал жаркие комплименты и в открытую предлагал заменить девушку в тиаре. Очевидно, в этой паре – тиара и девушка – постоянной величиной была тиара, а переменной – девушка. Интересно, сколько их уже сменилось под холодным и неверным блеском бриллиантовых узоров? И по какому принципу Матвей давал им отставку? Повинуясь внезапному импульсу или честно, по очкам? Думаю, прежде он не сталкивался с отказами, поэтому был изумлён, а после – вдвойне напорист. Но что его напор для той, которая отказала королю драконов? Дым.

Всё же вырвалась я от него с трудом – вцепился как клещ. В прямом смысле. Ещё синяка на плече не хватало! К счастью, его внимание потребовалось какому-то важному гостю.

– Может, уйдём? – спросила я Тихонова.

– А как же благотворительный аукцион? Матвей к тебе не сильно приставал?

Слава богу, другие пары закрыли от Саши то, как я отпихивала друга Аполинэр.

– Нет. Но он пьяный, и, смотри, опять пьёт. Я его боюсь.

– Не бойся, просто не отходи от меня.

Аукцион устроили в соседнем зале. Старинная и современная живопись, фарфор, скульптура. Рядом со мной уселся старичок в бархатном смокинге, с седым пушком вокруг головы. Матвей согнал бедолагу и занял его место.

– Лизочка! Вам нравится портрет дамы в тюрбане? Я купил его в Венеции. А натюрморт с персиками – из Голландии. Выбирайте, что вам нравится.

– Матвей, – повернулся к нему Саша, – у Лизы на сегодня есть кавалер, который обеспечит её и персиками, и тюрбанами.

– Уж не вы ли, юноша?

Начались торги.

– Лизочка, ну что вы хотите?

– Спасибо, я ничего не хочу.

– А пионера с моделью аэроплана? Соц-арт – это актуально.

– Только не пионера!

– Тогда гармониста.

– Не нужно.

– Ну как же?

– Правда не нужно.

Матвей не унимался ни на минуту, и вдруг его перекрыл вопль распорядителя:

– И вот жемчужина нашего аукциона: фламандский мастер семнадцатого века, «Девушка у окна с кошкой». Начальная цена…

За девушку торговались неохотно и осторожно – слишком дорого. А она была действительно хороша: живая, золотистая, с розовыми щёчками, рыжими локонами и блестящими бледно-зелёными глазами, отстранённо-зазывно навалившаяся на подоконник пышной грудью. Под стать хозяйке была и кошка, сытая, хитрая, довольная собой, она не собиралась давать спуска хозяину, которого подыскивала ей соблазнительная фламандка.

– Как тебе? – спросил мой спутник.

– Дивная парочка! Обе милашки.

В итоге картина ушла к усатому господину из второго ряда.

– По традиции новый владелец шедевра должен сфотографироваться для нашего отчёта.

Под аплодисменты зала встал Тихонов, поцеловал мне руку и пошёл к распорядителю. Матвей вяло похлопал, глядя в пол.

Уладив дела с оформлением, Саша принёс упакованную картину.

– Держи.

– Шутишь?

– Нет. Тюрбан ты не захотела, пионера забраковала, гармониста завернула. Бери кошку.

– Я не понимаю, что происходит.

– Потом объясню.

Не знаю, кто из нас был счастливее.

В гостинице мы продолжили вечер у камина со вчерашним Camin Larredya. Как говорится, камин к камину. Не терпелось услышать Сашину историю.

– Тихонова – моя бабушка с маминой стороны, – сказал он. – А папа – Литвинов. Имя я тоже поменял.

Я вспомнила. Десять лет назад загадочная авария, в которой погибли супруги Литвиновы, оставив сына Марка наследником громадного состояния, была в числе главных новостей. Кажется, тогда он учился в Англии.

– Как ты попал в нашу студию?

– Долгая история.

– Мы разве торопимся?

– Ладно, слушай. Когда погибли родители, единственной моей кровной родственницей оказалась двоюродная тётя, ближе – никого. Потом она вышла замуж за друга моего отца, по крайней мере, он им считался. Дмитрий мгновенно развёлся с женой ради этого брака. Я-то понял, что он за фрукт, но тётя никого не слушала.

Я вспомнила свои ощущения от знакомства с папиной Анджелой.

– Управления пакетом акций для неё как для опекунши (я был несовершеннолетним) он не добился. Уже тогда я распоряжался одним счётом через надёжного человека, благодаря ему и этим деньгам тётин муж остался с носом. Отец словно предчувствовал что-то: в части документов я был младше на год. Пока наш аферист судился за опеку, мне исполнилось восемнадцать. Правда, пришлось завещать всё имущество благотворительному фонду, организаторам которого я доверяю, чтобы обезопасить себя от Дмитрия. Вступив в права наследства, я пожил за границей, получил образование, потусовался в соответствующей среде. Никакого желания продолжать последнее у меня нет.

Его история, вопреки обещанию, была совсем недолгой, но за её лаконизмом я видела опасность, тоску, безысходность, удушающую несправедливость, боль предательства. Я с ними близко знакома.

– Ты не жалеешь, что отказался от жизни высшего общества?

– Она мне не интересна.

– А при чём здесь монах? Ну, от которого идёт твоя слава.

– Мы из Минихов, на их гербе изображён монах.

– Караул… Ладно, ответь на один вопрос. Ты такой классный! Почему у тебя нет девушки?

– Которая нравится, несвободна. И что-то подсказывает, она из тех, кто хранит верность.

Я смутилась.

– Она же не единственная. Девушек кругом полно.

– Полно. Но слишком привередливым вечно не хватает.

– Какая она должна быть?

– Кроме красоты – уж извини, мужчины любят глазами – и ума она должна быть готова отдать за меня жизнь. Точно так же, как и я, не задумываясь, отдам жизнь за неё.

Ещё недавно я бы решила, что это – слишком. Теперь я считаю иначе.

– Лиза, ты знаешь такую?

– Знаю. И даже не одну.

– Где же они?

– Далеко отсюда. Но и здесь такие есть и всегда были. Жаль, что ты их не встретил.

* * *

Уже перед сном, выйдя из душа, я взяла ночную сорочку, самую первую, которую купила для свидания с чудовищем. Села на кровать и замерла. Где ты, волк? Как ты? И как мне жить без тебя…

* * *

Возвращались из Питера мы вдвоём – Аполинэр продолжала болеть в номере гостиницы. Когда мы зашли попрощаться, застали у неё Матвея. Нас он постарался не заметить, а с нашей начальницей был любезен и шутил, но выглядел затравленным.

– Что это с ним? – спросила я у Тихонова в ресторане, мы перекусывали в ожидании такси.

– Может, у его модели разряд не только по женской драке…

* * *

В вагоне, набитом китайскими туристами, обнаружился и наш андрогин – через проход.

– Он за нами следит?

– Наверняка. Лиза, признайся честно, ты никакой триаде хвост не отдавила?

– Да фиг её знает. Могла, случайно. В час пик в метро ужасная давка! И я не виновата, нечего хвосты раскидывать. Но если у них такие тощие триадчики, мне их даже жалко.

– Кстати, вон та тётенька, – кивнул Саша в сторону дородной дамы с сонной девочкой, – тоже с нами ехала. Ты и ей успела насолить?

– Хоть из дома не выходи…

Он вынул из сумки две маленькие надувные подушки.

– Какой ты запасливый!

– Я ещё и вышива-а-ать умею! – протянул Тихонов с самым кошачьим видом и на мой смех совершенно серьёзно ответил: – В Англии ходил на уроки вышивания.

– Шутишь?!

По выражению его лица понять ничего было нельзя.

Он сунул подушку под голову и уснул, плавно сместившись на моё плечо. И тихо спал, мой бедный, измученный маленький принц, уставший защищать розы и прочищать жерла вулканов.

С вокзала Саша отвёз меня домой и поцеловал в щёку.

Знаешь, Виктор, у нас с тобой появился брат.

* * *

– Лиза, пожалуйста, сделай эскизы планировок по Смоленке, штуки три. Список требований у Светы. И ещё они хотят гардеробную в прихожей увеличить за счёт ванной комнаты.

Я трудилась третий час, когда мягкий, низковатый женский голос оторвал меня от конструирования углового дивана, который никак не помещался в гостиной вместе с камином, аквариумом и витриной для коллекции бисквитного фарфора.

– Добрый день! Я по поводу проекта Олега Сивцова.

– Здравствуйте, – отозвался Валера. – Вы дизайнер?

– Нет, я… знакомая Олега. Он попросил… поменять кровать в основной спальне.

– Вам, наверное, Афанасий нужен?

Знакомая. Хм… Попросил. Кто просит знакомую поменять кровать?

– Да. А его сейчас нет?

Я сохранила в компьютере очередной вариант планировки и повернулась на голос. Посередине студии стояла Диана, возлюбленная Роланда. Правда, глаза у неё были серо-голубыми, а отросшие волосы – тёмными. Но это железно, стопроцентно была она.

– Давайте я вам помогу, пока Афанасий в отъезде, – предложила я. – Он будет через час. Чай? Или кофе?

– Нет-нет, спасибо. Татьяна, – представилась гостья.

– Елизавета. Очень приятно.

Я разложила перед ней каталоги.

– Вы смотрели модель «Роланд»?

Татьяна вздрогнула.

– Кажется, нет.

– А «Гаэрс»?

– Какую?.. – Её лицо превратилось в маску.

– «Гаэрс». Обе из коллекции «Ордэс». Конечно, недёшево, и полгода везут. Но оно того стоит! Другой мир. Королевская роскошь! И, главное, вам подойдёт.

Татьяна закашлялась.

– Пожалуйста, дайте стакан воды.

Пока я наливала воду из кулера, она что-то писала на клочке бумаги.

«Под дверью охранник. Не говорите громко!» – прочитала я.

– Понятно, понятно. А вариант с балдахином?

Мы прошли на кухню.

– Вы знаете Роланда? – Она едва не падала в обморок.

– Да. Он ищет вас.

– Ищет? Где?

– Здесь, в Москве. Он пришёл за вами после вашего исчезновения.

– Этого не может быть! Вы смеётесь?

– Татьяна, я говорила с ним позавчера. Он уже с ума сходит. Вы вообще в интернет заглядываете? Во всех соцсетях ваши портреты.

– Боже… Олег меня убьёт. Он не разрешает заходить в сети.

– Кто такой Олег?

– Мой… друг.

– Ну да. Друзья же нужны, чтобы нас убивать и ставить запреты на соцсети. А для чего ещё?

– Перестаньте, пожалуйста. Я его боюсь. Он – страшный человек. Вы недавно здесь работаете, поэтому не видели его.

– Я давно здесь работаю. Была в долгосрочном отпуске. Итак, Олег.

– Бывший бандит. Теперь у него доля в серьёзном бизнесе, но привычки те же. Он пообещал, если застукает рядом со мной любого мужчину, прикончит обоих. И я ему верю.

– Зачем вы с ним связались?

– Боже, я такая идиотка!.. – Она зажмурилась. Немного успокоившись, выпила воды. – Олег старше на пятнадцать лет. Он давно меня приметил, я ещё в школе училась. Когда поступила в институт, ухаживал не докучая. То подарит что-нибудь, то цветы пришлёт. Я не воспринимала его всерьёз, привыкла, как к другу семьи. Потом узнала, что у него всегда были женщины, много. Относился он к ним ужасно, даже бил, а меня растил, как породистую кобылу, на будущее. А когда мы расстались с Роландом…

– С Роландом расстались вы. Он с вами не расставался. Позвоните ему с моего телефона.

– Я… не уверена. Боюсь, он не поймёт.

– Он уже понял. И не ревнует к тому, что было в вашей жизни до него и что в ней теперь. Он вас любит. Всем сердцем. И хочет увезти…

Она перебила меня:

– Олег найдёт нас везде! Он даже вас найдёт. Мне не только помогать, ко мне подходить опасно.

– Роланд хочет увезти вас в Ордэс.

– В Ордэс?.. Но…

– Вам нужно решиться.

– Я не могу, моя семья… Как я их оставлю?

– Семья?

– Мама, папа, сестра с мужем.

– Они знают про Олега?

– Они на него молятся! Он помогает родителям строить дачу, оплачивает частный садик для Катиных двойняшек. Папе машину подарил. Джип.

– Они в курсе, что он из себя представляет?

– Слышать ничего не желают. Я пыталась объяснить! Понимаете, у родителей долго не было детей, меня удочерили двадцать пять лет назад, а потом сразу родилась Катя. Иногда детдомовских возвращают… Я всегда стремилась отблагодарить их, заслужить любовь, – её голос задрожал. – Олег… как будто платит им за меня, они его обожают. Постоянно твердят: «Такой парень! Не будь дурой! Цени!» А я никому не нужна…

– Вы несёте вздор! Вы нужны Роланду. Он ради вас бросил свой мир, рисковал жизнью! Теперь помолчите, я должна подумать. Или лучше идите в туалет, включите воду и позвоните Роланду.

Она ушла, а я лихорадочно соображала. Когда заплаканная Татьяна вернулась (слава богу, кроме нас с Валерой, как обычно зарывшимся в чертежи, в офисе никого не было!), мой план созрел.

– Таня, у вас есть на него компромат?

– Он замешан в убийстве своего делового партнёра.

– Отлично!

Она уставилась изумлённо.

– Отлично, что вы об этом знаете, – поправилась я. Кажется, жестокий мир Вольфрама изменил меня бесповоротно. Впрочем, всё относительно, и жестокость в том числе.

* * *

После работы я позвонила Шидлику.

– Жень, привет!

– Мгм… – на другом конце провода подруга уничтожала поздний ужин.

– Помнится, ты говорила, что твой брат – хакер.

– Есть такое. Однажды чуть дело не завели. Слава богу, со следователем повезло – пожалел, нашему дурачку тогда семнадцати не исполнилось. А что нужно-то?

– По поводу компьютера поговорить.

В компьютерах отлично разбирался Тихонов, и надёжность его не вызывала вопросов, но я не хотела вмешивать Сашу: человек и так столько пережил, достаточно с него рисков.

Кирилл оказался серьёзным и вдумчивым на вид юношей в модных очках. Прямо отличник кафедры дипломатии из МГИМО. С хакерами он никак не ассоциировался.

– Это штамп, – сказал он в ответ на мои впечатления. – Чем я могу вам помочь?

– Подскажи, пожалуйста, специалиста по системам домашнего видеонаблюдения.

– В смысле, установить?

– Нет. Отключить.

– Интересно… – за стёклами модных очков сверкнули искры, не имевшие отношения к дипломатии. – Название? Модель?

– Понятия не имею. Но могу спросить.

– Зачем это вам? Надеюсь, вы не собираетесь обнести соседей.

– Конечно, нет! Понимаешь, детективная история. Триллер.

Я изложила ему свой план. Разумеется, без упоминания Ордэса. Искры в глазах пропали. Вернее, они слились с сиянием любопытства и азарта.

– Кирилл, так ты посоветуешь специалиста?

– Ну зачем нам какой-то посторонний специалист? Сами не хуже.

Этот вариант я отвергла сразу: ещё не хватало подставлять брата подруги! Но он уговорил меня.

– К чему нам лишние уши? И деньги платить придётся… – будто соблазняя несговорчивую девушку, едва не урчал довольным котиком Кирилл. Своим кокетством он напоминал сестру. Но она обычно пользовалась семейным даром в других целях и не зарилась на чужие сигнализации.

Дальше был натуральный Голливуд. Первую серию я бы назвала «Матрица. Восстание машин». Для начала в квартире Олега сломался «умный дом». И стал безумным домом. Включался и выключался свет, подогрев пола, менялась температура воздуха. И раздавалась музыка. А ещё двигались шторы и из кранов текла вода.

– Ты не переборщил со спецэффектами? – спросила я Кирилла, просматривая фильм ужасов, записанный миниатюрными камерами, которые установила по его инструкции Таня.

– Не мелочись, Лизанька, – сморщился Женькин брат. – Когда ещё представится такой случай? К тому же у него система безопасности автономная, до неё вживую добраться нужно. То есть я должен туда войти.

На возмущённые вопли Олега из сервисной службы приехал… Кирилл, аккуратный и пунктуальный, как часовщик британского королевского двора, а также загримированный до неузнаваемости. Танина бывшая одноклассница Ника, ненавидевшая Олега всеми фибрами души, работала визажистом на «Мосфильме».

Хакер поколдовал над разными панелями и пультами, и обезумевший дом вернулся в разум.

* * *

– Лиза, спасибо, я ваш вечный должник, – Роланд позвонил поздним вечером. – Всегда, всё что угодно…

– Подождите благодарить. Ещё рано.

* * *

Вторая серия триллера называлась «Красота внутри»[37] и предполагала выезд дизайнера на объект с каталогами мебели и образцами тканей. Дизайнером была я. Но вряд ли кто-нибудь из моих знакомых разглядел бы меня в загорелой брюнетке хорошо за сорок. Ника чего-то напихала мне в рот, приклеила силиконовые щеки, нос и пару подбородков, намазала тоном – я чуть не заорала перед собственным отражением в зеркале. А уж во что она превратила моё худосочное тельце!..

Если бы Олег через подключённые к телефону камеры смотрел на происходящее в своей квартире, а он наверняка смотрел, то обнаружил бы двух женщин, воодушевлённо подбирающих обивки, подушки и покрывала. Мы этим и занимались часть времени, но в основном – готовили Таню к отправке в Ордэс и осуществляли план отсечения Олега. Этого он, разумеется, не увидел бы.

– Только самое необходимое, – предупредила я.

Кое-что она собрала заранее, в спальне камер не было. Один из моих чемоданов, якобы с образцами, был пуст, в него Таня запихнула свои вещи, несколько миниатюрных томов Пушкина, Набокова, Шекспира, взяла бы весь книжный шкаф, да некуда было положить. Айпэд с мощным выносным аккумулятором. Вдруг маги смогут как-нибудь сохранить текст, и в Ордэсе появится земная библиотека.

– А деньги? – спросила она.

– Золото и камни. Их легко продать. Но ты не беспокойся: вас примет король Ордэса, вы ни в чём не будете нуждаться.

– Не хочу быть нахлебницей, – она сунула туда же кофр с драгоценностями.

– Подумай, как отнесётся Роланд к подаркам твоего… друга.

– Я их заработала. – Она застегнула молнию чемодана. – Целый год играла на этого козла на бирже. И весьма успешно.

– А какое у тебя образование?

– Финансы и кредит.

– И в бухгалтерии разбираешься?

– Естественно.

Ну вот, братец, тебе ещё один подарочек. Должна же я заботиться о родном королевстве!

* * *

Когда мы закончили, позвонил Олег. Прежде чем ответить, Таня медленно выдохнула.

– Что у вас?

– В основном всё выбрали. Ольга уже уходит. И я тоже.

– Куда?

– В салон красоты.

– Не задерживайся. Я приду пораньше.

Конечно, дорогой, приходи. И чувствуй себя как дома. Насладись напоследок. Мы там, знаешь ли, не только над мировой литературой плакали.

Я передала Тане несколько писем для друзей и взяла такси со стоянки, а Таня села в машину с водителем. Она заранее выбрала салон в большом торговом центре с парковкой, чтобы водитель не проследил за ней. Переоделась в туалете и отправилась к Роланду. А я отпустила такси у ближайшего сквера и, стащив с себя всю бутафорию в кустах, поймала другое такси. Выбросила старые каталоги в строительный мусорный контейнер на другом конце Москвы и поехала домой, где лежал случайно забытый мобильный телефон. И этот нервный день завершился. К великому сожалению, я не знала наверняка, благополучно ли они добрались до Ордэса, но концерт для двух скрипок ре минор Баха, который я слышала, засыпая, говорил мне: добрались. Благополучно.

* * *

Утром последовало продолжение вчерашнего детективного сюжета: блокбастер вылился в сериал. Третья серия называлась «Фантомас разбушевался»[38]. В офис влетел багровый от ярости Олег с требованием предоставить ему «дизайнершу», которая вчера привозила каталоги тканей. На ходу он снёс стул.

Аполинэр окинула коллектив мавьим[39] взором. Коллектив безмолвствовал.

– Никто к вам не ездил, – сказала начальница таким голосом, словно среди её предков-русалок затесалась рыба-меч.

– Как не ездил?! Моя жена была у вас на прошлой неделе. С кем она общалась?

– Со мной, – ответила я. – Пока не пришёл Афанасий.

Олег пробуравил меня цепкими скорпионьими глазками. Тихонов в два шага оказался у моего кресла.

– Истинная правда, – подтвердил Феня.

– А вчера? Ольга? Она обчистила мою квартиру. Забрала бриллиантов на… Неважно.

– У нас нет Ольги. И никогда не было.

– Как нет?!

– Возможно, ваша супруга обратилась в другое место.

Он выхватил из внутреннего кармана пиджака несколько фотографий Тани рядом с толстой брюнеткой в меховой безрукавке.

Все по очереди полюбовались на откляченный зад, перетянутый узкими джинсами. И дружно замотали головами. Олег хлопнул кулаком по столу для переговоров. Ваза, опрометчиво оставленная кем-то на краю, рухнула на пол.

– Если вы в этом как-то замешаны… – прошипел он, – я камня на камне от вашей помойки не оставлю.

– Ну, Идрицкая дивизия! Опять дверь ремонтировать! – чуть не заплакал Валера после громкого ухода Олега.

– Лиза, ты что-нибудь знаешь? – прищурилась Аполинэр.

Вот они, русалки, плавником чуют!

– Нет.

– Да что тут знать! – вмешался Феня. – Упырь. Сбежала она от него, молодец, а тётка с чемоданами – сопутствующие обстоятельства. Или отвлекающий манёвр.

Вечером в новостях сообщили, что дома у господина Сивцова, крупного акционера известной строительной корпорации, нашли кровь пропавшей гражданской жены и личные вещи, принадлежавшие его убитому пять лет назад партнёру по предыдущему бизнесу, – перстень и коллекционный кинжал.

Я знала ещё кое-что: системы видеонаблюдения – общедомовая и квартирная – после визита «дизайнерши» на несколько часов вышли из строя. В новом доме Олега его квартира была единственной отремонтированной на этаже. Никто не мог подтвердить, вернулась ли девушка из салона красоты. Консьержка на рабочем месте отсутствовала: женщину срочно вызвали домой залитые ею соседи. Вызов был ложным.

– Три года назад гражданин Сивцов подозревался в причастности к гибели партнёра, – твёрдым голосом сообщила по телевизору черноволосая красавица из МВД, – но за недостаточностью улик был отпущен. Татьяна Кузнецова объявлена в розыск.

Таня боялась резать руку. Рвать волосы – тоже малоприятное занятие, но она всё вытерпела. Лепесток ведьмы остановил кровь, заживляющий эликсир мгновенно затянул рану и успокоил саднящую кожу под вырванными волосами. И теперь Олегу будет чем заняться кроме вендетты.

* * *

Дома я открыла подаренное Сашей на Новый год шампанское. И выпила. Одна. Всю бутылку. Я радовалась за Таню и Роланда и думала о том, что и мы с Вольфрамом однажды… И поднимала бокал, чокаясь с кем-то незримым. Со стены на меня скептически косилась кошка, пока девушка продолжала мечтательно глазеть в окно. Я слушала «Баядеру», была весёлой и пьяной. Герои оперетты в финале всегда обретают друг друга: Раджами и Одетта, Эдвин и Сильва, Ганна и Данило. И даже Розалинда возвращает неверного и легкомысленного Айзенштайна, променявшего её сначала на собаку Эмму, а потом вообще на какую-то мышь, пусть и летучую. Никогда не понимала, на фига он ей сдался… Но если ей так хочется, то – пусть. Я великодушна. Человеку с разбитым сердцем вообще лучше слушать оперетту, а не оперу, где героев не только разлучат, а ещё и расстреляют, утопят, сожгут живьём и замуруют. За редким исключением. Правда, в «Стране улыбок»[40], которая тоже оперетта, всё кончилось печально: принц Су-Хонг расстался с моей тёзкой и, вероятно, пошёл жениться на четырёх маньчжурских невестах, повода для улыбок у него не было. Какая злая ирония! Но Китай очень далеко, маньчжуры им давно не правят – китайский народ взял власть в свои руки. Никто не отнимет у меня надежду!

После «Баядеры» я послушала «Веселую вдову» и легла спать с улыбкой, но, вероятно, она была родом из страны Су-Хонга – всю ночь мне снились кошмары, я спасала волка то от фей, то от колдуна, то от маньчжуров. И даже не поняла толком, спасла или нет.

* * *

На день рождения к Шидлику мы пошли вместе с Тихоновым. Во-первых, я бы пошла с ним куда угодно, а во-вторых, на него несчастным котом из «Шрека» смотрел Валера, страшно смущённый приглашением. Их отношения с Женькой развивались медленно, наш художник оказался застенчивее третьеклассника.

Саша купил навороченную мультиварку, давнюю Женькину мечту, а я – букет её любимых алых роз. Отмечали в кафе. За окнами свистела настоящая февральская вьюга – зима брала последний реванш перед наступлением весны.

– Жень, давай мы деньги подарим, немножко отобьёшься. Кафе – это же недёшево! – за пару недель до дня рождения предложила её одноклассница Лена Каткова, разумная и строгая учительница математики.

– Я премию неожиданно получила, – сказала подруга. – Тварь я дрожащая или право имею?

– Ну, если премию, то имеешь.

В коротком серебристом платье именинница была ещё краше обычного. Валера не сводил с неё глаз.

– Лизка, ну и Саша! – шепнула Женька, принимая букет. – Боже! Я бы сдалась на раз-два.

– Перестань, Жень. Я же говорила, мы просто друзья.

– Бедный мальчик, – вздохнула подруга. – Страшно подумать, какой из себя Вольфрам, если ты предпочитаешь его этой звезде французского кино.

* * *

Люся тоже пришла с новым кавалером. Увидев Тихонова, расстроилась и начала методично напиваться.

– Лизка, а Павлик твой не прискачет? – хихикнула через час уже не вполне трезвая Женька. – А то он любит экспромты.

– Не прискачет. Я отбила ему всякую охоту к скачкам. И к экспромтам.

– Отбила? Хотя бы не до гипса? Нет у тебя сердца, Троицкая. Не-ту.

* * *

Проводив меня до дома, Саша напросился в гости.

– Угостишь чаем?

Весь вечер в кафе я ловила его взгляды, и тогда он отворачивался и присоединялся к общему веселью, тая за улыбкой печаль. На секунду я испугалась, а потом самой стало стыдно: это же Тихонов, безупречный, безукоризненный и благородный. Одним словом, Принц.

– Лиза, мне нужно уехать.

Сердце сжалось, словно в грудную клетку налили холодной воды.

– Далеко?

– Да.

– И надолго?..

– Я не знаю. И говорю об этом двум людям – тебе и ещё одному другу.

– А Аполинэр?

– Взял неоплачиваемый отпуск на три месяца. Она была в ауте, пришлось предоставить замену.

– Три месяца?.. Я могу спросить, что случилось?

– Можешь. Но я не отвечу.

– Когда ты едешь?

– Сейчас.

– Сейчас?..

– Да. Внизу ждёт машина. Самолёт через два часа. Тяжело оставлять тебя, пока не вернулся твой… Как его зовут?

– Вольфрам.

– Фон Эшенбах?

– Догадался! За меня точно не волнуйся. Саш… Тебе кто-нибудь угрожает? Дмитрий?

– Мне никто не угрожает, не переживай. А если кто-то будет угрожать тебе, – Саша протянул пустую визитку с одним телефоном, – позвони по этому номеру.

Он остановился в дверях.

– Лиза, ты мой самый близкий человек. Ну, не плачь, я же не на войну иду.

После этих слов слёзы хлынули словно вода из крана.

– Сашечка, поклянись, что с тобой всё будет хорошо. Я не могу передать, как ты мне дорог. Возвращайся, пожалуйста.

– Конечно.

* * *

«Не на войну…» Иногда мир опаснее войны. В нём нет блиндажей. Нет заградительного огня и прикрытия с воздуха. Нет перемирий. И никто не берёт пленных.

Глава 8

Я долго ворочалась, включила телевизор и уснула под последнюю арию Эльзы из «Лоэнгрина»[41], которого показывали по «Культуре». В ней девица фон Брабант по-вагнеровски резко нарушает главную заповедь гармоничных отношений: не лезть к мужчине с глупыми расспросами.

Бедная дурочка! Чего ей на месте не сиделось? Кто да откуда… Сказал же: отстань.

Пласидо Доминго в роли рыцаря Грааля был великолепен.

Волк, я не задам тебе ни одного лишнего вопроса. Никогда.

Сны после Лоэнгрина были соответствующие.

* * *

Неожиданно позвонила тётя Зоя.

– Лизочка, завтра вечером к нам Валя Лунёва приедет, мамина однокашница. Помнишь её?

– Смутно.

– Высокая, тёмненькая. На день рождения тебе платье в корабликах дарила. Они с мамой ещё пели дуэтом. Помнишь? Может, и ты заедешь? Мы соскучились. И Валя хочет тебя увидеть.

Ледяная стеночка между мной и папой с тётей Зоей, тонкая, но ощутимая, в последнее время начала таять. Они свыклись со своим решением и учились не стесняться его.

* * *

Я заехала.

Обстановка у нас дома, то есть у них дома, царила библейская.

Папа восседал во главе стола, смиренный и улыбчивый, как Святой Иосиф в Sagrada Familia Гойи. Вокруг суетилась счастливая тётя Зоя, нагружая стол тарелками. На диване охали и ахали обложенные фотоальбомами, тётя Валя и дядя Игорь. Я сразу их вспомнила. Тётя Валя бросилась обниматься, заплакала:

– Вылитая Маша! Даже причёска такая же! И платье… Она тоже сиреневый любила.

Вообще-то я не очень люблю сиреневый, мне больше идёт голубой, но зачем спорить? Не в голубом дело.

Мы душевно посидели. Тётя Зоя сняла со стены гитару, все спели любимую мамину «Тонкую рябину», а потом тётя Валя пела «Он говорил мне, будь ты моею…» Сильным контральто. И я поняла, почему дядя Игорь, сын адмирала, за которого сватали дочку председателя горкома, тридцать пять лет назад женился на девочке из рабочей семьи. Невозможно было не жениться. Она мало изменилась со времён моего детства – осталась стройной, прямой, с длинной белой шеей и сочными губами.

– Какая ты, Валя, красавица! – восхищалась тётя Зоя.

– Да я-то что! Вот Маша была настоящая красавица, а теперь и Лизочка, вся в маму.

На стене у нас снова висел мамин портрет, вынутый из шкафа после Анджелиного нашествия. Рядом с портретами папы, дедушек, бабушек и моим детским фото. Общий снимок новейшего времени – папа, тётя Зоя, двухметровый Арсений и я – украшал пианино.

Расходились в первом часу. За Лунёвыми заехал их старший сын Николай, они засобирались домой.

– Пусть Коля поднимется, – предложила тётя Зоя, – перекусит с дороги.

* * *

– Добрый вечер!

– Ой, Коленька, где ж ты цветы ночью нашёл?

Я вышла с кухни с подогретым чайником и… чуть не вылила на себя кипяток. В прихожей стоял Вольфрам. Молодой, без седины, с короткой стрижкой. Вместо аби и кюлотов с шёлковыми чулками на нём были твидовый пиджак и джинсы. Но улыбка, движение бровей, цвет глаз!

После ада любви и красоты в стране драконов ко мне нагрянул ад подобия. Не бойся, волк. Я справлюсь. Я выдержу.

* * *

Лунёвы предложили подвезти меня до дома.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, тут на такси – двести рублей.

– Замечательно, – кивнул Николай, – я согласен.

Подвыпивший дядя Игорь уснул на заднем сиденье, тётя Валя тихонько напевала рядом.

– Лиза, вы любите классическую музыку?

– Кто меня продал?

– Ваш папа. Пойдёмте завтра на концерт, в консерваторию.

– Ой, нет. Я бы с удовольствием, но он благотворительный, билеты – по цене самолёта. Да их уже и нет давно.

– Найдём, – сказал он. – И, разумеется, я вас приглашаю.

– Ну… Так неожиданно.

– Тогда завтра без четверти шесть?

Я не знала, что делать. Пропустить концерт любимой оперной певицы, бывающей в Москве наездами, пару раз в году, или пойти? По-дружески. С сыном старой приятельницы моей мамы. Родители дружили, и дети подружатся. Что в этом плохого?

* * *

Мы встретились на Никитской, возле консерваторской колоннады. Уже была настоящая весна. Шубы уверенно сменились на пальто и куртки. Николай был элегантен, вежлив, хорошо улыбался, его слова звучали искренне.

– Я не разбираюсь в классике, вы ведь просветите дилетанта?

– Ну, я тоже не профессионал, а благотворительный концерт – это всегда сборник популярных мелодий. Ничего сложного. – Я заглянула в программку.

В антракте он предложил сфотографироваться. Фотографировать я никогда не умела – не могла поймать то настроение, которое отличает хорошее фото от посредственного. А он умел. И на его фотографиях я выходила изысканной и аристократичной.

– В реальности вы гораздо лучше, – заметил Николай на мой комплемент. – На вас смотрят не только мужчины, но и женщины.

– Да бросьте! – засмеялась я.

– Правда. Мужчины замечают сексуальность, а женщины – красоту. Но в вас есть и то, что я не в силах определить.

– Вы о чём?

– В вас есть загадка. Словно вы знаете необыкновенную тайну.

Много, очень много необыкновенных тайн.

* * *

После концерта мы зашли в кафе.

Блондинка за соседним столиком метнула в Николая выразительный взгляд. Понятно: эффектный парень. Увидел, но не ответил. И всё же… Неужели рисуется? Ладно, прощаю ему эту маленькую слабость. Как говорит Аполинэр: «Кто без изъяна?» К тому же мне должно быть безразлично. И мне безразлично.

У двери в квартиру поцеловал руку. А вот это выражение лица уже ни к чему!

* * *

Седьмого марта мы вместе со всей страной отмечали офисный вариант дня весны и любви, выросшего на руинах международной солидарности трудящихся женщин. Мужчины вручили нам цветы и конфеты. У нас появился новый инженер – Андрей, Сашина замена. Высокий, симпатичный, молчаливый. Интеллектуал. Светка не слезала с каблуков и перестала скандалить по любому поводу.

– Шура передал для тебя за день до отпуска, – загадочно сказал Феня и протянул квадратную коробочку.

Я вспомнила подарок Принца на день влюблённых – шоколадную скульптуру удалого смеющегося коня с сердцем в зубах. Мы ели его вчетвером – с Шидликом и Валерой, садистски отламывая несчастному животному части тела.

– Спасибо, Фенечка.

Коробку открыла дома. Там были две пары крошечных серебряных башмачков и записка: «Для фламандской кошки на окне. Чтобы у неё лапы не мёрзли». Никто не рассмешил бы меня так, как Тихонов.

* * *

Через день, продолжая тему странного праздника, мы ужинали с Николаем в модной пиццерии. Он отлично разбирался в итальянской кухне. Выяснилось, что пиццу тут подавали в римском стиле, а баклажаны – в калабрийском.

– Лиза, вы заняты в ближайший уикенд?

– Вроде бы нет.

– А вы бывали в Италии?

– Да, один раз.

– Один – мало. Что можно успеть за один раз?

– Съездить на несколько мебельных фабрик.

– Давайте слетаем дня на три-четыре. Я покажу вам места, от которых дух захватывает.

– Я не могу.

– Да бросьте. Улетим вечером в пятницу. Неужели вы не договоритесь о двух днях отпуска?

– Не в этом дело.

– А в чём?

– Почему вы не спросите, свободна ли я?

– Потому что знаю. И так ясно.

– Что ясно?

– У вас никого нет.

Бесцеремонно, однако.

– Разве мужчина, – продолжил он, – может оставить такую девушку одну уже на третьи выходные?

– А если он далеко?

– Полярник? Подводник? Китобой?

– Допустим.

– Вас это устраивает?

– Бывают вещи, которые нельзя изменить.

– Нет таких вещей.

В машине я смотрела в окно, не желая развития диалога. Первый ливень яростно атаковал просевшие чёрные сугробы.

Раздался телефонный звонок.

– Нет, меня это не интересует, – голос Николая стал жёстким. – Ошибки ошибкам рознь. Я понимаю, что у неё болеет мама, но какое отношение личные обстоятельства имеют к работе? У всех кто-нибудь болеет. В прошлый раз кофе на клавиатуру вылила. Моё мнение – уволить.

– Что-то серьёзное? – поинтересовалась я после недолгого обоюдного молчания.

– Секретарша испортила подписанный договор. Теперь рыдает.

– Ну, договор несложно восстановить…

– Придётся. И, Лиза, сегодня только суббота. Прошу вас, позвольте мне не думать о неприятном до понедельника.

Пожалуйста. Но мне-то что делать? Как мне теперь не думать о неприятном?

* * *

В воскресенье был девичник: одноклассница Шидлика учительница математики Лена Каткова объявила о предстоящей свадьбе. Все целовали её, поздравляли. И было с чем: она готовилась воплотить вечную женскую мечту. Большинство девушек хочет выйти замуж, свить гнездо, обеспечить себе тыл и застраховаться от одиночества. Ну, разумеется, любовь-морковь, белое платье, торт с фигурками, лимузин, букет для подружек невесты, у самых продвинутых – подвязка для друзей жениха. А что дальше? Статистика неумолима: более половины разведутся, оставшись счастливыми лишь на фотографиях – у трёхэтажного торта и в люке лимузина. Я с интересом наблюдала за Леной. Наверное, основную волну счастья она уже пережила, и теперь выражала уверенность и покой.

– Лиза, почему ты фотки не выкладываешь? – по-учительски сурово спросила она.

– Точно, точно! – подхватили подружки. – Сейчас как? Нет фоток, нет человека. Ты вообще есть?

– Есть. Но… Не люблю я соцсети…

– Ладно. Тогда примем натурой.

– В смысле?..

– Телефон давай!

Мой сто раз уроненный на разных стройках смартфончик пошёл по рукам.

– Маловато будет! – голосом дворника из мультфильма заявила Лена. – О, уже интересно! Всё раскидано, непорядок. Я тебе папочки создам.

Лена мгновенно наделала папок, разложила по ним немногочисленные фотки, и в комнате стихло.

Девчонки смотрели в телефон, потом на меня с растущим любопытством.

– Да что вы там нашли-то? Хоть покажите.

Лена собрала вместе фотографии Павла, Саши, Роланда и Николая. Туда же затесался Кирилл.

– О, брателло! – засмеялась Женька. – А ничего, как выясняется. Стрижечка, рубашечка. Вырос пацанчик, ну надо же!

– Не слишком молодой для тебя? – скривилась Люся в мою сторону.

– Чтобы комп настроить? Нормальный.

Шидлик шумно выдохнула.

– А его даже я не видела, – показала она на Николая.

– Лизка, откуда ты их берёшь? С конкурса красоты?

– Да они – мои друзья, ничего серьёзного. Николай – сын маминой приятельницы, тёти Вали.

– Это всё объясняет, конечно, – улыбнулась Лена. – У наших мам тоже есть приятельницы, и ни у кого из них нет таких сыновей.

* * *

– Ну и как Николай? – не унималась Женька в метро. – Не перебил твоего Вольфрама?

– Жень, что ты говоришь? Перебил… Вольфрам – не чек, а Николай – не кассовый аппарат. А вообще, он очень на него похож внешне, но моложе.

– Лиз, может, это знак? Намёк не ждать несбыточного.

– Нет. Это напоминание о том, кого я люблю.

Чмокнув меня, Женька вышла, вагон вдруг опустел, я смогла сесть. И уставилась в окно. За моим отражением летели толстые, покрытые пылью электрические кабели. Вот так всегда, одно скрывает другое. За трогающим мою душу лицом живёт человек, готовый уволить рыдающую секретаршу с больной мамой. А что я знаю о Вольфраме? Прóклятый принц из страшной сказки. Когда я перестану в неё верить?

* * *

Спать легла с тяжёлыми мыслями. Я тосковала по моему волку. Как тяжело жить в неведении! Хотя бы маленькая весточка, слово, образ, звук. Я пойму, услышу, почувствую. Только скажите, что он есть. В любом из миров.

* * *

Во сне я брела через лес, пока не вышла к освещённой жёлтыми фонарями беседке, в которой меня ждали.

Его лицо было скрыто чёрной кружевной маской, такой плотной, что черты лишь угадывались. Прорези для глаз отсутствовали – на их месте завитки прихотливого узора становились реже. В следующее мгновение мой собеседник отпрянул и больше не приближался ко мне, его взгляд утонул в тени. Моё сердце застучало. Мало ли во вселенной серых глаз? Но есть одни – цвета сумрачного остывшего пепла.

– Выпейте. – Он наполнил два бокала из хрустального в серебре кувшина. – Дивное вино. Оно почти не пьянит, но уносит грусть и тревоги. – И пригубил свой бокал.

Я отпила глоток. Вино и вправду было необыкновенным, словно кто-то растворил в нём силу лета, солнечный свет, вкус и аромат спелых фруктов.

– Легенда о красавице и чудовище не единственная, – он говорил хрипловатым баритоном. Таких шершавых тонов я не слышала в голосе Вольфрама и двуного чудовища, а у волка они были.

– Расскажите, сударь, – попросила я, не в силах скрыть волнение.

– Его прокляли за упрямство. Он отказался жениться на девушке, которую для него выбрали родители. Она ему не понравилась, он заявил, что будет несчастлив с ней, – крайнее легкомыслие для аристократа.

– Желание быть счастливым я бы не отнесла к легкомыслию, оно кажется обоснованным.

– Кровь прежде всего. Но упрямец не прислушался к велению крови и к тому же отверг племянницу опасного колдуна, по воле которого превратился в чудовище и не мог покидать скромный летний замок, оставаясь в нём без слуг и придворных.

– Какое же условие положил колдун для освобождения от проклятия?

– Разнообразия в этом вопросе мало. Поцелуй любящей девушки. Весь мир сошёл с ума от поцелуев! Поскольку на момент проклятия таковой не существовало, кандидатка должна была влюбиться в нашего героя, разделив с ним заточение в замке. Справедливости ради добавлю: прогулки в парке не возбранялись.

Я подумала, что большинству жителей мегаполисов это проклятие показалось бы вечным отпуском с проживанием в гостинице «три плюс». На четыре звезды без менеджмента и обслуги замок не тянул.

– Неужели желающих не нашлось?

– Нашлось – не то слово. Ведь для некоторых даже запущенный замок – лакомый кусочек.

«Да уж! И эти некоторые, как правило, способны отмыть его, отчистить и натереть до блеска», – подумала я.

Бесприданницы повалили валом. Их привлекало не только богатство, но и сведения о красоте принца – на городской площади раздавали рекламные буклеты. Отдельным пунктом буклет славил его покладистый характер, что, в отличие от богатства и красоты, было циничной ложью, распространённой по приказу короля ради скорейшего возвращения наследника. Девственность не значилась в списке требований к соискательницам лапы и сердца чудовища, толпа невест пестрела обиженными молодыми брошенками и сомнительными вдовушками. На входе в королевский дворец, где учитывали невест, висел портрет принца в человеческом обличье. Дамы ахали, прихорашивались и записывались в толстую книгу. Толпа существенно редела в первом же зале – у портрета чудовища в нынешнем состоянии. Самые нежные падали в обморок, прочие трагически вздыхали, стискивали зубы и мужественно двигались дальше. После собеседования девиц становилось в разы меньше. Их отпугивало маленькое замечание, вскользь произнесённое колдуном, но, к счастью, вовремя подмеченное советником короля. Бескорыстие. Единственное упоминание о нём (с последующим описанием неприятностей в виде собственного проклятия за жадность) многих толкало к выходу. Кто-то срезался на отсутствии слуг, кто-то – на мысли, что проклятие снимется не сразу, на это могут уйти годы. До замка добредали единицы. Половину из них выгонял принц. Чудовищем или не чудовищем, жить с уродиной он не собирался, проявляя неуместную придирчивость. Оставшаяся часть невест была так несущественна, а выдерживала максимум неделю, что не стоила и упоминания, если бы не одна дочка обедневшего семейства, сбежавшая от алтаря. Её сосватали за старика, который безо всякого проклятия выглядел не лучше чудовища. Она явилась во дворец в рваном свадебном платье с грязным подолом и в одной туфле, лохматая, с ветками в волосах и с исцарапанными руками – страдалица бежала через лес. О квесте «Полюби монстра!» она услышала в очереди невест, которую приняла за бесплатную раздачу супа. Портрет (с него взирал высокий стройный красавец с тёмными кудрями и слегка порочными синими глазами) поразил её молнией. Как сомнамбула она повлеклась вместе с толпой, изображения принца в прóклятом статусе не заметила вообще и пришла в себя лишь на стульчике у стола пожилого господина, спросившего её имя, титул и фамилию отца и заговорившего о бескорыстии. Она отвечала рассеянно и невпопад, у чиновника возникло сомнение относительно вменяемости кандидатки.

– Вы, часом, не хвораете, душенька? – он внимательно вглядывался в лицо довольно растерзанной девушки.

– Нет, – ответила она. – Я сбежала со свадьбы с нелюбимым женихом и увидела портрет… Я только хочу быть рядом с ним. И ничего больше.

Возле её фамилии он поставил жирную галочку.

Тем же вечером героиню и ещё двух юных авантюристок привезли к воротам парка. Навстречу им вышло чудовище. Одна убежала сразу: придворные художники не могут творить без лести. Вторую отсеял принц:

– Извините, уважаемая, какой у вас рост?

Девушка зарделась.

– Боюсь, когда я стану человеком, то окажусь ниже на полголовы. Это не доставит вам неудобства?

Дылда присела в неловком реверансе и рванула догонять подругу.

– А вы, сударыня? Что привело сюда вас?

– Я… я… – сбежавшая невеста не могла говорить.

– Вы меня боитесь?

– Нет, не боюсь. Я люблю принца больше жизни, я влюбилась в него, едва увидела.

– Я и есть принц.

– Мне нужно привыкнуть к этой мысли, – честно призналась она.

И дни потекли за днями. Ей было непросто. Ужасный характер принца никуда не делся: чудовище постоянно капризничало. Еда, которую привозили с королевской кухни, успевала остыть, прóклятый отказывался есть подогретое, бедняжке приходилось готовить самой. Самой мыть тарелки, кастрюли и сковородки. Чистить плиту и мести кухню. В непогоду его высочество одолевала тоска, он выл, созывая под окна хор окрестных бродячих собак, загадивших весь газон. Вой стоял невообразимый! В зной в густой шкуре ему было жарко, она обмахивала его веером и готовила прохладные ванны. В слякоть бесконечно вытирала полы и намывала ему в тазике лапы, потому что принц гулял по парку, не разбирая дороги. Вечером требовалось целиком его вычёсывать, спасая от насекомых и предупреждая колтуны. Но она и не привыкла дома к лени или к нежному обращению: в бедных дворянских семьях старшие дочери сродни прислуге. И, возможно, такая жизнь давалась ей легче, чем большинству претенденток. Со временем она полюбила чудовище, как добрые и смиренные души любят посланных им судьбой, обнаруживая в посланниках даже те достоинства, которых нет. И принц свыкся со своей кроткой сиделкой, не в силах обходиться без неё и десяти минут. По-прежнему ворчал и вредничал, но уже предпочитал её стряпню, находил её общество занятным и иногда вдруг замечал нежный цвет лица, прелесть ямочек на щеках и грацию походки. Его смешили её шутки и приятно удивляли её суждения. Он влюбился.

И вот однажды в час вдохновляющего заката их губы соединились в страстном поцелуе. Грянул гром. Чудовище превратилось в человека. Сколько было радости! Их обоих затопило неземное счастье! Он поднял свою спасительницу на руки и закружил по парку. Она не могла налюбоваться блеском его волос, синевой его глаз, гладкостью кожи, стройностью и статью фигуры.

– Мы свободны! – закричал принц, и они побежали к воротам.

Он уже стоял снаружи.

– Ну, что же ты, дорогая?

Девушка бросилась к нему, но не смогла преодолеть границу, очерченную колдуном, словно перед ней выросла прозрачная стена. Она барабанила по ней кулаками, билась в неё всем телом, но без толку.

Принц с горечью смотрел на возлюбленную.

– Колдун, – закричала она, – почему ты меня не выпускаешь? Принц вернул человеческий облик, проклятие снято!

– Э, нет, – глумливо ответил колдун, появившийся прямо перед ней. К её удивлению, им оказался красивый блондин лет сорока. С очень холодными глазами. – Ты забыла крошечный пунктик – бескорыстие.

– Я люблю принца совершенно бескорыстно, ведь именно поэтому он перестал быть чудовищем.

– С последним я бы поспорил, но сейчас не о том речь, – сказал колдун. – Ты действительно его любишь, но ты любишь и его замок, и его парк. И озеро. И, когда твой суженый был особенно невыносим, то есть нередко, ты утешалась мыслью, что в конце концов вы будете счастливы в этом живописном месте. И даже думала, как бы ты всё переделала: нужно перекрасить здесь и там, переложить камин, поменять обои и мебель, привести в порядок цветник – и выйдет очаровательное гнёздышко для вас и ваших детей. Тебе уже давно пора замуж. И вот скоро, совсем скоро!.. И не за какого-то престарелого уродливого барона, а за молодого красивого принца… Балы, приёмы. Конные прогулки. Чай в беседке. А ты – хозяйка замка, подруги завидуют, матушка не ставит тебе в пример среднюю сестру… Наследник сопливится в колыбельке.

Она смутилась.

– А разве так нельзя? Разве любая женщина не строит планов на будущее? Не мечтает?

– Пусть любая строит, мечтает, пусть делает что угодно. Но ваше общее счастье могло родиться лишь из твоего абсолютного бескорыстия.

– И что же теперь? – спросила она упавшим голосом.

– Ты останешься здесь.

– Навсегда?..

– Пока не найдётся тот, кто тебя полюбит. О бескорыстии молчу – у тебя же ничего нет.

– И ты превратишь меня в чудовище? – несостоявшаяся принцесса была едва жива от страха.

– Нет, я – благородный колдун и не издеваюсь над женщинами. Ты всего-то станешь… невидимой.

Девица побледнела и приготовилась упасть в обморок.

– Ладно, ладно, – поморщился он. – Полупрозрачной.

– Милый, – бросилась она к принцу, – спаси, умоляю! Ведь ты любишь меня, не правда ли?

Колдун усмехнулся и обратился к его высочеству:

– Учтите, юноша, если вашей любви не хватит, вы будете вместе с ней ждать её рыцаря. И, вероятно, долго.

– Разумеется, я тебя люблю, – поспешил согласиться принц, – но, дорогая, я провёл здесь не один год и не вынесу ни минуты дольше. Прошу, пойми. Я – принц, накопилась уйма важных дел, требующих моего участия. Я прослежу, чтобы тебя хорошо кормили и ни в чём не было нужды.

* * *

– И она осталась в замке, – заключила кружевная маска.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Вы должны понимать, только бескорыстная любовь…

Я перебила его:

– А какую, по-вашему, любовь можно испытывать к волку?

– Сейчас он волк, а завтра будет королем.

– Я полюбила Вольфрама, не зная о его происхождении. Мне безразлично, кто он.

– Позвольте вам не поверить, – процедила маска. Кажется, он злился. – Неужели ваше сердце не утешалось мыслью, что он принц, а не трубочист?

– Вам чем-то не угодили трубочисты?

В ответ он едва не зарычал.

– Меня бесконечно восхищает, – сказала я, – как достойно Вольфрам переносит тяготы проклятия, будучи принцем. Моё сердце утешает его доброта, а вовсе не титул.

– До чего вы упрямы!

– До того, что никогда не откажусь от желания спасти его.

– Зачем? Есть множество других, гораздо лучше. И непрóклятых.

– Как же вы не понимаете?.. Нет других. Нет.

Он молчал под своей маской.

– Кто вы такой?

Я попыталась встать, но не смогла. Закружилась голова, руки похолодели и безвольно упали на стол. Он склонился надо мной.

– Ни одной мысли о выгоде, которая вас ждёт, ни разу? Вы уверены в этом? Иначе…

– Что «иначе»?

– Однажды ты уже прокололась, лгунья, больше попыток у тебя нет.

«Колдун! Чёртов колдун… Я сплю, это сон. Он не может отравить меня во сне!» – убеждала себя я.

– Ещё как могу!

– Я тебя не боюсь. И не лгу.

– И где же доказательства?

– Свет истинной любви. Разве недостаточно?

– Какой ещё свет? Я ничего не вижу.

Не видит?! Где же он? Его нет?..

Он снял маску. Я снова смотрела в лицо человека, с которым танцевала на балу чудовищ. Я не знала, как выглядит Вольфрам в действительности, у меня было только это лицо. И сейчас оно причиняло мне нестерпимую муку. Колдун сжал губы, на дне серых глаз застыл могильный холод.

– Ты – не мой принц, ты – несчастное создание, терзающее всех своей болью, ослеплённое ею настолько, что даже не видишь света. Но ты сам придумал эту боль, сам взрастил. Мне жаль тебя.

Он сделал небрежный жест – я буквально вылетела из беседки и рухнула на землю, но не ощутила удара. Наверное, его отрава подействовала в полной мере. Я не могла пошевелиться, сознание медленно уплывало сквозь накатывающую боль. Неизвестно, сколько я пролежала, но очнулась оттого, что кто-то лизнул мою щёку.

– Вот зачем вы пили эту гадость? Ну как же так можно? Пить что попало…

Он лежал рядом, щурясь и согревая меня тёплым боком.

– Вольфрам! Мой родной! Вы – не галлюцинация? – слова вязли во рту.

– Не знаю, сударыня. Некоторые считают, что вся жизнь – галлюцинация.

Вдруг звук его голоса отдалился, картинка перед моими глазами потемнела. Я снова отключилась, а пришла в себя на спине у волка.

– Вы хотя бы в состоянии обнять меня? – спросил он.

– О! Желаю этого больше всего на свете!

Я старалась, но руки не слушались.

– Держитесь за шерсть.

– Вам не будет больно?

– Нет, мне будет приятно.

Потом был полёт, я положила голову ему на шею. С каждым мгновением, проведённым с ним, боль и слабость становились легче, яд колдуна словно уносился набегавшим ветром. Но слёзы не останавливались.

– Перестаньте плакать. Мне натечёт в уши.

– Не натечёт, я плачу ниже ушей.

– Что вас так расстроило?

– И вы ещё спрашиваете?! Я за вас до смерти боюсь! Скучаю, тоскую, без вас жизнь не мила! – Я почувствовала, как забилось его сердце. – А колдун… Пугал кошмарными сказками.

– Да, он это обожает. О ком он вам поведал?

– О девушке, любившей прóклятого принца не вполне бескорыстно.

– Печальная история. Но закончилась она неплохо.

– Что вы имеете в виду?

– Её проклятие снялось. Один человек полюбил горемыку всей душой.

– И кто же?

– Проклявший её колдун.

– Неужели?

– Да. Характер у него был тяжёлый, но после принца она этого даже не заметила, хотя колдун старательно мучил её мелкими придирками. Мучил-мучил, да и влюбился. А принц женился на племяннице колдуна. Вот кто получил сполна!

– Племянница?

– Да нет же, сударыня, принц. Но все остались живы и здоровы.

Как всегда, он успокоил меня.

– Вольфрам, я хотела сказать вам кое-что. Не знаю, подходящий ли сейчас момент, но другого, боюсь, не представится.

– Да?

– Я люблю вас.

Он повернул голову назад и лизнул руку.

– Вашего признания мне не нужно – достаточно света, но я рад слышать.

– Значит, свет есть? Почему колдун его не видит?

– Он не пробивает его тьму.

Моя догадка была правильной!

– Колдун отпустил вас?

– Не совсем. Он ещё не определился. Он борется.

– С вами?

Мы приземлились. Ветер бежал по траве и клонил нежные лиловые цветы.

– Нет, сам с собой.

– И кто же победит?

– Не знаю, сударыня, но вы должны помнить: что бы ни случилось… О! Перестаньте плакать.

– Не могу.

Обняла его. Волк дышал мне в ухо.

– Что бы ни случилось, я всегда буду… – Он лизнул мою щёку, и… я услышала allegro con brio из пятой симфонии Бетховена. Будильник.

Села на кровати и, словно кино, прокручивала свой сон. Ту часть, которая была с волком. И думала: «Недаром я назвала тебя Вольфрамом. Ты – моя вечерняя звезда во тьме всех миров, путеводная нить, ведущая к счастью. Я потеряюсь без тебя среди чужих людей. Мой свет истинной любви существует лишь потому, что ты светишь мне. Спасибо за надежду, что ты есть хотя бы где-нибудь. Но не мог бы ты быть поближе? Пожалуйста».

* * *

Весь день я бубнила про себя: «Он жив! Жив». Ещё вчера я не знала этого наверняка, а теперь сомнения рассеялись. Нужно радоваться, но почему же в моей голове голосом божественной Джесси Норман плачет решившая умереть Дидона[42]?

«When I am laid, am laid in earth,

May my wrongs create

No trouble, no trouble in thy breast;

Remember me, but ah! forget my fate,

Remember me, remember me, but ah! forget…»[43]

До чего нелогичная женщина! То у неё «remember»[44], то «forget»[45]. Сама выгнала своего Энея, а теперь плачет. Я бы ни за что не отпустила его! Духи, колдуньи, римские боги – плевать. Только вернись, не отпущу!

* * *

– Лиза, перешли, пожалуйста, последний вариант Киреевых.

– Квартиру?

– Нет, дом. Крышу корректирую.

– Лови.

– Это Покровка. А я просил дом.

– Ой, извини. Уже отправила.

– Ты прислала бассейн. А мне нужна мансарда. Что с тобой?

Действительно, что со мной? Неважно. Гораздо важнее, чего со мной нет.

Мы с Любой снова пошли к Лале. Двор, в прошлый раз заваленный снегом, теперь был чистым, солнечным, с подсохшими лужами. Она встретила нас своим необыкновенным душистым чаем и яблочным пирогом.

– Видела его? – цыганка уставилась на меня прожигающими насквозь чёрными глазами.

Я кивнула. Она разложила карты.

– Ох, нелегко ему, нелегко! Как жив-то ещё… На волоске висит. Сверху – пропасть и снизу – пропасть. Не плачь, слезами не поможешь. Он сильный. Молись. Авось дойдёт.

Я сжала опаловый кулон.

– Почему судьба так жестока к нему?

– Потому что щедрые дары он получил от неба, и спрос с него особенный. Поймал его колдун, нашёл слабину – холодное сердце. Жил он разумом и долгом, а людей презирал. Честно правил, зря никого не обижал, душа его благородна, но сердце билось ровно, не зная любви.

– Не слишком ли высока цена ошибки?

– Высока, колдун перешёл границу и ответит, не сомневайся. Но это уже не твоё дело. Твоё – молиться и верить, что всё будет хорошо.

– А будет?

– Если Бог даст. Больше-то всё равно некому.

* * *

Мы вышли от Лалы.

– Люб, не могу дома сидеть! Давай сходим куда-нибудь.

Настроение было тяжёлое, переживать его одной не хотелось. Погода поддержала меня на все сто: к вечеру небо заволокло тучами, пошёл дождь, не по-апрельски промозгло холодный. Наша с Любой прогулка, запланированная с утра, отменилась.

– Лизок, ты старое кино любишь? – Она раскрыла зонт.

– Обожаю.

– Тогда махнём ко мне. Сын телевизор купил во всю стену. Думала что-нибудь душевное посмотреть, да компании не было.

– С удовольствием!

Мы заказали огромную пиццу и устроились на Любином диване под «Иронию судьбы». Две серии – то, что нужно.

– Какая всё-таки Барбара Брыльска красавица, – вздохнула я, когда Надя в меховой шапке и в пальто с капюшоном поехала покупать Мягкову билет в Москву.

– И не говори… а судьба несчастливая, – отозвалась Люба. – Вот так часто у вас, у красавиц.

– Ты обо мне? Скажешь тоже…

– Не спорь.

– А Лала?

– Лала своё счастье у жизни вырвала.

– В смысле?

– За неделю до свадьбы троюродной сестры жениха у неё увела.

– Цыгана?!

– Конечно.

– Страшно представить.

– Даже не догадываешься, насколько. Боялись, третья мировая начнётся.

– И?..

– Пронесло, – засмеялась она.

– Люб, скажи, я же внешне не изменилась, но раньше мужчины на меня так не бросались.

– Ты и не светилась раньше. Красивая была, но…

– Что «но»?

– Боль прежнюю вижу. Она закрыла твоё сердце для них. Выстудила. Что человек, что зверь – на тепло идёт, не на холод. Но и прежде ты не горела тем огнем, который манит мужчин, как животных. Человек – существо плотское, а огонь и свет – это разное. Но свет их тоже влечёт.

– Они же его не видят. И в нашем мире он, наверное, еле шкворчит.

– Мужчины вообще ничего не видят, за редким исключением. Они чувствуют. Но не то, что мы. А твой свет – уж точно.

Пока мы были вдвоем с Любой, мне полегчало, но как только я осталась одна, снова скрутили беспокойство и страх. Что с ним? Не болен ли? Не голоден? Лала сказала, он может выдержать, может дойти до меня. Вольфрам, дойди, пожалуйста! Ты нужен мне как воздух. Без тебя нечем дышать.

* * *

Назавтра было воскресенье. Телефон зазвонил с утра «Маленькой ночной серенадой».

– Лизка, приезжай, новостей – вагон! – голос у Женьки весёлый. То, что надо.

Я, как вампир на свежую кровь, бросаюсь на чужую радость, греюсь возле неё. Особенно после Сашиного отъезда. Ношу шерстяной браслет ведьмы и по вечерам пью чай с волшебным мёдом её дочки. Помогает не очень. Совсем наш мир немагический.

Пока Женька накрывала на стол, я смотрела в окно. Она живёт на двадцать пятом этаже, с такой высоты во дворах исчезают мусорные баки, дорожные работы превращаются в лего, а город – в открытку.

На подоконнике выстроились орхидеи.

– Новая?

Тёмно-бордовой громадины с ядовито-горчичными крапинками в прошлый раз не было.

– Ага. Душистая. Как пахнет, а! Ценник – ужас, но я не удержалась.

– А это что?

Между горшками стояла круглая металлическая…

– Валера принёс, комод подреставрировать. Рамзес, когда котенком был, все ножки ободрал. Ой… – Женька замолчала. – Это же…

– Банка, – сказала я.

– Банка… – эхом повторила Женька.

* * *

– Он на глазах меняется, – шептала она, машинально откусывая шоколадку и почему-то понизив голос, хотя кроме нас и шестилетнего Стасика дома никого не было. – Сначала я подумала: «Ну чистый додик!» И не поняла, зачем ты мне его подсунула. А теперь он совершенно другой. Более свободный, открытый. Сильный.

– Жень, тут Феня насплетничал, что Валере ужасно с девушками не везло. Попадались одни расчётливые стервы. А у них с мамой хорошая квартира в центре. И дача. Старая, правда, но участок большой. И эти невесты без места сразу начинали выяснять, сколько стоит его недвижимость. Понимаешь, совсем дуры.

– Да уж… А Люся среди них не попадалась? – засмеялась Женька.

– Вряд ли.

– Уверена?

– Конечно. После Люси он бы сбежал жить в тайгу.

* * *

– Лизка, сгоняй со мной к Титову на Кутузовский, – вкрадчиво предложил Феня за обедом.

В неприятные и сомнительные похождения следует вовлекать сытого человека, лучше всего – после сладкого.

– Зачем?

Квартирой Титова я не занималась.

– Для мягкости. Прикроюсь тобой, как живым щитом. Скандалище назревает, а при тебе он не посмеет орать.

– Фенечка, ты меня переоцениваешь.

– Не-а, я видел, он в прошлый раз перед тобой гоголем ходил.

– Оставьте Николая Васильевича в покое, – возмутился Валера. Общаясь с Шидликом, он действительно осмелел и начал заявлять о себе в непривычном ключе. – Афанасий, ты уверен, что он не станет орать на Лизку?

– Практически. Он в коридоре всё допытывался: кто да что, замужем или нет. «Ах, какая девушка красивая!» Я ему: «Она ещё и умная». А он: «Инопланетянка, не иначе!» Поехали, Лизок. Выручи старика. А то и составишь личное счастье. Он полгода как развелся.

И я поняла, что страх перед заказчиком ни при чём, Феня затеял присватать одинокую подчинённую.

Скандал у Титова был, но не из-за нас. При виде меня хозяин квартиры заулыбался, повысил тон голоса, принялся шутить и буйно хвастаться. И всё бы ничего, но вдруг с водопроводной трубы сорвало вентиль, вода захлестала Ниагарским водопадом. Места в стояке для ведра не было, его приходилось держать рабочему, изогнувшемуся под неправдоподобным углом, ведро наполнялось молниеносно. Прораб рванул к дежурному за ключами от подвала. Поскольку первой катастрофу заметила я, мельком глянув на трубу (в строительном шуме это было чистым везением), хозяин заявил, что я нашла с его квартирой общий язык. И неслучайно.

– Пора бежать, – шепнула я Фене, незаметно ретируясь к выходу. – К новым клиентам неудобно опаздывать. Полина очень просила.

– Иди, мавр, иди.

* * *

Я приехала на объект ровно в три – в огромную пустую квартиру с ремонтом на стадии «всё снесено». Там не было никаких стен кроме внешних – лишь несколько вентиляционных шахт. Ровно посередине квартиры торчал унитаз с отбитым краем.

– Подождите, пожалуйста, пару минут. Хозяин сейчас подойдёт, – сказал молодой человек с рецепции, любезно проводивший меня.

Все окна упирались в другие дома, и только одно, длиной в целую стену, смотрело на Пречистенскую набережную, которую радостно оглашали вопли чьих-то тормозов и тревожно – крик скорой помощи. Плата за жизнь в центре.

– Добрый день. Лиза?

Я резко обернулась. Со своим слухом я не услышала его шагов! В трёх метрах от меня стоял… андрогин из «Сапсана».

– Не бойтесь. Вот, возьмите, – он протянул мне старый мобильный телефон, в котором не было ничего, кроме кнопок и звонка.

– Кто вы?

– Джиён. Друг Марка Литвинова.

И телефон зазвонил.

– Да…

– Лиза?

– Саша! Господи! У тебя всё нормально?

– Нормально. Не переживай.

– Ты меня обманываешь. Что случилось?

– Похоже, Дмитрий договорился с благотворительным фондом.

– Каким образом?

– Он устраняет меня, а фонд делится с ним наследством.

– Вот сволочи! Получается, ты в опасности?

– Я спрятался. Мои люди копают под Дмитрия. Когда он сядет, я выйду на солнечный свет. Действовать его методами я не хочу.

– Сашечка, я чуть с ума не сошла! Он точно до тебя не доберётся?

– Точно. Прости, потрепал тебе нервы, не мог связаться раньше.

– Когда мы встретимся?

– Не сейчас, увы. Я сам страшно соскучился, ты снишься мне через ночь. Твой Вольфрам не объявлялся?

– Нет. Но я жду. И мечтаю познакомить вас. И ещё хочу передать тебе одну вещь, подарок.

– Договорись с Джиёном, я доверяю ему как себе. Вы двое – мои единственные друзья. Всё, пора идти. Я не прощаюсь. Я… люблю тебя. – Он помолчал. – Как брат.

– И я тебя люблю. И буду ждать встречи.

– Вешай трубку.

– Целую.

Вокруг не было ничего, кроме голого бетона, пришлось удержаться на ногах – они буквально подкосились, потому что я почувствовала…

– Его ранили?

Джиён кивнул.

– Сильно?

– Без серьёзных повреждений, он уже почти здоров.

Слёзы текли ручьями и не останавливались, ведь у ручьёв нет вентилей. Он взял меня за плечо. И я увидела в узких длинных глазах, будто прорисованных тонкой кистью на смуглом лице, боль, преданность, твёрдость. Костяшки рук были разбиты, и наверняка уже давно, как у того, кто постоянно занимается единоборствами. Или дерётся. Изящную фигуру наполняла сила, которую редко встретишь даже в атлетически сложенном парне, а движения – кошачья плавность. Я улыбнулась. У каждого рыцаря должен быть верный оруженосец. Или, в случае Джиёна, оружеходец.

Ещё после Сашиного отъезда я обошла ГУМ и ЦУМ. Они мне не по карману, но дорогому человеку хочется делать дорогие подарки. Пришла весна, ничего по-настоящему тёплого уже не продавали, а нужно было именно тёплое. В одном отделе девушка выдвинула ящик прилавка, и я увидела тёмно-синюю шапку с шарфом из мягкого пушистого кашемира, связанного широкими косами.

– Это точно мужская? – засомневалась я, рассматривая шапку.

– Конечно, последняя осталась. На зимнюю коллекцию – скидка пятьдесят процентов. – Продавец нежно погладила шарф.

Приятная новость.

Я ждала, когда смогу их подарить. И теперь положила покупку вместе с конвертом, надписанным зелёными чернилами, в непромокаемую пластиковую коробку и завернула её в хрустящую бумагу, предварительно обмотав скотчем. Через два дня после встречи с Джиёном сунула в пакет и отнесла по адресу, который он нацарапал на визитке автосервиса в пустой квартире на Пречистенской набережной, бросив скороговоркой:

– Запоминай.

Я тут же выучила адрес, и он спустил порванную визитку в отбитый унитаз.

На улице, в транспорте, дома и в офисе я периодически шептала улицу-дом-квартиру, чтобы не забыть. Долго плутала в новом районе на окраине, дома там нумеровал, вероятно, пьяный, обмывая окончание их строительства. Пакет принял здоровенный мужик в тельняшке, с парашютиком и буквами «ВДВ» на необхватном бицепсе.

– Кто там? – раздался женский голос из глубины квартиры. Пахло жареной картошкой, с лучком.

– По делу, – бросил десантник, резанув меня взглядом. Взял пакет, кивнул и захлопнул дверь.

Пока я шла к метро, в моей голове рвалась «Сарабанда». И на фоне трагической обречённости ярче слышались ноты торжества. Возможно, дамы и кавалеры в чёрных шелках, танцевавшие с недобрыми лицами, и отравили кого-то, но кто сказал, что они всегда на чужой стороне?

* * *

Николай звонил несколько раз, я или была занята, или делала вид, что занята.

Тогда он написал: «Пожалуйста, ответь на мой звонок». Не отвечать после этого было неудобно.

– Лиза, я узнал про твою маму. Извини.

– Ты ни в чём не виноват.

– Я пренебрежительно говорил о девушке, у которой мама болеет, я обидел тебя. И её тоже. Трудно представить, что ты перенесла. Когда живешь без потрясений, в голову не приходит, как кому-то может быть тяжело. И, если это имеет значение, я не уволил её.

– Имеет.

– Когда у тебя день рождения?

– Летом.

– И у меня летом. Давай отметим их завтра вместе, а то ждать слишком долго.

– Как-то глупо получится.

– Не глупее, что обычный день рождения.

В чём-то он был, безусловно, прав.

– Но давай без подарков.

– Ну вот, а я обрадовался…

– Это моё условие. И есть ещё одно.

– Какое?

– Мы можем быть только друзьями.

– Ужасное условие.

– Оно принимается?

– У меня есть выбор?

Он заказал модный ресторан и пообещал продолжение вечера в виде культурной программы. Немного напрягла эта канцелярская фраза. Или я к нему придираюсь?

Для такого случая идеально подошло платье Любиной клиентки, ещё ни разу не надёванное – из плотной шерсти цвета слоновой кости, прямое, зауженное, с укороченным рукавом и вырезом-лодочкой.

В нём, уложив волосы валиком вокруг головы, я превратилась в девушку конца пятидесятых. Посмотрела на себя в зеркало и вспомнила Сашины слова: «Всё зависит от того, кому ты хочешь понравиться». Никому. Сейчас – никому.

После ресторана был «Евгений Онегин». В виде оперы. Читая Пушкина в седьмом классе, мы бубнили, как считалочку: «Слегка за шалости бранил и в Летний сад гулять водил». И через много лет накрыло: их мечта о любви неосуществима. Для Евгения и Татьяны существовало единственное слово – никогда. Она никогда не предаст мужа и никогда не будет с любимым.

Финальную арию Онегина слушала со слезами. День рождения кончился невесело.

* * *

Каждый вечер перед сном я молилась за Вольфрама. Не знаю точно, можно ли молиться за чудовище. Думаю, можно. Столько ходит вокруг неприкаянных чудовищ!.. Как же им жить, если за них никто не молится?..

А моё чудовище? Я надеялась всем сердцем, что в другом, далёком и недосягаемом для меня мире за него ещё кто-нибудь просит небо. Он так добр и благороден, я не верила, что он никому не помог, никого не спас и не утешил. «Пожалуйста, – шептала я, – все спасённые и утешенные, помолитесь за своих спасителей. Вдруг среди них был Вольфрам».

Я просила Всевышнего не только за него. Мелвин, Вэллард, Саша… Я встретила замечательных мужчин, они без колебаний протянули мне руку в минуту нужды и опасности, каждый – бриллиант и горит ярко, словно звезда на чистом ночном небе, с каждым будет счастлива любая женщина, если сумеет понять его и вызвать отклик в его сердце. Что ж… Получается, не любая. А я могла бы быть счастлива с кем-то из них? Я никого не пыталась привлечь или очаровать. И отказалась от всех. Я жду тебя, моё чудовище. Вэллард спросил, почему я так тебя люблю. Ответила: потому что судьба. Пусть она испытывает меня как хочет. Если ей мало уже пережитого мной, пусть заберёт всё. Но вернёт тебя. Пусть…

* * *

Уже несколько дней я была сама не своя, словно во мне что-то оборвалось, сломался последний винтик, собиравший воедино мои силы, волю, нервы. Опять не хотела есть, с трудом заставляла себя работать, едва спала поверхностным беспокойным сном. В пятницу вечером позвонил Николай и напомнил: завтра мы идём на концерт. Билеты куплены давно. После него телефон разразился «Маленькой ночной серенадой» – это была Шидлик.

– Сходи, – сказала она, – ты же любишь классику, понежь душу.

* * *

Я проснулась рано, ворочалась в постели и никак не могла заснуть. Из позолоченной рамы смотрела кошка, так внимательно, будто что-то знала про меня. На ощупь нашла пульт радио, щёлкнула, и расцвели «Хризантемы» Пуччини. Задремала, а они всё роняли тонкие лодочки лепестков под музыку, которая подошла бы к финальной сцене фильма о несчастной любви. Желательно с трагической гибелью кого-нибудь из героев, а может, и обоих. Или их дарили друг другу отравители из моей «Сарабанды»? На прощанье.

* * *

На концерт я пошла бледная и с больной головой. В Любином платье цвета «бургунди», прикрыв плечи бархатным жакетом.

В первом отделении играли четвёртую симфонию Брамса. Штормовым ветром она сдула всё, что я из последних сил старалась нарастить, прикрывая свои раны, балансируя на тонкой грани боли воспоминаний и боли потери. И снова была в мире, где моя кровь дороже золота и бриллиантов, а сердце – вовсе бесценно и залечит любой недуг, кроме одного…

А потом мы слушали седьмую симфонию Бетховена. У неё нет специального названия, как у «Героической» или «Пасторальной». И она самая прекрасная.

В моём любимом allegretto на фоне тихой ритмичной поступи (Ведь это не похоронная процессия? Нет же?) я услышала то, чего не слышала никогда: таинственное ожидание. Но я жду слишком долго. Оно мучительно для меня, его недосказанность невыносима. Я не выдержу. Почему ты идёшь ко мне так медленно?..

* * *

– Лиза? Ты плачешь? Тебе нехорошо? – Николай испуганно заглядывает мне в глаза.

Для чего я встречаю мужчин, похожих на тебя? Чтобы не забыть? Можно и без этого. Я помню, помню…

– Если нехорошо, давай уйдём, – он берёт меня за руку. – Да ты ледяная! Не заболела? – пытается обнять.

Ничего не чувствую, кроме тепла его пальцев. Он волнуется и хочет большего, а я… с таким же успехом прикоснулась бы к чайнику.

Мы ушли. Я не стала ждать радостного и торжествующего presto. Я в него не верила.

* * *

Дома набрала номер Любы. Было поздно, но она обычно ложилась за полночь, я не боялась её разбудить.

– Почему такой голос, Лиза? Что стряслось?

– Любочка, ты больше не видела снов про меня?

– Нет.

– Жаль. Они бы мне пригодились.

Она помолчала.

– Бедная девочка!.. Держись. Может, это твоё последнее испытание. Ждать его без снов, без подсказок. Без обещаний.

Я подумала, что в оркестровом исполнении «Сарабанды», которая билась в моей голове, есть часть, когда умолкают все инструменты и остается одна виолончель – безнадёжно печальная, болезненно тревожная. И чем тише она звучит, тем тяжелее на душе. Вероятно, кто-то уже давно отмерил мои муки. Кто же? Гендель?..

* * *

Приближалась Ленина свадьба, мудро намеченная перед майскими праздниками.

– Здорово, что весна! – улыбалась Шидлик, глядя на чёрную влажную землю с первыми зелёными иголочками, которым через неделю предстояло стать полноценной травой, когда мы отправились за подарком для Лены. – Свадьба зимой – кошмар! Помню, минус двадцать, снег валит, а я в туфельках, в пальтишке на голые плечи! Думала, слягу с воспалением лёгких.

– Слегла? – уточнила Люся. Она не застала Женькину свадьбу.

– Нет, великая сила любви согрела.

Мы вскладчину купили роскошный набор постельного белья, белоснежного, вышитого тонкими веточками, выбрав его, как теперь принято, из списка пожеланий молодых, и заказали букет.

– На цветы много не тратьте, – предупредила практичная невеста, – лучше подарок подороже. И, пожалуйста, приведите с собой кавалеров, а то будет, как у Аськи, заседание женского клуба. – И строго добавила: – Нет кавалера, берите брата, соседа, кого угодно. Но чтобы не сидеть в одиночку в углу. Будем танцевать и веселиться! – Последнее было произнесено непререкаемым учительским тоном. Сразу чувствовался профессионал.

Я пригласила Николая, он щедро добавил денег на наше постельное чудо. Вышитые веточки и две пары дополнительных наволочек были его заслугой.

Слава богу, Лена не потребовала от нас обряжаться в одинаковые платья, мой кошелёк этого не перенёс бы. Я надела Любино, про себя назвав его «пятым» (четыре других уже выходили в свет с новой хозяйкой), – бирюзовый шёлк, свободная юбка и лёгкие воланы. Недовольное Люсино лицо подтвердило мой выбор.

– Девчонки, сон под пятницу приснился, – щебетала в дамской комнате ЗАГСа худенькая нимфа, Ленкина с Шидликом одноклассница, – будто я встречаю здесь мужчину моей мечты!

– А мне кроме тетрадок и нашей завучихи вообще ничего не снится, – невесело усмехнулась коллега невесты.

– Я тоже сон видела. – Люся самозабвенно разглядывала в зеркало свой нос. – Мы все стоим возле ЗАГСа, а Лиза упала в грязь.

Шидлик постучала пальцем по виску.

– А броненосец «Потёмкин» не снился? Как он тебе по кумполу шарахнул.

– Нет. Я правду говорю. Когда приснится бронепоезд, так и скажу.

– Броненосец.

– Какая разница…

* * *

– Господи! Безграмотность – наследие царизма, бронепоезд от броненосца не отличаем, – бормотала Женька. – Лиз, ты её не слушай, она из вредности. Сначала Павлик нарисовался, Сашу еле пережила, ну, и Николай добил окончательно. Завистливая. Что делать…

– Купить три пары железных башмаков.

Я понимала, что Люся – завистливая и вредная, но на всякий случай написала Любе про её сон. К чему ещё мне быть готовой?

* * *

Свадебная церемония была дурацкой, как большинство церемоний. Но, к счастью, недолгой. Через десять минут проникновенно-дежурных фраз страшная тётка в блестящем платье (её нужно ставить исключительно на разводы) предложила дорогим гостям поздравить молодых, и… врубили вальс из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь», который невеста ненавидела с детства и настоятельно просила обойтись без него. При первых нотах Лена скривилась, а мы попытались не засмеяться. Несколько гостей не пришли, один, ехавший из аэропорта, перепутал ЗАГСы. Стоило нам выйти на улицу, грянул ливень. Крики пожилых родственников «Дождь в дорогу – к счастью!» не убедили женскую половину свадьбы, с воплями бросившуюся к машинам. Не все захватили зонты – причёски, туфли и макияж были безнадёжно испорчены.

* * *

– Интересно, это испытание или предостережение? – острила Женька в лимузине.

Но, несмотря ни на что, невеста была прекрасна, жених не сводил с неё взгляда. Остальное не имело значения.

* * *

Николай косился на меня всю дорогу до ресторана, пытался дотронуться до руки, спрашивал про мои украшения (ответить честно: это – от драконов, это – от разбойницы, а вот это – от мальчика Кая – не рискнула) и шептал, что я красивее невесты. Надеялся польстить, но я не люблю сравнений. Он, конечно же, хороший и ни в чём не виноват, растерян и старается понравиться. Но… Нужно было одолжить у тёти Зои Арсения. И он бы увлечённо молчал о своём планктоне.

В белом, убранном цветами зале нас рассадили за круглые столы. На сцену вышёл манерный ведущий, начал нашпигованную шутками речь. Потом погас свет. На огромном экране кто-то играл с собакой, указывал вдаль кепкой с грузовика, подражая вождю мирового пролетариата, и обнимал маленькую старушку возле торта с зажжёнными свечками.

Гости смеялись, мамы вытирали слёзы. Женька мечтательно улыбалась рядом с Валерой, больше интересовавшимся Женькой, чем экраном. Люся стратегически озиралась. Вопреки просьбе невесты, она заявилась одна. Решила не таскать за собой самовар. Вдруг здесь Тула.

А со мной случилось то, чего не случалось никогда: от меня ушли все звуки. И все чувства. Мимолетная радость сегодняшнего дня и долгая, выдержанная: печаль нескольких месяцев растаяли без следа. Я была лишь оболочкой, пустой и прозрачной, как стеклянный сосуд, который помыли и высушили, не оставив ни единой молекулы его прежнего содержимого. Мир вокруг существовал, но я не принимала в нём никакого участия. Я была отделена от него незримой, но прочной границей, объяснявшей, почему, повинуясь законам физики, он не ринется в мою пустоту. Отступили жестокая «Сарабанда» и смятенный «Июнь» Вивальди, отплакала Дидона, и даже волна бетховенской «Бури» убежала обратно в океан, покинув мокрый песок с обломками ракушек. Я осознала, из чего состоит жизнь, и могла посмотреть на неё со стороны.

Я умираю?..

* * *

И над мои ухом тихонечко спели:

– Wie Todesahnung, Dämm’rung deckt die Lande, umhüllt das Tal mit schwärzlichem Gewande…[46]

– Ну что же вы остановились? – прошептала я. – Там ещё «der Seele, die nach jenen Höh’n verlangt»[47], и «vor ihrem Flug durch Nacht und Grausen bangt!»[48], и…

– У вас ужасный немецкий, – сказало чудовище за моей спиной.

– А вам-то откуда знать?

– Я же не глухой. В отличие от некоторых. – И он слегка сжал мочку моего уха. Двумя пальцами. Без когтей. Я обернулась. На меня с усмешкой смотрели глаза цвета пепла. Над правой бровью у виска темнела маленькая родинка. Я совсем забыла о ней.

– Волком вы мне нравились больше. Вы были скромнее.

– Я сам себе волком нравился больше. Но вы так старались сделать из меня человека… Вам обязательно здесь оставаться?

– Нет.

– А как же ваш кавалер? Он не загрустит без вас? Он так ревнует!

– Покажите ему клыки, и он отстанет.

– Всего-то? Ему хватит одних клыков?

Он взял меня за руку и потянул к выходу. Мы шли в темноте между столиками походкой заговорщиков. И перешёптывались:

– Не хватит клыков, покажите хвост.

– У меня нет хвоста.

– Поставьте дыбом шерсть.

– И шерсти нет.

– Вот незадача!

Мы вышли на улицу. Только что кончился дождь. Пахло мокрой землей и новорождёнными листьями. Небо было по-весеннему легкомысленно голубым. Я вдохнула прохладного воздуха.

– Значит, хвоста у вас нет. А клыки есть.

Он улыбнулся. Клыки действительно были, но не волчьи, а почти человеческие, ну, может, чуть больше. Хвост, кстати, тоже был, хотя и совсем маленький – его волосы отросли, он собрал их резинкой.

– Почему вы такая худая? – пристальный взгляд. – Безобразие. Нельзя вас оставить на короткое время.

Я услышала знакомую ворчливую интонацию и подумала: «Так не оставляйте…», а вслух сказала:

– На диете сидела.

Он удручённо вздохнул и убрал с моего лица прядь волос, выхваченную ветром. Я могла бы смотреть на него не отрываясь год. Или два.

– Как вас называть? – спросила я, цепляясь словами за реальность, которая так и норовила ускользнуть.

– Вы уже и имя моё забыли? Быстро. Напоминаю, я – Вольфрам.

– Но…

– Я умер и родился с этим именем. И оно моё. А ваше?

– Елизавета.

– Вы выбрали верность клятве… Мне это по душе. Тогда идёмте, Елизавета.

– Подождите. У меня есть одно желание. Я непременно хочу его исполнить.

– Конечно. Но вы не спрашиваете, куда мы пойдём.

– А вы не спрашиваете, какое желание.

– Я нужен для его исполнения?

– Встаньте на ступеньку ниже. Нет, на две.

По улице спешили люди, мимо бежали на свадьбу опоздавшие гости. Безостановочно лаяла собака. Никто не обращал на нас ни малейшего внимания. А всё потому, что они не знали, какие бывают поцелуи.

– Ой! Вы зачем меня укусили?

– Простите, я не нарочно. Волчьи привычки. – Его глаза смеются.

– Пожалуйста, больше так не делайте!

– Ну… постараюсь.

В кармане звякнул телефон. Пришло сообщение от Любы:

«Упасть в грязь – к перемене места жительства».

* * *

И вот я иду неизвестно куда с человеком, которого вижу второй раз в жизни. И чего мне от неё ждать, от жизни? Ведь он – то ещё чудовище.

Эпилог

Марк открыл коробку. Вынул шарф, приложил к щеке. Он много раз доставал шарф и шапку из тёмно-синего кашемира, но не отправил их в комод к зимним вещам, не надевал, когда похолодало. Рядом лежал телефон с сообщением Джиёна: «Её нигде нет». Он аккуратно разорвал конверт, надписанный зелёной ручкой: «С. Тихонову от Лизы. Открой, когда не найдёшь меня».

«Дорогой Саша!

Если ты читаешь это письмо, значит, меня больше нет на Земле. Не пугайся, я не умерла. Я ушла с любимым в прекрасный мир, которым очаровалась раз и навсегда. Он полон волшебства и тайны, а наши детские сказки произошли в нём наяву. Они, к сожалению, не все с хеппи-эндом, но ведь они у нас сказки, а здесь – история. Понимаю, поверить сложно, но это – чистая правда.

Помнишь брошку-туфельку? Её приколол к моему бальному платью Вольфрам, с ней я умею танцевать всё, что умеет тот, кто её приколет.

А мои ожерелья и браслеты? Они – подарок короля драконов, их нельзя украсть или потерять. На кольце с изумрудом выгравировано «Джеральдин» – имя атаманши разбойников, той, что забрала у Герды муфту в обмен на оленя. Опаловый кулон – от Виктора Кая, короля Ордэса, мальчиком потерявшего Герду в схватке со Снежной королевой. Кулон не раз помогал мне, потому что опал – камень пророков, а бриллианты дают твёрдость и решимость. Ты был прав: я резала себе руки. Эликсир моей подруги ведьмы заживил порезы, но любящее сердце не обмануть, оно заметит и те шрамы, которые никому не видны. Только не бойся, что я хотела покончить собой, нет. Здесь я – волшебное существо, чья кровь исцеляет все болезни и раны, телесные и душевные.

Но моя самая главная ценность – это нитка, которую ты найдёшь в конверте. Если вышить ею название любого мира, непременно попадёшь в него. Приятный бонус – ты будешь знать все его языки. Достаточно вышить по-русски «мир Вольфрама» – и мы снова обнимемся с тобой, как родные. Ничего не случается просто так. Нитку мне дал один эксцентричный маг, я принесла её для друга, которому буду обязана до конца моих дней. Его зовут Роланд, он подданный королевства Ордэс и пришёл на Землю за возлюбленной. Помнишь Таню? Её разыскивал Олег, с замашками бандита, он ещё чуть не разгромил наш офис. Это я помогла Тане с Роландом сбежать, а её бриллианты, надеюсь, пригодились им в Ордэсе. Ценности везде одинаковые, и духовные, и материальные. Оторвав нитку для них, я отмерила её нам с Вольфрамом, и осталось для тебя. Даже немного больше. Я подумала о Джиёне: у него глаза как твои – не из нашего мира. Везде можно быть счастливым, но мы – из одного теста, нам мало обыденной жизни. Словно семена диковинного дерева из далёкой земли, раскиданные жестокой бурей, мы никак не прорастём вдали от утраченных корней. Мне кажется, я нашла наши корни.

Не забудь надеть шапку и шарф – новогодний «Должок!». Мой подарок притянет тебя поближе ко мне, чтобы ты не плутал в незнакомом краю. В нём мои друзья – короли и принцы, ведьмы, разбойники, чудовища и драконы. И все они станут твоими друзьями. Ветер здесь пахнет дикими травами, а дождь чист, как слеза. Пророчица нагадала тебе фантастическую судьбу, и ты наконец-то отрастишь длинные волосы. Мы с Вольфрамом будем ждать тебя, а вместе с нами – девушка и кошка».

Примечания

1

«Abendstern» – вечерняя звезда (нем.) – ария Вольфрама фон Эшенбаха из оперы Рихарда Вагнера «Тангейзер».

2

Игра слов: Гийом Аполлинер – французский поэт-авангардист начала XX в.

3

А. Н. Толстой, «Гиперболоид инженера Гарина».

4

«Покоя, дай покоя, Боже!» – перевод с итал. Alexander Kuzmin. Начало арии Леоноры из оперы Дж. Верди «Сила Судьбы».

5

«Жестокое страдание томит и угнетает меня».

6

«Проклятие! Проклятие! Проклятие!».

7

Греческая муза лирической поэзии, пения и музыки.

8

Ц. А. Меламéд, латвийский советский писатель-сатирик.

9

Московская психиатрическая клиническая больница № 4 имени П. Б. Ганнушкина.

10

Имеется в виду портрет «Мистер и миссис Эндрюс» Томаса Гейнсборо, 1750 г.

11

Из Манъёсю – «Собрание мириад листьев». Перевод с японского А. Е. Глускиной.

12

«Похоронный марш» (франц.).

13

Гравюра из серии «47 преданных самураев» Утагавы Куниёси, XIX век.

14

Дорожно-постовая служба.

15

Обычай бинтования ног, практиковавшийся в Китае (особенно в аристократической среде) с начала X до начала XX века. Деформированные ноги традиционно назывались «золотыми лотосами».

16

Федеральный закон «Об участии в долевом строительстве многоквартирных домов».

17

«Успех – это способность двигаться от неудачи к неудаче, не теряя энтузиазма» (англ.).

18

Ссылка на сказку Г. Х. Андерсена «Свинопас».

19

Японку Чио Чио Сан, героиню оперы Джакомо Пуччини «Мадам Баттерфляй», бросил муж – американский морской офицер.

20

Вещество, стимулирующее или усиливающее сексуальное влечение или сексуальную активность.

21

Проспект на юго-западе Москвы.

22

Ссылка на стихи Н. Гумилёва «Я верил, я думал…»:

«…А тихая девушка в платье из красных шелков,

Где золотом вышиты осы, цветы и драконы,

С поджатыми ножками смотрит без мыслей и снов,

Внимательно слушая лёгкие, лёгкие звоны».

23

Музыка Генри Пёрселла к одноименной театральной пьесе, 1695 г.

24

Мёртвая девушка, главная героиня японского романа Судзуки Кодзи «Звонок» и одноимённого фильма ужасов.

25

Английский военный моряк, путешественник-исследователь, убитый и съеденный аборигенами-гавайцами в 1779 г.

26

Из романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение».

27

Знаменитая эстрадная певица, исполнительница песни «Тоска по родине» Жоржа Ипсиланти.

28

«Моя золотая» (перевод с цыганского).

29

Герои оперы Камиля Сен-Санса «Самсон и Далила».

30

В «Мастере и Маргарите» М. А. Булгакова Азазелло упоминается как демон безводной пустыни.

31

Жёлтый покемон.

32

Кандидат в мастера спорта.

33

Жан Лепаж (1746–1834) – знаменитый французский оружейный мастер, прославившийся дуэльными пистолетами.

34

Снайперская винтовка Дегтярёва.

35

Frogmore House – загородная резиденция членов британской королевской семьи, где расположена усыпальница королевы Виктории.

36

Роза с четырьмя шипами, четыре вулкана – ссылки на «Маленького принца» Антуана де Сент-Экзюпери.

37

Художественный фильм 2015 года режиссера Пак Чон Ёля.

38

Художественный фильм 1965 года режиссёров Андре Юнебель и Харуна Тазеффа.

39

Русалочий. Мавки – персонажи славянской мифологии, русалки.

40

Оперетта Франца Легара. 1912 год, Лиза, дочь графа Лихтенфельза, и китайский принц Су-Хонг влюбляются друг в друга. Но дядя Су-Хонга требует от него порвать с Лизой и взять себе, как положено принцу, четырёх маньчжурских жён. В финале влюблённые расстаются.

41

Опера Рихарда Вагнера. Дочь покойного герцога Брабантского Эльзу обвиняют в смерти её исчезнувшего брата Готфрида. Незнакомый рыцарь, это и есть Лоэнгрин, заступается за неё на суде и просит её руки, при условии, что она никогда не будет спрашивать, кто он и откуда. Но после свадьбы, не выдержав неизвестности, Эльза напрямую задаёт ему роковой вопрос. Лоэнгрин рассказывает, что он один из рыцарей Грааля. Поскольку Эльза нарушила своё обещание, он вынужден оставить её. Рыцарь удаляется, а Эльза умирает от горя.

42

Имеется в виду опера Генри Пёрселла «Дидона и Эней». По сюжету колдунья посылает к царю Карфагена Энею злого духа, который в образе бога Меркурия внушает ему покинуть Дидону и Карфаген. Эней соглашается, Дидона отчаянно скорбит. Потом Эней наперекор богам хочет вернуться к возлюбленной. Но Дидона непреклонна: раз Эней решил оставить её, он должен уйти, а сама она – умереть.

43

Перевод с английского. Источник: «2010–2019 ©Web-Kind.Ru Тексты песен».

«Если усну в земле сырой,

Пусть горести судьбы моей

Твою не давят грудь.

Храни меня в душе своей,

Судьбу мою забудь!

Храни в душе, судьбу мою забудь!»

44

Помни (англ.).

45

Забудь (англ.).

46

1, 2, 3 – немецкий, цитаты из арии «Abendstern» Вольфрама фон Эшенбаха из оперы «Тангейзер» Рихарда Вагнера. Ниже даны в переводе В. Коломийцева.

1 «Как смерти призрак, ночь на мир слетает, долину чёрной тканью покрывает».

47

«Душе, что жаждет тех высот в мечтах».

48

«Зловещий мрак внушает смутный страх».

Content

Екатерина Соловьева
Вечерняя звезда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог

Примечания